Book: Шутка мертвого капитана



Шутка мертвого капитана
Шутка мертвого капитана

Питер Марвел

Шутка мертвого капитана

Купить книгу "Шутка мертвого капитана" Марвел Питер

Доверчиво времени отдаем мы в залог,

Юность и радость, и все, что имеем,

И оно отплатить дает нам зарок,

Но платит с годами лишь прахом и тленьем;

И тьмою, и тишью могил замыкаем

Все наши пути, по которым блуждаем.

Но волен Господь и из праха земного

По вере моей воскресить меня снова.

Сэр Уолтер Рэли, капитан гвардии Ее Величества королевы Англии Елизаветы I Пер. Д. Болотиной

Жану де Габриэлю, хозяину заведения «Таверна Питера Питта», вдохновившему меня своим ромом и побасенками на создание этой книги посвящается.

Питер Марвел

Да, я люблю.

Коснуться этих слов?

Да это значит —

по лезвию губами прочертить,

где вместо звуков льются поцелуи,

мешаясь с кровью на моих губах.

Фрэнсис Кроуфорд

Моральному выводу не нужно особо отведенных строк, ибо он занимает столько же места, сколько и вся сказка.

Глава 1

Вахта Дианы

Англия. Тауэр. 1618 год

Odor rosarum manet in manu estiam Rosa submot[1].

Луна висела над городом, и ни единой звезды не было в ночном небе. Шел пятый час пополуночи — вахта Дианы[2], или королевская вахта, или, если угодно, собачья, — кому как нравится. Как и прежде, в Испанском озере[3] или у дверей спальни Ее Величества, капитан предпочитал нести ее сам.

Черное и белое, свет и тьма. На одном из своих портретов он велел подрисовать в углу острый серп полумесяца — этого солнца мертвых, что явился символом долгого царствования рыжей Бесс. Сегодня он видит его в последний раз, как в последний раз несет свою сорокалетнюю стражу при луне. Что ж, все, чего он в жизни не совершил, он не совершил по своей собственной воле — много ли его друзей могут похвастаться тем же?

Сэр Уолтер Рэли смотрел в забранное решеткой стрельчатое окно камеры и улыбался.

Когда огненно-красный плащ захудалого дворянина упал в грязь перед королевой, кто мог предположить, что единственная новая вещь в гардеробе никому не известного офицера ляжет в основу могущества всесильного фаворита королевы-девственницы?

Ему не нужна вечность. Вечная жизнь — это вечная память, это вечное повторение того, что, будь его воля, он бы никогда не совершил. Например, он никогда бы не купил этого алого расшитого золотом плаща.

Слишком много красного — это всегда плохо. Черные флаги Армады были куда милосерднее красных полотнищ его соратников по оружию. Черный — это скорбь, а в скорби всегда есть место состраданию. Красный — это кровь. Когда его корабли поднимали на мачтах красные флаги, это означало, что они шли проливать влагу, в которой дымилась жизнь, быстро остужаемая норд-остом. Лаская рыжие кудри Ее Величества, Рэли мнил, что на самом деле есть всего два цвета: черный и белый, а все остальные оттенки лишь идиотская попытка уйти от истины, не впадая в ложь, — как будто это возможно.

Тянуло холодом и пресной сыростью с Темзы, огарок свечи на грубо сработанном дощатом столе едва освещал угол географической карты, начертанной уверенной рукой мастера, да пару лимонов на треснувшем фаянсовом блюде. По распоряжению короля Якова в камере было запрещено иметь металлические предметы, поэтому даже ножи у него были костяные — те, которые он сам привез с берегов Новой Гвианы. На жесткой постели валяются книги, кисет, расшитый Елизаветой, нет, не Лунной девой, а его женой, Елизаветой Трогмонтон, леди Рэли, да еще вчерашняя несвежая рубаха и исписанные твердым почерком листы бумаги.

Бедная жена! Наконец-то она сможет владеть им безраздельно. Совсем как он написал когда-то, тоскуя по ней в капитанской каюте давно сгнившего на старых верфях корабля:

Но настоящая любовь —

Неугасимый свет,

Сильнее смерти и борьбы,

Сильней всесильных лет[4].

Он очень устал от жизни и от любви. Он пережил всех своих соперников, он побывал на краю света и вернулся оттуда всего лишь с кровоточащими от цинги деснами и желтой лихорадкой. Он видел смерть своего сына и узнал ничтожность своих мечтаний. Если не сегодня, то завтра, не завтра, так через неделю его казнят — это такие пустяки по сравнению с тем, что нынче король губит Англию.

Рэли потер переносицу и вздохнул. Он не будет помогать королю, впрочем, как и не станет устраивать заговоры.

Роза Тюдоров увяла. И та, от которой он так устал, которой служил, именем которой называл открытые земли, больше никогда не сможет ему помешать. Он пережил и ее. Пусть на его шею опустится топор, он успеет начать последнюю авантюру. Карта — вот то важное дело, которое он обязан завершить, прежде чем жизнь покинет его тело, а душа вылетит на свободу из обезглавленного кадавра.

Рэли потянул затекшие от долгого стояния мышцы и вернулся к столу. Сдвинув в сторону недописанные листы со вторым томом «Всеобщей истории» и склянку с чернилами, он обмакнул обкусанное гусиное перо в блюдечко с терпко пахнущим соком.

Его последняя шутка будет самой забавной, а наследником станет не ненавистный Яков, не его младший сын Кэрью, а тот, кто сравняется умом и отвагой с последним из капитанов. И ему наплевать, кто это будет.

Рыцарь Рэли пришел из ниоткуда, швырнув под ноги гордой Диане свою судьбу, и уходит в никуда, оставив на память английскому народу свою репутацию. Да в придачу к ней картофельные клумбы, табачные трубки в зубах матросов и пристрастие к лимонам при дворе.

Прежде чем нанести на бумагу первые линии, моряк задумчиво прошептал строки, услышанные когда-то в таверне под вывеской, изображавшей полногрудую красотку с рыбьим хвостом, где собиралось Достопочтенное Братство джентльменов Морской девы:

Окончен праздник. В этом представленье

Актерами, сказал я, были духи.

И в воздухе, и в воздухе прозрачном,

Свершив свой труд, растаяли они.

Вот так, подобно призракам без плоти,

Когда-нибудь растают, словно дым,

И тучами увенчанные горы,

И горделивые дворцы и храмы…[5]

Глава 2

Охота в разгаре

Эспаньола

Уильям Харт выглянул из-под полога наскоро сложенной из бамбуковых стволов хижины и понял, что их опять ожидают два пренеприятных сюрприза. Один сюрприз клубился над вершинами скал: набухшие дождем фиолетовые тучи, как нарочно, стягивались к тому месту, где Харт с товарищами устроили привал. Не пройдет и часа, как разразится такой ливень, от которого все вокруг — даже острые обломки камней — пропитается водой. Харт еще не успел просохнуть после вчерашнего ливня, и перспектива снова встретиться с водной стихией его совсем не обрадовала.

Но куда больше озадачил его второй сюрприз, по сравнению с которым даже тропический ливень казался приятной неожиданностью. С небольшой площадки на уступе скалы, где они раскинули свой бивак, было очень хорошо видно, как далеко внизу, по вьющейся между камнями и низкорослым кустарником тропе осторожно поднимаются около дюжины мужчин. Они шли явно не на охоту за свиньями или быками. В качестве дичи им служили Харт и его спутники, которые сейчас мирно почивали на жестких побегах асаий. Следовало признать, что у голландцев и французов — а это были именно они — имелся резон быть недовольными своими зарвавшимися соперниками. Уильям Харт это отлично понимал, но сдаваться на милость преследователям отнюдь не собирался. Невзгоды последних месяцев закалили его характер и сделали куда более толстокожим по отношению к уколам судьбы. Он теперь все время слышал самый важный параграф из Кодекса Берегового Братства: заботиться о себе нужно в первую очередь, потому что больше никто заботиться о тебе не станет. Потрошитель часто повторял эту нехитрую заповедь, подгоняя отставших и заставляя подниматься тех, кто больше не мог идти. «Так устроен мир, приятель, и с этим ничего не поделаешь, — говорил он, тыкая острием ножа под ребра отчаявшимся. — Если ты забудешь об этом, то вряд ли дойдешь до конца». Но даже это нехитрое пиратское правило Харт не желал принимать без поправок. Шагая по колено в болотной жиже, карабкаясь по острым скалам или падая без сил на землю, Уильям упрямо твердил про себя: «Господи, дай мне силы сделать то, что я должен, отними у меня возможность совершить постыдное и дай мне мудрость отличить первое от второго».

Сейчас же, проснувшись от едкого укуса какого-то насекомого, Харт обнаружил, что часовые сладко спят, уткнувшись носами в грязные колени. Уильяму стало жаль незадачливых сторожей: Потрошитель под злую руку запросто мог дать им в зубы, а то и выпустить кишки.

Посему Харт потряс за плечо одного из них и, когда Боб в панике дернулся, хватаясь за кремневый пистолет, приложил палец к губам.

— Тсс, тихо, — прошептал он. — Вы проспали врагов.

Пират вскочил и во всю мощь своих легких заорал было полундру, но Уильям быстро зажал ему рот рукой.

В то же мгновение они услыхали за спиной шорох и дружно обернулись. Из шалаша выполз Кроуфорд и, судорожно подавляя зевок, огляделся. В ногах у него путалась крошечная кудлатая собачонка. Кроуфорд по-прежнему не расставался с Хароном, несмотря на неудобства, которые эта тварь всем приносила.

Вот и сейчас Уильям сдержал язвительное замечание, которое так и норовило сорваться с его уст, и просто поманил Кроуфорда пальцем и указал вниз на тропу.

Кроуфорд, с выступившей на щеках щетиной, не до конца просохший и злой, посмотрел на приближающийся отряд и выругался:

— Проклятье! Эти французы, науськиваемые неугомонным Абрабанелем, — упрямые ребята! Я надеялся, что они оставили нас наконец в покое. Есть же у них карта, что им еще от нас нужно? Видно, в сезон дождей у них принято гоняться за англичанами. Надо поинтересоваться у твоего чертова лекаришки Амбулена, нет ли у него какой микстуры от соотечественников. Ба-а, да это же наши часовые все проспали! Ну, сейчас выползет на свет Божий Джек, он им распишет географию на спинах.

— Пока вы будете наводить порядок, Кроуфорд — заметил Уильям, — нас схватят и поджарят как куропаток. Эти искатели сокровищ очень на нас сердиты.

— За что?! — искренне удивился Кроуфорд. — Мы «ад хонорес», так сказать, то бишь совершенно безвозмездно, отдали им карту, оставили, можно сказать, в залог замечательное судно, а теперь развлекаем их, как можем, гоняя по гилее, как мартышек. Все-таки люди — самые неблагодарные создания.

В ту же секунду задом вперед из шалаша выпал Потрошитель.

Быстро оглядев компанию, он мрачно сплюнул и повернулся к часовым.

— Проспали, значит, вахту, ребятки?! — угрожающе произнес он и с размаху двинул в зубы Джону, тому самому пирату, рожу которого пересекал страшный сабельный рубец.

Тот схватился за лицо, и сквозь пальцы его немедленно проступила кровь. Потрошитель повернулся ко второму:

— Мы на суше, браток, и у меня нет времени следовать Кодексу. Считай, что получил сухим пайком причитающиеся тебе по закону Моисееву сорок ударов плетью по голой заднице, — закончив, Потрошитель вполсилы врезал матросу в ухо и вытер руку о штаны. — Подберите сопли, джентльмены. Сдается мне, что скоро нам будет так жарко, что наши рубахи наконец-то просохнут.

Кроуфорд не обращал на дисциплинарные взыскания Потрошителя ни малейшего внимания. Облокотившись о большой валун, он внимательно обозревал ползущий в гору отряд.

— Итак, половина из них с пистолетами, — констатировал он немного погодя. — Причем пистолетов у них в два раза больше. Значит, одни будут заряжать, другие — стрелять. Они не хотят терять время. Отлично! Кроме того, у каждого по два кремневых пистолета за поясом. Ну и, разумеется, сабли. Не очень мне нравятся их физиономии: благородных людей среди них, кажется, немного. Увы, дуэльный кодекс сейчас вряд ли пригодится. Придется довольствоваться теми обычаями, которые здесь в ходу. В конце концов, это и нам развяжет руки. Мы должны разделаться с этой компанией — она становится слишком докучливой.

— Как мы можем разделаться с ними? Их в два раза больше, и они лучше вооружены. Все наши припасы или истрачены, или подмокли. Нам нужно поскорее уносить отсюда ноги.

— Возможно, Уильям, за поворотом нас ждет неприятный сюрприз, — возразил Кроуфорд, повторяя вслух невысказанную мысль Харта. — Засыпанная обвалом дорога или что-нибудь еще похуже. Нам придется искать обходную тропу, терять время… Нет, мы должны принять бой. Эй, просыпайтесь! Хватит дрыхнуть, потроха собачьи! Шевалье Амбулен! Ваши соотечественники жаждут покороче познакомиться с вами! Капитан Ивлин, французские каторжники вызывают вас на бой, который я не рискну назвать сухопутным, потому что вот-вот разверзнутся хляби небесные и мы поплывем в объятия друг другу… Поднимайтесь, пока противник не намотал вам на уши офицерские шарфы!

Его пламенная речь возымела действие, и из-под навеса высунулись две недовольные физиономии: красная, с топорным подбородком, принадлежала капитану Ивлину, молодая, с бородкой и усиками a la roi[6], — Роберу Амбулену. И тот и другой не менее остальных страдали от высокой влажности, поэтому на них наибольшее впечатление произвела та часть речи, где говорилось о грядущем потопе. Едва выглянув из своего убежища, оба первым делом уставились на небо и хором простонали:

— Опять дождь?!

— До дождя вы можете и не дожить, — отрезал Кроуфорд, — если не начнете шевелиться. Посмотрите вниз. Через четверть часа здесь будут неприятные и злые люди. Они никак не могут забыть нашей небольшую шалость, которую мы позволили себе на пристани Тортуги. Такая злопамятность наводит меня на мысль, что мы совершенно напрасно доверили им карту. Это никак не повлияло на отношение к нам. Одним словом, мы должны устроить нашим друзьям достойную встречу. Кто-нибудь, бросьте сапог так, чтобы он высовывался из шалаша. Пусть думают, что мы все еще пребываем в объятиях Морфея… Потрошитель, затаись с ребятами в камнях. Кстати, нашу единственную лошадку нужно привязать поближе: вид мирно пасущейся лошади ласкает взор и умиротворяет сердце. Узрев такую пастораль, французы не заподозрят подвоха. Тем временем мы с Уильямом, как люди нехорошие и изощренные в коварстве, поднимемся вот на этот уступ, где, по-моему, не слишком крепко сидят некоторые камни.

Вы же, — тут Кроуфорд с поклоном обратился к шевалье и капитану, — как натуры прямые и отважные, спрячетесь на время за кустами неподалеку. Будьте в арьергарде или в засаде — как вам больше понравится. Однако держите пистолеты и шпаги наготове. Когда потребуется ваша помощь, вы не должны терять ни секунды, понимаете?

— А что мы будем делать на этой круче? — с подозрением спросил Уильям, задирая голову и рассматривая скалу, про которую говорил Кроуфорд.

— Как только французы будут здесь, мы низвергнем на их головы град и жупел, — усмехнулся Кроуфорд. — Они, разумеется, сразу же решат атаковать наш аскетичный приют, а мы с тобой обрушим на них сверху несколько камней покрупнее. Когда же они отвлекутся на эту лавину, на них пойдут Потрошитель с ребятами, да и доктор с капитаном заодно. Завяжется бой, и тут уж мы спрыгнем вниз и тоже вздуем мерзавцев.

— Высоковато прыгать, — с сомнением пробормотал Уильям. — Как бы шею не свернуть.

— Чтобы не свернуть шею себе, старайся прыгать на шею французу, — глубокомысленно изрек Кроуфорд. — А теперь — все по местам! И не забудьте про сапог! Он должен высовываться наружу как можно естественнее — в этом самая изюминка!

Подействовала ли близость опасности или решительный тон Кроуфорд, но, выслушав его, отряд преобразился. Разобрав пистолеты с заведомо сухими зарядами, все бросились выполнять приказания и занимать позиции. У порога Потрошитель выложил приманку в виде сапога, Джон, хлюпая кровавыми пузырями, привел лошадь и привязал возле хижины, Амбулен с Ивлином попрыгали в густые кусты и затаились там. Кроуфорд со шпагой в руке ловко принялся скакать по камням, взбираясь на гребень скалы, нависавший над горной дорогой. Уильяму было не по душе такое занятие, но ударить лицом в грязь перед старшим другом он не мог. Через две-три минуты они оба, ободранные, запыхавшиеся, но довольные, залегли на вершине среди острых каменных обломков, каждый из которых был весом не менее полутора сотен фунтов. Теперь оставалось дождаться гостей.

Сверху Уильяму было отлично видно поросшую зеленью площадку, на которой стояла их хижина и паслась уцелевшая лошадь. В нависавших над самым обрывом кустах можно было различить две распластавшиеся на земле фигуры: Амбулен и Ивлин ждали своего часа. Противная собачонка спряталась где-то внутри хижины. Уильям представил себе, как будет выглядеть прыжок с того места, где он сейчас находился, и ему стало дурно: казалось, что, исполнив задание, он наверняка разобьется в лепешку. Уильям покосился на своего спутника. Лицо Кроуфорда выглядело сосредоточенным и одновременно безмятежным.

«Он-то наверняка спрыгнет, — подумалось Уильяму, — даже глазом не моргнет. Такое впечатление, будто этот человек играет со своей жизнью, развлекаясь этим от души, и чем непредсказуемее результат, тем сильнее затягивает его игра». Это могло бы показаться даже забавным, коли в сей водоворот не были бы втянуты другие жизни. Если дальнейшие поиски сокровищ будут проходить в такой же манере, то не сносить им головы. Слишком много желающих получить их в трофей: французы под предводительством таинственной незнакомки, разъяренный Черный Билл со своей кровожадной командой и лисица Абрабанель, с которым судьба постоянно сталкивает Уильяма.



Вспомнив про банкира, Уильям вздохнул и невольно дотронулся до драгоценного мощевика, подаренного ему дочерью коадьютора. Неужели Элейна тоже высадилась на Эспаньолу? Представить ее карабкающейся по скалам или пробирающейся сквозь ядовитые болота было невозможно, но вот ее папенька… Ради золота он на карачках приползет туда, куда и редкая птица долетит. Уильям украдкой бросил взгляд на лежавшего плечом к плечу с ним капитана. Его прищуренный глаз уверенно смотрел вниз, на горную тропу, губы кривила презрительная усмешка, словно он был уверен в том, что никто, кроме него, не доберется до клада. Только сейчас Уильям начинал как следует понимать Кроуфорда: почему тот, имея карту несметных сокровищ, до сих пор даже не попытался их найти. В каком-то смысле тот поступал даже мудро: без тщательно подготовленной экспедиции, без верных помощников заниматься поисками сокровищ было бессмысленно.

— Ты заснул, что ли? — раздался слева звенящий шепот, и Уильям невольно вздрогнул.

Опустив голову вслед за пальцем Кроуфорда, он посмотрел вниз на дорогу. Отряд французов окружил их бивак.

Один из солдат как раз тянулся кончиком обнаженной сабли к торчащему из-под веток сапогу, как Кроуфорд негромко скомандовал:

— Пора! — и навалился на большой камень, едва держащийся на краю уступа.

Уильям помог ему, и камень, издав глухой скрежет, стремительно полетел вниз. Но прежде чем он рухнул, они спихнули ему вдогонку еще несколько обломков поменьше.

Огромный кусок известняковой скалы обрушился на ближайшего к ним солдата, сбил его с ног, как деревянную кеглю, и придавил второму ногу. Следующий камень упал еще удачнее — прямо на шляпу капрала, прикончив его на месте.

— Вперед! — заорал Кроуфорд и прыгнул вниз.

Уильям закрыл глаза и сиганул следом. Воздух просвистел у него в ушах, дыхание перехватило, и он упал на кого-то, инстинктивно вцепившись в него руками и увлекая за собой на землю.

Открыв глаза, Уильям обнаружил, что Кроуфорд как ни в чем не бывало целится из пистолета в опешившего от неожиданности француза. Грохнул выстрел, и несчастный, обливаясь кровью, упал на тропу.

Едва рассеялся пороховой дым, как из кустов с дикими воплями выскочили Амбулен и капитан Ивлин. Они одновременно выпалили из своих пистолетов и бросились вперед, извлекая шпаги из ножен. Испуганная лошадь поднялась на дыбы, оборвала ветку и помчалась куда-то вниз по склону. За ней, подскакивая, побежали мелкие камни. Потрошитель и двое пиратов прыгали на нападавших сзади и, верные своей тактике, перерезали им глотки.

Вскоре все было кончено. Около шалаша в беспорядке валялись сраженные свинцом и сталью французы. Двое из них еще подавали признаки жизни: у одного была перебита камнем нога, а второму Уильям, кажется, сломал позвоночник, спрыгнув на него со скалы. Раненый дико кричал, и всем было ясно, что часы его сочтены. Испытывая священный ужас и отвращение к самому себе, Уильям отполз в сторону от изувеченного им человека и поднялся на ноги.

Кроуфорд, морщась от пыли и грязи, обозревал поле боя, одновременно пряча пистолет за кушак. Короткая стычка принесла им победу и временную передышку. Единственный уцелевший француз озирался по сторонам с животным страхом и лепетал, умоляюще протягивая к нему руки:

— Пощадите, я вам пригожусь, я узнал…

Кроуфорд прищурил глаза и шагнул к французу. В тот же момент из груди несчастного вдруг брызнул фонтанчик крови, и следом из маленькой дырочки выглянуло стальное жало. Пленник выгнулся дугой, из груди его ударила тугая багровая струя, он захрипел, словно силясь что-то сказать, но изо рта его вырывались лишь кровавые пузыри. Он взмахнул руками, как будто пытаясь взлететь, и мешком рухнул на землю лицом вниз. Робер Амбулен перешагнул через еще дергающееся на земле тело и принялся вытирать шпагу о грязный платок. Вокруг убитого им человека медленно расплывалась темная густая влага, которая быстро смешивалась с утоптанной каменной крошкой. Сейчас же позади раздался другой стон, и, быстро обернувшись, Уильям увидел, как Потрошитель вынимает окровавленный нож из груди француза со сломанным позвоночником.

— Вот тебе и мизерикордия[7], — пробормотал Кроуфорд, и на красивом лице его мелькнуло отвращение.

Джон, хлюпая разбитым носом, увлеченно обшаривал карманы добитого им солдата со сломанной ногой. Живых врагов на дороге больше не было.

Уильям ринулся к Амбулену. Он схватил Робера за обшлага кафтана и тряхнул его так, что тонкое сукно жалобно затрещало.

— Зачем ты это сделал?! — закричал Уильям ему в лицо. — Зачем ты убил его?! Он же просил пощады!

Амбулен слегка оттолкнул Харта свободной рукой и со спокойной улыбкой отступил назад, как бы ненароком выставив руку, в которой была зажата все еще окровавленная шпага.

— Что с тобой? — удивленно вскинув брови, произнес он. — Ты, англичанин, заступаешься за француза? Не забывай, эти люди преследовали нас, чтобы убить.

— Мы победили и могли его пощадить! — с гневом сказал Уильям. — К чему нужно было брать на себя этот грех? Одно дело — убить человека в бою, а другое — в спину, так по…

Амбулен снова вскинул безупречную бровь и с усмешкой поглядел на Харта.

— Ну, договаривай, не стесняйся!

— Так подло зарезать, — твердо произнес Харт. — Как ты мог, Робер?

— Перестаньте ссориться, господа! — вмешался Кроуфорд. — Не будем восставать друг на друга из-за какого-то несчастного лягушатника! Я приношу свои извинения шевалье Амбулену, но его это определение, разумеется, не касается. Я лишь могу сожалеть, что не услышал тех слов, что начал произносить наш пленник.

При этих словах Кроуфорд метнул загадочный взгляд в сторону Амбулена. Тот перехватил его, пожал плечами и растерянно потер рукой свой тонкий длинный нос, на котором тут же оказались следы крови.

— Мне жаль, что я наделал столько шуму. Если бы я предвидел….

— Этого бедолагу действительно можно было отпустить.

— Вы забываете, что он видел наши лица и знает, по какой дороге мы движемся! — возразил Амбулен. — Мы не должны оставлять таких свидетелей! Это слишком дорого нам обойдется!

— Возможно, вы и правы, — сказал Кроуфорд, задумчиво глядя на француза. — Видел наши лица… Что ж, ваша предусмотрительность вызывает уважение. Хотя должен заметить, что нас видело предостаточное количество народу на Тортуге, да и тропа здесь практически одна. Ну да ладно, это ваше дело. Обжегшись на молоке, дуют на воду. Не будем ссориться между собой из-за мертвого врага. Лучше уничтожим следы этого спектакля. Сбросим тела с обрыва, соберем оружие, а тропический ливень доделает остальное.

Действительно, едва они успели расчистить площадку от мертвецов, как хлынул давно ожидавшийся ливень, и маленькому отряду пришлось укрыться в хлипком шалаше. Своды его, выложенные из бамбуковых стволов, слабо защищали от потоков воды и порывов ветра. Когда дождь поутих, все оказались вымокшими до нитки и раздраженными до предела.

— Скоро у меня вода потечет даже из ушей! — пробормотал Амбулен, с отвращением выливая воду из сапог. — А в животе заведутся головастики.

— Тогда вам не придется гоняться за лягушками в поисках ужина, — меланхолично заметил капитан Ивлин и с грустью оглядел мокрое огниво.

— Такое количество воды хорошо для водоема, где разводят карпов, но для человека и дворянина это просто неприлично. Мы должны что-то придумать, — примиряюще улыбнулся Харт.

Пираты не сказали ничего, только зло хлюпнули носами, а Потрошитель, бросив выразительный взгляд на своего капитана, принялся задумчиво обстругивать бамбуковый колышек.

* * *

— Так ты говоришь, Джек, что индеец сбежал с «Медузы» в тот же день, когда мы с Хартом так неудачно нарвались на этого жида Абрабареля?

— Может, у меня и нет таких мозгов, как у всяких там образованных, кто просиживал штаны в университете, но даже мне понятно, что дело здесь нечисто, капитан, — Потрошитель тихо кашлянул в кулак и высморкался двумя пальцами, вытерев их о засаленные бархатные штаны. — Мы заперли его в трюме, беззащитного, как младенец в пеленках. И вот, когда вы приказали нам перебираться на кутер «Луи», мы хотели, как было уговорено, прихватить этого расписного молодца с собой. Джон спустился в трюм да как заорет: «Джек, сюда, говнюк-то (простите, сэр, вы же знаете Джона!) исчез!»

Я, конечно, в сердцах огрел кошкой парочку ротозеев, но делу этим не поможешь! Так вот, сэр, клянусь своей матушкой, это французик его выпустил! Вы небось видали, как перемигивались они с этим ублюдком на испанском галеоне?

Кроуфорд вздрогнул и посмотрел в глаза Потрошителю. Но там не было ничего, кроме преданности своему вожаку и жажды убийства.

— Ты тоже заметил, Джек… Вот уж я не ожидал от тебя такой прыти.

— Мне этот индеец не глянулся еще на Мартинике, где вы подцепили его в таверне. Я с него глаз не сводил. Я так вам скажу, сэр: кто предал один раз, предаст и другой.

— Но галеон достался нам: индеец нас не обманул!

— Возьмите еще угля, капитан. Ваша трубка совсем потухла! — Потрошитель вытащил из костра тлеющую головешку и поднес ее к серебряной трубке капитана, после чего раскурил и свою, деревянную. — Может, он и не обманул нас с галеоном, Дик, только, значит, это ему самому надо было.

— Да, я так и понял. А что, Джек, выходит, лягушатник нечисто с нами играет?

— Выходит, так, сэр. А как ловко он заколол того французишку, что попал к нам в плен! Как куренка на вертел надел! Видать, больно хотел заткнуть ему глотку. Вот тот и поперхнулся собственной кровушкой, аж до пузырей!

Вспыхнувшая на мгновение трубка осветила улыбку Потрошителя.

— Так, Джек, слушай сюда. Я не верю никому, кроме этого сопливого щенка Харта. Так что приглядывай за всеми, особенно за Амбуленом. Если что — сам знаешь. Только чтоб не насмерть. И береги Харта.

— На что вам сдался этот птенчик, ума не приложу. Ну да у вас полно причуд, Дик. А насчет остального не беспокойтесь. Я умею сделать так, чтобы даже самые упрямые языки сделались посговорчивее. Вы еще успеете с ними побеседовать по душам.

— Послушай меня, Джек, — Кроуфорд притянул Потрошителя к себе и прошептал ему прямо в спрятанное за жесткими седыми космами ухо: — Джек, я помню, что мы с тобой побратались, — после чего оттолкнул пирата и уже совсем другим голосом произнес: — Пора спать, Джек. Вот мы и отстояли свою вахту Дианы.

— Что-что, капитан?

— Собачья вахта подходит к концу, Джек.

* * *

До означенного на карте селения оставалось около четверти мили, как вдруг Уильям, шедший впереди, предостерегающе поднял руку. Мгновенно замерев, все стали всматриваться в серую мглу, опускавшуюся над равниной. Впереди по склону горы, немного ниже компании Кроуфорда, по направлению к тому же селению, что и они, двигались люди.

Это был довольно большой отряд — не менее сорока человек. По строгому порядку мерно шагающих людей можно было предположить, что это не просто вышедшие на прогулку местные плантаторы, а настоящий военный отряд. Во главе его ехал всадник на высокой гнедой лошади.

— Что это значит? — с тревогой спросил Уильям.

Кроуфорд поднес к глазу подзорную трубу и, нахмурившись, уставился на отряд. Вдруг губы его дрогнули, и, опустив трубу, он прошептал:

— А это вышел кто из-под земли?

— Дик, можно яснее? — Уильям не заметил, что стал называть Кроуфорда его пиратским прозвищем даже наедине.

— Можно и яснее. Там в седле женщина. Я не могу разглядеть ее лица. Но люди, которые с ней, без сомнения, солдаты. И мне кажется, что они с «Черной стрелы».

— Вы уверены? Вы думаете, это та самая женщина, которая перехватила карту у Черного Билла? Позвольте подзорную трубу, Дик!

Кроуфорд улыбнулся и передал ему трубу.

— Надеетесь различить черты прекрасной Элейны? Но уверяю вас, там всего одна женщина. Я не заметил там даже папаши-банкира.

— А я его вижу! — вскричал Уильям, буквально впиваясь взглядом в окуляр подзорной трубы. — Смотрите, это он! Видите, еще одна лошадь?

Действительно, в хвосте колонны появилось еще несколько лошадей. Ту, на которую обратил внимание Уильям, вернее было бы назвать мулом, потому что даже издали было видно, как недовольно это животное прядает своими длинноватыми ушами и насколько оно мало. На его спине умостился тучный господин, которого Уильям не мог не узнать даже издалека. Безо всякого сомнения, это был коадьютор голландской Вест-Индской компании Давид Малатеста Абрабанель собственной персоной. Рядом с предполагаемым тестем на крепкой пятнистой кобыле ехал невозмутимый капитан Ван Дер Фельд. Уильям на секунду затаил дыхание, так как сладкая надежда коснулась его сердца. И она не обманула его. Из-за густого кустарника выступил еще один мул, которым управляла, сидя вполоборота в высоком женском седле, мисс Элейна Абрабанель.

— Это она, она здесь! — радостно воскликнул Харт.

— Черт возьми, Уильям, дайте же трубу сюда! Нашли время разглядывать девочек, — Кроуфорд раздраженно вырвал инструмент из рук Харта и жадно уставился на отряд.

Но женщина на гнедом жеребце уже скрылась за ветвями деревьев, так что на его долю остались лишь мулы с драгоценным грузом на спине, которые неспешно двигались в окружении полудюжины крепких голландцев, оберегавших своего предводителя и его дочь от всяческих бед.

Кроуфорд опустил подзорную трубу и оглядел своих спутников. Если Уильям тщетно пытался скрыть нежданную радость, то на лице Ивлина явственно проступила такая ненависть к тем, кто смешал его доброе имя с грязью, что Кроуфорд тут же решил пересмотреть свое мнение о характере англичанина. Амбулен же совершенно безмятежно улыбался, вертя в руках затейливый цветок орхидеи, который он сорвал по пути, пока Потрошитель как-то совсем случайно держался у него за спиной, и изуродованная рука его, напоминающая клешню, лежала на рукояти ножа.

Но если бы Кроуфорд подержал у глаза подзорную трубу еще хотя бы на пару секунд подольше, ему многое стало бы ясно.

Вслед за голландцами на тропу бесшумно ступил Хуан Эстебано, одетый наполовину как индеец, наполовину как француз. Короткая суконная куртка, надетая прямо на голое тело, облекала его мускулистый торс, не скрывая пресловутой разноцветной татуировки в виде пернатого змея. На груди его на кожаных шнурах болтались большой медный крест, нож диковинной формы, похожий на змеиный зуб, и амулет, изображающий краснокожего сидящего на коленях дикаря с толстыми вывороченными губами и раздвоенным змеиным языком. Голову бывшего испанского доктора украшали вплетенные в косицу разноцветные перышки колибри и мелкие бусинки из осколков кварца. Индеец был бос, его короткие матросские штаны болтались на нем, как юбка, а в руке он нес просмоленный матросский сундучок. Как кошка, он скользил за отрядом, то ли напевая, то ли насвистывая себе что-то под нос.

Но Кроуфорд, занятый мыслями о женщине и отряде, поспешил опустить подзорную трубу, и индеец, о котором он совсем недавно вспоминал, остался им не замеченным.

Кроуфорд оглядел открывшийся перед ним чудесный вид на поросший пальмами и бамбуком склон горы, на подернутое легкой дымкой лазурное небо и причудливые узоры орхидей, чьи похожие на бороды корни прядями свисали с деревьев, втянул носом густой, насыщенный неизвестными ароматами, влажный воздух, прислушался к крикам и воплям птиц, чьи голоса доносились с верхушек пальм, и подумал о том, что на берегу Тортуги последняя стычка у них приключилась именно с голландцами, и удирали они сломя голову в первую очередь от них; и у тех шестерых, что следят сейчас за тем, чтобы Абрабанель не свалился с мула, наверняка имеются некоторые претензии к пиратам вообще и к Кроуфорду лично. Французы не любят голландцев, это точно, но раз уж и те и другие заключили временный союз между собой, значит, теперь их совместная нелюбовь будет направлена на англичан и пиратов. Амбулен, конечно, не самый плохой француз, но он все-таки француз, и от этого недостатка ему никогда не избавиться. Да и что-то не нравились Кроуфорду его невинные глазки цвета берлинской лазури. А неприятнее всего было то, что французы натянули им нос и явились в селение немного раньше, лишив отряд Кроуфорда ночлега под крышей.

Похоже, эта простая мысль наконец-то дошла и до остальных.

— Вот дьявол! — мрачно сказал Амбулен, сдвигая шляпу на лоб. — Нас все-таки опередили! А я-то мечтал погреться сегодня ночью у очага!

— Благодарите Небо, если нам удастся набиться в постояльцы к какому-нибудь фермеру! — пробурчал капитан Ивлин. — Представляю, что сейчас творится в селении! Ваши соотечественники, месье Амбулен, сожрут все, что наготовили в таверне, да еще кинутся увиваться за девками!..

— Это маловероятно, — заметил Амбулен, доставая из украшенного эмалью футлярчика новую зубочистку. — Солдаты не станут ссориться с колонистами. Такая политика невыгодна королю. — И он задумчиво пожевал деревянную палочку. — Но ужин они сожрут, это точно. И займут все места на постоялом дворе, или что тут у них имеется. Нам негде будет даже лечь, не говоря уже о комнате с кроватью и умывальником…



— О чем вы говорите! Лечь в кровать! Как бы нам тут вообще не уснуть вечным сном! Вы забыли, КАК мы покидали Тортугу? Не удивлюсь, если губернатор издал приказ о нашей немедленной поимке. Иногда де Пуанси становится удивительным придирой. Лет пять назад он повесил одного благородного джентльмена только за то, что тот убил в честном поединке парочку французов. Правда, перед этим он устроил засаду на проселочной дороге и стрелял им в спину, но в остальном поединок был совершенно честным…

— Странное все-таки у англичан представление о юморе, заметил Амбулен. — И о чести, кстати, тоже.

— Наверняка у французов представление обо всем превосходное, — вдруг вмешался в ленивую перебранку Харт. — То-то вы убили ударом в спину своего соотечественника…

— Я действовал ради безопасности всех нас!

— Оно и видно!

— Тише, джентльмены, тише! Мы все расстроены плохой погодой и скверной едой, но это не повод для ссоры! Кстати, месье Робер, у вас нет никаких свежих мыслей по поводу нашего ночлега?

— Да нет у меня никаких мыслей! — раздраженно ответил Амбулен, отворачиваясь. — Не мог же я знать, что французы окажутся столь проворными, что опередят нас на полдня пути!

— Я думаю, мы должны послать кого-нибудь на разведку, — предложил Уильям. — Я бы и сам пошел, но разумнее сейчас поручить это Амбулену. Он француз, и его уж точно теперь никто не знает в лицо. Он спокойно переговорит с любым колонистом или солдатом и попытается узнать, что на уме у наших противников. А заодно Амбулен может попробовать договориться с кем-нибудь из местных о ночлеге. Честно говоря, больше всего на свете мне сейчас хочется съесть кусок жареной говядины и упасть на какую-нибудь подстилку, чтобы наконец отдохнуть, не опасаясь утонуть во сне.

Кроуфорд со странной грустью посмотрел на Уильяма и подумал, что всего месяц назад, окажись Харт в такой ситуации, он думал бы не о бифштексе и койке, а о том, как увидеть ту, в кого влюблен. Кроуфорд прикрыл воспаленные от постоянного недосыпания глаза и улыбнулся.

* * *

Когда Роджер оказался на палубе шхуны, которой заправлял Олонэ, ему была уготована грустная участь. Таких неумех, чудом уцелевших после удачного абордажа, либо скармливали акулам при нехватке пресной воды, либо продавали в рабство, если за них нельзя было получить выкуп. Те же, кого по странной прихоти судьбы отчего-то миновала эта участь, опускались на самую низкую ступень пиратской Либерталии[8]. Они становились шкертами[9], или «придурками».

Когда ударом в зубы Роджера загнали на бак, где в полутьме и сырости ютилась команда, он еще не успел осознать, что его игре в благородного мстителя сейчас будет положен конец. Сплевывая кровь из разбитого рта, он затравленно прижимался спиной к ребрам выступающих из стены полусгнивших коек и с тоскливым ужасом оглядывал троих крепких мужчин. От их давно не мытых тел разило мочой и потом, их щербатые рты щерились в звериных оскалах. Вдруг один из них, которого Роджер про себя успел окрестить обезьяной, сделал шаг к нему и улыбнулся, обдав юношу невыносимой вонью гниющих зубов. В ту же секунду что-то пронзительно пискнуло, и краем глаза Роджер заметил крысу, на которую наступил пират. Крыса, извернувшись, вцепилась ему в голую ногу, а Роджер со всей силы ударил обезьяну в глаза двумя растопыренными пальцами, как били в грязных тавернах Лондона, где он заливал свою боль дешевым джином.

В ту же секунду чей-то кулак вмялся ему под дых, но, прежде чем скрутиться в приступе кашля и рвоты, он успел ударить ногой в пах второму, тому, что стоял прямо за обезьяной. Потом его били до тех пор, пока серебряная дудочка боцмана не вызвала эту смену тянуть канаты и убирать паруса.

Как ни странно, зубы его уцелели, и, валяясь в тухлой водице на дне трюма, он кончиками пальцев ощупывал сломанные ребра и дышал одним горлом, думая о том, что ему уже никогда не выпрямиться. Гнилое дерево в пять пальцев толщиной отделяло его от соленой смерти, по ногам его бегали крысы, норовя доползти до лица. Однажды кто-то потряс его за плечо, и хриплый голос спросил:

— Эй, парень, ты знаешь, чем компас отличается от склянок?

— Я даже знаю, в чем разница между секстантом и астролябией, — еле шевеля разбитыми губами, весело, как казалось ему, ответил он.

На самом деле штурман услышал лишь сиплый шепот, но он и так узнал все, что ему было нужно.

— Тогда вставай, лодырь. Пора приниматься за дело.

Шхуна Олонэ шла к берегам Новой Гвианы[10].

* * *

Кроуфорд с трудом разлепил уставшие глаза.

— …Да, я бы сожрал сейчас даже крысу, — говорил Амбулен. — Поэтому в первую очередь займусь поисками жилья. Такая толпа, да еще и с обозом, никуда от нас не денется. А планы здесь моментально становятся достоянием публики. Я уверен, утром даже дети будут рассказывать, куда держат путь солдаты и какие именно сокровища поджидают их в горах Северного хребта…

Амбулен произнес название гор между прочим, но Кроуфорд с улыбкой посмотрел на врача.

— Не старайтесь, Амбулен! — сказал он. — Я не дам вам подсказки, пока мы все не окажемся на месте.

— А я вовсе не нуждаюсь ни в каких подсказках! — возразил француз. — Я сказал просто так. Все равно горы здесь велики, и никакая подсказка не поможет найти иголку в стоге сена.

— Это верно, — согласился Кроуфорд. — Поэтому и не будем отвлекаться. Мы направляемся в Гро-Шуан. Сначала вы, Амбулен, а потом и мы. А пока мы будем ждать вас вон там, в той пальмовой рощице, на восточном краю села. Признаться, я тоже перекусил бы горяченьким, хотя скажу вам, братцы, крысы вовсе не так вкусны, как кажется. Берите пример с нашего штурмана. Джон Ивлин являет нам пример истинного британца, нечувствительного к боли и усталости.

— Нет, господа, истинные британцы, так же, как и все, нуждаются в отдыхе, — заявил капитан Ивлин, оправляя кафтан. — Готов согласиться даже с отсутствием ужина, но нам всем крайне необходимо просушить одежду и получить хотя бы пять часов здорового крепкого сна.

— Браво! Великолепно сказано! — засмеялся Кроуфорд. — Да здравствует синергия и единомыслие! Думаю, фортуна сжалится над нами, ведь она любит настоящих джентльменов.

Пираты засмеялись в предвкушении еды и выпивки и с уважением посмотрели на своего Веселого Дика.

* * *

Тьма быстро накатывалась на равнину с гор. С ветвей посыпались тяжелые капли росы, печально закричала какая-то птица, ей ответил дружный рев обезьян. В полутьме очертания сделались расплывчатыми, уставшие люди то и дело сдерживали нервную зевоту и зябко поводили плечами. Харон, измазавшийся в жирной земле, похрюкивая, рылся в корнях кустов, охотясь за каким-то мелким зверьком. Расположившись прямо на земле, англичане ждали возвращения Амбулена. Но стройная фигура молодого француза возникла в сгущающихся сумерках неожиданно даже для Кроуфорда.

— За четыре реала и пистолет местный кузнец готов предоставить нам кров и ужин, — объявил Амбулен. — Он живет на самом краю селения, поэтому проблем у нас не будет. Дальше на площади мои соотечественники выставили посты — вооруженные солдаты наблюдают за порядком в деревне. Остальные разошлись по квартирам. Жаль, кузнец попался нелюбопытный, и мнение по поводу вооруженного отряда французов и голландцев иметь отказался.

— Надеюсь, он откажется от мнений и по нашему поводу, — ворчливо заметил Джон Ивлин.

— Но, как я и полагал, до утра вряд ли мы что-нибудь узнаем, — Амбулен пропустил замечание Ивлина мимо ушей. — Самое разумное сейчас — отправиться на ночлег.

— Вперед! — сказал Кроуфорд, медленно поднимаясь и потирая затекшие ноги. — А что вы подразумевали под скромным ужином, Амбулен?

— Свинину и пальмовое вино. Кузнец — человек холостой и не держит кухарку. Мне еле удалось уломать его, но четыре реала и оружие для него то же самое, что для нас — сокровища конкистадоров.

Отряд гуськом выступил к селению, настороженно вглядываясь в желтые огоньки окон и в пыльные прямые улицы. Даже издали было ясно, что в селении происходит что-то необычное. На центральной площади взад и вперед разгуливали люди с факелами. Хрипло брехали собаки. Никто не ложился спать. Видимо, такого количества гостей здесь не бывало уже очень давно.

Не доходя сотни ярдов до крайнего дома, Кроуфорд знаком приказал остановиться. Притаившись у сложенного из дикого камня забора, они принялись ждать. Шум и крики в селении постепенно стихали: незваные гости разбредались по чужим домам, принимались за еду, заваливались на устроенные на скорую руку постели.

Воображая эти завидные картины, Уильям только мрачно вздыхал. Он уже окончательно уверился, что Элейна осталась на фрегате, и в большой степени потерял интерес к встрече с ее отцом. Для решительного объяснения с этим негодным человеком ему требовалось не меньше сундука с золотом и бриллиантами, но все это лежало где-то далеко в горах Эспаньолы, среди колючих зарослей, острых скал и сырых облаков, лепящихся по склонам…

Незамеченными они подобрались к дому кузнеца и разместились под его крышей. Кузнец оказался немногословным и недоверчивым человеком, заросшим густой бородой. Правда, получив на руки четыре реала и заряженный пистолет с мешочком сырого пороха в придачу, он повеселел и проявил исключительное для себя радушие — выставил на стол оловянное блюдо с окороком, миску печеных бананов и выдолбленную тыкву с пальмовым вином. Вместо постели он принес со двора и швырнул на земляной пол охапку тростника, прикрыв ее парой пыльных циновок. Он ни слова не сказал против рыжей собачонки, которую Кроуфорд за столом не спускал с рук, только внимательно оглядел ее и что-то пробормотал себе под нос.

Путешественники тоже молчали. Кое-как поужинав бананами, они повалились на импровизированную постель — у всех буквально слипались глаза. Кузнец спрятал в тайник драгоценный пистолет и монеты, заботливо задул страшно коптящую масляную лампу и сам улегся спать в углу на кровати, сплетенной из неизменного бамбука и пальмовых листьев, предусмотрительно сунув кухонный нож себе под подушку.

Заснуть, правда, он смог не скоро: неслыханная удача, свалившаяся на него так внезапно, подогревала его алчность и кузнец думал о том, что утром, пожалуй, стоит попросить у щедрых постояльцев еще парочку пистолетов или несколько золотых — он отметил, что незнакомцы вооружены до зубов и очень не хотят огласки.

Гости же заснули мгновенно, а самым первым — Уильям, который будто провалился в черную бездну, откуда словно не было возврата.

Вдруг кузнец почувствовал, как кто-то осторожно касается его руки. Он схватился за нож и приготовился заорать, но мягкая ладонь аккуратно зажала ему рот, а на ухо прошептали:

— Тс-с-с, тихо, месье. Я не причиню вам вреда. Я лишь хочу кое о чем вас попросить…

И руки кузнеца коснулись прохладные металлические кружочки.

* * *

За полчаса до рассвета из объятий Морфея всех вырвал раздавшийся за окном грохот пистолетного выстрела. А потом где-то поблизости вдруг бухнула небольшая пушка, в темноте остро запахло кислым пороховым дымом, и вскоре уже началась настоящая перестрелка.

Глава 3

Цель оправдывает средства

Карибское море. Новая Гвиана.

Ноябрь 1692 года

Звезды светили так ярко, что Дамиан был убежден: в случае нужды при подобном свете без труда можно читать молитвенник. Во всяком случае, он видел довольно отчетливо лица своих спутников, и песчаный берег, которым предстояло идти, и белую полоску прибоя, накатывающегося на песок, и призрачное мерцание на поверхности волн, и черный занавес тропического леса, подступающего к самому берегу.

Душная влажная жара, казалось, ничуть не убавилась и после захода солнца. К счастью, ветер с моря разогнал хотя бы всякий гнус, которого было неслыханное множество в чаще. Гнус, разъедающий кожу до гноящихся язв, ночные летающие твари, едва не задевающие лица кожаными холодными крыльями, крадущиеся тайными тропами хищники — если бы не проводник, если бы дерзнули они выйти в путь вдвоем, то путь этот окончиться мог большой бедой. Нет, конечно, на все воля Божья, и не зря, шагая сквозь ядовитые испарения джунглей, новоиспеченный коадьютор[11] Дамиан беспрестанно повторял молитвы, коих память его вмещала великое множество, — потому ночью и не было резонов обращаться к молитвеннику.

Господь вывел его к блаженному берегу, и теперь предстояло преодолеть еще с десяток миль в обход тропического леса, чтобы к утру настичь неутомимого отца Франциска, профоса Ордена иезуитов, утверждающего власть ключей святого Петра на берегах реки Ориноко.

Об отце Франциске Диасе Дамиан, как и положено, ничего не слышал до того самого момента, как генерал-визитатор и префект Антильских островов, прокуратор обители Сен-Пьере отец Жан де Ла Валлет не вызвал его к себе и не посвятил в детали ответственной миссии. Судя по тому скрытому уважению, которое сквозило в скупых словах префекта, отец Франциск являлся личностью необыкновенной, настоящим воином Христовым, вроде тех овеянных легендарной славой героев, которые подняли меч и крест священных походов и дошли с ними до стен Иерусалима. Оттого духовный коадьютор Дамиан и преисполнился гордости за свою миссию, хотя на первый взгляд не было в ней ничего высокого, никакого подвига — всего-то отплыть с Мартиники к устью Ориноко. В ту страну, которая носит название Новая Гвиана, и отыскать там отца Франциска, второй год несущего слово Божье диким краснокожим племенам, этим злосчастным потомкам Хама[12], каждый из которых несет на себе проклятие Ноя и мало подобен образу Божьему, по которому, как известно, сотворен человек.

Это, действительно, была миссия, требующая безграничного терпения и самоотречения, — Дамиан понимал это сейчас особенно остро, совершив изнуряющий вояж по океану, вкусив прелести морской болезни, отведав заплесневелых сухарей и червивой солонины, испытав удобства судового гальюна, вечной жажды от нехватки пресной воды и насладившись обществом крыс, шныряющих между ногами прямо по верхней палубе. Необходимость самоотречения подтвердилась и в полудиком селенье на побережье, где все хижины были выстроены из пальмовых жердей и крыты пальмовым листом, а по стенам и полу их бегали зеленые и коричневые тараканы величиной с добрую тарелку; где величайшем деликатесом считалось куриное мясо, а воду приходилось разбавлять ромом и особыми порошками, от которого та делалась или ядовито-розовой, или невыносимо горькой. Увидев впервые, как негры-невольники вытаскивают у себя из-под кожи, лениво наматывая на палочку, червей длиной в метр, и поглядев на мух, которые откладывали яйца прямо в кожу скота и белых людей, которых потом заживо сжирали жирные белые личинки, отец Дамиан затосковал и, наверное, в первый раз в жизни задумался о том, что есть бремя белого человека, бремя миссионера, несущего цивилизацию в те края, где об оной даже и не слыхали.

Он думал об этом непрерывно, отправившись вслед за проводником сквозь тонущие в зеленом мраке джунгли на поиски отца Франциска, который мог быть где угодно, который вообще мог раствориться без следа в этой непрестанно рождающей и жрущей пучине, которая почему-то называлась лесом, но была наверняка тем самым местом, которое легко может заменить собой пару кругов Дантова ада.

И близость дьявола здесь чувствовалась особенно остро. Эти бесконечные вопли в чаще, от которых мороз шел по коже, эта жара, от которой саднило горло и темнело в глазах, это ощущение ненависти к чужаку, которое, казалось, исходило даже от кустов и деревьев, брызжущих и плюющихся в Дамиана зеленой кровью каждый раз, когда он неловко оступался и с хрустом ломал сочные волокнистые стебли. Дамиану всего-то и нужно было, отыскать отца Франциска, а тому приходилось ежедневно и еженощно сражаться здесь с дьяволом и его слугами уже много лет.

А слуг у дьявола здесь хватало. Во-первых, все эти дикари, красные, как вареные раки, от одного вида которых Дамиану становилось настолько не по себе, что он с утроенным рвением принимался читать про себя розарий и осенять все вокруг крестным знамением. Но была у дьявола и паства еще худшая, занявшая форпосты на берегах Венесуэлы, пробавлявшаяся здесь торговлей рабами и жемчугом нидерландские лавочники, проклятые протестанты, предавшие истинную веру, вступившие в сговор с нечестивыми жидами и силами тьмы, обманом и силой умножающие неправедные богатства, расползающиеся по земле, как зараза.

Чего стоил только тот факт, что голландские купцы додумались нанимать бежавших от преследований инквизиции ведьм для обеспечения успеха биржевых операций?!

Ведь сколько угодно можно было потешаться над суеверием старух и отцов-доминиканцев, лежа в дортуаре коллежа где-нибудь в Севилье или Мадриде, но совсем по-другому выглядели истории о черных мессах и колдунах здесь, в дебрях Южной Америки, где даже самые образованные европейцы шепотом рассказывали об охотниках за головами из тайного ордена ягуара или о белых, погибших страшной смертью от краснокожих шаманов.

Вот с кем не на жизнь, а на смерть бился здесь отец Франциск — и словом Божьим и разящей сталью. Насчет последнего Дамиан не был до конца уверен, но после всех страхов, что натерпелся он в здешних лесах, представить себе отца Франциска в образе сурового воина не составляло для него никакого труда.

Те истинные сыны католической Церкви, что обитали у побережья в убогих хижинах и промышляли торговлей, являлись как бы живым подтверждением подобной догадки. Вынужденное пренебрежение благами цивилизации, хорошими манерами и изысканной одеждой отнюдь не распространялось на употребление самого разнообразного оружия. Они шага не ступали без аркебузы или пистолета, порядочного запаса пороха, сабли и ножа в придачу. Маленький отряд, вышедший на поиски отца Франциска, был вооружен до зубов. Наиболее беззащитен был как раз отец Дамиан, чей арсенал составлял лишь кинжал с резной кипарисовой ручкой в форме креста, не украшенный ни золотой насечкой, ни выгравированным девизом, — безликое оружие, взятое в дорогу человеком без лица. Было у него и еще кое-что, кроме кинжала, но это уже касалось только его самого, и никого больше. Флакон с ядом, который Дамиан должен был принять, попади он в руки врагов.

Прокуратор, посылая Дамиана в путешествие, доверил ему священную тайну, знать о которой не должна была ни одна душа. Дамиан и поклялся, что не узнает. Но прокуратор был печален и суров.

— Человек слаб, — тихо и твердо сказал он. — Изнемогает его плоть, и обманывает его разум. И я не на мученический подвиг тебя посылаю, твое дело — принести весть, и только. Если же попадешь в руки врага, то выпей, не раздумывая, яд, дабы не искушать судьбу, и Господь примет твою жертву и не оставит тебя своей милостью.

До сих пор Дамиану не приходилось искушать судьбу — все шло с Божьей помощью без заминок и без больших неприятностей. По заверениям спутников Дамиана, к утру они уже должны были найти лагерь отца Франциска. Мигель Портеро, который в этом проклятом Богом месте был кем-то вроде алькальда, сразу сказал:

— Отец Франциск о своих планах советуется только с Господом. Но иногда он посвящает и нас. На этот раз он собирался отправиться на восток. Там голландская община строит форт, и это не может никому понравиться, потому что если здесь будет голландский форт, а потом порт, если тут будут приставать голландские суда, то рано или поздно нас всех вытеснят отсюда.

— Слишком нас тут мало, отец Дамиан! — со вздохом подтвердил это заявление кривобокий силач-коротышка, которого все звали просто Хуаном. — Если бы не отец Франциск, который поднимает наш дух, даже и не знаю, что бы мы тут делали… Отчего король не хочет, чтобы эти берега перешли под славный флаг Испании? Отчего не пришлет сюда солдат и корабли?

— Помолчи, Хуан! — строго сказал ему на это Портеро. — Не наше дело указывать королям. Да и отцу Дамиану недосуг с тобой лясы точить. Наверное, не просто так плыл он за моря, как ты думаешь?

Дамиану и в самом деле не хотелось вступать в лишние разговоры. Одна из главных заповедей — слушай, а не говори. Даже в невинных словах может проскочить какой-то намек, какой-то важный секрет, а слово не воробей — вылетит, уже не поймаешь.

Впрочем, как только отряд ступил под полог девственного леса, так у спутников Дамиана пропала всякая охота разговаривать. Немного полегчало, когда вышли к песчаному побережью, но к этому времени все настолько устали, что даже для любопытства уже не было сил.

Шли по раскаленному струящемуся песку, думая каждый о своем. Мигель Портеро был не прочь устроить привал и перекусить чем бог послал. Поход через непроходимую гилею отнял много сил, и организм требовал подкрепления. Но отец Дамиан, который только вчера сошел с торгового галеона «Святая Тереза», торопился, и перечить ему не следовало, потому что послан он был самим генерал-визитатором Антильских островов, благодетелем, чья власть могла посоперничать с королевской. Это не означало, что такое значительное лицо, как генерал, лично ступал когда-либо на этот берег, но заботами своими он не оставлял общину ни на минуту: например, Мигель Портеро ощущал эту заботу сам, на собственной шкуре — особенно в том месте, где голова переходила в жилистую шею. Ведь если бы не вмешательство отца Жана, то давно бы болтался Мигель Портеро на виселице и пеньковый галстук до самых позвонков натер бы ему горло. Кривая судьба была у Мигеля Портеро, да и у всех прочих, кто обосновался с ним сейчас на Невольничьем Берегу, и каждому из этих отверженных созданий помог генерал-визитатор достопочтенный отец Жан.

Благодаря его ходатайству всем им была дарована жизнь и дана возможность искупить прошлые грехи перед Испанией под надзором отца Франциска, который, надо сказать, не давал никому покоя — и самому себе в том числе. Оттого и к появлению отца Дамиана все отнеслись довольно серьезно. Мигель Портеро был готов шагать без передышки хоть до полного изнеможения, лишь бы довести посланца до нужного места. И хотя было ему смертельно любопытно, ради чего проделал этот тщедушный иезуит такой непростой путь, даже заикаться об этом Мигель не рисковал. Немало и без того на нем было грехов, не успел замолить и десятой доли. «Пусть все идет как идет», — думал он про себя. Однажды Господь сам скажет ему, когда придет минута искупления и можно будет распрямиться и поднять голову. Господь даст знак — Мигель был уверен в этом. А пока он просто вел одного святого отца к другому святому отцу. До места, где предположительно мог сейчас находиться отец Франциск, оставалось еще не менее двух часов пути.

Но встреча произошла немного раньше, сразу же на закате второго дня.

Зарево на востоке полыхнуло так, что, казалось, два солнца гаснут одновременно с двух сторон неба. Даже учитывая отчасти сатанинскую природу здешней земли, Дамиан не мог поверить, что видит заход сразу двух светил. Тем более что из-за деревьев, которые опять преградили им путь, донеслись вдруг приглушенные крики и шум выстрелов. Мигель Портеро остановился и жадно всмотрелся в желто-алое пламя, пляшущее над верхушками деревьев.

— А ведь пожар! — с каким-то радостно-недоверчивым выражением в голосе воскликнул он. — В той стороне горит, где голландцы форт строят. Услышал, значит, Всевышний наши молитвы!

— Погоди! — Дамиан отодвинул его в сторону, словно вокруг не хватало места. — Что значит пожар? При чем тут пожар? Ты говори, отец Франциск где?!

— Я так полагаю, что отец Франциск непременно там и должен быть! — с радостной гордостью объявил Портеро. — На пожаре. Не смею рассуждать про замыслы такого великого человека, как отец Франциск, но для него форт этот был как оливковая косточка в горле — все это знали.

— Не хочешь же ты сказать, что отец Франциск поджег форт? — недоверчиво спросил Дамиан. — А гарнизон? А чертовы голландцы, прости меня, Господи?!

— С отцом Франциском двое наших было, — деловито сообщил Портеро. — Ну а кроме того… Есть у меня одна мысль насчет этого… Давайте вперед пройдем, святой отец! Только теперь нам с вами осторожнее быть нужно. Вы уж посередке ступайте, а мы с Хуаном вас защитим в случае чего…

— Господь — защита моя и прибежище мое, — подобающим образом высказался на это Дамиан. — Однако пойдемте. Это очень важно, что вы сказали. Если отец Франциск там, мы должны быть рядом с ним. А если там действительно идет бой, тем паче мы должны поспешить ему на помощь! Вперед!

Песчаная коса сворачивала вправо, но, чтобы попасть к пожару, путникам пришлось снова углубиться в мангровые заросли. Там, за деревьями, скрывалась природная бухта, которую стерег построенный голландцами форт — оплот торговли жемчугом и невольниками. Об этом поведал ему Дамиану Портеро, пока они пробирались через гилею.

— Людишек у них пока немного, — объяснял он на ходу, все более входя во вкус. — Дюжин пять всякого сброда и рота солдат. Заправляет всем Ван Золленгер, жирная свинья!.. Говорят, в Роттердаме у него с полдюжены доходных домов да несколько мельниц и маслобоен на окраине. Но ему все мало! Хочет здесь обосноваться — торговлю невольниками наладить. Дело выгодное… Только нашла у него тут коса на камень, — в голосе проводника послышалось нескрываемое злорадство. — Ну это мы сейчас проверим, правильно я думаю или нет… Только вы, падре, держите ухо востро, а если я скажу — сразу кидайтесь на землю да прикрывайте голову руками. Хоть в грязь, хоть в муравейник — все равно!

«Мнится мне, что они все здесь чего-то недоговаривают! — с неудовольствием подумал Дамиан. — Отец Жан меня об этом не предупредил. Может быть, так ему казалось разумнее, но ведь мне доверена важная информация… Неприятно, когда ты представления не имеешь о том, что вокруг известно всем. Ладно, потерпи, отец Дамиан, сейчас многое разъяснится…»

Сквозь пелену запахов преющей зелени и цветочных ароматов донесся удушающий смрад гари. Он вползал под кроны деревьев, саднил горло, от него слезились глаза. Горели не только стены форта — отец Дамиан явственно различил запашок паленого мяса и пороха и на всякий случай осенил себя крестным знамением. Спутники его жадно втягивали ноздрями знакомые ароматы войны, как будто даже повеселев и прибавив шагу. Коадьютор уже едва за ними поспевал.

Лес внезапно закончился. В неверном свете надвигающегося вечера перед отцом Дамианом открылась поразительная картина. Перед ним раскинула лазурные воды небольшая бухта, охваченная в бархатное кольцо изумрудной зеленью и золотисто-белой лентой песка, на который заходящее солнце уже отбрасывало голубоватые тени. Там, где воды великой реки смешивались с океанской, клубился желтый песок. На границе гилеи и песчаной косы возвышался срубленный из твердого гваякумова дерева форт — несколько приземистых строений с покатыми крышами, напоминающих склады, которые были окружены частоколом из заостренных стволов высохшего бамбука, вбитых макушками в песок. Форт горел.

Легкий пассат нес в глубь побережья черный смоляной дым. В двух кабельтовых на волнах лениво покачивался флейт, на клотике которого трепыхался флаг Голландских штатов, а матросы, стоя на реях, спешно разворачивали паруса. Большая шлюпка, набитая людьми, изо всех сил летела к судну, едва не черпая воду бортами и поднимая веслами брызги. Ворота форта были распахнуты настежь, а одна из окованных железом створок со скрипом качалась туда-сюда, сорванная с петель то ли мощным ударом, то ли взрывом. Вокруг на песке до самой полосы прибоя валялись в разных позах десятки раненых и мертвецов. Еще дюжина человек сошлись в ближнем бою: они разбились на несколько групп и сражались с упорством людей, которым уже нечего терять. Дамиан с удивлением обнаружил, что, кроме европейцев, в схватке с большим энтузиазмом принимают участие темнокожие и почти нагие дикари — на выпады солдат, вооруженных саблями и пиками, они отвечали ударами каких-то суковатых дубинок и копий. Возможно, это примитивное оружие и не могло соперничать с закаленной сталью, но прямо на глазах отца Дамиана одна такая дубинка размозжила череп зазевавшемуся голландцу, который не позаботился защитить свою бедную голову стальным шлемом.

И все-таки натиск дикарей вряд ли увенчался бы победой, если бы ими не руководил белый человек в сверкающем в последних лучах солнца шлеме и стальной кирасе. Вращая саблей, он теснил к океану сразу троих голландских солдат, высекая искры из их надетых поверх курток из буйволиной кожи кирас. Солдаты отчаянно отбивались, но, казалось, человек в блестящем шлеме имеет сразу шесть пар рук, подобно тем индийским божкам, чьи бронзовые статуэтки красовались в библиотеке коллежа святого Игнатия. Он без труда отбивал выпады неприятеля и успевал сам наносить молниеносные удары. Отец Дамиан увидел, как одним неуловимым движением сабли он рассек бедро у одного солдата, срезал кисть руки другому и вонзил острие в глаз третьему. Кровь заливала песок, раненые вопили и выли от боли.

Над ухом Дамиана раздался торжествующий вопль Портеро:

— Слава падре Франциску! Слава Господу нашему Иисусу! Вперед, ребята! Поможем праведному делу! Навались!

В этом крике было столько лихого азарта, что даже отец Дамиан не выдержал — выхватил из-за пазухи свой кинжал и, путаясь в рясе, вприпрыжку помчался вслед за Мигелем и Хуаном, которые, обнажив кривые сабли, неслись на помощь человеку в шлеме.

Голландцы, брошенные своими товарищами, разом обернулись в их сторону. Хотя из зарослей на помощь врагам бежало всего три человека, для них это было новым ударом. Отступать было некуда: за спиной было море, впереди — пылающий форт и дикари, подбадриваемые испанцами. Полные отчаянной решимости, голландцы сплотились и удвоили сопротивление. Им удалось оттеснить к лесу с десяток озверелых дикарей, которые, потеряв нескольких соплеменников, завыли и заорали как черти и принялись потрясать копьями с бунчуками из пальмовых волокон и яростно размахивать своими утыканными острыми раковинами дубинками.

Отец Дамиан решил помочь дикарям и, размахивая кинжалом, резво побежал наперерез голландским солдатам, которые теснили дикарей к лесу. Ему даже в голову не пришло, что он практически безоружен, не умеет драться и ко всему прочему остался один, потому что Мигель Портеро и Хуан направились совсем в другую сторону, а именно туда, где сражался как паладин воин в кирасе и сверкающем шлеме.

Но Дамиана, сына воина и потомственного дворянина, подхватила и понесла стихия боя. Годы упражнений и умерщвления страстей пошли прахом.

Опьяненный безумным порывом, он был уверен, что обратит противника в бегство одним своим видом, и бесстрашно мчался прямо на начавших уставать голландцев. Клубы едкого дыма неслись ему в лицо, рассыпаясь искрами и пеплом, подол подрясника путался в ногах, они утопали в песке, но, открыв рот, он, захлебываясь, кричал: «Ура!» Голландцы краем глаза заметили бегущего к ним падре, и в их взглядах мелькнуло удивление: зрелище было не из рядовых.

Но тут произошло что-то совершенно непредсказуемое. Полет берсерка был грубо прерван. Внезапно на него красным смерчем налетели размалеванные глиной дикари, сбили с ног, повалили на песок и с воплями и криками вырвали из рук кинжал — Бог милостив, хоть не огрели дубиной по темечку. «Но мне рассказывали, — думал Дамиан, валяясь на песке и ощущая тычки и уколы копий под ребра, — что краснокожие не убивали своих пленнников, потому что… их обычно съедали!» Эта мысль не на шутку встревожила низвергнутого коадьютора, потому что индейцы, повалив его, обезоружив и едва не затоптав в песок, принялись буквально сдирать с него одежду. Ужас от такой нелепой смерти сменился горькими сожалениями, что не сумел он выполнить доверенную ему важную миссию. Сопротивляться у него не было сил. Оставалось только молиться, но и помолиться не успел отец Дамиан. «Смерть без покаяния есть акт… — безнадежно мелькнуло в его голове напоследок. — Акт…»

В себя отец Дамиан пришел с трудом и не сразу осознал, на каком свете он находится. Вокруг все так же царили дым и смрад, сыпались искры и летел жирный пепел, а горячий воздух с трудом проникал в легкие, вызывая кашель. Примерно так Дамиан и представлял себе преисподнюю. Поблизости даже виднелись демоны — красные и отвратительные. Но над отцом Дамианом склонялся отнюдь не сатана, не дух лукавый, а светлолицый воин в сверкающих доспехах. «Архангел Михаил… — подумал Дамиан и тихо улыбнулся. — Отбили меня, значит, у бесов Небесные Ангелы. А я, глупец, еще в них не верил…»

У рыцаря было строгое узкое лицо, волевой нос с горбинкой, твердый подбородок с полоской бороды-эспаньолки, которую небесный воитель, судя по всему, тщательно подстригал. Усов у Архангела не было — возможно, потому, что верхняя губа его была изуродована давним сабельным ударом и неровный шрам придавал его рту несколько болезненное и саркастическое выражение, словно тот вся время то ли кривился в усмешке, то ли подергивался в отвращении. В синих ледяных глазах сверкало пламя. Это было лицо не духа, а воина, и отца Дамиана осенило.

— Отец Франциск! — пробормотал он, силясь подняться с песка. — Благословите… Для меня высокая честь… Прошу меня простить… Но… в силу некоторых обстоятельств…

Отведя в сторону правую руку с зажатым в ней мечом, отец Франциск протянул левую, в забрызганном кровью кожаном поруче, к Дамиану и, схватив его за грудки, одним рывком, без малейших усилий, поставил коадьютора на ноги.

— Вы поступили отважно, но неразумно, — звучным голосом произнес отец Франциск. — Мои новообращенные язычники приняли вас за врага, поскольку никогда раньше не видели. Возблагодарите Бога: Он отвел от вас смерть. Однако мы побеседуем с вами позже. Сейчас нужно завершить дело.

Он повернулся и, взмахнув рукой, зашагал к берегу, крича на ходу:

— Веселей, веселей, бездельники! Шевелись! Кати их к самой воде!

Отец Дамиан увидел, что все те же перемазанные голые индейцы, сверкая ягодицами, волокут по песку тяжеленные бомбарды, которые ранее являлись неотъемлемой и весомой принадлежностью крепости. Другие тащили на руках чугунные ядра. Они трудились как муравьи. Никакие голландцы им помешать уже не могли: как мог убедиться Дамиан, последние защитники разоренного форта были уже мертвы. Золотой песок пестрел пятнами быстро впитывавшейся крови.

Немногие уцелевшие голландцы уже поднялись со шлюпки на корабль. Отец Дамиан не думал, что пушки могут причинить им какой-нибудь вред, но отец Франциск придерживался, кажется, иного мнения. Уже три орудия с задранными в сторону флейта жерлами стояли у самой кромки прибоя. Около них подпрыгивал от нетерпения какой-то невысокий чернявый толстяк с зажженным фитилем в руках.

— Давай, Педро! — властно поднял руку отец Франциск. — Давай по очереди. Враг далеко, но Господь даст нам силы. Огонь!

Педро подскочил к первой бомбарде и поднес фитиль к запальному отверстию. Вспыхнул порох, тяжелая пушка охнула, выплюнула ядро и, окутавшись облаком дыма и пламени, опрокинулась с лафета на песок, едва не оторвав ногу зазевавшемуся индейцу. Снаряд с гулом пронесся над водой и упал в десяти ярдах от корабля.

— Огонь! — опять прокричал отец Франциск.

Ударили одна за другой еще две пушки. Ядра вылетели и унеслись в сторону корабля. Последнее из них задело брошенную шлюпку и разнесло ее в щепки. Увы, все пассажиры уже успели перебраться на борт флейта, который, наполнив ветром паруса, медленно выходил из бухты. Оттуда не последовало ни единого выстрела: голландцы спешили убраться с несчастливого берега. Должно быть, хорошую трепку задал им здесь отец Франциск со своими «новообращенными». Дамиан невольно хмыкнул. Теперь он догадался, на что по пути сюда постоянно намекал Мигель Портеро. Отец Франциск не терял здесь времени даром и, обращая в христианскую веру дикарей, направлял их гнев против вероотступников-голландцев. Это было остроумно, хотя и дерзко. Дамиан никогда бы не решился на подобный шаг. Но поэтому он и был в Ордене пока всего лишь духовным коадьютором, а отец Франциск — профосом.

Задумавшись, Дамиан не заметил, как отец Франциск покинул импровизированную батарею и вернулся к нему.

— Теперь мы можем продолжить нашу беседу, — как ни в чем не бывало сказал он, пристально всматриваясь в лицо отца Дамиана. — Голландские собаки сумели унести ноги. Но это лишь временная отсрочка заслуженного наказания. Кара настигнет их всех до одного, можете мне поверить.

— В этом нет ни малейших сомнений, — убежденно ответил Дамиан. — Судя по тому что мне довелось увидеть, Господь выбрал себе надежное оружие.

— Надеюсь, это сказано искренне, потому что лести я не терплю, — хмурясь, заметил отец Франциск. — И в дальнейшем воздержитесь от подобных высказываний, если не хотите вызвать мое неудовольствие. Давайте говорить о деле. Насколько я понимаю, вы появились в наших краях неспроста. Мигель уже успел сказать, что вы разыскиваете меня. Вы знаете мое имя. Значит… Вас послал Орден?

— Да. Меня послал генерал-визитатор и префект Антильских островов отец Жан Ла Валлет. Меня зовут отец Дамиан, я духовный коадьютор. Дело касается только нас двоих, поэтому хорошо бы выбрать такое место…

Отец Франциск оглянулся. Его дикари с большим увлечением потрошили разбросанные по берегу трупы: стаскивали с убитых одежду и напяливали на себя прорванные, перемазанные кровью кафтаны и панталоны. В новом обличье они едва узнавали друг друга и покатывались со смеху.

— Они непосредственны, как дети, — заметил отец Франциск, покачивая головой. — Они и сейчас не ведают, что творят. Но мы их научим всему, что знаем сами. Как видите, отвращением к вероотступникам они уже прониклись… Однако вы хотите поговорить со мною с глазу на глаз… Пойдемте в форт. Думаю, там не осталось ни одной живой души.

Вдвоем они вошли через обугленные ворота в разоренный форт. Как ни странно, одного из строений огонь почти не коснулся: это было недостроенное прямоугольное здание с окнами-бойницами, без крыши. Полом в нем служил утрамбованный песок. Здесь тоже пахло гарью, но дыма почти не было. Солнце зашло, и вместо крыши над головами двух святых отцов нависало сейчас усыпанное звездами небо, да на стенах плясали отсветы пожарища.

— Здесь нам никто не помешает, — сказал отец Франциск. — Только рассказывайте толком, последовательно. Я не терплю путаных излияний.

— Я буду стараться, — смиренно сказал Дамиан. — Благословите начать.

Отец Франциск кивнул и торопливо осенил Дамиана крестным знамением.

— Итак, полтора месяца назад достопочтенный отец Жан, вызвав меня к себе, предупредил о сугубой секретности этого дела и продиктовал мне нижеследующий текст, с тем чтобы я донес его до вас, не перепутав и не изменив ни слова. Если в моем рассказе возникнет какая-то путаница, то это возможно только по той причине, что источник полученных сведений сам не всегда был точен в своем докладе. Я обладаю замечательной памятью, отец Франциск, и могу отвечать за свои слова.

— Отлично, — снова кивнул отец Франциск. — Я вас слушаю.

— В начале сентября этого года в Вест-Индию из Плимута отправился флейт под названием «Голова Медузы», — начал Дамиан. — Команда преимущественно состояла из англичан, но владельцем судна являлся известный меркант и коадьютор голландской Вест-Индской компании Давид Малатеста Абрабанель. На борту судна был груз обычных товаров, а его самого сопровождали его дочь девица Элейна, старший клерк Якоб Хансен и некий эсквайр восемнадцати лет от роду, имя которого Уильям Харт. По пути они подобрали в океане утопающего, назвавшегося дворянином Френсисом Кроуфордом. Был он привязан к обломку мачты и обречен на верную гибель. По его словам, на корабль, на котором он шел в Англию, напал пират Черный Билли, носящий также кощунственное прозвище Черный Пастор, он уничтожил всю команду, а Кроуфорда обрек на мучительную смерть. Произошло чудо, и обреченный остался жив. Вместе с пассажирами флейта он вернулся на Антильские острова и остановился на Барбадосе. Впоследствии выяснилось, что у Кроуфорда на Барбадосе имеется собственный дом с прислугой. Но до поры он тщательно скрывал этот факт, как, впрочем, скрывал все, что касалось его персоны.

— А что не так с его персоной? — спросил отец Франциск.

— Как выяснилось позже, сей Кроуфорд является не кем иным, как квартирмейстером того самого негодяя Черного Пастора, и носит он мерзкое прозвище Веселый Дик, и за бортом оказался по той причине, что не поделили они с капитаном трофеи… Однако я продолжаю по порядку… На Барбадосе банкир Абрабанель занимался двумя делами: много общался с губернатором острова лордом Джексоном, уличенным в махинациях с голландской Вест-Индской компанией и взятках, и дожидался прибытия экспедиции своего согражданина Ван Дер Фельда, который возвращался на Карибы из этих мест.

— Да, я что-то слышал от индейцев про белых воинов, которые поднялись вверх по течению Ориноко. Но мне и в голову не могло прийти… Впрочем, неважно. Итак?..

— Прежде чем они встретились, произошло весьма необычное событие. Абрабанель отправляет флейт в Плимут с большой партией серебра и доверяет этот ценный груз мальчишке Харту, которого едва знает. Но как только флейт выходит в море, на него нападает все тот же Черный Пастор и захватывает его. Не буду утомлять вас ненужными подробностями. На флейте не было серебра. На нем не было вообще никаких ценностей! Это был обман пайщиков компании. А с пиратами банкир явно договорился, разумеется не посвятив бандитов в секрет «драгоценного» груза. Таким образом, этот пройдоха одурачил разом всех: пайщиков, команду флейта, пиратов… Но и это было не главной его целью, ради которой он покинул Лондон. Его главная цель — сокровища индейцев, или конкистадоров, или, иначе, сокровища капитана Рэли — легенды называют их по-разному…

— Не объясняйте мне, как называют эти сокровища, — перебил его отец Франциск. — Мне это известно. Где и как Абрабанель собирался искать их?

— Он очень надеялся на результаты экспедиции своего друга Ван Дер Фельда. Тот побывал во многих краях и встречался со многими людьми. Судя по всему, ему удалось напасть на след этих сокровищ. Но всего лишь на след. Главное, что потом обнаружилось, — это карта.

— Какая карта? О какой карте вы говорите? Не станете же вы утверждать, что нашлась карта пресловутых сокровищ конкистадоров? — отец Франциск с недоверием посмотрел на коадьютора.

Дамиан ответил ему утвердительным взглядом.

— Именно так! Карта нашлась, — заявил он. — Так утверждает преданный нам человек, который был непосредственным участником событий. Собственно, весь рассказ — это его личное донесение генералу Ордена.

Падре выдержал испытующий взгляд отца Франциска и только чуть развел руками, как бы давая понять, что не может нести ответственность за чужие донесения, как бы нелепо они ни звучали.

Отец Франциск нахмурился, задумался и медленно опустил в ножны меч, забыв стереть с клинка засохшую пыль и кровь.

— Хорошо, продолжайте! — произнес он. — Но я никогда не слышал о том, что существует карта этих сокровищ. Если кто-то пытается ввести Орден в заблуждение, то это может обернуться для него крупными неприятностями. Будем надеяться, что этот некто не столь неразумен.

— То, что он доносит, похоже на правду, — заступился за далекого информатора отец Дамиан. — Правда, он так и не узнал, откуда взялась эта карта, но она была в руках Веселого Дика. Если помните, это квартирмейстер Черного Пастора, назвавшийся Фрэнсисом Кроуфордом…

— Я помню, — кивнул отец Франциск и закусил обезображенную губу. — Откуда у пирата карта? Вероятно, это фальшивка, какую можно приобрести в каждом порту.

— Возможно, но из-за этой карты разгорелась настоящая война, отец Франциск! — воскликнул Дамиан.

Почему-то ему очень хотелось, чтобы карта была настоящей. Ведь это обещало волнующие приключения и, возможно, даже продвижение в Ордене. Да и каким идиотом он бы выглядел, проделай он пару-другую тысяч миль по океану и едва не расставшись с жизнью из-за какой-то нелепицы. Поэтому в речи Дамиана зазвучало желание быть убедительным.

— После того как Веселый Дик вторично попал в лапы Черного Пастора — теперь уже на «Голове Медузы», — произошли необыкновенные события. Во-первых, ему снова удалось ускользнуть живым и невредимым. Он подбил часть пиратской команды на бунт и ушел от Черного Пастора на захваченном флейте, который с этой минуты стал самостоятельным пиратским судном. Англичане Уильям Харт и капитан Джон Ивлин перешли на службу к Веселому Дику. Преданный нам человек также втерся в эту шайку. На «Медузе» они захватили испанский галеон под командованием дона Мигеля Диаса.

При этих словах отец Франциск вздрогнул и непроизвольно схватился за меч. Дамиан удивленно замолчал, но, как требовал устав, быстро опустил глаза долу, давая старшему по званию побороть волнение. Дамиан только что догадался, что не случайно дон Мигель носит ту же фамилию, что и профос.

— Продолжайте, — тихо сказал отец Франциск.

— При некоторых обстоятельствах ими был захвачен испанский галеон, на котором был один из наших братьев. Он-то и предал корабль в руки пиратов.

— Да как он посмел?! — не помня себя от гнева, отец Франциск схватил Дамиана за плечо. Но, справившись с собой, он тут же отдернул руку.

— Такова воля Ордена, — ответил Дамиан. Произнося эти слова, он вдруг ощутил, что его наполняет непонятная радость. Даже этот гордый миссионер, даже профос должен смириться перед единой и нерушимой волей Общества Иисуса. Воистину несть в нем ни эллина, ни иудея… А первый станет последним. Чувство торжествующей справедливости захлестнуло коадьютора, и он еще ниже опустил голову, скрывая невольную улыбку.

— Продолжайте, — еще тише сказал отец Франциск. Костяшки его пальцев, сжимавших рукоять меча, побледнели.

— После ограбления галеона Веселый Дик срубил на нем мачты и отпустил команду. Дон Мигель Диас целым и невредимым достиг Кубы, где и пребывает в ожидании весенней флотилии, — эти слова отец Дамиан добавил от себя, снисходя к отцу Франциску. И в этом он почувствовал еще одну свою победу.

Отец Франциск внимательно вгляделся в лицо коадьютора. Он понял, что происходит сейчас в его душе, и на тонких губах его тенью мелькнула неуловимая усмешка, отчего породистое лицо на мгновение стало хищным и жестоким.

Отец Дамиан не заметил этой улыбки и не понял, что все его тайные переживания для профоса так же ясны, как «Patere Deum…»[13]. Он не понял, что, оказав профосу услугу, нажил себе врага, потому что обнаружил его невольную слабость. Он не понял, что иногда гораздо выгоднее не оказать услуги своему патрону, чем унизить его, вынудив принять помощь от подчиненного. Он забыл, что гордыня — страсть обоюдоострая. Ничего не заметив, Дамиан продолжал:

— Сбыв трофеи на Мартинике, Веселый Дик совершил тайную вылазку на Барбадос, где, судя по всему, извлек из тайника карту сокровищ. Однако к этому времени о существовании карты уже знали или догадывались Абрабанель и еще одна женщина, которая прибыла на Барбадос на французском королевском фрегате «Черная стрела». Нашему брату ничего не удалось о ней узнать, предполагается лишь, что она шпионка Кольбера.

— Больше о ней ничего не известно? — неприятно удивился отец Франциск. — Но она знает про карту… Откуда?

— Неизвестно, — твердо ответил Дамиан. — Наш человек даже не видел ее лица и не знает ее имени. Единственная примета, которая фигурирует во всех разговорах, — зеленые глаза.

— Зеленые глаза?! Это что еще за дьявольщина?!

— Она брюнетка с зелеными глазами, — пояснил Дамиан. — По слухам, она необычайно красива.

— Несомненно, эта женщина — орудие дьявола или тех, чьими руками он загребает жар в этом мире, — высказался отец Франциск. — Так откуда она знает про карту?

— Нашему брату про это ничего не известно, — еще раз повторил Дамиан. — Но эта авантюристка пыталась отобрать карту у Веселого Дика на Барбадосе — там даже вышла небольшая история по этому поводу. А потом она все-таки завладела ею на Тортуге. Интрига прелюбопытная, право, нарочно не придумаешь, — отец Дамиан позволил себе некоторую игривость в тоне.

— Жизнь полна импровизаций, сын мой. Иногда она готовит нам такие сюрпризы, что даже дьяволу они не по зубам. В нашем мире ложь всегда шагает рука об руку с правдой, и даже сахар горчит. Однако продолжай. Мы попытаемся отделить пшеницу от плевел.

— Веселый Дик привел «Медузу» на Тортугу. У судна была сломана мачта, и «Медузе» требовался ремонт. На Тортуге между разбойниками существует что-то вроде негласного договора: там они объявляют друг другу перемирие. Но это лишь по виду. Черный Пастор узнал, что его злейший враг находится на Тортуге, и немедленно отправился туда. Силы у него, безусловно, были превосходящие, и он без труда захватил Веселого Дика в плен. Тому опять грозила смерть, но он снова выкрутился! — в голосе Дамиана послышалось восхищение перед изворотливостью пирата. — Знаете, что он сделал? Он заплатил за свою жизнь картой! Он сам отдал Черному Пастору сокровища Рэли! Но Билли пришлось отпустить квартирмейстера. Веселый Дик сохранил себе жизнь и, взяв с собой верных людей, отбыл на Эспаньолу. Ведь согласно карте сокровища спрятаны именно на Эспаньоле…

— На Эспаньоле?! — в неподдельном изумлении воскликнул отец Франциск. — А что Рэли мог делать на Эспаньоле? Бред какой-то… Рэли был здесь, в Гвиане. Но… Если это правда, то… А в какой части острова — французской или испанской?

— Увы! — склонил голову Дамиан. — Боюсь, это известно лишь одному Веселому Дику. Послушайте, что произошло дальше. Получив в свои руки заветную карту, Черный Пастор собирался отправиться на Эспаньолу, но тут его арестовали люди губернатора острова господина де Пуанси. Синьора с зелеными глазами каким-то образом заручилась поддержкой губернатора и, разведав, у кого находится карта, приняла все меры, чтобы ею завладеть. Черного Пастора засадили за решетку, а карта перекочевала на французский фрегат.

— Который также отправился на Эспаньолу, насколько я понимаю?

— Совершенно верно! Но не только он. Едва выйдя из тюрьмы, взбешенный Билли тоже ринулся на поиски сокровищ.

— И он? Все это весьма смахивает на фарс.

Отец Дамиан пожал плечами:

— Сеньор префект думает по-другому.

Отец Франциск хмыкнул и погладил свою ухоженную бородку.

— Так вот, теперь на Эспаньоле, судя по всему, столкнулись интересы четырех партий. Ведь в поисках принимает участие еще и Абрабанель, с которого все и началось. Неизвестно, с какой целью, но эта сеньора предоставила ему и нескольким его друзьям место на своем корабле. Возможно, ее интересуют его деньги.

— И что же дальше?

— На этот вопрос нет ответа, — торжественно объявил Дамиан. — Преданный Ордену человек успел передать зашифрованное послание иезуиту-священнику на Тортуге, но большего он сделать не мог, чтобы не раскрыть себя. Послание пришло на Мартинику через полторы недели. И меня сразу же направили к вам. Орден надеется, что вы немедленно отправитесь на Эспаньолу, где мы получим более свежую информацию.

— Я сделаю это, хотя разум мой протестует, — сказал отец Франциск. — Столько раз люди возбуждались слухами о сокровищах конкистадоров, и всегда это оказывалось нелепыми фантазиями. Но ослушаться приказа, подписанного генералом Ордена, я не могу. Возможно, на этот раз все будет по-другому.

Отец Франциск задумался, подняв глаза к ночному небу.

— Корабль нас ждет? — спросил он наконец.

— Да, корабль бросил якорь напротив испанского селения, — подтвердил Дамиан. — Мне приказано без вас не возвращаться.

— Мы выходим немедленно! — решил отец Франциск и вдруг, протянув вперед руку, больно сжал локоть Дамиана и приложил палец к губам: — Тс-с!

Затем он, слегка пригнувшись, прошел вдоль стены, к чему-то прислушиваясь. Заинтригованный Дамиан двинулся следом. Вдруг отец Франциск нырнул в раскрытую дверь и выпрыгнул наружу, одновременно выхватив из ножен свой длинный меч. Дамиан ахнул и выскочил за ним.

От стены метнулся человек. Он был смертельно испуган, но шансов убежать у него не было: слишком он увлекся подслушиванием и упустил момент, когда можно было спокойно исчезнуть.

— Стой, скотина! — рявкнул отец Франциск. — Как ты посмел, сукин сын, подслушивать разговор двух особ священного звания? Разве ты не знал, что это двойной грех?

Дамиан с удивлением увидел, что перед ними, совершенно растерянный и насмерть перепуганный, стоит его недавний проводник Мигель Портеро. Он силился что-то сказать в свое оправдание, но у него ничего не получалось — уж слишком безжалостен был отец Франциск с мечом в руках.

А ведь еще минуту назад Мигель Портеро был уверен, что Господь наконец подал ему знак. Он подслушал разговор о сокровищах от первого до последнего слова с замирающим сердцем и переполняясь надеждой. Ему казалось, что без Божьего произволения ему и в голову бы не пришло пойти украдкой за уединившимися святыми отцами. Нет, это определенно был промысел Божий — Всевышний хотел, чтобы Портеро узнал о сокровищах и немного разбогател. Мигель еще не знал, как доберется до спрятанного на далеких островах богатства, но сейчас не это было главным. Главным был тот знак, что подавал Господь. И вдруг все пошло прахом.

— Тебе был дан шанс загладить вину, — мрачно сказал отец Франциск. — Но ты проявил непослушание и снова вступил на стезю порока. Ты дерзнул проникнуть в тайну, которая слишком велика для такого глупца, как ты. Но я властью, данной мне Орденом, отпускаю тебе все грехи, потому что думаю о твоей несчастной душе. Умри с миром!

И прежде чем Мигель успел что-то понять, лезвие меча вонзилось ему в грудь, с хрустом прошло ее насквозь, сокрушая грудину, и, подобно змеиному жалу, вернулось обратно, направляемое твердой рукой отца Франциска. Мигель Портеро пошатнулся, глаза его закатились, и, обливаясь кровью, он рухнул на усыпанный пеплом песок к ногам потрясенного Дамиана.

— Мы были не слишком осторожны, сын мой! — сказал отец Франциск, вытирая меч и вкладывая его в ножны. — Но с этой минуты больше ни слова о сокровищах! Вперед! Мы покидаем это разоренное гнездо. Надеюсь, у крыс, облюбовавших это место, нескоро появится желание вернуться обратно. Впрочем, Орден должен будет позаботиться, чтобы сюда послали достойного миссионера. До тех пор пока христианские короли не смогут обеспечить на этой земле достаточное количество войск, мы вынуждены полагаться на самих себя!

Он обошел мертвое тело и пошел к воротам. Индейцы, сбившись в кучу у кромки воды, похвалялись друг перед другом добычей. Трое испанцев с хмурыми лицами провожали взглядами тающий во мраке кормовой фонарь уходившего флейта.

Отец Франциск выкрикнул что-то на незнакомом Дамиану гортанном наречии, и все дикари отреагировали на этот окрик всеобщим паническим бегством. Пригибая головы, они ринулись всей толпой к лесу и в мгновение ока исчезли в его зеленой пучине.

— Эти создания удивительно послушны, когда знаешь, как с ними обращаться, — пояснил отец Франциск. — И если удается разбудить в их душах искру Божью, то одним только словом возможно подвигнуть их на самые смелые и полезные поступки. Таким вот образом с помощью этого народа мы сегодня изгнали голландских крыс. Отряд караибов просто смел горстку этих подлых лавочников. Им повезло, что на этот раз их дожидался корабль.

— Меня больше интересует, как поведут себя ваши испанцы, — пробормотал, отводя глаза, Дамиан. — Что-то вид у них не слишком веселый. Надеюсь, у вас есть что им сказать, отец Франциск?

Тяжелый, полный неодобрения взгляд был ему ответом.

— Если вы об этом предателе, то говорить тут вообще не о чем. Он попытался проникнуть в тайну, за что и был наказан. Во все времена такие поступки караются смертью. Должен заметить, что здешние колонисты — люди с небезупречной репутацией. Их жизнь безраздельно принадлежит Ордену, и они это понимают. Хотелось бы, чтобы и вы это поняли, отец Дамиан. Ведь наши с вами жизни также принадлежат Ордену, не так ли?

— Святая правда! — горячо отозвался Дамиан. — Об этом я не забываю ни на минуту.

— Аминь. Тогда не будем тратить время на схоластические упражнения, — скупо улыбнулся отец Франциск. — Забираем тех, кто остался, и пускаемся в обратный путь. Не пройдет и месяца, как побеги бамбука и лианы покроют пепелище и у нашего Ордена появится возможность передохнуть. Жаль, что не всегда удается побудить сильных мира сего к решительным шагам, которые под силу только им. Ведь нам с вами приходится рассчитывать только на наши скромные силы.

— То, что я сегодня увидел, поразило меня, отец Франциск! — искренне сказал Дамиан. — Я и не предполагал, что в наше время существуют такие воины Христовы. Я счастлив, что судьба свела меня со столь необыкновенной личностью…

— Вы опять пытаетесь льстить, — заметил отец Франциск. — И будете за это наказаны. Знайте, что я намерен взять вас с собой.

— Как с собой? — не понял Дамиан. — Куда с собой?

— На Эспаньолу, — лаконично ответил отец Франциск. — И все, более ни слова об этом. Полагаю, что Орден меня поддержит, да и для вас это будет неоценимый опыт, поверьте.

Дамиан и в самом деле не мог вымолвить ни слова. Решение отца Франциска застало его врасплох. Дамиан понимал, что отказ невозможен: обет послушания и то, что он знал, лишали его выбора. Печальный пример легкомыслия в лице Мигеля Портеро стоял у него перед глазами. Он навсегда привязан к этой тайне. Из Ордена не выходят живыми. Подспудная мысль об этом тревожила Дамиана и раньше. Но тогда он гнал ее от себя, гордый тем доверием, которым облек его Орден.

Отец Франциск зашагал в обратный путь, не оглядываясь и не окликая спутников. Дамиан с невольным восхицением посмотрел на его сильную и гибкую фигуру, на то, как легко он несет на себе стальные доспехи. «Столько дней и ночей в жарких лесах, — подумал он, — среди непредсказуемых дикарей и прощенных преступников, в противоборстве с еретиками и врагами нашего дела. И теперь, совершив подвиг, он так же спокойно идет обратно, будто просто вышел прогуляться по саду среди цветущих апельсиновых деревьев».

Он догнал отца Франциска и спросил:

— Нам предстоит трудное испытание, отец Франциск. О чем посоветуете подумать в первую очередь?

Отец Франциск покосился на него и сказал:

— О добродетели послушания, отец Дамиан, этой матери всех достоинств.

Глава 4

Крах Черного Билла

Тортуга. Эспаньола. Атлантический океан

Небольшая каперская шхуна «Ласточка» покидала главную гавань острова Тортуга с такой помпой, как будто она была военным фрегатом. Губернатор Жак Непвё де Пуанси, который накануне вынужден был посадить самого известного пирата Испанского Мэйна под замок, наутро скоренько сменил гнев на милость и освободил Черного Билли, отпустив его на все четыре стороны. Из-за ареста малость двинутого Пастора начала роптать не только его собственная команда, но и другие каперы по всему побережью Либерталии. Пираты, как известно, весьма законопослушны и не терпят нарушения тех законов, которые сами устанавливают, и кое-кто из Гильдии капитанов открыто высказался за то, чтобы по-свойски разделаться с предателем де Пуанси, раз он не чтит Кодекс Берегового Братства.

Разумеется, де Пуанси служил королю, а не пиратам. Вчера он не смел ослушаться приказа. Шпионка явилась к нему с предписанием от самого Кольбера и потребовала арестовать Черного Билли. Но знаменитый Пастор был популярен среди пиратов, к тому же имел французский каперский патент — одним словом, обижать понапрасну его не стоило… Поэтому папаша Жак вздохнул с облегчением, когда на рассвете «Черная стрела» покинула вверенную ему Тортугу, унося с собой зеленоглазую женщину вместе с ее предписанием. Губернатор велел выпустить Черного Билла и передать тому, чтобы он убирался подальше и в ближайшее время не показывался на Тортуге: на его подвиги, мол, сердиты в самом Версале.

Упоминание про Версаль произвело на Билли сильное впечатление. Как часто бывает с тщеславными людьми, Пастор сразу же поверил, что его черная борода испугала самого Людовика, и тут же невыносимо возгордился. Сперва он потребовал вернуть ему карту, которую у него отобрали, и, по обыкновению, пригрозил кровавой расправой. Но к его величайшему негодованию и ярости, тюремщик молча ткнул его между лопатками увесистым кулаком и посоветовал убраться подобру-поздорову, пока на городской площади не сколотили ему качели. А кто-то из караулки даже крикнул ему вслед, что шел бы он, пока, мол, ему эту карту французский капитан не приколол к заднице своей шпагой.

Несмотря на снедавшую его злобную досаду, Билли не утратил способность мыслить трезво. Он решил скорее двинуться в погоню, но тащиться на Эспаньолу, лежащую всего в десятке миль, на здоровенном фрегате не имело смысла. К тому же «Месть» давно не килевалась, и ей явно не повредила бы замена такелажа. Черный Пастор, пользуясь тем, что благодаря несправедливому тюремному заключению невольно стал героем дня, быстро и выгодно зафрахтовал небольшую шхуну для перехода на Эспаньолу, в течение двух дней собрав команду и погрузив на нее все необходимое. Плавание было недолгим, зато приключение — опасным.

Но перед тем как пойти за сокровищами, ему захотелось если не проучить папашу Жака, то хотя бы хлопнуть дверью напоследок, и Билл разыграл на пристани целое представление. Тортуга давно не слышала такого обилия проклятий, угроз и библейских пророчеств в адрес губернатора и вверенного ему острова. Черный Билли обещал Черепахе скорую и ужасную гибель, предрекая, что «зловонные пучины поглотят проклятый остров со всеми тварями, как четвероногими, так и двуногими». Сами по себе эти угрозы мало что значили, но толпа пиратов, девок и прочей швали, которую привлекло желание поглазеть на Билли и его новую шхуну, пришла в неистовство, намереваясь учинить несправедливому губернатору «ночь длинных ножей». Тогда Черный Билли, которому вовсе не хотелось ввязываться в очередную передрягу, как можно скорее поднял якоря. О нем тотчас забыли, тем более что в общей свалке кто-то пырнул ножом моряка-ирландца и кто-то совершенно точно видел убегавшего с места преступления грязного негра с ближайшей табачной плантации. Земляки убитого ринулись на поиски убийцы, за ними потянулись зеваки, и всеобщее недовольство совершенно естественным образом перекинулось на ни в чем не повинного плантатора, которому подожгли склады с тростником, вытоптали сад и разгромили винный погреб.

Тем временем «Ласточка» взяла курс на Эспаньолу. При всех своих причудах Черный Билли умел сделать верный ход. Вступать в бой с французским военным кораблем, имея на своем борту лишь половину команды и несколько старых пушек, ему совершенно не хотелось. Не говоря уже о том, что на стороне французов была профессиональная выучка. Да и вообще, во время морского боя враги могли затонуть, или у них мог бы взорваться пороховой погреб, или они могли бы просто назло Билли уничтожить бесценную карту.

Нет, Черный Билли решил действовать по-умному, избегая встречи с французами на море. Маленькая шхуна давала еще и то преимущество, что позволяла относительно незаметно высадиться на французскую часть Эспаньолы. Пастор не сомневался, что зеленоглазая красотка бросится на поиски сокровищ, не медля ни секунды. Нужно просто выследить ее и отобрать карту. Весь экипаж она с собой не потащит, а Билли приложит необходимые усилия, чтобы обезопасить себя. Он высадится со своими молодцами на побережье там же, где высадятся лягушатники, и пойдет за этой стервой по пятам. А «Ласточка» двинется дальше, чтобы дожидаться капитана у южного берега. Там, конечно, полно испанцев, но на побережье предостаточно небольших удобных бухт, в которых можно затаиться.

Разработав план, Черный Билли высадился во французской части Эспаньолы и сразу же включился в поиски если не сокровищ, то своих ближайших конкурентов. Он, впрочем, подозревал, что проклятый его квартирмейстер, которого он так непредусмотрительно оставил в живых, хотя и мог убить сто раз, вступил в сговор с французами и теперь тоже находится в их компании.

«Что ж, дай Боже, чтобы так оно и было, — размышлял Билли, стоя на капитанском мостике и обозревая проплывающие мимо зеленые берега Эспаньолы. — На этот раз, Веселый Дик, моя блудливая правая рука, пощады тебе не будет, хоть пообещай ты мне все сокровища мира. И на обманщицу-судьбу я больше полагаться не стану. Пеньковый галстук на шею — и на мачту! Приятно иметь дело с покойниками: они не грешат. Хотя, говорят, на Эспаньоле порой мертвецы встают из могил, и тогда от них можно ждать чего угодно. Рассказывали, некий плантатор вошел в сговор с одним бокором и тот нашел способ поставлять ему на плантацию работников — оживших мертвяков. Им не нужно было ни пищи, ни одежды, ни развлечений. День-деньской они только и делали, что трудились, а на ночь убирались в свои могилы. Но потом плантатор вдруг взял да и умер от болотной лихорадки. Родных у него не было, и все его имущество отошло к колдуну, который взял себе заодно душу старого хозяина да потом еще долго поднимал его из могилы и заставлял трудиться на собственной плантации. И еще болтают, что на этой плантации собирали самый крепкий табак… Хуже нет, чем не угодить черному колдуну. Но мы будем держаться от них подальше, и наши дела не будут их касаться. Хотя Джим Льягас утверждает, что с колдунами вуду хорошо водить дружбу. Ясное дело, ему всякая нечисть, должно быть, сродни: он же ублюдок и полукровка — наполовину индеец, наполовину негр. — Черный Пастор хмыкнул при этой мысли. — Джимми хвалился, что с помощью такого колдуна отомстил своему бывшему хозяину и тот помер в страшных корчах. Пожалуй, стоит проделать такой трюк с Веселым Диком!.. Хотя… Нет, с этим стоит расправиться самому — так, чтобы все Испанское озеро всколыхнулось, узнав, каков в гневе Черный Билл! Но сперва нужно отыскать эту дрянную бабенку с картой…»

Французский фрегат они обнаружили без труда: тот стоял в удобной бухте северо-восточнее траверза Тортуги. Паруса на «Черной стреле» были убраны, якоря спущены, на палубе не было видно ни души. Никто не проявил интереса к идущей через пролив шхуне с французским флагом на клотике, под которым на всякий случай вышел в море Черный Пастор. Билл, в свою очередь, решил, что основные силы уже высадились на берег. Он прошел еще две-три мили вдоль берега и пришвартовался в небольшой, но удобной бухте, которую окружал пологий берег, заросший мангровыми деревьями и невысоким кустарником.

Характер береговой линии был важен для его замысла, потому что Черный Билл задумал прихватить с собой в дорогу пару легких пушек. Как-никак противостоять ему будет регулярная армия, и отношение к ней должно быть соответствующее.

От команды Пастор не скрывал своих целей. Он знал, что путешествие вглубь острова будет рискованным и заинтересовать в таком случае людей можно только обещанием щедрого барыша. Не скрывал Черный Билли и того, что искать им придется иголку в стоге сена, потому что карту у него похитили, а поиски иголки будут осложнены еще и тем, что стог сена охвачен пламенем и кому-то на этом огне придется поджариться.

Команда была согласна. Легенды о сокровищах испанских конкистадоров десятилетиями бередили умы береговых братьев, и никакие опасности не могли заставить людей отказаться от возможности найти их.

На берег сошло двадцать пять человек — половина команды. Каждый был вооружен абордажными саблями, пистолетами и ножами и нес с собой солидный запас пороха и свинца. Корабельный плотник поставил лафеты двух легких пушек на самодельные колеса. Впрячься в них пришлось самим пиратам: лошадей у Черного Билли, конечно, с собой не было — их рассчитывали купить или отобрать на острове.

Высадившись, они, двигаясь вглубь острова, пару дней проплутали по заросшим скалам, пока наконец не наткнулись на следы какого-то большого отряда, в котором, судя по навозу и отпечаткам копыт, было с дюжину лошадей.

Черный Билл отправил четверых ловких молодцев в разведку. Они вернулись, лишь когда начало смеркаться. Трое напрасно потратили силы, зато четвертый принес совершенно точные сведения: около пятидесяти французских солдат остановились на ночлег в селении Гро-Шуан, милях в шести-семи от побережья. В отряде находились капитан фрегата «Черная стрела» Ришери, две красотки и полдюжины голландцев со своим толстосумом. Отряд выставил часовых, а все остальные улеглись спать.

Услышав такое, Черный Билли повеселел и приказал за добрую весть выдать гонцу полпинты рома. Затем он немедленно приказал выступать в путь.

— Хорошенько шевелите ногами, маменькины сынки! Веселее, акулья требуха! — радостно орал он, размахивая руками. — Напрягите свои щупальца и побудьте мужчинами хотя бы пару часов! Зато уж, когда мы разделаемся с французами, закатим такой пир, какой и турецкому султану не снился!

Шумел он больше для души, потому что никто из пиратов и не собирался отлынивать от дела. Даже те члены команды, на чью долю выпало изображать волов в запряжке, находились в приподнятом настроении и были готовы тащить свою ношу не только за шесть миль, но и на край света. В таком воодушевлении отряд преодолел необходимое расстояние за три с половиной часа и прибыл в Гро-Шуан, когда уже давно перевалило за полночь. Селение спало, и вокруг царила тишина. Высланные вперед лазутчики обнаружили часовых, которым тут же предусмотрительно перерезали глотки, так что противник остался непредупрежденным.

Билл, предвкушая скорую и легкую победу, приказал подкатить пушки поближе к городской площади, а пиратам — готовиться к атаке. Ориентироваться следовало на самые добротные и большие дома — в них-то, скорее всего, и разместились на ночлег французы. Оба орудия грохнули почти одновременно, наполнив сонный поселок шумом взрывов, треском ломающихся досок, звоном стекла и криками ужаса. Одно ядро упало на крышу дома, где квартировал сам капитан Ришери, проломило черепицу и устроило небольшой пожар на чердаке, другое разнесло в щепки курятник, и оставшиеся в живых обитатели с громким кудахтаньем бросились врассыпную, попадая под ноги мечущимся спросонья людям и увеличивая панику.

Пока перезаряжались пушки, пираты открыли беспорядочную пальбу по окнам и стенам домов, а также по неясным теням, шарахающимся по улицам в безнадежных поисках убежища. В первые же минуты погибло не менее восьми солдат и четырех местных жителей. В двух зданиях на площади занялся пожар.

В это время Черный Билл, опьяненный легкой удачей, которая сама шла ему в руки, выхватил из-за пояса огромную абордажную саблю и, проревев: «На абордаж, ребята!», первым бросился врукопашную. Отряд с обнаженными клинками последовал его примеру. Однако, несмотря на суматоху и растерянность, капитану Ришери и войсковому сержанту удалось навести порядок и под флейту и барабан собрать войско. Схватка оказалась недолгой, но гораздо более кровавой, чем рассчитывал Черный Билл. Часть солдат организованно отступила, прикрывая обоз, лошадей и дочку Абрабанеля с тремя голландцами. Благодяря этому численный перевес оказался за береговыми братьями, что позволило им занять селение. Однако солдаты Ришери хоть и отступали, но за их спинами была единственная дорога, а дисциплина и выучка сделали свое дело. Им удалось вывести из строя около дюжины пиратов, перед тем как они рассеялись в лесу, и прикрыть обоз, который к тому времени был уже достаточно далеко. Еще с полдюжины джентльменов удачи было ранено, что означало для Билла самую настоящую пиррову победу.

Сами жители Гро-Шуана имели кое-какой опыт по части стычек: было время, их трепали испанцы, пираты, шайки беглых рабов-негров и даже собственные земляки, которым, как водится, соседское добро слаще своего. Дорогой опыт выживания помог выработать самую выгодную тактику. Первейшим ее элементом было массовое отступление. Обитатели селения хватали детей, оружие и ценности и тайными тропами скрывались в непроходимых зарослях вдоль реки или рассеивались по плантациям сахарного тростника. Впрочем, в эту ночь некоторые горячие головы попытались вступить в схватку: прячась за каменными заборами и плетеными изгородями, они некоторое время отстреливались, нанеся дополнительный урон пиратам, но, почувствовав, что пахнет жареным, быстро исчезли с поля боя.

Черный Билл пришел в ярость, увидев, сколько бессмысленных жертв принесла короткая стычка с солдатами Ришери, Что касается остальных пиратов, то они, почувствовав, что противник дает слабину и предпочитает отступить, совсем распоясались и начали громить все, что попадалось им на пути. Многие тут же забыли, из-за чего они, собственно, здесь, и принялись искать ром. Пираты запалили несколько зданий, с восторгом наблюдая, как сполохи огня вырывают из тьмы то валяющийся труп человека, то дохлую собаку, то разбитый сундук или развороченное тряпье.

Билл почувствовал, что теряет власть над своей командой и вместе с этим лишается какого бы то ни было шанса вернуть карту. Бабы нигде не было видно, и можно было догадаться, что как раз она-то и исчезла из разгромленного селения в числе первых. Это обстоятельство сильно подпортило ему и без того упавшее до нуля настроение. Собрав вокруг себя около дюжины более или менее вменяемых пиратов, он приказал им поймать хоть каких-нибудь из фермерских разбежавшихся лошадей. В тот же момент послышались какой-то топот, крики и смех, перемежающийся горестными стонами и воплями.

Билл обернулся, в сердцах намереваясь дать в зубы первому, кто подвернется ему под руку, и пред ним открылась картина, вполне достойная кисти батального живописца.

Пятеро перемазанных копотью и облепленных куриными перьями пиратов, озаренные пламенем пылающей конюшни, толкали перед собой нескольких обмотанных веревками и простынями красных и злых мужиков, позади которых плелся, воздевая руки к небу, перепуганный толстяк, который и издавал эти самые вопли и стоны каждый раз, как кто-нибудь из молодцев Билла весело тыкал его саблей в бок.

— Разрази меня гром! — завопил в ответ на это Черный Билл, со злости втыкая саблю в землю. — Это что еще за вавилонское пленение? Вы видели что-нибудь подобное?! Эти недоноски, вместо того чтобы заняться делом, таскаются по курятникам и ловят каких-то никчемных засранцев!

— О благородный джентльмен, умоляю вашу милость отпустить меня и моих ни в чем не повинных спутников! — завопил коротышка в купеческом одеянии, как только завидел Черного Билла.

— А эти еще заявляют, что ни в чем не виноваты! — заорал Билл, переключаясь на пленников. От злости на собственную непредусмотрительность у Билла побагровела шея и начал трястись подбородок, отчего его знаменитая борода судорожно заколыхалась. — Я — Черный Пастор, отпускающий в этих краях грехи всем нечестивцам, какие только пожелают войти в Царство Божие, за всю свою жизнь ни разу не встретил НИ ОДНОГО невинного человека! Человек — это вообще сосуд греха и горшок с дерьмом! Только беспримерная гордыня позволяет вам святотатствовать, объявляя себя невинными! Но Бог противится гордым, и, поскольку Господу некогда заниматься всяким отребьем, вами займусь я, Черный Пастор! Грешников здесь хватает, и каждый из нас должен по мере сил помогать Господу наставлять заблудшие души на путь истинный, — Билл перевел дыхание и утер рот рукавом. Заметив, что его зрители явно заинтересованы исходом его проповеди, он почувствовал новый прилив вдохновения. — Я, например, — снова заорал он, выдергивая саблю из земли и тыча ею в грудь ближайшего пленника, — замечал, что, когда человек, прогулявшись по доске, отправляется за борт, его душа отправляется в небеса! Грешник падает в воду, отягченный страстями, но, пока идет ко дну, достигает совершенного бесстрастия, становясь невинным, как младенец. И тогда уже решительно все равно, гугенотом он был при жизни или верным чадом своей Церкви. Что вы скажете насчет такого символа веры, нечестивцы?

Рослые голландцы угрюмо молчали, понимая, что в теологическом диспуте им у Черного Билла не выиграть. Зато внезапно оживился пузатый коротышка, который, несмотря на свой вечный страх, никогда не лишался надежды договориться о чем угодно и уладить какое угодно недоразумение. Он сделал таинственное лицо и украдкой поманил к себе предводителя пиратов.

— Могу я побеседовать с вами наедине? — спросил он.

— Что?! У меня нет секретов от своих товарищей! Если хочешь сказать последнее слово, то говори — у нас мало времени.

— И все-таки этот разговор должен быть между нами двоими, — с ласковой настойчивостью проговорил купец и схватил Билла за пуговку кафтана. — То, что я намерен вам сообщить, касается не совсем меня, а даже скорее вас, и мне не хотелось бы…

— Что-то больно мудрено ты поешь, — нахмурился пират. — Не воображай, что тебе удастся обвести меня вокруг пальца. Так и быть, я выслушаю твою байку, но потом ты все равно будешь болтаться на рее! Обыщите пока этих мокриц, ребята!

Черный Билли отошел с голландцем в сторону. Тот уже примеривался, как половчее прихватить пирата под локоток.

— Быстрее шевели языком, старый бочонок! — мрачно сказал Пастор. — Что ты хотел мне сказать?

— Мне хотелось бы заметить, что мы с вами в некотором роде партнеры, — коротышка сыпал словами, как горохом. — И вам не стоило бы пренебрегать моей дружбой. Меня зовут Давид Малатеста Абрабанель. Я очень богат и влиятелен.

— Это прекрасно, — желчно рявкнул Черный Билл, — но чем сейчас поможет тебе твое богатство?

— Я готов заплатить выкуп, — быстро сказал Абрабанель. — Любую сумму, в разумных пределах. С собой у меня денег нет, но я могу выписать вексель… — добавил он, придавая лицу трогательно-наивное выражение.

— Как повешу тебя вниз головой на рее, сразу найдутся твои денежки! — пообещал пират. — И не потребуется писать векселя. Ненавижу крючкотворов! Но почему это ты сказал, что мы с тобой партнеры? Ты занимаешься каперством?

— Вы помните флейт «Голова Медузы»? — спросил Абрабанель. — С грузом серебра? Конечно, вы помните! Ведь вы захватили его, верно? Так вот знайте, что про этот флейт и его груз вам рассказал мой поверенный. И выходит, что это я сделал вам этот подарок!

Черный Билли был не из тех людей, которых легко сбить с толку, но сейчас он просто опешил. Открыв рот, он недоверчиво уставился на коротышку-банкира, который, по мере того как овладевал вниманием пирата, все более обретал свою обычную самоуверенность и уже снова прихватил пуговку между пальчиками, которые, кстати сказать, были предусмотрительно освобождены хозяином от перстней еще накануне.

— Ну что вы так смотрите? — с легким укором сказал голландец. — Я подарил вам целое судно, а вам жалко отпустить меня на свободу. Вспоминайте же! На Тортугу прибыл мой поверенный Якоб, назвал дату, приблизительную широту…

— Послушай, гнусный растленный старикашка! — желчно перебил его Пастор. — Ты сам-то понимаешь, что изрыгают твои гнилые уста?! На том самом флейте, про который ты мне здесь плетешь, не было ни грамма серебра! На нем вообще ничего не было, кроме жирных корабельных крыс и тухлой соленой черепашины! И ты надеешься, что этот обман поможет тебе сохранить свою шкуру?

— Подождите! — опять обеспокоился Абрабанель. — Какой обман? В каком обмане вы меня упрекаете? На корабле не было серебра? Подумаешь, великое дело! На большей половине кораблей в Карибском море нет никакого серебра! А парусник, который вы получили?! Он же был просто великолепен! Само совершенство, украшение любой флотилии! Одна носовая фигура чего стоит, а медные планширы, а новехонький такелаж! У него же был штурвал! А много у вас было кораблей со штурвалом?! То-то! У него такая вместительность, что два рейса окупят любое серебро! Тоже мне — не нашли серебра! Зато вам подарили великолепное судно с вышколенной командой: прекрасные моряки, отважные люди, капитан — настоящий сквайр…

Он хотел еще что-то сказать, но в этот момент терпение у Черного Билла лопнуло. Он что есть силы размахнулся и рубанул саблей по молодым побегам пальмы. Сверкнула сталь, и срезанные ветки отлетели прочь на несколько футов. Но вошедшего в раж Абрабанеля было не так-то просто напугать.

— А как же наша сделка? — вскричал Абрабанель. Мы можем легко договориться! Всегда есть и другие вещи, которые могут заинтересовать приличного человека! Например, сокровища конкистадоров…

— Клянусь собственной бородой, еще одно слово и я отправлю тебя к праотцам! — рявкнул, не зная, как отделаться от предприимчивого банкира, бедный Билл. — Про сокровища ты вспомнил кстати, и, если бы не твоя болтовня, дрянной ты старикашка, я бы уже давно поймал эту треклятую стерву.

— Если бы! — печально вскричал Абрабанель. — Эта низкая женщина, шпионка Бурбонов, натянула нам с вами нос, уважаемый!

— Что такое?! — вытаращив красные от рома и дыма глаза, Билли уставился на банкира. — Да я сейчас вот этими руками так и вырву тебе твой поганый язык, жидовская ты собака! Ни одна юбка никогда не обманывала Черного Пастора!

— Я не спорю, — кротко сказал банкир, отряхивая свой кафтан. — Но вот эта по крайней мере попыталась. Чтоб вы только знали: когда началась стрельба, кстати, на мой взгляд, совершенно излишняя, наша дамочка прихватила свои вещички, вскочила на коня и ускакала. Я сам слышал стук копыт. И кстати… — он доверительно приблизился к пирату, — несколько позже я слышал, как отъехал обоз. Полагаю, с ним был капитан Ришери. Если бы я не видел в вас в высшей степени порядочного человека, я бы не дал за нашу жизнь и обрезанного луидора короля Генриха IV, изрядного, замечу, фальшивомонетчика, как рассказывал мне мой почтенный батюшка. Но я сразу понял, что мы с вами найдем общий язык и сумеем добраться до сокровищ раньше этих поганых французов, которые не в состоянии довести до конца ни одного дела. Подумайте только! Эта дама вообразила, будто она сумеет добраться до сокровищ, которые десятилетиями не давались в руки самым смелым и благородным мужчинам! Какое самомнение!

— Перестань морочить мне голову! — Черный Билл схватил Абрабанеля за беленький отложной воротничок. — Говори, собака, куда она поскакала? Где вы должны встретиться?

— Клянусь бородой Моисея! — ювелир возвел на пирата кристально честные, полные глубокой грусти глаза. — Она и не вспомнила о нас. Спасала свою шкуру! Сказать по правде, я вообще играл в этой ситуации несвойственную мне позорную роль. Роковые обстоятельства вынудили меня исполнять при этой авантюристке роль бедной жертвы, из которой она, шантажируя меня, постоянно вымогала золото.

— Ага, значит, золото все-таки есть! — зловеще прошипел Черный Билл. — Тебе это нужно было сразу сказать, голландская ты крыса! А у твоих друзей тоже есть золото?

— У них его гораздо больше, — тут же ответил Абрабанель. — Клянусь, с меня вы не получите и десятой доли того, что они заработали, путешествуя по Новой Гвиане…

— Отлично! Вам повезло, что у меня совершено нет на вас времени! — заявил Черный Билл. — Иначе вы все до одного уже болтались бы на рее… Нет, конечно, не на рее — я бы повесил вас вон на том большом дереве, но это не меняет дела. Однако пока я оставлю вам жизнь. Пошли!

Черный Билл обернулся к сидящим на корточках пиратам и заорал:

— Баба с картой сбежала, пока вы тут искали, чем бы промочить глотку! Где, дьявол вас побери, лошади, за которыми я вас посылал? По коням, дырявые лохани!

— Кстати, — он снова обернулся к Абрабанелю, — куда, говоришь, она поскакала?

— Вон туда! — и господин Абрабанель ткнул пальцем на юг.

* * *

Черный Билли ринулся на поиск тех, кто пошел искать лошадей. Поскольку он не оставил никаких указаний по поводу пленников, то оставшиеся без приказа пираты затосковали, видя, как их товарищи весело проводят время, потроша погреба и сундуки, пока они так бездарно просиживают штаны вокруг никчемных сухопутных сукиных детей. Они переглянулись, дружно вскочили и отправились в сторону самого большого дома, того самого, где остановился на постой капитан Ришери.

Голландцы, связанные по рукам и ногам, растерянно переглядывались. Они уже давно не могли понять, что происходит, и надеялись, что хоть какие-то разъяснения даст им Абрабанель. Но Абрабанель сам еще не решил, как ему себя вести и на что надеяться. Пока будущее оставалось туманным, Абрабанель не мог рисковать. Его товарищи были солидными и состоятельными людьми, имеющими миллион достоинств и заслуживающими всяческого уважения, но ради собственной жизни и благополучия дочери Абрабанель был готов пожертвовать и товарищами тоже. Разумеется, лишь в том случае, если бы эта жертва имела смысл.

Хуже всего обстояло дело с Ван Дер Фельдом: погибни он от рук пиратов и о выгодной сделке, каковой Абрабанель почитал будущее замужество своей дочери, можно было бы забыть. Такая перспектива выглядела крайне нежелательной.

— Сейчас я вас развяжу! — шепнул он Ван Дер Фельду, хотя, кроме голландцев, поблизости никого и не было. — Мы с вами почти родственники и в страшную минуту должны держаться друг друга.

— Но я не понимаю! — ответил раздраженный Ван Дер Фельд. — Что происходит? Почему мы попали в плен к пиратам? Где хваленые французские войска? Кто гарантирует нашу безопасность? Кстати, у меня за голенищем сапога нож. Вы можете им воспользоваться.

— Тише, тише, дорогой Ван Дер Фельд! — яростно зашептал Абрабанель, копаясь в ботфорте своего друга.

— Есть, — пробормотал он и принялся пилить морской узел, которым пираты намертво стянули локти его будущего зятя. — Хваленые французские войска, — бормотал он, неловко орудуя кинжалом, — как мне кажется, наголову разбиты и бежали. Все теперь в руках пиратов, и безопасность нашу гарантировать никто не может. Зато глотку перерезать — в любую минуту. Впрочем, если вы сумеете задобрить этих мерзавцев золотом, они могут пощадить нас. Страшный их предводитель с бородой прямо намекнул на это. Так что, если зайдет речь о деньгах, советую развязать кошелек, дорогой Йозеф!

Старый друг будто не слушал Абрабанеля. Он озирался по сторонам, глядя на фигуры вооруженных пиратов, слоняющихся по улицам, на горящие крыши и на темные узкие улочки, так заманчиво разбегающиеся в разные стороны от площади.

— Но мы должны немедленно бежать! — заявил Ван Дер Фельд, сердито хмуря брови. — Нельзя же здесь оставаться и полагаться на порядочность морских разбойников. Среди них, дорогой Давид, крайне мало благородных людей.

— Боже мой! — схватился за голову Абрабанель, едва не уронив кинжал на ногу Ван Дер Фельду. — Какое бегство?! Вы знаете, куда бежать, мой друг? Не спорю, вы обошли всю Южную Америку, чувствуете себя своим даже в болоте, можете сутками не кушать и не причесываться. Но здесь не тот случай. При попытке к бегству нас убьют безо всякого сожаления. Ведь у нас теперь нет даже лошадей. А я уже не в тех летах, чтобы таскаться пешком по скалам и лесным тропинкам. Надеюсь, вы не всерьез говорите о побеге?

Ван Дер Фельд посмотрел на своего будущего родственника с большим удивлением и даже беспокойством, как нянька, заметившая, что дитя вместо рта подносит ложку к уху, а потом ответил:

— Ну разумеется, я говорю о побеге совершенно серьезно, дорогой Давид! А как же иначе? Мне кажется, если ты посмотришь на дело трезво, то согласишься: нас в любом случае убьют без всякого сожаления, если мы останемся в этом бедламе. Просто странно, что этого еще не произошло. Мы теряем драгоценные минуты! А все потому, что ты никак не можешь распилить этот чертов узел да решиться на этот естественный шаг. Даже зайцы разбегаются, когда видят охотника. Сидеть и смотреть, как для тебя вяжут петлю, — это не самое подходящее занятие для мужчины.

— Ой, мама, порезался, — взвизгнул Абрабанель и подул на палец, с которого закапала кровь. — Хорошо тебе рассуждать о зайцах! — обиженно сказал он. — Ты здоров, молод, у тебя ноги, как у лошади! Ты можешь прямо сейчас отправиться шататься по миру, как пресловутый Вечный жид! А у меня, позволь тебе напомнить, подагра…

— Ты режь скорее, Давид, — вздохнув, поторопил друга Ван Дер Фельд.

— Да режу, режу! Я, Йозеф, почтенный человек и не могу бегать по кустам, как кролик. И к тому же я должен подумать о будущем своей малютки. Если меня прикончит какой-нибудь Джон-буль[14] или Жак в розовых панталонах, на кого ей опереться? Кстати, Ван Дер Фельд, я полагаю, наш договор о помолвке остается в силе? Надеюсь, ты не собираешься разбить мое старое сердце и не откажешься от моей девочки? — наконец-то Абрабанель закончил пилить, и разрезанная веревка провисла на плечах голландца.

Ван Дер Фельд крякнул от смущения и, распутываясь и потирая онемевшие руки, сказал:

— Разумеется, нет, дорогой Давид, не откажусь! Мне очень нравится твоя дочь, и я буду счастлив связать свою судьбу со столь достойной и привлекательной особой… — произнося эту тираду, он выхватил кинжал из рук Абрабанеля и принялся спешно освобождать двух других голландцев. — Но я тебя умоляю: мы должны бежать! Немедленно! Иначе мы все погибнем. Обопрись о мою руку, и бежим, пока никто не обращает на нас внимания! Вот в этот переулок!

Он подтолкнул Абрабанеля к темному углу, за которым начиналась соседняя улочка. Еле владея затекшими руками и поминутно оглядываясь, голландцы поспешили туда. Там не было пожаров, и можно было отлично спрятаться в густой тени от домов и заборов. Ван Дер Фельд обернулся к своим товарищам и тихо проговорил:

— Господа, спешите! Я не могу оставить Давида. Мы должны выбраться из городка и найти французов, ведь с ними дочь моего друга и моя невеста.

* * *

Тем временем Черный Билли, нашедший наконец своих пиратов и лошадей, уже верхом вернулся на главную площадь и обнаружил, что никем не охраняемые голландцы сбежали. Ярости его не было предела.

— Висельники! Остолопы! Акулья требуха! — орал он на полупьяных пиратов. — Мешки с вонючими костями! Обрадовались глотку дешевого рома! У вас под носом лежат миллионные сокровища! Тонны золота! А вы продались за склянку смердящего пойла! Где эти грязные голландцы? Немедленно найти и доставить сюда живыми. Дикий Сэм! Тебе поручаю! Бери надежных ребят, и обегайте всю округу. Когда я вернусь, голландцы должны быть здесь! Особенно этот наглый толстяк. И да поможет тебе Бог, если его здесь не будет! Ты умрешь такой смертью, что про нее будут складывать легенды по всему Испанскому Мэйну!

Коренастый и кривобокий пират по прозвищу Дикий Сэм, лицо которого было настолько уродливо, что напоминало застывшую античную маску ужаса, ухмыльнулся и как ни в чем не бывало отсалютовал своему главарю. Страшная угроза как будто нисколько не беспокоила его. Впрочем, во-первых, его уже тоже порядком взял хмель, во-вторых, он знал, что Черный Билли благоволит ему, угадывая в Сэме родственную дикую душу. Дождавшись, пока конный отряд под предводительством Черного Билли скроется в ночи, он свистнул нескольким своим приятелям и заявил им, что отправляется на охоту. Всех каперов он брать с собой не стал, ограничившись тремя, у которых, кроме оружия, было в руках по зеленой пыльной бутыли отменного рома, обнаруженного в подвале какого-то дома, брошенного хозяевами.

Прихлебывая на ходу веселящий души напиток, пираты под предводительством Дикого Сэма отправились разыскивать голландцев, ничуть не сомневаясь, что выполнят свое намерение без малейшего труда. За разговорами о том, как нелепо выглядит моряк на лошади, даже если это сам Черный Билли, они незаметно добрались до северной окраины, откуда входили в селение и где бросили обе пушки, которые теперь были просто обузой. Сюда не дошел пожар, улицы были темны, вокруг царила тишина. Четверо пиратов, хохоча и отпуская смачные шуточки, шагали по самой середине улицы и не очень-то замечали, что творится вокруг.

Первым заметил какое-то движение Дикий Сэм. Он остановился и поднял руку. Пираты постепенно затихли и принялись с недоумением оглядываться. Сначала ничего особенного они не разглядели, но потом Дикий Сэм определенно рассмотрел, что возле лафета одной из пушек возятся какие-то тени.

— Лопни мои глаза! — пробормотал он, хмурясь и делая шаг вперед. — Это ты, Дэн? Почему ты не веселишься вместе со всеми?

Дэн был одним из тех, кто так ловко организовал обстрел Гро-Шуана. С пьяных глаз Дикому Сэму показалось, что канонир продолжает обихаживать свои пушки, вместо того чтобы принимать участие в погроме. Еще больше он удивился, когда от лафета прозвучал очень знакомый ему голос, насмешливый и спокойный:

— Ничего удивительного, если твои глаза сейчас и в самом деле лопнут, Дикий Сэм! Они вполне это заслужили, раз тебе мерещится Дэн, которого тут и в помине нет!

От неожиданности ни Дикий Сэм, ни его спутники не сообразили, кто с ними разговаривает, хотя голос был им, безусловно, знаком, и знаком очень хорошо. Озадаченные, они медленно подступали к пушке, вглядываясь в темноту, пока веселый неузнанный голос не произнес:

— Что же ты заткнулся, Сэм? Не узнаешь старого товарища? Не хочешь предложить мне глоток рома? А кто это с тобой? Старый Волк Энди тоже тут? Остальных что-то не признаю — новенькие, что ли?

— Лопни мои глаза! — потрясенно повторил Дикий Сэм. — Да ведь это Веселый Дик собственной персоной! Это Веселый Дик, ребята! Что ты здесь делаешь, Веселый Дик? По-моему, Черный Билл сильно на тебя сердит, и лучше бы тебе было держаться от него подальше. Ты слышал, что из-за тебя он даже попал за решетку на Тортуге?

— За решетку он попал из-за собственной глупости, — возразил Веселый Дик. — Я-то сделал для него все, что мог, и даже больше. Родная мать не смогла бы для него столько сделать. Разве ты не слышал, что я отдал ему карту, на которой указано место, где зарыты сокровища?

Разговаривая с пиратами, Кроуфорд незаметно подавал знаки прятавшимся поблизости приятелям, чтобы они рассредоточились и приготовились к бою.

— Верно! — радостно откликнулся Дикий Сэм. — Ребята про это говорили. Но я слышал, что потом ты снюхался с бабой, которая посадила в тюрьму самого Билли, и карта опять перешла к тебе.

— Вот как? Ты считаешь, что карта у меня? — удивился Кроуфорд. — И что же я в таком случае тут делаю?

— А в самом деле, что? — встрепенулся Дикий Сэм. — Знаешь, Веселый Дик, мне не очень нравится, что ты тут ночью возишься около наших пушек. Мне кажется, ты что-то не то задумал, Веселый Дик! Пожалуй, придется тебя отвести к Черному Билли — пусть он решит, что с тобой делать.

— Ты намереваешься отвести меня к Черному Билли? — спросил Кроуфорд. — Меня, его квартирмейстера?

— Ты был квартирмейстером, Веселый Дик! — с упреком сказал Дикий Сэм. — Но ты нарушил договор, и мы тебя низложили на сходке. Все справедливо.

— С каких пор ты стал таким справедливым, Сэм? — поинтересовался Кроуфорд. — Раньше я не замечал в тебе этой черты. Она пробудилась в тебе недавно? Может, ты начал читать Библию? Между прочим, здешние жители тоже кое-что понимают в справедливости, и, думаю, они постараются ее добиться. Только на этот раз, боюсь, Черному Билли тюрьмой не отделаться — наконец-то он отправится к морскому дьяволу.

— Сам ему об этом сообщишь, — с хмурым упрямством сказал Дикий Сэм. — Не знаю, будет ли он рад тебя послушать, но повесит с большим удовольствием. Давай, ребята, вяжи Веселого Дика!

Команда Дикого Сэма, разгоряченная ромом и убежденная в своем превосходстве, бросилась было на Кроуфорда, но в ту же самую секунду он свистнул, и из темноты с разных сторон со шпагами и пистолетами в руках выскочили Уильям Харт, капитан Ивлин и Робер Амбулен. В тылу пиратов оказался Потрошитель с товарищами.

— Засада! — заорал Дикий Сэм, роняя бутылку.

Кроуфорд поднял руку с пистолетом и выстрелил. Пуля попала Сэму в голову, застряв в черепе, и он упал как подкошенный. Прогремели еще два выстрела. Пистолет Харта дал осечку, и Уильям, отшвырнув его в сторону, бросился на ближайшего к нему пирата с обнаженной шпагой. Тот впопыхах вскинул свой пистолет и выстрелил. С головы Харта слетела шляпа. Он прикусил губу и сделал яростный выпад. Острие шпаги вонзилось в грудь пирата. Тот вскрикнул и схватился за клинок, словно хотел удержать его голыми руками. Уильям выдернул шпагу и нанес еще один укол. Пират захрипел и провалился во тьму. Тут же к Уильяму бросился еще один, размахивая огромным палашом.

Пират был сильно пьян, и в его движениях было больше решимости, чем мастерства. Уильям без труда увернулся от занесенной над ним абордажной сабли и на треть вогнал шпагу в грузное тело противника. Пират жалобно всхлипнул, выронил оружие, закатил глаза и стал, оседая на шпагу, всем телом наваливаться на Уильяма. Если бы не вовремя подскочивший на подмогу капитан Ивлин, пожалуй, Харта раздавило бы этим тяжким грузом.

— Потрошитель! — заорал Старый Волк Энди, и клешня Джека была последним, что он видел в своей жизни.

Наконец с помощью капитана Уильям освободился сам и освободил свою шпагу. Победа была полная и безоговорочная. Трое пиратов были мертвы, четвертого держали за руки Боб и Джон.

— Этого не трогать! — предупредил Кроуфорд, показывая на пленного счастливчика. — Я хочу, чтобы он поведал нам о замыслах славного Билли! Думаю, мы заслужили этот рассказ.

* * *

Между тем Черный Билл скакал в темноте по неширокой тропе, между густыми зарослями, покрывавшими окрестные скалы, пытаясь догнать проклятущую зеленоглазую ведьму с картой. Лошади то и дело спотыкались об узловатые корни деревьев, но от ярости и досады Билли совсем потерял голову и, не дожидаясь утра, рванул наудачу по тропе, указанной Абрабанелем, в компании нескольких умеющих ездить верхом пиратов. Билли полагал, что ночью он без труда настигнет бессовестную француженку и отомстит ей за все обиды, нанесенные Черному Пастору! Надо сказать, что настроение у Билла было преотвратное: его план рухнул на глазах, незнакомка ускользнула, команда вышла из-под контроля, да и жертв среди пиратов оказалось намного больше, чем он рассчитывал. Хуже и неприятнее всего было, конечно, то, что эта ведьма уже второй раз уходила из-под носа вместе с картой.

Черный Пастор рассчитывал, что, двигаясь по тропе, где виднелись свежие следы копыт, он рано или поздно нагонит беглянку. Отпечатки подков на раскисшей от постоянных дождей почве были заметны даже в темноте, да и луна светила довольно ярко. Черный Билли с самого начала считал, что женщина не могла ускакать в одиночестве: следы были оставлены несколькими лошадьми. Поэтому он далеко не сразу заметил, что количество отпечатков на тропе все время увеличивается…

— Семь тысяч дьяволов, капитан! Клянусь Небом, мы уже в пятый раз проезжаем мимо этой пальмы с двумя верхушками! — воскликнул один из пиратов, сопровождавших Билла.

— Разве ты не знаешь, Тим, что клясться, да еще самим Небом, — тягчайший грех?! Самим Господом сказано: не клянись Небом, потому что оно — Престол Всевышнего. Представь, Тим, как далек ты сейчас от этого Престола вместе со своими гнусными делишками, отмолить которые так же невозможно, как вычистить до блеска тот котел из преисподней, где черти сварят тебя живьем после твоей неправедной кончины! Или ты надеешься, что я, Черный Пастор, твой капитан, перед смертью отпущу тебе грехи, очистив тебя от них твоей же кровью?

— Брось, Билл, сейчас не время для диспутов на евангельские темы! — оборвал капитана тот самый Джим Льягас, который, по слухам, водил дружбу с колдунами вуду. — Оставь свои нравоучения для жалких купчишек и чванливых испанских кабальеро! Похоже, что мы и вправду заблудились и ходим по кругу: взгляни, вон на том кусте впереди — клок от твоего собственного плаща!

Черный Билли в ответ грязно выругался и проревел нечто нечленораздельное, долженствующее свидетельствовать о крайней степени его негодования.

— Заткнись, чернокожий выродок! — гаркнул он. — Я сам знаю, что мне делать! Подхлестните коней, олухи, а то можно подумать, что вы скачете на мертвых черепахах! Шевелите копытами, скоро мы их догоним, они не могли далеко уйти!

Пастор, конечно, не поверил Абрабанелю. Он был убежден, что зеленоглазая и ее спутники поджидают ювелира в каком-нибудь укромном местечке. Подобная догадка, если бы она оправдалась, несомненно, увеличивала шансы Черного Билли: ведь сбежавшим голландцам негде было взять коней, а следовательно, французы должны были бы ждать их довольно долго.

Однако, по мере того как рассветало, он все больше убеждался в правоте Тима: петляющая в горном лесу тропинка вела вкруговую и они напрасно потеряли несколько часов, блуждая в темноте и без толку загоняя лошадей.

— Холера меня возьми! Девять тысяч чертей! Будьте вы все прокляты! — зарычал Билли, соскакивая на землю и в бешенстве начиная размахивать клинком направо и налево.

Кони остальных шарахнулись по сторонам. Один из пиратов вылетел из седла и угодил прямо в колючий кустарник, другие сочли за благо отъехать подальше. Несколько минут Черный Пастор бушевал, срубая верхушки кустов и лианы саблей, пока ее лезвие не застряло намертво в смолистом стволе какого-то дерева. Билл задохнулся от ярости, со всей силы рванул саблю за эфес и вместе с ней отлетел назад, ударившись башкой об обломок скалы. Отшвырнув зазубренный, изрядно погнутый и совершенно теперь бесполезный клинок, он обхватил руками ближайшее дерево, словно намереваясь выдернуть его с корнем, но в этот момент увидел далеко впереди мелькающие огни костра.

— За мной, ребята, скорее! — взревел Черный Билл и, не разбирая дороги, бросился напрямик сквозь чащу. — Сдавайтесь, сукины дети! Не шевелиться или я перестреляю вас, как куропаток! — рявкнул он перед тем, как выскочить из кустов прямо к костру. На ходу пират выдернул из-за пояса пару пистолетов и для устрашения пальнул было в воздух, но курки громко щелкнули и… все. В досаде отшвырнув оружие, Черный Пастор раздвинул широкие мокрые листья какого-то растения и гордо выступил на поляну в предвкушении торжества…

Вместо французов вокруг костра расположились отвратительные полуголые создания, вымазанные мелом, кровью и коричневой глиной. В предрассветных сумерках на фоне сереющего неба четко выделялся силуэт плечистого дикаря с диковинной татуировкой на груди. Он был бос и наг, а его одежду составляла только узкая набедренная повязка. Ноги и руки его были унизаны огромными браслетами из резной кости и плетеной соломы. В его косматые седые волосы были вплетены пестрые перья, цветные лоскутки и клочья шерсти. Он слегка раскачивался из стороны в сторону на полусогнутых ногах и, указывая мускулистой рукой на каких-то зверей, подвешенных над костром на длинных палках, выкрикивал приказания на непонятном гортанном языке. Несколько человек копошилось вокруг огня, другие с трудом поворачивали эти деревянные вертела с жарким.

Черный Билл замер, разинув рот. Чего-чего он не повидал в своей грешной жизни, но представшая сейчас перед его глазами картина заставила содрогнуться даже его: над пламенем живьем поджаривалось несколько юношей-дикарей, связанных по рукам и ногам. У костра плясали два представителя племени. Их узкие юбочки из пальмовых листьев задорно подпрыгивали в такт, обнажая мускулистые бедра и ягодицы. На головах сих плясунов красовались яркие повязки из перьев тукана, запястья и лодыжки украшали повязки из древесных волокон — даже такому дремучему человеку, как Билл, стало понятно, что у людей праздник. У одного индейца на затылке красовался пучок обезьяньих волос, который при особенно высоком прыжке развевался, как грива какой-нибудь взбесившейся лошади. Оба плясуна вдобавок ко всему еще и умудрялись гундеть в какие-то дудки, из которых в такт их диким прыжкам неслись отвратительные визгливые звуки. В этом танце индейцы демонстрировали чудеса акробатики: по их покрытым потом голым спинам можно было догадаться, что вот так, широким шагом с подскоками, а часто бегом в едином ритме, они проскакали без передышки по меньшей мере пару часов. Черный Билли нервно сглотнул и хотел было удалиться, как вдруг взгляд его упал на странные музыкальные инструменты, в которые дикари дули во всю силу своих легких: хорошенько рассмотрев их в отблесках огромного костра, Пастор почувствовал, что его сейчас вывернет наизнанку. Дудки были сделаны из человеческих костей.

Потрясенный жутким зрелищем, Билл словно застыл. Опомнись он мгновением раньше, он, возможно, успел бы еще сбежать. Но его заметили, и в мгновение ока он был окружен плотным кольцом размалеванных тварей. Привычным движением рванувшись к сабле, рука пирата нащупала лишь пустые ножны…

— Тим, Джим, Пит, Энди! Сюда, черт вас подери!

Однако никто не отозвался. Пираты либо плутали в лесу, либо просто не сочли нужным сопровождать капитана в его последнем броске через заросли и предпочли вернуться в разгромленный Гро-Шуан, чтобы подсобить приятелям в дегустации рома. Черному Пастору оставалось рассчитывать только на собственные силы. Он двинул кулаком в рожу ближайшему людоеду и одновременно пнул ногой в живот другого. Однако индеец оказался проворнее измотанного ночным налетом и бессмысленной четырехчасовой скачкой капитана и схватил его за ногу. Изрыгая проклятия, Билл повалился на землю, и каннибалы, плотно скрутив добычу по рукам и ногам, подхватили его и грубо швырнули под ноги широкоплечему дикарю, отдававшему приказания.

Билли заревел, как раненый медведь, и напряг все силы, стараясь разорвать веревки и вскочить на ноги. Но вождь коротко гаркнул что-то по-своему, и на грудь пирата уселся жирный лоснящийся от пота дикарь со множеством жестких косичек, в которые были вплетены крылья каких-то насекомых.

— Дьяволовы отродья, мерзкие хари, свиные рыла, чтоб вам провалиться! — задыхаясь от злобы и бессильного бешенства, бормотал Черный Билл. — На кой зюйд-вест я вам сдался, ели бы себе своих молоденьких сородичей, вон их у вас сколько поджаривается… Проклятая французская сучка, а ведь все из-за тебя! Ну погоди, ты у меня еще попляшешь!..

Впрочем, так Пастор бранился скорее по привычке: он вполне отдавал себе отчет, что через несколько минут состоится последний ужин в его жизни и кушать на нем будут его самого.

Потом его посетила другая мысль: «А может, мне и на руку эти недопеченные мальчишки?! Эти твари сейчас их слопают, наедятся, а меня оставят на следующую трапезу…» Билли даже начал озираться по сторонам в надежде увидеть какой-нибудь предмет, об который в случае чего удалось бы перетереть веревки и освободиться. Но тут произошло нечто уж вовсе непредвиденное: вождь обернулся к индейцам, поворачивавшим вертела, к которым были привязаны юноши, и опять что-то прокаркал на своем гадком наречии. Дикари засуетились и один за другим начали снимать шесты с рогатин, на которых те были укреплены. Через несколько минут все шестеро молодых людей, измученные, с обожженной кожей и опаленными волосами, предстали перед вождем. Кто-то подал ему острый каменный, загнутый, как змеиный зуб, нож с рукоятью в форме какого-то божка со змеиным языком, и вождь поочередно коснулся фигурным лезвием груди каждого юноши. Затем он обратился к ним с речью, в которой Биллу почудилось какое-то дикое торжество и угроза, хотя он не понимал ни слова.

Если бы Черный Пастор был знаком с наречием племени, в лапы которого так неразумно угодил, то смысл слов вождя его бы не обрадовал:

— Дети мои! — говорил тот. — Вы достойно прошли обряд посвящения. С этого дня вы уже не юноши — вы взрослые мужчины, воины и полноправные члены племени. С этого дня вы будете иметь равную долю добычи в каждом военном набеге и на каждой охоте. С этого дня вы получите собственное оружие и право иметь столько жен, сколько захотите и сможете прокормить.

Именно обрядом инициации, а совсем не намерением дикарей съесть молодых соплеменников объяснялось то мучительное испытание, которому только что подверглись молодые люди. Людоед, подававший вождю ритуальный нож с рукоятью в виде головы дракона, вынес на поляну шесть копий, разукрашенных лентами и перьями, и шесть великолепных луков с туго натянутой тетивой. Следом еще два индейца несли колчаны со стрелами.

А вождь продолжал:

— Дети мои! Ваше посвящение отмечено добрым знаком: само небо послало в наши руки белого чужеземца, который станет первым убитым вами врагом. Сейчас его привяжут к дереву, вы возьмете свои луки и поочередно выстрелите в него. Затем вы сможете взять его сердце и печень и, поделив между собой, съесть их, чтобы к вам перешли сила и коварство белых людей. Еще ни одному человеку из нашего племени не удавалось убить и съесть белокожего врага в день своего посвящения. Будьте же достойны того жребия, который указывает вам само небо, — будьте лучшими воинами нашего племени, победителями белых, которые так безжалостно истребили и истребляют наш народ!

В следующий момент два индейца резко подхватили Черного Билла и потащили к ближайшему дереву…

Глава 5

Рыцарь ниоткуда

Лондон. Вестминстер. 1581 год

Мужчина лет двадцати восьми, в плаще, с длинной шпагой, прицепленной у бедра, что есть силы гнал коня прямо к утопавшему в снегу огромному красному дворцу.

Он резко осадил взмыленное животное перед самыми Холбейнскими воротами Вестминстерского дворца — зимнего прибежища королевы Англии и ее двора.

Рождество в этом году выпало на редкость слякотным, и, спасаясь от промозглой сырости и холода, он был вынужден пожертвовать на одежду, достойную дворянина, большую часть своего жалованья. И теперь удивительно смуглую кожу и яркие, как зеркала, голубые глаза капитана выгодно подчеркивал роскошный плащ из красного бархата. Мужчина легко соскочил с коня и повел его в поводу к конюшням. Вдруг он заметил живописную стайку сверкающих парчой и драгоценностями леди и лордов: почтительно хихикая, смеясь и чертыхаясь, они в тоненьких бальных туфельках и башмачках тщетно пытались перебраться через огромную лужу, образовавшуюся из тающего снега, в которой явственно проступали островки грязи и конского навоза. Впереди всех, грациозно поддернув золоченый колокол юбки и вытянув крохотную ножку в огненно-красном чулке и усыпанной бриллиантами туфельке, застыла статная рыжеволосая женщина, чье лицо могло соперничать в белизне с тафтяным воротником ее платья.

Капитан застыл, жадно пожирая глазами саму королеву. Елизавета вдруг подняла голову, и он прочел в ее янтарных глазах, что королева не хочет окунуться в грязь, но и отступать не желает. Дворянин улыбнулся и сорвал с себя плащ, отчего шелковые завязки с треском лопнули у самого его горла. Не отрывая глаз от призрачного лица, он с поклоном разостлал драгоценное полотнище в грязи перед ней. Королева посмотрела на него и поставила ножку на пламенеющую на снегу ткань.

Незнакомец откинул со лба непослушную прядь жестких, как перья ворона, волос и улыбнулся королеве еще раз. В его голубых глазах заплясали демоны. Елизавета тряхнула рыжими, как хвост лисицы, кудрями и хлопнула в ладоши.

— Ах, господа, какая невиданная учтивость! — воскликнула она и рассмеялась. Потом, словно невесомая королева эльфов Титания, перешла по бархату на другую сторону мостовой.

— Как тебя зовут? — спросила она, на секунду застыв и полуобернувшись, выгибая шею, скованную крахмалом и проволокой воротника. Он вдруг почувствовал, как бьется сонная артерия у ее горла, а сама женщина вдруг сделалась похожа на норовистую лошадь.

— Капитан Уолтер Рэли, Ваше Величество.

— Я запомню тебя. Можешь забрать свой плащ.

Он еще раз поклонился и ловким движением бродячего акробата сдернул его с земли. Ледяная вода обрызгала ему лицо и забарабанила по мостовой, струями сбегая с потяжелевшей ткани. Он слизнул капельки грязи с губы и с усмешкой оглядел свиту.

Леди и джентльмены переглянулись. Что-то неслышно оборвалось в сиреневом воздухе.

Следуя за удаляющейся королевой, леди и джентльменам пришлось утопать в грязи.

Глава 6

Тайный ход

Карибское море. Куба

На голой каменной стене висело бронзовое распятие. В углу крошечной комнаты, напоминавшей монашескую келию, поместилось узкое ложе, небрежно сколоченное из досок. Напротив в узком, как бойница, оконце виднелся кусочек серого линялого от зноя неба. На табурете стоял тазик и кувшин для умывания, а над кроватью, в каменной нише, лежала фляга со святой водой и Бревиарий. Дамиан в смятении кружил по замкнутому пространству — восемь шагов туда, восемь обратно — и пытался читать по четкам Розарий.

Однако ум бежал от молитвы. Он никак не хотел входить в привычные рамки и устремляться к вещам, положенным для созерцаний. Половина жизни Дамиана прошла за стенами иезуитского коллежа в Севилье. Впервые за каменные стены Дамиан выбрался спустя десять лет: первый раз год назад вместе с наставником он отправился в миссию на Мартинику, а во второй раз по велению прокуратора отца Жана сплавал в Новую Гвиану — к устью реки Ориноко.

Стены миссии, куда отец Франциск определил Дамиана, были ему незнакомы, но он не мог считать их тюрьмой, хотя по виду и уставу жизни в них они при необходимости с легкостью их заменяли. Любая миссия для члена Общества Иисуса словно родной дом, в какой бы части света он ни находился. С момента их прибытия на Кубу отец Франциск дал понять, что не одобряет выхода Дамиана за пределы ограды, которая, надо сказать, была на совесть сложена из местного ноздреватого камня и превосходила высотой два человеческих роста.

Дамиан был воспитан Обществом Иисуса в послушании и беспрекословном исполнении приказов, но даже он в таких обстоятельствах затосковал. Отец Франциск постоянно где-то пропадал, трапезу ему приносили прямо сюда, и Дамиану приходилось коротать время лишь в обществе Бревиария да летучих мышей, которые по ночам норовили забраться к нему в келию.

Но гораздо более привычного за время четырехнедельных духовных упражнений одиночества угнетала Дамиана мысль о скором отбытии на Эспаньолу. Пока шли на Кубу, у него еще теплилась надежда, что отец Франциск раздумает брать его с собой, но, попав в эту келию, Дамиан понял, что пути назад нет и отец Франциск не изменит своего решения.

Последний, как убедился Дамиан, и в самом деле являлся личностью незаурядной. Сойдя в порту Сантьяго-де-Куба в скромной черной рясе, отец Франциск более не возвращался к подобающему его сану платью. На следующий день он неожиданно появился перед Дамианом одетый, как знатный гранд, в атласный черный костюм, шитый серебром. Шею его облегал белый кружевной воротник, а манжеты едва не достигали кончиков пальцев. Его широкополая черная шляпа была украшена пером цапли, заколотым жемчужным аграфом, а черные как смоль кудри тщательно завиты: по испанской моде он не носил парика. На серебряной перевязи висела длинная боевая шпага, рукоять и гарда которой были украшены искусной мавританской чеканкой. Держался отец Франциск в партикулярном платье совершенно естественно, как человек, долгое время вращавшийся при дворе. Но еще более поразился Дамиан, когда отец Франциск самым серьезным образом предупредил его:

— Послушайте меня внимательно, дорогой друг! С этого момента мы с вами меняем облик. Отца Дамиана больше нет, а есть дон Диего Веласкес де Сабанеда, сирота и племянник дона Фернандо Диаса, испанского гранда, владельца богатого энкомиендо[15] неподалеку от Санто-Доминго. Должен вам заметить, что ваш дядя — старый холостяк, давший Пресвятой Деве обет безбрачия. А вот племянник подумывает о женитьбе, и, кстати, у него на примете есть совершенно определенная особа. Догадываетесь, как ее имя? Нет? Я вам подскажу. Эта особа находится сейчас там же, где находятся благоустроенные поместья семьи Веласкесов де Сабанеда, — на острове Эспаньола. Вы и теперь не догадываетесь? Хорошо, скажу прямо — ее фамилия Абрабанель. Возможно, нам будет на руку ваша с ней помолвка, так что мысленно готовьтесь к ней и просите Господа послать вам силы и терпения…

— Но, отец Франциск… — ошеломленно пробормотал Дамиан. — Как же в таком случае святые обеты, которые мы давали, вступая в Орден, как же быть с ними, отец Франциск?

— Есть еще один обет, отец Дамиан, — строго проговорил отец Франциск. — Обет безусловного повиновения его святейшеству и генералу Ордена. Этот обет не менее, а может быть, даже более важен. И поскольку мною этот обет принесен, то все сложные вопросы за вас решать буду я, ибо я выполняю волю генерала Ордена и самого Папы Римского. А сегодня их воля такова, что известные вам отец Франциск и отец Дамиан временно исчезли, и след их затерялся в дебрях Ориноко. А вместо них есть дядя и племянник, который беспрекословно подчиняется каждому слову своего опекуна, вы поняли меня, дон Диего Веласкес де Сабанеда?

Взгляд, сопровождавший этот риторический вопрос, был настолько тяжел, что Дамиану почудилось, будто в лоб ему нацелено круглое дуло пистолета.

— Разумеется, отец… дон Фернандо! — поспешно сказал он. — Как благословите… Можете не сомневаться, я все понял.

— И учтите на будущее, дон Диего! — смягчаясь, заметил дядя, коим отныне становился для бедного коадьютора отец Франциск. — Набожность — качество, безусловно, достойное и похвальное, но для точного выполнения нашей задачи нам не следует усердствовать в ее демонстрации, понимаете меня? Никто вас не упрекнет, если вы, например, пропустите вечернюю молитву или даже в порыве сильных чувств начнете богохульствовать. Господь отпустит вам этот грех, когда мы вернем Матери-Церкви сокровища ее конкистадоров.

— Я учту ваши пожелания, дон Фернандо! — окрепшим голосом ответил «племянник». В конце концов, побыть грандом с готовой индульгенцией в кармане не так уж плохо. — Можете во мне не сомневаться.

К подобным делам его, в сущности, и готовили в Ордене, просто он никак не ожидал, что в скором будущем ему придется играть роль знатного дворянина. К такому повороту Дамиан, а ныне дон Диего Веласкес должен был еще привыкнуть. Он понимал, что титулы и имена, скорее всего, настоящие, а задумываться, куда делись их истинные владельцы, ему не хотелось. Другое дело, что отец Франциск на самом деле был до пострига доном Фернандо Диасом — чего только стоила история с капитаном галеона доном Мигелем Диасом, старшим братом дона Фернандо. Так что разоблачения можно было не опасаться.

Однако по-настоящему тревожило новоиспеченного Диаса совсем иное. Как может выглядеть богатое поместье на Эспаньоле, он представлял себе смутно. Зато земли, заросшие непроходимой болотистой гилеей, в которой водятся змеи толщиной с дерево, обезьяны, дикие свиньи и леопарды, почерневшие остовы брошенных фортов на пустынных берегах да набеги беглых негров и караибов, питающихся человеческим мясом, он вполне мог себе вообразить, наслушавшись разговоров солдат, моряков и миссионеров.

Страхи падре Дамиана зашли так далеко, что он даже засомневался, что отец Франциск обладает необходимыми навыками для преследования пиратов и поисков легендарных сокровищ. Ведь одно дело — воевать с голландцами, которые, может, и были еретиками, но все-таки вполне цивилизованными европейцами, а совсем другое — оказаться на острове, где ты будешь как бревно в глазу не только французам, англичанам, Вест-Индской компании, но и пиратам, и дикарям, и шайкам беглых рабов в придачу. К тому же Дамиан, хоть неделю постись и медитируй, ни на йоту не верил в существование этих сокровищ. Сомневался в них и отец Франциск. Из-за всех этих раздумий Дамиан испытывал несвойственное ему смятение и никак не мог сосредоточиться на положенном ежевечернем испытании совести.

Итак, падре Дамиан беспокоился, и в девятом часу вечера это беспокойство умножилось. Случилось это после того, как келию Дамиана посетил отец Франциск. Он был элегантен, завит и надушен, держась с надменностью урожденного гранда. От такого преображения Дамиану становилось не по себе. Самому ему было не под силу сыграть роль отпрыска знатного рода, о чем он без обиняков и заявил сразу же отцу Франциску.

— Не нужно ничего играть, — поморщился тот. — Дон Диего Веласкес де Сабанеда — недоросль, которого измученные родители отдали на воспитание в иезуитский коллеж, так как Севильский университет был для него слишком интеллектуален. Дона Диего пять лет приучали к сдержанности. Естественно, он совершенно неопытен и потому часто и самым роковым образом влюбляется. Девица Абрабанель произведет на него неизгладимое впечатление. Кстати, говорят, она действительно очень недурна… Но не это сейчас должно интересовать нас, дорогой племянник, потому что впереди нас ожидают испытания более суровые, чем я предполагал. То, что я сейчас расскажу вам, не только составляет государственную тайну, но и является личной тайной высочайших особ, о которых вам и знать ничего не следует. Однако Провидение выбрало вас, брат Дамиан, а вам остается только смириться и исполнить послушание. Ответственность всегда облагораживает, но в ней заключается и немалая опасность — как человек умный вы должны это понимать. А теперь перейдем к делу. Вы должны хорошенько усвоить то, что я сейчас расскажу, потому что больше мы с вами возвращаться к этой теме не будем.

— Я готов, сеньор! — послушно наклонил голову Дамиан.

— Итак, достопочтенный отец Жан сообщил вам сведения, переданные с Тортуги нашим братом. Сведения сугубо конфиденциальные, предназначенные только для Ордена. Однако сам способ их передачи не мог гарантировать сохранения тайны. То, что знаем мы с вами, знает еще некий круг лиц. К сожалению, скажу я, потому что убежден: богатства конкистадоров должны быть сосредоточены в руках истинных воинов Христовых, в распоряжении Святой Церкви. В наше время, когда дьявольские идеи Реформации проникают даже во дворцы королей… Одним словом, я хочу предупредить вас, что на пути нас ждут очень серьезные препятствия. Пока нет никаких весомых доказательств существования на Эспаньоле сокровищ. Найти эти доказательства должны мы с вами. Но на остров, кроме нас с вами, отправляется еще одна группа людей, многочисленная и, надо заметить, очень могущественная. Возглавляет ее дон Себастьян де Абанилья, носящий в данный момент титул главного королевского инспектора испанских колоний. Полномочия его в колониях безграничны, людские ресурсы практически неисчерпаемы, амбиции его и алчность велики необыкновенно. Все, что известно нам, известно ему, и отправился он в испанские колонии, имея в виду одну Эспаньолу. Между прочим, этот дворянин является дальним потомком того самого Эрнандо Кортеса, которому приписывается честь обретения разыскиваемых нами сокровищ.

— Значит, этот дон Себастьян будет стараться найти сокровища раньше нас с вами? — воскликнул Дамиан.

— Он будет стараться не только найти сокровища, — сказал отец Франциск. — Мне намекнули, что у него есть тайный приказ во что бы то ни стало помешать Ордену завладеть ими, уничтожив его верных братьев.

— Уничтожить? Как же так? Слуга короля замышляет злодейство против слуг Господних? Возможно ли это?

— Очень даже возможно, дон Диего! — строго сказал отец Франциск. — Речь идет о несметных богатствах. При всем уважении к монарху должен заметить, что его поступки не всегда продиктованы высочайшими побуждениями. С тех пор как наш святой Папа Иннокентий XI попытался усилить свое влияние при испанском дворе, а король Испании Карл II грубо тому воспрепятствовал, фавориты короля, настроенные голландскими шпионами против Церкви, всячески натравливают монарха на папу и на наш Орден как верного слугу его святейшества и всех христиан. Но оставим проблемы Эскуриала и внешней политики. Я заговорил о них только для того, чтобы вы поняли, что опасность будет сопровождать нас с вами до тех пор, пока сокровища не окажутся в Ордене или мы не погибнем.

— В таком случае позвольте вопрос, отец Фран… простите, дон Фернандо, — почтительно проговорил Дамиан. — Ежеминутно подвергаясь смертельной опасности, должны ли мы с вами принимать какие-либо меры или должны смиренно нести наш крест, полагаясь лишь на Провидение?

— Я вас понял, дон Диего, — отец Франциск коснулся кончиками пальцев своей остроконечной бородки. — Орден благословил нас на эту почетную и ответственную миссию, и возможные преграды не должны смущать нас. Смирение в данном случае — не лучший способ обрести искомое. Наша цель вполне оправдает те средства, которыми мы сочтем необходимым воспользоваться, и, руководствуясь этой сентенцией, мы ни в коей мере не отступим от нашего устава, — он помолчал немного, а потом взглянул Дамиану в глаза и добавил: — Должен вас огорчить, дон Диего! Неприятности у нас с вами уже начались. В порту Сантьяго стоит двухмачтовая «Азалия» под испанским флагом. Еще до полуночи мы должны быть на ее борту и отдать якоря.

— Я готов, дон Фернандо! — сказал Дамиан, старательно изображая в голосе энтузиазм. — Но о каких неприятностях вы говорите? Нам мешают те самые силы?

— И очень, — наклонил голову отец Франциск. — Очень мешают. Я бы даже сказал, в высшей степени препятствуют. Я едва смог вернуться в коллегию: за мной следили и лишь то, что я был не один, спасло меня от нападения. Но думаю, все известные входы и выходы перекрыты, и, скорее всего, наемные убийцы уже ждут нас.

Дамиан невольно бросил взгляд в сторону узкого окна, в котором теперь была видна не атласная синева дня, а бархатная чернота ночи и в которое ныне врывался теплый ветерок и отчаянный треск цикад.

— Наемные убийцы? — пробормотал он. — Нам даже не дадут выйти из коллежа? Неужели все так безнадежно?

— Надежда — одна из трех высших добродетелей, и не стоит прощаться с ней с такой легкостью, — заметил отец Франциск. — Надежды лишены те, кто лишен веры и мужества! Мы находимся в сложном положении, это верно, но я предусмотрел и такую возможность. А теперь прошу вас, дон Диего, как можно скорее соберите свои вещи и следуйте за мной!

Отец Франциск повернулся, задев растерянного Дамиана черным атласным плащом, и вышел из тесной келии. Дамиан перекрестился, быстро засунул в свой дорожный узелок Бревиарий и четки и поспешно вышел следом в узкую дверь, со всего маху врезавшись лбом в низкую притолку.

— Уй-я-а, — простонал Дамиан и, уронив узелок, обеими руками схватился за голову.

— Не ленитесь гнуть шею, друг мой: Господь противится гордым, а смиренным дает благодать, — со знанием дела заметил отец Франциск, не оборачиваясь.

«Училищем смирения» называли в монастырях низкие узенькие дверцы, которые напоминали монахам, послушникам и мирянам непреложную евангельскую истину о том, что в рай входят тесными вратами. Стоило забыть об этом, как голову праздного ленивца немедленно венчала шишка. Вот и сейчас на лбу Дамиана мгновенно вздулся аккуратный бугорок, а в голове гудело так, словно она была праздничным колоколом.

Еле сдерживая проклятия и поминутно дотрагиваясь до увечного члена, Дамиан подхватил вещи и ринулся за профосом. Длинный коридор с каменными стенами едва освещался чадящим в дальнем конце факелом. Отец Франциск бесшумным шагом уже прошел его и теперь выглядывал на лестницу, спиралью уходящую куда-то вниз. Не услышав ничего подозрительного, он кивнул своим мыслям и быстро вернулся в коридор. Не глядя на Дамиана, он коснулся кончиками пальцев стены у себя над головой и принялся ощупывать ее дюйм за дюймом. Внезапно что-то тихо скрипнуло, и на иезуитов посыпались пыль и песок. Часть каменной стены, на которую только что рассеянно опирался Дамиан, вдруг поехала куда-то внутрь, едва не уронив коадьютора на землю. Через несколько секунд в стене образовалась темная щель, достаточная для того, чтобы в нее вошел человек.

Перекрестившись и прошептав короткую молитву, отец Франциск выдернул из стены факел и протиснулся внутрь. Дамиан вздохнул и, царапая локти о выступающие камни, подумал, что кто-кто, а уж он-то никогда не мечтал свести знакомство с тайными ходами, наемными убийцами и сокровищами конкистадоров. Почему так всегда бывает? Те, кто ночами напролет со свечой взахлеб читает о приключениях рыцарей, волшебных чарах и таинственных кладах, чаще всего проживают скучную жизнь, деля время между работой и домом, а те, кто более всего жаждет покоя, вечно попадают в различные передряги… «Несправедливо», — обиженно думал Дамиан, тоскуя об обедах по расписанию, пахнувшей маслом, темперой и растворителями мастерской и уютной келии в Севильском монастыре.

Они оказались в небольшом полукруглом сводчатом помещении, на стенах которого даже в неровном свете виделись черные потеки копоти, по-видимому оставленные здесь такими же факелами. Отец Франциск снова нажал пальцами на какие-то одному ему ведомые выступы, приводя в действие механизм дверей, которые тут же с тихим поскрипыванием и щелканием затворились. Воцарилась мертвая гнетущая тишина, нарушаемая лишь дыханием двух мужчин да потрескиванием пламени, которое металось, пожирая спертый воздух подземелья. Дамиану стало жутко, когда он представил себе, что из-за какой-нибудь поломки они могут оказаться здесь как в ловушке. Но отец Франциск, не говоря ни слова, прошел к дальней стене, посветил на нее и воткнул факел в расселину между камнями. Затем он точно так же привел в действие еще один секретный механизм, и снова Дамиану пришлось протискиваться в щель. На этот раз, судя по воздуху, они оказались в помещении более просторном, хотя и погруженном в полный мрак. Затворив дверь, отец Франциск пошарил в темноте, и вскоре толстая восковая свеча затеплилась у него в руке. В ее слабом свете Дамиан увидел комнату с теряющимся во мраке потолком, вдоль стен которой, насколько различал глаз, тянулись стеллажи с десятками книг, свитков в футлярах и фолиантами в переплетах из дерева и кожи. Пахло старыми пергаментами, пылью, камнем и ладаном. Отец Франциск прошел вглубь залы и жестом подозвал Дамиана к себе. Перед Дамианом открылась просторная ниша, в которой аккуратными рядами были сложены и развешаны шпаги, пистолеты, натруски и лядунки, перевязи, мечи и сабли, шпаги и кинжалы. В дальнем углу на крюке, вбитом в стену, даже висело несколько палашей, которые подпирали копья и алебарды. Все оружие было тщательно смазано, вычищено и уложено по своему роду. Неподалеку стоял и небольшой дорожный сундук, который с легкостью мог поднять и нести мужчина. Сундук был обит толстой свиной кожей и окован по углам железом. Укрепив свечу на камне, отец Франциск распахнул сундук и принялся пересчитывать полотняные и кожаные мешочки, под которыми обнаружилась походная дароносица, небольшая книжка в вытертом по углам сафьяновом переплете и пара тонких серебристых кольчуг. Он извлек их из сундука, расправил и бросил одну из них Дамиану. Тот еле успел поймать ее.

— Ну, что вы ждете, дон Диего! — нетерпеливо сказал профос. — Надевайте ее! И подберите пистолеты по своей руке. Я, например, захвачу с собой вот эти…

Отложив в сторону приглянувшееся оружие, отец Франциск быстро скинул с себя плащ и кафтан. Следом на ящики полетели камзол и рубаха. Он надел кольчугу прямо на голое тело, которое, как краем глаза заметил Дамиан, представляло собой великолепный образчик атлетического сложения, хотя и отличалось некоторой суховатостью по сравнению с античными идеалами. Снова одевшись, отец Франциск нацепил на бедра кожаный украшенный металлическими пряжками и бляхами пояс, к которому по бокам крепились специальные петли для четырех пистолетов, и, подойдя к одному из открытых больших деревянных сундуков, принялся тщательно подбирать оружие, взвешивая его на руке, взводя курки, проверяя, не сбиты ли у них мушки.

Дамиан понял, что ему остается только последовать примеру своего наставника. Он неловко разделся, кое-как напялил на себя кольчугу, которая была ему великовата и тут же неуклюже повисла на плечах. Застегивая многочисленные пуговицы камзола, Дамиан заметал, что руки его противно дрожат. Потом он бестолково повертел пистолетами, поймал скептический взгляд отца Франциска и, закусив губу, кое-как рассовал их в такой же, как и у него, пояс. Кроме того, он выбрал себе шпагу, дотошно проверив перед этим несколько клинков на гибкость. Клинки привычно ложились ему в руку, которая почти с наслаждением ощущала подзабытую прохладу закаленного металла. Та, что он выбрал, не выделялась ни украшениями на гарде, ни богатым эфесом, ни гордым девизом, но сталь клинка была просто отменной, а в уголке виднелось известное всему миру клеймо.

Отец Франциск оглядел экипировку монаха и, удовлетворенно тряхнув головой, подхватил обретенный дорожный сундук.

— Ну что ж, в путь, дорогой племянник! — сказал он. — И да поможет нам Бог!

Дамиан вздохнул и, придерживая одной рукой узелок, а другой — шпагу, последний раз окинул взглядом загадочное помещение. Что это была за странная библиотека, почему в ней хранилось оружие и кто ею пользовался, навсегда осталось для него загадкой.

Тем временем отец Франциск, который с каждым часом становился все больше похож на воина и все меньше — на монаха, перешел к следующему стеллажу и толкнул его. Стеллаж подался в сторону, открывая черный провал, из которого на них дохнуло гнилой сыростью.

— Следуйте за мной! — приказал отец Франциск. — Дверь за нами закроется сама.

Подняв над головой свечу, предусмотрительно упрятанную в стеклянный фонарь, он первым устремился в потайной ход. Дамиан поспешил за ним. Вначале они долго спускались по пологой лестнице. Свеча в руках отца Франциска едва разгоняла густой мрак, царящий под этими сводами. Несколько боковых ходов встретились им на пути, и Дамиан догадался, что они ведут в подземные узилища и тайные лаборатории Ордена. Ведь Орден не только преследовал ученых — он еще и воспитывал их, и давал им приют, лишь бы они работали на благо Общества Иисуса. В противном же случае упрямцев ждали подземные камеры, где они могли вдоволь поразмышлять о превратностях судьбы и собственном несносном характере. Нечаянно коснувшись рукой стены, Дамиан ощутил на руке влажную плесень и капли воды — значит, они были уже ниже фундамента и, подобно гномам или углекопам, пробирались глубоко в толще земли.

Наконец лестница кончилась, и они двинулись по подземному коридору, где идти можно было, только согнувшись в три погибели. Упрямо пробираясь вперед, Дамиан усилием воли сдерживал ужас, готовый захлестнуть его с головой. Ему казалось, что вот-вот стены и вовсе сомкнутся, сомнут ему ребра, сдавят голову и навсегда похоронят его в жирной глине и камнях. Воздуха не хватало, и он уже шел, дыша ртом и то и дело касаясь стен руками, словно так он мог защититься от обвала и раздвинуть смыкающиеся над его головой тысячи тонн земли. Но вскоре тесный проход сменился открытым пространством, в котором стало немного легче дышать. Шедший впереди отец Франциск выпрямился, и, словно повторяя его движение, пламя свечи взметнулось вверх.

— Мы в карстовых пещерах. Раньше местные индейцы поклонялись здесь своим мерзким богам.

Дамиан расправил затекшую спину и огляделся.

В слабом свете едва проступали из тьмы огромные сталагмиты, розовым хрусталем росшие прямо из пола пещеры. Навстречу им гигантскими водопадами стремились и никак не могли достигнуть земли сталактиты — огромные застывшие слезы земли, которые век за веком струит она в тайниках своего сердца. Еле-еле можно было разглядеть на несколько ярдов вокруг эти шедевры природной архитектуры, перед которыми мерк гений Бернини — этого певца барокко и светоча контрреформации.

Тысячи гримасничающих лиц, звериных морд, великолепных цветов то и дело выступали из этого хаоса, словно Дамиану удалось попасть в последние дни творения, когда Создатель своим предвечным Словом вызвал из небытия тварную жизнь. От овладевшего им восторга Дамиан забыл, почему он здесь находится, но твердый голос профоса заставил его прийти в себя.

— Здесь приносились жертвы богу мертвых, здесь они и хоронили своих касиков, — сказал отец Франциск и поднял свечу высоко над головой.

— …ов, …ов, — повторило гулкое эхо.

— Ныне мы ничего не знаем ни об их цивилизации, ни об их обычаях. Почти двести лет назад эти племена были уничтожены нашими с вами предками, — усмехнулся иезуит.

— …ами, …ами, — снова откликнулось эхо.

— Они исчезли без следа, эти гнусные пожиратели себе подобных, жадные каннибалы.

Отец Франциск вынул из кармашка золотые часы-луковицу — неслыханную роскошь и щелкнул крышкой. Сам Дамиан никогда не держал такого чуда механики в руках.

— Тик-так, тик-так, тик-так, — потрескивали стрелки, в глубине сферического эллипса что-то тренькнуло и звякнуло.

— …так, …так, — шепнуло эхо.

— Нам надо торопиться. Мы уже достаточно отдохнули. До выхода осталось ярдов двести. Идемте же.

Дамиан с непонятным чувством оглядел этот природный храм. Отчего-то он вспомнил, как старенький преподаватель рассказывал ему о великих христианских монастырях, что вырубили в красных камнях сирийской пустыни великие подвижники древности. Как теперь стоят они заброшенные, и только нарисованные копотью кресты на покинутых стенах еще напоминают о тех, кто победил в самой страшной борьбе — борьбе с тьмой в собственном сердце. И до боли в груди стало жалко, что не придут под эти своды мудрые старцы и юные послушники, не зажгут лампад, не помолятся за мир, подобно роженице, лежащей в скорби и боли, не принесут Бескровную Сыновью Жертву, дарующую любовь, не оплачут мертвецов, чьи души под этими сводами тщетно взывают о милосердии. Сердце вдруг шепнуло ему, что самая великая миссия — это осветить собою мир, в котором ты живешь, а вовсе не носиться со шпагой в поисках кровавой добычи тех, кто заплатил за нее своей совестью, оставив по себе недобрую память.

— Эй, не зевай! — резкий голос отца Франциска вырвал Дамиана из забытья. Он вздрогнул и суетливо принялся оправлять на себе оружие. — Скоро выйдем наверх.

— …ерх, …ерх, — пропело эхо.

И они снова вошли в узкий проход, пол которого постепенно повышался у них под ногами. Вдруг отец Франциск остановился и задул свечу. От неожиданности Дамиан налетел на него, но тут же испуганно отшатнулся. Дамиан угадал, что спутник обернулся к нему, и, несмотря на полную темноту, изобразил на лице вину и почтительное внимание.

— Теперь осторожно, — предупредил отец Франциск. — Сейчас будут ступени наверх — всего шесть. Приготовь пистолеты. Про этот потайной ход они не должны знать, но на каждую дюжину найдется свой иуда. Имейте в виду — если кто-то попытается вас остановить, стреляйте не раздумывая.

— Слушаюсь, дон Фернандо! — пробормотал Дамиан, высвобождая пистолеты. — Клянусь вам, живым меня не остановить.

Молча они поднялись по щербатым каменным ступеням. Отец Франциск осторожно приоткрыл дверцу. Жалобно скрипнули петли. Дверь была такой низкой, что огромный алоэ, росший снаружи, закрывал ее целиком. Отец Франциск внимательно прислушался к ночным звукам и, согнувшись в три погибели, выбрался из подземелья. Дамиан выполз за ним следом.


Они находились на каком-то заброшенном, похожем на свалку пустыре, край которого упирался в подножие невысокой, буйно поросшей кустами и пальмами горы, над которой сияли крупные неподвижные звезды.

Отец Франциск прикрыл дверцу и, отбрасывая фиолетовую тень на голубоватую в свете звезд траву, осторожно пошел вперед. Вокруг было тихо. Только где-то поблизости шумел и плескался небольшой ручей да трещали цикады.

Но едва отец Франциск и Дамиан отошли от подножия горы к небольшой рощице, как вдруг от деревьев отделились человеческие тени. Навскидку их было около шести. Они быстро окружили двух иезуитов, и в свете звезд было видно, как маслянисто поблескивают их обнаженные клинки.

— Хотят взять живыми, — шепнул отец Франциск, а затем крикнул:

— Abi in pazi![16] — что прозвучало не менее страшно, чем боевой клич каннибала.

Одновременно с этим отец Франциск вскинул оба пистолета и выстрелил. Грохот выстрелов взорвал ночную тишину. Кто-то завопил от боли. Дамиан, который возле отца Франциска превращался в послушную, не ведающую страха машину, также спустил курки. Из его пистолетов вырвались длинные струи пламени, на секунду молниями осветив лица нападавших, искаженные гневом, болью и ненавистью. Кто-то со стоном повалился прямо ему под ноги.

— Дави иезуитскую гадину! — крикнули из темноты, и тут же на Дамиана кто-то навалился сзади, обхватив его руками. Дамиан ловко двинул нападавшего каблуком в голень, одновременно ударив локтем под дых. Хватка ослабла, и в следующий момент, охваченный страхом и злостью, Дамиан не раздумывая ударил незнакомца кинжалом, с которым он не разлучался с тех пор, как покинул Севилью. У иезуитов было одно преимущество — им не надо было щадить своих противников, тогда как те должны были захватить их живыми.

Выхватив шпагу, Дамиан сделал выпад, но острие со звоном отскочило от чьей-то кирасы.

— Колите в руки! — крикнул отец Франциск, и тут же его шпага вошла противнику в ляжку.

Дамиан охотно выполнил бы совет своего наставника, если бы ему выдался такой случай. Но на него уже наседали двое, хотя ему казалось, что один из них ранен. Он на ходу вспоминал полученные в отцовском доме уроки фехтования, стараясь любой ценой задеть противника. В левой руке он зажал кинжал. Но его напор не смутил нападавших. Судя по всему, ночные потасовки были для них обычным занятием, в котором они порядком поднаторели и которому ревностно отдавались, интересуясь не славой, а платой. Правда, изящества в их приемах не наблюдалось, но никто этого от них, видимо, и не требовал. Они зажали Дамиана в клещи: один принимал на себя ярость его атак, а другой снова норовил зайти ему за спину, чтобы нанести предательский удар.

Дамиан удвоил усилия, вертясь как волчок. Шпага его мелькала точно молния. Но он понимал, что его мастерства не хватит, чтобы долго сопротивляться двум опытным фехтовальщикам. Нетренированная кисть начинала предательски слабеть, а шпага двигалась все медленнее. Спина его уже невольно холодела, предчувствуя удар, который вот-вот нанесет противник. Вдруг рядом мелькнул щегольской плащ отца Франциска, сверкнул кончик его шпаги — сверкнул и исчез, — но один из противников Дамиана внезапно зашатался и упал на колени.

— О, дьявол, мое плечо! — воскликнул он, уронив бесполезную теперь шпагу и хватаясь за правую руку, из которой толчками вытекала кровь.

Ободренный помощью, Дамиан тут же собрался с духом и обрушился на осиротевшего врага; отведя его шпагу, он снизу ударил его в горло, использовав прием, секрет которого передал ему учитель фехтования. Мужчина, бросив клинок, схватился двумя руками за горло и, захлебываясь кровью, упал навзничь.

Переведя дух и оглянувшись, Дамиан увидел, что отец Франциск расправился еще с одним наемником, который забыл защитить себя кирасой и поплатился за это. Он лежал на боку, поджав под себя ноги, и громко стенал, зажимая ладонями рану на животе. Рядом с ним валялись еще двое, сраженные пулями в самом начале схватки.

С непроницаемым лицом, выставив перед собой шпагу, последний убийца отступил назад, затем развернулся и бросился в рощу, скрывшись во мраке.

Не вкладывая клинка в ножны и не обращая внимания на раненых, отец Франциск схватил Дамиана за плечо и потащил за собой. Спотыкаясь и падая, они ринулись вниз по склону, к берегу, туда, откуда уже доносился мерный шум волн.

На ходу Дамиан то и дело оглядывался, опасаясь погони.

— Им потребуется некоторое время, чтобы прийти в себя, — на ходу торопливо говорил отец Франциск. — Но боюсь, они осведомлены о наших планах гораздо лучше, чем мне казалось. Я начинаю подозревать, что им известно, кто снарядил «Азалию».

— Значит, на сегодня это не все? — ужаснулся Дамиан.

— «Все» кончится только вместе с жизнью, — едко заметил отец Франциск. — Но вы хотите знать, ждет ли нас новая засада? Я этого не исключаю. Но, предвидя ее, я принял некоторые меры. На дороге должна ждать карета, которая довезет нас до бухты. Здесь нельзя пристать к берегу на лодке: плохое дно, очень сильный прибой. Так что придется прокатиться.

Они выбежали на узкую горбатую дорогу, разбитую фурами и копытами волов.

— Вот она! — радостно вскрикнул отец Франциск.

И точно — карета была на месте. Отец Франциск тихо перекинулся с кучером несколькими фразами — Дамиан догадался, что это был пароль, — и распахнул дверцу. Они запрыгнули внутрь, кучер стегнул лошадей, и карета сорвалась с места. Загрохотали подковы, взрывая прибитую росой пыль. В окошке затряслись, запрыгали звезды. Дамиан сидел, вцепившись обеими руками в свою шпагу, и смотрел прямо перед собой. В голове его воцарилась звенящая пустота, во рту пересохло и было солоно от крови: в азарте он прикусил губу. Вдруг в животе у него громко и позорно забурчало: не привыкший к таким переживаниям желудок напомнил о себе. Дамиан покраснел и быстро взглянул на наставника. Но тот, казалось, вовсе ничего не заметил, устремив взгляд в окошко и упиваясь ночной прохладой. Лицо его было черно и неподвижно, только ноздри раздувались, как у разгоряченного скачкой арабского скакуна. Карету безжалостно трясло и мотало на ухабах, сквозь грохот и скрип раздавались щелканье кнута и тихие покрикивания кучера на лошадей. Дамиана то и дело бросало то на спинку сиденья, то на дверцу, то на отца Франциска, который умудрялся оставаться недвижим, как каменный идол. Внезапно карета дернулась и остановилась как вкопанная. Воцарившаяся тишина ударила по ушам. Дамиан вздрогнул и вопросительно посмотрел на отца Франциска. Тот жестом показал, что пора выходить. Дамиан открыл дверцу и спрыгнул на землю.

Под ногами у него заскрипел песок, и звуки возвратились. Он услышал, как бьют о берег волны, как потрескивают насекомые и шелестит высохшая трава. Разгоряченные лошади нетерпеливо фыркали, переминались с ноги на ногу и переступали копытами. Их шкуры, мокрые от пота, слабо поблескивали в неровном свете звезд. К ночным ароматам моря и цветов явственно примешивалась вонь навоза и лошадиного пота. Кучер в черной полумаске, закутанный в плащ с капюшоном, страшный, как палач у плахи, наклонил голову, разглядывая своих пассажиров. От этого взгляда у Дамиана мороз пробежал по коже.

Отец Франциск выбрался из кареты, подошел к кучеру и что-то тихо сказал ему, подняв на прощание руку. Кучер, подобрав поводья, кивнул в ответ и щелкнул кнутом. Карета с грохотом сорвалась с места, описала на пустоши полукруг и, подпрыгивая на ухабах, понеслась прочь.

— Нам нужно дойти до конца мыса, — объяснил отец Франциск. — Там нас ждет лодка.

Он повернулся и уверенно пошел куда-то в темноту. Мелкие ракушки и песок поскрипывали под его башмаками. Придерживая на бедре шпагу, Дамиан бросился его догонять.

— «Азалия» еще утром снялась с якоря и вышла из залива, — вдруг сказал отец Франциск. — Теперь она стоит на расстоянии четырех кабельтовых от мыса. Придется помахать веслами, но это, я думаю, лучше, чем махать шпагами и брать грех на душу. Те, кто нас ищут, полагают, что наш корабль все еще стоит в порту, и будут ждать нас именно там. Как это в Писании: блуждающие во тьме…

По мнению Дамиана, им тоже немало пришлось побродить во тьме, прежде чем они вышли к шлюпке с полудюжиной матросов на веслах. Дамиан вслед за отцом Франциском ступил на мокрый песок. Тут же на его башмаки, шипя, набежала пенящаяся волна. Отец Франциск опять обменялся с кем-то паролем и без церемоний вместе с парой матросов навалился на нос шлюпки, помогая спихнуть ее на воду. Через минуту матросы, яростно налегая на весла, направили шлюпку в открытое море.

Волны были совсем невысокие, но у Дамиана при каждом взмахе весел екало сердце. Он уже понял, что не любит морские путешествия. С гораздо большим удовольствием он прогулялся бы по холмам или лесным чащам, чем болтаться в какой-то скорлупке по бескрайним просторам океана. Даже гилея Новой Гвианы показалась Дамиану неплохим, в сущности, местом по сравнению с бездонной пучиной, готовой поглотить без следа все, что попало ей в пасть. Само собой, все эти мысли Дамиан держал при себе. Он даже про голод, донимавший его все больше, предпочитал помалкивать, проклиная свое чрево, то и дело испускающее жалобное бурчание. Как понял Дамиан, отец Франциск в принципе не любил жалоб и уж тем более не желал их слышать от какого-то голодного брюха. Подобно статуе, он сидел на корме и смотрел на море. Мысли его были сейчас далеко.

«Вот человек с сердцем леопарда и нравом крокодила, — подумал Дамиан, невольно восхищаясь своим командором. — Ему бы командовать армией или быть министром, а он отрекся от своего знатного происхождения и сменил плащ на сутану». Но из-под ее полы упрямо выглядывал кончик шпаги — так из-под позолоты на кирасе со временем проступает булат.

Глава 7

Амбулен сохраняет лицо

Карибское море. Эспаньола

— Итак, Мак-Магон, ты утверждаешь, что все, кто имеет отношение к поискам сокровищ на этом острове, разбрелись кто куда, как неразумные дети на лужайке? — спросил Кроуфорд, держа в руке горящую ветку свечного дерева и с любопытством рассматривая испуганную физиономию пирата, сидящего перед ним прямо на земле. — Ты именно это хочешь сказать, я ничего не перепутал?

Единственный оставшийся в живых после стычки пират Черного Билла Мак-Магон был из новеньких и с квартирмейстером Веселым Диком не плавал. Но о легкой придури этой личности был наслышан, и теперь, когда этот самый Дик отправил к праотцам всех его приятелей, хмель выскочил у Мак-Магона из головы, а сам он сделался на редкость разговорчив и обстоятелен, чего с ним прежде никогда не случалось: в жизни он был на редкость молчаливым типом. Но угроза скорой расправы развязала ему язык. Он выложил Кроуфорду все, что знал о замыслах Черного Билли, и все то, чего не знал, но о чем догадывался или что успел придумать на нетрезвую голову.

— Нет, это я тебе все точно передаю, Веселый Дик! — тараща глаза, заявил он. — Мы почему в эту дыру поперлись? Дык за этой бабой с картой. А Черный Билли хотел эту карту вернуть, потому как же без карты искать сокровища? Только вот он немного маху дал… По моему разумению, нужно было потихоньку в эту деревню пробраться, прирезать, кого полагается, и забрать карту. А Билли приказал артиллерию подкатить, шум поднял… Вот… Ну, конечно, дали мы им хорошо, французикам-то, но баба-то улизнула! Теперь Черный Пастор собрал ребят, посадил на коней и рванул вдогонку. Вот. Но ты сам знаешь, каков моряк на коне. Толку, по-моему, от этого не будет. Вот. Голландцев, сукиных детей, уже упустили! Так же вот и бабу упустим. Вот!

— Голландцев вы упустили, потому что перепились, — убежденно заявил Кроуфорд. — Эх вы! Искатели сокровищ, домашние шлепанцы! Все у вас было в руках — карта, конкуренты, а вы умудрились променять это на ром!.. Значит, в селении сейчас не меньше полутора дюжин человек осталось? — задумчиво произнес он, оборачиваясь к Уильяму, который в компании насмешливо скалившегося Потрошителя молча наблюдал за допросом. — Как ни крути, а многовато! Даже если использовать эти две дерьмовые пушки. И в погоню за Черным Билли пускаться нет никакого смысла. Моряк на коне — что кобель на гвозде, но пешком его все равно не догонишь. Поэтому мы сделаем все наоборот.

— Как это наоборот? — не понял Уильям.

— Мы вернемся на побережье, — сказал Кроуфорд, — а наш друг Мак-Магон покажет нам, где Черный Билли оставил судно.

— Я покажу, — с готовностью отозвался Мак-Магон, который почуял, что жизнь продолжается. При этом он напрочь забыл, что на Эспаньолу Черный Билл пришел не на «Мести», а всего лишь на чужой шхуне с несколькими кулевринами.

— А зачем нам этот корабль? — с подозрением спросил Уильям. — На нем же осталась половина команды. Не надеетесь же вы, Кроуфорд…

— Та половина команды ничуть не лучше этой, — усмехнулся Кроуфорд. — Держу пари, что на ногах там сейчас два-три человека, не больше. А зачем нам корабль, вы узнаете чуть позже. Сейчас же мы выступаем, чтобы успеть добраться на место до рассвета. Зовите всю компанию, Уильям! А я пока постерегу нашего друга Мак-Магона, — и он снова ухмыльнулся, трепля за холку выглядывающего у него из кармана Харона.

Через пять минут они уже шли по ночной дороге обратно к побережью. Постепенно стихли пьяные вопли и пальба, померкли отсветы пожара у них за спиной. На иссиня-черном бархатном небе сияли бриллиантовые огни звезд.

— Мы сглупили, когда отправились через горы, — заметил Кроуфорд, шедший впереди. — Эта дорога куда приятнее и удобнее. Хотя, надо сказать, Черному Билли это не очень помогло. Вот увидите, Уильям, этот несчастный фигляр у нас горько раскается в своем тупом упрямстве. Завтра слух о его бессмысленном нападении на мирный поселок колонистов прокатится по всей французской Эспаньоле, и на него будут охотиться, как на бешеную собаку.

— Но это может помешать и нам, — осторожно заметил Уильям.

— Несомненно, — кивнул Кроуфорд. — И я озабочен этим обстоятельством. В такой ситуации вся надежда на твоего приятеля Амбулена. Как-никак, а он у нас единственный француз, так что быть ему нашей волшебной палочкой, отпирающей любые двери.

— Отмычкой то бишь, — гоготнул Джон и толкнул Боба. Боб в ответ пихнул Джона, и они захихикали.

— Цыц на баке, — приструнил их Потрошитель.

— И вообще, я полагаю, — продолжал Кроуфорд, не замечая перебранки, — что сбудется скоро заветная мечта Билла: ему удастся так прославиться, что мы будем просто лопаться от зависти к его популярности.

— Это почему, сэр? — вдруг спросил Джон и оглянулся на Потрошителя.

— Это потому, мой маленький друг, что здешние жители вовсе не такие трусы, какими кажутся. Завтра они соберутся с силами и дадут этому бородатому тупице угля в трюмы. Он кинется на корабль спасать свою паленую шкуру, но корабля у него уже не будет…

— Как?! — воскликнул Уильям. — Вы хотите увести его фрегат?!

— Почему это его?! — искренне возмутился Кроуфорд и оглянулся на шагавших позади товарищей. — Откровенно говоря, планы у меня несколько иные. Я бы с удовольствием воспользовался «Местью», но, боюсь, у нас нет никаких возможностей для этого. Будь в нашем распоряжении побольше времени, я бы попробовал убедить братьев-корсаров, что их будущее под предводительством Черного Билли, мягко говоря, небезоблачно и имеет весьма туманные перспективы. Но сейчас я не имею для этого ни времени, ни желания. Посему мы опробуем более простой и незамысловатый способ. Мы лишим Черного Билли радости возвращения.

— Вы намерены потопить корабль? — с беспокойством спросил Уильям.

— Потопить, взорвать, сжечь — как вам больше понравится, — кивнул Кроуфорд. — С самого начала я питаю к нему некую неприязнь, которая, подобно золотухе, возвращается ко мне, как только я его вижу.

— Ей-богу, неудивительно, — подал голос Потрошитель. Хоть там вас и окрестили Веселым Диком, но оттуда Билл и пустил вас носиться по волнам.

Кроуфорд обернулся и бросил на Потрошителя недовольный взгляд.

Тот в притворном испуге взмахнул руками и прижал их ко рту. Сэр Фрэнсис пожал плечами и отвернулся.

— Но, полагаю, потопить корабль не так просто, — осторожно начал Харт, невольно поежившись. — Вряд ли команда позволит нам осуществить эти планы.

— Тут есть одна загвоздка, как сказал бы Джек, — усмехнулся Кроуфорд. — Мы не станем спрашивать мнения у команды. Все это будет для них сюрпризом.

— Трудно преподносить сюрпризы, когда на тебя смотрит сотня пар глаз, — возразил Уильям.

— Я уже говорил, что вся эта братия, скорее всего, уже по самую ватерлинию нагрузилась ромом. А кроме того, мы же не станем лезть на рожон. Как более слабая сторона, мы применим военную хитрость. Но детали ее мне еще нужно обдумать. Поэтому прошу вас, давайте помолчим немного, и я смогу все как следует обдумать. Тогда нам будет чем поразвлечь наших приятелей, которые наверняка уже соскучились без шуток Веселого Дика…

Капитан принялся обдумывать свою каверзу, и остаток пути все проделали в полном молчании. Харт мечтал о прекрасной Элейне, а жизненный водоворот затягивал его в мутный таинственный омут, откуда, возможно, не было даже возврата. Вообще, он с гораздо большим удовольствием предпринял бы вылазку до той бухты, где на французском фрегате страдала и ждала Элейна. Это было далеко, но расстояние не имело ни малейшего значения. Пиратская шхуна, одиноко стоящая в бухте, наводила тоску. Невзгоды, которые обрушились на него в последние месяцы жизни, укрепили Уильяма Харта в мысли, что он вовсе не трус и в случае чего способен противостоять и людям, и судьбе, но погибнуть сейчас от руки пирата или в морской пучине, так и не увидев Элейны, было глупо. Однако до того счастливого мгновения, когда Уильяму удастся соединить свою судьбу с судьбой возлюбленной, должно было произойти еще множество событий, и ему, как в сказке, следовало выполнить еще массу условий, чтобы заслужить награду.

Едва забрезжил рассвет, как они вышли на берег небольшой бухты, где стояла на якоре двухмачтовая шхуна «Ласточка». В утреннем сумраке корабль выглядел мертвым и зловещим, как надгробие. Уильяму это показалось недобрым знаком. На душе у него было скверно. То, чем они занимались на острове, все менее отвечало его внутренним наклонностям.

Тем временем Кроуфорд, оба глаза которого жадно всматривались в корабль, от удивления замер на месте, а потом медленно повернулся к пленнику и поманил его пальцем.

— Послушай, Мак-Магон, ты куда нас привел? Я хоть однажды и потерял где-то один глаз, но теперь, как видишь, вполне исцелился и довольно неплохо вижу…

Мак-Магон, вытаращив глаза, смотрел на Веселого Дика, едва ли поняв, о чем тот вообще говорит.

— Где «Месть», болван, и что это там за тазик для бритья? — рявкнул Кроуфорд.

Мак-Магон вздрогнул и рухнул на колени перед бывшим квартирмейстером.

— Что ты, что ты, Веселый Дик! У меня и в мыслях не было обманывать тебя! Это наш корабль — Черный Билл зафрахтовал его для перехода на Эспаньолу. Он оставил «Месть» килеваться на Тортуге, и часть команды тоже осталась там… вот и все.

— Рыбья башка! — рассердился Кроуфорд. — Что ж ты мне раньше не сказал?! Стоило тащиться сюда из-за какого-то плавучего курятника, если фрегат Билла загорает кверху пузом в полусотне миль отсюда?!

Кроуфорд в сердцах плюнул и отвернулся. Потрошитель отвесил незадачливому предателю хороший пинок, отчего тот ткнулся носом в песок, и, положив руку на рукоять ножа, задумался. Вид у него был как у мясника на бойне, который, глядя на корову, примеривается, как бы поудачнее содрать с нее шкуру. Воцарилось молчание, периодически нарушаемое всхлипыванием Мак-Магона, покашливанием Амбулена и дружным сопением Боба и Джона. Кроуфорд смотрел на шхуну и раздумывал, имеет ли смысл реализовывать созревший у него план в подобных обстоятельствах.

Но Веселый Дик не любил менять свои решения. В конце концов, главная задача — лишить Черного Пастора возможности убраться с Эспаньолы, когда тому заблагорассудится, — в любом случае была бы решена. Вместе с тем тот факт, что целехонькая «Месть» при этом спокойно стояла в одной из бухт на Тортуге, рождал у Кроуфорда надежду когда-нибудь в будущем завладеть этим роковым фрегатом. Поэтому он снова повернулся в сторону до смерти перепуганного Мак-Магона и спросил:

— Ты можешь вызвать с корабля шлюпку? У вас же наверняка есть для этого условный сигнал, верно?

Мак-Магон еще больше побледнел и пристально посмотрел на корабль.

— Да никакого особенного сигнала и нет, Веселый Дик! — проговорил он хмуро. — К примеру, выйду я сейчас к воде и разожгу костерок, да и помашу рукой или шляпой вот… Вахтенный само собой позовет боцмана. На борту ведь Грязный Гарри остался за старшего. Боцман поглядит: свои — и пошлет шлюпку.

— Ну, если он тебя одного увидит, то, наверное, шлюпку посылать не станет, — предположил Кроуфорд. — Так что придется и нам изобразить из себя товарищей Билла. На веслах будет гребцов так шесть… Теперь вопрос, как нам этих шестерых прикончить, чтобы на шхуне этого не увидели…

Он оглянулся на мангровые заросли, которые почти сплошь покрывали берег. Мак-Магон опять побледнел.

— Веселый Дик! — сказал он дрогнувшим голосом. — Ты предлагаешь мне заманить в ловушку моих же товарищей?

— Ага, именно это я тебе и предлагаю, — хладнокровно ответствовал Кроуфорд и усмехнулся. — В обмен на твою ничтожную жизнь. Если она тебя, конечно, интересует. Впрочем, ты можешь остаться в памяти этих пропитых джентльменов настоящим героем. О тебе будут рассказывать легенды в портовых кабаках от Маракаибо до Юкатана. Только сразу давай обсудим, как ты хочешь умереть: от ножа Потрошителя или предпочитаешь пеньковую веревку, которую Боб вечно таскает с собой?

Мак-Магон задрожал. Веселый Дик говорил как бы шутя, но глаза его были холодны и жестоки. Выражения лиц остальных окружавших его мужчин тоже не предвещали ничего доброго, а клешня Потрошителя любовно погладила нож.

Мак-Магон махнул рукой и испустил громкий вздох.

— Ладно, Веселый Дик! — сказал он могильным голосом. — Твоя взяла. Я не герой и говорю об этом прямо.

— Ну и отлично! — бодро воскликнул Веселый Дик и хлопнул его по плечу. — Значит, договорились. Подымайся с колен, дружище. Даю слово, что сохраню твою никчемную жизнь.

— А какие у меня гарантии, сэр?

— Одного слова Веселого Дика достаточно, — весело сказал Потрошитель. Поверь, наш капитан — джентльмен и на его слово вполне можно положиться.

Мак-Магон неловко поднялся.

— Так вот. Сейчас ты выйдешь к самой воде и разведешь костерок. Кремень и кресало я тебе дам. Ты будешь дымить и размахивать руками до тех пор, пока с корабля не спустят шлюпку. Когда она подойдет к берегу, ты объяснишь матросам, что в зарослях лежат тяжело раненные товарищи — сам Черный Билли, ну и еще кого сам захочешь назвать. Цель у тебя одна — гребцы должны зайти в заросли. Для этого тебе придется быть очень убедительным. Если матросы не поверят, то хочешь ты этого или не хочешь, а придется тебе все-таки умереть героем… — и Веселый Дик показал на рукоять своего пистолета. — Ты будешь на мушке у меня и моих друзей.

— Я сделаю так, что они поверят, — поспешно сказал Мак-Магон.

— Надеюсь, — кивнул Дик. — Затем, когда гребцы войдут в заросли, мы выпустим их души полетать — конечно, если они добровольно не отдадут нам своих нарядов, — а затем переоденемся в их одежду и отправимся на корабль. Те, кто останется жив, позагорают связанными, те, кому не повезет…

— Что?! — перебил его Робер Амбулен. — Мы должны подняться на корабль, полный пиратов?!

— Вот именно, — сказал Кроуфорд, улыбнувшись французу. — Но для паники нет никакого повода. Тот, кто поднимется на корабль, влезет по забортному трапу или якорному канату, пока сидящие в шлюпке отвлекут внимание вахтенных.

— Вот как? — нахмурился молодой доктор. — И кто же этот счастливчик?

— Конечно, не вы, Амбулен! На борт корабля поднимусь я.

Уильям вспомнил, как однажды Кроуфорд уже проделал это — в ту ночь, когда они взяли испанский галеон.

— Дождемся ночи. Мне нужен помощник. Я возьму тебя, Уильям. Пока вы будете морочить головы вахтенным, мы заберемся на палубу.

— А что на корабле? — спросил Уильям.

— На корабле ты будешь прикрывать меня, — ответил Кроуфорд. — Пока я полезу в крюйт-камеру.

— В крюйт-камеру! — воскликнул Мак-Магон. — Ты хочешь взорвать пороховой погреб, Веселый Дик?!

— Именно это я и хочу сделать, — небрежно подтвердил Кроуфорд. — Порох — это великое изобретение человечества. Китайцы называли его «китайский снег», арабы — «цветок камня Ассос», европейцы — «летающий огонь». Монах Роджер Бэкон в тринадцатом веке упомянул о нем в своей «Эпистоле», зашифровав рецепт получения пороха в анаграмме. Немецкий алхимик Альбертус Магнус уже открыто сообщал о порохе в своем труде «О чудесах мира». Скоро, очень скоро Европа содрогнулась под грохочущим маршем ужасного летающего огня. Без пороха, господа, мы воевали еще более или менее честно: в поединке, в схватке, в сражении все решали ум командира и мужество воина. Теперь… Теперь я роняю искру на серый зернистый порошок и — бах! В одно мгновение я уничтожаю то, что годами, десятилетиями, веками кропотливо творили люди. Будь я хоть последний дурак, закоренелый мерзавец, гнусный дегенерат со слюной, текущей по подбородку, победа будет за мной! Так да здравствует порох, принесший нам долгожданное равенство! Ура, господа!

Кроуфорд сглотнул слюну и рассмеялся.

— Но это еще не все! Я предвижу дивные времена, когда человеческий разум, пришпоренный алчностью и завистью к себе подобным, отменит последние заветы совести! Пушки станут стрелять еще дальше, пистолеты — еще быстрее; мы научимся летать по воздуху и будем швырять на головы наших братьев многотонные ядра! Я хочу — значит, имею право! Свобода, господа, свобода — вот что двигает опьяненным похотью стяжания человечеством! Свобода от милосердия, свобода от любви, свобода от ответственности за этот мир! Апрэ ну лё делюж, не так ли, месье Амбулен? После нас — хоть потоп, господа! — Кроуфорд замолчал и обвел глазами смотревших в землю товарищей. — Да, — сказал он после небольшой паузы, — кажется, я снова погорячился.

— Ну, так теперь ты понимаешь, как тебе повезло? — громко сказал он впавшему в какой-то транс Мак-Магону. Тот очнулся и хлопнул глазами. — Все твои дружки, как Дикий Сэм, отправятся в ад, а ты будешь по-прежнему коптить это синее небо!

— Да, я очень благодарен тебе, Веселый Дик! — с тоской сказал Мак-Магон. — Век за твое здоровье буду молиться.

— Тогда начинай прямо сейчас, — деловито произнес Кроуфорд. — Потому что здоровье мне вскоре очень понадобится.

— Послушайте, Кроуфорд! — вмешался Амбулен. — Когда мы подойдем близко к кораблю, вахтенные поймут, что мы не те, за кого себя выдаем. Полагаю, что нас начнут обстреливать, и, возможно, даже из пушек.

— Очень надеюсь, что так оно и будет, — рассмеялся Кроуфорд. — Чем большее внимание вы к себе привлечете, тем лучше для дела.

— Не забывайте, вам еще будет нужна шлюпка, чтобы вернуться на берег! — проворчал Амбулен.

— А я этого и не отрицаю, — улыбнулся Кроуфорд. — Поэтому постарайтесь сохранить ее в целости и сохранности. Вы ребята ловкие, и вам это удастся, я уверен.

— Меня смущает только одно, — упрямо заявил Амбулен. — На фрегате тоже может найтись пара ловких ребят, которые умеют управляться с фитилем и прибойником. Одного ядра хватит, чтобы обеспечить нам ночное купание с последующим вознесением на небеса.

— Не обольщайтесь, Амбулен! На небеса вас уже никто не возьмет! — сказал Кроуфорд. — Полагаю, что даже дьявол не согласится пустить вас в преисподнюю, опасаясь за нравственность вверенных ему душ. Вы обречены скитаться по земле, как Вечный Жид… Однако хватит! Объявляю привал!

Люди разбрелись по берегу, выискивая местечко поудобнее, Джон Ивлин отправился вместе с Хартом на охоту, а Амбулен под надзором Потрошителя пошел искать съедобные фрукты. После быстрого марша и бурной ночи все страшно устали и мечтали только об одном: набить желудок и завалиться спать.

* * *

Пообедав, щедро разбавляя воду из ручья ромом, добытым в том же Гро-Шуане, пираты расположились на отдых.

Уильям и Кроуфорд оказались чуть в стороне от всей компании, и последний из них уже отчаянно зевал. Но Уильяма давно мучил один вопрос.

— Помните, сэр Фрэнсис, однажды, мне кажется, что уже много лет назад, хотя прошло всего два месяца, на борту «Головы Медузы» вы спросили у меня: «Уильям, зачем тебе сокровища?» Я тогда не знал, что ответить. Так вот, сэр Фрэнсис, теперь я хочу спросить у вас: сэр Фрэнсис, зачем вам сокровища?

Они полулежали в тени пальм на теплом песке и смотрели в голубое полуденное небо. Кроуфорд курил серебряную трубку, а Уильям жевал стебель какой-то жесткой травы.

Услышав вопрос Харта, Кроуфорд задумчиво вытащил трубку изо рта и, не поворачивая головы, ответил:

— Видишь ли, Уильям. Когда-то давно я мечтал о них просто потому, что каждый юноша, которому в руки попадает карта острова сокровищ, начинает мечтать, как найдет их и будет ими обладать. Потом я стал желать их, чтобы отомстить. Мне казалось, я лучше Господа исполню закон Божественного правосудия и моя справедливость будет самой справедливой в мире. Еще позже мне пришлось искать их уже безо всякого желания. Да-да, Уильям. Ты еще слишком мало повидал мир, а кто мало видел, много плачет. На свете всегда находится чья-то воля, которая будет посильнее твоей. Король, мерзавец с пистолетом, болезнь, смерть, любовь — мало ли на свете сил, которым сломать человека проще, чем мне выкурить вот эту самую трубку. Да и воля Самого Господа Бога, наконец. Я никогда никому не говорил этого, Уильям, а тебе скажу. Просто потому, что я испытываю к тебе какую-то странную привязанность, может быть и не совсем полезную для тебя. Меня сломали, Уильям. Да-да, Веселого Дика скрутили так, что небо показалось ему с овчинку, а преисподняя уже воняла ему в лицо блевотиной и мертвечиной.

— Вас пытали? — взволнованно спросил Харт, приподнимаясь на локте.

— Нет, мой друг. Меня просто припугнули. Оказывается, на свете так много вещей, которых боится старина Кроуфорд. Гораздо больше, чем тех, которых боялся Веселый Дик.

— Но при чем тут сокровища?

— Они как раз почти и ни при чем. Но теперь мне во что бы то ни стало придется их найти. И заметь, Уильям, любой ценой.

Кроуфорд перекатился на другой бок и крикнул:

— Эй, Амбулен! Вам знаком девиз одного Божьего общества? Ну, этот: «Цель оправдывает средства»?

Амбулен едва заметно вздрогнул и посмотрел на Кроуфорда не то с каким-то ужасом, не то с ненавистью; впрочем, красивые глаза его довольно скоро приняли свое обычное доброжелательное выражение.

— Да, мон сир. Так говорят иезуиты.

Кроуфорд опять лег на левый бок и засунул трубку в рот.

— Приятно поболтать так с друзьями, глядя на величественный океан, морщинистый, как лицо старухи, погреться в лучах солнышка, которое в любой момент может затянуться тучей… А что, сэр Ивлин, черепаха, которую вы приволокли с Хартом, была недурна? — вдруг крикнул он своему штурману и бывшему капитану «Медузы».

— Да, сэр. Конечно, мы ловили черепах и пожирнее, да и пережарил ее Потрошитель. Но бывало и хуже.

— Пальчики оближешь! — крикнул Потрошитель и для наглядности облизал два своих пальца, на одном из которых не хватало фаланги, а на другом напрочь отсутствовала ногтевая пластина.

— А вы, джентльмены, как думаете? — Кроуфорд оборотился на Боба, Джека и Мак-Магона, которого они безжалостно обыгрывали в кости, бросая их прямо на песок.

Заметив, что Веселый Дик глядит прямо на них, джентльмены испуганно прикрыли кости рукой и покраснели.

— Да ладно, мы ведь на суше. Так что будем считать, что, несмотря на военное положение, азартные игры дозволяются. — Кроуфорд неожиданно зевнул так, что за ушами у него что-то хрустнуло. — Давайте баиньки, сэры, — пробормотал он, выбил трубку и, положив себе под голову локоть, закрыл глаза.

* * *

— Мак-Магон, начинай свое представление! — сказал Кроуфорд, едва сумрак начал сгущаться над морем. — Постарайся играть получше. Актерское ремесло — презренная вещь, но сейчас от твоих талантов зависит не только твоя жизнь, хотя твоя зависит только от них. А мы пока посидим в тенечке и послушаем, как поют птички, пока они не начали выклевывать чьи-нибудь глазки…

Мак-Магон вздохнул, почесал в затылке и поплелся туда, где океан лениво лизал кромку берега. В руках он держал охапку веток и мешочек Потрошителя с кресалом, кремнем и трутом. Из своего укрытия Кроуфорд с отрядом могли обозревать не только его унылую фигуру, но и весь берег, и большую часть бухты.

Несчастному Мак-Магону, находясь на мушке, не сразу удалось разжечь костер. Некоторое время он просто тащился по мокрому песку, взглядывая на залив с таким жалобным и просительным видом, будто надеялся, что шхуна как-нибудь сама собой растает в воздухе. Но этого не происходило, и Мак-Магон, оглянувшись на заросли, со вздохом извлек из просмоленного мешочка необходимые для добывания огня приспособления. Вначале он никак не мог правильно ударить кресалом по кремню. Вместо того чтобы наносить скользящий удар, он тупо стучал обломком стального лезвия по камню, издавая громкий звон. После того как Потрошитель из кустов напомнил ему, кто тут хозяин, он наконец высек из кремня сноп искр, которые теперь, хоть тресни, никак не летели на трут, сделанный из пучка корпии, а быстренько гасли на ветерке. Тогда Потрошитель чуть было не выскочил и не показал этому придурку, как настоящие мужчины разжигают огонь, но был вовремя пойман Кроуфордом за штаны и усажен обратно.

— Он же этого и добивается, — прошептал сэр Фрэнсис, а затем крикнул:

— Мак-Магон, я считаю до трех. Раз…

Мак-Магон еще раз вздохнул, ударил кресалом, и наконец трут начал тлеть. Не дыша, несчастный матрос запалил от него кусок фитиля и бросил его на валежник. Тот вяло задымил, но под напором ветра ветки легко занялись, и вскоре черная струя дыма уже поднималась вверх, где ее немедленно подхватывал ветер и гнал на остров. Длинные языки синевато-оранжевого пламени жадно пожирали дерево, и вскоре костер уже невозможно было не заметить со шхуны.

— Вот из-за таких идиотов и изобрели кремневые замки… — задумчиво пробормотал Кроуфорд, которого сегодня просто тянуло на теоретические разглагольствования. — Когда механики поняли, что профанов с каждым годом рождается все больше, они придумали курок. Пружина с силой пошлет курок с кремнем навстречу кресалу, высечет сноп искр, затравочная полка с порохом вспыхнет, и оревуар, бедный неудачник! — Кроуфорд поднял руку и нацелил пистолет на одинокую фигуру на берегу.

— И охота вам, сэр, выражаться такими полуторафутовыми словами, — с уважением произнес Джон, чья страшная рожа в темноте отливала синевой. — Я хоть и слушал вас в оба уха, но, мамой клянусь, ничего не понял из того, что вы так красиво сказали.

* * *

Наверняка на шхуне уже заметили костер. Пока в быстро сгущающихся сумерках еще что-то можно было увидеть, Кроуфорд извлек подзорную трубу и, выставив ее из-за ствола пальмы, принялся изучать, что происходит на шхуне. Сначала он ничего особенного не увидел: темный борт, убранные паруса, паутина вант и талей — и ни одного человека. Кроуфорд удовлетворенно хмыкнул. Команду Черного Билли он знал отлично, поэтому не ошибся и на этот раз. Вынужденное безделье никогда не шло на пользу этим головорезам, а наличие рома предполагало довольно предсказуемый способ убить время. Кроуфорд был уверен, что сейчас на судне большая часть команды была пьяна в доску и лучшего времени для исполнения его замысла не найти. Главное, чтобы среди этой братии нашелся хотя бы десяток человек, способных спустить на воду шлюпку. Конечно, при желании до «Ласточки» можно было добраться и вплавь, но Кроуфорду вовсе не хотелось всем отрядом нырять в воду и мочить порох. Поэтому он уже с некоторым беспокойством начинал присматриваться к судну, не наблюдая на нем никаких признаков жизни.

Прошло еще минут пять. Мак-Магон все реже и реже подбрасывал ветки в огонь и смотрел на свой корабль с тоской и отвращением. Назад оборачиваться он вообще боялся, не желая встретиться взглядом с Веселым Диком, которого до сих пор знал только по рассказам товарищей, но который оказался неприятнее любых рассказов, ни с дулом его пистолета.

Сам Кроуфорд не спешил отзывать Мак-Магона. Он упрямо смотрел в подзорную трубу и наконец был вознагражден за свое терпение. На носу появился человек. Лица его Кроуфорд рассмотреть не мог, но отлично видел, что моряк тоже дотошно обозревает берег в подзорную трубу.

Вскоре пират на шхуне оглянулся и махнул кому-то рукой. На носу возникла еще парочка матросов. Видимо, они хоть и с трудом, но вспомнили об условленном знаке. После долгой раскачки на корабле все-таки произошло шевеление, и на воду была спущена небольшая шлюпка. В нее с руганью и нетрезвой толкотней погрузились пять человек. Четверо взялись за весла, пятый пристроился на носу, и лодка черным пятном медленно заскользила по черным маслянистым волнам, то и дело взбрыкивающим белыми бурунами.

За ней все следили с напряженным вниманием. Мак-Магон перестал поддерживать огонь и теперь стоял неподвижно, сгорбив плечи и исподлобья глядя, как приближается к нему лодка.

— Обратите внимание, — сказал Кроуфорд, отрываясь от бесполезной в темноте трубы и убирая ее в карман, — как наш бедный ирландец похож на одинокую душу, ожидающую перевозчика в подземный мир мертвых.

— Ладья Харона, что и говорить, — пробормотал Амбулен, изо всех сил пытаясь разглядеть шлюпку.

Лодка была уже на расстоянии полкабельтова от берега. Сидевший на носу боцман Грязный Гарри, приложив козырьком ладонь ко лбу, всматривался в озаренного догорающим костром Мак-Магона, застывшего у линии прибоя. Матросам Мак-Магон был неинтересен, им хотелось одного — закончить махать веслами. Когда нос шлюпки ткнулся в песок, на их грубых лицах разом нарисовалось выражение огромного облегчения.

— Ба! — воскликнул Кроуфорд. — Да здесь собирается изысканное общество! Смотрите, кто к нам приплыл! Грязный Гарри! Похоже, он единственный, у кого душа не на месте. Иначе зачем бы он сам отправился на берег? Он, верно, как пес, чует, что здесь неладно. Он и всегда был не слишком доверчив, этот Гарри! Он опаснее всех, и, пожалуй, я возьму старину Гарри на себя… Нельзя, чтобы они вернулись на корабль.

Он обернулся к товарищам и негромко сказал: — На тот случай, если они что-то заподозрят и попытаются сбежать. Делайте что хотите, но ни один из них не должен вернуться на корабль.

Угрюмое молчание было ему ответом. Все, кто прятался за деревьями, думали о том, что должно было произойти через несколько минут.

* * *

Грязный Гарри спрыгнул в воду и направился прямо к Мак-Магону.

— Какого черта? — хрипло спросил он. — Почему ты один? Где остальные? Что случилось? Тебя послал Билли? Странно, что он выбрал такого придурка… А впрочем, значит, дело плохо, и я его об этом предупреждал. Нет хуже места, чем эта Эспаньола… Какого дьявола ты молчишь? Почему ты подал сигнал?

Мак-Магон сделал плаксивое лицо и неопределенно махнул рукой.

— Черный Билли… — пробормотал он. — Дело совсем плохо… Он там…

— Какого дьявола? — повторил Грязный Гарри, подойдя к костру, но, не дождавшись ответа, сердито заорал: — Что случилось?! Кто там? Что ты ноешь, придурок?

— Черный Билли. Он ранен, — промямлил Мак-Магон. — Не может идти. Я оставил его в лесу. Просто нет сил. Все убиты. Мы попали в засаду…

— Я говорил! — со злобой гаркнул Грязный Гарри. — В засаду! Тут весь остров — сплошная засада. Нужно сниматься с якоря! Где капитан? Он серьезно ранен?

— У него пробито легкое, — на ходу сочинил Мак-Магон. — Я оставил его за ближайшими деревьями, в тенечке…

— Идиот! — прорычал Грязный Гарри, отворачиваясь. — Ты думаешь, что все в восторге от твоих подвигов!.. Ребята, надо поискать, где этот растяпа оставил капитана. Он где-то рядом…

Повернувшись спиной к Мак-Магону, Грязный Гарри направился к зарослям. Остальные четверо пиратов, бросив весла и вытянув шлюпку на песок, лениво потянулись за ним.

Кроуфорд опасался, как бы Грязный Гарри не поднял тревогу и кто-нибудь из матросов вплавь не сбежал бы на шхуну. Но боцману и в голову не пришло, что Мак-Магон мог его обмануть. Грязный Гарри шел в сторону зарослей и по сторонам поглядывал только для того, чтобы отыскать раненого капитана. Пираты, тащившиеся следом, волновались еще меньше.

Кроуфорд взял боцмана на себя, но тот неожиданно свернул в сторону и направился прямиком к дереву, за которым прятался Уильям Харт. При этом он с большим интересом приглядывался к многочисленным следам, которые вились по песку среди деревьев. Кажется, он уже начинал что-то подозревать.

Уильям не стал испытывать судьбу и, поняв, что в следующую секунду будет разоблачен, метнулся из-за пальмы навстречу боцману и в прыжке, занеся шпагу сверху, нанес ему сильный колющий удар прямо в грудь. Трехгранное лезвие, пробив грудину, пронзило Грязного Гарри сверху вниз, продырявив на его спине камзол, и в эту прореху брызнул фонтанчик крови.

Хотя было темно, но и лунного света оказалось достаточно, чтобы спутники Гарри все поняли. Всего какую-то секунду они пребывали в оцепенении, но эта-то секунда все и решила. Кроуфорд, Амбулен, капитан Ивлин и пираты выскочили из своего укрытия одновременно и набросились на них. Трое врагов пали сразу же, а один, вскрикнув, повернулся и бросился бежать назад к воде. На бегу он все пытался вырвать из-за пояса пистолет, но руки у него тряслись, и в конце концов бесполезное оружие шмякнулось на землю. Пират не стал его поднимать, а с удвоенной прытью помчался к спасительному морю. Но когда вода доставала ему уже до колен, то ли Боб, то ли Джон метнул ему в спину нож. Пират вскрикнул и схватился за плечо, упрямо продолжая идти на глубину, но Кроуфорд догнал его и, схватив за шкирку, рванул на себя. Раненый покачнулся и, поднимая тучи брызг, упал в воду. Кроуфорд не устоял, в ноги ему ударила волна, и он рухнул следом. Когда голова пирата показалась на поверхности, Кроуфорд поднырнул под него и, сдернув его за туловище в воду, сам вынырнул, встал на ноги и, схватив пирата за волосы, с силой нагнул его голову под воду. Потом, позволив несчастному, кашляя и отплевываясь, глотнуть немного воздуху, Кроуфорд за ворот потащил его на берег.

Когда его окружили со всех сторон, моряк совсем перепугался. По его лицу с волос бежала вода, мокрая борода облепила шею. Он шарил глазами по окружившим его людям и не решался произнести ни слова. Кроуфорд, который узнал пирата, подошел ближе и неторопливо произнес:

— A-а, Джо Янг! Давненько не виделись! Не скажу, что сильно рад видеть твою кислую физиономию, но это все-таки лучше, чем глазеть на бороду твоего капитана! Наверное, ты со мною согласишься. Ремесло, конечно, накладывает отпечаток на характер человека, но в случае с Черным Билли речь должна идти уже о помешательстве, как ты полагаешь?

Джо Янг, мучаясь от боли в руке и страха, вряд ли услышал хотя бы слово из речи Кроуфорда.

— Обыщите его, — поморщившись, распорядился Кроуфорд, — и приведите в чувство. Он, похоже, совсем отупел от страха и потери крови.

У Янга отобрали нож, сняли пояс с принадлежностями для стрельбы и позволили сесть на песок. Испуганно озираясь, он отполз в сторону и прижался спиной к дереву. Наверное, так ему казалось безопаснее.

— Эй, кто-нибудь, посветите сюда, — Амбулен надрезал край своего плаща и, отодрав от него кусок, туго перевязал раненое плечо моряка. — Жить будешь. Тебе повезло: повреждены лишь мягкие ткани, а мышцы не задеты.

— Твоя голова уже начала работать, Джо Янг? — поинтересовался Кроуфорд, нетерпеливо дожидаясь окончания процедуры, пока капитан Ивлин держал горящую ветку, освещая их лица. — У меня не так много времени, и мне хотелось бы побыстрее получить ответы на вопросы.

— Вопросы? — недоуменно повторил Джо Янг. — Ты сказал, вопросы, Веселый Дик?

— Да, именно это я и сказал, — усмехнулся Кроуфорд. — Если ты еще самую малость напряжешь мозги, то, наверное, вспомнишь, что это слово означает, и поймешь, что я имею в виду, Джо Янг!

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть ко мне вопросы, Веселый Дик? — очень медленно произнес Джо, не сводя с Кроуфорда напряженного взгляда. — Ты хочешь меня о чем-то спросить?

— Твоя догадливость поразительна! Ты угадал, Джо, у меня к тебе есть вопросы. И вот вопрос первый, мой любимый: ты хочешь жить?

— Кто же не хочет, Дик? — грустно хмыкнул Джо Янг. — Даже комар и тот пищит, когда его хотят прихлопнуть. Так уж устроил Господь, что всякая тварь хочет продлить свою жизнь…

— Это весьма кстати, что тебе хочется ее продлить, — перебил его Кроуфорд. — Тогда мы без труда договоримся. Ответь правдиво на все остальные вопросы — и будешь жить, сколько сможешь. Итак, сколько сейчас на судне пиратов?

— Человек двадцать точно будет.

Тут он печально оглядел выступающие из мрака тела людей и добавил:

— Ну, если считать тех, кого вы тут положили, а то и поменьше получится.

— Пьяные есть? Вахту несете? Кто на шхуне за старшего?

Джо Янг махнул рукой.

— Прямо скажу, Веселый Дик, команда без Черного Билла вразнос пошла! Поверишь ли, из всей братвы на ногах вот только мы были да Грязный Гарри. Остальные в лежку! Пока Билл там за французами гонялся, на корабле открыли винную камеру, и с тех пор ни одного трезвого в команде не найти. Проснется человек, приложится к бочонку — и снова упал. Даже вахту нести некому. Но я тебе скажу, Веселый Дик, оно и к лучшему, потому что ничего хорошего из того, что Грязный Гарри сейчас на берегу увидел, не получилось. Лучше бы он сейчас пьяный на шканцах валялся и нас бы с ребятами не трогал. Глядишь, все бы сейчас живы были…

— Не обольщайся, Янг! — сурово заметил Кроуфорд. — Без дисциплины моряка не бывает, и, впав в разгул, вы обрекли себя на поражение. Потому что мы в любом случае поднялись бы на борт, и спасти вас могла бы только бдительность. Просто тебе повезло больше других. Но ты даешь слово, что на шхуне сейчас все пьяны?

— Слова я дать не могу, Веселый Дик, — понурился Джо Янг. — Корабль большой, и за всех я не поручусь. Но лично я трезвых не видел. Кто мне попадался — или вповалку лежал, или к бочонку прикладывался. Конечно, жара спала, может, к ночи кто-то и очухался. А ты что задумал, Веселый Дик? Всех наших ребят извести хочешь? А ведь это нехорошо — мы же зла тебе не желали.

— Я вам тоже зла не желаю, — сказал, отворачиваясь, Кроуфорд. — Только мне Черный Билл на Эспаньоле со шхуной и экипажем не нужен. В этом все и дело. На душе у меня неспокойно, когда я про вашу «Ласточку» думаю. А тебе, вместо того чтобы мне мораль читать, пора бы выбрать. Будешь служить Пастору или ко мне пойдешь?

— У Черного Билла, надо понимать, пробоина ниже ватерлинии? — задумчиво заметил Джо Янг. — А с такой штукой никто далеко не уплывет. Значит, выбор один — на твой галс ложиться, Веселый Дик. Так что считай, свою закорючку я под контрактом черкнул!

— Жаль, нет пера и бумаги, — ухмыльнулся Кроуфорд. — Так что пока у нас все на словах. Но ведь слово джентльмена крепче каната. Договорились, значит. Тогда, ребята, вперед, за дело!

Харт участия в беседе не принимал. Сложив руки на груди, Уильям стоял поодаль и размышлял о том, что какое-то гнетущее предчувствие давит ему на сердце, только он никак не может понять, что это. Он стоял и, не слыша торга с пленником, все копался в себе и наконец сообразил, что ему так не нравится. Он понял, что угнетает его, как ни странно, поведение именно сэра Фрэнсиса, а не Потрошителя или, например, Амбулена.

В какой-то момент его осенило, и он понял, что, кажется, разгадал, откуда у Кроуфорда такая странная власть над людьми.

Сначала Господь Бог даровал людям свободу. Люди утратили ее, пожелав узнать, что такое не только добро, но и зло. Но зло оказалось сильнее добра — потому что добрый поступок связан с умалением себя, а злой — с уничтожением другого. Тогда Бог выкупил их дорогой ценой из рабства собственных страстей и иллюзий. Он пришел и восстановил поврежденную природу человека. Даровал новую, совершенную свободу — свободу от необходимости делать зло. Но Бог снова оставил людям выбор — делать зло во имя себя или творить добро во имя любви. Но для многих этот выбор оказался слишком тяжел и неприятен. Ведь за любой поступок нужно отвечать; каждый раз нужно думать, как поступить. Но некоторые из людей научились с открытым забралом смотреть выбору в лицо. Таких людей, неважно, были они злы или добры, люди потрусливее называли сильными личностями, лидерами и говорили, что у них есть харизма — сила или благодать, мало задумываясь о том, что истинная харизма тоже дар Божий, посему зла в ней нет.

И тогда слабые люди начали, может даже не думая об этом так прямо, приходить к сильным и говорить: «Возьми на себя мой выбор, а взамен скажи мне, что я счастлив и прав». Так псы приползают к самому сильному кобелю и, припадая на передние лапы, виляют хвостом, подтверждая право вожака решать судьбу стаи. Сильные люди, лидеры приняли на себя бремя чужого выбора, а взамен потребовали, может быть тоже не понимая этого так прямо, полной зависимости от их воли и полного согласия на все, что они предложат. Так из века в век происходит сделка между людьми: слабые отдают сильному право решать за них, теряя только самих себя. Но человек свободен, и стоит однажды почувствовать это, ощутить, что истинная свобода — это свобода от желания делать зло и любить только себя, как ты снова станешь самим собой. Пираты сами отдавали Кроуфорду власть над своими жизнями. А Кроуфорд брал и не отдавал. Кроуфорд хотел играть только свои пьесы. И поэтому первыми гибли те, кто шел ему наперекор.

Уильям сделал шаг назад и снова взглянул на разыгрывающуюся перед ним сцену. В усилившемся ветре пламя металось на ветках и рвалось в небо, странные тени плясали на лицах людей, высвечивая в них то страх, то жадность, то гордость, то тоску. Не было в них лишь милосердия и сочувствия: души их были крепко заперты изнутри. «Как вампиры, — прошептал Харт, и ему стало противно. — Будто и не живут сами, а все проигрывают, проматывают чужие жизни. Не свои. А своих-то давно и нету. Они умерли, — вдруг догадался он. — Они умерли и из всех еще живых хотят понаделать таких же мертвецов. Вот откуда берутся живые мертвецы: они отдают в залог свои жизни, чтобы самим ни за что не отвечать. Чтобы не быть жертвами, не мучиться, не страдать. Они все бегут от страданий, а ведь не страдает один только труп».

— Страдание — всегда зло, — вдруг сказал он вслух. — Но, заставляя страдать вместо себя другого, ты умираешь сам.

— Что? Что ты сказал?

Харт вздрогнул и увидел рядом с собой Амбулена. Он посмотрел ему в глаза и повторил:

— Заставляя страдать вместо себя другого, ты умираешь сам.

— Но ведь злу надо сопротивляться силой? — вскричал Амбулен.

— Безусловно. Но только настоящему злу.

— Это как? — спросил Амбулен, и губы его сложились в ту самую улыбку, которую столетие спустя назовут иезуитской.

— Это значит, что все, что мешает моим страстям, злом не является. Не зло те испанцы, на чей галеон мы напали. Не зло женщина, которую я хочу, но которой не нравлюсь. Не зло, что у кого-то денег и славы больше, чем у меня. Зло, это мы. Насильники, воры и убийцы. Те, кто вечно жаждет больше, чем у него есть. Кто всегда меряет себя с другими. Кто хочет власти, кому нужны рабы и подхалимы. Кто не заснет, пока не добьется своего, а свое — это ненасытное желание иметь. Иметь, а не быть.

— Браво оксфордской школе философии! — с иронией сказал Робер, но в глазах его мелькнуло выражение странной обреченности. — Значит, бунт?

— Я не могу предать Веселого Дика. Он спас мне жизнь, он заступился за меня, он мне друг. Я пойду с ним, но больше не буду пиратом. Мне не нужны сокровища, и я отказываюсь от своей доли, — тихо сказал Харт и отошел к шлюпке.

Волны уже не лизали песок, а с ревом набрасывались на него. Одна из них подпрыгнула, размахнулась и ошпарила пеной сапоги Уильяма. Он, не замечая ничего, смотрел в черный мрак горизонта.

— Эй, — услышал он крик своего капитана, — подбросьте еще дров! Нам же надо как-то вернуться.

Потом Уильям, сразу намокнув до пояса, вместе со всеми толкал лодку. Волны грохотали, вздымая со дна песок, пенные гребни все чаще мелькали во мраке. Было так темно, что небо, которое заволокли тучи, и море слились воедино, окружив людей и шлюпку непроницаемым мраком. Кроуфорд усадил на весла Мак-Магона и Джо Янга, Амбулена и Потрошителя, Боба и Джона, на корму отправил капитана Ивлина, а Харта и себя устроил на носу. Вдоль кромки воды по песку бегала оставленная Кроуфордом собака, задирая к небу уродливую морду и сердито скуля.

— Ветер крепчает, — сказал Потрошитель и, облизнув палец, поднял его вверх. — Кажись, вест-вест-зюйд. Ох, вымокнем мы, как кутята.

— Да, кажись, скоро ливанет. Не потерять бы корабль, да и шлюпку может отнести в открытое море, — поддержал квартирмейстера Боб.

— Что ж, это усложняет задачу, — заметил Кроуфорд. — Придется ловить конец да привязывать шлюпку к шхуне. Держим курс на кормовые огни, странно, что их не забыли зажечь.

— Да их и не тушил никто, — радостно сказал Джо Янг. — Их еще при Билли зажигали.

— Как бы то ни было, но главное, чтобы нас не унесло. Подналягте на весла, ребята.

— Когда мы с Уильямом полезем на палубу, — обратился Кроуфорд к капитану Ивлину, — вы останетесь за главного. Если что, попробуйте отвлечь команду от того борта, по которому мы с Уильямом полезем. Задача сложная, но вам, сэр Ивлин, она вполне по плечу. И постарайтесь сделать так, чтобы в случае чего в вас не попали из пушки.

— Да уж, — саркастически процедил сэр Ивлин. — Раньше я правил кораблями, а теперь мне доверяют паршивую шлюпку и просят обращаться с ней аккуратнее! А я что же? Я отвечаю: есть, сэр! Потому что у меня нет другого ответа, сэр! И это истинная правда! — закончив тираду, и так слишком длинную для него, Джон Ивлин снова ушел в себя, собираясь исполнить возложенное на него поручение — строго и угрюмо, как он теперь делал абсолютно все: правил шлюпкой, дрался на шпагах или просто обедал.

Не прошло и пяти минут, как к потокам соленой воды, которые заливали нос, то и дело зарывающийся в воду, добавились новые — это начался дождь.

Сразу же тонны воды обрушились на утлое суденышко — не было ни первых капель, ни тонких струек. Так начинались все дожди в здешних краях, но привыкнуть к этому было невозможно. В одночасье темнота вокруг наполнилась гулом и свистом, высоко в небе засверкали молнии, и оттуда низвергнулась такая масса воды, что Уильяму показалось, будто это океан встал дыбом и, перевернувшись, рухнул обратно. Потоки хлыстами секли головы и плечи, носы и рты заливала вода, и даже собственную руку можно было рассмотреть лишь с трудом. Шлюпка быстро начала наполняться водой.

— Вычерпывай воду! — заорал Кроуфорд, перекрикивая рев волн и шум дождя. — Утопите шлюпку — всех повешу! Уильям, ну же!

Потрошитель открыл рот и затянул песню.

Пираты запели, чтобы не сбить ритм, с которым весла погружались в бушующие волны.

Их хриплые сорванные голоса заливало потоками воды, уносило ветром, топило в волнах, но песня рвалась из глоток, потому что песня сейчас означала жизнь.

— Держи курс на полгалса праве-ей! — ревел Ивлин с кормы, лихорадочно вычерпывая воду найденным под банкой ковшом. Ветер вколачивал ему команды обратно в рот, заливая рот дождем и соленой водой.

Харт и Кроуфорд черпали воду шляпами.

Мокрые весла рвались из рук, вода превратилась в сталь, отталкивающую каждый взмах, воздух приходилось рвать зубами.

Вдруг послышался глухой удар и треск. Лодка с размаху ударилась носом о деревянную тушу корабля и, едва не перевернувшись, уже снова отлетела от него, подхваченная следующей волной.

— Ну, Харт, давай! Хватай якорный канат! — заорал Кроуфорд и прыгнул за борт.

Харт лихорадочно стянул с себя намокший кафтан и, привязав к поясу кинжал, нырнул вслед за Кроуфордом в кипящую белыми пузырями волну.

Неожиданно из-за водяной пелены на него вынырнула черная громада, под уголом уходящая куда-то ввысь. Громада ходила ходуном, ее бока то вздымались, то опускались. При свете молнии Харт отчетливо увидел перед собой жирную натянутую змею — четырнадцатидюймовый якорный канат. Кроуфорд, вынырнув, уцепился руками и ногами за этот канат и полез по нему вверх, навстречу низвергающимся с неба потокам. Снизу за ним яростно потянулась волна, но, бессильно лизнув его ноги, в бешенстве повалилась на Харта. Харт ушел под нее с головой, но, отчаянно барахтаясь, выплыл и из последних сил поплыл к спасительному канату, который, как пуповина, один только и привязывал нынче небо к земле.

Ощутив в своей руке скользкое тело пеньки, Харт вцепился в него, подтянулся и, напрягая мышцы, пополз из воды. Лезть по канату было невозможно, но он лез, прижимаясь к нему лбом, обнимая его ногами, как любимую женщину, приникая к нему, как к матери, и от отчаяния вгрызаясь в него зубами, как во врага. Вода ревела и стонала внизу, вода била его сверху.

Прошла вечность. Казалось, руки сейчас оторвутся и повиснут так сами по себе, намертво сжимая проклятую веревку, а туловище мешком полетит в черную пенную воду. Харт плакал, но слезы его смывало дождем.

— Вперед, вперед, ползи, засранец, — бормотал он, захлебываясь рыданиями.

Он шептал самые мерзкие ругательства и самые пылкие молитвы. Но скользкая плоть каната по-прежнему уходила вверх, а ветер еще сильнее отдирал Харта от него, чтобы унести прочь. И в этот момент архангельским благовестием сверху грянул надсадный крик Кроуфорда:

— Давай руку, щенок! Давай руку!

Уильям до крови прикусил губу и рванулся вверх. Мокрая рука Веселого Дика как стальными клещами обхватила его ладонь и рванула в спасительную высоту. Планшир тупо рубанул его в живот. Царапая кожу под разодранной рубахой, Харт перевалился через фальшборт и, обессиленный, рухнул на палубу, по которой хлестал дождь и с которой сквозь отверстия в фальшборте в море извергались ручьи. Грохот здесь стоял такой, будто тысячи плотницких молотков разом колотили по мокрым доскам. На верхней палубе не было ни души: экипаж прятался от дождя на баке, юте или на нижних палубах. Сквозь пелену дождя Уильям с трудом видел Кроуфорда, который уже сматывал с кнехта швартовый, чтобы бросить его Ивлину, если, конечно, тот еще не потонул к чертовой матери со своими молодцами.

Харт поднялся с четверенек и, с трудом удерживая равновесие на ходящей ходуном палубе, подошел к Кроуфорду. Тот, сбрасывая швартовый куда-то за борт и лишь на секунду придержав канат одной рукой, вытащил откуда-то из-за пазухи флягу и сунул ее Харту в руки. Харт запрокинул голову и влил себе в рот обжигающую влагу.

— Я боюсь только одного: вдруг они задраили люки! — крикнул Кроуфорд. — Тогда нам придется здорово попотеть, прежде чем мы попадем в крюйт-камеру! — Закончив, он перегнулся через борт и заорал: — Эй, есть кто живой? — но раньше, чем ему успели ответить, он разглядел внизу какое-то черное пятно.

— Надеюсь, что есть, — ответил сам себе Кроуфорд и утер лицо руками. — Пойдемте, Харт, у нас все равно нет выбора. Вы хоть нож не утопили?

Уильям помотал головой и, едва не падая, медленно двинулся за капитаном к люку на юте.

Ничем не огороженный люк был наспех прикрыт куском просмоленной парусины, в которую с брызгами лупил дождь.

Они откинули парусину, и тут же в лицо им ударила теплая вонь.

Чтобы попасть в крюйт-камеру, где хранился порох, им оставалось спуститься по трапу и пройти несколько футов по тесному коридору.

Но у подножия трапа, на нижней палубе, держась за стойку и покачиваясь, стоял здоровый, как бык, мужичина в рыжих кожаных штанах чуть ниже колен и в короткой куртке без рукавов. Он смотрел на них, и круглые пьяные глаза его выражали неподдельное изумление.

— Глазам не верю! — воскликнул пират и покачнулся, едва не упав. — Веселый Дик собственной персоной! Откуда ты здесь взялся, старый висельник?! Ребята говорили, что ты ушел тогда на «Медузе» с Потрошителем… А теперь ты пришел за остальными?

— Что-то вроде того, Каспер! — небрежно бросил Кроуфорд, медленно спускаясь на следующую ступеньку.

Рука его с зажатым в ней кинжалом легко скользнула за спину. Хотя в полумраке трюма, освещаемого лишь одним фонарем, болтающимся под потолком, Каспер не заметил этого движения, но раскрывать объятия бывшему квартирмейстеру явно не спешил.

— У тебя ничего не выйдет, Веселый Дик! — решительно заявил он, гордо скрещивая руки на груди, отчего ему пришлось немедленно опереться спиной о переборку. — Убирайся, откуда пришел, или ребята выбросят тебя за борт на поживу акулам!

— Сначала ребята пусть глаза продерут! — презрительно фыркнул сэр Фрэнсис, опускаясь еще на одну ступеньку. — Боюсь, правда, у них все равно ничего не выйдет. Кишка тонка.

— Здесь не все настолько пьяны, Веселый Дик! — весело возразил Каспер. — И тебе не стоит так говорить про людей, которые лучше тебя… Убирайся, или я позову боцмана, и он быстренько приищет тебе достойную смерть!

— Долго тебе придется звать своего боцмана, — пробормотал сквозь зубы Кроуфорд и снизу из-за спины метнул в Каспера нож.

Лезвие мелькнуло, сказало «чмок» и вошло прямехонько в горло пирата. Каспер захрипел и лицом вниз упал на нижние ступеньки. Кроуфорд перепрыгнул через него и ринулся в коридор. Уильям услышал звук шагов, чьи-то неразборчивые вопли и бросился следом за Кроуфордом.

Едва он добежал до следующей перегородки, как из полумрака вынырнуло чье-то бородатое лицо. Уильям наугад ткнул кинжалом. Бородач застонал и отлетел к стене.

— Скорее! — крикнул Уильям, наклоняясь и довершая дело ударом кулака.

— Давай сюда! — крикнул Кроуфорд Харту. — Сторожи проход. Только, ради всего святого, не давай ребятам палить в ту сторону, иначе мы все взлетим на воздух! Я быстро!

Он исчез. Двое заколотых пиратов неподвижно лежали в тесном проходе. Их кровь мешалась с льющейся в открытый люк водой и грязными ручейками растекалась под действием качки в разные стороны, медленно приближаясь к босым ногам Уильяма. Испытывая странное чувство отвращения и страха, он переступил ногами, и кровавый ручеек побежал дальше. «Море крови, — подумал он тупо. — Карибское море — это море крови. И одержимые люди мечутся по нему, как падшие души по преисподней, алкая[17] не счастия, не избавления от мук, а золота. Оно-то в конце концов и погубит нас всех. Золото — вот роковой гений этих мест. Призрак, который никому не дается в руки».

Вдруг откуда-то выскочил Кроуфорд, со спутанными волосами, с какой-то дьявольской усмешкой на физиономии, облепленный мокрой одеждой, с коптящим факелом в руках.

Уильям вздрогнул и инстинктивно занес кинжал для удара. Нервы его были напряжены до предела, и ему стоило некоторых усилий удержать свою руку в воздухе. Кроуфорд хохотнул.

— Что, напугал? Но по правде говоря, мне хочется как можно скорое убраться отсюда. Я уже развел огонь в крюйт-камере, а теперь хочу вас попросить разбить бочонок с оружейной смазкой, который находится за моей спиной. Просто грохните его хорошенько об пол!..

Уильям сунул кинжал за пояс и нырнул в темноту. Действительно, за спиной Кроуфорда валялся тяжелый бочонок, бока которого намокли от масла. Уильям поднял его над головой и что есть силы швырнул о палубу. Раздался треск. Остро запахло смазкой. Кроуфорд свободной рукой подтолкнул юношу к трапу.

— Бегом наверх! — скомандовал он. — Я за вами!

Уильям рванул вверх по ступенькам. Краем глаза он увидел, как горящий факел плюхнулся в лужу масла, рыжеватые языки пламени весело заскакали по дощатому настилу, шипя в ручейках, облизнули деревянную переборку, и вдруг за его спиной полыхнуло жаром и сделалось светло, как днем. Уильям выскочил на палубу, и ревущий дождь снова оглушил его. Он растерянно оглянулся, пытаясь сообразить, куда нужно бежать. Но из трюма вылетел Кроуфорд, дернул Уильяма за руку и, едва удерживаясь на ногах, кинулся к фальшборту. Уильям опомнился и побежал за ним, удивительным образом упав всего два раза.

Из люка вырвалось пламя, и вдруг где-то под ногами страшно, по-звериному закричал человек.

Схватившись руками за планшир, Кроуфорд обернулся и заорал:

— Скорее!

Они перелезли через фальшборт, и Кроуфорд вдруг перекрестился левой рукой.

— Ну что, Харт, молись, — сказал он, скаля зубы, и из глаз его выглянула смерть.

Уильям изо всех сил оттолкнулся ногами и нырнул вниз головой. Упав в воду, он едва не захлебнулся, но жажда жизни, владеющая каждым человеческим телом, вытолкнула его на поверхность. Он хватил воздух открытым ртом, и в глотку немедленно хлынул дождь. Харт мгновенно потерял ориентацию и плыл наугад, надеясь, что Провидение или кто там еще, чья очередь нынче дежурить, само выведет его куда нужно. Каждую секунду он ждал чудовищного взрыва у себя за спиной, но его все никак не было.

Потом из мрака, словно из ниоткуда, вынырнул силуэт шлюпки. Дождь уже не так сек голову и лицо: видно, стих ветер. Да и волны оказались пониже.

— Давайте руку! — рявкнул капитан Ивлин.

Уильяма втащили в шлюпку. К его удивлению, Кроуфорд уже сидел на банке и с удвоенной энергией вычерпывал воду, которая, однако, не убывала. Шлюпка то и дело черпала бортами, грозя утонуть.

— Ветер стихает — дождю конец, — глубокомысленно изрек кто-то, наверное опять Потрошитель.

Гребцы навалились на весла, и шлюпка пошла прочь от шхуны.

«Что же, взрыва не будет? — подумал Уильям. — Все напрасно? Или огонь не добрался до пороха? Ему кто-то помешал?»

Но он даже не успел испытать сожаление: в сырой мгле вдруг раздался глухой удар и Уильям оглох. Потом были еще четыре взрыва подряд — один мощнее другого, — как будто тяжелая береговая батарея в упор расстреливала несчастную шхуну огненным студнем — смертоносной смесью селитры, серы, смолы и масла. Пелена дождя и мрака разорвалась, и сквозь нее выплеснулся ослепительно-желтый столб огня, объятый со всех сторон клубами белесого дыма. По воздуху с леденящим душу гулом и свистом пронеслись обломки лопнувшего корабля. Огромная волна плеснула и, точно скорлупку, опрокинула шлюпку со всеми находящимися в ней людьми.

Уильям полетел вверх тормашками и сразу же ушел с головой в неожиданно теплую мутную воду. Он был оглушен. Некоторое время Уильям бестолково молотил руками, оставаясь на месте, но потом вода сама вытолкнула его на поверхность.

Харт вынырнул, едва не ударившись головой о край перевернутой лодки. Вцепившись в нее, под дождем уже дрейфовали капитан Ивлин и Кроуфорд. Чуть позже Уильяма к ним присоединился Джо Янг, подгребли Боб и Потрошитель, который волок за шкирку потерявшего сознание Джона. Вот только Амбулена и Мак-Магона почему-то не оказалось.

— Где Робер? Где этот Мак-Магон? Они что, утонули? — крикнул Уильям в ухо Кроуфорду, судорожно цепляясь за скользкие бока шлюпки и старательно колотя ногами по воде.

— Вероятно, да, — проорал за Кроуфорда тоже оглушенный капитан Ивлин. — Амбулена вообще смыло волной, как только вы поплыли к шхуне. Упокой, Господи, их души.

Харт зажмурился, и перед глазами у него возникли белые-белые лица Амбулена и бедолаги-матроса. Он видел, как их тела медленно опускаются на дно, вытягиваются на песке и лежат там долго-долго. К ним подплывают рыбы, осторожно отщипывают их мясо… Харт очнулся от острой боли в боку, и видение исчезло. Дождь кончился, а холод медленно подбирался к сердцу.

— Не спи, — осипшим голосом прохрипел Кроуфорд. — Давай греби ногами. — Он был зол как черт, а исчезновение Амбулена вселяло в него неясные подозрения.

Харт тряхнул головой и попытался прикинуть в уме, каковы шансы Амбулена выплыть в такую погоду на берег. Ему не верилось в его смерть.

Так, ругаясь, предаваясь размышлениям и отпуская грязные шуточки, отряд Кроуфорда доплыл до берега, держась за перевернутую шлюпку.

— Земля! — проорал Боб, кончиками пальцев ощутив спасительный песок, и тут Уильям отключился.

* * *

Надо сказать, что беспокоился Кроуфорд не напрасно. Робера Амбулена вовсе не смыло за борт шлюпки: он добровольно покинул ее, пользуясь дождем как прикрытием и преследуя вполне определенные цели. Надо добавить, что если француз преследовал некие цели, то его самого преследовали жестокие угрызения совести, с которыми он, впрочем, умудрялся довольно успешно бороться. Амбулен чувствовал почти то же самое, что и Уильям Харт, только гораздо сильнее. Поручение, данное ему Орденом, приобретало все более гнусный привкус, и в душу прокрадывалось чудовищное сомнение в том, что к заочному отпущению грехов, которое высокочтимый отец Шарль де Нойель поспешил выдать ему авансом на все путешествие, можно относиться всерьез.

Еще только ступив на берег Эспаньолы, Амбулен обдумывал, как передать Кроуфорда и его людей в руки капитана де Ришери. Накануне его до гениальности простой и незамысловатый план растаял в грохоте пушек Черного Билли. Робер мучительно боролся с собой: он видел, как Всевышний сам разрушает неправедные начинания, давая возможность заблудшей овце стать на путь истинный, но не мог и не смел ослушаться приказа. Чтобы заглушить голос совести, Амбулен непрестанно повторял самому себе, что с Кроуфордом его ничто не связывает, тогда как Орден давно стал ему и отцом, и матерью, и любимой… Амбулен привык к мысли, что вся его жизнь принадлежит иезуитам — отнюдь не только из-за страха быть наказанным в случае ослушания, а просто потому, что молодой человек не мыслил и не представлял себе никакой жизни вне Ордена. Поэтому он с отчаянным упорством продолжил осуществление своей задачи.

Подплывая к берегу в пелене дождя, Амбулен поймал себя на мысли, что был бы рад сейчас пойти ко дну, избавившись от тяжкой обязанности. Однако в следующий момент он почувствовал, что его ноги уже касаются дна.

Со стороны невидимой сейчас шхуны раздались один за другим несколько оглушительных взрывов, в воздух, разрезая дождевую мглу, поднялся роскошный фонтан огня, а затем все умолкло. Ливень начал стихать. Выбравшись на песок, такой же мокрый, как и все вокруг, Амбулен увидел странную картину. Под пальмой, задрав приплюснутую морду кверху и скаля кривые зубы, сидела маленькая течичи. При этом она подвывала так гулко и противно, что молодому человеку стало не по себе. Припомнив рассказ Кроуфорда о том, что индейцы считают этих собачонок проводниками в небытие, Амбулен содрогнулся. Ему пришло в голову, что псина наткнулась на посланца загробного мира.

В следующий момент он убедился, что недалек от истины. На дереве, вокруг которого с воем крутилась собака, примостился крупный, жирный удав толщиной с ногу барашка. Происхождение змеи не оставляло сомнений: это был, пожалуй, единственный друг индейца-иезуита Хуана Эстебано. Караиб, чьи предки принадлежали к тотему пернатого змея (как о том свидетельствовала татуировка на его груди), даже взятый в неволю и воспитанный иезуитами, в действительности сохранил в душе верования и обычаи своего племени. Как сын касика, Хуан Эстебано был просто обязан уметь говорить со змеями — и он умел. Индейца всюду сопровождал огромный, не менее четырех-пяти ярдов в длину, пятнистый удав. Эстебано обращался с ним нежно и ласково, как с новорожденным котенком. Удав в присутствии хозяина становился почти кротким и даже охотно прятался, свернувшись кольцами, в небольшой саквояж, который караиб всюду таскал с собой. Поэтому о существовании змеи мало кто знал.

Но на этот раз удав был выпущен и тяжеловесной спиралью примостился в ветвях пальмы. Это означало, что Эстебано тоже находится поблизости. Харон, чуя присутствие человека, способного наводить чары, да еще на такое существо, как змея, прямо бесился.

Индеец, убедившись, что, кроме Амбулена, на берег никто не вышел, выбрался из своего укрытия и что-то гулко приказал удаву. Тот послушно спустился с пальмы на песок и, свернувшись клубком, дал запрятать себя в саквояж.

— Они будут здесь минут через двадцать, самое большее — через полчаса, — сказал Амбулен после того, как они обменялись приветствиями. — Все ли готово для засады?

— В полумиле отсюда скрытно сидит полторы дюжины солдат с оружием наизготовку, — ответил индеец. — Остается лишь добиться, чтобы они пошли по нужной нам тропе.

— В таком случае мне понадобится твой нож, потому что все мое оружие осталось в море, — заявил Амбулен, безжалостно оторвав карман от своего камзола и манжету от рубахи. Затем он достал из кармана мокрых кюлот пряжку от плаща, предусмотрительно снятую накануне. Полоснув ножом по тыльной стороне левой ладони, он бросился на песок и несколько раз перекувырнулся, стремясь изобразить следы борьбы и оставить кое-где кровавые отметины. Собачонка Кроуфорда с громким лаем кинулась на Амбулена и вцепилась зубами в полу кафтана. Схватив собаку за шкирку и отшвырнув ее в ближайшие заросли вместе с куском материи, застрявшим у нее в зубах, Робер поднялся на ноги и удовлетворенно хмыкнул: получилось неплохо.

Обломав вдоль тропы ветки и дополнив декорации кровавым следом, стелющимся по мокрому песку, Амбулен в сопровождении индейца направился к тому месту, где их уже поджидали люди Ришери. В глубине души он надеялся, что снова хлынет дождь и смоет все «подсказки». Но небо больше не хмурилось, а с очистившегося от туч небосклона изливала фантастический свет огромная желтоватая луна.

* * *

Очнувшись, Уильям первым делом огляделся по сторонам. В него тут же влили ром из запасов, ждавших их на берегу. Первые мысли его были об Амбулене.

— Как вы думаете, Кроуфорд, мог ли наш шевалье спастись?

В этот момент к ним, яростно виляя хвостиком, подбежала собачонка и принялась поскуливать и вертеться у ног хозяина.

— Что это у тебя в зубах, Харон? — вдруг воскликнул Кроуфорд.

— Смотрите, господа, что это такое? — одновременно с ним крикнул капитан Ивлин.

Песок вокруг них был словно перепахан, и на нем отчетливо виднелись темные пятна.

— Полагаю, здесь кто-то совсем недавно дрался, уже после того, как прекратился ливень. А потом того, кому не повезло, потащили во-он туда! — капитан Ивлин махнул рукой в сторону рощицы.

Пока джентльмены рассуждали, Потрошитель наклонился и, зачерпнув горсть песка, поднес его к носу, а затем лизнул.

— Дик, это кровь, — хрипло сказал он и осклабился. — Сдается мне, что тут и повязали нашего доктора.

Следы борьбы вели в заросли, где между пальмами петляла неприметная тропка. Трава здесь была примята, как будто по ней что-то волокли, а ветки вокруг были обломаны.

— Дик, смотри, что я нашел, — крикнул Уильям, — это же пряжка Амбулена! Значит, Робер все-таки выбрался на берег, но на него кто-то напал!

— Если только он не потерял пряжку раньше, когда мы укладывали пиратов, — скептически проворчал капитан Ивлин.

— А вот и нет! Она была на нем — вместе с плащом, разумеется, — когда мы уже отвалили от берега! Я почему-то обратил на это внимание, когда мы сидели с ним на веслах.

— Дайте-ка взглянуть, — потребовал Кроуфорд. — Да, Уильям, похоже, что вы правы. Амбулен был здесь совсем недавно, незадолго до нашего прихода.

— Но здесь на него напали, ранили и потом потащили куда-то в чащу! В ту сторону! Господа, скорее вперед! Мы сможем их догнать и выручить Амбулена.

— Не торопитесь, мой друг! — осадил его Кроуфорд. — Во-первых, мы не знаем, сколько их. Во-вторых, мы устали, а порох отсырел и вряд ли просохнет до утра. Мы и так еле держимся на ногах. Огня нам не разжечь, значит, надо глотнуть хорошенько рому.

— То есть как? Вы что, считаете возможным отказаться выручать товарища, Кроуфорд? — опешил Уильям.

— Во-первых, Амбулен друг только для тебя, Уильям, а для меня он всего лишь случайный деловой партнер, к тому же довольно неприятный. Во-вторых, я прибыл на этот остров для того, чтобы искать сокровища, а не для того, чтобы вытаскивать из передряг каких-нибудь французских докторишек. В-третьих, для начала было бы очень кстати обсушиться — лично я промок до костей. Ну, и в-четвертых, если выручка Амбулена будет связана с большим риском для нас, от нее и в самом деле придется отказаться, потому что в противном случае золото сэра Уолтера Рэли нам с тобой, дорогой Уильям, уже никогда не понадобится…

— Веселый Дик! — крикнул в этот момент Джо Янг из зарослей. — Поскольку Грязному Гарри и ребятам их палаши больше не пригодятся, недурно будет нам взять на борт их личный арсенал, а?

Кроуфорд направился к Янгу, копошившемуся у тех кустов, где отряд оставил четырех убитых пиратов. Остальные поплелись за ним. Сняв оружие с мертвецов, Кроуфорд заметил окровавленный клочок Амбуленова камзола, заботливо насаженный на какой-то сучок у тропинки. Маленькая течичи, до этого без толку носившаяся по песку от счастья вновь обрести хозяина, громко залаяла.

— Н-да, если у меня и оставались сомнения насчет француза, то теперь они развеялись, — вслух подумал Кроуфорд. — Но только нравится мне это все меньше и меньше. Как будто нарочно подстроено: ясно, гладко, как по нотам… Шевалье давно вызывает у меня подозрения, и с каждым разом они крепнут. Сдается мне, что, двигаясь по этой тропинке, мы прямиком попадем в лапы противника.

— Может быть, и так, — вмешался Ивлин. — Но я бы все-таки двинулся на его поиски. Вдруг мы ошибаемся? Но даже если вы и правы, сэр Френсис, то тогда тем более следует отбить доктора и держать его при себе, не спуская с него глаз! Находящийся в стане врага — по своей воле или нет, — Амбулен для нас в любом случае опаснее. Взяв его в плен, французы наверняка постараются переманить этого парня на свою сторону.

— А если это не французы, а люди Черного Билли? — испуганно спросил Джо Янг, которого вовсе не радовала перспектива встретиться с Пастором после того, как по его, янговской, милости на корм рыбам пошла значительная часть команды, взятая Биллом с Тортуги, а он почему-то до сих пор жив.

— Это ничего не меняет, — подняв голову после тяжелых раздумий, ответил Кроуфорд. — Пожалуй, вы правы, капитан Ивлин. Нам следует отыскать Амбулена, а там уж станет ясно, что делать дальше: таскать его с собой, не спуская глаз день и ночь, или найти более простой и действенный способ лишить его возможности причинить нам вред.

— Что это значит, сэр Фрэнсис?! — в ужасе промолвил Уильям. — Уж не хотите ли вы сказать?.. Но как же так?!

— К сожалению, дорогой Харт, к сожалению!.. Иногда в жизни бывает так, что человека, начинающего представлять опасность, приходится убивать, пока он не убил тебя…

Глава 8

Ваша карта бита!

Карибское море. Эспаньола

— Однако какова шпага у этого мерзавца! — Капитан Ришери принял из рук солдата трехгранный клинок, который тот отобрал у Кроуфорда и теперь с почтением подносил своему командиру.

Шпага была необычно широка у основания, но в отличие от виденных Ришери на войне с германцами колишмардов к острию сужалась плавной изящной линией. Она имела витую рукоять и довольно простую гарду с прямой крестовиной. Заметив возле самого эфеса из резной стали какие-то буквы, Ришери поднес шпагу к самым глазам. «Вас ему жертвую» — гласила надпись на старом клинке.

— Ого, — презрительно воскликнул шевалье, — эта скотина, оказывается, в душе еще и поэт!

Сзади медленно подошла Лукреция и, взглянув на клинок в руке капитана, зябко передернула плечами. Ришери краем глаза заметил женщину и резко обернулся, едва не задев ее платья лезвием своего трофея.

— Если я не ошибаюсь, сударыня, а что-то мне подсказывает, что я не ошибаюсь, это и есть то лицо, которое мы ищем? — очень тихо спросил Ришери, указывая эфесом шпаги на валяющегося возле него пленника, и на его побледневшем лице проступили желваки.

— Да, это он. — Лукреция хотела сказать это громко, но отчего-то голос ее сел. — Это он, — повторила она и добавила про себя: «Это он, мой пропавший жених».

На боку у ее ног лежал оборванный и избитый мужчина, локти которого были связаны за спиной, а ноги опутаны веревкой. Он с трудом повернул голову в ее сторону и разлепил заплывшие глаза. На его разбитых губах мелькнула улыбка.

— Кто алчно жаждет чем-то обладать, тот все готов отдать, чем он владеет, готов он все растратить, проиграть… — прошептал он, но не успел докончить, так как Ришери пнул его кончиком сапога в грудь.

Лукреция вздрогнула, словно шевалье ударил ее.

— А луч надежды меркнет и слабеет, — вдруг тихо произнесла Лукреция, и злобное торжество на миг исказило ее лицо. — Я обещала вернуться за тобой, Дик, и я вернулась.

— О милая леди Бертрам, — прохрипел пленник и попытался сплюнуть кровь, но не смог, и алая слюна потекла по его заросшему щетиной подбородку. Он облизнул распухшие губы. — Я все же сам закончу эту поэму. Итак, прекрасная леди! Пусть счастья ветерок тебя овеет, но день зловещий быстро настает, весть принеся о том, что ты — банкрот! — договорив, он расхохотался, но смех его быстро перешел в кашель, и он, дернувшись, уткнулся лицом в развороченную копытами лошадей землю, вдруг потеряв сознание.

В ту же секунду Лукреция почувствовала, что слабеет, и, не подхвати ее любезный шевалье под руку, она бы упала рядом с пленником.

— Мне что-то нехорошо, — пробормотала она и дотронулась пальцами до лица. Зубы ее стучали, и лишь усилием воли ей удалось подавить нервную дрожь, сотрясавшую все тело.

— Этот негодяй напугал вас? Слишком много чести вы оказали ему, разговаривая с ним.

Лукреция невидящими глазами посмотрела на капитана.

— А?! Что? С кем разговаривала?

— Аделаида, мне кажется, у вас начинается лихорадка. Эй, где этот вшивый доктор, эта индейская клизма, со своими порошками? Скорее сюда! Даме плохо!

Эстебано бесшумно вынырнул из-за пальмы и скользнул к Аделаиде, которая, сцепив руки, продолжала что-то бормотать себе под нос. Слишком учтиво поклонившись Ришери, так что этот поклон слегка смахивал на издевку, он с некоторым усилием высвободил руку миледи и внимательно оглядел ее, пощупав пульс.

— Я дам сеньоре порошок. Вы, сеньор, растворяйте в воде на один прием столько, сколько уместится на кончике ножа, и давайте ей пить. Что? Нет, это не лихорадка, это злой дух.

— Боже, в медицине остались одни дикари! Только злых духов нам еще не хватало! — шевалье Ришери воздел глаза к небу, тряхнул локонами короткого парика и, вздохнув, повел Лукрецию к палатке. — Да, кстати, — кивнул он своему помощнику, — проследите, чтобы этого, — он подбородком указал на лежавшего без сознания Кроуфорда, — привязали к дереву отдельно от других пленников, да выставите часового.

— Простите, сеньор, может, его стоило бы осмотреть? — вмешался индеец. — Мне кажется, он ранен.

— Охота вам возиться с этой скотиной. Впрочем, он нам еще нужен, так что поступайте, как вам угодно, — и Ришери, заботливо поддерживая Лукрецию, медленно повел ее в палатку, представлявшую собой кусок просмоленной парусины, натянутый на бамбуковые колья.

В соседней палатке Абрабанель не скрывал своей радости перед одновременно грустной и ликующей Элейной и, как всегда, невозмутимым Ван Дер Фельдом, который по-прежнему жевал мундштук своей неизменной трубки.

* * *

Человек, которого она так долго искала, теперь был в ее власти. Лукреция отняла от лица руки и поправила упавшие ей на лоб волосы.

— Он нужен нам живым, конечно, живым, зачем нам мертвый? — прошептала она, лихорадочно потирая руки, словно они были чем-то запачканы. Она сидела на дорожном сундуке, плечи ее были укрыты шерстяным плащом. Ее знобило.

Послышались шаги, и в палатку, наклонившись, вошел Ришери. Подойдя к ней, он с нежной робостью провел ей рукой по волосам.

— Все будет хорошо, Аделаида. Лекарство поможет.

Ощутив его прикосновение, Лукреция вздрогнула и отшатнулась от него, как от змеи.

— Оставь меня, — крикнула она и, вскочив, попятилась от него.

— Аделаида…

Но она, сорвав с себя его плащ, выбежала из палатки.

Она бежала, не обращая внимания ни на его встревоженные крики, ни на удивленно оборачивающихся на нее солдат, ни на внимательный, оценивающий взгляд Абрабанеля, которым он провожал ее до тех пор, пока она не скрылась за деревьями.

— Я спасу тебя, я спасу тебя, — бормотала она, как безумная, не замечая, что все дальше и дальше уходит от лагеря. — Я спасу тебя, потому что люблю… — произнеся это слово, она неожиданно остановилась, словно придя в себя.

Душа ее разрывалась от боли и отчаяния, и она, обхватив голову руками, без сил рухнула на землю. Слезы хлынули из ее глаз, а она скребла землю ногтями и кричала в обступавшую ее зеленую пустоту:

— Да, да, я люблю тебя, Роджер, слышишь, я люблю тебя… Будь ты проклят, проклят, — и она стучала по земле кулаками, не замечая, что руки ее уже разодраны в кровь.

Когда она пришла в себя, то увидела, что начало темнеть. Скорые в этих широтах сумерки уже сгущались в кронах деревьев, наползали из-за плотно переплетенных стволов, стелились по влажной траве. Глаза ее распухли от слез и плохо видели, из-под сломанных ногтей текла кровь. Она поднялась с земли, кое-как отряхнула налипшие на платье грязь и листья и огляделась.

Пора было возвращаться, только вот куда? Она убежала слишком далеко от лагеря, даже не заметив, в какую сторону. Она судорожно огляделась. Запоздалый страх перед этой лесной пустыней охватил ее, и она в ужасе прижалась к дереву. Вокруг не было ни души, огромные стволы колоннами уходили ввысь, а оттуда свешивались мясистые лианы, белесые корни орхидей, зеленые папоротники. Она заблудилась. Обняв себя за плечи, женщина боялась двинуться с места, повсюду теперь ей мерещились ползущие змеи, подкрадывающиеся хищники, следящие за ней индейцы или беглые рабы. Подавив крик, она искала выход, но мысли ускользали, кружились, путались в ее голове. Тогда она со всей силы укусила себя за руку и хлестнула по щеке.

«Заткнись, дура, — прошептала она себе. Что ты взбесилась как последняя шлюха. Ну-ка, приди в себя, или к утру от тебя не останется даже костей. Для начала попробуем понять, откуда я все-таки приперлась сюда. Идиотка, тупица, истеричка! — она в голос ругала себя последними словами, и от этого спокойствие медленно возвращалось к ней. — Тебе надо спасти его. Хватит, пора поставить точку в этой затянувшейся мелодраме», — она тряхнула головой и выпрямилась.

В ту же секунду справа от нее раздался хруст ломаемых веток. Она обернулась и увидела Ришери.

— Вы?! Что вы тут делаете? — вскричала она и топнула ногой.

— Вы как будто недовольны, Аделаида, — с мягким укором произнес капитан, — а между тем я искал вас. Опасно так далеко забираться в гилею, мадам.

— Это мое дело.

— Простите, мадам, — он подошел к ней вплотную и двумя пальцами аккуратно вынул сучок, запутавшийся у нее в волосах. — Я все понял, Аделаида, — тихо сказал он и взглянул ей в глаза. — Вы и вправду приносите гибель всякому, кто на вас посмотрит. Как голова Медузы, — он грустно усмехнулся. — Я люблю тебя, Аделаида, и я помогу тебе. Я устрою твоему жениху побег.

Она опустила голову и отвернулась. Безумная надежда захлестнула ее сердце, а в глазах сверкнул дьявольский огонь. «Я спасу тебя, Дик, любой ценой, — подумала она, — потому что и ты, и твои сокровища принадлежат только мне!» Но когда она повернулась к Ришери, то он смог разобрать на ее лице только нежность и слезы благодарности.

— Поскольку я уже становлюсь предателем, буду предателем до конца, — Ришери схватил ее за плечи. — Как там в Писании: «Что делаешь, делай скорее»? — он с силой привлек женщину к себе и жадно приник к ее губам. Потом, прижавшись к ее щеке, зашептал ей в ухо: — У индейца письмо за подписью короля. Он иезуит, и он привез мне приказ арестовать вас. Кольбер нынче слаб, а духовник короля отец Ла Шез силен. Но я убью индейца — и у нас развязаны руки.

Лукреция слушала капитана, опустив глаза. Она уже вполне справилась с собой: лицо ее вновь стало бесстрастным, а ум обрел обычную ясность.

— Хорошо, Франсуа, так и сделаем. А теперь нам пора возвращаться, не то наша затянувшаяся прогулка покажется некоторым слегка подозрительной.

* * *

В лагере французов готовились к ночлегу. Солдаты раскладывали одеяла поверх срубленных веток, часовые занимали посты, повар с подручными лениво споласкивали до блеска оттертый песком походный котел. Свободные от караула мужчины сбивались в кучи по интересам. Кто-то с азартом шлепал картами, строго запрещенными в походе, кто-то гремел костями в латунном стаканчике, кто-то грустно рассматривал дырявые чулки и прохудившиеся сапоги. Над лагерем плыл дымок костров, в него отдельными струйками вливался дым от трубок, красные огоньки которых то и дело вспыхивали с разных сторон. Из леса тянуло прелью, от лошадей — кислым потом и навозом, от отхожей ямы — дерьмом. Ришери вздохнул и поморщился: все-таки он был капитаном и не сильно любил запахи, неизбежные для сухопутной войны. Хорошо хоть, что поблизости не было походного лазарета, из которого неслись бы неизбежные вопли, перемешанные с проклятиями, а наиболее крепкие нервами солдаты выплескивали бы прямо из проемов медные тазики с мочой, калом, кровью и отрезанными членами. Да и пропитанная гноем корпия могла вызвать рвоту даже у самого крепкого бойца. Неподалеку заржала лошадь, ей ответила другая, третья фыркнула, и послышался лязг ведер — это поили уставших от жары и укусов насекомых коней. Хорошо, что все лошади были на ходу: в путешествии слишком многое зависело от этих животных.

Ришери откинул полог и выбрался наружу, думая о том, как выполнить обещание, данное им любимой женщине, и при этом не только не вызвать подозрений, но и постараться принести наименьший ущерб их общему делу. Довольно удачно Веселый Дик был привязан отдельно от остальных — его легко можно будет освободить, не вмешивая в это дело остальных пленников. Их с Аделаидой план был скроен на скорую руку и шит белыми нитками.

— Это безумие, — сказал он, когда Аделаида закончила излагать свои идеи.

— Фортуна любит тех, кто рискует! — с вызовом ответила она, и Ришери ничего не оставалось, кроме как рискнуть или признать себя неудачником. Он вздохнул и, посмотрев на свои холеные руки с траурной каймой под ногтями, с тоской оглядел лагерь. В море ему все было понятно. Была постоянная зависимость от капризов ветра и волн, была опасность умереть от жажды или цинги, была ясная цель и настоящий враг. Здесь, на суше, все немедленно теряло четкие очертания, твердь под ногами превращалась в зыбучие пески, и любое неверное слово сулило гибель. Вездесущие иезуиты, далекий Кольбер, несчастная Франция, таинственные сокровища, прекрасная Аделаида, полуголый индеец с письмом от короля, жидовские хитрости господина Абрабанеля и вонючие тупые пираты — все сплеталось в какой-то змеиный клубок, который хотелось, зажмурившись, отбросить от себя пинком ноги, а потом открыть глаза уже на выдраенной до блеска палубе своего корабля, чтобы паруса надувались ветром, на склянках сверкало солнце, а матросы, дружно запевая песню, тянули канаты. Он еще раз вздохнул и уже было нырнул под полог, как вдруг заметил закутанную в плащ фигурку, почти неразличимую в наступившей темноте.

Он галантно придержал кусок ткани, и через секунду довольная Аделаида скользнула внутрь его палатки. Она откинула капюшон и обернулась к нему. При скудном свете походной масляной лампы она была черт знает как хороша. Ее растрепанные волосы черными змеями скользили по плечам, смеющиеся губы обнажали краешки белоснежных зубов, а зеленые глаза-омуты светились торжеством.

— Дьявол меня побери, если эта дурочка не притравит сегодня своего папашу, — воскликнула она и протянула Ришери руки для поцелуя. — Когда луна пойдет на убыль, ты заберешь у Веселого Дика карту — настоящую карту, а взамен освободишь его и вернешь ему шпагу, — она кивнула в сторону трофейного клинка, который Ришери, знающий толк в оружии, заботливо обернул куском кожи. — И мы будем в расчете!

Шевалье вздрогнул и выпустил ее руки.

— О чем ты, Аделаида?

На секунду повисла неловкая тишина. В лесу пискнула какая-то тварь, и тут же, как по команде, гилея наполнилась воплями, стонами и уханьем.

Ни с того ни с сего ему вдруг ужасно захотелось домой, туда, где сонная Луара медленно катит свои воды мимо белокаменных замков, где вьется по стенам зеленый виноград, а по ночам пахнет розами и фиалками. И он подумал, как хорошо было бы, если бы он никогда не знал эту женщину. Или если бы она оказалась совсем другой. Нет, лучше бы никогда не знал.

— Не обращай внимания, Франсуа, — вдруг громко сказала мадам Аделаида. — Я сегодня сама не знаю, что делаю. Лучше дай мне вина, да лей побольше. А я расскажу тебе, как я уломала эту дуреху, — она громко рассмеялась и потерла руки, словно озябшая проститутка с Нового моста.

* * *

— …Я догадываюсь, что вы французская шпионка, и я не могу вам доверять, — говорила Элейна, вглядываясь в лицо миссис Аделаиды, словно ожидая, что та ее все же опровергнет.

— Жизнь — жестокая штука, — отвечала та, улыбаясь. В ее по-кошачьи удлиненных зеленых глазах не было ни удивления, ни сочувствия. — Я бы на вашем месте вообще никому не доверяла — ни вашему отцу, мечтающему повыгоднее сбыть вас с рук, ни вашему жениху Ван Дер Фельду, подсчитывающему барыши с вашего брака. Пожалуй, только тот юноша, англичанин с невинными голубыми глазами, что валяется сейчас под пальмами, пришелся мне по вкусу.

Элейн вспыхнула и наклонила голову.

— Что вам до него? — тихо проговорила она, пытаясь скрыть смущение.

— Ровным счетом никакого дела. Я не питаюсь юнцами и не нуждаюсь в доказательствах своей власти над мужчинами. Я просто искренне сочувствую вашей любви.

— Вы — искренне? Не смешите меня, — Элейна подняла голову и снова посмотрела в глаза Аделаиде.

— Да ведь и я когда-то любила, моя девочка, хотя тебе это и трудно представить, — Аделаида невесело улыбнулась.

— Так зачем вы вызвали меня сюда?

— Я договорилась с капитаном Ришери, и его часовые позволят вам поговорить с Уильямом. Вы только должны как-нибудь избавиться от опеки своего папеньки. Когда луна повиснет над вершиной вон той горы, вы подойдете к часовому и скажете ему условленную фразу: «Бог, Закон, Король», и он пропустит вас к пленникам. Если вы услышите звон шпаги, вы немедленно покинете Харта и вернетесь обратно. Это все, что я могу для вас сделать.

— Но мой отец… Мы спим с ним в одной палатке, и я не смогу выбраться незамеченной…

— Держите, — и госпожа Ванбъерскен вложила в руку Элейны маленький граненый флакон.

— Что это?

— Это снотворное, совершенно безвредное, я сама использую его от бессонницы. Вы вольете его в питье или ужин, и он спокойно проспит до самого утра. Смотрите только не попадайтесь на глаза индейцу. Это страшный человек.

— Но…

— Делайте, что я говорю, и вы сможете поговорить с вашим возлюбленным.

— Но почему вы помогаете мне?

— Мне кажется, из вредности. Мне так надоели коммерческие способности вашего батюшки, что я хочу насолить ему, — молодая женщина тихо рассмеялась и ободряюще пожала Элейне руку.

— Ну же, действуйте. Ваше счастье зависит только от вас.

Мадам Аделаида накинула на голову капюшон и, закутавшись в плащ, исчезла во мраке.

Элейна подняла голову и посмотрела на луну. До заветной вершины было еще очень далеко, и она, сжав в кулачке флакон, вернулась к себе.

* * *

Когда Уильям так необдуманно подталкивал Кроуфорда к погоне за людьми, похитившими Амбулена, ему и в голову не могло прийти, что эта затея так плохо для них кончится. Плохо — это еще слишком мягко сказано.

Не успели они пройти и двухсот ярдов, как чей-то голос произнес:

— Руки вверх, джентльмены! Именем короля Франции. И не думайте сопротивляться. Вы окружены.

Кроуфорд схватился за шпагу, которая вновь висела у него на бедре, но через секунду медленно поднял руки.

— Сдаемся! — сказал он.

Его спутники удивленно переглянулись, но, заметив нацеленные на них дула и выставленные клинки, послушно подняли руки. Силы были слишком неравны. Семеро против… примерно против двух с половиной дюжин отдохнувших, хорошо вооруженных и тренированных солдат французской регулярной армии.

Уильям застонал от собственного бессилия. Всегда у него все выходило по-дурацки. Плохо и наивно. Даже в дортуаре над ним смеялись старшие мальчики, потому что он любил читать рыцарские романы и описания путешествий и не любил сыпать в чернила сахар и мазать мелом скамьи в классах.

Однажды, когда они бегали наперегонки по заснеженному саду и, играя в войну, бросались снежками, он вдруг совсем поверил, что они с другом действительно в засаде и на самом деле окружены врагом. Теряя голос от мороза и волнения, он кричал своему товарищу: «Беги, беги, я задержу их» — и, загородив собой узкую тропу между сугробами, стал швырять снежки в нападавших. На его глазах кипели слезы, и он, верный оруженосец, был готов умереть, но не пропустить «сарацин» туда, куда мчался его израненный господин король Ричард Львиное Сердце. Его сопротивление было столь яростным, что он и вправду застопорил всю игру, и мальчишки, исполнявшие роли диких арабов, потом сказали ему, постукивая согнутым пальцем по лбу: «Ты что, Вилли, дурак? Это же игра такая!»… Уильям вздохнул и судорожно сглотнул слюну. Снег и голые черные деревья на фоне уныло-серого холодного неба исчезли, а перед глазами его была непроницаемая стена чужого, не знавшего вьюг и морозов леса.

Рядом, прижавшись к Уильяму боком и уронив ему голову на плечо, тихонько похрапывал Потрошитель. Слева, прислонившись спинами друг к другу, дремали Боб и Джон. Вечером, перед сном, их, по выражению солдата, «пустили прогуляться», развязав им ноги и руки и надев на шею веревки. Несколько солдат с палашами и пистолетами стояли вокруг, не спуская с них глаз. Так заботливые конюхи гоняют по кругу лошадей. Харту никогда не приходило в голову, что ходить по нужде под прицелом не только неудобно, но и мучительно стыдно. Потом им дали одну миску на всех, в которую повар щедро плеснул какой-то баланды и кинул горсть плесневелых мокрых сухарей.

— Ничуть не хуже, чем на баке! — философски заметил Потрошитель, извлекая червяка из сухаря. — Бывало, что и червяки были для нас праздником.

— Да и жевать мягче, когда десны пухнут от цинги, — поддержал своего квартирмейстера Боб, сворачивая пальмовый лист в кулек и сливая свою порцию баланды в эту импровизированную посуду.

— Я так понимаю, сэр, что вешать нас пока никто не собирается, — заметил Джон и улыбнулся, отчего изуродованная щека его уползла куда-то на ухо.

— Ну, Джон, от твоей улыбки и черви попрячутся, — сказал Потрошитель, жуя плесневелый сухарь.

— Приятного аппетита, господа, — сказал Уильям и, стараясь не дышать носом, принялся за еду.

— Слышь, мусью, а нашего капитана ты видел? — спросил Потрошитель, тщательно подбирая французские слова и хитровато поглядывая на сторожившего их во время ужина солдата.

— Это вы того молодца, что валяется сейчас носом в землю, называете капитаном? — спросил часовой и хмыкнул. Судя по всему, ему было ужасно интересно поговорить с «настоящими пиратами», лично против которых он ничего не имел.

— Угу, — ответил Потрошитель и улыбнулся, обнажая полный набор зубов.

— Его еще допрашивать будут, — чувствуя, что сейчас здесь все от него зависит, снисходительно проговорил солдат.

— Знать, ты здесь важная шишка, — уважительно подмигнул ему Потрошитель, а Джон и Боб тут же в унисон затрясли грязными нечесаными головами. — Ты здесь небось как у нас боцман, — продолжал Потрошитель, следя за малейшими изменениями в мимике часового. — Может, ты еще и подскажешь старым морским акулам, чего мы здесь мокнем кверху килем, как старые шлюпки?

— Кверху чем? — спросил часовой, и Потрошитель понял, что дело в шляпе.

— Задницами, вот чем, — Потрошитель снова ему подмигнул.

— A-а, — протянул солдат и гоготнул. — Небось вас тоже допрашивать будут.

— Когда я плавал с Черным Билли, — сказал Потрошитель со значением, — мы и не в такие передряги попадали.

— Да ну? Ты с самим Билли? Говорят, это он напал на нас в ту ночь.

— О, Билли — страшный мерзавец, — с укоризной произнес Потрошитель. — Ты знаешь, что у него на корабле не было даже Библии, а сам он никогда не осеняет себя крестным знамением?

— Врешь?

— Клянусь покрывалом Пресвятой Девы Марии!

— А ты морского дьявола видел? — часовой поудобнее оперся на свой палаш и жадно разглядывал Потрошителя.

— А как ты думаешь, кто мне такую клешню из руки сотворил? — Потрошитель почувствовал себя в своей стихии и приготовился к самозабвенному вранью.

— Ну, дело на мази, — шепнул Боб Харту и ухмыльнулся.

Уильям улыбнулся в ответ. На самом деле он ничего не мог слушать и ни о чем думать. Элейна была в сотне ярдов от него, а он, такой же пират и убийца, как и те, что сидели с ним плечо к плечу, был далек от нее, как никогда.

А теперь, пока его спутники храпят, он смотрит, как чужая луна медленно восходит на чужое небо, а чужие звезды слепо смотрят на чужую землю. Не дай Бог никому умереть на чужбине. Да еще прожив такую короткую и бессмысленную жизнь, в которой даже и подвигов-то никаких не было, и счастья не наблюдалось. Ему вспомнилась его первая встреча с Элейной, их первый разговор наедине, вспомнилось, как они встречали закаты на палубе «Медузы», вспомнился ее тихий нежный голос, и он скрипнул зубами от бессильной тоски. Эх, Уильям, Уильям! Зачем ты сбежал в Плимут, зачем забил себе голову романтическими бреднями, зачем влюбился в дочку еврея? Ненавидя себя, он даже пару раз стукнулся затылком о ствол большой пальмы, о которую опиралась его спина.

— Уильям, Уильям, проснись! — невесомая ручка схватила его за плечо, и, вздрогнув, Уильям открыл глаза.

Над ним, заглядывая ему в лицо огромными фиолетово-черными очами, склонилась Элейна.

— Нет, — тихо воскликнул Уильям. — Тебе нельзя здесь быть. Уходи! — он мучительно покраснел, представляя, в каком виде предстает перед своей возлюбленной и какой от него исходит запах. Что может быть страшнее для влюбленного самолюбия, чем обнаружить, что тебе свойственны все те низменные потребности и свойства человеческого тела, о которых в обществе даже и вспоминать неприлично!

— О нет, Уильям! Я должна была увидеть тебя!

— Но ты не можешь, Элейна, не должна говорить с тем человеком, каким я стал. Дворянина Уильяма Харта больше нет, я превратился в отброс человеческого общества, я потерял свою честь и опозорил свое имя! Я пролил кровь невинных людей и ты не можешь быть рядом со мной! — он говорил это торопливо, сбиваясь, словно боясь, что мужество изменит ему и он, вместо того чтобы сказать правду, начнет врать ей и унизит ее своей ложью. — Я возвращаю тебе твои клятвы и верю, что ты отдашь свое сердце человеку более достойному, чем я.

— Нет же, Уильям! — Элейна с силой тряхнула юношу за плечи и попыталась заглянуть ему в глаза. — Неправда! Ты знаешь, что это мой отец и его жадность толкнули тебя на этот путь! Отец служит своей вере и не может ослушаться, иначе его проклянут и ни один иудей, ни ашкенази, ни сефард не осквернят себя общением с ним! Но я — христианка, Уильям! Я верю, что нет такого преступления, такого греха, который не искупил бы наш Бог на Кресте! Разве ты оттолкнул бы меня, если бы волею случая я стала жертвой роковой ошибки или предательства? Разве ты усомнился бы во мне, если бы, плача, я умоляла тебя о прощении? Я люблю тебя, Уильям, люблю больше отца, и в этом единственное мое преступление! Ради того, чтобы говорить с тобой, я совершила ужасное: я подсыпала отцу в ужин снотворное, что дала мне эта страшная женщина. А теперь ты гонишь меня?

— Я прошу тебя, Элейна, не мучай меня, — Уильям взглянул в глаза Элейне, и она опустила свои. — Уходи. Ты знаешь, что я полюбил тебя еще там, в Плимуте, когда глупый юнец, размахивая сундуком, взбежал на палубу и увидел прекрасную незнакомку, увидел печальную девушку, которую не могла очернить даже грязь, если бы случайно упала на нее. Элейна, я бы по капле отдал за тебя кровь из своего сердца, я бы скорее умер, отрезав себе руки, чем осквернил бы тебя нечистым прикосновением. Уходи, я умоляю тебя. Пойми, у меня нет сил гнать тебя, и долг борется во мне с любовью! Уходи!

— Нет, Уильям, я не уйду. Видно, ты гонишь меня, потому что приключения и золото оказались сильнее твоей любви к еврейке. Что ж, я не виню тебя. Когда бы те самые губы, что сейчас произносят мой приговор, помнили бы, как шептали клятвы любви, они бы не посмели швырнуть мне в лицо это гордое «уходи». Куда мне идти, Уильям? Я предала отца, обманула жениха, подкупила часового, и все для чего? Чтобы ты оттолкнул меня на том основании, что ты меня недостоин? Дай мне хоть что-то решить в своей жизни, или и ты думаешь, что я вещь, которую можно продавать и менять, брать и отшвыривать?

Уильям хотел было что-то сказать. Элейна замолчала, но он так и не произнес ни слова, глядя куда-то мимо ее. Ему было больно. Странная боль в груди сдавила сердце, охладила руку и запульсировала в горле. Он хотел вздохнуть, но не смог: боль схватила легкие в ледяные тиски и медленно сжимала их, отнимая воздух.

— Но ведь и у меня есть гордость, Уильям. Если ты прогонишь меня, я уйду — как я могу навязывать себя тому, кому я стала в тягость? Но прошу тебя, пожалей меня, свою Элейну. Не убивай нашу любовь.

В опущенных глазах Уильяма мелькнули слезы, но он упрямо покачал головой. Боль не давала говорить, но он усилием воли овладел своим онемевшим языком и прошептал:

— Я не дам тебе сделать выбор, в котором ты слишком скоро упрекнешь меня. Я нищий пират, и в Англии меня ждет каторга.

— Глупец! Моих денег хватит на то, чтобы купить половину английского парламента, а не только вернуть тебе доброе имя! Я богата, Уильям, я страшно, безумно, колоссально богата! Мы уедем. У тебя будет титул, поместье, имя, корабль — все, что ты захочешь. Мы начнем свою жизнь заново! Мое состояние перешло мне от матери — единственной дочери купца из Антверпена, которому принадлежала вся торговля алмазами, рабами и слоновой костью на Берегу Скелетов. Оно независимо, и поэтому отец вынужден считаться со мной!

В эту секунду рядом с ними послышался какой-то шорох, они испуганно дернулись и замолчали. Но вокруг снова все было спокойно.

Превозмогая боль, иглой впивающуюся ему в сердце, Уильям наконец поднял голову и посмотрел в глаза Элейны, глаза, полные страстной мольбы и любви. Лицо его белело во мраке, на висках и верхней губе выступили мелкие капли пота. Он облизнул пересохшие губы и прошептал:

— Глупышка! Неужели ты думаешь, что я смогу уважать себя, спрятавшись под чужим именем, как под одеялом! Моя совесть запятнана: я убивал людей не на войне, не только защищаясь, а ради наживы. Моя мать, слушая, как в Лондоне у позорного столба зачитывают мое имя, небось молила Бога о том, чтобы он помиловал свое неразумное дитя. Мой отец, чьи седины я опозорил, сгорбившись, сидит ныне за столом, не смея и показаться в любимом трактире. Мои братья кровью смывают позор, которым я запятнал нашу фамилию. А я просто возьму и сменю имя… Нет, моя девочка, от себя не убежишь! — Харт усмехнулся и снова попытался облизнуть пересохшим языком потрескавшиеся губы. — Я люблю тебя, и я знаю, что больше никогда никого так не полюблю. И поэтому я отказываюсь от тебя. Негоже пачкать в грязи святыню только потому, что грязен ты сам.

— А я не оставлю тебя! — вдруг сказала Элейна и, не обращая никакого внимания на то, что от Харта действительно попахивало, как от козла, а щеки его покрывала щетина длиной в полдюйма, вдруг обняла его за шею и поцеловала в губы.

— Молодец девчонка! — громко раздалось у них под боком, и Элейна в ужасе отпрянула от Уильяма. — А я-то прям заслушался, как, бывало, дома, на театре! — сказал Потрошитель и одобрительно цыкнул зубом.

Уильям покраснел и неловко дернулся, словно хотел двинуть квартирмейстера под ребра. Элейна ойкнула и испуганно схватила Уильяма за руку. Тупая игла медленно отпускала сердце Уильяма, и, хотя он все еще плохо чувствовал левую часть своего тела, но вдруг переглянулся с Элейной, и молодые люди захохотали, давясь, прыская и тщетно пытаясь соблюсти хоть какую-то тишину.

В ту же секунду раздался какой-то шум, и тут же поляну огласил истошный вопль, который сменился отчаянной трелью флейты и барабанным боем.

— Сбежа-ал! И-и-и, сбежа-ал! Тревога! — истерично орал кто-то. Заспанные солдаты вскакивали и хватались за оружие. Из палаток высыпали голландцы и французы, часовые стреляли в воздух и размахивали горящими ветками.

— Я еще приду, — прошептала Элейна, и в ту же секунду железная рука шевалье схватила ее за плечо.

* * *

— О дочь моя, о, моя карта! — горестно вопил Абрабанель, бегая по гудящему, как растревоженный улей, лагерю. Воздух потихоньку начал сереть: приближался рассвет. — И это мое семя, это ветвь от корней моих!

— Дорогой Давид, что вы так бегаете? Молоденькие девушки, попадая под дурное влияние, часто поступают безрассудно, — заметил Ван Дер Фельд, тщетно пытаясь поймать своего будущего тестя и удержать его на одном месте.

— Но как она могла! Помочь! Этому! Мерзавцу Кроуфорду бежать! — запыхавшись, орал Абрабанель и бил ногой в волосатый ствол кокосовой пальмы. Наверху кокосы угрожающе тряслись и покачивались, а с дерева сыпалась какая-то труха. — Ночью пойти к этим страшным людям и разговаривать с ним, как будто он ее родственник! — Абрабанель, громко застенав, вырвался из рук голландца и снова закружил вокруг их палатки, как птица над разоренным гнездом, не забывая при этом то и дело внимательно вглядываться в лица французов, толпившихся неподалеку вокруг Ришери.

— Где она? Где эта гадюка? Это она во всем виновата, эта ведьма! — вдруг завизжал он, осторожно терзая свою манишку и ловко перепрыгивая через разбросанное по земле снаряжение.

— Я здесь, месье. Чем обязана?

Абрабанель не смог вовремя затормозить и с размаху влетел головой мадам Аделаиде прямо в грудь. Мадам пошатнулась, но выдержала удар.

С пальмы с громким стуком один за другим посыпались кокосы, и один из них, расколовшись, обдал сапоги Ван Дер Фельда липким соком.

Вежливо отстранившись, Аделаида поправила смятый корсаж и, ослепительно улыбнувшись, двумя пальчиками стряхнула соринку с кафтана коадьютора.

— Как я понимаю, мы разыгрываем второй акт замечательной, хотя и несколько подзабытой комедии «Венецианский купец»? Браво! Беру места в партере!

— Вы со своим Шекспиром надоели мне еще больше, чем этот треклятый Кроу… — оборвав сам себя, Абрабанель издал шипение, похожее на звук, с которым из плотно закрытой кастрюли вырывается пар: — Тс-с-с… хр-р… к-к… — просипел он и ударил кулаком себя по голове. Все сошлось, все стало на свои места. Шекспир выдал их.

— Я не могу согласиться с некоторыми пунктами ваших обвинений, — продолжала женщина, не обращая внимания на банкира и его состояние. — В конце концов, у вашей дочери был хоть какой-то смысл помогать пленникам. Но у меня-то не было никакого!

Но Абрабанель ее не слушал. Он вдруг все понял, обо всем догадался, все вспомнил. Ночью, когда снотворное, подсыпанное Элейной, подействовало, к Абрабанелю пришел Малох-Гавумес, Ангел смерти. Он был в белых чулках и черных кюлотах, на его арбе-канфосе[18] висели спасительные кисти цицит, он был опоясан черным широким шелковым поясом и облачен в длинный черный шелковый кафтан с бархатными обшлагами. Поверх одежды он предусмотрительно накинул белый фартук мясника, а в руке держал острую бритву, которой он пресекает жизнь всех евреев. Лицо его было похоже на лицо могеля из старой синагоги, глубокие морщины сбегали от его носа ко рту, а усталые глаза были мудры и печальны. Там, где он стоял, пропадал свет, и холодом и пустотой веяло от его черной фигуры.

— Давид, сын Соломона, — выдохнул Ангел смерти. — Еще немного, и нить твоей жизни оборвется.

Язык Абрабанеля словно примерз к гортани, и он лишь затряс головой.

Малох-Гавумес вздохнул и порылся в кармане фартука. Отчего-то Абрабанелю показалось, что на белоснежном льне явственно проступают алые пятна крови. Вдруг сами собой появились и зажглись серебряные шандалы, а над головой посланника засияло семь священных огней. Откуда-то прилетел ветер и зашевелил на лбу банкира седые волосы.

Ангел смерти вынул из фартука кусок мятой пожелтевшей бумаги, и тут Абрабанель увидел, что вместо рук у Ангела цепкие птичьи лапы с длинными загнутыми когтями.

— Смотри, Давид, будь осторожен. Не торопи то время, когда придется тебе приложиться к отцам твоим, — Малох жестом раби развернул бумагу и зашевелил бескровными восковыми губами. Он что-то еще говорил, но уши Абрабанеля словно кто-то воском заткнул, и оттого он совсем не слышал, что говорит ему вестник. Набравшись смелости, он вскричал:

— О Малох-Гавумес, разве настало тебе время вскрыть мою жилу и произнести форму заклания? И что ты читаешь в той бумаге?

Но Ангел с острой стальной бритвой в когтях лишь покачал головой, тая во мгле, а в мозгу банкира отчетливо прозвучало: «Взвешен…»


Очнувшись, банкир обнаружил, что держится за сердце, а мерзкая воровка стоит напротив как ни в чем не бывало и что-то ему говорит. Она говорила бы и дальше, но Абрабанель махнул на нее левой рукой.

— …Никакого, — сказала женщина.

— Никакого???!!! — отдышавшись, банкир завопил так, что кони шарахнулись и испуганно заржали. Господин Абрабанель снова схватился за сердце и прислонился к пальме.

Миледи вдруг все поняла, как понял и он, и поистине дьявольская усмешка заплясала на ее розовых безупречных губах.

— Карта, где карта, скверная вы женщина?! — изнемогая, прохрипел банкир.

— У меня в корсаже, месье, — Лукреция рассмеялась и двумя белыми пальчиками вытащила кусок мятой, пожелтевшей от старости шелковой бумаги. На миг Абрабанелю показалось, что вместо ногтей ее пальцы заканчиваются острыми птичьими когтями.

Глава 9

Тот, кто танцует, чтобы стать богом

Карибское море. Эспаньола

Только когда Черный Билли привязал его к мачте горящего корабля и оставил на милость фортуны, Кроуфорд чувствовал себя столь же отвратительно. Думая о Лукреции, он бежал наугад, не заметив ни того, что оказался на берегу речушки, ни того, что на остров надвигается очередной шторм. Через мгновение стена дождя низверглась с небес и затянула все сплошной серой пеленой, в которой не было никакой возможности различить даже собственную руку. Вода в реке будто закипела и стала на глазах подниматься. Кроуфорд вцепился в лианы, подтянулся и ввалился в прибрежные заросли, которые сейчас мало отличались от русла реки — так много в них было воды.

Поскальзываясь и хватаясь за шатающиеся деревца, он было бросился прочь от берега, но вскоре понял, что прорваться сквозь гудящую стену дождя ему не удастся. Вздувшаяся речонка будто преследовала его по пятам, захлестывая волнами по пояс. Несмотря на свою выносливость, Кроуфорд был вынужден отдаться на милость ревущему потоку, увлекающему его за собой, как щепку, и лишь старался нащупать рядом в воде что-нибудь, за что можно было бы ухватиться: вглядываться в наступившую тьму египетскую все равно не имело смысла. Зажав в зубах кинжал, подаренный ему Лукрецией, и пытаясь не потерять шпагу, Кроуфорд барахтался в реке, даже не пытаясь плыть: сила течения в любом случае свела бы на нет все его усилия. Он лишь изредка молотил руками по воде или шарил ими вокруг себя, надеясь, что Господь пошлет ему какой-нибудь вырванный с корнем ствол или ветку дерева в качестве опоры.

Спустя какое-то время, наглотавшись мутной серой жижи, смешанной с древесной трухой, листьями и прочим мусором, и тщетно пытаясь обрести какую-либо опору, Кроуфорд почувствовал, что устает. Спасительное бревно упорно не желало проплывать мимо него. Ноги начинала сводить судорогой. Напитавшись дождем, река переполнила берега, заливая окаймляющие ее мангровые заросли. Кроуфорд, увлекаемый течением, уже несколько раз рисковал запутаться в переплетенных корнях и лианах и захлебнуться. Разрубить их было нечем, поскольку нож Кроуфорд берег и не стал пускать в дело, опасаясь остаться вообще без оружия.

«Теперь бы я тысячу миль моря отдал за сажень бесплодной земли, с вереском, с темным дроком, с чем угодно. Воля неба да совершится, но хотелось бы мне умереть сухой смертью», — подумал Кроуфорд. Волны то и дело захлестывали его с головой, ливень не утихал. В очередной раз застряв между корнями и лианами, Кроуфорд в отчаянии воздел руки кверху и неожиданно нащупал над головой крепкий сук какого-то дерева. Судорожно перебирая ногами, он попробовал ухватиться за ветки, пока его не унесло течением. На его счастье, в этот момент под пятку подвернулась то ли коряга, то ли клубок лиан. Оттолкнувшись от нее и вцепившись в сук, Кроуфорд с трудом подтянул уже немеющее тело вверх, повис на руках и после нескольких попыток взобрался на дерево.

Дождь по-прежнему лил, река продолжала бурлить, сметая все на своем пути, и Кроуфорд почувствовал, что совершенно выбился из сил. Он выбрал развилку между двумя крепкими сучьями, устроился поудобнее, обхватил себя руками и замер, наклонив голову. Бесконечный водопад обрушивался на него сверху. Он потерял чувство реальности. Время будто остановилось.

Очнулся Кроуфорд от удара о землю, точнее, о корни и стебли, переплетшиеся в сплошной ковер под деревом, послужившим его спасению. Дождь перестал, но солнечные лучи не могли пробиться сквозь нависшие густые тучи. Кругом виднелись большие лужи желтоватой воды, похожие на мутные, грязные пруды. Из размытой почвы поднимались горячие испарения и насыщали воздух нездоровой сыростью, так что лес вокруг представлял собою сплошное болото. Грязь в значительной степени смягчила удар: упади Кроуфорд на землю, он бы непременно расшибся. Предположив, что в воде могут шнырять змеи, сэр Фрэнсис поднялся и продолжил свой путь, то и дело спотыкаясь и шлепаясь на четвереньки. Так, поднимаясь и падая, падая и поднимаясь, он брел довольно долго, но, как далеко ушел от реки, не знал. Ливень полностью изменил окружающую местность. Он даже не мог понять, движется ли параллельно руслу реки или, наоборот, удаляется от нее, приближаясь к скалам, ограничивающим ущелье.


Сон на ветвях деревьев немного восстановил его силы, но теперь Кроуфорду отчаянно захотелось есть. Как назло, никаких деревьев со съедобными плодами вокруг не было видно. Он стал внимательно оглядываться по сторонам в поисках кокосовой пальмы, манго или чего-нибудь в этом роде, и наконец ему показалось, что впереди виднеется нечто подходящее. Правда, чтобы подобраться к вожделенному дереву, необходимо было пролезть сквозь очередные заросли. Ругаясь на чем свет стоит, Кроуфорд прорубил себе путь кинжалом и опять оказался на берегу речонки. Была ли это та самая река, в которой он едва не утонул несколько часов назад, или ее приток, но, во всяком случае, во время ливня она тоже вздулась и сейчас нехотя возвращалась в свои берега.

У самой кромки бурлящей воды к большому дереву был привязан высокий человек. Плечи его были опущены, руки безжизненно обвисли вдоль худого, морщинистого тела густо-шоколадного цвета, голова свесилась набок. Мелко вьющиеся волосы на макушке были абсолютно седыми, что придавало лицу одухотворенное и вместе с тем жалкое выражение. С первого взгляда не удавалось определить, жив ли еще этот старик. Сейчас вода доходила несчастному до пояса, но можно было предположить, что несколько часов назад его захлестывало с головой.

Кроуфорд зашел в реку и приблизился к негру. Тот вдруг открыл глаза и, заметив белого человека, метнул на него испепеляющий, полный ненависти взгляд. Бедняга напряг все силы, словно пытаясь освободиться, с шумом набрал воздуху в легкие, собрался было произнести какое-нибудь страшное ругательство, но неожиданно снова обмяк, и глаза его потухли. Кроуфорд разрезал веревки и, подхватив негра, осторожно вынес его на берег. Повеселившись наивной идее найти место посуше, он положил старика на спину прямо на сорванные бурей мокрые листья, устилавшие землю и блестевшие после дождя, как антрацит. Затем он приложил указательный и средний пальцы к яремной вене почти не дышавшего негра и вытянул тому руки вдоль тела, отметив про себя, что на ощупь кожа африканца была немного плотнее, чем его собственная, а ладони хоть и огрубели, как кора старого дуба, но были при этом розовые, как пятки у кота. Удивившись тому, откуда в его мыслях возникли коты, сэр Фрэнсис сцепил пальцы в замок и пружинистым движением обеих ладоней несколько раз надавил негру на грудь. Внимательно оглядев своего страшного пациента, он немедленно повернул его на бок. Тут же изо рта негра извергнулся целый фонтан грязной воды и слизи, под веками сверкнули белки глаз, и он захрипел. Кроуфорд удовлетворенно улыбнулся краешками рта и со вкусом влепил негру несколько звонких пощечин. Тот дернулся и застонал.

Это был тощий старик с мудрым и хитрым взглядом, среди белых людей часто встречающимся у дельцов и политиков, а среди туземцев — у знахарей и колдунов. На его узком лице с глубокими носогубными складками, удлиненным лбом и толстыми обвислыми губами застыло выражение бесконечной усталости. С минуту негр, не мигая, с враждебностью и отвращением смотрел на своего спасителя, после чего произнес на ломаном английском:

— Дух возвращаться в нгомбо[19]. Злой дух уходить в лес от нгомбо. Дух воды уходить в небо, добрый дух возвращаться и нгомбо оживать. Белый масса приходить за дух нгомбо, но злой дух убегать в лес и нгомбо оживать. Белый масса не может ничего сделать нгомбо, иначе злой дух возвращаться из лес и нападать на белый масса.

— Слушай, ты, двоюродный племянник Калибана, — сердито начал Кроуфорд, у которого от голода в желудке урчало так, будто Пёрселл[20] настраивал орган Вестминстерского аббатства. — То, что к этому дереву тебя привязали белые люди, совсем не значит, будто я намереваюсь проделать то же самое. Напротив, как ты, может быть, успел заметить, я освободил тебя от печальной необходимости захлебнуться или помереть с голоду.

Старик, похоже, постепенно начал что-то осознавать.

— Белый масса не убивать нгомбо? — все еще с подозрением переспросил он. — Белый масса прийти к нгомбо за дело?

— Ты начинаешь делать успехи, — ядовито заметил Кроуфорд, который никак не мог решить, как ему поступить с неожиданным знакомцем: взять с собой или оставить тут, и пусть убирается ко всем чертям самостоятельно. — Я не намерен тебя убивать. Напротив, если ты заметил, я даже немного тебя спас. Только в одном ты ошибся: никакого дела мне до тебя нет.

— У белый масса нет дело к нгомбо? Белый масса не хотеть говорить с духами через нгомбо? — еще больше удивился негр. — А зачем белый масса пришел?

— Белый масса просто идти мимо, — брякнул Кроуфорд, не замечая, что сам начинает разговаривать корявыми негритянскими фразами. — Увидеть, что нгомбо умирать, и спасать его. Понял, Сикораксин сородич?

— Нгомбо понял, — кивнул чернокожий. — Белый масса отвязать нгомбо и возвращать в него дух. Масса есть белый нгомбо?!

Кроуфорд, которому было показалось, что он начинает что-то понимать в этой галиматье, вновь опешил и даже растерялся:

— Нгомбо — это ведь твое имя? — уточнил он.

— Я — великий нгомбо! — подтвердил старик, постучав кулаком по своей тощей груди.

— А мое имя — Кроуфорд, — облегченно вздыхая и тоже указывая на себя, сказал Кроуфорд.

— Добрый белый масса есть в опасности! — предостерегающе подняв руку, веско заявил негр. — Другие белые возвращаться и насылать на добрый белый масса того духа, который войти в нгомбо, изгонять духа нгомбо, наружу и изгонять духа воды, и убивать нгомбо.

— Они не вернутся, — сказал Кроуфорд. — И никто не сможет меня убить.

— Белый масса Кройфорд не боится злого духа?

— Нет, я его загнал во-он на ту пальму, — неожиданно развеселившись, ответил Кроуфорд, для убедительности тыча кинжалом в сторону зарослей.

— Белый масса умеет обращаться с духами белых и негров? — почтительно и даже с опаской переспросил старик. — Белый масса прогонять злого духа в лес и злой дух убегать от него?

— Во все лопатки, — кивнул Кроуфорд, искренне понадеявшись, что чернокожий незнаком с такими идиоматическими языковыми тонкостями.

— Добрый белый масса Кройфорд есть великий белый нгомбо! — расширив глаза от страха и уважения, медленно произнес старый негр. — Масса Кройфорд изгонять злой дух, возвращать дух нгомбо, и нгомбо оживать! Нгомбо очень благодарен белый масса! Нгомбо помогать белый масса! Нгомбо ходить с белый масса!

— Интересно, куда это ты собрался со мной идти?

— Нгомбо идти, куда пожелает белый масса Кройфорд. Нгомбо благодарен белый масса, нгомбо любить белый масса!

— Ты что ж, готов служить, прикажешь ли лететь, иль плыть, иль броситься в огонь, иль мчаться на облаках курчавых? — произнес Кроуфорд, с тоской подумав, что его собеседник не способен оценить возвышенный слог директора «Глобуса».

— Нгомбо должен помогать добрый масса, чтобы масса не наслал злого духа с пальмы, чтобы нгомбо умирать.

— Час от часу не легче! — окончательно запутавшись, Кроуфорд шумно вздохнул, словно старался заглушить репетицию духового оркестра в собственной утробе, и медленно спросил: — Что есть нгомбо?

— Нгомбо есть великий хозяин духов, — гордо ответил старик. — Нгомбо приказывать духам, духи слушать нгомбо. Нгомбо делать фетиши, нгомбо лечить негры и делать дождь. Нгомбо, какой только говорить с добрые духи, делать дождь и лечить люди, есть унган. Чужой нгомбо говорить злые духи и насылать их на люди, и злые духи входить в люди и делать живых мертвых — есть бокор. Нгомбо есть тот, кто танцевать… Нгомбо танцевать, чтобы стать бог…

— Ты танцуешь, чтобы стать богом? — переспросил Кроуфорд, наконец сообразив, кто перед ним.

Он знал, что, принеся в колонии христианство, европейские миссионеры, разумеется, не смогли полностью уничтожить языческие культы, процветавшие на островах. Хотя они почти полностью истребили индейские верования вместе с теми, кто эти верования исповедовал, однако многочисленные африканские рабы, тоже силой обращенные здесь в католичество, образовали фантастическую и весьма зловещую религию, представляющую собой невообразимое сочетание абсолютно несочетаемых вещей. В ее основу была положена жестокая первобытная магия негритянских племен Центральной и Западной Африки, причудливо приправленная отдельными элементами христианских верований, впрочем понятых на дикарский лад. Право же, стоило уничтожать индейцев с их кровожадным культом, от которого вставали дыбом волосы даже у видавших виды и не знающих жалости испанских конкистадоров, чтобы получить взамен такую страшную смесь языческих воззрений с католичеством. «Католик приходит в храм, чтобы говорить о Боге, а негр вуду танцует, чтобы стать богом», говорят об этой страшной религии.

— Значит, ты вуду? — еще раз уточнил Кроуфорд.

— Да! — гордо заявил негр, хлопая себя по груди. — Нгомбо есть вуду, нгомбо танцевать быть богом! Добрый масса Кройфорд тоже нгомбо! Белый нгомбо есть унган?

— Нет! — Кроуфорд так энергично замотал головой, что из его шевелюры в разные стороны полетели листья и древесная труха. — Белый масса не есть нгомбо, не есть унган, не есть бокор. Белый масса есть моряк… есть солдат… Тьфу, пропасть, привязалось! Нет, старик, я не нгомбо, я не колдун.

Изумлению негра не было предела.

— Масса Кройфорд лгать! — решительно отрезал он. — Масса загонять злой дух на пальму, масса есть белый нгомбо!

Тут Кроуфорд задумался: едва ли чернокожий, верящий в существование духов гораздо сильнее, чем правоверный гугенот — в предопределение своей незавидной участи, смог бы оценить его шутку. Еще, чего доброго, обвинит в кощунстве над своей ужасной религией! Но отрицать факт перемещения злого духа из негра на вершину пальмы теперь тоже нельзя. Значит, необходимо найти объяснение, одновременно доступное сознанию туземца, не противоречащее его представлениям о мире и по возможности не слишком расходящееся с христианским вероучением.

Проведя на островах треть жизни, Кроуфорд имел многократную возможность убедиться в реальности духов, которых боятся, почитают, насылают и изгоняют друг из друга индейцы и черные рабы. Он нисколько не сомневался в их существовании, но, будучи христианином, трезво оценивал их происхождение. Абсолютно все духи, как «добрые», так и «злые», к которым обращались в своих нуждах туземцы, были не что иное, как «духи злобы поднебесные», служители преисподней, сам сатана и аггелы его… В то же время Кроуфорд знал, что большинство дикарей, пусть в самом извращенном и исковерканном виде, все-таки сохранило веру и представления о Едином Истинном Боге-Творце. Однако завоевания, проводимые европейцами, работорговля и насильственное обращение в христианство целых племен породили у туземцев уверенность, что Единый Верховный Бог белых пришельцев относится к этим последним намного лучше и внимательнее, чем к черно- и краснокожим. Поэтому Кроуфорда посетила блестящая идея.

— Послушай! Верховный Бог белых людей, Великий белый Бог послал меня, чтобы я тебя спас. Злой дух, который приблизился к тебе, скрылся, когда увидел, что я иду сюда, — Верховный Бог намного сильнее всех людей и всех духов, и поэтому духи боятся Его и тех, кого Он посылает, понимаешь?

— Нгомбо понимает, что злой дух испугался добрый белый масса. А зачем Бог белых людей послал белый масса к нгомбо? Разве Великий белый Бог знает негров? Разве у Великий белый Бог есть время думать о черных людях?

— Есть, — заверил старика Кроуфорд. — Великий белый Бог — Отец и создатель всех людей и всех духов, поэтому Он их всех знает.

— А почему Великий белый Бог не приходить сам к нгомбо, а послать масса Кройфорд? А, знаю, знаю: Великий Бог лучше знать белый масса, чем черный человек, и Он легче просить белый масса?

Кроуфорд кивнул:

— А еще Великий белый Бог бывает очень доволен, если люди — неважно, черные, или белые, или все вместе — сами заботятся друг о друге и помогают друг другу. Поэтому Он послал меня помочь тебе, понимаешь?

— Нгомбо понимать. А Великий белый Бог будет доволен, если нгомбо теперь помогать белый масса?

— Думаю, Он будет очень доволен. Особенно если нгомбо помогать поскорее найти белый масса поесть!

— Нгомбо поведет белый масса к черным, там для белый масса найдется много-много ямс, и кокосы, и дикая курица, и много-много масла, — заявил на это колдун. — Негры уходить в лес от хозяев, которые такие, как злые духи, и какие надо наказать. Они мучить негры и заставлять делать то, что у негра нет сил сделать. Негры уходить от них в лес, чтобы жить в лес. Нгомбо спасать много людей, которые уходить от хозяев. За это белые хозяева разгневаться на нгомбо, поймать его, и призвать злой дух и дух воды, и мучить нгомбо у дерева. Злой дух мучить нгомбо, пока не приходить добрый масса Кройфорд и не спасать нгомбо.

— Что? Что ты говоришь? В лесу живут беглые рабы? Мароны?

— Да, масса.

— Их много?

— Не так много, как волосы на голове, масса Кройфорд. Но их много, они живут прямо в лес, а нгомбо помогать им уходить от хозяев и помогать им общаться с духи: лечить негры, делать дождь и наказывать злой хозяин, посылать злой дух на хозяин, какой мучить свои негры, бить их и принуждать делать, что негр не хотеть и не мочь делать.

— У них есть оружие? — спросил Кроуфорд и видя, что старый колдун не понимает, уточнил: — Ну, стрелы, ружья, копья, сабли?

— Ружья нет, черные не иметь ружья, в ружье жить страшный дух, сильный дух, какой слушается только белый человек. Черные иметь стрелы, намочить их в воде дерева и стрелять. Если стрелять в человека мокрая стрела, человек умирать, потому что его дух уходить далеко: дух человека не любить мокрая стрела.

Кроуфорд подумал, что негр говорит об отравленных стрелах, и удовлетворенно хмыкнул.

— Масса хотеть наказать своих врагов? Масса насылать на враги злой дух и убивать?

— Не совсем. Я хочу спасти моих друзей, которых захватили враги, понимаешь? Мне нужно напасть на врагов и освободить моих друзей.

— Масса хотеть сам нападать на враги? Не духи нападать, а масса Кройфорд нападать на враги? Нгомбо не понимает. Нгомбо хотеть послать злой дух на враги массы Кройфорд, враги бежать от злой дух и отпускать друзья белого масса.

— Боюсь, мои враги не очень-то верят в духов, — пробормотал Кроуфорд, на ходу обдумывая план освобождения Харта и остальных.

— Не говорить так, масса! Духи разгневаться! Белый человек не всегда верить в духа, пока не видеть духа собственными глазами. Нгомбо показать белым врагам массы Кройфорд злые духи и показать человек делать себя ягуар. Нгомбо вызывать духи и оживлять человек, какой покинул его дух, и насылать на враг масса Кройфорд! — решительно заявил старый негр. — Духи пугать и наказывать враги масса и освобождать его друзья!

— Это замечательная идея, — на всякий случай промямлил Кроуфорд, чтобы не спорить с колдуном. — Но белый масса любит сам нападать на своих врагов вместе с другими людьми. Например, с такими, у которых есть моченые стрелы. Понятно? Скажи, как много в лесу людей, убежавших от злых хозяев?

— Много, — поспешно ответил старик. — Так много, как рабов на плантации. А зачем масса Кройфорд хотеть люди со стрелами, моченными в деревянной воде? Если масса Кройфорд нужен солдаты победить его враги, нгомбо сделает столько солдат, сколько хотеть масса. Нгомбо быть страшный бокор, сильный бокор, но не для белый масса Кройфорд и его друзья, а только для его враги.

— Что ты говоришь, Калибаново отродье?!

— Нгомбо делать хороший мертвый солдат. Из мертвый человек, мертвый негр, мертвый белый, как скажет масса. Мертвый солдат — хороший солдат, он не просить есть, не просить отдыхать, он мучить и убивать враг и потом уходить под землю. Нгомбо великий, нгомбо делать мертвый солдат ходить и убивать, когда вдова Мбуки просить наказать хозяина, убившего Мбуки… Нгомбо делать живой на мертвый негр, мертвый человек и отправлять их на враги масса Кройфорд. Нгомбо танцевать, и мертвый оживать, нгомбо насылать его на враги и заставлять делать, что хочет нгомбо.

Кроуфорд знал — к счастью, в основном понаслышке — о чудовищных обрядах оживления мертвецов, характерных для дикарской религии. Иногда мертвое тело клали у ритуального костра и под мерные удары барабанов, сопровождаемые дикими плясками соплеменников, колдун ложился сверху трупа, накрывая его туловище собой, и начинал вдувать ему в рот воздух своим ртом. По поверью, после некоторого времени мертвец должен был начать двигаться, дергая то одним, то другим членом тела. Оживляющий в таких случаях был обязан в точности повторять рывки и конвульсии оживляемого, как бы будучи к нему приклеен, — до тех пор, пока покойник не становился на ноги и не «оживал» окончательно. Этот феномен следовало понимать в том смысле, что через вдыхание воздуха в рот умершему колдун передавал ему часть своей жизненной энергии. Затем, управляя этой энергией, нгомбо мог заставить ожившего мертвеца делать все, что необходимо. При этом тело такого несчастного продолжало разлагаться, как обыкновенный труп, вскоре становясь совершенно непригодным для проведения магических экспериментов.

Иное объяснение таинственного влияния мага на оживленного им мертвеца буквально согласуется с верой туземцев в личного духа каждого человека. По их мнению, колдун обладает способностью чувствовать даже слабую связь между материальной оболочкой человека и его душой, которая будто бы сохраняется некоторое время после кончины. И не только чувствовать, но и укреплять эту связь, объединяя душу и тело заново.

Наконец, третье толкование заключалось в том, что предназначенному на роль жертвы предлагали выпить зелье, которое затем странным образом заставляло его превратиться в живого мертвеца. Такой бедолага не помнил ничего из того, что с ним приключилось ранее, хотя внешне разум его казался незамутненным. В действительности его сознание подчинялось колдуну, совершившему обряд, жизненные же процессы в теле как бы замирали. Человеку, подвергнувшемуся такому эксперименту, не хотелось и даже не приходило в голову ни есть, ни пить, ни испражняться. И уж конечно он не задумывался над этической стороной тех поступков, которые диктовал ему нгомбо, — а это чаще всего были убийства неугодных людей. Хотя… о какой этике можно говорить применительно к дикарям, воспринимающим как нечто естественное и человеческие жертвоприношения, и самые жуткие виды колдовства… Да и не были ли до известной степени правы европейские миссионеры, когда, отчаявшись донести до сознания туземцев образ Бога Любви, сочли за благо истребить кровожадных неофитов?..

Однако принимать решение следовало незамедлительно. Кроуфорд чувствовал: он уже узнал о старом вуду столько, что подобру-поздорову тот его не отпустит. Следовало принять правила игры, предложенные колдуном, с тем хотя бы, чтобы впоследствии постараться направить их в нужное русло.

— Хорошо, старик, — после небольших раздумий согласился Кроуфорд.

* * *

Лагерь беглых рабов, или маронов, был так хорошо скрыт в самом сердце непролазных лесов, что никаких следов его заметить было невозможно, даже проходя мимо в непосредственной близости от него. Впрочем, в такую глушь все равно никто не решался сунуться. Негры встретили своего колдуна бурными криками радости. Старик что-то пробормотал им на своем языке, и восторг чернокожих немедленно обратился на Кроуфорда. Они усадили его на почетное место поближе к огню, сняли с вертела дымящееся жаркое и положили к его ногам, откуда-то притащили целую гору плодов и фруктов, причем названий некоторых из них не знал даже видавший виды Кроуфорд.

В том состоянии, в котором пребывали в этот момент беглые рабы, их нетрудно было побудить к нападению на лагерь французов. За спасителем своего нгомбо чернокожие пошли бы сейчас в огонь и в воду. Кроме того, среди них нашлись прекрасные проводники, не только знающие все глухие тропинки в чаще, но и заметившие, где именно пару дней назад разбили лагерь белые люди… В том, что это экспедиция Лукреции и Ришери, сомнений не было, поскольку в описании лазутчиков фигурировали две «очень красивый белый мисс». Разумеется, без помощи этих юрких, пронырливых и озлобленных на своих плантаторов «детей природы» план спасения Харта и остальных становился предприятием, едва не обреченным заранее на провал. Купание в бушующем потоке лишило всяких ориентиров в джунглях. Теперь же, размышляя над необыкновенно удачным стечением обстоятельств, Кроуфорд был готов поверить, что «Великий Бог белых людей» и в самом деле слышит его и благосклонен к нему, как никогда.

Однако, решив, что успеет стать ханжой к старости, если доживет до нее, и отобрав три дюжины наиболее крепких и рослых негров, вооруженных бамбуковыми трубками с большим запасом отравленных колючек, Кроуфорд в надвигающихся сумерках выступил в сторону, где мирно спал предполагаемый противник.

Колдун вуду отправился вместе с ними. Как от воина от него, конечно, не было никакого толку, но старик твердил, что может быть полезен отряду если не в бою, то впоследствии, когда, завладев пучком волос или клочками одежды врагов, он сумеет наслать на них чудовищные болезни и даже смерть при помощи ведовства. Кроуфорд же полагал, что нгомбо рассчитывает поживиться частями тела убитых белых, чтобы изготовить из них амулеты. Чернокожие верят, что с помощью амулета можно оказывать различное воздействие не только на окружающих людей, но и на силы природы. Чем большую ценность имеет предмет, из которого изготовлен амулет, тем большей силой будет обладать магическое орудие. Поэтому для их создания вуду охотнее всего используют части человеческого тела: обладая, по мнению дикарей, всеми свойствами живых людей, такие орудия могут сообщать новому хозяину громадное могущество и силу. Именно поэтому высоко ценятся глаза, куски сердца, желчный пузырь белого человека — чтобы добыть их, туземцы нередко разрывают свежие могилы.

Кроуфорд не препятствовал старому нгомбо в его желании сопровождать отряд. Пока они шли к лагерю французов, окончательно стемнело. Лунный свет почти не проникал в густые заросли, а пышный ковер растительности заглушал шаги. Привычка же скрываться от жестоких хозяев приучила беглых рабов передвигаться по лесным тропам практически бесшумно.

Отдав неграм приказ затаиться, Кроуфорд сам отправился в разведку, поскольку никто другой не мог бы оценить обстановку в стане противника. В его планы входила лишь организация побега Уильяма, капитана Ивлина, Потрошителя и пиратов. Вступать в открытую схватку с людьми Ришери не имело ни малейшего смысла. Кроме того — и в этом Кроуфорд менее всего хотел себе признаться, — его сердце трепетало при мысли, что в бою могла пострадать Лукреция… Поэтому он старательно уговаривал себя, что не хочет подвергать опасности крошку Элейну: уж точно Харт не простил бы ее гибели или увечья!

* * *

Лагерь французов был со всех сторон окружен кострами. Может быть, диких зверей они бы и остановили, однако ловкому человеку были лишь на руку. Яркие огни были рассеяны достаточно далеко друг от друга, для того чтобы можно было подкрасться незамеченным почти вплотную: нужно было лишь проскользнуть между двумя кострами… Извиваясь ужом, Кроуфорд почти вполз на территорию стана и в нескольких ярдах от себя увидел палатку, вокруг которой прохаживались часовые с пистолетами. Несомненно, в ней держали пленников. Мгновение поразмыслив, не стоит ли, в самом деле, поставить Богу свечку за то, что Он надоумил Ришери столь неосмотрительно поместить заключенных так близко к лесу, Кроуфорд снова огляделся. Поодаль, ближе к центру бивака, горел еще один большой костер, возле которого расположилось десятка полтора солдат. Некоторые из них лежали у огня и, возможно, спали, другие курили трубки, болтали или глодали жаркое. По территории было разбросано несколько палаток: в них располагались главные участники экспедиции. С той точки, откуда наблюдал Кроуфорд, не удавалось ни различить, есть ли свет внутри палатки, ни услышать человеческие голоса. Впрочем, учитывая поздний час, можно было надеяться, что обитатели лагеря видят третий сон. Совсем вдалеке виднелись в отблесках костров двое или трое караульных: вероятно, они обходили весь лагерь по периметру, а потом начинали сначала. Но в настоящий момент они оказались дальше всего от Кроуфорда.

Медлить было нельзя. Снова нырнув в чащу, он метнулся к размещенному в засаде отряду. Оставив при себе четырех наиболее метких стрелков вместе со старым нгомбо, Кроуфорд приказал неграм бесшумно окружить лагерь, но стрелять лишь в самом крайнем случае, ни в коем случае не обнаруживая себя.

Впрочем, не слишком надеясь, что чернокожие послушаются его беспрекословно, он потребовал от колдуна припугнуть своих соплеменников какой-нибудь вудуистской карой. К его удивлению, старик охотно согласился.

Выждав время, необходимое, по его мнению, для того, чтобы, прячась в зарослях, негры плотным кольцом окружили лагерь, Кроуфорд в сопровождении стрелков и старика снова подкрался к палатке, в которой, как он надеялся, спали его друзья. Караульных было четверо — точно по числу негров-стрелков, — и уже через мгновение все они рухнули мертвыми. Нгомбо, зажав в кулаке нож, кинулся к ближайшему солдату с явным намерением освежевать его и наделать фетишей из его скальпа. Четверо негров вознамерились было сделать то же самое, но были остановлены тихим гортанным окриком колдуна и замерли на месте. Кроуфорд, стараясь не шуметь, подхватил пистолеты троих караульных (четвертый упал с противоположной стороны от палатки, и, чтобы подползти к нему, необходимо было выйти на свет костра) и широким взмахом разрезал полотно от крыши до земли.

Нырнув во тьму палатки, он немедленно споткнулся о спящего человека. Пират Джон был так глубоко погружен в объятия Морфея, что не проснулся, даже когда Кроуфорд наступил ему на руку. Ближе к выходу из палатки раздавался мерный храп капитана Ивлина, у ног которого посапывали Боб и Потрошитель. Только Уильям, чьи нервы были до предела напряжены от переживаний последних дней и, главное, от недосягаемой близости любимой девушки, моментально очнулся, услышав слабый треск разрываемой ткани.

— Сэр Фрэнсис! — воскликнул было Харт шепотом, но Кроуфорд метнул на него такой зверский взгляд, что юноша подавился словами, как Робин Бобин — восьмым куском пирога.

Молниеносно разрезав путы на ногах и руках Уильяма, Кроуфорд приложил палец к губам и осторожно подполз к пологу. Приподняв его, он дотянулся до лежащего у выхода из палатки мертвого часового и втащил его внутрь. Затем то же самое Кроуфорд проделал с ружьем караульного.

Пока Харт, затаив дыхание, пытался разбудить Ивлина и пиратов, Кроуфорд обшарил карманы солдата и вооружился еще одним кинжалом. Вместе с Уильямом они освободили товарищей и собрались было покинуть палатку, как вдруг Харт шепотом обратился к Кроуфорду:

— Сэр Фрэнсис! Дозвольте мне на минуту отлучиться…

— Что еще?

Заспанные глаза Уильяма с такой горячей мольбой смотрели на него из темноты, что Кроуфорд без труда угадал причину просьбы:

— Уж не хотите ли вы похитить прекрасную Элейну из-под носа ее жениха и папеньки?

Услышав в голосе друга насмешку, Уильям сник:

— Нет, то есть да, то есть… дозвольте мне хотя бы попрощаться с ней!.. Вы не дали мне такой возможности, когда…

— И теперь не дам, — решительно отрезал Кроуфорд. — Вы же не собираетесь подвергнуть любимую женщину многочисленным опасностям, которые поджидают нас, если мы выберемся отсюда?

— Не говоря уже о том, какой опасности подверглись бы мы сами, будь с нами мадемуазель Элейна: ее папаша пустил бы по нашему следу всех собак! — вдруг раздался из дальнего угла чей-то шепот. — Это не по-товарищески — ставить в подобное положение своих друзей!

— Уж вам-то, сударь, никак не пристало болтать о товариществе, — сердито проворчал Кроуфорд, заметив в темноте еще одну торчащую голову. В суматохе последних дней он решительно забыл о существовании Амбулена. Тот почему-то лежал вповалку с остальными в дальнем углу, был так же крепко связан и, несомненно, проснулся от шума. Следовало бы, впрочем, предположить, что француз не спал по причине нечистой совести, но сам Робер ни за что не согласился бы с таким утверждением.

Амбулен попытался что-то сказать, но Уильям поспешил приложить палец к губам и принялся энергично освобождать его от пут.

— Стойте, Харт! — решительным шепотом прорычал Кроуфорд. — Оставьте господина доктора! Его французская физиономия будит во мне слишком большие подозрения…

— Но, Кроуфорд…

— Молчать! Решения здесь принимаю я!..

Он не договорил. В дыру просунулась голова старого нгомбо.

— Белые люди идти сюда, масса! — с тревогой зашептал он.

— Проклятье! Скорее уходим! — выпихивая из шатра одного за другим пиратов и капитана Ивлина, отозвался Кроуфорд. — Черт с вами и с вашим французом, Уильям, хватайте его за шиворот и быстрее за мной! Живее! Живее!

Выбравшись наружу, они услышали шум, доносившийся от центрального костра. Солдаты, вероятно, что-то заметили. Пираты, Ивлин и несколько негров как можно скорее ринулись в заросли, Уильям и перемазанный кровью часовых колдун последовали за ними. Кроуфорд шел в арьергарде, вооруженный сразу четырьмя пистолетами, и прикладом одного из них подгонял впереди себя не до конца развязанного Амбулена, шепотом ругающегося по-французски[21].

В ту же секунду от костра на краю лагеря отделилась странная тень человека с пучком перьев на голове и чем-то вроде толстой веревки, обмотанной вокруг шеи. Обернувшись в сторону индейца, Амбулен освобожденной от веревок рукой начертил в воздухе тайный знак и, получив от Кроуфорда крепкий пинок в спину, отлетел в темноту густых зарослей.

Кроуфорд с ненавистью глянул на удаляющегося вглубь лагеря караиба, подавил в себе желание выстрелить в него из пистолета и вслед за Амбуленом нырнул в лес.

Глава 10

Королева Луна

Лондон. Таверна «Морская дева». 1590 год

— Мне кажется, я раскусил ее, — сказал полковник Уолтер Рэли, нетвердо облокотившись на заляпанный вином и жиром стол и глядя в глаза Уильяму Шекспиру. — Она не человек.

— Да? А кто же? Суккуб? — Уильям с сожалением оглядывал атласный, шитый жемчугом дуплет Уолтера, безнадежно погубленный неряшливостью своего хозяина да дешевым хересом, и аккуратно отложил карты, в которые Рэли все равно уже подглядел.

— Нет, Вилли. Она эльфийская ведьма.

Уильям был одним из любимых драматургов Елизаветы, и его театр «Глобус» всегда был полон. Уильям многое знал, о еще большем умел вовремя забыть. Поэтому он внимательно посмотрел на друга и кивнул пышногрудой красотке, что несла эль к соседнему столу:

— Эй, крошка, не напоишь ли ты нас из своих бочонков?

Девушка, плюхнув тяжелые кружки на доски, рассмеялась и поправила корсаж, который и без того мало что скрывал.

— Отвяжись, дурак, — сказала она и шаловливо хлопнула драматурга по щеке. Тот попытался ущипнуть ее за грудь, но девица ловко вывернулась и еще пуще развеселилась.

— Нет, Вилли, она ведьма. Вспомни, что у ее матери было по шести пальцев на руках, а сама наша Цинтия пуще всего на свете боится потерять девственность! Это я тебе говорю, я, который мог сто раз трахнуть Ее Величество, но отчего-то до сих пор этого не сделал. А ее чертовы танцы? Если бы ты видел, старина, как она порхает по залу, когда заманивает меня к себе в спальню…

— Ты пьян, Уолтер. Может быть, тебе стоит заткнуться?

— Что, Вилли, боишься Мавра? Не списал ли ты своего Отелло с натуры?

— Уолсингем и его шпионы здесь ни при чем, Рэли. Просто ты зол на то, что…

— Старина, я зол на то, что с тех пор, как я подстелил под ноги этой венценосной шлюхе свой плащ, я сам превратился в подстилку. Черт возьми, приятно видеть Лондон из королевской спальни. Но неприятно осознавать, что с этого балкона спектакль жизни смотрит еще с десяток ослов.

— Так ты ревнуешь?

— Чушь и ересь! Я в бешенстве оттого, что кобыла ездит на жеребце, как хочет. Знаешь что! Давай ей отомстим. Давай сочиним какую-нибудь гадость. — Уолтер прищелкнул пальцами и небрежно смахнул со стола свои карты Таро, которые вопреки правилам были превращены в игральные. — Сочиним гадость, чтобы ей и мне было понятно, а всем остальным нет!

— Я не хочу в Тауэр, — грустно сказал Шекспир и допил свой эль.

— Сюжет прост. Однажды ночью — черт возьми, ведь я впервые увидел ее голой 15 августа, — однажды летней ночью, назло Оберону, королева эльфов Титания решила развлечься…

* * *

Однажды летней ночью королева решилась развлечься. Слишком долго эти синие глаза жадно раздевали ее на балах и приемах. Слишком долго она ждала неоспоримых доказательств его страсти. Его сонеты, его сильные руки, его взгляды, которыми он провожал ее и очередного любовника до тех дверей, куда вход ему был заказан.

И вот однажды, в ночь на Успение, она танцевала с ним в полном одиночестве, увлекая его к тем дверям. За ними была пустота. Внутренние покои были пусты — не было ни фрейлин, ни… Никого не было. Не выпуская его руки из своей, она сняла с шеи серебряную цепочку, на которой висел ключ, и вставила его в замочную скважину. Ключ повернулся, а он мягко прикрыл за собой дверь.

В королевской спальне царил зеленый полумрак. Казалось, он утонул и теперь, увлеченный морской девой, медленно опускается на дно, чтобы никогда больше не увидеть солнца, не насытить легкие свежим морским ветром. Он раздевал ее медленно, больше доверяя опыту пальцев, развязавших не один корсет и расстегнувших тысячи крючков.

Когда, повинуясь ей, он лег первым, то заметил горевшую в изголовье свечу. «Как над покойником», — подумал он, но ее маленький горячий рот уже шарил по его телу.

Она не отдалась ему ни в эту ночь, ни в последующие пятнадцать лет. Он переспал со всеми ее фрейлинами — она лишь хохотала и спрашивала, что он с ними делал и понравились ли они ему. Он ложился с ней пьяный, он крыл ее площадной бранью, он курил трубку и выпускал ей дым в лицо, он заваливался на горностаевое покрывало в грязных ботфортах, он писал ей стихи и целовал ноги — она лишь хохотала и спрашивала, что он чувствует. Спрашивала наутро — ночью говорить было запрещено.

Ее желтые глаза с кошачьими зрачками впивались ему в душу и пили, пили из нее жизнь и радость. Она пожирала его, и он сбегал от нее — в Ирландию, в Америку, в Новую Гвиану…

Она выслушивала его советы, она, задыхаясь от страсти, ласкала его безупречное тело, она любовалась синими сполохами его глаз, но она была чужая и ненавистная. Королева Мэб, эльфийская принцесса, ведьма, которая скорее бы умерла, чем позволила себе расстаться с девственностью — расстаться с властью.

Любила ли она Англию? Рэли так не думал. Наверное, Англия была для нее зеркалом — тем магическим черным хрусталем, в котором она жаждала увековечить себя, навеки отпечатать свой образ в ее истории. Она плакала по ночам, потому что боялась смерти. Она верила: если бы ее мать не вышла замуж за смертного старого короля, дочери не пришлось бы умирать. Она не имела вечной молодости и мечтала сохранить вечную власть. Он помнил, как рисовали ее портрет: Елизавета — Владычица морей. Нога в расшитой бериллами и сапфирами туфельке попирает карту мира, в глазах — тоска низвергнутого Денницы.

Вокруг нее всегда были книги. Раскрытые как попало труды Аристотеля, советы Макиавелли, оды Овидия. Не хуже ее он применял на практике все, что там написано, — вот отчего они легко понимали друг друга.

Рэли привел к ней своего друга, астролога Джона Ди, и тот, поглядев в добытый Уолтером черный кристалл, что-то нашептал ей.

Она рассмеялась и крикнула Рэли через зал:

— Жребий брошен! Жребий брошен, красавчик!..

* * *

Полковник Уолтер Рэли скрипнул зубами и яростно рванул ворот шелковой рубахи. На грязный пол таверны горохом сыпанули бриллиантовые пуговицы и, подпрыгивая, покатились под грязные башмаки местных пропойц.

Даже целуя жену, он видел перед собой порочно-белое лицо с губами, раздвинутыми в хищной усмешке.

Глава 11

Зеркало и Страж

Карибское море. Сердце Эспаньолы

«Великий белый Бог» по-прежнему благоволил Кроуфорду — а заодно всем, кто шел с ним. Едва беглецы скрылись в густых зарослях, как небесные хляби разверзлись и началась очередная репетиция второго Всемирного потопа. Дождь мгновенно смыл следы, надежно укрывая пленников от их возможных преследователей. Дабы не потерять в кромешной тьме (наступило утро или нет, в стене ливня сделалось совершенно безразлично) из виду Амбулена, Кроуфорд привязал к нему Боба и Джона — одного впереди, другого сзади, — а веревки, стягивающие всех троих, намотал себе на руку.

Старый нгомбо торжествовал: ему удалось вырезать глаза, печень и половые органы у двоих французских солдат и уже предвкушал то могущество, которым облечется благодаря талисманам, изготовленным из этих кровоточащих кусков человеческих тел.

Капитан Ивлин шел молча, разминая на ходу натертые веревками запястья, но по его лицу — если бы удалось разглядеть это лицо в сплошной пелене дождя — можно было догадаться, что он искренне рад освобождению. Побег из плена на время даже примирил его с нестерпимой сыростью. Потрошитель и вовсе не скрывал радости от того, что вновь оказался на свободе, однако в водяном шуме все равно невозможно было расслышать дурацкую песенку, которую он напевал, сочиняя прямо на ходу. Что касается Джона и Боба, их впечатление от освобождения было испорчено необходимостью топать в связке с Амбуленом.

Сам француз был весьма мрачен. Он отчетливо понимал, что Кроуфорд догадался обо всем или о многом и вовсе не намерен с ним, Амбуленом, церемониться. Интересно, зачтут ли ему почтенные отцы и сам Господь Бог смерть от руки этого англичанина как гибель ad majorem Dei gloriam или как покладание души своей за други своя? Ведь предпринятая экспедиция грозила полным провалом, и возложенные на него Орденом поручения фактически не были выполнены. Карта находится в руках женщины, капитан Ришери, хоть он и француз, похоже, под воздействием чар Лукреции готов пойти против воли короля… то есть в конечном счете, против воли Ордена!

Остается, правда, слабая надежда на то, что Хуан Эстебано сумеет как-нибудь похитить карту у дамы, однако и это вряд ли поможет Амбулену. Добыв карту, индеец, конечно, представит иезуитам дело в отнюдь не выгодном для Робера свете. Вся награда достанется караибу, а Амбулену?.. Что ему, в самом деле, грозит, если Орден узнает, что он не осуществил ни одной из порученных ему задач, обнаружил себя и вдобавок лишился шансов самостоятельно раздобыть карту? И как могло случиться, что тщательно спланированная операция провалилась с таким треском? Где он допустил ошибку? В чем виноват? Что он такого сделал, что теперь словно весь мир ополчился на него? Даже небо, тихое, молчаливое, бесстрастное небо разверзлось над ним, обрушивая прямо на его бедную голову потоки воды, по тяжести подобные кузнечным молотам? За что?! Нет, об этом лучше не думать! При мысли о том, почему Бог оставил его, насылая такой чудовищный, давящий страх, который хуже всякой пытки, хуже, чем этот отвратительный ливень, чем гнусные люди, к которым он привязан, чем его враги, Амбулен почувствовал, что у него под ногами разверзается ад…

Злодейка-память, словно в насмешку, вызвала из небытия образы убитых людей — их лица проплывали сейчас пред внутренним взором Робера с ужасающей четкостью. Он остановился и со всей силы дернул плечами, стремясь освободиться от веревок. Жгучая ненависть буквально переполнила все его существо. Боб дернулся, Амбулен чуть не упал от резкой остановки, а Джон, рухнув сзади на колени, наподдал французу в спину головой.

Почувствовав неладное, Кроуфорд тоже остановился и, примотав веревку поближе и подтащив к себе веселую троицу, со всего размаху несколько раз двинул каждому по физиономии.

Не обращая внимания на возмущенные крики пиратов — их, впрочем, было почти не слышно из-за дождя, — Кроуфорд приблизился к Амбулену и без стеснения выместил на его опрокинувшемся теле злобу и раздражение, накопившиеся за эти дни. После этого он заставил всех троих встать и продолжить путь. Постанывая, Джон и Боб поднялись на ноги, вынудив француза сделать то же самое, и поплелись дальше. Отчаяние и злость буквально клокотали в груди Робера Амбулена, но он чувствовал свое полное бессилие изменить что-либо в сложившихся обстоятельствах.

* * *

Несмотря на плотную стену дождя, негры-проводники безошибочно привели всю компанию обратно в лагерь беглых рабов. Переплетенные лианами ветки деревьев образовали над вытоптанной площадкой плотный шатер, задерживая потоки дождя и ветер. У костра, обложенного крупными обгорелыми поленьями, несмотря на ранний предрассветный час, уже копошилось несколько чернокожих женщин и мужчин. Они восторженными криками приветствовали Кроуфорда и старого нгомбо и по знаку последнего немедленно притащили пальмовые листья с завернутой в них нехитрой снедью — маисом, фруктами и кусочками мяса диких голубей, которых мароны искусно ловили силками.

Кроуфорд с хозяйским видом уселся на ставшее «своим» почетное место у костра, устроил рядом Уильяма и, с наслаждением стянув насквозь мокрые камзол, штаны и рубаху, подставил жаркому огню оголенную спину.

Пока одежда сушилась над костром, участники экспедиции плотно пообедали птицей с печеными бананами и завалились спать. Задремал даже привязанный за ноги к дереву Амбулен. Джон с Бобом, наконец-то расправив затекшие плечи и спины, захрапели громче всех. Ивлин нашел местечко посуше и свернулся там калачиком, став похожим на крупного кота, вымокшего до последней шерстинки. Измученный переживаниями минувших суток, Уильям раскинулся навзничь около огня, его бледное лицо, обрамленное белокурыми волосами, приняло выражение тихой блаженной грусти.

Однако к Кроуфорду сон отчего-то не шел. Кроме него, у догоравшего костра остались бодрствовать лишь несколько негров да старый колдун. После нескольких отчаянных попыток заснуть Кроуфорд от нечего делать решил заняться починкой своего порядком изодранного кафтана.

Хорошенько встряхнув, Кроуфорд расправил одеяние на земле и вдруг заметил, что правый карман оттопырен. Запустив туда руку, он с изумлением извлек черное зеркало в резной оправе из старой слоновой кости. То самое зеркало — наследство Уолтера Рэли, — которое когда-то подарил Лукреции. Удивительно, что оно оказалось в его кармане после их последней встречи, но еще удивительнее, что он не потерял его, когда тонул в бушующем потоке, когда подползал ужом к французскому лагерю, вызволяя товарищей, когда в сердцах лупил по морде треклятого Амбулена…

Старый же нгомбо при виде зеркала из отполированного черного хрусталя побледнел и затрясся. Негры, стоявшие и сидевшие около костра, попятились, а затем с воплем восторга и ужаса упали ниц. Некоторые из них сочли за благо забиться куда-нибудь подальше в заросли. Кроуфорд вспомнил, что горный хрусталь черного цвета — морион — считают камнем некромантов, облегчающим магам общение с миром усопших. «При помощи сего магического камня можно увидеть всякое лицо, какое пожелаешь, в какой бы части света оно ни находилось, пусть даже скрывалось бы в самых отдаленных покоях или пещерах, что помещаются в недрах земных», — писал в одном из своих зловещих трактатов приятель сэра Уолтера — придворный астролог Елизаветы I Джон Ди. В благодарность за кое-какие услуги Рэли привез Джону Ди из заморских странствий зеркало майя из полированного черного горного хрусталя — не это ли самое, которое Кроуфорд сейчас держал в руках? «М-да… Есть многое на свете, друг Горацио, что и во сне не видела наука… И сам бы я теперь поверил, что есть великий белый нгомбо — это я», — мысленно рассмеялся Кроуфорд.

Между тем старик-негр встал, низко поклонился Кроуфорду и, грозя пальцем, сказал:

— Масса Кройфорд есть великий белый нгомбо! Самый великий! Белый масса напрасно скрывать это! Духи не любить, когда нгомбо обманывать и говорить, что он не есть нгомбо!

— Я не есть нгомбо, Калибанов ты племянничек! Отец моего отца дружить с главный белый нгомбо… И подарить это зеркало, а он подарить мне…

«Боже милосердный, я начинаю сходить с ума от этой чудовищной ломаной речи…»

— Отец отца масса Кройфорд быть великий нгомбо?

— О! Отец моего отца быть больше, сильнее, чем большой белый нгомбо! — Кроуфорд подумал, что в конечном счете не так уж далек от истины, называя сэра Уолтера больше чем колдуном. «Несомненно, дед, ваши заслуги перед Англией и всей Европой не менее велики, чем заслуги вашего друга Джона Ди — астролога, некроманта, географа и астронома, который, замкнувшись в сладостном уединении, чтобы постичь все таинства науки, которую невежды презирают… Гм… Да». Вслух же он пояснил: — Великий белый нгомбо, друг отца моего отца, говорил, что, изучив всю премудрость разных земель и племен, он узнал, что истинная мудрость и могущество не могут быть достигнуты усилиями человека. Настоящую мудрость человек получает только тогда, когда ему дает Великий Верховный Бог, Бог белых людей и Отец всех людей, зверей и духов…

— Тот Великий Бог, Который послал белый масса спасать нгомбо от злой дух дерева и дух воды? — немного недоверчиво уточнил старый колдун.

— Да! — Кроуфорд почувствовал нечто вроде прилива вдохновения и подумал, не получится ли из него проповедник почище Черного Билли. — Только Великий белый Бог дает знание и настоящую власть над духами…

— Разве это так? — удивился вуду. — Нгомбо тоже может говорить с духи, вызывать и насылать духи, изгонять злой дух из человек, из негр, чтобы возвращать дух человека домой и человек оживать!

— Верно, — остановленный на всем скаку, был вынужден подтвердить Кроуфорд. — Но скажи мне, великий нгомбо, — добавил он, понизив голос, чтобы его слышал только старый негр, — всегда ли тебе удается, например, вернуть доброго духа в тело человека, если в него вселился злой дух и убил его?

Прекрасно понимая природу «духов», вызываемых и насылаемых стариком на своих соплеменников, а еще чаще — на врагов, Кроуфорд нисколько не сомневался, что бесы повинуются колдуну отнюдь не всегда, а лишь тогда, когда им это выгодно. Однако, чтобы не уронить авторитет знахаря в глазах бывших рабов и не навлечь тем самым на себя его гнев, он сразу же добавил:

— Не отвечай, старик. В зеркале отца моего отца я не только вижу далеких людей и души умерших: я могу видеть чужие помыслы и знать ответы на свои вопросы прежде, чем услышу их из твоих уст. Я не нгомбо, но в этом зеркале я могу видеть даже то, что не видят многие нгомбо, — для большей убедительности он погрозил старому негру морионовым зеркалом.

— Великий белый Бог сказать тебе? Я знаю, что Верховный Бог лучше слушать белые люди? Ты мочь говорить с Великий белый Бог?

— Да, меня учили говорить с Великим Богом, — медленно ответил Кроуфорд, с трудом пытаясь вспомнить, когда он в последний раз искренне обращался к Богу. Его вдруг одолели сомнения. Не то чтобы он боялся бесов, которых негритянский колдун может наслать на него, его друзей или людей Ришери. Однако он впервые задумался о том, в какую духовную ловушку попал в свое время приятель его деда, и начал прикидывать, не рискует ли попасть в эту ловушку он сам…

* * *

В ноябре 1582 года, во время вечерней молитвы, на фоне полыхающего за окном заката Джон Ди увидел величественного сияющего младенца — «ангела Уриэля», который подарил ученому предмет еще более загадочный, чем черное зеркало майя. То был средних размеров прозрачный кристалл, переливающийся всеми цветами радуги (как писал о том впоследствии сам сэр Джон). Следом за «духом света Уриэлем» взорам Ди предстал Архангел Михаил с огненным мечом, приказавший взять и использовать магический кристалл, но при условии, что, кроме него, ни один человек не будет прикасаться к сокровищу.

* * *

Однако, рассуждая здраво, Кроуфорд никак не мог поверить, что некроманту и астрологу и в самом деле явились ангелы. Его смущала перспектива оказаться один на один с каким-нибудь «сияющим духом света», из локонов которого в самый неподходящий момент норовили выглянуть рога. Кроме того, имея дело с вуду, следовало опасаться, что их колдуны за силу и власть продают врагу рода человеческого отнюдь не собственную душу… Негры верят, что нгомбо расплачиваются с дьяволом душами других смертных. И хотя это не отменяло власти сатаны над душой самого колдуна, Кроуфорду совсем не хотелось оказаться в роли разменной монеты или подвергнуть такой участи друзей. В действительности жертву колдуна, предназначенную в уплату дани Вельзевулу, сознательно доводили до полного умственного и душевного истощения — так, чтобы человек лишился способности управлять своими поступками. Для этого его могли долго изнурять ритуальными плясками и бессмысленным тягучим пением заклинаний или подмешивали ему в пищу ядовитый порошок — смесь истолченной рыбы-собаки, сушеного желчного пузыря человека или буйвола, жабьего яда, дурмана, черного пороха и, в исключительных случаях, размолотых костей черепа недавно умершей негритянки — колдуньи или жрицы. Тогда, в состоянии, близком к помешательству, человек становился совершенно беззащитен. Его можно было убедить в любом бреде, в любой лжи, заставить признаться в преступлениях, которых он не совершал, и даже искренне верить при этом в собственную виновность. Тем более колдуну не составляло в этом случае труда принудить находящуюся в его полной власти жертву к любому самому кровавому злодеянию или же к самоубийству.

Но под влиянием обстоятельств Кроуфорду приходилось принимать правила игры, до поры до времени плывя по течению: раз связавшись с беглыми неграми и их жутковатым предводителем, не так-то просто от них отделаться. Да и выгода может оказаться немалой: не только шанс вернуть карту и наказать зарвавшихся французов, но и… При мысли о Лукреции он вздрогнул и постарался отогнать нахлынувшие воспоминания. Нет! Ни за что! Эта женщина не заслуживает подобного! Кроуфорд почувствовал, как гордость стальными пальцами сжимает ему горло. Он видел ее в объятиях француза. Как так?! «Тонкий и скользкий каналья, изыскатель случаев, у которого такой глаз, что он умеет чеканить и подделывать возможности, хотя бы действительных возможностей никогда и не представлялось!» Боль, тянущая куда-то в безумие, в черноту, как и много лет назад, заполнила его грудь. Ему хотелось убить ее, уничтожить, растоптать, как она топтала его сердце. Он мотнул головой, отгоняя от себя лютую ревность.

«Проклятье!.. Я склонен думать, что любезный Мавр вскочил в мое седло. Мне эта мысль грызет нутро, как ядовитый камень… Эта женщина тебе духовный взор мутит как соринкой! Ты, Кроуфорд, ты становишься ревнивым, как дряхлый жид, взявший за свои кошели молоденькую вертихвостку, и жадным до любви, как старая дева!.. Да будь Лукреция в тысячу раз прекраснее, будь она благороднее, умнее, будь непорочна и невинна, как младенец, она не стоит того, чтобы рисковать ради нее спасением собственной души, чтобы ради нее «танцевать, чтобы стать богом»!.. «Останься честным хотя бы сам с собой, Веселый Дик! — насмехался над ним кто-то у него внутри… — Ты вовсе не так всесилен, как тебе хотелось бы, и твоя страсть к этой женщине тем сильнее, чем больше она делает вид, что пренебрегает тобой, что предпочитает тебя другим! А все почему? Да потому, что ревность в тебе способна превозмочь даже твою гордость! Лукреция Бертрам! Будь ты блаженный дух или проклятья демон, неси дыхание небес иль вихри ада, будь злобны умыслы твои иль милосердны, — так обаятелен твой вид, что я с тобой… О дьявол! Да чего бояться? Не стоит и булавки жизнь моя. А что душе моей он сделать может, когда она бессмертна?..»

Он еще продолжал мысленную дуэль с самим собой, когда до его слуха донесся голос старого колдуна:

— Если масса Кройфорд дозволять нгомбо прикоснуться к его зеркало, нгомбо делать хороший мертвый воин, зомби, сейчас же.

С трудом продираясь сквозь вымученный английский негра, Кроуфорд сумел выудить из него, что тот имел в виду. Вуду утверждал, что способен сотворить действительный призрак, подобный живому мертвецу, из отражения любого человека, когда-либо смотревшегося в черное зеркало майя.

— Даже если этот человек жил за много-много лун до нас с тобой? — сверкнув глазами, спросил он.

— Вот именно, масса! Человек смотреть свой лицо в зеркало, человек жить давно и умирать, но он оставаться в зеркале… Нгомбо брать человек из зеркало, заставлять его говорить, ходить, стрелять — что пожелает масса Кройфорд!

«При помощи сего магического камня можно увидеть всякое лицо… пусть даже оно скрывалось бы в недрах земных…»

* * *

Зимой 1582 года придворный астролог Елизаветы I сэр Джон Ди во время ежедневной прогулки наткнулся в поле на необычайно красивую девушку. Она без сил лежала на снегу, черные спутанные волосы облепили лоб и шею, обескровленное лицо застыло, как гипсовая маска, а стекленеющие глаза неподвижными кристаллами смотрели в небо — она умирала. Сэр Джон остановил коня, спешился и склонился над несчастной. Поднял тонкую руку с просвечивающими голубыми жилками, постарался нащупать пульс, но безрезультатно. Тогда он достал из кармана странное зеркало — гладко отполированную полусферу черного цвета, — подаренное ему другом, недавно вернувшимся из колоний Нового Света. Уолтер Рэли утверждал, что в тех краях, где он странствовал, местные дикари знают удивительный секрет безупречной полировки горного хрусталя. Зеркало, по словам капитана, обладало огромной магической силой, подчинить себе которую еще никому не удавалось.

Джон Ди поднес полусферу к лицу умирающей. Слабое дыхание, вырвавшись из полуоткрытых побелевших губ, едва затуманило блестящую поверхность черного камня. Подхватив бедняжку — она, казалось, почти ничего не весила, — Ди завернул ее в свой плащ и, перекинув почти безжизненное тело через седло, во весь опор погнал коня.

Он привез ее домой и нанял лучших докторов, но прошла неделя, другая, а красавица не выздоравливала. Она была так слаба, что не могла вставать с постели — и с каждым днем жизнь крохотными капельками вытекала из хрупкого тела. От слабости девушка почти лишилась дара речи, и Джону Ди даже не удалось узнать, как ее зовут. Впрочем, помнила ли она это сама? Ничто не притягивало ее внимания, она не могла есть, ничего не просила и целыми днями лежала неподвижно — только еле уловимо вздымавшаяся грудь свидетельствовала о том, что душа пока не покинула худое тело.

Лишь одна вещь привлекла незнакомку. Джон Ди, потрясенный красотой девушки, а еще больше — собственным бессилием что-либо сделать, подолгу просиживал у постели больной, любуясь неземным совершенством ее черт и плавностью линий худенького тела. Однажды, уходя, он случайно оставил рядом с кроватью девушки то самое черное зеркало с ручкой из пожелтевшей слоновой кости. Вернувшись к больной через час, он увидел, что она, поднявшись с подушек, словно зачарованная созерцает свое отражение в бездонной черноте индейского мориона. И это навело астролога на мысль, что раз уж обычными человеческими средствами спасти девицу невозможно, то, вероятно, стоит попытаться сделать это другим способом. В его руках была магия, и нельзя было придумать лучшего повода испытать, на что способно зеркало майя, хранящее в своей дымной глубине таинственные силы Нового Света!..

И зеркало открыло ему свои тайны. Взяв каплю крови девушки, он при помощи заклинаний вызвал из черных глубин ее отражение, растворил его на блестящей поверхности мориона и из двух психических субстанций, которые представляли собой как бы образы незнакомки по ту и по эту сторону зеркала, сотворил наполненный жизненной энергией фантом. Усыпив затем больную, Джон Ди приказал фантому войти в ее тело, покрыв тем самым недостаток сил и вернув девушке здоровье.

Проснувшись, красавица действительно почувствовала себя намного лучше и смогла встать с постели. И все-таки вполне достигнуть цели Джону Ди не удалось. Его прекрасная незнакомка и после «воскрешения» больше напоминала не живого человека, а призрак или фантом. Кроме того, она ничего не помнила из своей прошлой жизни, не могла назвать свое имя, своих родителей, родных или сообщить, откуда она… Окружающий мир, люди, платья, развлечения, книги не интересовали ее. Она мало говорила, зато долгие часы могла простаивать посреди лаборатории астролога, восторженно созерцая атрибуты его ремесла — звездные, нумерологические, магические таблицы и астрономические приборы, глобусы и небесные карты, колбы, наполненные странными газами и таинственными порошками, магические кристаллы, старинные манускрипты, редкости и диковинки со всех концов света — словом, все то, из-за чего придворного ученого не без оснований считали чернокнижником и колдуном.

Джон Ди вскоре сделал девушку своей помощницей. Она наводила порядок в лаборатории; надев стеклянную маску, составляла яды, растирала для него минералы, толкла порошки и даже помогала с вычислением астрологических таблиц: не помня семьи и откуда она родом, незнакомка обладала удивительными в женщине способностями к логике, математике и астрономии. Ди назвал девушку Лукрецией; в сущности, он мог бы выбрать любое другое имя, ей было совершенно безразлично, на какое откликаться, но уж больно астролог любил поэму Шекспира.

Впоследствии сэр Джон обнаружил у Лукреции недюжинный талант ясновидящей и медиума. Когда в ноябре того же года «духи света» передали астрологу радужный кристалл, он нередко просил девушку вглядеться в его глубину, а то, что она рассказывала о виденном, старательно записывал. Ди считал Лукрецию незаменимой помощницей. Ее молчаливость, равнодушие к окружающей жизни и застывшее на лице печально-безразличное выражение не только не огорчали его, а скорее были даже на руку. Лишь одно пугало: однажды он заметил, что, глядясь в зеркало, его подопечная не может увидеть своего отражения… Лукреция могла поднести любое зеркало к самому лицу, но его гладь оставалась безучастной к ее присутствию, показывая зрителю лишь то, что находилось за спиной девушки или по бокам от нее.

Это давало недоброжелателям астролога дополнительные поводы для его травли. Странную приживалку Джона Ди молва окрестила ведьмой, вампиршей или просто привидением: слишком располагали к этому ее неестественная манера держать себя, сомнамбулический взгляд, вымученная походка, застывшее мертвенно-бледное лицо, на котором, истекая берилловой зеленью, жили одни глаза.

Впоследствии Джон Ди пришел к выводу, что чернь не так уж далека от истины, что, спасая девушку, он сделал ее полностью зависимым фантомом черного зеркала. Вместе с Лукрецией он скрывался от подстрекаемой завистниками разъяренной черни, которая сожгла его «колдовской» дом с уникальной коллекцией старинных манускриптов, редкостей и камерой для «зеркальных видений», и вместе с ней наблюдал за этим в черном зеркале, подаренном Уолтером Рэли. Стоически перенося утраты и гонения, Ди не потерял интереса к своим исследованиям и всю жизнь продолжал эксперименты с магическими кристаллами и зеркалами. В этом ему помогала Лукреция…

После смерти астролога девица исчезла без следа. Интересно, могла ли она умереть, будучи призраком?! В первое время после кончины Ди появилось множество слухов: будто бы то тут, то там являлась его «мертвая девка» — призрак, привидение, колдунья, отродье сатаны… Являлась она то сама по себе — как обычно ходят привидения: в простом черном платье тонкого сукна, которое она всегда носила с тех пор, как Джон Ди оживил ее; то вдруг выглядывала из-за спины какого-нибудь щеголя или записной кокетки, тщеславно глядящихся в зеркальце, и тогда поверхность стекла мутнела, а отраженный облик чернел и таял. Все, кто якобы видел ее, вскоре умирали внезапной смертью, без покаяния и последнего напутствия. Один упал во время танца, другой свалился с коня на охоте, третью так и нашли навеки застывшей перед туалетным столиком, уставленным гранеными флаконами и золотыми коробочками. Глаза мертвецов были широко раскрыты, рты полуоткрыты в замершем крике… В народе поговаривали, будто приходит она лишь к тем, кто продал свою душу дьяволу в обмен на удачу, славу или богатство…

И не явится ли она теперь сюда, вызванная другим, менее изощренным, но, безусловно, более древним и ярым колдовством, чем вполне рафинированные чары Джона Ди?!

* * *

Кроуфорд с трудом оторвался от мыслей об этих необъяснимых событиях столетней давности. Ему казалось, что еще немного, и он найдет ключ к какой-то давно мучившей его загадке, однако ускользающая идея вертелась в голове и не давала поймать себя… Отчаявшись сообразить, что же хочет подсказать ему его сознание, Кроуфорд протянул старому колдуну черное зеркало:

— Что делаешь, делай скорее![22]

— Однако этот малый меня утешил: он отъявленный висельник, а кому суждено быть повешенным, тот не утонет… — пробормотал спросонок Уильям, садясь на земле и с отвращением стряхивая с себя капли дождя, все-таки просочившиеся на него за время сна, несмотря на густые кроны деревьев над головой. — Фу-у, до чего мокро!.. С ума можно сойти. Кажется, и я уже стихами заговорил… Мне снилось, что я не то юнга на корабле, не то сам вероломный Антонио — брат Просперо Миланского… И знаете, Кроуфорд, стих поразительно подходит к нашему положению: как ни ужасен этот бесконечный дождь, нас с вами скорее вздернут… если не государевы слуги, то уж черти на том свете — непременно…

Кроуфорд вдруг выпрямился, словно его хлестнули плетью: перед его внутренним взором, как живой, встал призрак морской ведьмы. Черные растрепанные ветрами волосы, мертвые бериллово-зеленые глаза… Привидение не могло быть Лукрецией Бертрам — это он теперь знал наверняка, — но, значит, ему являлся самый настоящий демон… Вот оно как! Ключ найден, но дверца, как оказалось, ведет вовсе не в залу, а всего лишь в лакейскую, набитую, как поношенными камзолами, новыми загадками!

— Будь что будет. Хотя бы и самый ад разверзся и мне велел молчать… — сказал он, ни к кому не обращаясь. И добавил: — Вы боитесь призраков, мой дорогой друг?

— В вашем присутствии, сэр Фрэнсис, немного меньше, чем без оного, — галантно ответил Уильям и звонко, по-мальчишечьи, расхохотался. — Я полагаюсь на волю Божию — больше ведь ничего и не остается. За последний год по своей и вашей милости я успел столько нагрешить, что, не будь во мне той крошечной капли веры, которая еще хранит мою душу от верной погибели, мне придется пойти прямиком в ад — уж больно длинные счета предъявят мне черти. Боюсь, мне будет нечем платить!

— Вы становитесь философом, Уильям, — с иронией заметил со своего места тоже проснувшийся Амбулен.

— Скорее теологом, — расхохотался Кроуфорд. — Быть может, Харт, вы все-таки напрасно отказались от карьеры сельского пастора и вам стоит вернуться к этой мысли?

— Что это? — вдруг шепотом спросил Уильям, забытым движением накладывая на себя крестное знамение и указывая глазами на отошедшего в сторонку нгомбо.

Старый негр стоял, вперив взгляд в блестящую полированную поверхность кристалла, протяжно произнося какое-то тягучее заклинание и мерно раскачиваясь в трансе.

— Тише, — почему-то тоже шепотом ответил ему Кроуфорд. — Не смотрите. Если вы и в самом деле еще не утратили надежду на спасение, для вас будет лучше даже не думать об этом! Лучше поспите еще немного! — он почти силком уложил юношу обратно на ковер из опавших листьев и заботливо прикрыл его своим камзолом.

* * *

Лукреция испытывала беспокойство, от которого в груди колотилось сердце, а руки тряслись против воли. Перед рассветом ее разбудил страшный шум и визг, словно солдаты по всему лагерю ловили разбежавшихся кошек. Ничего не объясняя и не стесняя себя никакими проявлениями приличий, Ришери нагло ворвался в ее палатку и приказным тоном потребовал, чтобы она немедленно одевалась. Лошади были уже наготове.

Однако погоня не удалась. Из разговоров солдат Лукреция поняла, что пленники ночью бежали, а мерзкий индеец-полукровка Эстебано якобы видел среди них самого Веселого Дика. Пару часов они убили на бессмысленную погоню, блуждая по каким-то тропам, пока сплошной водопад с неба не лишил их возможности хоть что-то разглядеть. Лукреция не понимала, зачем Ришери потащил ее с собой, неужели нельзя было остаться в лагере? Неужели нельзя было хотя бы последовать примеру этих проклятущих голландцев, которые спокойненько оседлали коней, а потом поехали кавалькадой, умеренным шагом, будто на пикник?! Нет, нужно было непременно найти какую-то полузаросшую лесом дорогу и, увязая в чмокающей грязи, как в болоте, в конце концов очутиться здесь, в заброшенной деревне!

С первого взгляда было видно, что полуразвалившиеся хижины с упавшими крышами и разваленными очагами не видели в своих стенах живого человека по крайней мере года три, а может, и все пять. Гилея наступала на когда-то отвоеванный у нее клочок земли. Лианы уже опутали стрехи и балки, сломанными ребрами торчащие из разорванной плоти крыш. Орхидеи уже покрыли причудливо-злыми цветами стены, густая трава и папоротники росли прямо в полах. Но поскольку ливень не прекращался, решено было тут заночевать. Лукреции это решительно не нравилось: проклятая деревушка, казалось, просто-таки насыщена чем-то тяжелым, пугающим, тягучим, как патока, — как будто в ней не хватало воздуха, как будто зелень тропического леса сжирала его, выделяя в воздух смерть. Здесь даже деревья выглядели так, как будто их вылепил из воска сумасшедший скульптор, и пахли они тяжело и сладко, как ладан на похоронах…

Она попробовала вдохнуть глубже и, невольно схватившись за грудь, вдруг вспомнила про карту, спрятанную за корсажем. Нет, не так представляла она себе поиски этих сокровищ! Почему все так обернулось? Где и когда она совершила роковую ошибку? И совершила ли?! Лукреция не видела в своих поступках ни единого промаха. Она действовала точно и расчетливо, за ее спиной был королевский фрегат с вымуштрованным экипажем, ее крыльями осеняла тень могущественного Кольбера, она удачно вывела из игры конкурентов и быстро нашла союзников. Правда, она не смогла устоять перед… перед собственной слабостью и помогла ему спастись… Она не выдержала испытания. Пять лет она жаждала отомстить, но стоило ей увидеть его, услышать его голос… Вот она, проклятая женская слабость. Червь любви, которую она так и не смогла раздавить. Дура. А ведь как она ненавидела его, стоя в убогой шлюпке и грозя ему возвращением… Как она ненавидела его, умирая от жажды и расковыряв себе вены, чтобы пить собственную кровь… Как она хотела растоптать его, потому что он разлюбил ее. Но она увидела в его глазах другое. Он не забыл ее. Не разлюбил. Поэтому она и не смогла. Но ведь он должен, должен, должен погибнуть в этих проклятых джунглях!!! Если он не может умереть от ее руки, пусть этот всепожирающий ад, одержимый вечным голодом и размножением, поглотит его. Почему, почему, почему он снова остался жив?!

Лукреция яростно стиснула кулаки, вонзая ногти в ладони.

Внезапно грохот выстрела заставил ее вздрогнуть. Она вскинула голову. Над кронами неподвижных деревьев метался отсвет пожара. Женщина вздрогнула, сердце ее бешено заколотилось. Она терялась в догадках: что могло произойти в этом жарком, влажном, напоенном тревогой мраке? Откуда взялся пожар? Почему стреляли? Неужели все оказалось куда хуже, чем ей представлялось? Он же просто пошел перед сном проверить выставленные на ночь караулы! Что происходит на краю деревни?! Если Ришери пострадает, то положение ее станет просто отчаянным. Проклятый караиб с письмом короля — он сделает с ней все, что захочет. Она заметалась по темной комнате, потом, не выдержав, выскочила на улицу, под звездное небо.

Сполохи отдаленного пожара были здесь еще заметнее. Горело как раз в той стороне, куда ушел Ришери. Несмотря на духоту и влажность, Лукрецию начала бить дрожь. Она попыталась взять себя в руки.

— Угомонись, дура! — шептала она себе. — Успокойся! Хуже того, что с тобой было, уже не случится! Хуже-то не бывает! Наоборот, пришло твое время! Ведь карта же у тебя!

Уговоры не помогали. Ночь наполнилась какими-то странными звуками, которые пронизывали воздух, как стаи насекомых, лезли во все щели, становились все более назойливыми и пугающими. Они предупреждали, что в селении помимо отряда, остановившегося на ночлег, есть кто-то еще. Дикари? Язычники? Пожиратели человеческого мяса? Бр-р-р! Лукреция вспомнила, как слышала краем уха про каннибалов, про охотников за черепами. Эти истории никогда ее не увлекали, казались столь же бесполезными, как деревенские сказки про эльфов и домовых. Лукреция даже и представить себе не могла того, чтобы может столкнуться с туземцами. И вот теперь эти странные полудикие существа, не знающие Божьих и человеческих законов, вдруг возникли в ночной тьме, переполнили ее топотом босых ног, в них приходилось стрелять, их приходилось бояться, от них хотелось бежать сломя голову и прятаться, прятаться, прятаться…

Охваченная страхом, Лукреция, тяжело дыша, металась по двору, пытаясь отыскать себе какое-нибудь оружие. Она ругала себя за непростительное легкомыслие: почему не сняла притороченные к седлу пистолеты, почему забыла там кремень и кресало?!

Из-за забора послышались торопливые шаги, хриплое чужое дыхание. Лукреция в ужасе метнулась обратно в хижину, поплотнее затворила дверь и в изнеможении упала на убогое ложе из покоящихся на деревянных чурбанах палок, переплетенных пальмовыми листьями и застеленных каким-то ветхим тряпьем…

* * *

Капитан Франсуа де Ришери, устроив Лукрецию на ночлег со всеми возможными в этой дыре удобствами, отправился на другой конец деревушки, где расположились солдаты. Никому не доверяя после побега пленников, он решил сам расставить часовых. Голландцы, отставшие еще в самом начале пути, теперь плелись где-то в арьергарде. Возможно, ливень заставил их сделать привал прямо в лесу, однако капитану не верилось, что старая лиса коадьютор согласился бы подвернуть такому риску красавицу дочь. Следовательно, их появления нужно ожидать ночью…

Ришери уже подходил к краю деревни и мог различить голоса: это переговаривались солдаты. Вдруг со всех сторон он совершенно явственно услышал шаги. В этих шаркающих звуках чувствовалось что-то зловещее. Капитан был человеком неробкого десятка, но неизвестно почему его внезапно объял ужас — дикий, животный, нестерпимый. Дыхание перехватило, в голове помутилось, и захотелось бежать, бежать куда глаза глядят, не разбирая ни цели, ни дороги.

Преодолев эту странную волну непонятного страха, он взял себя в руки и, сжав покрепче эфес шпаги, кинулся в сторону костров, не сразу заметив, что солдаты в панике мечутся по лагерю. Вдруг совсем рядом затрещали кусты, и из листвы прямо на него выломилась высоченная сутулая фигура, от которой остро пахло свежей землей. Кто-то пронзительно завизжал в стороне. Длинная холодная рука шаркнула по его плечу. В нос ударил смрад могильника. Ришери показалось, что перед ним — мертвец. Крик застыл у него в горле. В этот момент в паре ярдов от него грохнул пистолетный выстрел.

Вспышка пламени на краткий миг осветила непроглядную темень, и Ришери увидел перед собой существо, будто вышедшее из кошмарного сна: мертвец, наряженный в мужское платье начала века, с истлевшим лицом, мертвыми пустыми глазницами и провалившимся ртом. На макушке — клок волос, больше похожий на приклеенный пучок пакли. Но уже в следующую секунду пуля переломила покойнику шею, и страшная голова с остановившимися глазами покатилась в темноту. Долговязая фигура зашаталась и с глухим стуком упала на землю.

Из темноты вынырнул сержант:

— Это вы, господин капитан? Вы живы?

— Да, Жозеф.

— Нехорошее это место, господин капитан!.. Эти язычники…

— Они не язычники, Жозеф. Разве ты не видел?..

— Нет. А кто же?

— Они не язычники! Они не язычники, — торопливо повторил Ришери. — Они вообще не люди. Они… О, дьявол! Они уже здесь!

Капитан и сержант ринулись к бивачному костру. Со всех сторон на них наступали, дыша в спину, какие-то жуткие существа, и можно было лишь порадоваться, что ночная мгла мешает хорошенько рассмотреть их.

— Боюсь, Жозеф, что мы стали жертвой колдунов вуду, — с трудом переводя дух, пояснил Ришери. — Я в это никогда не верил. Но, кажется, мое неверие посрамлено… Это восставшие мертвецы, которые подчиняются злокозненной воле человека, заколдовавшего их… Но они приближаются!

Будто подтверждая его слова, из-за деревьев одна за другой стали появляться темные безмолвные фигуры. Неверными, но упорными шагами они топали в сторону живых, силящихся скорее попасть в лагерь. Ноги капитана Ришери и Жозефа будто пристывали к земле и плохо слушались. На краю селения с новой силой вспыхнул огонь, освещая клочок открытого пространства перед французами, и они отчетливо увидели отпечатки босых ступней, на многих из которых не хватало пальцев. Некоторые следы были оставлены просто голыми костями. Ришери почувствовал, как по его спине побежали мурашки.

— Пресвятая Дева! — вскрикнул Жозеф, в ужасе осеняя себя крестом, и указал на шагающих мертвецов: — Они опередили нас!

Тени неудержимо стекались в лагерь, накатываясь как волны. Зарево плясало над призрачными головами. Их было несколько десятков, и их шествие напоминало бы гуляния горожан на каком-нибудь столичном бульваре, если бы…

У всех у них были темные, неживые лица с остановившимися глазами, а провалившиеся рты расплывались в чудовищных улыбках, больше напоминающих оскал. Некоторые существа были одеты в европейское платье, но какого-то странного покроя — явно не французского и давно вышедшего из моды. Они казались спустившимися в зрительный зал со сцены, где разыгрывали пьесу столь любимого соперником Ришери Шекспира. Но самое нелепое и жуткое заключалось в том, что среди пристойно, хоть и старомодно одетых дворян и купчишек затесались какие-то полуголые краснокожие дикари с искаженными в мерзких гримасах лицами, раскрашенными желтой и белой глиной…

Не хватало слов, чтобы передать все уродство этих отвратительных рож, черты которых напоминали злобные маски. Такие кровожадные физиономии должны были видеть перед собой сподвижники Кордобы и Монтехо[23], когда они, прибыв на Юкатан, кинулись истреблять туземные племена. Наиболее кошмарно выглядели те призраки, чьи тела носили знаки ритуальных церемоний: рассеченные члены, проколотые языки с продернутыми веревками, вспоротые тулова и вырванные из груди сердца были способны довести до истерики даже самого мужественного человека.

Ришери показалось, что он в неурочный час заглянул прямо в преисподнюю. За такую дерзость положено суровое наказание, и оно не заставило себя долго ждать. От толпы упырей отделилась одна фигура и шагнула прямо на него. Мурашки на коже капитана будто превратились в гадких ужей, его сердце сковал ледяной ужас, и Ришери почувствовал, что теряет рассудок. Ему почудилось, что он где-то видел это темное лицо, этот вперившийся теперь в него страшный взгляд…

Этот призрак был он сам — Ришери узнал, хотя узнать было почти невозможно: капитан смотрел, будто в зеркало, на свое собственное лицо, которое перестало быть похожим на себя. Скорее это был двойник капитана Ришери, до мелочей повторяющий детали его внешности, но абсолютно чужой. Парик, черты лица, одежда, фигура — все это было знакомо до боли. Ришери протянул руку, коснувшись собственного носа, глаз, щек… Все вроде бы оставалось на месте. Но напротив стоял точно такой же человек — если только это был человек!.. Пожалуй, только одно отличие можно было заметить: кожа, лицо призрака были практически черными, как будто в лунную ночь в густом лесу капитан смотрел на свое отражение в глубоком мрачном омуте…

Однажды, без спросу заглянув в каюту Лукреции и не найдя ее там, капитан Ришери со скуки посмотрел в зеркало из полированного черного камня, случайно забытое женщиной на столике… Как она рассвирепела, застав его с этой вещицей в руках! В тот момент Ришери показалось, что так, как выглядело его отражение, мог бы выглядеть он сам, если бы был мертв…

Закричав неожиданно громко, гортанно и не узнавая собственного голоса, капитан де Ришери повернулся и бросился бежать сломя голову, сам не зная куда…

* * *

Бесконечный шум деревьев убаюкивал Лукрецию, но страх не покидал ее, а тревожные шаги все приближались ко входу в хижину… Женщине казалось, что человек за стеной — если только это был человек! — ей знаком… «Ну почему все это произошло именно со мной? — обреченно подумала она. — Это несправедливо. Я рождена совсем для другого. Величественный замок, модный выезд, изысканные платья… Влияние при дворе, уважение в обществе, муж заседает в Верхней палате… Почему вдруг судьбе вздумалось посылать мне одно испытание за другим? Неужели по той причине, что именно мне суждено извлечь из небытия сокровища конкистадоров? Да, это так! Это перст судьбы, жестокий и неумолимый. Испытание, ниспосланное избранным…»

Лукреция вдруг почувствовала, как она устала, — даже голова закружилась. Она вытащила из-за корсажа клок парусины, в который была завернута заветная карта. Перед глазами плыли какие-то бурые пятна. Лукреции показалось, будто все, что было нарисовано на карте, теперь исчезло. Ее снова охватил ужас, к которому примешивалось предчувствие чего-то, что она не могла толком определить.

В этот момент дверь с шумом распахнулась, и вместе с порывом ветра в хижину ворвалась уродливая плоскомордая шавка, а за ней — Кроуфорд, грязный и страшный. В глазах его сверкала неутоленная жажда мести, а рука сжимала ту самую шпагу.

— Наконец-то я убью тебя, — хрипло сказал он, откидывая со лба спутанные волосы.

Доли секунды потребовались Лукреции, чтобы оценить обстановку и принять решение. Она вскочила и бросилась к мужчине на шею.

— Я люблю тебя, Роджер, — воскликнула она и, царапая рот о жесткую щетину, поцеловала его в губы.

Шпага выскользнула из его руки и со звоном упала на каменный пол. Он прижал ее к себе и жадно вдохнул запах ее волос, ее кожи, ее треклятой нероли. Руки его сами собой стиснули ее тело — такое знакомое, такое забытое, такое прекрасное.

Они снова стали одной плотью — два осколка разбитой чаши, той самой, в которую и по сей день так щедро льется вино Каны Галилейской. Они встретились, и острые зубы времени вошли друг в друга, как входят они в механизме часов: маятник качается, звенит молоточек и время утекает между пальцев, как мелкий океанский песок.

— У тебя есть сын, — шепнула она, заглядывая ему в глаза сверху вниз.

Мучительная судорога пробежала по его лицу, но огрубевшая за десять лет разлуки ладонь лишь крепче сжала ее плечо. Они оба пили из этой чаши…

Собака вдруг зарычала и залаяла. Кроуфорд что-то коротко приказал ей, и животное покорно уселось у двери.

— Харон преградит путь мертвецам и призракам, — сказал он, снова опрокидывая ее на постель.


— Аделаида! Дорогая! Где вы? Откликнитесь! — дверь слетела с петель и с громким стуком ударилась о стену. На пороге, озираясь, безумно сверкая глазами от только что пережитого потрясения, с обнаженной шпагой в руке, стоял шевалье Франсуа де Ришери.

Увидев полуобнаженную женщину и обнимающего ее мужчину, Ришери издал не то крик, не то вой и одним прыжком очутился возле них. Кроуфорд кошачьим движением скользнул ему навстречу, в руке его блеснул кинжал. До шпаги ему было никак не дотянуться, она лежала как раз позади француза.

— Вот мы и встретились, — сказал Ришери, и судорога пробежала по его красивому лицу. — Я убью вас, сударь.

— Нет, Дик, не убивай его, — вдруг закричала Лукреция и бросилась между ними, заслоняя собой капитана Ришери.

Кроуфорд усмехнулся, и в глазах его полыхнуло бешенство.

— Он не виноват, Дик, они все не виноваты! Это все я, понимаешь?! Только я виновата перед тобой, так меня и убей!

Ничего не ответив, Кроуфорд левой рукой отшвырнул ее к стене, даже не обернувшись в ее сторону.

— Ну что ж, — он переместился чуть правее, стараясь заставить капитана развернуться, чтобы самому оказаться возле беспечно брошенной шпаги. — Значит, и вправду будет лучше, если я убью вас, как дворянин, а не зарежу, как мясник.

Ришери разгадал его немудреный маневр и, отступив назад, ногой подтолкнул шпагу ее хозяину. Клинок подпрыгнул и, звеня, покатился по полу. Молниеносным движением Кроуфорд подхватил его левой рукой. Теперь они оба были вооружены одинаково — шпагами и кинжалами.

— Оказывается, вы благородный человек! — усмехнулся Кроуфорд, принимая боевую стойку.

— Не все же как вы, — ответил Ришери, наматывая на левую руку плащ и улыбаясь.

— Не надо! — закричала Лукреция.

— Ужасно, леди, — вдруг сказал Ришери, слегка поклонившись ей, но не сводя глаз с Кроуфорда, — ужасно, что это действительно вы убили нас всех. Поэтому я приговариваю вас к жизни. Впрочем, и это я делаю из малодушия. У меня тоже недостает духа расправиться с вами. Живите, живите, как позволяет вам ваша совесть, и помните все, — Ришери замолчал и посмотрел в глаза Кроуфорду: — Ну, что ж вы медлите?

Но Кроуфорд неожиданно опустил шпагу и произнес:

— Я не буду с вами драться. Уходите. Я устал.

На серых от напряжения последних дней щеках шевалье вдруг вспыхнул румянец. Пару секунд промедлив, он с лязгом вложил свой клинок в ножны и дрожащей рукой ослабил на горле завязки плаща.

— Она недостойна вас, — вдруг тихо сказал он и, коротко поклонившись, вышел вон.

Собака Кроуфорда, до этого момента сидевшая неподвижно, с глухим рыком ринулась следом за ним.

В открытую дверь вдруг потянуло холодом и стали отчетливо видны крупные, как светляки, звезды. Лукреция поднялась и стала собирать свою одежду, в беспорядке разбросанную вокруг.

— Где мой сапог, Роджер?

— Там же где и мой, Лу.

Они одновременно плюхнулись на разгромленную кровать и замолчали.

— Курить хочется, — сказала она.

— Могу предложить только листья коки, — ответил он. — Да и те — пожевать.

— Давай.

— Для начала надо найти мой кисет.

— Так ищи.

— Сама ищи.

Лукреция ткнула его в бок локтем. Он обнял ее за плечо, и они снова умолкли.

— Что делать будем? — спросила она.

— Разойдемся по позициям, а там видно будет.

— Но как я вернусь в лагерь к Ришери?

— Молча, а лучше плача и рыдая. Карта-то у тебя.

— Можно подумать, ты не помнишь ее наизусть.

— Кстати, а зачем нам сокровища?

— Ты сам всю жизнь твердил, что они сделают из тебя человека.

— Врал. А тебе зачем?

— Я очень много трачу. Химия, рецепты тинктур, шелковые чулки, новые платья — ты сам знаешь, мне никогда не хватает наличности.

— А мое поместье — под опекой отчима.

— Ты по-прежнему связан с ним?

— Крепче, чем раньше.

— Дьявол, где же твои листья?

— У тебя под задницей, дорогая.

Она нащупала рядом с собой вышитый кисет, и горькая улыбка мелькнула в уголках ее рта.

— Я вышила его тебе к Рождеству. Помнишь?

— А я подарил тебе зеркало.

— Оно у меня.

— Разве?! — насмешливо произнес он, протягивая ей морионовую полусферу с ручкой из потемневшей слоновой кости. — Ты сказала, у меня есть сын?

— Ему почти десять, — кивнула она, пряча в карман зеркало майя.

— Так вот почему ты не вышла тогда…

— Да.

— Мы были дураками, Лу?

— Мы и сейчас такие, Дик.

— Что делать будем? — спросил он.

— Разойдемся по позициям, — ответила она.

— Но я…

— Надо выбирать, Дик. Или мы вместе, или каждый сам по себе.

— Мир выталкивает нас.

— Мир любит тех, кто живет по его законам.

— Мы — неудачники?

— Нет, мы — другие.

— Ты ведь принцесса эльфов?

— А ты — сын Океана?

— Внук.

— Давай оденемся, светает.

— Я, кажется, придумал, что нам делать.

Он помог ей натянуть сапоги, а потом обнял и принялся шептать на ухо…

— Ну вот и все! — сказала Лукреция, выслушав его и поднимаясь на ноги.

— Да, Лу. Прощай, прощай и помни обо мне! — и Кроуфорд исчез в дверном проеме.

* * *

Ришери брел в сторону лагеря, стараясь не смотреть по сторонам и вообще никуда не смотреть. Его охватывали бессильная злоба и раздражение. По пятам тащилась, то и дело тыкаясь ему в сапоги, неведомо откуда взявшаяся собачонка. Ночь, наполненная жаркой влагой, тошнотворно-сладковатыми запахами и ужасом, словно вознамерилась никогда не кончаться. Небо было чистым, но рассвет все не наступал. Огненные сполохи постепенно погасли, но это лишь прибавило жути. С того края деревни, где ночевали солдаты, раздавался тревожный шум.

Призраки окружали лагерь со всех сторон. Ришери никак не мог решиться подойти ближе: ужас от увиденного лицом к лицу собственного отражения, да еще такого жуткого, сковывал движения и мысль. Он сделал несколько неуверенных шагов и почувствовал присутствие призрака у себя за спиной. Капитан резко обернулся, готовый сделать выпад, но в этот момент у него из-под ног с рычанием выскочила Кроуфордова собачонка. Привидение, словно испуганный зверь, отшатнулось и нырнуло куда-то далеко в темноту. Псина дважды обежала вокруг ног застывшего в недоумении и страхе Ришери, а затем, заливаясь призывным лаем, бросилась по дорожке в лагерь. Капитан нехотя последовал за нею.

На биваке творилось что-то невообразимое. Призраки теснили солдат со всех сторон. Люди бестолково метались в темноте, пытаясь заслониться от оживших мертвецов (или это все-таки были тени?!), прикрыться от них огнем костра или поразить с помощью оружия, но все было безрезультатно. Вместо этого, оглушенные страхом, будто ослепнув, солдаты налетали друг на друга, сшибаясь, обнажая клинки, падая и нанося раны своим же. В пелене мрака раздавались вопли ужаса, вой, ругательства на французском и голландском и истерический женский визг: голландцы достигли лагеря в самый неподходящий момент. Теперь между палатками и кострами, выкрикивая проклятия, носился Абрабанель, умоляя кого-то спасти его дочь и примерно наказать ее. Несоответствие этих требований друг другу отнюдь не смущало коадьютора, несмотря даже на то, что Ван Дер Фельд всячески старался указать ему на это.

Что касается Элейны, она воспринимала все творящееся вокруг нее, как обыкновенная девушка: очень стараясь сохранять мужество, она все-таки сильно испугалась и не сдерживала рыданий. Впрочем, прекрасная голландка воспринимала обрушившееся несчастье с истинно христианским смирением — она сочла, что в нападении призраков виновата она, непослушная, своевольная и непочтительная дочь, оскорбившая отца своим нескромным, вовсе не подобающим барышне поведением. Ведь, каким бы он ни был, это был ее отец! Но в уголке сердца ее таилась совсем иная мысль: «Какое счастье, что Уильяма с нами нет и он не подвергается опасности! И еще. Он так храбр и благороден, несмотря на все испытания, которые пришлось ему пережить. Как бы он теперь страдал от невозможности защитить меня! Слава Богу!»

Харон с оглушительным лаем бросился в самую гущу свалки, заставляя призраков отступить. Однако в целом это мало помогло — так много мертвецов сновало сейчас по лагерю…

— Как, это вы, капитан? Мы думали, они растерзали вас, — прерывающимся голосом промолвил кто-то из солдат, увидев Ришери.

— Сержант-то вон он лежит… мертвехонек, не то, что эти твари, — добавил другой караульный, указывая куда-то во мрак.

— Жозеф?! — почти вскрикнул Ришери. — Но я говорил с ним всего четверть… может быть, полчаса тому назад!..

— Вот так-то, капитан… Господь знает, кто такие эти мертвяки, а только убивают они нашего брата не хуже, чем живые испанцы или англичане! О Пресвятая Дева Мария, спаси и помилуй мою душу!.. — вдруг возопил говоривший, вглядываясь куда-то за спину Ришери, и внезапно начал оседать прямо на руки своему капитану.

— Ты ранен, Жан-Батист? — подхватывая парня, прошептал Ришери, но не получил ответа: солдат был мертв. Ришери закричал. Эхо подхватило крик и утопило его в деревьях. В следующую секунду шевалье почувствовал, что на его горле сжимается цепкая ледяная клешня…

* * *

Кроуфорд мчался по тропинке, как будто кто-то подгонял его ударами хлыста. Сын! Нет, это невозможно, невероятно, нелепо, не… Господи, сколько всего произошло за эти долгие, за эти вечные-бесконечные десять лет! Что случилось с ним, во что он превратился! И зачем, ради чего, с какой целью?! Найти эти проклятые сокровища? Только-то?

Он резко остановился. Сокровища! Вот что должно волновать его в эту минуту больше всего на свете. Сейчас он, как никогда, близок к заветной цели. Разумеется, он и без карты без труда найдет место, где они спрятаны. Но надо спешить. Ведь его конкуренты буквально дышат в спину…

Его сын! Его наследник! Теперь есть кому оставить эти сокровища, свое обеленное золотом имя, будь оно трижды проклято! Ему, ему, славному мальчугану, а не сводному брату, законнорожденному сэру Рэли — тупице и бездельнику, — они принадлежат по праву! Скорее, скорее за Хартом, за Ивлином и Потрошителем, за своими!..


Он подошел к костру, устало отмахнулся от готовых к услугам беглых рабов и начал трясти Уильяма за плечо со словами:

— У жизни у твоей особый почерк… Но доблести души уделены тебе не для того ведь, чтобы впустую, взаперти пропасть! Вставайте, Харт! Мы близки к нашей цели и должны добыть сокровища до тех пор, пока нас не опередили конкуренты!

Усталый юноша, глубоко провалившись в сон, сперва не реагировал на попытки Кроуфорда разбудить его… Но через минуту над тропическим лесом разнесся такой душераздирающий вой, что Харта аж подбросило на его подстилке из пальмовых листьев. Все остальные повскакали с мест. Уильям сел на земле, протирая глаза, и в изумлении обратился к Кроуфорду:

— Что это было, сэр Фрэнсис?! Это… это… не человеческий голос…

— Скорее напротив, дорогой Харт. Это голос человека, увидевшего перед собой нечто нечеловеческое.

— Что вы хотите этим сказать? Что происходит?

— В это трудно поверить, но думаю, что в этот момент наших преследователей самих преследуют…

— Кто?!

— Ожившие мертвецы, упыри, привидения, блуждающие покойники — как вам больше нравится…

— Вы хотите сказать, что экипаж «Черной стрелы» окружен призраками?!

— Вы на удивление понятливы, — в привычной издевательской манере кивнул Кроуфорд, которому не хотелось терять время на пустые разговоры. — Идемте, друг мой, нас ждут великие дела и еще более великий трофей!

— Нет уж, Кроуфорд! Я слушался вас всегда, я подчинялся вам беспрекословно, чем бы это ни оборачивалось, из-за вас я совершил множество промахов, но на этот раз я буду действовать по своему усмотрению! Не удерживайте меня! Если вы примените силу, мы будем драться, но я не отступлю — я не могу оставить Элейну в таком бедственном положении. Пустите, или!..

Уильям вскочил, одной рукой перехватив перевязь со шпагой и принадлежностями для стрельбы, а другой — подхватив валявшийся у костра пистолет, направился в ту сторону, откуда только что пришел Кроуфорд.

— Я мог бы сказать, что без меня вы не только наделали бы гораздо больше ошибок, но и что именно ваше непослушание и стремление поступать по своему усмотрению, не считаясь с моими благоразумными советами, всего пару дней назад чуть не стоило всем нам жизни… Но я просто скажу: остановитесь и не совершайте очередного неблагоразумного поступка, который не принесет пользы ни вам, ни прекрасной Элейне, но только еще больше повредит!..

В этот момент воздух разорвал еще один вопль, протяжный и преисполненный безысходного ужаса. На этот раз кричала женщина… Немедленно переменив решение, Кроуфорд, на ходу поднимая другой пистолет, ринулся по тропинке в сторону заброшенной деревни:

— За мною, Харт! Скорее! И да поможет нам Господь!

Потрошитель, Джон и Боб, подхватив первое попавшееся оружие, бросились следом. Ивлин, кряхтя, поднялся с земли и, изъясняясь знаками, потребовал от негров, чтобы они сопровождали Кроуфорда. Несколько африканцев с завидным проворством отправились следом — капитан Джон Ивлин и впрямь обладал качествами, незаменимыми в офицере: когда он приказывал, его, не раздумывая, слушались не только непосредственные подчиненные… Сам он, пошарив вокруг, вооружился последним пистолетом, конфискованным у часовых при побеге, и двинулся догонять отряд.

Кроуфорд и Харт уже достигли селения и миновали хижину, где всего полчаса назад Кроуфорд предавался сладостным воспоминаниям в объятиях Лукреции. Им оставалось пересечь только узкую полоску тонущего в предрассветном сумраке пространства, когда наперерез им выскочил старый нгомбо.

— Нет, масса Кройфорд не ходить туда! Духи гневаться и наказывать! Нельзя! Белый масса Кройфорд опасно ходить… — затараторил он.

— Пусти, Калибаново отродье! — отмахнулся Кроуфорд. — Не смей останавливать меня!

Крики с той стороны, где вели неравный бой с призраками французские солдаты, становились все громче, сливаясь в сплошной гул, полный ненависти и страха.

— Нгомбо не пустит масса Кройфорд! — решительно заявил колдун.

— Так останови их! — вне себя от ярости закричал Кроуфорд. — Останови духов, заставь их убираться обратно в свои могилы!!

— Нгомбо не уметь… не мочь… нгомбо знать, как сделать мертвый солдат из зеркала, но нгомбо не мочь отправить духи домой… нгомбо не знать власть над духи зеркала… — вдруг плаксиво и беспомощно запричитал старый негр. Он рухнул на землю и принялся кататься по ней, запустив грязные ногти в остатки жестких седых волос, царапая себе лицо и глухо подвывая.

— Проклятый детеныш Калибана! — только и смог вымолвить Кроуфорд, от неожиданности выронив оружие и тоже опускаясь на траву.

— Что же делать, сэр Фрэнсис?! — в растерянности Харт заметался вокруг, жаждая и опасаясь подойти ближе к краю деревни.

— Молиться, — по-прежнему язвительно ответил Кроуфорд, сидя прямо на дорожке и обхватив голову руками. — Молитесь, мой друг, может быть, Господь услышит вас…

* * *

Лукреция, оставшись одна, почувствовала, что не может дольше оставаться в этой хижине. Она вышла на улицу и медленно побрела туда, откуда слышались крики. Она так устала от переживаний этой ночи, что совершенно забыла о страхе, о призраках и охотниках за черепами, которые должны были подстерегать ее на каждом шагу.

Но то, что она увидела, приблизившись к лагерю, заставило ее содрогнуться и издать тот самый пронзительный крик, который услышали Кроуфорд, Уильям и остальные. На тропинке, вцепившись мертвой хваткой самому себе в глотку, стоял Ришери. Странным образом капитан раздвоился, и теперь первый, запрокинув второму голову, сжимал его горло так, что пленник мог с трудом издавать лишь жуткие булькающие звуки. Остановившиеся глаза того Ришери, который держал своего двойника за кадык, горели зловещим ледяным огнем, а лицо казалось темным, как у мавра… У ног обоих Ришери, упершись в землю всеми четырьмя кривыми лапками, стояла собака Кроуфорда. Ее шерсть поднялась дыбом. Злобная уродливая мордочка еще больше исказилась, и она глухо, непрерывно рычала…

Лукреция отшатнулась. Чтобы не смотреть в мертвые дьявольские глаза призрака Ришери, она выхватила черное зеркало и уставилась на свое собственное отражение в нем. Привидение вдруг издало странный рык, похожий то ли на стон, то ли на проклятие, и начало таять в предрассветном тумане… Над блестящей поверхностью мориона заклубился густой пар, но тут же исчез. В ту же минуту первый луч утреннего солнца выглянул из-за затянувших небо туч, в лесу заверещали птицы, и наваждение исчезло…

Глава 12

Безумный день

Карибское море. Эспаньола

В суматохе битвы с призраками все напрочь забыли об Амбулене. Умчавшись вслед за Кроуфордом, Ивлин и пираты оставили француза без присмотра. Убежище беглых рабов с началом рассвета опустело: кто спал, кто просто покинул стоянку в поисках пищи. Привязанный к дереву, Амбулен сидел на земле и размышлял о своей дальнейшей судьбе, которая представлялась ему довольно безрадостной.

Вдруг за спиной послышался слабый, едва уловимый шорох. Амбулен насторожился. Через несколько мгновений обрывки толстой веревки, которой он был примотан к пальме множеством оборотов, упали на землю. Караиб Хуан Эстебано протягивал Амбулену нож и два пистолета. Затем он тихим шепотом отрывисто проговорил:

— Нельзя медлить ни минуты. Вам надо быть в отряде Ришери, а я отправлю весточку кому надо.

«Я тоже», — подумал Амбулен, а вслух спросил:

— А что же с картой?

— Она у женщины.

— А вы? — с плохо скрытым беспокойством спросил француз.

— Я догоню вас по дороге. Мне необходимо завершить кое-какие дела и закрыть один неоплаченный счет, — усмехнулся индеец.

Так он и знал! Этот туземец, лишь прячущий за личиной благочестия свои дикие языческие привычки и обычаи, принесет карту провинциалу, ему достанется вся слава, а что же Амбулен?.. Эти мысли вихрем пронеслись в голове шевалье, но вслух он только спросил:

— Где мне искать его?

— Он пойдет туда же, куда и вы, — к перевалу через Северный хребет. Он сам найдет вас, когда вы выберетесь на горное плато. Там вы получите дальнейшие указания.

Не так плохо… значит, надежда все-таки есть, и он, возможно, еще поборется за… А собственно, за что ему бороться?! Чего добиваться?! Уничтожат его сразу, накажут или на сей раз позволят заслужить прощение — не все ли равно? Ради чего все это? О святая Женевьева, я просил бы у тебя благословения и совета, если бы ты не была так далеко… Господи, вскую оставил мя еси?..

Индеец исчез в зарослях так же бесшумно, как и появился. Амбулен поднялся, засунул за пояс кинжал и пистолеты и двинулся вглубь чащи по направлению к горам. По дороге он пытался понять, что смутило его сегодня в облике караиба. Как будто в нем чего-то не хватало… Наконец француз вспомнил, что Хуан Эстебано явился без своего неизменного сундучка, а значит, без змеи… Странно…

* * *

Убедившись, что лучи солнца заставили призраков исчезнуть, а истошные крики во французском лагере затихли, Кроуфорд и остальные незамеченными вернулись в лес. После обильного завтрака было решено как можно скорее отправляться в горы — именно там, по словам Кроуфорда, следовало искать сокровища. Без карты ему приходилось полагаться только на собственную зрительную память.

Однако, пропустив вперед Харта, Ивлина и пиратов и указав им, в каком направлении следует двигаться, Кроуфорд задержался. Он хотел найти свою собачку: встреча с призраками убедила его в правдивости предупреждений индианки На-Чан-Чель и ему хотелось держать стража загробного мира при себе.

Харон довольно долго не откликался. Наконец в ответ на особый свист послышался скулеж, и Кроуфорд, обернувшись, увидел далеко позади какое-то мелькающее темное пятно. Собака вприпрыжку подбежала к хозяину и зашагала рядом. Теперь им предстояло догнать Уильяма, капитана Ивлина и Потрошителя с Джоном и Бобом.

* * *

Черный Билли сидел взаперти в одинокой индейской хижине, томясь от безделья и чувствуя, что монотонный шум дождя сводит его с ума. Крыша протекала, почти не защищая пленника от бесконечного небесного водопада, и от этого мысли Билла были гораздо чернее его собственной бороды. Он уже четвертый день сидел тут без всякой надежды на побег, хотя развалить хлипкий шалаш ему ничего не стоило: страж, охранявший пирата, был молчалив, жесток и неподкупен. А главное, Черный Пастор боялся его как огня… Это был, наверное, первый раз в его жизни, когда он действительно кого-то боялся.

Стражем был жирный пятнистый удав, обернувшийся вокруг ноги Билла и не позволявший пленнику сделать даже шага в сторону выхода. Змея была столь огромна, что без труда могла задушить и не такого рослого и плечистого малого, каким был Билл.

Тоска, терзавшая Черного Пастора, подсказывала ему нехорошие мысли о том, что для него, возможно, более легкой участью стала бы кончина от рук людоедов, в самый последний момент почему-то освободивших свой ужин и отдавших его хозяину этой проклятущей пятнистой чешуйчатой гадины… В тот момент, когда Билли, привязанный к пальме в качестве мишени, уже прощался с белым светом, а шестеро поджаренных молодых индейцев нацеливали на него свои луки, у костра, где плясали дикари в предвкушении редкого лакомства (пират сплюнул, подумав об этом), появился еще один туземец. Он разительно отличался от остальных хотя бы тем, что вместо набедренной повязки на нем красовались нормальные человеческие штаны из старой парусины, а на голое разрисованное тело была напялена морская куртка. В волосы дикаря были вплетены крохотные цветные перья и какие-то красные и белые бусы. В руках он держал походный морской сундучок, с каким путешествуют матросы, списанные на берег. Вновь пришедший что-то приказал двум людоедам, и они кинулись отвязывать Билла. Дикарь в матросской одежде сел рядом с высоким туземцем, распоряжавшимся на этом спектакле, и они о чем-то заговорили вполголоса на своем варварском наречии.

Затем индеец-моряк поднялся, открыл свой сундук — и оттуда выползла та самая гнусная тварь, которая теперь сторожила выход из лачуги. Дикарь взял удава и повесил его на шею Черного Пастора. Змея обвилась вокруг шеи оцепеневшего от ужаса пирата, как свободно болтающаяся веревка, а затем положила плоскую голову на плечо своего пленника. Билл понял, что в случае попытки к бегству тварь немедленно свернется и задушит его, поэтому покорно дал привести себя в эту заброшенную хижину и запереть крепко-накрепко. Впрочем, замок навешивать было необязательно: питон стерег пирата намного лучше, чем десяток дюжих английских констеблей.

Раз в день какой-то туземец приносил Биллу еду и подавал через окошко лачуги, но заговорить с ним Черному Пастору так и не удалось: туземец не знал английского языка…

Внезапно послышался странный свист. Змея подняла свою приплюснутую башку и повернула ее в сторону, откуда исходили звуки. Из ее пасти метнулся черный раздвоенный язык. Дверь отворилась, и на пороге возник Хуан Эстебано. Удав при виде хозяина ручьем сполз с Билла и нежно обвился вокруг ног Хуана. Индеец присел на корточки, гладя своего любимца так, как благородные леди нянькают своих мосек… Черного Билла аж передернуло при виде такой пакости. Он вскочил и, одним ударом кулака опрокинув караиба, опрометью кинулся вон из хижины.

Он не успел далеко убежать. Змея настигла его и дважды обвилась вокруг туловища. Билл замер, боясь даже дышать, чтобы удав не стиснул свои смертоносные пятнистые кольца.

— Не стоит так торопиться, сударь, — на английском языке с небольшим акцентом сказал индеец. — Тики не отпустит вас просто так, если вы не будете проявлять благоразумие. Но я думаю, что мы сможем с вами договориться и станем полезными друг другу.

— Что может быть у меня общего с тобой, ворона драная?! — заревел от ярости Черный Билл. — Поганый язычник, не ведающий истинного Бога, акулий корм, печеная ящерица, змеиный поводырь?! Что тебе от меня понадобилось?!

— Вы напрасно так горячитесь, сэр. И притом совершенно излишне именовать меня язычником. Я принадлежу к монашескому Ордену, который не только пользуется у белых людей особым почетом, но и обладает огромным могуществом… Одним словом, вы перешли дорогу людям, к вящей славе Божией утверждающим истинную веру среди варварских племен во всем Новом Свете. Вас бы следовало за это сурово наказать, но честные отцы сочли, что вы можете выразить Ордену свое нижайшее почтение при помощи некоторых услуг…

Караиб не договорил. На тропу, где они стояли, с оглушительным лаем выскочила взлохмаченная течичи. За ней быстрыми шагами следовал Веселый Дик. Эстебано судорожно схватился за пистолет и выстрелил, но порох, видно, отсырел, и кресало напрасно чиркнуло по кремню. В ответ собака бросилась на индейца и, вцепившись ему в лодыжку, принялась яростно рвать ее. Катаясь по земле в попытке отцепиться от рассвирепевшей твари, тот никак не мог дотянуться до кинжала, висевшего у него сзади на поясе. Удав тотчас оставил Билла и метнулся к хозяину, голую ногу которого терзала обезумевшая от злобы псина.

Воспользовавшись некоторой передышкой от пятнистой гадины, Черный Пастор, не раздумывая, бросился на Кроуфорда:

— Ну что ж, Веселый Дик! Вот и пришла пора покончить с тобой! Немного неожиданный исход, правда?! Молись, нечестивец, через несколько минут ты предстанешь перед лицом Высшего Судии — это обещаю тебе я, Черный Пастор!

Он обхватил своего бывшего квартирмейстера за плечи и навалился на него всем телом. Однако Кроуфорд изловчился и прикладом пистолета, который был у него в руках, ткнул Билла в бок, заставив на мгновение ослабить тиски. Вывернувшись, Веселый Дик выхватил шпагу и приготовился сделать выпад.

— Это не по правилам Берегового Братства, Дик! И не по-христиански! У тебя есть и шпага, и пистолет, а я безоружен…

— Уж кому рассуждать о христианстве, как не тебе, Черный Билл, — язвительно заметил Кроуфорд. — Но будь по-твоему. Зная твою подлость, мне следовало бы сразу пристрелить тебя, как собаку, однако, так и быть, я предоставляю тебе равные со мной шансы.

Он отбросил пистолет и шпагу в сторону.

— Ты, кажется, хотел бороться, Билл? Давай посмотрим, получится ли у тебя честная игра!

С медвежьим рыком Черный Пастор, пригнувшись, ринулся на противника, целя ему головой в живот. Но Кроуфорд легко отскочил в сторону и тоже принял боевую стойку. Их силы были примерно одинаковы: если Билл выигрывал в весе и физической силе, то Веселый Дик обладал большей ловкостью и проворством. Несколько минут соперники кружились на тропинке, пытаясь достать друг друга, и совершенно не обращали внимания на то, что творится рядом с ними.

А бой разгорался не на шутку: течичи мертвой хваткой вцепилась в индейца и, казалось, на свете нет силы, способной ее оторвать. Ясно было, что псина скорее сдохнет, чем разожмет челюсти. Удав, пытаясь схватить собаку, никак не мог этого сделать, поскольку, кувыркаясь в пыли, Харон и Хуан Эстебано будто слились в единое целое. Чтобы зажать между своими кольцами собачонку, змее пришлось бы заодно задушить и любимого хозяина.

В Харона же словно бес вселился. Он сдавленно рычал и визжал, несмотря на крепко стиснутые зубы, а когтями задних кривых лапок остервенело царапал индейца, норовя достать до груди с вытатуированным на ней пернатым змеем. Казалось, что собака пытается разрыть плоть караиба и выскрести сердце из его грудной клетки так, как некоторые ее сородичи разрывают землю в поисках запрятанной косточки… Ослабев в борьбе с животным, Эстебано вдруг сделал отчаянное движение, высвободил одну руку, поднес ее ко рту и засвистел.

Удав, до этого бестолково извивавшийся по земле в двух футах от хозяина, приподнял над землей плоскую голову с частью длинного пятнистого тела и, раскачиваясь, как цветок на стебле, издал тихий, но пронзительный звук, от которого у всех присутствующих кровь застыла в жилах. Этот звук, не похожий ни на свист, ни на вой, ни на стон, как будто исходил из-под земли, из загробного мира. Течичи бросила терзать свою жертву и неестественно, свирепо, придушенно зарычала. Шерсть на спинке встала дыбом, так что собачонка сделалась похожей на дикобраза, искривленные лапки напряглись всеми мускулами, а черные глаза навыкате налились кровью. Она подскочила на пол-ярда вверх и вмиг очутилась прямо на шее у питона, стремясь перегрызть ему позвонки, соединяющие голову с туловищем. Продолжая издавать потусторонние звуки, змея стала извиваться верхней частью туловища, силясь сбросить собаку. Течичи мотало, как бочку в пустом трюме во время шторма, но она не ослабляла хватки своих маленьких челюстей. Тогда удав в порыве какого-то змеиного сальто-мортале обвился вокруг жилистого темного тельца и сдавил его всеми своими кольцами так, что от проводника в царство мертвых вмиг остались только клочки окровавленной шерсти да куски внутренностей…

Индеец поднялся на ноги. В это время Кроуфорд и Черный Билл, стиснув друг друга в совсем недружеских объятиях, старались каждый опрокинуть своего противника так, чтобы самому оказаться сверху. Веселый Дик точным движением сломал Пастору нос, и Билли выл от невыносимой боли, цепляясь гнилыми зубами за одежду противника, пытаясь укусить его за шею или хотя бы за плечо. У самого Кроуфорда была рассечена бровь и все лицо оказалось замазано кровью, застилавшей глаза.

Они все еще стояли, не в силах сбить с ног один другого, когда Черный Билл увидел направленное на них индейцем дуло пистолета. Не раздумывая, в кого именно целится дикарь, он мгновенно выпустил Кроуфорда и метнулся к Хуану Эстебано, дернув того за руку. Караиб взвыл — не рассчитавший своей силы Пастор сломал ему лучевую кость — и выронил пистолет. Метнув на пирата дикий взгляд, Эстебано левой рукой подхватил пистолет и снова прицелился, но Черный Билл швырнул ему под ноги валявшийся тут же пистолет Кроуфорда и заставил упасть на колени прямо на вылезшие древесные корни… Выстрел грянул в сторону, сбив верхушку с высокого кровавого дерева[24]. Часть кроны с острыми сучьями обрушилась вниз. Спасаясь, Черный Пастор метнулся в ту сторону, где стоял, отирая окровавленное лицо, Кроуфорд, и, сшибив его с ног, накрыл своим телом. Огромный сук кампеша придавил индейца, вонзившись острым обломком ему прямо в грудь, и цвет древесины на сломе был действительно кроваво-красным…

* * *

12 декабря 1682 года в гавань Санто-Доминго на юго-восточном побережье Эспаньолы безо всяких происшествий вошел бриг «Азалия». Двое его пассажиров, судя по всему, никуда не торопились и, прежде чем сойти на берег, весьма тщательно привели себя в порядок. Дон Диего Веласкес де Сабанеда и дон Фернандо Диас — так назвались они испанскому таможенному чиновнику в порту, и так называла их вся команда.

Взошедшее солнце еще только позолотило голубовато-зеленые воды залива, утренний ветерок приятно обвевал лица, едва колыша ленивые волны, когда с «Азалии» был спущен трап, и, громыхая высокими дорожными сапогами, путешественники ступили на огромную деревянную пристань, изогнутым языком высунутую далеко в море. Отец Дамиан смотрел по сторонам во все глаза — Эспаньола была первым островом, на который ступила нога Колумба, принявшего его за берег желанной Индии.

Да, в самом деле, здесь было на что посмотреть. Великолепная гавань, обустроенная за века испанского владычества со всеми ухищрениями торговой цивилизации, защищенная пологими горами от всех ветров, вмещала в себя до полутора сотен кораблей разом. Каких только судов здесь не было! Могучие галеоны — цвет испанского торгового флота, гордые линии которых и замысловатые резные украшения свидетельствовали о богатстве и знатности их владельцев. Трюмы их загружались дарами щедрой природы Нового Света. Все, что возделывалось на здешних берегах: какао, капсикум, табак, фрукты, сахарный тростник, — все имело огромный спрос в Европе и приносило купцам немалые барыши. Военные корабли щетинились пушками, жерла которых в три-четыре ряда выпирали из откинутых портов. На мачтах их бились флаги, шитые золотом. Шхуны, бриги, каравеллы, галеры, фелюки, ялики, простые лодки — иглы мачт и притертые к другу борта, с перекинутыми к соседям сходнями, сброшенными веревочными лестницами, натянутыми якорными канатами, убранными парусами, горели на солнце медными планширами, красовались раскрашенными черной, белой, голубой и красной краской топтимберсами, плескались поднимающимися парусами, хлопали вымпелами и скрипели рангоутным деревом. Снасти переплетались, как паутина, моряки шныряли, как муравьи, купцы с бумагами в руках толпились на причале, как на бирже. Все богатства Нового Света вмещал остров Эспаньола. Для охраны Санто-Доминго, столицы одной из главных испанских колоний, служила и мощная каменная стена, окружавшая его полукольцом, и орлиным гнездом нависшая над бухтой мощная крепость, отстроенная еще во времена конкисты. За городской стеной текла вполне мирная купеческая жизнь: Санто-Доминго являлся центром торговли на всем южном побережье Эспаньолы. Дальше за городом зеленели бесконечные плантации, курчавились рощи и перелески, постепенно поднимавшиеся по горным склонам, за которыми раскинулась центральная часть острова. Множество птиц сновало над гаванью, оглашая воздух сварливыми воплями. Главную крепостную башню венчал гордо развевающийся красно-белый с золотым шитьем флаг Испании.

— Вот мы почти и дома, — умиротворенно сказал отец Франциск, не сводя глаз с развевающегося на ветру полотнища. — Во всяком случае, мне хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя здесь именно так, дорогой Диего!

Отец Франциск не баловал Дамиана разговорами, поэтому тот, услышав сейчас его голос, даже вздрогнул от неожиданности.

— Диего? М-м… Да-да… В самом деле. Я прекрасно себя чувствую, дорогой… м-м… Фернандо! — говоря это, Дамиан сделал виноватое лицо, точно ученик, не слишком твердо выучивший урок.

— Мы должны держать дистанцию, — заранее объяснял стратегию их будущего поведения отец Франциск. — На островах нравы более простые, нежели при дворе в Испании. Если мы поддадимся кумовству, царящему на острове, то не миновать нам бесчисленных визитов, свадеб и похорон, на которых мы будем почетными гостями. Кроме того, на нас немедленно набросятся плантаторы с соседских энкомиендо, которые вечно что-то продают, покупают, закладывают и берут в аренду. Нашими землями, которые на самом деле, конечно же, земли Ордена, по-прежнему будет распоряжаться управляющий, а мы прибыли сюда для поиска сокровищ. В гостинице «Белая лошадь» нас ждет человек с инструкциями. Так что поспешим.

Наняв носилки и пару людей для переноски багажа, благородные сеньоры отправились в «Белую лошадь», которая располагалась на главной площади, прямо против дворца местного губернатора и городского собора. Это было обширное квадратное двухэтажное строение, состоящее из основного здания, покрытого белой штукатуркой, и боковых крыльев, в одном из которых на нижнем этаже располагалась конюшня и службы. Попасть в нее можно было через огромные окованные железом ворота, над которыми также располагались номера — для путешественников попроще. По испанским обычаям, заимствованным еще от мавров, квадратный, выложенный булыжником двор находился внутри, с четырех сторон окруженный номерами, попасть в которые можно было с открытой галереи, по всему периметру окружавшей гостиницу. При необходимости все строение мгновенно обращалось в неприступную крепость.

Едва путешественники попали во внутренний двор, как им навстречу выбежал управляющий в коричневого цвета камзоле поверх полотняной рубахи и низко поклонился.

— Добро пожаловать, высокочтимые сеньоры! — вскричал он, и его потное оливковое лицо осветилось самой широкой и гостеприимной улыбкой, а огромное золотое кольцо в ухе закачалось в такт приветствию.

— Мы остановимся у вас на пару ночей, — ответил отец Франциск. — Нам самый лучший номер, ужин, и проверьте, нет ли корреспонденции на имя дона Фернандо Диаса.

Управляющий склонился в еще более низком поклоне, присовокупив к нему и шарканье левой ногой.

— О да, благородные доны. Есть. Не будет ли вам угодно войти?

Вместо ответа отец Франциск щелкнул пальцами, и носильщики аккуратно опустили портшез на землю. С легкостью шестнадцатилетнего юноши дон Диас взбежал по пяти каменным, истертым сотнями ног ступенькам и вошел внутрь. Следом, маясь от жары и тесного воротника, поплелся дон Веласкес, который больше всего на свете хотел пить и снять с себя тяжелый костюм аристократа.


— Итак, — сказал отец Франциск, сворачивая полученное письмо и тщательно пряча его в небольшую резную шкатулку, — только что я получил последнее письмо от нашего доверенного человека на Эспаньоле. Оно весьма лаконично, но я усматриваю в нем некоторую надежду. Если вы помните, я уже говорил вам о своих подозрениях. Почта наша, увы, не столь тайная, как того хотелось бы. Множество шпионов заглядывают нам через плечо. Нужно быть очень осторожными. Но сейчас, полагаю, нам все же удастся опередить всех и уберечь одного из наших людей от печальной участи, которая его непременно ждет, если на Эспаньолу прибудет кто-то из людей королевского инспектора дона Себастьяна де Абанилья.

— Разве этот человек назвал в письме свое имя? — удивился на это Дамиан.

— Он назвал адрес постоялого двора в Санто-Доминго, где нас будет ждать проводник с последними известиями. Как вы понимаете, этой информации с избытком хватит для того, чтобы лишить нас возможности добраться до места. Вот что меня беспокоит, — отец Франциск обернулся и взглянул на отца Дамиана, который, пока наставник читал, поудобнее устраивался на жестком деревянном кресле и потихоньку вытянул под столом ноги.

— Я с вами совершенно согласен, — быстро ответил отец Дамиан и выпрямился, снова придав телу и конечностям положение, соответствующее этикету.

— Поскольку я намерен нанести визит здешнему губернатору, — продолжил отец Франциск, — и засвидетельствовать ему свое почтение, то постоялый двор придется навестить вам. К сожалению, губернатор на этот раз будет лишен чести приветствовать своего главного землевладельца, но я объясню вашу невежливость досадным кишечным недомоганием, случившимся от грубой пищи. А вы, пока я буду беседовать с губернатором, отправляетесь на постоялый двор «Карраска» — это где-то в северной части города. Кажется, раньше там была пальмовая роща…

— И что же я там должен делать? — осторожно спросил Дамиан.

— То же самое, что делают сейчас шпионы Абанильи: будете искать нашего человека. Это не так сложно. Это мулат, сирота, полукровка, наполовину француз, наполовину африканец. Прекрасно владеет испанским и французским. Воспитанник здешней миссии. Во всяком случае, достопочтенный отец Жан отрекомендовал его именно так.

— Может быть, надежнее все-таки спросить имя? — поинтересовался Дамиан.

Отец Франциск покачал головой.

— Мы не знаем истинных имен наших братьев, — ответил он. — И не знаем, сможет ли он назваться тем именем, под которым его представил нам генерал-визитатор. Да и вообще, лучше, если не будет звучать никаких имен.

— Но что я должен сказать, если обнаружу этого человека?

— Все, что вам требуется сказать, это наш девиз: «Ad majorem Dei gloriam!» Этого вполне достаточно. Наш мулат, по-видимому, всего лишь новициант, но девиз, разумеется, ему известен. Он вас поймет.

Несмотря на предосторожности, путешественники с «Азалии» все же привлекли к себе некоторое внимание. Несколько праздных горожан, шатающихся по портовым улочкам, парочка лакеев, чистящих башмаки господ во дворе, да грязные уличные мальчишки, играющие прямо на мостовой, готовые за мелкую монету подержать путешественнику стремя или лошадь, обратили взоры на странную пару, одетую по последней испанской моде. Все в полной мере оценили стать и манеры господина, смуглое лицо которого было немного изуродовано шрамом, оставшимся на верхней губе и левой щеке после сабельного удара. Его высокую, исполненную скрытой мощи фигуру провожали уважительными взглядами и одобрительным свистом. Зато над его малорослым и малость застенчивым спутником зеваки потешались от души. Всех позабавила та неуверенность, с которой этот простак носил на себе платье от лучшего мадридского портного. Казалось, что длинная шпага, болтающаяся у его бедра, повешена там лишь ради соблюдения некоторых условностей и хозяин вряд ли слишком часто пускает ее в ход. Островитяне, знающие толк в оружии и не позволявшие ему ржаветь попусту, вдоволь надивились на знатного по виду гостя, особенно когда услышали, что он спрашивает у прохожих, как пройти к постоялому двору «Карраска».

К тому времени отец Франциск уже оставил своего спутника в одиночестве и, погрузившись в носилки, отправился прямиком к дому губернатора. Дамиан не стал откладывать дело в долгий ящик и занялся поисками постоялого двора. Но молодой мужчина в богатой одежде, разгуливающий по городу пешком, вызывал лишь недоумение и любопытство.

— Позвольте дать вам хороший совет, молодой человек! — чуть высокомерно заявил ему господин с двойным подбородком, судя по внешнему виду, мелкий торговец. — Постоялый двор «Карраска» — не самое подходящее место для приличного человека. Вы-то, я вижу, прибыли прямо из Мадрида?

— Я бы так не сказал, — подумав, ответил ему Дамиан. — Старая добрая Испания мало изменилась, и славный город Мадрид по-прежнему не имеет выхода к морю. Поэтому, с вашего разрешения, я прибыл сюда прямо из Кадикса.

— Я это и имел в виду! — воскликнул раздосадованный торговец. — И прямо вам скажу, не стоило пересекать океан, чтобы осесть в «Карраске»!

— Похоже, мой испанский отстал от жизни, — спокойно отреагировал Дамиан. — Я ведь спрашивал не совета, а как пройти…

— Да идите вы… вот этой авенидой, — буркнул торговец, показывая рукой направление, в котором следовало двигаться. — И не далее как через полчаса окажетесь у северных ворот города. Там спросите. Хотя выбор ваш, молодой человек, может вызвать лишь сожаление!

Дамиан нисколько не расстроился, а, наоборот, подняв голову, отправился в указанном направлении. На его круглом лице было написано доброжелательное любопытство, которое постоянно сопровождало его с тех пор, как он ступил на землю Эспаньолы.

Город Санто-Доминго произвел на него наивыгоднейшее впечатление, потому что был очень похож на какой-нибудь обычный городок на юге благословенной Испании, разве что больше здесь попадалось экзотических, невиданных ранее растений и пестрых птиц, оперение которых было Дамиану незнакомо.

Даже манера горожан одеваться, к удивлению Дамиана, не слишком отличалась от того, что он привык видеть у себя на родине. Следовало понимать, что сообщение со Старым Светом было налажено здесь прекрасно и даже веяния моды доходили сюда, хотя и с понятным опозданием.

Не удивил Дамиана и постоялый двор, похожий на тысячи подобных постоялых дворов, разбросанных по всем землям и континентам. Разве что публика, в нем обретающаяся, имела свой неподражаемый колорит: это были вольные охотники, скотоводы, издольщики, владельцы небольших клочков земли и крошечных плантаций. Люди эти отличались грубостью, сочетающейся с редкой заносчивостью и подозрительностью, — смесь довольно гремучая и опасная, особенно если не знать, как с ней обращаться.

К счастью, в этот самый день народу на постоялом дворе было совсем немного и забавная, по мнению местных, фигура Дамиана привлекла не столь обширное внимание, на какое она могла рассчитывать. Двое ловцов черепах из Эль-Котуи, поджарые, загорелые до черноты парни, попытались было вызвать Дамиана на перебранку, но он ответил им такой кроткой улыбкой, что забияки тут же отстали, а один даже покрутил возле собственного виска пальцем.

Дамиан между тем нашел хозяина постоялого двора — жирного, мрачного и недоверчивого мужика лет сорока, с пудовыми кулаками, каждым из которых можно было гнуть подковы, — и перекинулся с ним несколькими словечками. Разумеется, хорошо зная человеческую природу, Дамиан вначале сунул в один из кулаков несколько мелких серебряных монет, надеясь, что это нехитрое средство расположит к нему собеседника.

Хозяин, которого звали Толстый Педро, хладнокровно ссыпал деньги в карман кожаного фартука, который был надет на нем по той причине, что с утра он возился с лошадьми, и промолвил:

— Сеньор, должно быть, впервые в наших краях? Только что прибыли из Старого Света, а? И как там поживает старушка Испания?

— Она процветает, — кратко, но с улыбкой ответил Дамиан, который не видел этой старушки года три.

— Пятнадцать годков, как я не ступал на землю моей Андалусии, — мечтательно сказал толстяк. — Осел здесь. Здесь теперь мой дом. А господин, должно быть, заблудился? Я сужу по вашему платью. У нас тут все больше простой люд останавливается. А если благородные господа и заходят…

— Не надо лишних слов, друг мой, — с кроткой улыбкой прервал его Дамиан. — Все мы Божьи дети, и платье тут совершенно ни при чем. Вспомни, Христос заходил в простые хижины и говорил с рыбаками и блудницами… Мне тем более незазорно. К тому же мне есть о чем с тобой поговорить. Специально для этого прошел через весь город.

— Ага, — сказал Толстый Педро. — Поговорить. А у меня как раз ни минуты времени на разговоры. Хлопот полон рот… — Для убедительности он указал рукой на свой фартук.

— Так у тебя и карман тоже не пустой, — хладнокровно напомнил Дамиан. — А если торопишься, то скажи мне побыстрее вот что… Мулат, молодой, проныра, по выговору — француз, одет, должно быть, вполне прилично, хотя, возможно, и стеснен в средствах.

— Молодой мулат? — Толстый Педро поскреб в затылке. — Не люблю я этих ублюдков… И какой белый позарится на черномазую…

Он испытующе уставился на Дамиана, и тот понял, что хозяин что-то знает.

— Я не прошу тебя его любить, — спокойно заметил Дамиан. — Я спросил, бывал ли он тут.

Хозяин почему-то быстро обернулся через плечо, а потом с непонятным выражением на толстом красном лице вновь уставился на Дамиана, от напряжения пошевелив усами, похожими на платяную щетку.

— Ей-богу, память стала… — пробормотал он. — Народу бывает пропасть… А тут мулат. Тут вообще мулатов не любят…

Дамиан полез в кошелек и достал оттуда серебряный реал.

— Возьми, друг, вот это и хорошенько подумай, что ты еще знаешь про этого француза, кроме того что его не любят, — назидательно сказал он.

И это серебро исчезло в кожаном кармане так же быстро, как до того исчезло прежнее. Но оказалось, что хозяин только вошел во вкус.

— Господин впервые в наших краях, — с расстановкой сказал он. — Оттого и удивляется, что мулатов здесь так не любят…

— Я ничему не удивляюсь, дорогой друг, — подняв руку, заявил Дамиан. — Разве что твоей непонятливости. Или, наоборот, исключительной сообразительности. Но в этих краях я действительно раньше не бывал и ваших обычаев не знаю. А потому скажи сам, чего ты хочешь, возможно, тогда мы поймем друг друга.

Толстый Педро опять оглянулся через плечо и почему-то шепотом произнес:

— Один дублон, благородный господин! Всего-то один золотой дублон и…

— Ты просишь дублон за то, чтобы немного почесать языком? — удивился Дамиан. — Ты великий грешник, мой друг! Если бы библейская блудница обладала твоими аппетитами, ее бы никто не решился побить камнями…

— Уважаемый господин! — многозначительно сказал Толстый Педро, приближая свое залитое потом лицо к самому уху Дамиана. На того пахнуло крепким запахом пота, чеснока и перегара. — Поверьте человеку, который хорошо знает местные обычаи. Вам, может быть, кажется, что вы зря истратите золотой, но любой бродяга на Эспаньоле скажет вам…

— Хорошо, я улавливаю в твоих словах обращенный ко мне призыв, — сказал Дамиан. — И откликаясь на этот призыв, я даю тебе требуемое… — он полез в кошелек и достал оттуда золотой дублон. — Но если ты собираешься меня обмануть, то предупреждаю: мне придется вразумить тебя чем-нибудь покрепче, чем братское наставление, — и Дамиан положил руку на эфес.

Хозяин взял золото, и глаза его вспыхнули.

— Я человек богобоязненный, — сказал он, пробуя монету на зуб. — Каждое воскресенье стараюсь ходить в церковь и надеюсь, что Господь не отвернется от меня и дальше. А сейчас, добрый господин, пойдемте со мной и постарайтесь не шуметь. Вы приехали и уехали, а Толстому Педро здесь жить.

— Не бойся, я тебя не выдам, — пообещал Дамиан, который начинал смутно о чем-то догадываться.

Они вошли внутрь добротного каменного строения и по крепко сбитой лестнице поднялись на второй этаж. Коридор со множеством дверей был погружен в полумрак. Свет сюда проникал через единственное окошко, прорубленное в дальней стене и забранное решеткой. Толстый Педро с удивительной для его комплекции стремительностью прошел на цыпочках несколько ярдов и молча ткнул пальцем в одну из дверей. Затем он приложил палец к толстым губам и, стараясь не греметь деревянными подошвами своих сандалий, проскочил мимо Дамиана, едва не задев его толстым животом. Так, с прижатым к губам пальцем, он и выскочил обратно на лестницу.

Оставшись в одиночестве, Дамиан пожал плечами и бесшумно подошел к указанной двери. Все на этом постоялом дворе было сделано на совесть, из толстых прочных досок, поэтому из комнаты не доносилось никаких определенных звуков. К тому же в одном из соседних номеров кто-то храпел с такой силой, что его вздохи вполне можно было принять за рев небольшой медной трубы. Одним словом, подслушать под дверью не представлялось возможным. Дамиан заглянул в замочную скважину и убедился, что ничего не видит, так как дверь заперта изнутри ключом, который забыли в скважине. Чуть-чуть подумав и перекрестившись, он решительно постучал в дверь кулаком.

За разъяренным храпом он, разумеется, не услышал, как подошли к двери, и пожалел об этом: характер походки многое мог бы сказать о человеке, даже больше, чем его голос и внешность. А голос, который вдруг прозвучал по другую сторону двери, был грубым и без малейшего французского акцента.

— Кто там еще?! — с раздражением спросил голос. — Что за проклятое место! Я же запретил беспокоить… Что за дьявол колотит в дверь? Что надо?

Эти интонации насторожили и заинтересовали Дамиана. Говорил человек, привыкший командовать и наказывать, — ошибиться было невозможно.

— Дьявол, увы, часто приходит не с той стороны, откуда его ждешь, — смиренно ответил Дамиан. — Никто бы и не стал вас беспокоить, добрые люди, если бы не пожар, который только что начался внизу. Горит все под вами! С южного угла занялось, но при такой погоде долго ли?.. Дым-то чуете?

Дымком действительно припахивало — с кухни ли, где готовился обед, с кузницы ли на заднем дворе, где хозяин подковывал лошадей, но этот запах оказался очень кстати. Тот, кто разговаривал с Дамианом через дверь, несомненно, ощущал дымный запах уже давно, не обращая на него внимания, но теперь, после соответствующего разъяснения, призадумался и пришел к выводу, что разговор про пожар может быть правдой. А то, что Дамиан сообщал об этом спокойно, без надрыва, почти флегматично, почему-то даже больше убедило сердитого человека. Он несколько раз провернул ключ в замочной скважине и с силой рванул дверь на себя.

На мгновение они оказались с Дамианом лицом к лицу — чуть простодушный с виду воспитанник монастыря, открывающий для себя увлекательную светскую жизнь, упитанный и коренастый, как крестьянин, и злой невысокий человечек с коричневой бородавкой на левой ноздре, платьем и манерами похожий одновременно и на чиновника, и на военного. Этого мгновения им оказалось достаточно, чтобы понять друг о друге многое.

Маленький человечек откинулся назад, намереваясь выхватить из ножен оружие, но Дамиан, не раздумывая, просто по-студенчески хватил его кулачищем между глаз. Раздался тихий хруст, и незнакомец, отлетев на пару ярдов, опрокинулся на спину и затих.

Тут Дамиан сделал то, что помешал сделать своему противнику, а именно выхватил шпагу и прыгнул через порог, обнаружив в глубине комнаты, возле умывальника, еще одного неприметного, похожего на чиновника, меланхоличного человека, который, судя по всему, только что пытал третьего, крепко связанного и подвешенного за руки на прочном крюке для одежды, вбитом в стену. Впрочем, господину меланхолику пришлось волей-неволей пытки прекратить. Он повернулся к Дамиану и выстрелил в него из пистолета.

Но капризное оружие дало осечку.

— Проклятие! — вскричал чиновник и, отбросив бесполезный пистолет, выхватил шпагу.

Вид чужой шпаги отчего-то всегда пробуждал в обычно флегматичной душе отца-иезуита зверя. Клинки со звоном скрестились. Едва запела сталь, как соперник Дамиана начал сдавать. Он явно не ожидал столь мастерской атаки, да и вообще фехтование, судя по всему, не являлось его коньком. Еле отбив фланконад, при котором шпаги касались друг друга левыми сторонами, и едва не вывихнув при этом кисть высоко поднятой руки, он вдруг заголосил:

— Эй, любезный, любезный! Вложите шпагу в ножны! Вы не знаете, с кем связались! Вас ждет виселица! Именем короля…

Дамиан сделал безумное лицо, применил кроазе, мгновенным ударом по слабой части шпаги противника вскользь выбил ее из руки по-настоящему перетрусившего вояки. Шпага чиновника отлетела в угол. Не теряя ни секунды, Дамиан убрал клинок в ножны, ухватил растерявшегося соперника одной рукой за шиворот, а другой — за штаны, приподнял в воздухе и, разбежавшись, вышвырнул его в окно. Снизу немедленно донесся его слабый крик и недовольный поросячий визг. Дамиан, воодушевленный легкой победой, тут же подхватил с пола чиновника с бородавкой и тем же манером спровадил его восвояси. Внизу снова хрюкнула свинья и ойкнул человек.

— Здорово! Ура! — слабым голосом произнес человек, висящий на крюке с задранными вверх, посиневшими и распухшими от веревок руками. — Если бы вы выкинули на двор и меня, то я до смерти молил бы о вас Пресвятую Деву…

Дамиан отряхнул руки и тут только внимательно рассмотрел подвешенного на импровизированной дыбе человека. Это был, несомненно, мулат, выговор его за милю отдавал французским прононсом, а что касается вероисповедания…

— Ad majorem Dei gloriam! — внятно и даже торжественно произнес Дамиан, не сводя взгляда с пленника.

— Аминь! — со вздохом отозвался сверху молодой человек. — Значит, это вы? Ну что же, лучше, как говорится, поздно… Может быть, тогда снимете меня с этого крюка, пока я окончательно не превратился в свиной окорок, причем подкопченный по причине происхождения?

Дамиана не нужно было упрашивать — ловко орудуя ножом, он спустил мулата на пол, правда, несколько не удержав его неожиданно тяжелое тело, отчего тот неловко грохнулся на бок.

— Прошу прощения, — пробормотал Дамиан и бросился распутывать веревки, крепко стягивающие его тело. Пока освобожденный, морщась, растирал затекшие руки и ноги, Дамиан с любопытством рассматривал его.

Перед ним сидел мужчина лет двадцати, с курчавыми волосами до плеч, довольно приятной наружности, но с кожей очень смуглой. Нос его был немного приплюснут, губы несколько более выворочены, чем полагалось европейцу, а глаза, слегка выпуклые, смотрели весело и нагловато. Его распухшие руки были грязны, а одежда, явно с чужого плеча, напоминала одновременно платье погонщика мулов и одежду лакея. Полотняная рубаха была на груди разорвана, выставляя на обозрение великолепно развитые грудные мышцы и загадочный амулет, кожаный жилет валялся неподалеку, а суконные штаны с кожаными заплатками были покрыты пятнами засохшей глины.

Некоторые меры убеждения, примененные к нему недавно, оставили на лице мулата следы, которые его отнюдь не украсили. Тем не менее в его красивых, хоть и грубоватых чертах, в его смелом взгляде чувствовалась огромная энергия, да и сама манера шутить в таких отчаянных обстоятельствах свидетельствовала о некоторой незаурядности натуры этого полукровки.

— Можете наконец идти? — нетерпеливо осведомился Дамиан. — Держите руку! Нам нужно убираться отсюда. Вы уже заплатили за комнату?

— Я не занимал здесь никакой комнаты, — ответил мулат, с трудом поднимаясь на затекшие ноги. — Последние три дня у меня почти не было денег. Я наведывался сюда, надеясь, что однажды вы появитесь. Но вместо вас на меня напали эти два мерзавца, которые стали задавать мне вопросы…

— Тихо! — воскликнул Дамиан, прислушиваясь. — Я слышу грохот колес и топот копыт. Кто-то подъехал сюда в карете. Это лишний повод бежать отсюда как можно быстрее. Если вам тяжело, обопритесь о мое плечо!

— Ничего! Я справлюсь!

Они быстро покинули комнату, спустились по лестнице и выскочили во двор. У ворот стояла великолепная карета. На козлах восседал кучер в ливрее, а из раскрытой дверцы выглядывал сам отец Франциск, надменный и величественный.

— Сюрприз! — сказал Дамиан и дернул спутника за руку. — Бегом в карету!

Они запрыгнули в экипаж. Отец Франциск крикнул кучеру: «Пошел!» и захлопнул дверцу. Карета понеслась.

— Я не стал задерживаться у губернатора, — сообщил отец Франциск, внимательно разглядывая своих пассажиров. — Но он был так растроган нашим знакомством, что сам предложил мне карету, дабы я мог с удобствами добраться до своего поместья.

— А куда мы вообще едем? — без стеснения поинтересовался бойкий молодой человек. — Я, может быть, не ел три дня, а после того, как на постоялом дворе меня подвесили, точно тушу…

— Ваше имя, молодой человек! — сверля его ледяным взглядом, произнес отец Франциск. — Если ваше имя Жан, то рассказывайте все, что вам известно о поисках сокровищ. Я желаю знать все немедленно.

— Меня зовут Жан-Поль, — молодой человек оскалил белоснежные крупные зубы и усмехнулся. — Меня направил Орден. У меня сообщение от Робера Амбулена, и я буду вашим проводником.

Отец Франциск оглядел мулата, его залатанные штаны, с которых на красные, обитые бархатом сиденья осыпалась грязь, и подумал, что в жизни не встречал более противного типа. «С кем только не приходится работать», — подумал профос и вздохнул.

Отец Дамиан истолковал вздох предводителя по-своему.

— Да, нас ждет трудное путешествие, — произнес он и выглянул в окно, словно опасаясь, что их кто-то подслушивает. — Расскажите нам все.

— А я и не знаю-то ничего. Мне, между нами, до вашей экспедиции и дела-то никакого нет. Меня падре попросил — я сделал. Мне что так в гилею идти, что этак. Живу-то я при миссии, вот падре и дает мне разные поручения. Амбулена вашего я и в глаза не видел. Пришла от него весточка недели полторы назад. Ну, падре меня на шхуну посадил и отправил с попутным ветром. Мне что: день, два — и готово. А на словах падре меня вот что просил передать:

«Амбулен встретил юношу по имени Уильям Харт, который оказался в приятельских отношениях с известным пиратом Веселым Диком, истинное имя которого — Роджер Рэли. Он незаконнорожденный внук того самого Рэли, который нашел эти сокровища и спрятал их на Эспаньоле. Сэр Кэрью Рэли, сын Уолтера Рэли, передал Роджеру бумаги его деда, в которых находилась карта спрятанных сэром Уолтером сокровищ. Амбулен сумел войти Харту в доверие, а впоследствии приблизился и к Роджеру Рэли, который известен на островах под именем капера Веселого Дика. Вместе с ним он отправился на Эспаньолу, пытаясь завлечь Веселого Дика в ловушку или как-то еще завладеть картой. На помощь ему прибыл Хуан Эстебано, агент Ордена, индеец-караиб, который имел на руках приказ короля капитану флота Его Величества шевалье Франсуа Ришери о всяческом содействии членам Общества Иисуса, полученный отцом Франсуа, духовником короля. Но шевалье Ришери, соблазненный шпионкой Кольбера мадам Аделаидой Ванбъерскен, отказался выполнить приказ и арестовать женщину, дабы изъять у нее карту, полученную ею от Веселого Дика при невыясненных обстоятельствах. Потом после некоторых неординарных событий индеец погиб, а шевалье Ришери, голландцы и женщина без помех двинулись к месту, где спрятаны сокровища. Надо спешить, иначе кладом завладеют другие. Возможно, придется нанять людей с оружием. Ришери не подчинился один раз, взбрыкнет и в другой».

— Вот и все, сеньор, что мне велено передать на словах. А я уж доведу вас куда следует. Нам бы, чтобы успеть, надо погрузиться на судно сегодня ночью, самое позднее — завтра утром.

— Прекрасно. Значит, выступаем сегодня в полночь, — отец Франциск извлек из кармана часы и посмотрел на циферблат: — Сейчас три часа пополудни. Значит, мы должны успеть. Отец Дамиан, я черкану пару строк, а вы будьте так любезны, отправьте их капитану «Азалии». Они успеют пополнить бочки водой, а трюмы — мясом. Тем более, как я понимаю, плыть нам придется недолго.

— Да, мы обогнем и подойдем туда с востока. Дальше — пешком. В миссии нас будет ждать отряд, падре обещал все подготовить.

— А как же наши противники? Ведь они наверняка уже нашли клад?

— Насколько я могу предположить, следуя формальной логике, Роджер Рэли или имеет копию карты, или вовсе в ней не нуждается. У него мало людей, и он, даже если и доберется до места, конечно же, не сумеет так быстро перепрятать или вывезти сокровища. Ведь там должны быть сотни килограммов золота, — уверенно сказал отец Франциск. — Те же проблемы ждут и французов с голландцами. В любом случае нас, скорее всего, ждет драка, — и в глазах профоса сверкнула молния.

Отец Дамиан вспомнил сожженный в устье Ориноко форт и загрустил.

Глава 13

Шутка мертвого капитана

Карибское море. Эспаньола

«За горой — гора» — гласит поговорка коренных жителей Эспаньолы — индейцев-араваков. В этом Кроуфорд и его отряд убедились на собственной шкуре. Третий день, перевалив Северный хребет, они шли туда, где неподалеку от небольшой горной реки, в одной из карстовых пещер, больше полувека лежали сокровища, упрятанные туда капитаном гвардии королевы Елизаветы Тюдор сэром Уолтером Рэли. Уже в который раз, приваливаясь к острым обломкам известняка, Кроуфорд с трудом переводил дыхание и, прикрывая уставшие от блеска меловых скал глаза, думал о том, как удалось сэру Уолтеру доставить сюда этот груз. Неужели его ненависть и презрение к королю Якову были таковы, что он, не жалея ни себя, ни матросов, ни рабов, гнал сюда караван с золотом? Зачем? Для кого? Он не находил ответа, и, трясясь в подхваченной лихорадке, он слизывал холодный соленый пот с губ и с тоской думал о том, что, скорее всего, он никогда не выберется отсюда. Даже если они опередят французов, даже если Лукреции удастся сделать все, о чем они договорились тогда ночью, им предстоит драка. Людей катастрофически не хватает, и, даже если он сможет убедить полоумного нгомбо дать ему своих маронов, им все равно не вынести отсюда все. Значит, придется брать самое ценное: найти черепа, изумруды и жемчуг. Золото придется бросить или перепрятать. Но почему, почему Рэли спрятал их здесь? Абсурд. Нет логики. Отчим прав: Уолтер Рэли спятил.

При воспоминании об отчиме по лицу Фрэнсиса пробежала судорога ненависти. Да, тот был умен, любил его мать и оплатил все счета пасынка. Но если бы не он, если бы не сэр Леолайн Дженкинс, если бы не глава секретной службы Англии, разве он, Роджер Рэли, стал бы теперь тем, кто он есть? Убийцей, жалким авантюристом, шпионом на службе Карла? О-о, мать плакала от счастья, что ее беспутного сынка, прижитого во грехе, взяли на королевскую службу. Что Роджера, игрока и мота, ждет блестящее будущее под крылом заемного папеньки. Ведь наш новый папенька, наш обожаемый супруг, наш толстый индюк сэр Леолайн — министр Карла. У него есть бювар, набитый письмами короля, кабинет в Вестминстре и дом в Лондоне. Глупенький Роджер не понимает своего счастья — счастья грабить и убивать под флагом Британии, предавать и унижаться под гербом желтого Льва и белого Единорога. «Dieu et mon Droit»[25]. Кроуфорд изодранным рукавом утер пот со лба, и уголки его обветренных губ дернулись, складываясь в привычную усмешку. Убейте в человеке личность, и он станет отличным гражданином.

— Привал, — прохрипел он и осел на камни, пытаясь найти тень под редкими кустиками, росшими на выжженном солнцем склоне горы.

— Фрэнсис, выпей, — Харт приставил нагревшуюся от жары серебряную флягу к его губам.

Кроуфорд сделал пару глотков, и тут же новый приступ скрутил его, выламывая суставы, растягивая и сжимая жилы, сокращая мышцы.

— Ты болен, нам надо остановиться.

Кроуфорд помотал головой.

— Достань из кисета листья и дай мне.

— Но ведь это опасно. Ты уже третий раз за сегодня прибегаешь к этой отраве.

— А что мне еще остается, — огрызнулся Кроуфорд и клацнул зубами, которые под действием болезни норовили выбить барабанную дробь. Дрожащей рукой он сунул пару сморщенных посеревших листочков в рот и принялся их жевать.

Боб и Джон тащили на себе бурдюки с водой и пару тушек копченого агути — местного грызуна, больше всего похожего на помесь зайца и морской свинки. Их, как и самодельные кожаные мешки для воды, дали им с собой беглые рабы, снабдив также кукурузными лепешками и сушеными фруктами. Провизия была на исходе, но до цели был всего день перехода — так что, если не будет дождя, к вечеру они доберутся до места. Старый нгомбо дал отряду и двух проводников — молодых негров, с которыми при случае можно было отправить и весточку. Те держались особняком от «больших белых», как они уважительно называли спутников Веселого Дика.

Потрошитель раскладывал прямо на камне нехитрую снедь, тщательно отмеряя каждому причитающийся паек. Капитан Ивлин разулся, разжег трубку и, подставив босые ноги солнышку, предался созерцанию. Все это Кроуфорд видел как в тумане, кока все меньше и меньше действовала на истощенный «желтой смертью» организм.

— Еще немного, ребята, и мы будем на месте, — сказал он.

Ребята кивнули и вернулись к своим занятиям. Был полдень — самое жаркое время дня. Сезон дождей подходил к концу, а здесь, по эту сторону хребта, климат оказался более сухим и жарким. Ветер с океана не достигал этих мест, остановленный каменным барьером хребта, и изнуряющая жара мучила отряд с утра до вечера. В сумерках же температура падала, и, страдая от нехватки дров, люди тряслись от холода, который, может быть, и не был столь силен, но казался таковым для обожженной и разогретой солнцем кожи.

— Солнц нет, мы придем, — вдруг сказал один из негров и махнул рукой куда-то на запад. — Там твой скала. Мой ходил туда. Нгомбо послал — там место силы.

— Откуда ты знаешь? — спросил Кроуфорд, поднимая голову.

— Много лет назад, много, столько пальцев нет у нас всех, там жили белый человек. Один, два, — много. Их мучал злой дух: он забрался в них и ел их внутренности. Но белый не сдавался. Он молился свой Великий Белый Бог и делал для черных людей добро — учил, как стрелять, жалел, прятал от другой белый. Тогда «большие белые» туда никто не ходить — там смерть. «Большие белые» боялись злой дух: кто хочет, чтоб его руки и ноги съели, съели глаза и пальцы? Наши отцы прятались там — Великий Белый Бог защищал их, и злой дух не трогал черный человек. А потом все добрые белые люди ушли на Восток, на Небо — злой дух съел их тела, но их души были белее и сильнее, чем прежде, — старый нгомбо видел, как они поднимались в небо по золотой лестнице. У них были новые тела — значит, они победили злой дух. Они поставили там крест — и злой дух не ходит туда больше. Но черный человек тоже боится — нгомбо не посылать, мы — не ходить. Вдруг злой дух вернется и съест нас?

— Вы что-нибудь поняли из этой тарабарщины? — Уильям оглянулся на капитана и Кроуфорда.

— Я полагаю, — сказал капитан Ивлин, вытаскивая трубку изо рта, — что когда-то там было селение белых. Может, они были чем-то больны, поэтому были вынуждены уйти так далеко от всех. Но они поддерживали отношения с беглыми рабами и помогали им. Плантаторы боялись заразы — и рабы пользовались этим. Больше я не понял ничего, — капитан снова сунул трубку в рот и выпустил дымное колечко в небо.

— А я понял, что кто-то обитал прямо рядом с кладом и, возможно, охранял его. Но не воспользовался ли этот кто-то золотом раньше нас? — Кроуфорд скрипнул зубами от боли и попытался дотянуться до пищи.

Потрошитель заметил это и ножом подвинул еду своему капитану.

— А я ничего не понял, — сказал Уильям. — Наверное, я начисто лишен абстрактного ума и воображения — мне трудно превратить эту абракадабру в связный рассказ. Значит, у меня Аристотелево мышление, а не Платоново, — присовокупил Уильям и рассмеялся.

— Ну хоть какое-то есть, — буркнул Кроуфорд. — Я и этого-то не замечал.

— Свистать всех наверх! — квартирмейстер оглянулся, и все потянулись к трапезе.

* * *

Днем 18 декабря отряд капитана Ришери добрался до наивысшей точки перевала, находившейся на высоте двух тысяч футов. Они очутились на небольшом плоскогорье, откуда открывался обширный вид. Где-то на юго-востоке сияли отраженным солнцем вершины хребта, пустынные и безжизненные, столь высокие, что на них даже в этих тропических широтах изредка выпадал снег, а на северо-западе высились горы поменьше, изрезанные глубокими ущельями и безымянными бурными реками, склоны которых поросли до самых вершин одинокими соснами и мелким кустарником. Далеко позади них остались зеленеющие пространства гилеи — ее плодородные земли, высокие леса. Этот край имел первобытный вид. Здесь природа еще владычествовала над своими творениями — над водами рек, над огромными соснами и дубами, незнакомыми с топором, и буканьеры, которым не на кого было здесь охотиться, пока не решались вступать с ней в борьбу. Казалось, что этот хребет отделяет друг от друга две различные страны, одна из которых сохранила первобытную дикость. Солнце стояло высоко над головой, и его лучи, прорываясь сквозь мрачные, разорванные ветром облака, оживляли краски безлюдного края. Южная часть острова, заслоненная горами, терялась в смутной мгле, и там, казалось, наступал преждевременный вечер. Зрители, стоявшие между двумя резко отличавшимися друг от друга областями, живо почувствовали этот контраст и с некоторым волнением смотрели на простиравшийся перед ними почти неведомый край, через который им предстояло пробираться до затерянного среди гор плато, раскинувшегося у подножия Скалы Последней Надежды.

Еще несколько дней назад путешественникам пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. Горная тропа, вернее ее видимость, была настолько плоха, что бедные животные ежесекундно рисковали сломать себе ноги. Не лучше было и людям, которым пришлось скакать по склонам, как местным агути. Однажды Ришери указал пальцем на жесткую притоптанную траву и сказал:

— Видите, они идут впереди. Обгоняют нас на день.

— Это все из-за вас, — немедленно встрял потный Абрабанель и утер шею грязным батистовым платком. — Все из-за вас и вашей безалаберности. Вы позволили удрать этому висельнику, вы проворонили нападение маронов, вы допустили, что нас едва не разорвали эти ходячие покойники, — коадьютер, сопя, привалился к камню и злобно посмотрел на Ришери.

— Отец, нам всем трудно, но скоро наше приключение закончится… — подала голос Элейна, которой по примеру мадам Аделаиды тоже пришлось облачиться в мужскую одежду. Но если мадам Аделаида была одета в платье, сшитое по ее мерке на заказ, то на Элейне были запасные штаны из гардероба капитана Ришери, так как в одеяниях своих рослых соотечественников она рисковала заблудиться, а папенькины можно было обернуть вокруг нее три раза. Кафтан ей ссудил Ван Дер Фельд, шляпу еще кто-то: надевать одежду с трупа девушка решительно отказалась и ее поделили между собой оставшиеся в живых солдаты.

— А ты вообще молчи, блудная дщерь! — вскричал господин Абрабанель. — Если бы не твое безрассудство, мы бы сейчас не тащились по камням, а…

— Интересно, откуда бы взялась удобная дорога? — заметил месье Амбулен и приподнял брови, изображая удивление.

Он-то был довольнее всех. Индеец, черт его возьми, пропал; письмо духовника короля у него в кармане, Ришери, если не хочет прослыть изменником и попасть под суд, должен ему подчиниться. Значит, сокровища достанутся Ордену. «Quod erat demonstrandum»[26] — что и требовалось доказать.

Против обыкновения мадам Аделаида не приняла участия в назревающей перепалке. Воспользовавшись минутной передышкой, она присела на камень и углубилась в собственные размышления. Следы стоянки Кроуфорда укрепляли в ней надежду на счастливый исход. В любом случае он жив, значит, вместе они что-нибудь придумают. Главное — перетащить на свою сторону Ришери и избавиться от свалившегося на голову иезуита. Не успели избавиться от одного, и на тебе — другой. Но ведет он себя весьма самоуверенно. Неужели он здесь не один? Но кто еще? Или он успел переправить записку в миссию? Проклятие! Она краем глаза следила за Амбуленом, пытаясь прочесть его мысли по выражению лица. А выражение, прямо скажем, было простым и безмятежным до омерзения.

«Вот дрянь, — подумала Лукреция. — Прикидывается овцой. Но я-то знаю, где пасут таких ягняток. Клыки у них почище волчьих, а лапки заканчиваются коготками. Неужели Кольбер настолько плох, что наш иезуитский падре ла Шез[27] переупрямил его? Нет, не может быть. Король всегда стремился ограничить власть Ватикана во Франции. Но теперешняя “мадам сегодняшнего дня”[28] — истовая католичка… Неужели есть новые указания, более весомые, чем слово Кольбера?» — и Лукреция снова испытующе посмотрела на Амбулена из-под полуопущенных ресниц. На кону стоял не просто успех ее предприятия — на кон ставили ее жизнь.

— Если бы мне посчастливилось объяснять его светлости морскому министру месье Кольберу, как выглядит Эспаньола, то я, скорее всего, взял бы кусок бумаги, смял его и, положив на стол, сказал: «Вот, ваша светлость, как выглядит ваша колония», — шевалье Ришери вздохнул и оглядел свой пыльный и местами рваный костюм. — Но, боюсь, мне может не посчастливиться…

— Да, это вы, месье, отлично придумали, — рассмеялся Амбулен. — Когда я увидел громаду гор, словно вертикально поднимающихся со дна моря, то сразу оценил название этого острова, данное ему местными индейцами.

— И что же это за название? — спросила Элейна, которой чем-то нравился этот простодушный молодой врач, манерами и прямотой напоминающий ей Харта.

— Гаити. Индейцы-таины из племени араваков называли свой остров «Гаити» — «Горная страна».

— А откуда вы знаете?

— Поднабрался от своего приятеля-индейца, — снова встрял неуемный коадьютор. — Водитесь со всякой швалью, а ведь с виду дворянин.

— Я действительно дворянин, — доброжелательно улыбнулся Амбулен. — Но я рано осиротел и мне пришлось самому добывать себе хлеб. С юности я питал слабость к наукам и избрал для себя медицину.

Мадам Аделаида вздрогнула и еще внимательнее всмотрелась в лицо молодого мужчины.

— Это благородное поприще, — кивнула Элейна. — Моя няня тоже разбиралась в медицине и все лечила меня от детских хворей.

— Знаю я эти лекарства: пичкала тебя шоколатом да взбитыми яйцами с медом, проворчал Абрабанель. — Едва не испортила малютке желудок! От этого у нее всегда был такой понос!

— Ну папа!.. — Элейна покраснела до кончиков ушей и отвернулась.

Ришери захохотал и невольно посмотрел на мадам, а мадам Аделаида соизволила улыбнуться. «Седьмой, — отметила она. Он посмотрел на меня седьмой раз с той ночи. Что ж, дождемся десятки и пойдем в наступление!»

— Сколько нам еще осталось, не соизволите ли сказать? — Абрабанель обернулся к женщине.

— Два перехода. Завтра к вечеру мы должны быть на месте.

— Но где это место?

— Чуть западнее, — ответила Аделаида и ослепительно улыбнулась.

— Хватит болтать, привал на заходе солнца, — вдруг скомандовал капитан Ришери, и вскоре уже цепочка людей снова медленно потянулась в горы.

После нападения оживших мертвецов отряд сильно поредел и теперь едва насчитывал около полутора дюжин человек. Что они будут делать с сокровищами, старались не думать. Главное было теперь только одно — найти их.

* * *

Два десятка рабов, матросы с «Азалии», рота испанских солдат под предводительством дона Фернандо Диаса и его племянник достигли перевала через хребет и разбили лагерь. Перевал оказался узкой тропой между скалами, и навьюченный мул мог протиснуться туда с большим трудом. Они шли по следам капитана Ришери и его отряда, останавливаясь только для ночлега и в полдень, — следов было много, они были свежими, и очень скоро дон Фернандо должен был их догнать.

* * *

На закате измученные люди Кроуфорда ступили на плоскогорье, заросшее низким кустарником, соснами и священным деревом мапу и обозначенное сэром Уолтером на карте черепом и двумя скрещенными костями под ним. «Веселый Роджер» скалил в усмешке провал рта — символ пиратов всех морей знаменовал собой место, где любимец Елизаветы, подчиняясь какой-то безумной прихоти, спрятал индейское золото, добытое им в дебрях Новой Гвианы. Здесь, как указывала карта, в разломах известняковых скал, нависших над плоскогорьем справа от тропы, следовало искать приваленную камнями пещеру, в которой прямо на поверхности лежали сундуки, набитые золотыми идолами, ритуальными дисками и посмертными масками касиков, цивилизацию которых испанцы некогда стерли с лица земли. Плоскогорье, как оказалось потом, было, словно гигантским ножом, разрезано надвое горной рекой, которая, пересекая его с юго-востока на северо-запад, низвергалась вниз величественным водопадом, образуя внизу, в ущелье, на расстоянии около семидесяти футов, небольшое похожее на чашу озерцо, вода в котором казалась черной то ли от глубины, то ли от странного цвета окружающих его камней. Из озерца река вновь вытекала, но уже более спокойно и катила свои воды дальше, теряясь среди деревьев небольшой равнины, замкнутой крутыми скалами в кольцо. Тишина этого места нарушалась лишь грохотом водопада, шум от которого ветер сносил прямо на скалы, да жужжанием каких-то насекомых, которых потревожил шагающий по жесткой траве отряд. Небо казалось близким-близким, и Уильям, оглянувшись, ощутил странную пустоту, которая вдруг напомнила ему просторы холмов Англии.

Какое-то безумное веселье, невиданный прилив энергии вдруг подхватил людей; казалось, сама мысль о близости колоссального богатства вдохнула в них новые силы, укрепила дрожащие мышцы, согрела уставшие сердца. Громко смеясь и перекрикиваясь, люди бежали к пещерам в скалах, зияющие пасти которых были видны издалека.

Только два негра вдруг замедлили ход и, чертя в воздухе различные охраняющие знаки, нерешительно двигались за белыми. Черные лица их посерели как пепел, и, громко вопя, они указывали на что-то пальцами.

Кроуфорд вдруг замедлил шаг и, обернувшись, всмотрелся туда, куда указывали дикари.

Высоко над их головами, прямо на скале, то ли копотью от факелов, то ли еще какой-то загадочной смесью золы и глины был нарисован крест в виде огромного якоря.

— Вот она, Скала Последней Надежды, — прошептал он, и странный холодок пробежал у него по спине.

— Масса, здесь жил белый, здесь он умер. Мы дальше не ходить, мы ждать здесь, — затараторили негры, отчаянно маша руками и притоптывая босыми ногами.

— Ищите вход под знаком! — закричал Кроуфорд.

Неожиданный порыв ветра вдруг с силой пронесся над плоскогорьем, и откуда-то послышался резкий и печальный звон колокола.

Семеро человек застыли как один и молча переглянулись.

Снова послышался звон — будто на кладбищенской колокольне звонил пономарь.

Негры в ужасе обхватили головы руками и попадали на колени.

* * *

Воздух в пещере был сухой и прохладный, видно, она имела и другие выходы наружу. Пол ее был покрыт мелким камнем, в стенах кем-то вырублены ниши, похожие не то на сиденья, не то на матросские рундуки. Над каждым проемом тем же способом, что и на скале, был начертан крест в виде якоря.

— Отличные полки для наших сундуков, — громко сказал Потрошитель, — только что-то я их не вижу.

Кроуфорд подошел поближе к одной из стен и поднял факел над головой. На мягком, слегка закопченном белесом камне были старательно высечены слова на латыни:

«Именем Христа! Ты, кто пришел сюда после нас, знай, что здесь нашли приют и последнее упокоение те, кого милостивый Господь сподобил понести тяжкий крест болезни во искупление грехов и очищение сердец. Ныне, накануне Успения Божьей Матери лета 1640, я, милостью Божьей, последний из пришедших сюда пятьдесят лет назад людей, начинаю свой труд, чтобы сохранить для потомков память о тех, кто нес скорби и молитвенный труд здесь, на далекой земле Санто-Доминго, или Гаити, во Славу Имени Божьего и во освящение этой языческой земли.

В лето 1590 года шхуна “Кэтти Сарк” высадила сюда людей, принявших на себя монашеские обеты, после того как их поразила проказа. Мы решили покинуть родную Англию и отправились сюда на купленном мной, смиренным священником и монахом Патриком, в миру сэром Кристофером Уолсингемом, судне, для того чтобы, уйдя от мира, приносить в тиши и безмолвии Бескровную Жертву нашего Господа и молиться о спасении всего мира и всех христиан, ибо гонения на нашу святую веру сделались повсеместны и нетерпимы.

Ныне я один из двадцати трех добровольцев, покинувших Европу, остался в живых. Кто бы ты ни был, соверши над нами заупокойную молитву, и да пребудут на тебе милость и благословение Божьи. Вот наши имена: …

Раб Божий Священник Патрик».

— Лепра… — прошептал Кроуфорд.

— Проказа! — завопил Боб и, толкнув Джона, выскочил из пещеры, как пробка из бутылки. Джон, едва не упав, ринулся следом.

— Печать дьявола, — сквозь зубы, содрогнувшись, пробормотал Потрошитель.

Кроуфорд стиснул зубы и, борясь с лихорадкой, произнес:

— Что за странные шутки?

Он выхватил факел из рук застывшего от ужаса Джо Янга и решительным шагом двинулся вглубь пещеры. Уильям оглянулся на Ивлина и Потрошителя и пошел за Кроуфордом. Вскоре за спиной он услышал шаги — это оказался капитан Ивлин.

Пройдя по узкому темному переходу, который вел куда-то вниз, они вдруг оказались в просторном помещении почти правильной формы, по периметру которого на каменных полках аккуратно лежали человеческие кости и черепа, многие из которых были словно изгрызены или изуродованы каким-то невиданным зверем.

— Ассуарий… — выдохнул Кроуфорд.

— Кладбище… — пробормотал Потрошитель и, переложив факел в левую руку, перекрестился клешней.

— Они все умерли от проказы, — сказал Ивлин, указывая головой на обезображенные останки и невольно отступая к выходу.

— Господи, помилуй, — прошептал Уильям. — Господи, помилуй.

И, не сговариваясь, они развернулись и бросились обратно, к выходу из пещеры.

— Ты привел нас сюда на погибель, — дико озираясь, взвизгнул Джо Янг.

Пираты сгрудились вокруг него, на безопасном, по их мнению, расстоянии от зловещей пещеры-кладбища.

— Мало того что твои скровища — это блеф, ты еще хочешь, чтобы мы сдохли от ленивой смерти!

— Заткнись, шкерт, — Потрошитель выступил вперед и вынул из-за пояса нож, лезвие которого было длиной не меньше фута, — или я пощекочу тебе горло!

— Товарищи, — сказал Янг и оглянулся на Боба и Джона, — смотрите-ка, Веселый Дик завел нас сюда на верную смерть, а теперь мы еще и виноваты!

— Ты что, Джо, хочешь пролезть в капитаны? — в голосе Потрошителя звучала неприкрытая насмешка, и он, улыбаясь, смотрел на растерянных пиратов.

— Требую сходки! — выкрикнул Янг. — Веселый Дик должен быть низложен!

— Уж не ты ли займешь его место? — спросил Потрошитель. — Может, ты умеешь прокладывать курс или управляться с рулем?

— Брось, Джек. Я досыта наелся чужих команд и теперь буду поступать, как хочу.

— Клянусь, я научу тебя слушаться: не было еще человека, который остался бы жить на земле после того, как не поладил со мной, — сказал Потрошитель и поудобнее перехватил нож изуродованной клешней.

Янг посмотрел на Боба и Джона, ища поддержки, но те молчали, не сводя настороженных глаз со своего квартирмейстера.

— Вот так всегда, дети мои, — Потрошитель усмехнулся и оглядел всех троих: — Храбрости не хватает. Кишка тонка у вас, молокососы, спорить со мной. Боитесь увидеть перед смертью собственные кишки, намотанные на мой славный ножик? Тогда по местам, ребята. Все вы увязались с нами добровольно — значит, должны с честью принять то, что уготовила нам судьба. А ты, Янг, вообще жив только милостью Дика — вот уж удивляет он меня иной раз. Я бы уже давно поглядел, какого цвета твоя кровь: сдается мне, она белесая, как сопли, и жидкая, как водица.

Кто-то хмыкнул, и Потрошитель повысил голос:

— Фортуна посмеялась над нами — в другой раз мы задерем ей подол. Так что давайте-ка поужинаем, а то в моем брюхе уже играет целый оркестр, — Потрошитель снова окинул взглядом всю компанию и, убрав нож за пояс, демонстративно обратился к ним спиной.

Уильям поглядел на его крепкий, загорелый до красноты затылок, на который из-под шелковой выгоревшей косынки падали желтовато-седые космы, и подумал, что иногда человеческая преданность таится под самыми причудливыми оболочками.

* * *

После короткого размышления было решено заночевать прямо на плоскогорье, благо воды здесь было предостаточно, а немного еды еще болталось в заплечных мешках. Подавленные крушением своих великих надежд, люди молча разбрелись вокруг пещер, которые хоть и были более сырыми и неудобными, чем помеченные на карте, зато в них не было заметно следов человека — следов проказы.

— Да, вот это шуточки! — бормотал Потрошитель. — Такого я еще не видал, лопни моя селезенка!

Он сооружал небольшой костер из веток кустарника и готовился вскипятить воду в небольшом медном котелке, который повсюду таскал с собой.

Унылое молчание, изредка прерываемое короткими ругательствами, воцарилось в лагере. Никто не хотел никого видеть, все избегали любых разговоров, словно боялись, что жестокое разочарование, терзавшее их души, может ненароком выплеснуться в слепой и яростный гнев, который приведет к бессмысленным обвинениям и поножовщине.

Кроуфорд сидел, прислонившись спиной к сосне, и боролся со сжигающей его изнутри лихорадкой. Половину жизни потратил он, чтобы добраться до этих сокровищ, и вот все рухнуло в одно мгновение. Но он не потерял головы. Он думал о том, как отсюда выбраться. Остальное теперь было неважно. Он оглядел свою команду. Что ж, все, кто пришли с ним, живы и относительно здоровы — значит, он не такой уж плохой капитан. Теперь его долг — вывести их к заливу, где с На-Чан-Чель на борту их ждет кутер «Король Луи». А ведь она с самого начала бормотала какую-то ерунду про то, что здесь нет никаких сокровищ. Кроуфорд вспомнил горячие глаза дочери майя. Да уж. Как в воду глядела. Он не вспомнил о ней ни разу — ни разу за этот месяц, с тех пор как нога его ступила на этот проклятый остров. Интересно, поплачет она о нем или злорадно усмехнется, — она всегда ненавидела белых. Но тут тень другой женщины возникла в его мыслях, и образ индианки растаял. Лукреция… Каково же будет тебе найти здесь вместо золота кости умерших от проказы…

— Эй, — крикнул Кроуфорд, — позовите сюда кого-нибудь из черномазых…

Капитан Ивлин жестом поманил к себе одного из маронов и кивнул на Веселого Дика.

Негр, который так и не сумел побороть страх, с суеверным ужасом оглянулся на скалу с крестом и чуть ли не на карачках приблизился к Кроуфорду.

— Ты пойдешь назад, найдешь французов, что идут за нами. Там будет белая женщина, черные волосы, — Кроуфорд указал себе на голову, зеленые, как вода, глаза. Понимаешь?

— Да, масса, я видел ее в ночь, когда нгомбо танцевать.

— Скажешь ей: «Золота не было. Уходи». И возвращайся обратно. Понял? Я буду ждать тебя здесь.

— Да, масса, да, — негр затряс головой и повторил то, что он должен был передать Лукреции.

Не прошло и четверти часа, как марон исчез.

Кроуфорд снова закрыл глаза и погрузился в размышления, то и дело впадая в короткую, не приносящую облегчения дрему.

* * *

Поужинав и кое-как пристроившись на угловатых камнях, постепенно все заснули тяжелым сном. Небо заволакивалось большими тучами и делалось еще темней. Не чувствовалось ни малейшего ветерка. Ночная тишина нарушалась лишь заунывным криком какой-то незнакомой птицы.

К этому времени порывы ветра усилились. Сухие ветви громадных сосен с глухим стуком ударялись друг о друга. Порой было слышно, как они, отломившись, падали на размокшую землю. Не одно гигантское дерево, высохшее, но все еще стоявшее, повалилось в эту бурную ночь. Среди треска деревьев и рева водопада раздавались завывания ветра. Густые тучи, гонимые к востоку, неслись так низко над землей, что казались клубами пара. Беспросветный мрак делал еще страшнее эту и без того отчаянную ночь.

Однако в оглушительном шуме порой на короткое время наступало затишье. Ветер приостанавливался, словно для того, чтобы перевести дух. Одна лишь горная река бурлила среди острых обломков скал и черной завесы старых деревьев мапу.

В такие минуты тишина казалась особенно глубокой. Тогда Потрошитель, который всегда в минуты опасности предпочитал нести собачью вахту сам, внимательно вслушивался в ночь. Вдруг, как собака принюхавшись к ветру, Потрошитель вскочил и, не будя никого из своих спутников, точно дикарь в гилее, исчез среди трав и кустарника.

Вересковая пустошь раскинулась вокруг Роджера на много миль вокруг. Иногда розово-зеленое море обнажало огромные серые валуны, такие же, как тот, на котором он сейчас сидел. Ветер гулял по холмам, пригибая длинные пряди вереска. Роджеру то и дело приходилось хвататься за шляпу, и он, раздувая ноздри, полной грудью пил воздух, напоенный горьковатой свежестью и сладким медом.

С тех пор как последний пикт исчез с этих холмов, никто больше не варил из вереска пьянящих напитков, и розовые метелки спокойно отцветали, насыщая бескрайние пустоши ароматами старой Англии…

— Что, Дик, жаль тебе покидать родные холмы? — отчим подошел незаметно и положил руку ему на плечо…

Кроуфорд вздрогнул и открыл глаза, едва не заорав от ужаса. Но в следующую секунду он сообразил, что это не дьявол пришел за ним, а всего лишь вернулся негр, посланный им к Лукреции.

— Я ходил, масса. Я все сказаль. Она дал это.

Негр протянул ему какой-то мятый сверток, и, хотя пальцы Кроуфорда еще не коснулись его, он уже знал, что это такое.

— Спасибо, друг, — Кроуфорд благодарно пожал запястье марона и улыбнулся ему.

Тот сверкнул зубами и выскочил из пещеры, туда, где под открытым небом спал его товарищ.

Кроуфорд поднес бесполезную карту к лицу и с жадностью вдохнул пропитавший ее аромат нероли.

— Вот и все, — прошептал он и закрыл глаза.

Отчего-то в его ушах зазвучала далекая музыка. Та-ти-та-там-та, там, там, там… Это была павана, медленная, давно вышедшая из моды, павана, которую они с Лукрецией танцевали всего один раз в жизни, под Рождество. Сияли свечи, пах натертый воском пол, зеленые венки из омелы украшали стены, а на столах, заваленных жареными поросятами и пудингами, источали аромат красные яблоки да пахли солнцем и пряностями пузатые кружки с подогретым итальянским вином…

— Вставай, Дик, проснись, — Потрошитель тряс его за плечо. — Вставай, дела плохи. Вчера ночью подошли французы, значит, они будут здесь, как только рассветет. Я видел угли их костров там, внизу, на тропе. Боюсь, они прижмут нас к реке.

В карстовой пещере, где они заночевали, было темно, как в матросском сундуке. Где-то в глубине бежала по камням вода, в спертом воздухе пахло сыростью и давно не мытыми человеческими телами.

— Капитан, порох отсырел. Если нас здесь зажмут, мы не сможем долго обороняться. Надо уходить, капитан.

Кроуфорд резко сел и потер руками лицо.

— Говоришь, у нас нет выхода?

— Надо уходить сейчас, капитан.

— Я сейчас вроде как балласт, Джек. Мне далеко не уйти, — Кроуфорд усилем воли попытался не трястись. — Дай мне мою флягу, Джек. Коки больше нет.

— Возьми, Дик.

Кроуфорд еле отвинтил крышку и, лязгнув зубами по металлическому горлышку, вылил в себя два последних глотка.

— Значит, они совсем близко. Одно утешает: здесь их ждет не меньшее разочарование, чем нас. Утраченные иллюзии, да и только! — Кроуфорд попытался рассмеяться, но приступ кашля согнул его пополам.

— Если нас зажмут — только рукопашная, и да поможет нам Бог! Думаю, ляжем мы все здесь, хоть и противно моряку гнить на суше. Обидно так глупо сесть на мель, сэр. Будто серая погибель наползла на нас в собачью вахту и сманила на рифы.

— Отчего ты вспомнил про призрака, Джек?

— Однажды я видел ее. Серую погибель. Мы шли на «Мести», как раз вскоре после того, как вы пустили по волнам эту бабенку, что теперь встретила нас на Эспаньоле. Да, Дик, я сразу узнал ее, как и ты. Так вот, видел я эту бабенку тогда. Она села на кнехт, когда я стоял на вахте, перед самым рассветом. Села и улыбается. Прозрачная, что твоя кисея. А глаза светятся, как у болотной гнилушки, — зеленью. Села, погрозила мне пальцем и давай смеяться. Громко так. Ну, я занес руку-то для крестного знамения, а у самого мороз по коже. Как бы не обделаться, думаю, как щенок. И только дотронулся я двумя пальцами до лба, а она как сиганет через борт, и все. Только волна вдруг скакнула через планшир и разлилась по палубе. Склянки тогда пробили для меня, как на Пасху. Я с того раза три дня рому в рот не брал: думал, утащит меня за борт, и хана.

— И к чему ты это вспомнил, Джек? Я знаю тебя, ты просто так не болтаешь.

Потрошитель схватил капитана за локоть и нагнулся к нему:

— Не было здесь никогда сокровищ, Дик. Здесь прокаженные жили сто лет назад — сам видел надпись. Кто-то очень хотел, чтобы мы навечно бросили здесь якорь. Он и послал серую погибель. И карту эту проклятую.

— Да, Джек. Я вот думаю, может, так и выглядит наказание за грехи? Пещера, обманная карта, ленивая смерть… Все мерещится, а наяву — погибель в чужих краях.

— Тьфу на вас, капитан. Это лихорадка вам мозги мутит. Наврала карта, и хрен с ней. Надо пробиваться к морю. Там воля. Золотишка у нас и так хватает — схрон-то никуда не денется.

— Нет, Джек. Всем нам не уйти. Они наверняка решат, что сокровища есть где-то еще, а я просто вожу их за нос. Они ринутся в погоню, тогда еще день-полтора, и мы все останемся в этих горах. Так что вы идите, а я встречу их здесь. Им ведь нужен я, а вы уходите. Прикури-ка мне трубку, Джек. Есть из чего?

— Да есть немного. Только вот трут кончился. А одежда сырехонька. Нам бы бумаги клочок — вспыхнуло б как по маслу. Не по правилам это, Дик, сдавать своего капитана.

— Есть у меня бумага, Джек. Подай-ка сюда кремень. Капитан сдается сам и уходит к рыбам со своим кораблем.

Потрошитель вынул простой полотняный мешочек с остатками табака. Кроуфорд вытащил из кармана засаленный кусок бумаги, что передала ему накануне Лукреция.

— Это же карта, Дик!

— Теперь это просто бумага, Джек…

— Зачем эта ведьма вернула ее?

— Видно, что-то почувствовала… Она всегда все чувствовала заранее, Джек. Да и ни к чему ей она больше. Все и так ясно. Если бы золото было здесь, они бы прихлопнули нас прямо на сундуках. А если нет… Тогда к чему карта? Карта, Джек, уже никому не понадобится.

Кроуфорд высек из кремня сноп искр, и бумага затлела по краям. Дождавшись, пока она займется с краю, он поднес ее к трубке. Бумага вспыхнула понизу, и вдруг Джек ткнул в нее пальцем и закричал:

— Дик, Боже, Дик!

Потрошитель выхватил из рук капитана карту и начал тушить ее руками.

— Да ты рехнулся, Джек! — заорал Кроуфорд, на голые руки которого посыпался раскаленный докрасна пепел.

В воздухе завоняло паленым. Джек дрожащими руками расправил обгорелый снизу лист, на котором откуда ни возьмись проступили витиеватые коричневые буквы.

— Смотри, капитан!

Кроуфорд осторожно поднял лист и поднес его к глазам. В сером утреннем свете на засаленном клочке явственно виднелись слова:

«Тебе, который читает это…»

— Тайнопись, — хрипло прошептал Кроуфорд. — Боже, — вскричал он, — какой я тупица! — и он в отчаянии ударил себя кулаком по лбу. — Это же лимон!!! Дед писал о странных свойствах его сока… То, что написано лимонным соком на бумаге, невидимо, но стоит бумагу нагреть… Да, сэр Уолтер Рэли, вы славно пошутили над нами…

Потрошитель хлопнул себя по коленям.

— По местам, ребята! Ставьте парус!

Кроуфорд аккуратно сложил карту и покачал головой.

— Нет, Джек, Веселый Дик отходил свое по соленым дорогам. Тащи сюда Харта.

Потрошитель с сомнением посмотрел на капитана, но поднялся и ушел вглубь пещеры. Оттуда послышались какие-то тычки, сонное бормотание, и вскоре зевающий со сна Уильям, спотыкаясь и заваливаясь на стены, подошел к Кроуфорду и, борясь с чудовищным зевком, пробормотал:

— Ну что еще?

— Садись и слушай, — сказал Кроуфорд, и что-то в звуках его голоса заставило Уильяма опуститься на землю рядом с ним.

— Уильям, — Кроуфорд подавил кашель, рвущийся из груди, и сунул в руку Уильяма сверток, — здесь карта сокровищ Уолтера Рэли… Молчи, идиот! Потрошитель все тебе объяснит. Вам надо уходить немедленно. Возьмите маронов — они выведут вас к заливу. Я остаюсь.

— Но?!

— Цыц, Уильям! Обещай мне, обещай мне всем святым, что у тебя еще осталось, что ты найдешь клад моего деда. Это будет славный памятник мертвому капитану. Потрошитель!

— Дик?

— Подымай ребят. Чтобы через полчаса здесь никого не было. Это мой последний приказ.

Потрошитель встал и пинками принялся будить вповалку лежавших на земле спящих людей. Пещера огласилась бранью, сонными вскриками и шумом ворочающихся тел.

— Уильям, — Кроуфорд обнял юношу за шею, — Уильям, я… Черт возьми, всю жизнь я играл словами, как хотел, а когда они понадобились по-настоящему, они все куда-то разбежались… Трусы, а не слова.

Харт смотрел на изможденное лихорадкой, обросшее щетиной лицо Кроуфорда, чувствовал его воспаленный взгляд, его отдающее ромом и табаком дыхание и молчал.

— Послушай, Уильям. Я завещаю тебе эту карту. Больше мне дать тебе нечего. Я был мот, Уильям. Я родился ни с чем, ни с чем и сдохну — значит, я в расчете с судьбой. У меня есть сын, Уильям. Его зовут баронет Генри Бертрам. Найди его, Уильям, и отдай ему это, — Кроуфорд, плохо владея негнущимися пальцами, с трудом отстегнул от пояса шпагу и протянул ее Харту. — Это шпага Уолтера Рэли, подаренная им младшему сыну Кэрью Рэли. Мой легкомысленный папа когда-то вручил ее мне вместе с бумагами деда. Теперь отдай ее моему сыну и скажи ему, слышишь, скажи ему, кто его настоящий отец.

Уильям хотел что-то сказать, но Кроуфорд снова перебил его:

— И еще, Уильям. Я очень… любил тебя, Уильям. Прости меня, мой друг. А теперь уходите. Исполни приказ своего капитана, Харт.

Кроуфорд слабым движением оттолкнул от себя юношу и закрыл глаза. Новый приступ лихорадки сотряс его тело.

То ли Потрошитель уже донес до отряда последнюю волю капитана, то ли люди сами что-то почувствовали, но никто больше не тревожил его. Низкие тучи повисли над небольшим плато, влажная жара, губительная для белого человека, опустилась над водопадом, чей грохот на время словно заглушили низкие облака. Пираты молча сворачивали лагерь, на ходу жуя нехитрую снедь, состоящую из горстки сушеных плодов и куска твердой как камень, лепешки.

Кроуфорд, опершись спиной о камень, лежал у входа в пещеру, закрыв глаза и сложив руки на груди.

— Капитан…

Кроуфорд вздрогнул и открыл глаза. Сэр Джон Ивлин стоял перед ним, держа измятую шляпу в руке.

— Капитан, мы уходим. Может, вы передумаете, сэр? Мы может соорудить носилки…

Кроуфорд улыбнулся и открыл глаза:

— Сэр Джон, почему вы называете меня капитаном? Небо упало на землю или в Англии оглашен билль о правах бандитов?

Но Джон Ивлин никак не прореагировал на слова Кроуфорда. На его продубленном ветром и солнцем лице царило обычное невозмутимое выражение.

— Команда не должна бросать капитана, сэр. У нас на флоте это называют изменой.

— Оставьте, сэр Джон. Какая измена? Кому? Мне? Веселому Дику?! Вы благородный человек, капитан, и ваша жизнь стоит подороже моей. В конце концов, вы исполняете приказ. Эй, слышите все? До сходки я назначаю капитаном «Медузы» Джона Ивлина!

Все оглянулись, но на нахмуренных лицах нельзя было прочесть ни одобрения, ни порицания последней воли Веселого Дика.

— Есть, капитан, — ответил за всех Потрошитель, и Кроуфорд благодарно ему кивнул.

— Вы дадите мне руку? — вдруг спросил Ивлин и протянул Кроуфорду давно не мытую, покрытую ссадинами ладонь.

Кроуфорд с трудом поднял дрожащую руку, и Ивлин с силой сжал его пальцы.

— Прощайте, капитан!

— Прощай, капитан!

Пираты обернулись и, отсалютовав Кроуфорду ножами и саблями, медленно начали спускаться с плато.

— Мы еще встретимся, Дик! — вдруг заорал Потрошитель. — Не знаю, здесь или на том свете, но, разрази меня гром, мы еще встретимся!

— Проваливай, старый дурак! — крикнул ему в ответ Кроуфорд.

Уильям шел последним и оборачивался до тех пор, пока сэр Фрэнсис не показал ему кулак.

Когда звук удаляющихся шагов стих окончательно, Кроуфорд откинулся на камнях и поднес к губам оставленную Потрошителем флягу. Что-то похожее на слезы мелькнуло в его глазах, но никто не сказал бы такого про Веселого Дика наверняка.

Глава 14

Ставьте парус!

Эспаньола. Атлантический океан

Не успело солнце просушить росу на траве, а утренний туман — рассеяться над водопадом, как на плоскогорье ступил отряд Ришери. Кроуфорд заполз на камни, чтобы лучше видеть происходящее, и теперь рассматривал плоскогорье в подзорную трубу, как сцену.

«Вот впереди всех, ведя в поводу хромающего тяжело навьюченного мула, шагает шевалье Ришери. Лицо его нахмурено, губы плотно сжаты. За ним, низко надвинув на лицо шляпу, в черном грязном кафтане, идет женщина. Ее походка легка, несмотря на усталость, она задумчиво грызет какую-то травинку, она знает, что их ждет. Вот и голландцы — их совсем мало, но они все так же плотным кольцом окружают своего толстого предводителя и его дочку — за их спинами видна только ее шляпа и мелькает хорошенькое личико.

А вот и… Дьявол, их-то и не ждали так скоро. Словно стая воронья, слетелись на плоскогорье одетые в черно-серые плащи испанцы. Наверное, тот, с хищным орлиным лицом, — их предводитель. Одет как знатный сеньор, держится словно адмирал… Ату его! Роджер Рэли рассмеялся. Ба-а, а вот и наш французский голубок — лицо-то как повытянулось, словно месяц жевал одни лимоны… Кислая, видать, жизнь у предателей…»

Рэли в изнеможении опустил горячий лоб на руки. Пот градом катился по его лицу, обметанные губы горели, шершавый язык с трудом скребся во рту. «Интересно, кто быстрее меня доконает — они или лихорадка?»

И тут он потерял сознание. Так что он лишился удовольствия наблюдать то бешенство, которое овладело искателями сокровищ, когда они поняли, что их нагло обманули.

* * *

Дон Фернандо был в ярости. Наткнуться на гнилые кости каких-то прокаженных вместо сокровищ? Вот уж воистину: «Insperata accidunt magis saepe guam guae speres!»[29]

Слабое утешение он находил только в одном: несмотря на то что людям Кроуфорда удалось ускользнуть, сам капитан пиратов был у него в руках. Теперь будет чем оправдаться перед Орденом: пусть этот мерзавец под пыткой расскажет правду о сокровищах. Хотя… Из-под личины дона Фернандо вдруг на секунду высунулся отец Франциск, и змеиная улыбка скользнула по его тонким губам: у него есть чем развязать язык этому ублюдку.

Веселого Дика со связанными руками вытолкнули на середину круга, образованного испанцами, французами и голландцами. Пират стоял, пошатываясь и пряча от солнца слезящиеся глаза.

— Что ж, Кроуфорд, теперь вы в наших руках. Надеюсь, вы сполна оцените это обстоятельство и примете верное решение.

— Уж лучше бы мы договорились, — слабо всхлипнул коадьютор из-за спин своих соотечественников.

Кроуфорд услышал и, обернувшись, подмигнул в его сторону.

— Что вы скажете, сэр Роджер Рэли?

Пленник вздрогнул, снова повернул голову к испанцу и прищурился, так как вечернее солнце било ему в лицо.

— Короткая, но веселая жизнь — вот мое правило! — громко сказал сэр Роджер Рэли и улыбнулся. Господи, какое счастье снова слышать свое собственное имя!

Лукреция быстро посмотрела на Дика, затем взгляд ее скользнул по лицам капитана Ришери, дона Фернандо, дона Диего, месье Робера Амбулена и господина Абрабанеля и остановился на осунувшемся личике Элейны, в котором не было ничего, кроме горя и сочувствия к главному неприятелю ее отца. За это смиренное выражение, в котором не было ни торжествующего самолюбия, ни отомщенной гордости, ни яростной алчности, миледи вдруг почувствовала к ней странную благодарность, кольнувшую ее в грудь, туда, где некогда у нее было сердце.

— Ну что ж, — дон Фернандо принял вызов, сверкнувший в глазах пленника. — Я могу лишь укоротить ее, но развеселиться вам надо будет самому. Вы пленник испанского короля…

— Позвольте, я протестую! — воскликнул господин Абрабанель и, отпихнув Ван Дер Фельда, протиснулся вперед. — В плен его взяли мы! Тем более мы находимся на спорных территориях!

— Мы — это кто? — похолодевшим тоном спросил дон Фернандо, и на бледных щеках его проступили пятна еле сдерживаемого раздражения.

— Мы — это капитан королевского флота Его Величества короля Франции Людовика Четырнадцатого, имеющий при себе предписание о задержании месье Роджера Рэли за шпионаж против короля Франции и Наварры в пользу Англии, — Ришери шагнул к испанцу и достал из кармана бумаги, запечатанные красным сургучом.

— Сеньор Амбулен, подойдите сюда, — громко сказал дон Фернандо. — Отдайте мне письмо, которое вы получили из рук Эстебано.

Амбулен вздрогнул и оглянулся. Он увидел Кроуфорда, глядящего на него с грустной усмешкой, капитана Ришери, на лице которого было написано презрение, Лукрецию, чей взгляд сулил ему нечто большее, чем смерть. Ему очень хотелось, чтобы проклятое письмо исчезло из его кожаной лекарской сумки, чтобы его вовсе и не было, чтобы вообще все было по-другому. Тогда он бы не стоял сейчас перед людьми, с которыми делил хлеб и кров, которые, пусть когда-то, но считали его своим. Тогда бы никто не презирал его за то, что он всего лишь исполнил свой долг. А что? Ведь они тоже врали, убивали, крали, они тоже были готовы на все ради золота конкистадоров. Чем они лучше, чем он? Он ведь не для себя…

— Ну же, я жду…

— Пресвятая Дева, — прошептал он и левой рукой залез в кожаную сумку, висевшую у него на бедре. Правая рука, словно и не зная о том, что делает левая, сама собой потянулась к горлу и ослабила повязанный на шее платок.

— Пожалуйста, сеньор, — подскочивший дон Диего мгновенно выхватил письмо из руки Амбулена и передал его дону Фернандо.

— Видите, капитан Ришери, видите и вы, сеньоры! Здесь — воля самого Людовика, его последний приказ, подписанный им самим всего три месяца назад касательно негодяя и шпиона Роджера Рэли, называющего себя Фрэнсисом Кроуфордом. Король желает, чтобы этим еретиком занялось Общество Иисуса, о чем он недвусмысленно и заявляет в этой бумаге, — дон Фернандо торжествующе оглядел стоявших вокруг него французов, голландцев и испанских солдат. — Так что проводите арестованного в пещеру и поставьте на караул испанских солдат! А то я не слишком доверяю остальным, — дон Фернандо развернулся на каблуках и зашагал к своей палатке, которую спешно устанавливали рабы под бдительным присмотром пяти солдат.

Лукреция ногтями впилась в рукав капитана и с силой потянула его на себя.

— Нам надо его освободить любой ценой, слышите?!

— Увы, мадам, я ничего не могу сделать, — ответил Ришери, накрывая ее руку ладонью.

— Или не хотите?

— И не могу, и не хочу, мадам. — Ришери снял шляпу и отвесил женщине поклон.

— Сеньор, одну секунду, сеньор, — человек, называющий себя доном Диего, но сильно смахивающий на провинциального аббата, торопливо подскочил к ним и, поклонившись капитану, сказал, переводя дыхание от быстрой ходьбы:

— Сеньор, дон Фернандо имеет предписание французского короля об аресте мадам. Но, ставя во главу угла мир между нашими державами, он предоставляет право осуществить это вам.

Капитан Ришери, ответив испанцу слабым кивком головы, медленно повернулся к Лукреции и произнес:

— Мадам, будьте так любезны, пройдите в мою палатку. Вы арестованы.

Лукреция невозмутимо пожала плечами и отправилась под арест. «Интересно, что будет делать Франсуа ночью?» — размышляла она, внимательно осматриваясь по сторонам.

— Сеньор… — снова подал голос дон Диего.

— Сеньор, — перебил испанца капитан, — va faire ta foutre![30]

И, оставив растерявшегося дона Диего размышлять над этим пожеланием, повернулся к нему спиной.

* * *

Ришери покачал головой и отступил от нее на шаг.

— Миледи, у вас нет души — есть только ищущий приключений ум. Мне страшно рядом с вами, как было бы страшно рядом с гадюкой.

— И столь же противно? — Лукреция подняла на него глаза, холодным блеском схожие с изумрудом, и губы ее дрогнули в полуулыбке. — Милый Франсуа, вы так же наивны, как большинство мужчин. Вы существуете как прямая линия, как вектор, — в одной плоскости. Эту плоскость вы назвали миром и управляете им при помощи мускулов, зубов, оружия и юриспруденции. Вы, мужчины, загнали меня в угол. Я — женщина, значит, земли моих родителей перейдут по закону майората в чужую семью, а я могу выбирать между монастырем и публичным домом. Если ваша шлюха произведет от вас младенца — вы вольны поступать как угодно. А не задумывались вы, мон шер, что делать шлюхе? Когда вы кому-то не понравитесь или, наоборот, приглянетесь, вас не потащат за волосы к ближайшим кустам, не так ли? Кому нужно мое милосердие, мои ангельские улыбки и кроткий нрав, когда вокруг меня бродят двуногие обезьяны, крокодилы и свиньи? Дворянство дало вам шпагу, чин, звание, шанс, наконец! А не хотите узнать, что было у меня, когда мне исполнилось восемнадцать?

Лукреция вскочила с колен, подошла к нему и притянула его к себе за офицерский шарф.

— В восемнадцать, когда вы приятно проводили время в полку, игорных домах и фехтовальных залах, я была брюхата от нищего бастарда, которого отчим услал подальше от бесприданницы. Позорный дом — вот что мне грозило, а вовсе не свободные занятия химией, танцами и музыкой, которые были мне столь милы. Но я не хотела умирать, мой друг.

Капитан Ришери стоял не шелохнувшись, а глаза его с какой-то тоской и ужасом смотрели на прекрасное лицо женщины, сломавшей ему жизнь.

— Я вышла замуж за толстого старого лорда, который храпел по ночам и едва не придавил меня своим брюхом в первую брачную ночь. Мой сын волшебным образом стал из ублюдка баронетом, а я из падшей дурочки — леди Бертрам. Потом меня немножко утопили. Вас топили когда-нибудь, шевалье? Да? По глазам вижу, вы видели смерть, смерть глупую, скотскую, смерть для живодерни, а не для парадного входа. Но я уцелела, а мой лорд качался на рее с мокрыми штанами.

Лукреция оттолкнула от себя капитана и, скрестив руки на груди, посмотрела ему в глаза. Ришери отвел взгляд.

— Глупые родственники моего мужа хотели лишить меня титула и права на наследство, но вот что они получили! — Лукреция сложила пальцы в гадкий уличный жест и рассмеялась. — А ведь им помогал сам Карл! Карл-жеребец, Карл-король, Карл-потаскун! Он не забыл, как я не отперла дверь в ответ на его стук. Но я и тут выиграла! Ведь у Карла была любовница, приставленная к нему самим Людовиком, — мадемуазель де Керуаль, и она щедро отблагодарила меня за мое целомудрие. Так я стала шпионкой Кольбера, а Карл, всю жизнь таскавшийся на поводке у французского короля, только поджал губки — вот так — и сделал вид, что мы лучшие друзья. Но и за это надо платить, верно? За все надо платить в вашем плоском мирке, капитан, и поэтому я вас всех ненавижу, — она на секунду прижала пальцы к вискам, а потом снова приблизилась к нему и обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть себе в глаза.

— Глядите, глядите, капитан! Или вы забыли, как домогались меня, как жаждали ласкать мое тело, целовать эти губы? Вас не оттолкнула даже моя жестокость, да-да, я помню порку на корабле не хуже вас! Вы терпели мой дурной нрав, вы отпустили на свободу врага Франции — моего неверного любовника, моего Роджера, отца моего ребенка, Ришери! Знаете, почему вы это сделали? Ну, не качайте головой, не опускайте ваших чудных нежных глаз. Вы сделали это, потому что, кроме собственных прихотей, у вас нет иных законов. Ни родина, ни долг, ни честь, ни религия — ничто вас не остановит, если вашему преступлению не будет свидетелей! Добро пожаловать в великий клан Каинова отродья, мой милый!

Лукреция рассмеялась и снова отпустила его.

— Бросьте, шевалье. Вы и сейчас хотите меня. Ну так берите! Хоть час, да наш, не так ли? Я не много возьму у вас взамен: вы, если я умру, если умрет Кроуфорд, вы должны будете найти моего сына и защитить его. Если я выживу — делайте что хотите! Клянитесь, шевалье!

Ришери хотел было что-то сказать, но из его горла вырвался лишь какой-то хрип.

— Ну же, я жду!

— Клянусь, — ответил он едва слышно.

— Тогда идите же ко мне, мой любимый шевалье, ведь, может статься, завтра мое тело уже скормят стервятникам.

* * *

Дон Фернандо Диас, брат адмирала испанского королевского флота, в монашестве отец Франциск, не любил откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Едва спала полуденная жара, как он приказал привести пленника и устроить в высшей степени нравоучительный допрос.

Едва умолк походный барабан, как испанская рота выстроилась в каре, в центре которого на раскладном стуле устроился дон Фернандо. Позади него угрюмо стоял Ришери и взволнованно перешептывались голландцы.

Вдруг раздался слабый женский вскрик, и, к ужасу Ришери, рядом с ним очутилась Лукреция, которую люди дона Диего привели на допрос. Лукреция посмотрела на капитана и прошептала: «Ты обещал». Затем она вскинула голову, отчего ее длинные волосы рассыпались по плечам, и усмехнулась. Дон Диего посмотрел в ее сторону и довольно кивнул. Затем он подал знак, и двое солдат под руки приволокли едва живого пленника и хотели было поставить его на колени, но отец Франциск незаметно покачал головой, и тот остался стоять, поддерживаемый испанцами под локти.

— Что ж, приступим, — сказал отец Франциск и потер руки. — Итак, сеньор, если вы не соблаговолите сказать нам правду о сокровищах, я буду вынужден приказать швырнуть эту женщину в водопад! — сказал отец Франциск, повел бровями в сторону Лукреции и посмотрел на Роджера Рэли.

— Я не скажу, — ответил тот, глядя иезуиту в глаза.

— Ну что ж, вы сделали свой выбор.

Отец Франциск махнул рукой в перчатке, и двое солдат потащили Лукрецию к обрыву.

— Остановитесь! — крикнул Ришери и рванулся к ней, но испанцы уже крепко держали его за плечи.

— Нет! — крикнул Харт, но Потрошитель заткнул ему рот грязной ладонью и пригнул за камень. Нарушив приказ Веселого Дика, Харт все-таки вернулся за своим капитаном, вернулся слишком поздно, чтобы чем-то помочь.

— Вы не сделаете этого! Вы не смеете! — закричал Ришери. — Она дворянка на службе короля!

— Еще как сделаю, — твердо ответил отец Франциск и кивком подтвердил приказ.

— Скажите же ему, Роджер! — закричал Ришери. — Я умоляю вас!

— Нет.

Солдаты тащили упирающуюся женщину к обрыву. Она бранилась и выворачивалась, как кошка.

— Хорошо, остановитесь, — прошептал Роджер Рэли.

— Эй, остановитесь! — отец Франциск хлопнул в ладоши, и солдаты замерли у края.

— Роджер, не оставляй меня! Не оставляй меня снова одну! — вдруг закричала женщина, и тогда он бросился к ней, с нечеловеческой силой разбрасывая преграждающих ему путь испанцев. Добежав до нее, он схватил ее за руку и рванул на себя. Солдаты инстинктивно отпрянули от пропасти, и на секунду они оказались свободны. Мужчина и женщина посмотрели друг на друга.

— Милосердный Боже, помилуй нас! — прошептал Роджер, и, прежде чем кто-нибудь сумел их остановить, они взялись за руки и прыгнули вниз.

Отец Дамиан зажмурился. Страшный крик разорвал воздух.

Когда господин Абрабанель подбежал к обрыву и осторожно заглянул вниз, он увидел только воду, тонны зеленой воды, которые с шумом низвергались с камней в круглое озеро далеко внизу.

— Сик транзит глория мунди — так проходит мирская слава, — горестно сказал он и покачал головой. — Прах есть и в прах обратишься. Боюсь, мои друзья будут сильно расстроены.

* * *

Амбулен шел сам не зная куда. Он не мог больше находиться среди людей, он их ненавидел. Но еще больше он ненавидел себя. «Я убил их», — шептал он, продираясь между кустами. «Я убил их, — повторял он, словно доказывая себе что-то или в чем-то еще сомневаясь. Иуда, Иуда… Иуда. Иуда? Амбулен раздирал лианы, словно это они стянули его по рукам и ногам, словно они опутали его совесть, будто они связали его волю, будто они вынудили его совершить предательство. Они, или… Господи, Ты ведь все слышишь, все знаешь, все можешь! Почему Ты так несправедливо устроил этот мир, почему Ты позволил злу быть сильнее, почему Ты дал ему такую власть? Господи, почему ты никогда не останавливаешь нас вовремя! Это несправедливо, Господи!»

Вдруг ноги его поскользнулись, он, тщетно хватая руками воздух, упал, земля куда-то поехала, и он рухнул вниз, увлекая за собой поток мусора, камней и прелой листвы.

Очнулся он оттого, что большие мухи ползали у него по лицу. Судорожно отмахнувшись и отирая лоб и щеки, Амбулен поднял глаза и застыл в изумлении. Прямо перед ним, опутанный корнями и зеленой листвой, возвышался огромный вырубленный из камня крест.

Плохо понимая, что делает, Амбулен поднялся и принялся рвать руками зеленые жилы стеблей, обнажая реликвию от поглотивших ее растений. Вскоре крест был очищен, и тогда Робер увидел, что в его центре выбита какая-то надпись. Наклонившись, он попытался разобрать буквы и понял, что это латынь. Шевеля губами и то и дело ошибаясь, он с трудом прочел:

Я Свет, а вы не видите Меня.

Я Путь, а вы не следуете за Мной.

Я Истина, а вы не верите Мне.

Я Жизнь, а вы не ищете Меня.

Я Учитель, а вы не слушаете Меня.

Я Вседержитель, а вы не повинуетесь Мне.

Я ваш Бог, а вы не молитесь Мне.

Я ваш Спаситель, а вы не любите Меня.

Если вы несчастны, то не вините Меня.

Тогда Амбулен понял, что нашел ответ на свои вопросы. Он сел и, обхватив голову руками, завыл, завыл, как страшный оборотень Жеводанского леса при виде последней облавы в своей жизни.

* * *

Атлантический океан лениво катил теплые волны на песчаный берег небольшого залива, где стоял на якоре кутер «Король Луи».

Валяясь под пальмами, пираты лениво пережидали жару, отсыпаясь за весь этот страшный месяц на Эспаньоле.

Неподалеку от лагеря в тени огромной кокосовой пальмы Уильям Харт в одиночестве предавался размышлениям.

Он сидел, тупо глядя на лезвие шпаги, едва тронутое ржавчиной по одной из граней, и явственно ощущал во рту солоновато-железный привкус крови.

Ленивый ветер пробежал по листьям, похожим на пилы. Со стуком посыпались с них насекомые. Одно из них угодило Уильяму прямо за шиворот. Ему сделалось вдруг невыносимо тошно, зубы его сжались сами собой, и он прошептал:

— Клянусь никогда не возвращаться на эту проклятую Богом землю.

— Ну что, Харт, — незаметно возникший рядом Потрошитель усмехнулся. — Сходка постановила взять за капитана нашего штурмана Ивлина. Хоть он и большая зануда.

— Что? — Уильям поднял голову и непонимающе посмотрел на пирата.

— Идем на Тортугу. Там ждет наш кораблик, наша «Голова Медузы». Она-то и доставит нас к сокровищам. Не так ли, сэр?

Уильям сунул руку в карман и нащупал там карту, лимонным соком начертанную сэром Уолтером Рэли в Тауэре, где он нес свою последнюю вахту Дианы.

— Ставьте парус, — тихо сказал он.

Примечания

1

Даже если роза отброшена, запах розы остается в руке (лат.).

2

Вахта — вид дежурства на кораблях военно-морского и торгового флота, которое несется постоянно при нахождении корабля в море на ходу, при стоянке на якоре или у стенки (причала, пирса) на швартовых.

3

Так на морском жаргоне называлось в старину Карибское море.

4

Перевод Г. Кружкова.

5

У. Шекспир. Буря.

6

«А ля руа» — по-королевски (франц.).

7

«Милосердие» — так в давние времена назывался кинжал, которым добивали проигравшего схватку противника.

8

Либерталия — так называли пиратскую вольницу на Карибских островах, жившую по своим законам — пиратскому кодексу — и презиравшую любую официальную власть.

9

Шкерт — тонкий и короткий отрезок, конец троса. Так на торговых и пиратских судах называли «прислугу за все» — неквалифицированных членов экипажа, которые зачастую в мужском обществе выполняли роль и уборщика, и посудомойки, и наложника. Сродни «опущенному» в современной тюремной иерархии.

10

Новая Гвиана — Венесуэла.

11

Духовный коадьютор — одна из иерархических ступений Общества Иисуса. Это третья снизу ступень в Ордене. Ее занимают уже рукоположенные в священники члены Ордена, которые произнесли три монашеских обета, но еще не заслужили произнести четвертый обет верности Папе, не посвященные в профоса и не ставшие полноправными членами Общества.

12

Хам — младший из трех сыновей Ноя, посмеявшийся над отцом.

13

«Отче наш…» — начало главной христианской молитвы.

14

Джон-буль — употребляется как олицетворение английской нации. Так, к примеру, немцев назвали Гансами-гусями, а французов — Жаками-лягушатниками.

15

Энкомиендо — поместье в колониях, где использовался рабский труд.

16

Abi in pazi! (лат.) — Иди с миром! — слова отходной молитвы в католическом чине отпевания усопшего.

17

Алкать — испытывать в чем-то крайнюю степень нужды, очень хотеть чего-либо.

18

Арбе-канфос — род жилета, выкроенный внизу четырьмя углами с проколотыми дырочками и продетыми нитями цицита, сплетенными в кисти наподобие плетки. Носится в знак страха Божия и как орудие против страстей.

19

Нгомбо — деревенский знахарь или колдун у некоторых племен в Западной Африке.

20

Пёрселл Генри (1659–1695) — знаменитый английский композитор, автор духовной музыки, придворных музыкальных пьес, опер. Был настройщиком деревянных духовых инструментов Королевского оркестра, настройщиком органа, а затем органистом Вестминстерского аббатства, композитором Королевского оркестра скрипачей, членом Королевской капеллы.

21

Интересно, что в России до революции выражение «ругаться по-французски» (или «употреблять французские слова», «французский лексикон») было широко распространено и означало матерную ругань. Среди воспитанников закрытых военно-учебных заведений (кадетских корпусов и военных училищ) считалось особым шиком употреблять нецензурные выражения, несмотря на то что за это полагалось достаточно серьезное взыскание (от оставления без сладкого блюда на обед до нескольких суток заключения в карцере). В листах успеваемости кадет и юнкеров, хранящихся ныне в исторических архивах, в графах о причинах наложенного взыскания можно встретить, например, подобные эвфемизмы: «Позволил себе во время урока с особенным цинизмом произносить некоторые французские слова…»

22

Слова, с которыми Иисус Христос обратился к Иуде, когда тот готовился предать Его.

23

Эрнандес де Кордоба и Франсиско де Монтехо — испанские конкистадоры, прибывшие в первой половине XVI в. на полуостров Юкатан и положившие начало завоеванию племени майя.

24

Кампешевое дерево (кровавое дерево) — сандаловое дерево подсемейства цезальпиниевых семейства бобовых. Выращивается в тропиках. Содержит гематоксилин и используется как краситель. Произрастает в Центральной Америке, на полуострове Юкатан в Мексике, на Ямайке и в Вест-Индии до Колумбии включительно. Кампешевое дерево успешно разводится в некоторых областях тропической Азии. Измельченная древесина кампешевого дерева является источником ценного красильного вещества — кампеша, или синего сандала. Свежесрубленная древесина имеет кроваво-красный цвет (откуда и название дерева), но от окисления пигмента на воздухе она принимает сначала темно-фиолетовый, а затем темно-синий и почти черный цвет.

25

«Бог и мое право» — девиз английских королей, начертанный на государственном гербе Великобритании.

26

Quod erat demonstrandum (лат.) — что и требовалось доказать.

27

Отец Франсуа де ла Шез, иезуит, духовник короля Людовика IV.

28

Игра слов: на французском «мадам Ментенон» и «сегодняшний день» звучат одинаково, поэтому последнюю фаворитку короля так и называли — «мадам сегодняшнего дня».

29

Неожиданное случается чаще, чем ожидаешь (лат.).

30

Пошел ты на…! (фр.).


Купить книгу "Шутка мертвого капитана" Марвел Питер

home | my bookshelf | | Шутка мертвого капитана |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу