Book: Коронатор



Коронатор

Симона Вилар

Коронатор

Купить книгу "Коронатор" Вилар Симона

© Гавриленко Н., 2005

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2006, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2006

Пролог

Медведь идет

Война Алой и Белой Розы, полная династических распрей, предательств и убийств, привела к разорению Англии и к уничтожению старых аристократических родов. Она шла с переменным успехом, и то одни, то другие феодалы брали верх. В этой смене династий долго решающую роль играл человек, оставшийся в истории под дерзким и громким именем Делателя Королей. Это был Ричард Невиль, граф Уорвик.

Представитель древнего и славного рода, он поначалу принял сторону Белой Розы – Йорков, ибо его связывали с ними не только личные симпатии, но и родственные узы. Его молодая тетушка Сесилия Невиль была супругой Ричарда Йорка, главы этой партии и близкого друга самого Уорвика. Его старшая дочь Изабелла стала женой второго сына Йорка и Сесилии, а младшая, Анна, еще ребенком была помолвлена со старшим сыном и наследником Ричарда – Эдуардом.

Благородный и щедрый человек, мудрый политик и талантливый полководец, граф Уорвик был популярен в Англии, пожалуй, не менее рвущихся к власти Йорков. Будучи лордом-адмиралом, он сумел уберечь страну от набегов французских пиратов. Его щедрость вошла в поговорку, он умел говорить с простыми людьми, и те верили ему. Но Уорвик был человеком своего жестокого времени. Это ему принадлежал призыв убивать лордов и рыцарей, повинных в войне Роз, но щадить простых воинов. С его попустительства началась кровавая резня знати в Англии, его имя проклинали в замках сторонников Алой Розы, но народ любил и почитал его и не был настроен против «медведя»[1] Невиля, зная его широту и снисходительность. «Кровавый Уорвик», – говорили о нем ланкастерцы, «милостивый Невиль» – звали его йоркисты.

Когда в битве под Уэйкфилдом погиб его друг Ричард Йоркский, глава партии Белой Розы, Уорвик сделал все, чтобы привести к власти его старшего сына Эдуарда. Ланкастерцы были разбиты, их король Генрих VI стал узником Тауэра, а его супруга Маргарита Анжуйская бежала с сыном сначала в Шотландию, а потом во Францию, где надеялась найти помощь и сочувствие. Но, увы, это ей не удалось. Король Людовик XI Французский симпатизировал Уорвику и предпочел занять его сторону, желая видеть Англию своей союзницей. Поэтому, приняв беглую королеву и назначив ей содержание, он не спешил оказывать ей помощь.

Однако пути Господни неисповедимы, и кто бы мог подумать, что настанет время, когда изгоем окажется сам Делатель Королей?

Уорвик стоял за партию Йорков и возвел на трон Йорка. Разумеется, его честолюбие было удовлетворено, ведь его младшая дочь была помолвлена с Эдуардом еще ребенком и со временем должна была стать королевой. Фактическим же правителем при молодом государе стал сам Уорвик. А Эдуард, этот благодушный и красивый юноша, больше всего на свете любивший женщин и развлечения, со всем пылом юности предавался страстям. Никто не ожидал, что этот веселый гуляка-монарх захочет избавиться от опеки своего названого отца Уорвика.

В Эдуарде проснулся властитель, он все тяжелее переносил опеку коронатора Уорвика, выходил из повиновения. Уорвику поначалу удавалось усмирять его. В стране было неспокойно, и навести порядок, казалось, мог только он. Эдуарду приходилось вновь и вновь смиряться, пока… он не влюбился.

Его избранница, прекрасная молодая вдова Элизабет Грей, покорила его настолько, что он тайно обвенчался с ней. И когда Уорвик узнал об этом, узнал, что его дочь отвергли ради низкородной особы, он восстал против короля. Это обернулось для него изгнанием. Великий Делатель Королей вынужден был бежать во Францию, а его дочь осталась жить в глуши, в одном из отдаленных монастырей.

Именно тогда Уорвик, желая отомстить тому, кого он возвел на трон, решился на невозможное. Забыв кровавые распри и предательства, он заключил союз со своим давним врагом – Маргаритой Анжуйской. Французский король Людовик был в восторге. Его не устраивала самостоятельная политика молодого Эдуарда Английского, который всячески выражал расположение к злейшему врагу Франции – герцогу Бургундии Карлу Смелому, и даже породнился с ним, выдав за него свою младшую сестру Маргарет. В союзе же королевы Алой Розы и Делателя Королей Людовик видел реальную угрозу для Эдуарда IV и готов был на все, чтобы объединить их против Англии, где тем временем Уорвик был провозглашен изменником и первым врагом королевства.

В Англии ждали вторжения. Король Эдуард все еще опасался грозного Делателя Королей. Личность Уорвика подавляла его, он терялся, впадал в панику, чувствуя свою обреченность. «Против Медведя нельзя устоять», – твердил он и вместо того, чтобы усиливать оборону страны и усмирять приверженцев Алой Розы, предавался увеселениям. Особенно он пал духом, когда его брат Джордж Кларенс открыто перешел на сторону своего тестя Уорвика.

Король пребывал в отчаянии. Англия же, раздираемая смутами, ждала Уорвика. Люди не забыли о годах относительного благополучия, когда он правил при молодом монархе, и все чаще связывали свои надежды на лучшую жизнь с Ричардом Невилем. Королевство замерло в ожидании высадки. Именно в это время младший брат короля Ричард Глостер нашептал Эдуарду, как наконец остановить Медведя.

Все знали, что Уорвик боготворит свою младшую дочь Анну. И Глостер посоветовал королю сделать ее заложницей и припугнуть Делателя Королей расправой над ней, дабы тот смирился. Если же Уорвик явится к Эдуарду с повинной, ему и Анне окажут всяческие почести, а юная девушка станет женой герцога Глостера.

Какие планы вынашивал брат короля, никто не знал. Он был загадочен и непостижим, этот калека с лицом падшего ангела, глазами цвета ночи и изувеченным телом. Его боялись и не понимали, хотя все, что он делал, казалось, шло лишь на благо королевству. И Эдуард согласился. Страшное письмо, составленное вопреки всем канонам рыцарской чести, было отправлено Уорвику во Францию. Если бы его содержание стало известно в Англии, ни один рыцарь, носящий цепь и шпоры, не поднял бы свой меч в защиту короля, опустившегося до шантажа. Письмо поручили доставить тайному гонцу, рыцарю Филипу Майсгрейву, считавшемуся лучшим воином Англии. Человек чести, верный вассал своего государя, он не ведал, что за послание везет.

Однако судьба распорядилась по-своему. Никто не мог предположить, что Анна Невиль, эта своенравная и дерзкая дочь Уорвика, разрушит все планы Эдуарда Йорка и его горбатого брата и, переодевшись мальчишкой, покинет свое узилище. Более того, волею случая ее спутником стал именно тот человек, кого король избрал своим тайным гонцом, и в Париж к Уорвику они прибыли почти одновременно.

Узнав об этом, Эдуард Йорк на глазах у придворных потерял сознание. Когда же его после продолжительного обморока наконец привели в чувство, король велел всем убираться вон и надолго заперся в своей молельне в Вестминстерском аббатстве. Он не желал никого видеть. Он отказывался принимать жену, гнал от себя приближенных, выдворял советников и парламентеров. На его рабочем столе скопилась груда писем и грамот, и даже послания союзного герцога Бургундского Эдуард отшвыривал прочь.

Когда королю сообщали о прибытии гонца, он вздрагивал:

– Что?.. В стране мятеж? Уорвик высадился в Англии? Идут за мной?

И лишь однажды за все время он вышел из транса. Это случилось, когда с севера прибыл его брат, Ричард Глостер, и принялся уговаривать Эдуарда взять себя в руки. Он рассказал, что направил всем европейским дворам послания с уведомлением о том, что мятежный вассал Уорвик распространяет слухи, порочащие честь Эдуарда Йорка, которые на самом деле являются чистейшей ложью и клеветой. Сам Ричард в дни полнейшей апатии короля повел себя как истинный государственный муж. Он навел порядок на англо-шотландской границе, заложив свои драгоценности, расплатился с наемниками, усилил береговую охрану. Казалось бы, Эдуард должен молить Бога, пославшего ему такого брата, но тот со все большей ненавистью смотрел на этого хромого, горбатого калеку с ниспадающими вдоль щек волосами цвета воронова крыла. Когда же Ричард попросил его подписать какие-то петиции, король неожиданно пришел в ярость и, схватив герцога за ворот, вышвырнул его вон, дав ему такого пинка, что Ричард лишь чудом не расшибся, скатившись с лестницы.

– Вон! – ревел вдогонку ему Эдуард. – Сгинь с моих очей, мерзкий паук с душой сатаны! И благодари Бога и Его Пречистую Матерь, что я не приказал бросить тебя в один из каменных мешков Тауэра!

Впрочем, все изменилось, едва только в Лондон вернулся тайный посол Эдуарда к Уорвику. Когда королю сообщили, что сэр Филип Майсгрейв ожидает его распоряжений в приемной, Эдуард, словно не расслышав, несколько раз переспросил и наконец, изменившись в лице, велел впустить к себе рыцаря.

О чем они говорили, никто не ведал. Утомленные придворные толпились в длинном полутемном зале с высокими готическими окнами. Под сводами в чашах светильников, подвешенных на цепях, металось пламя. Часы на башне Вестминстера гулко пробили семь раз. Король беседовал с Майсгрейвом уже более пяти часов.

В зал вступила королева Элизабет, окруженная многочисленной родней, которую Эдуард возвысил в противовес древним родам Бофоров, Невилей, Стаффордов и прочих, косо поглядывавших на нового короля. По залу волной прокатился шепот. Еще не забылись слухи о том, что до своего брака с королем Элизабет Грей была невестой рыцаря Майсгрейва, воина с англо-шотландской границы. И действительно, королева взволнованно глядела на узкую двустворчатую дверь, за которой так надолго уединились ее муж и бывший возлюбленный. Элизабет была на пятом месяце, но носила свое бремя на удивление легко, и положение королевы почти не отразилось на ее прекрасном облике.

Наконец дверь отворилась и вышел король. Его поступь была легка. Придворные невольно переглянулись. Давно уже они не видели своего монарха столь просветленным. Эдуард же, взяв за руку шедшего рядом с ним Майсгрейва, произнес во всеуслышание:

– Милорды и миледи, я хочу представить вам нового барона Англии сэра Филипа Майсгрейва, моего преданного вассала и друга. Тот, кто выше людей, наделил его благородством и способностью быть честным перед своим монархом. Все, что я могу сделать для него, это воздать ему надлежащие почести, наградить титулом и одарить земельными угодьями.

Глаза короля светились, и казалось, он был не в силах выпустить руку новоявленного нортумберлендского барона.

У королевы дрогнули брови. Ведь после того как Майсгрейва вместе с Анной Невиль разыскивали по всей Англии и за его голову была назначена награда, она полагала, что возвращаться ко двору Эдуарда IV было бы для Филипа чистейшим безумием, и ждала, что наименьшим наказанием для ее прежнего возлюбленного будет плаха. Вышло же по-иному…

Что же произошло между королем Англии и Филипом Майсгрейвом? Этого никто так и не узнал. Лишь истопник, разжигавший поутру камин в королевском покое, обратил внимание на клочки обгоревшей дорогой бумаги. Он подтолкнул их кочергой в разгоравшееся пламя, и от письма, способного погубить целую династию и изменить судьбы Европы, не осталось и следа.

Эдуард Йорк словно воскрес к новой жизни. Оживленный, деятельный, подтянутый, он по-новому взглянул на свое положение, велел собрать войска и быть готовым ко всему. Ведь если честь Эдуарда Английского и была спасена, то еще оставалась угроза вторжения. И исходила угроза все от того же Медведя, Делателя Королей Уорвика.

Однако, к удивлению сторонников Эдуарда, он приблизил к себе братьев Уорвика – епископа Йоркского Джорджа Невиля и Джона, маркиза Монтегю. Первому он торжественно вручил печать казначейства. Что же касается второго, то король решил породниться с ним, обручив его сына со своей дочерью, маленькой принцессой Элизабет. Таким образом, единственный отпрыск рода Невилей мужского пола становился претендентом на английский престол.

Такое явное возвеличивание ближайших родственников врага вызвало недоумение. Придворные лишь многозначительно переглядывались, когда слышали речи короля о том, что ни на кого он не может так положиться, как на славных Невилей. Даже друзья и сподвижники молодого короля – Гастингс, Ховард и родня королевы Вудвили, были ныне обойдены вниманием монарха, не говоря уже о его младшем брате Ричарде Глостере, который после гневной вспышки Эдуарда безвыездно пребывал на севере Англии.

Королева Элизабет никогда ни о чем не расспрашивала своего венценосного супруга. Она была достаточно проницательна и знала, что, когда придет время, он сам заговорит с ней. Так и случилось.

Однажды вечером, когда королева расчесывала перед зеркалом свои чудесные золотистые волосы, а Эдуард, сидя за столом, просматривал бумаги, она услышала, как он насмешливо фыркнул:

– Клянусь Всевышним, наш дражайший родич Карл Смелый ни в чем не знает меры. Он так волнуется, что Уорвик, вернувшись в Англию, заберет у меня трон, словно дело касается его лично.

Королева мягко заметила:

– Нэд[2], но ведь дело и в самом деле касается его. Йорки его сторонники, однако, если воцарятся Ланкастеры, они сразу проявят свою лояльность к его врагу Людовику. Тем более, что именно Луи субсидирует их подготовку к интервенции.

– Ерунда все это, – отмахнулся король.

Элизабет повернулась к мужу, но не произнесла ни слова.

– Да-да, моя прекрасная королева, – смеясь, продолжал Эдуард. – Уорвик, человек, которого я раньше звал отцом, который учил меня владеть мечом и поджигать фитиль у ручной кулеврины, человек, который возвел меня на престол, хочет он того или нет, но по-прежнему любит меня. Поверь, Бетт, еще недавно Уорвик имел в своих руках средство, позволяющее ему разделаться со мной, не пересекая Английского канала, но он не сделал этого. В глубине души Уорвик все еще любит меня, а этот его союз с волчицей Маргаритой… Гм. Думаю, это только для моей острастки. Зла же мне он не причинит.

Элизабет положила гребень на инкрустированный перламутром столик.

– Тебе об этом сообщил Майсгрейв?

Эдуард, улыбаясь, глядел на пламя свечи.

– Что? Нет-нет. Но он рассказал о своей встрече с Делателем Королей, и из его слов я понял, что старый Медведь, не имеющий сыновей, никогда не сделает худого мне, своему названому сыну.

В его голосе была уверенность, но королева отнюдь не разделяла оптимизма мужа.

– Конечно, вам виднее, мой повелитель. Однако как вы смотрите на то, что он выдал свою любимицу Анну за юного Ланкастера?

Эдуард пожал плечами:

– Думаю, он поддался минутной прихоти. Ведь я, как никто другой, знаю, насколько непостоянен старый Невиль в своих причудах. Нет, он не найдет себе места среди Ланкастеров. Подумай, Бетт, ведь он первым в Англии призвал к уничтожению их знати. Он погубил двух Сомерсетов, Уилтшира, Клиффордов и множество других. А разве отец Уорвика не казнен по приказу его нынешней сподвижницы Маргариты Анжуйской? Нет, злится он на меня или нет, но в конце концов Уорвик вернется под знамена Белой Розы. К тому же я благоволю к его родне, а его самого всегда ждет здесь теплый прием. Словом…

Эдуард мечтательно улыбнулся и, развернув свиток дорогой голландской бумаги, размашисто начертал:

«Наш дражайший брат Карл!

Мы, Божией милостью король Англии и Уэльса, властитель Ирландии, искренне признательны тебе за заботу о нас. Однако заверяю тебя, что в случае высадки здесь небольшого числа интервентов во главе с небезызвестным Делателем Королей, мы в состоянии достойно встретить его и готовы пойти с оным графом на соглашение ради блага Англии и процветания достославного дома Йорков…»

Все, однако, вышло не так. Пока король беспечно ждал добрых вестей от «названого отца», Уорвик готовил условия для высадки своих войск в Англии. Его люди проникали в графства, недовольные политикой короля, подбивая феодалов к восстанию, а сам он вербовал и обучал в это время на континенте наемников, вел переговоры с Людовиком Французским о льготах, которые он, Ричард Невиль, предоставит Франции в отношениях с Англией, и о совместном выступлении против общего врага – Карла Бургундского.

Когда все было готово, северные феодалы по приказу Уорвика подняли мятеж. Король, слывший удачливым полководцем, решил, что легко разделается с восставшими, и под звуки фанфар и колыхание знамен двинулся в Йоркшир, откуда поступали тревожные вести. Однако при его приближении восставшие, не принимая боя, стали отступать к границе, увлекая войска короля все дальше на север, и Эдуард неожиданно понял, что все это тщательно спланированный маневр и целью восстания было выманить его из столицы.

Король велел прекратить преследование, решив на следующий же день спешно возвратиться в Лондон. Но Эдуард еще не знал, что то, чему он не желал верить, уже свершилось.



В густом тумане, из-за которого береговая охрана не заметила приближения флота Делателя Королей, его войска 11 сентября высадились в Портсмунде и Плимуте. Людовик Французский предоставил ему множество судов, золото и наемников. С Уорвиком были и лорды-ланкастерцы, и, самое главное, к нему примкнул один из Йорков – герцог Кларенс, его зять. Королевы Маргариты и ее сына принца Уэльского не было с Делателем Королей, однако их прибытие ожидалось, как только граф разделается с узурпатором Эдуардом.

Едва Уорвик высадился в Англии, к нему стали собираться сторонники. Графства Кент, Девон, Сомерсетшир восстали, объявив, что не подчиняются более Эдуарду Йорку, а желают иметь королем Ланкастера. Отовсюду к Делателю Королей стекались войска, люди прикалывали к груди алую розу и расправлялись с чиновниками Йорков. Вдоль дороги, ведущей к Лондону, стояли толпы людей, криками приветствовавшие Уорвика, а за ними маячили силуэты виселиц, на которых раскачивались тела йоркистов.

Когда основные силы Уорвика приближались к столице, городские советники попытались организовать отпор, но их действия, лишенные четкого плана, оказались парализованными мятежом, поднятым агентами Уорвика. Толпы горожан и оборванцев запрудили улицы столицы, ввязывались в стычки с солдатами Эдуарда, поджигали дома йоркистов, а заодно разделывались и с ненавистными фламандцами. По улицам потекла кровь. Городские нищие занялись грабежом, и в час полнейшей неразберихи Уорвик во главе войска вступил в город. Его восторженно приветствовали, но граф, видя, в каком состоянии столица, тут же вместе с городским ополчением занялся подавлением мятежа.

И как только с балок домов и деревьев сняли тела повешенных и потушили пожары, в Лондоне начался праздник. Уорвик остался верен себе, и его щедрость не знала границ. На улицах жарили бычьи туши, откупоривали бочонки с превосходным вином, гремела музыка, а сам граф поспешил в Тауэр, чтобы освободить Генриха VI Ланкастера.

Короля-узника встретили восторженным «ура». Память толпы коротка, и все уже забыли о том, что именно при попустительстве этого слабодушного правителя страну грабили жадные временщики, что именно при нем вспыхнула война Алой и Белой Розы, что он был душевно нездоров, а порой впадал в полное помешательство. В эти минуты Генриха Ланкастера любили и почитали так же, как и стоявшего рядом с ним Уорвика, и, когда граф при огромном стечении народа опустился перед королем на колени и во весь голос произнес вассальную присягу, толпа взорвалась радостными криками и в воздух взлетели сотни колпаков.

Никто не мог и заподозрить, что как раз в это время Уорвик отдал приказ схватить королеву Элизабет и лишь вмешательство ее младшего брата, Джона Вудвиля, спасло ее. Пока Делатель Королей праздновал свой триумф, юный Вудвиль успел тайно доставить беременную сестру с малюткой-дочерью в Вестминстерское аббатство, где она нашла убежище и получила покровительство Церкви. Благородный юноша поплатился за это жизнью; его отрубленная голова, насаженная на пику, была выставлена на Лондонском мосту как наглядное свидетельство того, что Уорвик ничего не простил Йоркам и готов расправиться с каждым из них.

На следующий день собрался парламент, который вновь провозгласил королем Генриха VI, а Эдуарда объявил узурпатором, незаконным сыном герцога Ричарда Йорка, и осудил его за то, что он в нарушение всех обычаев обвенчался с Элизабет Грей. В этом последнем пункте обвинения проявилась личная обида Уорвика, мстящего за оскорбление, нанесенное его дочери. Он объявил в парламенте, что незамедлительно отправится сражаться с узурпатором Эдуардом Йорком и не будет считать свою миссию завершенной до тех пор, пока в Англии не останется только один государь.

А что же Эдуард? О постигших его бедах он узнал лишь на подступах к Ноттингему. Новость потрясла его. В полной растерянности Эдуард оглядывал ряды своих сподвижников.

– Милорды… Видит Бог…

Он не находил слов, и самые преданные отводили взгляд. Лишь один из них смотрел Эдуарду прямо в лицо, и в его глазах читался вызов. Это были зеленые, чуть раскосые глаза младшего брата Делателя Королей.

– Лорд Монтегю… Сэр Джон! Вы принесли священную клятву… Наши дети помолвлены. Могу ли я рассчитывать на вас?

– О мой король!..

Монтегю низко склонился. Этот ответ, не означавший ничего определенного, озадачил короля, но он не стал настаивать, а лишь повторил:

– Помните же, сэр Джон! Принцесса Элизабет все еще наследница английской короны и невеста вашего сына.

Монтегю вторично поклонился.

В это время вперед выступил лорд Гастингс, ровесник и друг короля.

– Ваше величество, я думаю, нам предстоит бой с проклятым Невилем. Поэтому позвольте мне отправиться к вашему брату Глостеру за подкреплением.

Эдуард печально усмехнулся:

– И ты, Гастингс, друг мой, покидаешь меня…

– Нет. Я делаю то, что сейчас важнее всего. Я уверен, что герцог Глостер приведет с собой свежие силы и мы сможем дать бой Медведю.

Эдуард сжал пальцами виски, потом резко вскинул голову.

– Да, Гастингс, ты прав. Мы дадим Невилю бой. Ты отправишься к Дику[3] и приведешь его. Мы с ним скверно расстались, но он неглуп и сам поймет, что сейчас не время сводить счеты. Каков бы он ни был, но он не оставит меня.

Потом он обратился к брату королевы:

– Граф Риверс! Вы будете нашим послом и без промедления поедете навстречу Уорвику, дабы договориться с ним о месте и времени битвы. Передайте ему мой вызов.

И он протянул Риверсу перчатку. Тот, нерешительно шагнув вперед, принял ее. Ни для кого не было секретом, что этот брат Элизабет Вудвиль не отличался особой отвагой. Видимо, подумал об этом и Эдуард, глядя, как смущенно теребит его шурин королевскую перчатку. Но менять свое решение он не стал.

– Ну же, сэр Энтони! Я доверяю вам вести переговоры. А теперь, милорды, полагаю, нам следует стать лагерем и сделать необходимые приготовления. Что же касается меня, то я решил дать обет.

Он вскинул голову и торжественно поднял правую руку:

– Клянусь благополучием королевства и короной, что не буду знать ни отдыха, ни сна, пока либо я, либо Уорвик не падет!

– Аминь! – единым дыханием отозвались присутствующие.

Король поглядел на них. Кто-то отводил взгляд, кто-то хмурился, кто-то отрешенно размышлял о своем. Эдуард вздохнул. Кому из них он мог верить?

– Барон Майсгрейв! – обратился он к высокому воину с ниспадавшими до плеч светло-русыми кудрями. – Я желал бы видеть вас в эти часы рядом с собой.

Войска Эдуарда сделали остановку в небольшой деревушке на берегу затянутого ряской пруда. Стояла удивительно тихая ночь, мириады звезд смотрели вниз. Дожди прекратились, но в воздухе уже чувствовалась прохлада приближающейся осени.

Эдуард, не доверявший никому, выбрал для ночлега домик, выстроенный на сваях посередине пруда, куда вел шаткий мостик. С ним остался один только Филип Майсгрейв.

Вглядываясь в окружающий мрак и огни костров, вокруг которых грелись солдаты, король думал о непостижимости Божественного промысла, пославшего ему это испытание. Вдали затихал шум. В открытое окно вливался сырой ночной воздух. Король плотнее закрыл его, но в последнюю минуту задержал свой взгляд на стоявшем на мостике Майсгрейве. Люди непредсказуемы. Мог ли он предполагать, что человек, которого он считал своим соперником, проявит такую преданность? Мог ли он думать, что этому рыцарю, вызывавшему прежде раздражение, он станет доверять больше, чем другим приближенным? А ведь когда-то он безумно ревновал к нему Элизабет. Элизабет! Разве не счастье уже то, что она успела укрыться в аббатстве, избежав, быть может, страшной кончины. Господи, воистину нет предела твоим милостям!

Король встал на колени перед походным аналоем и опустил голову на сложенные ладони. Он молился…

Эдуард не заметил, как заснул. Усталость и тревога сделали свое дело. Данный всего час назад обет растворился в сумраке сновидений…

Короля разбудил свет дня. Он вздрогнул и резко поднялся. Что-то было не так. Что? Тишина! Он не слышал привычного гомона походного лагеря!

Резко распахнув дверь, король вышел.

Филип Майсгрейв стоял на мостике спиной к нему. Он спокойно оглянулся и отступил в сторону. Эдуард замер. Лагерь был пуст. Впрочем, не совсем. Несколько человек бродили среди погасших костров и брошенных палаток. Отставшие от войска маркитантки, переговариваясь и посмеиваясь, укладывали на тележку свои пожитки. Из деревни пришли крестьяне и понуро ожидали в стороне, пока место стоянки совсем не опустеет.

– Майсгрейв! – воскликнул пораженный король. – Что это значит, Майсгрейв?

– Разве ваше величество не слышали?

Эдуард не мог признаться, что нарушил данный им обет и беспробудным сном проспал эти роковые часы. Он промолчал. Тогда Майсгрейв неторопливо заговорил:

– Первым лагерь покинул Монтегю. Он промчался во главе своего отряда с пылающим факелом в руке и кличем: «Да здравствует король Генрих!» Весь лагерь всполошился, но никто не преградил ему путь. Потом ушел Стэнли, следом Ормонд с войском…

– Замолчи! Почему ты не позвал меня? Я бы вышел к ним. Я бы заставил их вспомнить о клятве!

Смуглое лицо Майсгрейва осталось непроницаемым. Он спокойно глядел на короля.

– Если бы вы слышали, государь, их возгласы и хвалы Делателю Королей, то отказались бы от этой мысли. Мне пришлось всю ночь простоять здесь с обнаженным мечом, ибо я опасался, что кто-нибудь из них поспешит доказать свою преданность Алой Розе иным способом. – Глядя на сникшего Эдуарда, он добавил: – Вы хорошо сделали, что не вышли, государь. Не стоит забывать, что живая собака лучше мертвого льва.

– А почему остался ты?

Майсгрейв ничего не ответил, но король и не нуждался в его словах. Они стояли лицом к лицу – король и его вассал, бывшие соперники, ставшие в это утро близкими людьми. Их так и схватили вместе. Но вскоре по приказу Делателя Королей Майсгрейва отпустили, и он так и не узнал, насколько бурной была встреча Эдуарда Йорка с человеком, который сначала подарил ему, а теперь отнял у него трон. Им было о чем поговорить, и их беседа протекала столь эмоционально, что, не вмешайся брат Уорвика епископ Йоркский, павшему венценосцу не сносить бы головы. Впрочем, впоследствии граф был благодарен брату за то, что тот удержал его от варварского поступка, не дав повода для злословия его врагам. Однако оставлять Эдуарда в живых он не собирался. Поручив его епископу Невилю, Уорвик повелел заточить незадачливого короля в замок Мидлхем.

Час торжества Уорвика пробил. Прошло всего одиннадцать дней, как он ступил на землю Англии, и вот эта страна у его ног. Враги повержены, Генриху Ланкастеру возвращен трон, и сам король на заседании парламента торжественно вверил своему спасителю управление страной. Со всех сторон к Уорвику спешили сторонники, и не было в королевстве человека, который не признал бы его власти.

В Вестминстере, пока полубезумный Генрих Ланкастер вел тихое существование монарха-отшельника, Уорвик создал блестящий двор, окружив себя аристократами ланкастерцами и перешедшими на его сторону йоркистами. Своим первым помощником граф избрал Джорджа Кларенса, родного брата свергнутого узурпатора. Среди придворных тогда много толковали о странности этого союза второго Йорка и Делателя Королей. И хотя Джордж получил от тестя неслыханные привилегии, множество земельных наделов и даже – в случае бездетности Ланкастеров – право на трон, все же их близость казалась поразительной, особенно теперь, когда Ричард Невиль готовился казнить старшего из Йорков.

Не один только Кларенс стал причиной пересудов. Его матушка, вдовствующая герцогиня Сесилия Йоркская, явилась ко двору Генриха VI и приняла сторону своего племянника Уорвика. Ко всеобщему изумлению, она объявила, что ее старший сын Эдуард не был сыном герцога Йорка и, следовательно, являясь внебрачным ребенком, не имеет никаких прав на трон Плантагенетов[4].

Эта новость вызвала целую бурю. Говорили даже, что стареющая красавица Сесилия Невиль просто повредилась в уме. Иные же утверждали, что эта надменная правнучка Эдуарда III[5] так и не смирилась с самовольным браком сына и готова на все, чтобы отомстить непокорному. Были и такие, кто искренне верил, что Эдуард и впрямь не Йорк. Эти полагали, что признание Сесилии – знак ее запоздалого раскаяния. Но нашлись люди, кто догадывался, что, оклеветав сына, создав ему репутацию бастарда, не имеющего прав на корону, Сесилия просто спасала жизнь Эдуарду.

Словом, ситуация при дворе была запутанная. К тому же созданный Уорвиком двор сплошь состоял из недавних его врагов. Блестящие аристократы, входившие ныне в свиту Делателя Королей, были по уши в крови родственников и друзей тех, с кем теперь им приходилось любезно раскланиваться. По сути, вместе их удерживала только железная воля Уорвика. Что же касается короля, то слабодушный Генрих VI почти не появлялся на людях. Лишь изредка по настоянию Уорвика он высиживал час-другой в парламенте, вечно утомленный и рассеянный, странным взглядом окидывая своего спасителя и с готовностью соглашаясь с любым его словом. Таким образом, Уорвик вновь вернул себе прежнее положение, вновь стал правителем Англии.

Однако вскоре его постигла первая неудача. Бежал Эдуард Йорк. При попустительстве ли епископа Невиля или без его ведома, но лишившийся трона король с помощью Гастингса, графа Риверса и своего младшего брата Ричарда Глостера покинул Мидлхем, пробился к городу Линну, захватил три корабля и вышел в открытое море.

Уорвик, еще будучи в должности вице-адмирала Англии, поддерживал связи с морскими разбойниками. Едва узнав о бегстве Эдуарда, он отправил надежных людей к пиратам, которые бросились преследовать корабли беглого короля. Лишь чудом во время страшной бури Эдуарду удалось отбиться от пиратов и пристать к голландскому берегу близ городка Алкмар. Когда блистательный в прошлом король Эдуард IV высадился на чужой берег, и он сам, и его свита имели при себе лишь то, в чем успели прыгнуть на борт, так что королю пришлось расплатиться со шкипером своим плащом, подбитым куницей. Нищий, с измученной и голодной свитой в ненастный осенний день ступил он на пристань Алкмара. Он находился во владениях своего союзника и родича Карла Бургундского, но мог ли Эдуард надеяться, что надменный герцог захочет поддержать Йорков, после того как он с таким пренебрежением отнесся к советам и наставлениям Карла, проявив себя столь непредусмотрительным политиком и слабым государем?

В самой же Англии начался голод. Череда солнечных осенних дней не спасла урожай, к тому же хлеба были поражены болезнью. Стал происходить падеж скота. Гибли даже самые неприхотливые сизорунные овцы – какая-то непонятная хворь разъедала им ноги. Продолжали сказываться последствия войны: на местах не было твердой власти, началось брожение среди тайных сторонников Йорков. На дорогах разбойничали, торговля замерла, непомерно выросли цены. Люди стремились хоть чем-то набить закрома, опасаясь голода. Хуже всего приходилось беднякам. Многие из них, окончательно обнищав, подавались в леса, чтобы заниматься грабежом. Им было безразлично, кто там у власти – Ланкастер или Йорк, они проламывали дубиной череп любому, кто оказывался недостаточно силен либо проворен.

Смена власти вопреки ожиданиям не принесла мира и покоя. По-прежнему баронские кланы интриговали против центральной власти, только на сей раз прикрываясь именем Йорков и прикалывая на шляпы белые розы. Положение усугубили сильные ранние морозы, которые с первых чисел декабря обрушились на истерзанную землю.

Именно в это время, в начале зимы, Уорвику сообщили, что в Вестминстерском аббатстве королева Элизабет разрешилась от бремени крепким младенцем мужского пола. Уорвик помрачнел. Хотя он и сделал все возможное, чтобы развенчать Эдуарда и доказать ничтожность его притязаний на корону, все же этот младенец – новый побег на дереве Йорков, придавал вес их династическим устремлениям, суля роду продолжение. В то же время его дочь Анна все еще медлила, не спешила обрадовать отца надеждой на продление рода Ланкастеров. Наоборот, письма ее были короткими и неопределенными. Уорвик достаточно хорошо знал свою дочь, чтобы по этим письмам понять, что она несчастна. Несчастна? Сущая ерунда. Он сделал ее принцессой, наследницей трона, ее муж – одна из лучших партий в Европе! Он хорош собой, молод, правда, звезд с неба не хватает, но ведь он Ланкастер и его ждет корона.

При мысли о Ланкастерах у Ричарда Невиля портилось настроение. Что ни говори, но даже самый захудалый из Йорков стоит всей этой царственной семейки. Тот же горбун Дик, при всем его коварстве и извращенности, был подлинным властелином, в чем Уорвик убедился, просматривая его архив и поражаясь его государственному уму и осмотрительности. Но Ланкастеры!..



Уорвик с пренебрежением размышлял о короле Генрихе. Ничтожество! Годен лишь на то, чтобы часами сидеть в оцепенении или изводить себя нескончаемыми молитвами. Народ говорит о нем – добрый король Генрих… Доброта же эта заключается лишь в слабой улыбке, в тихом голосе да в огромных милостынях, раздаваемых всякому сброду. Однажды, когда Уорвик завел с ним речь об этом, король поднял на него затуманенные серые глаза и тихо, но твердо проговорил:

– Друг мой! Я раздаю лишь те деньги, которые парламент выделил на мое содержание. Но, Господь свидетель, мне почти ничего не нужно. А эти бедняги… Милорд, в стране голод, и кто же, если не король, проявит сострадание к ним?

Уорвик промолчал. Доказывать что-либо было бесполезно. Но уж лучше бы король занимался своими итонскими школами, продолжая их строительство и давая таким образом заработок бродягам, которых голод гнал в города. А подобная щедрость идет им лишь во вред. Уорвик неоднократно видел, как к королевской руке прорывались только самые крепкие из оборванцев, отталкивая слабых и больных, а некоторые по несколько раз припадали к стопам государя, ослепленного порывом милосердия. Монеты попадали в лапы здоровенных детин, которые вполне могли бы работать каменщиками или грузчиками в порту либо вступить в армию, которую Уорвик как раз настойчиво пополнял.

Сын Генриха тоже как будто не от мира сего. Людовик Валуа выделил ему огромные суммы, чтобы он поскорее собрал войско и выступил на подмогу тестю, а он в своих письмах сообщает то о покупке соболей на шубу, то о миланских соколах для охоты, то о новой борзой. Черт бы его побрал, так он промотает все подчистую! Людовик Французский – известный скупердяй и вряд ли согласится добавить еще хоть су. Англии же именно сейчас нужна помощь! Неужели мать Эдуарда не может вправить ему мозги?

При мысли о Маргарите Анжуйской на душе у Ричарда Невиля становилось совсем скверно. Куда больше, чем голод и неурядицы в стране, его беспокоило поведение королевы Алой Розы. Разумеется, он всегда знал, что, несмотря на их политический и родственный союз, они по-прежнему остаются врагами. Не только кровавое прошлое разделяло их, не только унижения и обиды, коим не было числа. Все упиралось в то, что и Ричард Невиль, и Маргарита Анжуйская неутолимо жаждали власти, и ни тот, ни другая ни за какие блага в мире не уступили бы сопернику. И если прежде, когда они оба были изгоями, Уорвик надеялся, что, добыв мечом власть, поднимется выше королевы, то теперь он отчетливо понимал – королева Алой Розы скорее погубит все дело, чем уступит ему хоть в малом.

– Анжуйская сука! – скрежетал зубами Уорвик всякий раз, когда в ответ на его очередной призыв поспешить в Англию, получал холодное учтивое письмо, в котором Маргарита, ссылаясь на любые причины, от плохой погоды и неспокойного моря до незначительного недомогания или рождественских празднеств, всячески оттягивала свой отъезд с континента.

После каждого такого письма Уорвик буквально кипел от бешенства, и лекарям приходилось пускать ему кровь. Бессилие и ненависть граф заливал вином, да так, что бывали недели, когда его никто не видел трезвым. Уорвик тогда размякал, шутил, балагурил, зачастую отправлялся кутить в городские притоны. Собутыльником он обычно выбирал своего зятя Кларенса. Когда же винные пары окончательно затуманивали мозги Делателя Королей, он тыкал в грудь Джорджа пальцем, твердя:

– Ты знаешь, почему я тебя люблю? Потому что ты настоящий Йорк, как и отец твой – упокой, Господи, его душу, – и мать, и Эдуард, который был смельчаком и нравился бабам, и даже калека Ричард. У Ричарда на спине горб, а сердце чернее сажи, зато его голова – чистое золото. Да, я люблю Йорков и тоскую о них. Эх, какие дела мы могли бы с ними совершить! Однако, клянусь гербом предков, не я положил между нами меч. А Ланкастеры… Ни капли величия. Полоумный идиот, его сын – легкомысленный красавчик под каблуком у мамаши, да и сама мамаша, чертова сука, готовая из-за своей гордыни все погубить. Подумать только, меня угораздило отдать им мою девочку!

Джордж слушал его с хмельной улыбкой. Однако бывали мгновения, когда он начинал осознавать происходящее, и тогда в его мутно-зеленых глазах появлялся странный блеск. Он понимал, что его тесть несчастен, дела его идут вкривь и вкось и все чаще приходил к выводу, что земля уходит из-под ног Делателя Королей. Уорвик был могучим союзником, однако теперь Кларенс ясно видел, что Медведю Невилю никогда не ужиться с Ланкастерами. А что из этого следует? Новая война?

Уорвик заплетающимся языком жаловался, что скучает без Анны, а Кларенс, отводя глаза, думал о своем.

Новый год начался оттепелью и изматывающими душу дождями, какие бывают лишь в Англии. Страна оказалась наполовину парализована, а с континента все чаще доносились слухи, что Эдуард Йорк, нашедший пристанище у герцога Бургундского, готовится отвоевать у Ланкастеров трон. Уорвик отправил в Бургундию посольство, в то же время продолжая настаивать на необходимости прибытия Маргариты Анжуйской и зятя в Англию со свежими войсками. Но королева вновь и вновь находила предлоги, чтобы оставаться на континенте, лишая тем самым Уорвика подкрепления.

В это время в Англию неожиданно прибыла дочь Делателя Королей – Анна.

1

Похмелье

Небольшое, выстроенное кольцом здание было набито до отказа. Люди свешивались с верхних галерей, кричали, визжали, яростно жестикулировали. В ничем не защищенное круглое пространство между кровлями сыпал мелкий дождь, но и сырость не могла остудить горячие головы тех, кто с азартом наблюдал за травлей медведя.

На восемь крупных псов ради безопасности надели кожаные попоны, но матерый косматый зверь легко рвал их, словно это была французская бумага. Некоторые из собак уже лежали с вывороченными внутренностями, еще двое зализывали раны у решетки, куда медведь, прикованный цепью к вделанному в стену кольцу, не мог дотянуться. Однако псы все еще кружили вокруг зверя. Они уже сорвали глотки, и вместо свирепого лая издавали лишь глухое рычание.

Толпа неистовствовала. Воздух был пропитан запахом пота и крови. Песок под ногами животных превратился в смешанную с кровью грязь. На возвышении над медведем стоял хозяин с бичом, которым полагалось подстегивать зверя, если тот начнет пятиться, однако огромный самец с седым загривком и окровавленной пастью и не думал отступать. Он стоял у стены, чтобы прикрыть тыл и не слишком натягивать цепь, имея больше свободы в движениях, и отбивался от собак ловко и яростно. Однако и собаки, вкусив медвежьей крови, были возбуждены до предела. Сейчас псов оставалось всего лишь трое, и они хотели только одного – убить этого страшного зверя.

В воздухе раздался пронзительный визг. Огромными, как окровавленные ножи, клыками медведь рванул одного пса, осмелившегося вцепиться ему в пах. Разодрав бок собаки вместе с попоной, он далеко отшвырнул ее. Ударившись о стену неподалеку от одной из лож, животное обдало зрителей брызгами крови. Опьяненные зрелищем, люди взвыли. Сидевший в одном из нижних ярусов богато одетый человек восхищенно вскричал:

– Давай, Уорвик! Смелее! Сто дьяволов мне в глотку, ты молодец, и я велю искупать тебя в меде, когда ты расправишься с ними со всеми! Эй, хозяин, если зверь выживет, ему обеспечена спокойная старость в зверинце Тауэра. Я выкуплю его у тебя. А сейчас – ату, ату их, мой воин!

Это был граф Уорвик собственной персоной. Его худое костистое лицо пылало, он был изрядно навеселе, зеленые раскосые глаза сияли азартом битвы. Медведь, его геральдический символ, брал верх, и граф видел в этом для себя доброе предзнаменование. Когда зверь разделался с очередной собакой, коронатор запрокинул голову и расхохотался, обнажив крепкие белые зубы.

– Не спи, взгляни на него, Джордж! Это не зверь, а подлинный Уорвик, и я горжусь тем, что ношу его в своем гербе.

Граф грубо пнул дремавшего рядом пышно разодетого юношу. Это был его зять и собутыльник герцог Кларенс. Невысокого роста, широкоплечий, с бледным лицом, заросшим щетиной, с тонким, почти безгубым ртом и правильным прямым носом, он сонно открыл помутившиеся глаза и тупо уставился на арену. После бессонной ночи, которую они с тестем провели в притоне, ему было не до травли. Он устал, у него не было железной выносливости Делателя Королей, и казалось, что Кларенс не вполне понимает происходящее вокруг. Однако от толчка Уорвика с его головы слетела модная, напоминающая тюрбан шляпа и упала в грязь прямо рядом с медведем. Зверь наступил на нее лапой, повернулся, обороняясь, и шляпа превратилась в бесформенный комок.

– Чертово семя! Зад Вельзевула! – в гневе рявкнул молодой герцог. – Клянусь когтями нечистого, что вы наделали, Уорвик? Лучший утрехтский бархат, последний фасон, эту шляпу сделал для меня фламандец Ван Гуден…

– Успокойся, Джорджи, – поморщился Делатель Королей. – Я отдал тебе свои мидлхемские владения вместе с замком. Неужели после этого ты будешь считаться со мной из-за какой-то шляпы? Это уже мелочность.

– Мелочность?! Складки были скреплены брошью с арабским алмазом ценой в двадцать марок!

– Ну, в прошлый раз, дорогой зятек, ты, кажется, говорил, что она стоит пятнадцать марок. Это неважно, но все-таки стоит приказать, чтобы алмаз отыскали и вернули тебе.

– Господи милостивый! Неужели вы думаете, что я прикоснусь к нему после того, как его вываляли в медвежьем дерьме и собачьих потрохах? Проклятый зверь! Ну, погоди же! Битва еще не окончена.

Стремительно подавшись вперед, Джордж сделал знак медвежатнику.

Тотчас раздался лязг поднимаемой решетки, и на залитую кровью арену выскочили два черных датских дога. Их спины и животы были защищены кольчужными попонами, отливавшими серебром на темной шерсти.

Зрители, увидев, что представление не окончено, сначала оживленно загалдели, а затем притихли. Было что-то жуткое в том, как беззвучно и легко, словно танцуя, кружили эти твари вокруг израненного медведя, держась от него на безопасном расстоянии. Без единой светлой отметины, с разверстыми страшными пастями и острыми стоячими ушами, они походили на тени, явившиеся из ада. Глядя на них, медведь поднялся, рванул вдруг цепь так, что, казалось, она не выдержит, и издал полный отчаяния и ярости рык такой мощи, что у зрителей заложило уши.

Толпа, предвкушая необычное зрелище, загалдела. Джордж Кларенс засмеялся.

– Это превосходные псы с континента, специально натасканные на медведя.

Уорвик косо взглянул на него.

– Это нечестно, Джорджи, медведь и так уже вымотался. Он ранен, к тому же первую схватку он выиграл.

Неистовый рев заглушил его слова.

Оба дога одновременно бросились на зверя. Тот упал, и на миг все они сплелись в один клубок. Толпа взвыла.

– Ату! Ату его! – кричал Кларенс. – Ставлю двадцать марок, что они разорвут его, как котенка.

Уорвик молчал, лишь горькая складка залегла у его рта. Неожиданно Джордж умолк. Оба дога отпрянули в сторону, а медведь, раскачиваясь, встал. Шерсть его слиплась от крови, одного глаза не было, и кровь заливала уцелевший. Медведь мотал головой, не понимая, отчего стал плохо видеть. Псы казались невредимыми. Описав полукруг, они молча, как два призрака, вновь кинулись на свою жертву.

Зверь взревел. Один из псов вцепился ему в глотку, второй рвал живот. Кровь, вонь, рев, визг, вопль толпы смешались в невообразимом зрелище. Последним отчаянным напряжением сил медведь рванул повисшую на его горле собаку. Брызнула кровь, посыпались звенья лопнувшей кольчуги. Огромный дог, разодранный почти пополам, конвульсивно дергаясь, откатился в сторону, а в это время медведь всем телом рухнул на второго, который разрывал его кишки.

Толпа невольно затихла, а затем изо всех глоток вырвался крик. Невероятным усилием полумертвый гигант сумел нанести свой последний удар. Все видели, как взметнулась страшная когтистая лапа, и после этого было слышно лишь удовлетворенное, затихающее урчание зверя да жалобный визг собаки, отползавшей, перебирая передними лапами. Задние лапы бессильно волочились за ней – у дога был перебит хребет. Однако и медведь больше не поднялся. Уронив окровавленную голову на песок, он несколько раз судорожно дернулся и затих.

На какой-то миг повисла гнетущая тишина, а затем толпа взорвалась громкими криками. Те, что ставили на медведя, отказывались отдавать проигранное, так как две последние собаки не были предусмотрены, к тому же и победителя как такового не было. Их противники требовали отдать деньги. Началась драка. На арену выбежали два мясника и принялись разделывать еще теплую медвежью тушу, скользя на внутренностях животных и падая. Кого-то с верхнего яруса шумно рвало.

Джордж Кларенс, перекрывая вопли толпы, пытался докричаться до хозяина, чтобы поискали его алмаз. Тот мотал головой, показывая, что не может разобрать слов герцога. Один Уорвик сидел неподвижно. Он смотрел на могучие медвежьи лапы, которые мясник, отрубив, швырнул на какое-то подобие носилок, и лицо его выражало уныние.

– Жаль, – проговорил он наконец. – Такой зверь! Джордж, ты загубил сегодня лучшего медведя, какого мне приходилось видеть.

– Не я, а мои псы, – смеясь, ответил молодой герцог.

– Пошли, – устало сказал Уорвик.

– А как же алмаз?

– Ну, разберись с ним и догоняй меня.

Уорвик вышел под дождь. Было сыро и сумрачно. Пахло горелым торфом и навозом. По кривым улочкам предместья Саутворк потоками струилась грязь. В былые годы здесь трудно было пройти из-за сновавших туда-сюда свиней и плескавшихся в лужах уток. Теперь же времена настали голодные, и забредшую на улицу живность тут же подхватывали лихие люди. Лишь порой пробегала толстая крыса или дрались за рыбью требуху тощие, облезлые псы. На ступеньках крылец жались мокрые рахитичные дети, под навесами домов на мочальных веревках болталось нищенское белье.

В Саутворке располагались многочисленные увеселительные заведения, балаганы, арены для травли медведей и петушиных боев, подмостки фигляров, кабаки и притоны. Из открытых дверей таверн и сейчас доносилось бренчание струн, белели в полумраке женские плечи. Однако Уорвику было не до того. Он слишком устал после проведенной в пьяном угаре ночи, когда они с Кларенсом опустошали бутыль за бутылью, задирая подолы местным шлюхам. Его раздражал этот нескончаемый дождь, мучила тупая боль в правом боку.

Сжав зубы, Уорвик тихо застонал. «Нет, о Господи, только не это! Никто не должен знать, как я страдаю!»

Он улыбнулся и помахал рукой знакомой проститутке, щелкнул по макушке пробегавшего мимо карлика. Надо было отвлечься, не думать о боли. Однако все, что он видел вокруг себя, только усугубляло его мучения. Голодные, неприветливые лица, заколоченные окна домов, зловоние, мусорные кучи… И калеки. Огромное множество калек: хромых, слепых, трясущихся, паралитиков. В такие годы, как этот, они, словно мухи, устремлялись в города, надеясь чем-либо поживиться или прокормиться возле церковных приютов. Они шли и шли из провинции, неся с собой болезни, и с первыми теплыми днями из-за страшной людской скученности в городах вспыхивали эпидемии, и не было ни сил, ни умения бороться с напастью, оставалось лишь молить небеса о снисхождении.

Уорвик обогнул угол каменного здания, покрытого пятнами лишайника. В нос ударил нестерпимый запах гнили. Граф миновал крытые ряды, где кипели котлы торговцев требухой. Вокруг толпились нищие, и каждый котел находился под бдительным оком угрюмого молодца с дубинкой или цепным псом. Уже бывали случаи, когда голодная толпа опрокидывала котлы и расхватывала варево прямо с земли. В давке доходило до смертоубийства.

Уорвик поморщился. Голод, все тот же голод. Он ощущался повсюду: в пустых окнах лавок, в затишье на улицах, в длинных очередях перед лавками булочников и мясников, в постоянно попадающихся на глаза похоронных процессиях, в озлобленных взглядах, которые он порою ловил на себе. Почти на каждом углу торчали городские гвардейцы, и хотя ему нечего было опасаться, однако всякий раз, отправляясь в город, он не забывал надеть под камзол тонкую, но прочную кольчугу. Уорвик знал, что испокон веков во всех бедах винят того, кто у власти. Знал он и то, что купцы не забыли о его запрете на торговлю с Бургундией, и многие знатные лондонцы поплатились головой за свою приверженность королю Эдуарду. Вместе с тем он хорошо помнил, какая радость царила в том же Саутворке, когда несколько месяцев назад он вступил в Лондон и все эти люди во весь голос благословляли его имя и связывали с ним свои надежды на лучшее.

– Я не Господь Бог, я не могу сотворить чудо, – бормотал Уорвик. – И не я послал это лихолетье и дождь!

Он вспомнил о провале изданного парламентом не без его участия билля о замораживании цен. Какого труда стоило его провести, и все впустую. Цены продолжали расти, несмотря ни на что. Купцы предпочитали гноить свой товар, но не продавать его по дешевке. Говорили, что на севере страны дома стоят без кровель, потому что люди съели солому с крыш, а юг еще держался благодаря ловле рыбы в реках. Уорвик сумел добиться разрешения на рыбную ловлю всем без исключения, и теперь берега Темзы были усеяны рыбаками, как зубцы Тауэра воронами. И все равно люди роптали, утверждая, что при Йорках жилось лучше. Никто во всей Англии и не думал о том, что уже доброе десятилетие на острове правит всем этот худощавый зеленоглазый человек – Ричард Невиль и успехи, и бедствия страны связаны с ним. Глупцы, они считают, что стоит только вернуться Эдуарду Йорку, и все сейчас же переменится!

Уорвик шел, хмуро поглядывая по сторонам. Его желтые замшевые сапоги отяжелели от налипшей грязи. Возле старой громады Маршальси его догнал Кларенс. У молодого герцога блестели глаза.

– Поглядите, я его все же отыскал!

И он показал крупный, с горошину, алмаз, ярко сверкавший на его грязной ладони. Кларенс был оживлен, однако, взглянув на мрачное лицо тестя, прикусил язык.

Только при подходе к Лондонскому мосту настроение Уорвика изменилось к лучшему. Вход на мост «украшал» оскалившийся в жуткой улыбке череп, надетый на копье. Вороны уже давно отполировали его, и, несмотря на бальзамирующий состав, которым обычно пропитывали головы казненных, на нем не осталось ни клочка кожи.

Уорвик вдруг рассмеялся и притянул зятя к себе за плечо.

– Смотри, Джордж, смотри, как скалится Джон Вудвиль! Клянусь кончиной Господней, настанет день, когда я буду точно так же глядеть на оскал твоего брата или даже двух братьев разом. Что скажешь на это, мой славный зятек?

Он улыбался, но взгляд его буравил Кларенса. Внезапно тот выпрямился и, глядя прямо в глаза тестю, твердо сказал:

– А что тут скажешь? Я знаю лишь одно. В тот день, когда Нэд Йорк окажется у вас в руках, я буду умолять вас о его помиловании. Он мой кровный брат, хотя пути наши и разошлись. Да, сэр, я буду просить за него, даже если это разгневает вас. Однако в том, что я больше никогда не встану рядом с Эдуардом и не прокричу «Англия и Йорк!», – в этом я готов поклясться спасением собственной души. Ибо – видит Бог – как ни горько это сознавать, но я понимаю, что теперь либо их головы, либо моя окажется на копье. Я уже сделал свой выбор, когда пошел за вами, Уорвик. Эдуард никогда не простит мне измены. Как говорится, жребий брошен.

Взгляд Уорвика потеплел, он обнял юношу за плечи.

– Я люблю тебя, Джорджи. Всегда помни об этом. Небеса не даровали мне сына, но Провидение свело нас с тобой, и ты стал мне как сын. Не забывай этого, мой мальчик.

Он резко повернулся и направился к спуску к реке. Джордж, немного приотстав, коротко вздохнул. Он смотрел на Уорвика взглядом затравленного зверя.

Узкая каменная лестница спускалась к причалу. Здесь среди множества лодок, привязанных к кольцам набережной, покачивался вместительный ялик, под нарядным навесом с длинной, несколько потемневшей от сырости бахромой. Лодочник, маленький и круглолицый, с курносым безбровым лицом, дремал, забравшись под навес и закутавшись в плащ. Но едва только лодка качнулась под тяжестью Уорвика и его зятя, он мгновенно проснулся.

– Пошел вон! – сгоняя его с нагретого места под навесом, прикрикнул Джордж и тут же выругался, едва не потеряв равновесия.

Уорвик и Кларенс уселись на корме, маленький лодочник взялся за весла.

– Домой, – распорядился Уорвик, а затем внезапно спросил: – В чем дело, Джек?

Лодочник, не опуская весел, заплакал.

– Мой сынишка… Ох, милорд! Вчера, когда вы ушли, приходила моя жена. Сынок наш вчера помер.

Он глотал слезы. Уорвик смотрел на него.

– Почему же ты не ушел?

– Как можно?.. Я ведь на службе. Могу понадобиться.

Уорвик отвел взгляд.

– Отвезешь нас и три дня свободен. Думаю вам с женой лучше сейчас побыть вместе. И зайди к казначею. Скажешь, что я велел выдать тебе пять шиллингов.

На минуту весла замерли в воздухе. Лодочник неотрывно смотрел на графа, потом весла снова ушли в воду.

– Храни вас Бог, добрый господин.

Уорвик кивнул.

– Отчего умер твой сын?

– Одному Создателю это известно. Мало ли отчего мрут дети…

Уорвик перевел взгляд на воду. Позади пьяно хмыкнул Джордж.

– Вы балуете слуг. Зачем этому болвану столько денег?

Не оборачиваясь, Уорвик сказал:

– За преданность всегда нужно платить. Запомни это, мой мальчик, крепко запомни, иначе тебя ждет судьба твоего брата.

– К знатным лордам вы не столь расположены и не имеете привычки оказывать им помощь, не оговорив некоторых условий.

– Ты не столь глуп, Джордж, чтобы не понять, что лорд всегда хищник, который нуждается в кнуте и прянике. Простолюдин же – пес, который верен сам по себе, и его не жаль приласкать лишний раз.

Джордж промолчал, а Делатель Королей добавил:

– Этот парень когда-то в трудную минуту помог моей младшей дочери[6].

– Да-да, я знаю. Он, еще какой-то каменщик, которому пробили башку как раз перед нашим прибытием, да та здоровенная кривая шлюха, которой вы помогли открыть кабак у Лондонского моста.

– Не кабак, а гостиницу. Я уже давно хотел устроить в Англии хоть с десяток приличных постоялых дворов, таких как во Франции.

– У нас это не привьется. Да и цены в этой гостинице такие, к каким наша знать не привыкла.

Лодочник Джек молча налегал на весла. Он уже давно привык, что высокородные господа ведут свои разговоры, словно не замечая его. Его дело грести. Он был доволен своим местом. Лодочник Делателя Королей – это тебе не шутки! Все бы хорошо, да вот что-то посыпались на Джека всевозможные напасти. За два месяца его дважды обокрали, у жены случился выкидыш, а теперь вот младшенький умер. Может, и правду говорят, что Уорвик проклят и утащит с собой в ад всех, кто ему служит? Вот и приятель Перкен погиб, когда Уорвик уже вступал в Лондон. Правда, Дороти Одноглазая пока процветает, да и ему жилось бы вовсе не плохо, если бы не чертова дороговизна.

Он поднял глаза на графа. За спиной Уорвика исчезала в тумане громада Лондонского моста со всеми его двадцатью арками, лавками и кабачками вдоль парапета. И года не прошло с тех пор, как он, Джек, вот так же вез по Темзе дочь коронатора, нынешнюю принцессу Уэльскую, одетую в мужское платье. Подумать только! Они с Дороти не прогадали, оказав ей тогда помощь. Однако откуда же берутся все эти напасти, это дурное настроение, это предчувствие беды, наконец?

Он взглянул на своего могущественного господина. Ястребиный профиль Уорвика придал Джеку уверенности. «Нет, видит Бог, я не ошибся, примкнув к нему. Такие, как он, не проигрывают!»

Уорвик глядел на Лондон. Сквозь пелену дождя любимый город проступал серым призраком. Правый берег Темзы, где располагался Саутворк, уже нельзя было различить. Во мгле выступали лишь высокие колокольни Саутворкского собора и церкви Марии Заречной. Ближе был левый берег с его каменными ступенями у воды, откуда доносился гвалт прачек. На деревянных пристанях мокли рыболовы с удочками. Какой-то человек на песчаной отмели поил и купал лошадей. Над водой скользила чайка. Слышались плеск волн, хлюпанье весел, надрывающее душу гудение рожков из морских раковин на торговых судах, да откуда-то сзади долетало слабое эхо с корабельных верфей.

Уорвик поглядел вверх, туда, где над кровлями жавшихся друг к другу домов с островерхими двускатными крышами взмывала вверх громада собора Святого Павла. Он возвышался над всеми церквами Лондона, огромный, древний, потемневший от времени, с легкими готическими нервюрами, стрельчатыми окнами, зажатым между двумя стройными башенками главным входом и центральной башней, увенчанной плохо различимым сейчас из-за дождя острым шпилем. Собор не походил ни на один из виденных Уорвиком во Франции, и это почему-то радовало графа. Это был чисто английский храм, так же как Лондон был чисто английским городом, строптивым, гордым, богатеющим, несмотря на разорительную войну, – город, который мог и королям указать их место, который не имел, подобно Парижу или Толедо, королевской резиденции, а заставлял государей тесниться в Тауэре или в Вестминстере. Сити же не принадлежал никому, он был норовистый, как горячий конь, но именно таких и любил Уорвик, ибо чем труднее их обуздать, тем слаще победа.

Темза делала изгиб. Ее воды казались ржаво-сизыми. По реке сновали неуклюжие плоскодонки, нагруженные вязанками хвороста, сеном, жмущимися друг к дружке отощавшими овцами. Сквозь дождь на берегу были видны то украшенная четырьмя изящными башенками колокольня церкви Святой Бриджит, то набережные Фрайерса, то сады Темпл-Бара. Дальше, сразу за городскими воротами, белели стены большого францисканского монастыря, а затем начинался Стренд с великолепными усадьбами, парки которых спускались к реке.

Когда показались медная крыша и квадратные башенки нового особняка Савой, где располагалась резиденция герцога Кларенса, Уорвик приказал причалить. Однако задремавший было Джордж внезапно очнулся и схватил тестя за руку:

– С вашего позволения, сэр, я бы хотел сейчас отправиться с вами.

Он замялся на мгновение, но Уорвик понял и засмеялся:

– Что, Джорджи, боишься Изабеллы?

– Милорд, вы шутите! Всем известно, что я отлично переношу женские слезы. Но Изабель в положении… Будет лучше, если ей сообщат, что я с вами в Вестминстере.

Уорвик с улыбкой смотрел на зятя.

– Ты ведь любишь ее, Джордж. Зачем тебе таскаться со мной по всем этим ночным кабакам?

Кларенс отвел взгляд и пожал плечами.

– Человек несовершенен. Еще Куяций сказал: «Мulta sunt in moribus dissentanea multe, sine ratione»[7].

Уорвик захохотал.

– Латынь с похмелья!.. Да еще Куяций! Это забавно. Ладно, ладно, мой славный Джорджи. Я покрою твой грех. Греби в Вестминстер, Джек.

Уорвик был доволен тем, что Кларенс бережет супругу. Они кутили с зятем не впервые, и Уорвик знал, что Изабелла сердится на него. Но даже в мелочах граф оставался политиком и готов был пожертвовать семейным благополучием старшей дочери ради того, чтобы покрепче привязать к себе Кларенса. Он доверял Джорджу, но вместе с тем хотел постоянно иметь под рукой одного из Йорков. К тому же какой супруг не оставляет иной раз семейное ложе, чтобы пройтись по притонам? Так пусть уж лучше он делает это под присмотром тестя. Другое дело, что, как заметил Уорвик, Джордж стал чересчур часто заглядываться на других женщин. Видимо, этот брак не столь удачен, как полагали раньше. А ведь не уступи он в свое время просьбе дочери, она была бы сейчас замужем не за Джорджем, а за Эдуардом, и вряд ли он тогда служил бы своим мечом Ланкастерам. Да, и этот брак – его старшей дочери и второго Йорка – можно причислить к ошибкам Делателя Королей. Всего лишь раз он поддался чувствам и поступил как отец, а не как политик, и так промахнулся! Конечно, Джордж славный малый, но он не король. Изабелла несчастлива, а сам он, выдав младшую дочь, Анну Невиль, за Эдуарда Уэльского, намертво приковал себя к Ланкастерам, черт бы их побрал!

Уорвик не заметил, как выругался вслух. Вновь задремавший было Кларенс открыл глаза и внимательно поглядел на Делателя Королей.

«А ведь он сдает, – пришло в голову Джорджу, пока он разглядывал бледное, с желтизной лицо тестя с набрякшими под глазами мешками, его усталый рот с брезгливо опущенными уголками. – Его камердинер недавно проболтался, что граф подозрительно часто стал прибегать к помощи лекаря-итальянца, которого он вывез из Франции. Откуда эта бледность, эта золотушная желтизна, этот рыжий оттенок белков его глаз? Пьет он, конечно, много, однако в последнее время я не раз замечал, как его то и дело выворачивает наизнанку. А это весьма скверный признак».

И тут, словно в подтверждение своих мыслей, он увидел, что Уорвик вцепился в борт лодки и, склонившись вперед, стал давиться. Кларенс испытал злорадное удовлетворение. Не так уж и неуязвим этот медведь, что-то и его гложет изнутри. Он улыбнулся, но тут же смахнул улыбку, заметив, что Уорвик снизу вверх, через плечо оглянулся на него.

– Что смотришь, Джордж?

Придав лицу безразличное выражение, Кларенс слегка пожал плечами:

– Я размышляю о том, когда наконец вы соизволите принять принцессу Анну.

Ни для кого в Вестминстере не было тайной, что встреча отца с прибывшей из Франции дочерью закончилась скандалом. Уорвик требовал, чтобы принцесса Уэльская незамедлительно вернулась к мужу, Анна же, ссылаясь на бури и неспокойные воды пролива, отказывалась. Этот разговор происходил при закрытых дверях, но их голоса звучали достаточно громко, чтобы любопытные лакеи тут же разнесли весть. Пошли сплетни о том, что брак дочери Уорвика и принца Уэльского вовсе не идеален и даже более того – Анна якобы прибыла вопреки воле мужа и царственной свекрови Маргариты Анжуйской, и это привело в ярость Уорвика.

Однако постепенно все улеглось, особенно после того, как Анну Невиль весьма милостиво принял король Генрих. Вместе они долго молились у гроба Эдуарда Исповедника[8] и даже договорились совершить паломничество в Кентербери[9] по окончании зимних дождей. Но даже несмотря на расположение короля к невестке, Уорвик не принимал дочь, и если им и приходилось встречаться, то лишь во время официальных церемоний.

Дождь зашумел сильнее, вспенивая гребешки волн. Лодочник Джек пониже опустил капюшон. Уорвик, не ответив Кларенсу, глядел на унылые поля Вестминстера, на возвышающийся поодаль дворец английских королей. Огромный, совместивший в себе множество архитектурных стилей, несколько перегруженный каменными украшениями, замок Вестминстера как бы окружал аббатство с недостроенным, но уже удивительно легким, ажурным собором. На него-то и указал Джорджу Делатель Королей.

– Смотри, мой мальчик, вон там, за стенами аббатства, обитает шлюха Элизабет, ставшая королевой. Она воспользовалась правом убежища, чтобы родить под церковными сводами ублюдка, которого многие считают наследным принцем. Она дала йоркистам надежду. А моя дочь – клянусь вечным спасением! – вместо того чтобы понести от Ланкастера, примчалась сюда, уверяя меня, что ее переполняют дочерние чувства. Но, видит Бог, не для того я так высоко вознес ее, чтобы она вела себя, как когда-то в детстве, вытворяя все, что взбредет ей в голову. Ее долг быть рядом с принцем Уэльским, дать Англии наследника.

Джордж наклонился и тронул графа за рукав:

– А как же мы с Изабеллой, Уорвик? Ведь согласно договору в Амбуазе, если у Эдуарда и Анны не будет детей, наши отпрыски наследуют престол. Что же вас беспокоит? Или дитя Ланкастеров вам дороже, чем наше с Изабеллой?

Уорвик повел плечом.

– Не болтай глупостей! Мне безразлично, кто из моих внуков получит Англию. Но ведь сейчас на троне Ланкастеры, и не мне объяснять тебе, что прямая ветвь всегда предпочтительнее побочной.

Джордж засмеялся.

– Что-то вы не думали об этом, милорд, когда отшатнулись от Ланкастеров и поддержали моего отца в первые годы войны Алой и Белой Розы.

Не ответив, Уорвик вновь склонился над бортом в приступе тошноты. Джордж отпрянул, а Джек поднял весла, нерешительно поглядывая на господина. Уорвик наконец выпрямился и подставил дождю бледное спокойное лицо. Веки графа были опущены.

– Какой это гадостью нас накормили в Саутворке, а, Джордж?

Он широко распахнул свои хищные желто-зеленые глаза и, уставившись прямо в глаза зятю, проговорил:

– Я никогда не забываю о первенстве прямых потомков, мой мальчик. Даже тогда, когда имел столько власти, что мог дерзнуть сам занять трон. Да, я помнил об этом и поступал по чести, поэтому корона досталась твоему брату Эдуарду. Я очень люблю и тебя, и Изабеллу, но если родится Ланкастер, именно ему я отдам Англию.

Он говорил как хозяин, этот бледный худой человек, которого только что согнули пополам желудочные спазмы, и Джордж невольно отпрянул под напором той силы, которая бушевала в глазах тестя. Ему стало не по себе, и он поспешил обратить все в шутку:

– Видит Бог, это так, Уорвик. Когда мы приедем, я подниму первый бокал за благополучное зачатие Ланкастера. Ведь не глупец же Нэд Ланкастер, чтобы не сделать младенца такой красотке, как леди Анна. Кто бы мог подумать, что из лягушонка, каким она была в детстве, вырастет подобное чудо? Однако, как ни горько это сознавать, моя ослепительно прекрасная свояченица не слишком расположена ко мне.

– Это оттого, что ты чересчур усердно демонстрировал ей свое восхищение в присутствии Изабеллы. Не забывай, Джордж, мои дочери очень преданны друг другу, и Анна без колебаний предпочтет остаться без поклонника, чем обидит сестру.

Он хотел еще что-то добавить, но неожиданно умолк. К ним от Вестминстера спешила лодка, в которой восседал камергер графа лорд Арчер.

– Милорд, милорд граф! – кричал баронет. – Вас ищут с самого рассвета. Вчера ночью в Лондон вернулся герцог Экзетерский!

Уорвик сразу весь подобрался. Экзетер, бывший его недруг, а ныне союзник, как и большинство ланкастерцев, был отправлен им в Бургундию, дабы настоять, чтобы Карл Смелый не оказывал помощи беглым Эдуарду и Ричарду Йоркским. В противном случае Уорвик грозился в союзе с королем Людовиком начать против Карла военные действия. По сути, это был блеф, ибо Ланкастеры еще не настолько упрочили свою власть. Однако Уорвику надо было сделать все, чтобы задержать Йорков на континенте. И в связи с этим миссия Экзетера была чрезвычайно важна.

Уорвик взглянул на зятя.

– Ты слышал, Джорджи? Надо немедленно собрать Совет. Бог весть, что привез нам этот увалень Экзетер из Бургундии, но, клянусь истинной верой, любые новости лучше, чем совсем никаких. Совет состоится через…

Он услышал, как с башни Вестминстерского аббатства сорвался первый удар колокола, звавший к Аngelus[10].

– Совет состоится в три часа пополудни. Вас, милорд, я бы настоятельно просил присутствовать.

Лицо Джорджа вытянулось.

– Помилосердствуйте, граф! Я с ног валюсь от усталости, а мой вид оставляет желать лучшего…

– Неважно, – отрезал Уорвик. – Я тоже валюсь от усталости, но долг обязывает.

И, не глядя больше на зятя, он повернулся и, оттолкнув протянутую ему баронетом руку, легко спрыгнул на спускавшуюся к самой воде лестницу Вестминстера.

2

Отец и дочь

В комнате пахло лечебными снадобьями. Тяжелые бархатные занавески на окнах были опущены, и мрачные старинные стены освещались лишь пламенем камина. На постели лежал граф Уорвик, его рука бессильно свешивалась, и из надреза на вене в посеребренный таз, который держал на весу молоденький брадобрей, стекала вязкая струйка крови. Отворение крови, согласно медицинским представлениям, производилось лишь при искусственном освещении.

Из глубины огромной спальни, погруженной в полумрак, появилась фигура коренастого человека лет тридцати. Из-под плоского берета с наушниками на его лоб падали глянцевито-черные прямые волосы, а широкое темно-синее одеяние указывало на то, что его обладатель – лекарь.

– Вы по-прежнему постоянно чувствуете тупую боль в правом подреберье? – осведомился врач, говоривший с сильным итальянским акцентом.

Лицо Уорвика осталось непроницаемым. На лекаря он не глядел. Итальянец, сцепив пальцы, хрустнул ими и заговорил торопливо, коверкая слова, однако довольно складно:

– Santa Dio[11]! Синьор Ричардо, вы требуете невозможного! Я должен лечить вас да еще in petto[12], но я вижу, что вы сами беспрестанно воюете с собой. Вы не выполнили ни одного моего указания. Поистине вы губите себя! Я не зря провел восемь лет в медицинской школе в Салерно, и если вы прибегли к моей помощи, то для меня puntiglio[13] оправдать оказанное доверие. Рессаto[14], но…

Уорвик звучно прищелкнул пальцами, вынуждая лекаря умолкнуть, и жестом отослал брадобрея. Когда тот вышел, граф откинул одеяло, встал и запахнул халат, перетянув его серебристым шнуром.

– Клянусь гербом предков, синьор Маттео, что когда-нибудь вы лишитесь языка за свою болтливость. И я не хотел бы, чтобы именно меня вы заставили сделать этот шаг. Вот теперь – заметьте, только теперь, когда мы остались наедине, – я спрашиваю вас, каково мое положение?

Маленький итальянец выпрямился.

– Плохо! И вы сами, синьор, тому виной!

– Что же со мною?

– Наераr[15]. Она непомерно увеличена, поскольку вы уж слишком большую дань отдаете вину. Ваша милость, ваш организм в глубоком расстройстве и уже не справляется с нагрузками. Да как вы могли, сеньор, пропьянствовав где-то всю ночь, сразу отправляться на Совет!.. Неудивительно, что с вами случился после него обморок.

Уорвик криво усмехнулся.

– И счастье еще, что я лишился чувств после Совета. Иначе… Никто не должен знать о моей слабости. Слышите, сеньор итальянец. Даже при всей вашей болтливости вы должны молчать о моем недомогании.

– Ах, сеньор! Оставим это а раrte[16]. Будем говорить лишь о том, что non est census super censum salutis corporis[17]. И поэтому я настоятельно рекомендую вам полностью отказаться от переутомления, а также от всевозможных неразбавленных вин и от этой вашей омерзительной…

Он замялся, подбирая слово, и Уорвик подсказал:

– Асквибо[18].

– Si, асквибо. Прекратите изнурять себя. Вы больны, синьор Ричардо, и во имя всего святого, я умоляю вас выполнять мои предписания и…

– Саrо саrino![19] Неужели вы думаете, что я не понимаю этого? Однако я уже положил руку на плуг и не сойду с этой борозды. Так что, синьор Маттео Клеричи, делайте свое дело, лечите меня, пускайте мне дурную кровь и не лезьте с советами. И учтите, не тот я человек, чтобы так скоро сдаться. А теперь можете идти.

Маттео Клеричи только вздохнул и понуро поплелся к двери. Уорвик посмотрел ему вслед, и глаза его потеплели. Он умел ценить преданность, другое дело, что ныне он разучился доверять вернейшим из верных. И поэтому, даже сознавая, что Маттео Клеричи прав, он почти машинально пренебрегал его предписаниями. Впрочем, было здесь и другое – графу уже недоставало сил бороться с собственными пороками. В такие минуты ему становилось жутко, ибо он воочию убеждался, насколько слаб он сам – великий Уорвик, человек, возводивший на трон королей и свергавший их. Это были черные мысли, и он спешил укрыться от них в общении с Богом – единственным, кого он считал сильнее себя на этой земле.

Вот и теперь, едва за врачом затворилась тяжелая дверь, Уорвик прошел к резному аналою и устремил взгляд на большое позолоченное распятие. Отливающее лимонной желтизной, лицо Христа на стене было столь же изможденным, как и лицо графа, однако никогда ни одно изображение Спасителя не выражало такого твердокаменного упрямства, какое было сейчас на лице Делателя Королей.

Уорвик опустился на колени, сложил руки и медленно прочитал «Соnfiteor»[20]. Молился он долго, не сводя глаз с распятия, словно ожидая одному ему понятного знамения.

– Господи, оставь мне лишь немного времени и сил, чтобы довести до конца начатое, ибо слишком много чад твоих доверились мне, слишком многое от меня зависит. Я знаю, Господи, что сам избрал свою участь и недостойно мужа роптать на судьбу, но, Милосердный, дай мне еще толику сил, дабы ноша моя не раздавила меня. Не помощи прошу, но лишь частицу силы. И тогда я смогу…

В камине с треском обрушилось полено, взметнув вихрь искр. Уорвик вздрогнул, очнувшись. Резко встав с колен, он шагнул к большому, в человеческий рост, зеркалу, привезенному из Венеции и отражавшему человека таким, каков он есть. Из глубины ясного стекла на Уорвика смотрел вельможа в тяжелом домашнем одеянии из темного вельвета и мехов. Приблизившись к самой поверхности зеркала, он внимательно вглядывался в свое отражение. Нет, не нравился ему этот латунный оттенок кожи, ржавый отлив белков, эти запавшие от постоянного недосыпания глаза.

– Дьявол и преисподняя! Разве это Делатель Королей? Жалкий старик, возомнивший себя вершителем судеб целого королевства!

И тотчас он вспомнил прошлую ночь, когда они с зятем метали кости, решая, кому тешиться с блондинкой, а кому с брюнеткой, вспомнил, как в одной из таверен вспыхнула драка и он принял участие в ней, успев до крови разбить костяшки пальцев о чьи-то зубы, пока в толпе не узнали его и все гуляки не бросились врассыпную.

Уорвик улыбнулся.

– Что бы там ни было, а этот итальяшка просто запугивает меня. Видит Бог, мы еще повоюем!

Он глубоко вздохнул и покосился на резной буфет в глубине комнаты. Колебался он недолго. Потом подошел и достал длинную бутыль цвета венецианского стекла. В ней была асквибо, к которой он пристрастился еще во время войн в Нортумберленде. Граф отхлебнул глоток, поморщился и заел питье сушеными финиками. На лице его появилась улыбка. Он чувствовал, как блаженное тепло разливается по жилам, как поднимается в нем волна силы.

Щеки его окрасил легкий румянец, глаза заблестели.

«Чудак этот лекарь Маттео! Неужели он не понимает, что без выпивки мне не продержаться так долго?»

Но теперь к делам. Граф развернул на большом столе карту Англии и долго изучал ее. На сегодняшнем Совете от Экзетера стало известно, что хотя Карл Смелый и дал согласие отказать Йоркам в помощи, но на деле он просто услал их, чтобы тайно все же поддерживать. Так, стало известно, что пока Эдуард гостит у своей сестры Маргариты в Брюгге и даже заводит романы с тамошними красавицами, привлекая к себе всеобщее внимание, его брат, хромой Ричард Глостер, отбыл в нейтральный порт Вер, где готовит корабли для высадки в Англии.

А что может противопоставить Йоркам он, Уорвик? Конечно, он протектор королевства, и Генрих Ланкастер наделил его неограниченными полномочиями, но на кого он может опереться? Граф подумал о своих сторонниках. Сомерсет, Оксфорд и Экзетер. Преданные ланкастерцы, против которых он некогда воевал. Сейчас они его союзники, но Уорвик не был уверен ни в одном из них. Экзетер туп и откровенно враждебен, хотя и вынужден смиряться. Оксфорд, рыцарственный граф, который, однако, до сих пор не может сжиться с мыслью, что они с Уорвиком в одном стане. А Сомерсет? Этот вельможа происходит из рода Бофоров, с которыми Невили всегда враждовали. Достаточно вспомнить, что Уорвик убил его отца, а брата казнил Монтегю. Что же сказать о собственных братьях? Джон, маркиз Монтегю, неплохой полководец, но он всегда завидовал славе Уорвика. Да и сам Уорвик не раз говорил, что Монтегю редкий предатель в роду благородных Невилей. Достаточно вспомнить рассказ Анны, как вел себя Джон Невиль, когда она бежала от Йорков, чтобы усомниться: может ли он полагаться на Монтегю? Некогда Эдуард Йорк обещал обручить сына Монтегю с маленькой принцессой Элизабет, однако после того как королева родила сына, этот союз не так и прельщает Джона. Поэтому он так легко обручил малыша с дочкой Экзетера. Он вообще все делал легко. Легко оставил старшего брата ради службы Эдуарду. Так же легко отказался от короля Белой Розы, когда прибыл Уорвик. Нет, Делатель Королей не мог доверять младшему брату.

А средний Невиль, епископ Джордж? Уорвик знал, что из троих братьев Невилей Джордж наиболее податлив и слаб. Слаб ли?.. Можно ли назвать слабостью осторожность и даже трусость? Но епископ год назад помог бежать дочери Уорвика из-под опеки Йорков. Он вообще помогает всем скрыться. Помог Анне, потом помог бежать Эдуарду. Ведя расследование по этому делу, Уорвик выяснил, что епископ предоставил Эдуарду полную свободу, взяв с того только слово чести. Делатель Королей был поражен. Прелат Англии, неглупый и здравомыслящий человек, не новичок в политике, и вдруг такая доверчивость… Оставалось надеяться, что это все же была доверчивость, а не расчет.

Среди сторонников Уорвика ныне был и человек, которому он готов был симпатизировать. Этим человеком был галантный и легкомысленный лорд Томас Стэнли. Весельчак и балагур, еще молодой, но рано поседевший кавалер и рыцарь, он всегда держал сторону Белой Розы и перешел к Ланкастерам исключительно из расположения к самому Уорвику. К тому же Стэнли был женат на его родной сестре Элеоноре Невиль. Правда, в последнее время отношения между коронатором и Стэнли стали прохладнее, так как Стэнли не скрывал своего увлечения молодой вдовой графа Ричмонда – Маргаритой Бофор, в то время как его супруга чахла от болезней в отдаленном имении.

По сути, Уорвик был уверен сейчас только в одном человеке – в своем зяте Джордже Кларенсе. Родной брат изгнанного Эдуарда, он давно отошел от Йорков и верой и правдой служил Делателю Королей. Недаром Уорвик сделал его вторым протектором Англии, наделил всяческими полномочиями, а главное, добился пункта в договоре с Ланкастерами, по которому дети Джорджа имели права на трон, если у Эдуарда Уэльского и Анны Невиль не будет потомства. Уорвик сделал все, чтобы Джордж был ему предан. И он любил этого парня. И доверял. Что ж, значит Уорвик все-таки не одинок среди своих союзников-врагов.

Эта мысль привела графа в хорошее расположение духа. Он улыбнулся и, плеснув себе еще асквибо, прошел в свой кабинет. Его ноги по щиколотку утопали в мягком ворсе персидского ковра. Возле массивного камина из черного гранита находился письменный стол, рядом – заваленный бумагами секретер, а напротив – три пюпитра, за которыми с перьями наготове ожидали секретари.

Уорвик сел и, откинувшись на спинку кресла, принялся диктовать. Ему предстояло отправить письма трем правителям: родственнику Ланкастеров португальскому королю Альфонсу V, герцогу Бретонскому Франциску и молодому главе Флорентийской республики Лоренцо Медичи. Это были вполне официальные любезные ответы на столь же официальные дружественные послания, и, чтобы не тратить времени на каждое в отдельности, Уорвик диктовал сразу три текста, пользуясь привычными формулами дипломатической вежливости, порой делая паузы лишь для того, чтобы подчеркнуть ту или иную особенность в письме к одному из адресатов. Писцы иной раз обменивались быстрыми взглядами, поражаясь трезвости мысли этого утомленного и изрядно выпившего человека. Его хрипловатый, но твердый голос гулко отдавался в огромном кабинете, пустоту которого не могли заполнить ни мягкие ковры, ни дорогая резная мебель, ни стоявшие, словно немые стражи, в простенках между окнами богатые турнирные доспехи графа. Комната все равно казалась необитаемой, живым здесь был лишь этот зеленоглазый человек с простой чашей в руке, ибо даже торопливо скрипящие перьями секретари в темной одежде были неотличимы от деревянных изваяний, поддерживающих буфет за их спинами.

Наконец с письмами было покончено. Уорвик просмотрел их, поставил подпись и жестом отослал писцов. Вот теперь, кажется, все.

Уорвик допил шотландскую водку и откинулся на спинку кресла. Но едва он решил передохнуть, как пламя свечей неожиданно заколебалось, дверь кабинета приоткрылась и вошел церемониймейстер. Стукнув в пол витым серебряным жезлом, он возвестил:

– Ее высочество принцесса Уэльская!

Уорвик не шелохнулся. После ссоры с дочерью в день ее прибытия они почти не встречались, если не считать торжественных приемов и молебнов, на которых им в соответствии с придворным этикетом приходилось присутствовать. Анна держалась высокомерно, и это возмущало Уорвика, ибо, несмотря на размолвку, он уже простил дочь и тосковал по ней, особенно сейчас, когда они оказались под одним кровом. Однако Анна, казалось, не стремилась припасть к коленям отца и вымолить прощение за свой дерзкий поступок. Некоторое время она прожила у своей сестры в Савое, затем совершила поездку в Оксфордшир, несмотря ни на плохую погоду, ни на то, что на дорогах разбойничали. На днях она вернулась, но по-прежнему избегала отца. И вот теперь этот поздний визит.

Принцесса вошла стремительно, без реверанса – обычного приветствия. В руках ее был накрытый салфеткой поднос. Кивком головы отослав церемониймейстера и сопровождавших ее фрейлин, она подошла к отцу.

– Ваша светлость, вы отсутствовали сегодня за вечерней трапезой и, как я узнала от камергера, вообще весь день ничего не ели. Не сочтите за дерзость мое неучтивое вторжение, но я всего лишь хотела оказать вам маленькую услугу. Это легкий ужин.

Анна поставила перед ним поднос.

«Как она хороша! – с горькой нежностью подумал Делатель Королей. – Когда-то ее называли лягушонком, однако теперь даже самые строгие ценители должны прикусить языки, ибо в моей девочке есть нечто большее, чем обычная женская красота».

В самом деле, Анна Невиль обладала незаурядной внешностью. Высокая, еще не утратившая подростковой худобы, она была прелестно сложена, а изящная грация юной леди сочеталась с порывистостью, выдававшей живой темперамент. Горделивая посадка головы, грациозная, чуть наклоненная вперед шея, округлое выразительное лицо, слегка вздернутый легкомысленный нос и великолепные ярко-зеленые миндалевидные глаза, полные огня и блеска, – все было в ней привлекательно. На такое лицо хотелось смотреть не отрываясь. Свет и сила исходили от него, словно окружая девушку ореолом. Недаром признанные красавицы французского, а теперь и английского двора испытывали невольное беспокойство, если рядом оказывалась Анна Невиль.

Сейчас она невозмутимо смотрела, как отец, стащив с подноса салфетку, разглядывает его содержимое.

– Что это за гадость?

– Рыбный бульон, овсяная каша, свежие лепешки с грибами, а в чаше – отвар из трав, который вам следует выпить перед сном.

Делатель Королей криво усмехнулся.

– Крест честной! Ты обращаешься со мной как с роженицей. Что еще тебе наплел этот итальянский болтун? Клянусь преисподней, я все-таки велю завтра же отрезать ему язык.

По лицу Анны скользнула тень.

– Вы и пальцем не тронете его, отец, если еще не разучились ценить преданных людей.

– Его преданность должна опираться на умение молчать!

– Он и молчал. Но, видимо, слишком долго, если позволил вам довести себя до такого состояния.

Уорвик так сжал подлокотники кресла, что хрустнули суставы.

– Что ты имеешь в виду?

Анна ответила не сразу, но голос ее стал теплее.

– Отец, вы самый сильный человек из всех, кого я знаю. Имейте же мужество не лгать самому себе. Вам надо беречь себя, беречь ради Англии, ради меня, наконец… А этот итальянец… Он любит вас, отец, он вам многим обязан и не раз все обдумал, прежде чем испросить у меня аудиенцию и поведать о вашем теперешнем состоянии. По-видимому, он считает, что только я смогу упросить вас хоть на время оставить вредные привычки.

Уорвик угрюмо глядел на дочь.

– Хорошо. Я съем все это. Но обещай мне: все, что бы ты ни узнала о моей болезни…

Он не договорил – Анна улыбнулась ему, и, прежде чем Уорвик успел сдержать себя, он тоже улыбнулся ей в ответ. Произошло чудо. Эта улыбка вмиг растопила лед отчужденности между ними. Обежав стол, принцесса Уэльская повисла на шее отца.

– Люблю тебя! – со смехом воскликнула она. – Ты лучше всех на свете! Ты просишь меня… Я не вчера родилась, отец, и ты даже не подозреваешь, какие тайны умеет хранить твоя дочь!

Уорвик взял ее лицо в ладони, взгляд его стал глубоким и серьезным.

– Порой мне кажется, что знаю.

Он не отпустил ее, и тогда Анна, перестав смеяться, попыталась вырваться. Но Уорвик удержал ее.

– Тебе не кажется, дитя мое, что нам давно следовало поговорить об этом?

Она все же выскользнула из его рук.

– Что ж, может быть. Могу я хотя бы перед тобой похвастать, что мне обязан жизнью сам король Франции!

Уорвик поперхнулся бульоном. Анна же, как когда-то в детстве, забралась с ногами в большое кресло у камина и беспечно поведала о том, что произошло однажды во время охоты в Венсенском лесу, когда ей посчастливилось спасти короля Людовика от рогов затравленного оленя*.

Уорвик хохотал.

– Ах, чертов лис Луи! А я-то ломал голову, с чего это он так спешно стал выпроваживать нас из Франции! Бедняга опасался, как бы девчонка не разболтала, что его миропомазанную особу едва не забодал олень!

Анна с улыбкой заметила:

– Выпроваживал он всех, а уехал ты один, оставив эту самую болтливую девчонку у него под боком. – Смех ее стих. – И тогда он сплавил нас в Амбуаз, подальше от двора.

Похоже, воспоминания о медовом месяце не вызывали у Анны радости. Перестал смеяться и Уорвик. Он молча ел, не глядя на дочь, слышал, как она встала, небрежным жестом перекинула через руку длинный шлейф, прошлась по комнате.

– Брр… Как у тебя тут мрачно!

– Эта башня построена во времена Вильгельма Рыжего. Но я останавливался здесь, еще когда был жив мой отец – упокой, Господи, его душу. А мы, Невили, известны своим постоянством. Мне нравятся эти старые романские своды, эти мощные, не пропускающие звуков стены. Здесь можно спокойно все обдумать.

В наступившей после этих слов тишине слышны были только легкие шаги Анны. Взяв свечу, она расхаживала по коврам, разглядывала вышивку на гобеленах, касалась пальцем резных завитков буфета. На ней был модный остроконечный эннен[21] с шелковистой вуалью, темно-зеленое бархатное платье без вышивки, и единственным украшением на принцессе была богато расшитая ладанка на груди. Уорвик задержал на ней взгляд и почему-то нахмурился.

Огонь в камине угасал. Стало прохладно. Уорвик допивал лечебный настой трав. Поверх чаши он смотрел, как Анна брала из большой корзины у камина поленья и, кинув их на угли, раздувала пламя маленьким мехом. Она делала это так просто и умело, словно не была принцессой Уэльской, а всю жизнь только и хлопотала у очага, занимаясь хозяйством.

Когда камин разгорелся, Анна вновь уютно уселась с ногами в кресло и стала беспечно болтать. Она негромко рассказывала своим по-мальчишески низким, чуть хрипловатым голосом о том, что делала за день: ходила смотреть зверей в лондонском Тауэре, потом присутствовала на представлении, которое давали в Вестминстере французские актеры. Они играли пьесу Плавта «Мiles cloriosus»[22]. Латынь была ужасной, но все слушали, поскольку античные авторы стали входить в моду. Благородная Маргарита Бофор переводила лорду Стэнли реплики актеров. Оказывается, сей веселый лорд – сущий профан в латыни.

Уорвик хмыкнул.

– Впервые слышу. И думаю, ему просто хотелось добиться внимания благочестивой вдовушки из Уэльса.

Анна высказала свое мнение по этому поводу. Шестнадцатилетней принцессе казалось нелепым, что слывшая образцом добродетели Маргарита Бофор, строившая из себя такую недотрогу, вдруг начала кокетничать с женатым лордом.

– Леди Маргарет, бесспорно, привлекательная дама, но, Боже правый, на ней драгоценностей больше, чем в алтаре Собора Святого Павла! А ведь до того, как милейший Стэнли одарил ее своим расположением, едва не монахиню из себя корчила.

Уорвик смеялся.

– Маленькая брюзга! Посмотрим, как бы ты себя вела, будь ты молодой вдовой, да еще одной из самых богатых дам Англии.

– Окажись я вдовой? Гм.

Анна словно не заметила внимательного взгляда отца.

– Пожалуй, я бы тоже франтила. Особенно будь у меня такой ухажер, как Томас Стэнли. Право же, он очень мил, а глаза у него, как у мальчишки, несмотря на то, что сед как лунь. Кто бы мог подумать, что он такой волокита! Отец, правду ли говорят, что тетя Элеонора очень плоха?

Уорвик не ответил, а Анна беспечно продолжала:

– Я никогда не жаловала тетушку Элеонору. Помнишь, как она запирала меня в чулан, когда я сажала ей на шлейф лягушек? И всегда твердила, что я безобразная, как пак[23]. Посмотрела бы она на меня сейчас!

– Анна, твоя тетка умирает!

Девушка осеклась, Уорвик какое-то время пристально смотрел на дочь.

– Скажи-ка мне лучше, что ты думаешь о юном Ричмонде, сыне Маргариты?

Анна пожала плечами.

– В детстве мы играли вместе, но ныне он избегает меня. Я как-то наблюдала за ним – очень уж он важничает.

– И все время твердит, что он Ланкастер.

– Каким это образом?

– Через свою мать Маргариту. Она внучка Джона Гонта, герцога Ланкастера[24], и одно время, пока у Генриха VI и королевы Маргариты не было детей, а Йорки еще не заявили своих прав на трон, Маргарита Бофор была наследницей престола. Она также неслыханно честолюбива.

Анна склонила голову к плечу.

– Во всяком случае, сейчас ее интересует только сэр Томас Стэнли, и она ради него вешает на себя все фамильные драгоценности Сомерсетов и Тюдоров.[25]

– Дай Бог, чтобы так дело и обстояло. Но никогда не следует упускать из виду возможного соперника.

– Даже если это женщина?

– Честолюбивая женщина. К тому же обожающая своего единственного сына, помешавшегося на том, что и он Ланкастер.

Анна поудобнее устроилась в кресле.

– По крайней мере, сейчас и Гарри Тюдор, и леди Маргарет более всего заняты своими амурными делами. Она только и помышляет, что о сэре Томасе, а он – о придворной даме своей матушки, баронессе Шенли.

Уорвик с отвращением допил отвар и покосился на буфет, где оставалась заветная бутыль асквибо. Но при дочери он бы не решился воспользоваться ею. Поэтому с безучастным интересом продолжил разговор:

– Я слышал, ты очень сблизилась с этой молоденькой вдовой?

Анна прикрыла глаза.

– Да. Помнишь, я рассказывала, как во время моего бегства от Йорков я со спутниками останавливалась в замке Фарнем в Нортгемптоншире? В тот день мы спасли ее от мужа, который хотел уморить ее голодом*.

«Она словно избегает произносить вслух имя Майсгрейва», – отметил Уорвик. Вслух же сказал:

– Надеюсь, ты не стала напоминать ей об этом? Послушай меня, Анна, лучше, если все как можно скорее забудут о том, что принцесса Уэльская, словно бродяга, скиталась по дорогам Англии в компании головорезов.

Анна взглянула на отца: в глазах ни тени прежнего легкомыслия, губы сжаты, подбородок упрямо поднят.

– Я полагаю, вы не забыли, отец, что меня сопровождал рыцарь, считающийся доблестнейшим воином Англии? А головорезы, о которых вы столь пренебрежительно отозвались, отдали свои жизни, оберегая меня.

– Аминь, дитя мое. Но не забывай, что сейчас ты слишком высоко поднялась, чтобы позволить толпе судачить о твоих похождениях. А тебя я попрошу и впредь не говорить баронессе Шенли, что именно ты, переодетая мальчишкой, спасла ее от мужа. Однако то, что вы напали на владельца замка, в то время как он приютил вас…

– О Святая Дева!

Анна стремительно вскочила, глаза ее сверкали.

– Приютил?! – Она сжала кулачки. – Он готовил преступление. Он хотел убить и нас…

– Но вы вмешались в его семейные дела, а всякий феодал свободен поступать в своих владениях, как ему заблагорассудится.

– Видит Бог, это так! Но ни один христианин не имеет права губить своих близких. Именно потому проклят Каин, поднявший руку на Авеля. И не так уж давно господин Жиль де Рец был обвинен и казнен по доносу жены, которую намеревался убить[26].

– О, не надо приводить в пример французов! Если я не ошибаюсь, маршалу де Рецу вменялись в вину не только попытка покончить с супругой, но и множество других, куда более серьезных грехов, таких, как колдовство и прочие языческие мерзости. Донос леди де Рец был лишь последней каплей. Однако вспомни, что, когда Элеонора Аквитанская[27] восстала против своего супруга, он заточил ее в Солсберийскую башню, где она провела долгие годы, хотя и была властительницей Аквитании и законной королевой Англии!

Анна вздохнула.

– Мы не о том говорим, отец. Ты ведь хочешь одного – чтобы все возможно скорее забыли о том, что я была всеми гонимой беглянкой. Пусть так и будет. И леди Дебора Шенли никогда не узнает, что принцесса Уэльская спасла ее от гибели. Мой дядя, маркиз Монтегю, тоже помалкивает о той истории, зато простой народ уже так расцветил своим воображением мой побег, что он больше походит на волшебную сказку, в которую никто не верит.

– Так оно и лучше, дитя мое. Честь леди всегда должна оставаться незапятнанной. И вдвойне, если в жилах леди течет кровь Невилей!

Анна хмыкнула.

– О да! Я каждый день только об этом и размышляю, когда встречаю в переходах Вестминстера герцогиню Йоркскую. Скажи, отец, приходится ли говорить о чести, когда ты сам превозносишь даму, позор которой подобен чудовищному наваждению? Может ли ниже пасть женщина, открыто кричащая о том, что изменила мужу и родила незаконного отпрыска?

Она подалась вперед, а Уорвик вдруг стал задумчив и спокоен. Гудело пламя в камине да временами слышалось завывание ветра. Огненные языки метались, отбрасывая неверные блики на лица отца и дочери.

– Ты так и не приняла герцогиню Йоркскую, хотя я просил тебя об этом?

– Никогда! Достаточно того, что я отвечаю на ее поклоны в церкви. Она или безумна, или не знает стыда.

Уорвик прикрыл глаза.

– Ты еще так молода, Энни. Но ты умна. Неужели ты не поняла, что для того чтобы решиться на подобный шаг, нужны огромное мужество и исступленная любовь к сыну?

Анна растерялась. Уорвик встал и прошелся по комнате. Из полумрака донесся его голос:

– Ведь нетрудно понять, что герцогиня Йоркская этой ложью спасла голову сына.

Анна молчала. Отец подошел ближе и склонился над ней.

– Не поспеши тогда Сесилия Невиль объявить Нэда незаконнорожденным, не имеющим оснований претендовать на престол Плантагенетов, я не стал бы медлить с казнью, как бы ни отговаривал меня твой дядюшка епископ. А поскольку Эдуард сразу утратил все свои права и стал неопасен, то цена ему – пенни. Сесилия приняла позор, но сына-то она спасла!

Анна смотрела на отца во все глаза.

– Не может быть… – выдохнула она.

Уорвик рассмеялся.

– Еще как может. Она лгала, и я это знал. Это Нэд-то не Йорк? Улыбка отца, фигура отца, даже голос с годами стал как у отца. И поверь мне, если, упаси Господь, он вернется в Англию, уж он докажет, что он чистейший Йорк, а Сесилия поспешит подтвердить это.

– Но ведь это абсурдно!

Уорвик устало сел за стол.

– А что не абсурдно в этой неразберихе? Что ты вышла замуж за Ланкастера, мать которого казнила твоего деда? Или что Генрих VI назначил меня лордом-протектором и благословил управлять государством, хотя я же и водворил его в Тауэр, а перед этим позволил своим солдатам потешиться, набив бывшему монарху морду?

Анна встала и в точности, как только что ее отец, прошлась по комнате. Слышно было, как шуршит по ковру ее шлейф. Уорвик опустил отяжелевшую голову на руки и вновь подумал, как он устал. Он снова покосился на буфет, но Анна стояла рядом, и граф был вынужден отказаться от мысли налить себе чарку. Неожиданно он почувствовал, что злится на дочь, мешающую ему выпить. Эта мысль ужаснула его. Его девочка, Анна, любимое дитя… Нет, нет, она, безусловно, права, он должен вернуть свою силу, должен отказаться от пагубного пристрастия, иначе он все погубит… Однако странное напряжение продолжало расти в нем.

Анна подошла к маленькому столику у огня. На нем лежала увесистая книга в переплете из черной кожи, листы которой были скреплены подвижными зажимами. Это была трагедия Эсхила «Прометей прикованный». Уорвик любил это произведение, но вот уже несколько дней книга лежит на столике для чтения, а он все не находит времени раскрыть ее. Анна перевернула страницу и прочла первое, что попалось на глаза:

До той поры не жди конца страданьям,

Пока другой не примет мук твоих…

Уорвик резко вскочил, едва не опрокинув кресло:

– Замолчи!

Анна растерянно взглянула на него, а он заметался по комнате, затем остановился у буфета и, распахнув створки, схватил бутыль.

– Отец!

– Ко всем чертям!..

Он жадно выпил. Анна повернулась и пошла к двери.

– Стой!

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Вернись, Энни!

– Уже поздно, и вы не в духе, отец. Я напрасно пришла.

Она так и не повернулась к нему. Тогда он подошел и обнял ее.

– Ты решила, что, как в детстве, прибежишь к отцу и все разом станет на свои места? Что я сделаю все, что ты хочешь, как бывало раньше? Но у маленькой девочки и желания были маленькие…

– И великий человек мог их исполнить, – сухо парировала Анна. – А когда речь зашла о чем-то серьезном…

Уорвик какое-то время молча смотрел на нее и наконец произнес сквозь судорожно сжатые зубы:

– Анна, я не могу не пить.

Она съежилась. Если ее отец сказал это…

– Тогда ты умрешь, – выдохнула она.

Он повернулся, взял бутыль и снова глотнул из нее. Поморщился, прикрыл рот тыльной стороной ладони, а потом сказал:

– Это неважно. Я слишком устал от своей ноши, но сбросить ее меня не заставит никто на свете. Мне нужны силы, а их мне дает лишь это. Пусть я умру, но до этого я сделаю тебя королевой!

– Мне не нужна корона ценой твоей жизни.

Уорвик хватил кулаком по столу:

– Молчи! Ты не понимаешь, что говоришь! Девчонка. Я потратил жизнь на это… Что может быть желаннее?

– Что?

Анна крепко зажмурилась.

– Я ездила в Оксфордшир, отец, во владения рыцаря Саймона Селдена.

– А, знаю… Сельский дворянин и рубака. Он был в Лондоне, когда я освобождал короля из Тауэра.

Анна улыбнулась.

– Да, он верный сторонник Алой Розы. И счастливый семьянин. У него красавица жена, семь дочерей, а недавно родился сын, наследник. Наверное, я бы тоже так хотела…

– Женщина редко хорошеет, народив такую кучу детей, – заметил граф.

– И все же леди Селден просто диво, как хороша, так ее красит счастье. И я завидую ей.

Уорвик хмыкнул.

– Твоя зависть не обоснованна. Дети? Учти, женщины в нашем роду плодовиты и ты еще нарожаешь супругу кучу маленьких Ланкастеров. Или… – Он сделал значительную паузу, не сводя пристального взгляда с лица дочери: – Или ты желаешь, чтобы твои дети носили имя Майсгрейвов?

Анна повернулась столь стремительно, что длинный шлейф змеей обвился вокруг ее ног. Щеки ее побледнели, но зеленые глаза засияли еще ярче.

– Майсгрейв мой спаситель и друг!

– И только-то?

Лицо графа стало жестким.

– Я еще не забыл, что творилось с тобой, пока он оставался в Париже. А как ты повела себя, едва он отбыл? Ты как безумная поскакала за ним, ничего не соображая, ни о чем не помня. И нынешний твой неожиданный приезд… Не к нему ли ты примчалась, оставив супруга за морем? Но ты прогадала. Ибо твой рыцарь, Анна, отбыл в Бургундию вместе с Йорками.

Уорвик подошел к дочери и коснулся вышитой ладанки на ее груди.

– Ты ведь никогда не расстаешься с ней, Энни?

Девушка облизала внезапно пересохшие губы.

– В ней, как ты знаешь, хранится реликвия – частица Креста, на котором был распят Спаситель.

– И ее преподнес тебе этот йоркист, сэр Филип Майсгрейв!

Казалось, еще миг, и Анна расплачется. Она мелко дрожала, кусая губы. И Уорвик со вздохом отступил.

– Как бишь там писано в деректалиях: «Facionora ostendi dum punientur, flagitia autem absondi debent»[28].

– Отец, ты не должен…

Он жестом заставил ее умолкнуть.

– Ради всего святого!.. Ты, кажется, готова сунуть руку в огонь в подтверждение очевидной лжи. Но не беспокойся, я больше не стану попрекать тебя Майсгрейвом. Я молчал целый год, молчал бы и сейчас, если бы ты не переступила границу, не сбежала от супруга, забыв о своих обязанностях. Ты преступно легкомысленна. За эти два месяца, что ты провела в Англии, ты не удосужилась ответить ни на одно из писем Эдуарда.

– О, у Уорвика везде шпионы, – иронично заметила Анна. – Даже в окружении его дочери.

– Не сомневайся, – подтвердил граф. – Так вот, дитя мое. Я рассчитывал на тебя как на союзницу в этой игре. Мы говорили об этом год назад. И ты должна была оставаться во Франции и любыми средствами заставить Эдуарда поспешить мне на помощь. Он бы тебя послушал, потому что все еще влюблен.

– Это в прошлом, – сухо заметила Анна.

– Что значит – в прошлом? – вскричал Уорвик.

Анна усмехнулась.

– Моя венценосная свекровь заявила, что я скверная жена, а Эдуард слишком преданный сын, чтобы не согласиться с матушкой.

Уорвик медленно приблизился к дочери.

– Значит, ты действительно была плохой женой.

Он смотрел ей в лицо, и девушка отвела взгляд. Уорвик внезапно выругался:

– Ты упряма, как сотня мулов! Как можно быть столь строптивой, чтобы не повиноваться мужу, которому принадлежишь душой и телом и который к тому же принц крови!

Анна вдруг вскинула голову. В ее глазах пламенел вызов.

– Я не хочу быть королевой, милорд!

Тотчас тяжелая пощечина швырнула ее на пол. Уорвик, казалось, и сам не ожидал такого от себя. Он глядел в растерянные, полные слез глаза дочери и молчал. Анна всхлипнула. Тогда он поднял ее и судорожно обнял.

– Никогда, Энни, ты слышишь – никогда больше не смей произносить этих слов! Ты будешь королевой! Верь мне. Я даже велел составить твой гороскоп, и там это начертано так же ясно, как и то, что я люблю тебя больше жизни.

Анна закрыла лицо ладонями. Потом вдруг сказала:

– Дай мне глоток твоей асквибо, отец.

Он удивленно взглянул на нее.

Анна попыталась улыбнуться сквозь слезы.

– Ты ведь пьешь, когда тебе плохо? Вот и я не хочу, чтобы мне было плохо, когда я с тобой.

Уорвик нерешительно достал из буфета два кубка. Налил себе и дочери.

Асквибо явно не пришлась Анне по душе.

– Надо быть диким, как горец, чтобы глотать подобную гадость.

– Покорнейше благодарю.

Какое-то время они глядели друг на друга. Их окружала полнейшая тишина. Даже огонь в камине горел ровным беззвучным пламенем. Откуда-то снаружи донесся далекий крик лодочника на Темзе.

– Завтра день святого Давида, первое марта. Весна! – негромко произнесла Анна.

Уорвик коротко взглянул на дочь.

– Обещай мне, что завтра же напишешь Эдуарду нежное письмо. Ты должна мурлыкать, как кошечка. Он под каблуком у Маргариты, не спорю, но влюблен-то он все же в тебя, или же мои глаза ничего не видят и годятся лишь воронью.

Анна молчала.

– Девочка…

– Хорошо. Я напишу мужу, хотя, Господь свидетель, это мало чему поможет.

– Не говори так! Эдуард Уэльский обязан прибыть в Англию, он должен мне помочь. В противном случае его опередит Йорк, и тогда я не поручусь, что моя голова не окажется на Лондонском мосту.

Анна вздрогнула.

– Нет. Вы, милорд, сильнее всех. И это вы Делатель Королей!

Уорвик печально усмехнулся:

– Не притворяйся глупее, чем ты есть, Энни. С тобой я откровеннее, чем с кем-либо. Я устал, я измотан, болен и…

– И ты тем не менее пьешь!..

Анна так стукнула кубком по столу, что расплескала водку.

– Клянусь святым Давидом, отец, что завтра я напишу Эду. Но при одном условии: обещай мне, что несколько дней, хотя бы неделю, ты не будешь пить. И не говори мне ничего. Молись, уповай на Бога, уйди в дела, спи, принимай послов, скачи в дальние гарнизоны, но не пей.

Уорвик поднял бровь.

– Что это, юная леди? Вы ставите условия?

– Да. Ты мой отец, и у меня нет выбора.

Уорвик усмехнулся.

– Это шантаж, дитя.

Анна негодующе взмахнула рукой.

– Ах, отец, не стоит касаться моральных устоев, которые ты сам давно расшатал. Всем известно, что Уорвик никогда ничего не делает просто так.

– Это политика, дитя.

– Надеюсь, мне как будущей королеве полагается это знать.

И она, почти в точности как Уорвик, подняла бровь. Граф засмеялся:

– Что ж, твоя взяла. Как политик я нахожу твое предложение выгодным и соглашаюсь на него.

В тот же миг Анна швырнула бутыль с асквибо в огонь камина. Уорвик проследил за ее полетом.

– Ргосul ех осulеs, ргосul ех mеnte![29] – смеясь, воскликнула Анна.

Уорвик хмыкнул.

– Ты что же, думаешь, у меня нет другой?

– Да хоть дюжина. Это неважно. Главное – у меня есть твое слово.

Какое-то время они с улыбкой глядели друг на друга.

– Уже поздно, Анна. Ступай к себе.

Анна приблизилась к отцу и подставила лоб для поцелуя.

– Храни тебя Господь, дитя мое!

– Да пребудет Он и с тобой, отец!

Подхватив шлейф, она быстро пошла к двери. Высокая, стремительная, легкая. Уорвик с печальной нежностью глядел ей вслед.

Ни отец, ни дочь не знали, что это была их последняя встреча.

3

Трудное письмо

Огромная спальня в семь квадратных туазов была полна бликов солнечного света, пробивавшегося сквозь цветные стекла витражей. Но даже эта пестрота не могла скрыть строгой холодности опочивальни принцессы Уэльской.

Резная мебель красного дерева отражалась в блестящих черно-белых плитах пола. В простенках между ларями и буфетами возвышались тяжелые кованые канделябры. Стены были украшены потемневшими от времени фресками с изображениями сцен из Ветхого Завета. Посреди опочивальни стояла кровать – огромное, вознесенное на подиум, подобное мавзолею, сооружение. Бордовые узорчатые складки полога увенчивало декоративное навершие в виде короны, внизу они были схвачены шелковыми шнурами, крепившимися к головам золоченых грифонов с рубиновыми глазами и когтями. В недрах этого необъятного ложа под затканным золотом и жемчугом, как церковная риза, одеялом спала Анна Невиль.

В первые дни она старалась не оставаться в одиночестве в этом огромном, сверх меры пышном помещении и держала при себе одну из фрейлин. Но после того как ее сестра Изабелла заметила, что подобной робостью она умаляет свое величие, Анне пришлось отказаться от этого. Зато никто не мог возразить против того, чтобы она оставляла на ночь в опочивальне собак отца. Рядом с этими преданными друзьями ей было не так страшно находиться среди изображенных на фресках картин: на них грешники погружались в воды потопа, Исаак заносил над сыном кинжал, Самсон и филистимляне гибли под руинами храма – их фигуры казались призрачными в мигающем свете ночника. Завывание ветра в каминной трубе, странные звуки в темных углах за пологом и гулкое эхо ее собственного голоса под высоким затемненным сводом только добавляли страха. Собаки же вносили жизнь в могильный сумрак, их движения, вздохи и посапывание успокаивали Анну.

Вот и сейчас три огромных мастифа, пятнистый немецкий дог, две овчарки и несколько поджарых борзых устроились на покрывающем ступени подиума ковре, но лишь маленькому шпицу с забавной острой мордочкой и длинной белоснежной шерстью было разрешено взобраться на ложе и свернуться клубком в ногах принцессы.

Шпиц повернул голову и навострил уши. Анна пошевелилась. Ее длинные темно-каштановые волосы разметались на подушках. Наконец она открыла глаза и улыбнулась.

Как бы ни шли дела, но просыпалась Анна Невиль неизменно счастливой. Восхищение каждым новым днем переполняло ее. Мысли путались со сна, и она была словно младенец – беззаботный, невинный и чистый. Все это исчезнет через минуту, когда мучительная реальность повседневной жизни обступит ее и она вновь почувствует одиночество, на которое обречена высокородная принцесса Уэльская, будущая королева Англии.

Белый шпиц, дождавшись пробуждения хозяйки, принялся с лаем прыгать по огромной кровати. Бубенчики на его ошейнике заливисто звенели. Залаяли, вскакивая, и другие псы. Немецкий дог уперся передними лапами в край постели и, высунув язык, задышал едва ли не в лицо Анне. Один глаз у него был аспидно-черный, другой серый.

– Фу, Соломон! – проворчала Анна, перекатившись на другой бок. – Изыди, вместилище скверны!

Соломон радостно завилял хвостом и не двинулся с места.

Обычно именно лай собак возвещал свите, что принцесса пробудилась. Приоткрывалась дверь, и на пороге появлялась тучная фигура ее первой статс-дамы леди Грейс Блаун.

– Ваше высочество изволит вставать?

– Я позову вас попозже. А пока выпустите собак.

Это повторялось изо дня в день. Анна упрямо боролась с принятым при дворе распорядком и позволяла себе с утра немного понежиться в постели. Леди Блаун всякий раз, когда ей вменялось в обязанность выпускать из опочивальни собак принцессы, сердито сопела. Девушку это забавляло, хотя, с другой стороны, она немного побаивалась родовитой дамы. Ее дед был казнен после так называемого «рождественского заговора» против Генриха IV, первого короля из династии Ланкастеров, а его внучка всю жизнь служила Ланкастерам. Что ж, при дворе правят свои законы, друзья и враги идут на компромиссы, уступают друг другу, забывают о принципах и неотомщенных тенях предков.

Следом в опочивальню явился истопник, молодой разбитной парень, но хромой и ссутулившийся. Его звали Дик, и Анна в шутку прозвала его Глостером. Ему это понравилось, и он часто запросто болтал с принцессой. Пока Анну не окружили придворные дамы, не затянули в атлас и парчу, она оставалась просто веселой девушкой и любила пошутить с истопником, пока он чистил камин и раздувал тлеющие под пеплом угли.

– Что нового в Лондоне, Глостер?

– Левого ангела в боковом приделе собора Святого Павла будут менять.

– С чего бы это? Его же только на прошлой неделе установили.

– Башмак ему жмет.

– Что?

– Башмак жмет.

Анна захохотала.

– Ты богохульствуешь, плут!

– Говорят, Папы в Риме еще не то вытворяют.

– Твой исповедник опять читал тебе «Декамерон»?

– Да, а я угощал его мартовским элем в таверне возле круглой церкви Темпла.

Они перебрасывались шутками и смеялись. Потом он развел огонь в камине и с поклоном удалился. Когда истопник вышел, в дверь белым клубком влетел ее шпиц и с разбегу кинулся к Анне.

– Ах, Вайки! Что ты делаешь? Тебе хотя бы вытерли лапы?

Песик смотрел на нее веселыми смородинками глаз. Язык его свисал набок, так что казалось, будто он улыбается хозяйке. Анна погладила шпица, и тот лизнул ей руку. Но лицо девушки внезапно омрачилось. Вайки был подарен ей Эдуардом Уэльским перед самой свадьбой, и сейчас, играя с ним, Анна вспомнила мужа и свое вчерашнее обещание отцу написать Эдуарду.

Эдуард… Анна прикрыла глаза. Как она сможет писать ему, после того что он окончательно погубил все, что было между ними? А ведь она так надеялась, что полюбит его, привыкнет к нему и станет ему доброй и верной супругой. Она ничего не говорила отцу, граф и сам все понимал, хотя и не мог знать, через какие унижения и обиды ей пришлось пройти там, во Франции… Видит Бог, она долго, слишком долго терпела, считая, что во всем виновата лишь она сама. Но после того что случилось в Амбуазском замке…

Анна помнила разочарование, какое постигло Эдуарда в их первую брачную ночь. Он откинулся на подушки и долго не сводил взгляда с ночника под пологом. Потом вдруг проговорил с необычайной для этого легкомысленного юноши суровостью:

– Никогда не думал, что мне придется взять в жены шлюху!

Анна заплакала. Эдуард не глядел на нее, затем встал и, вынув из ножен маленький кинжал, сделал надрез на предплечье. На простыне появились пятна крови, и он, по-прежнему не глядя на новобрачную, сказал:

– Честь принцессы Уэльской не должна быть запятнана подозрениями.

Анна во все глаза смотрела на мужа. В тот миг ей показалось, что она любит его.

– Эдуард! – Она бросилась к нему, обняла, но принц грубо отшвырнул ее прочь.

– Не прикасайся ко мне, тварь!

Она плакала и молила о прощении, а он, нагой, метался по спальне, понося ее последними словами. Потом лег и отвернулся. Анна прижалась к нему и всхлипывала, пока не уснула.

Утром она проснулась, почувствовав на себе пристальный взгляд мужа. Эдуард, уже одетый, сидел в кресле и не сводил с нее глаз.

– Скажи, Энн, – произнес он неожиданно мягко, – скажи, не Йорки ли это сделали? Или это случилось в дороге, когда ты была слаба и беззащитна. Это было насилие, да?

Наверное, следовало бы солгать. Но для Анны были слишком дороги воспоминания о ее первой ночи любви с Филипом Майсгрейвом. И она промолчала. Тогда Эдуард стал трясти жену так, что ее голова замоталась на тонкой шее.

– Отпусти! – вдруг неистово закричала она. – Отпусти меня!

Принц снова оттолкнул ее. Казалось, еще миг, и Эдуард расплачется. Анна опять ощутила острую жалость. Она легко прикоснулась к нему, но он резко поднялся.

– Не забывай, что теперь ты тоже из дома Ланкастеров, – сухо сказал он и добавил: – Я пришлю к тебе твоих дам.

В тот день Анна была бледной и молчаливой. Впрочем, все сочли, что так и полагается для новобрачной, а Эдуард при посторонних был любезен и даже ласков с ней. О, он вовсе не был так легкомыслен, как считал ее отец, и не преминул сообщить обо всем своей матери. Однако и Маргарита держалась с ней приветливо на людях. Когда же они остались наедине, королева, окинув Анну ледяным взглядом, гневно бросила:

– Дочь подлеца! Потаскуха!

– Этот подлец проливает за вас кровь! – не выдержала Анна.

– Всей его крови не хватит, чтобы смыть с тебя грязь и бесчестье! – парировала королева.

Анна закусила губу. Ей стоило огромных усилий удержаться, чтобы не напомнить свекрови то, что она слышала о ее связи с графом Саффолком, когда Маргарита была еще невестой короля Генриха. Королева и сейчас не слывет образцом добродетели: пока ее супруг томился в Тауэре, она сменила добрую дюжину фаворитов. Но принцесса смолчала. К чему подливать масла в огонь? Она виновата и теперь должна безропотно нести свой крест.

Ее отец ни о чем не догадывался. Остальные трое успешно справлялись со своими ролями. Лишь Эдуард перестал, как раньше, открыто восторгаться Делателем Королей да Маргарита не приглашала больше невестку в свои покои.

Анна по-прежнему пользовалась большим успехом при дворе, и лесть, которой ее окружали, в известной мере придавала ей сил, позволяя высоко держать голову. К тому же она все еще надеялась вернуть любовь мужа. И порой действительно ловила на себе его долгие пристальные взгляды. Но Эдуард был бесконечно предан матери, а та только и твердила, что он оказал дочери Уорвика неслыханную честь, она же недостойна даже омыть ему ноги. Принц верил матери и все более проникался презрением к молодой жене.

Никто, даже отец, не знал, сколько слез пролила Анна в ночные часы. Но вскоре Уорвик отбыл в Англию, а двор Маргариты и Эдуарда по приказу короля Людовика переехал в город Амбуаз, где королева могла дать полную волю своей ненависти к дочери Делателя Королей.

Это было ужасное время. Лили дожди, плохо устроенные камины в замке дымили, а Эдуард Уэльский постоянно пропадал на охоте или пьянствовал в казарме с солдатами. Анну держали под замком. Но она была этому даже рада, ибо это избавляло ее от постоянных унижений. Целые дни проводила она в одиночестве, глядя на серое дождливое небо, вспоминала, мечтала… Порой она даже улыбалась своим мыслям.

Ее почти не беспокоили. Иногда она прогуливалась по зубчатой стене замка, разглядывая окрестности. Город Амбуаз был красив, замок возвышался над ним на высокой скале. Прислужники рассказывали Анне, что некогда в этих местах бывал Юлий Цезарь и прославил местные пещеры, использовав их в качестве хранилищ зерна для своей армии. Все это было так давно, но пещеры и по сей день называли амбарами Цезаря.

Вскоре пришло известие, что Уорвик победил. В замке Амбуаза был устроен пир, Анна была звана к столу, и Эдуард впервые после брачной ночи посетил жену.

– Теперь мы почти на троне, – хрипло сказал он, – и дом Ланкастеров должен получить наследника.

Встретив растерянный взгляд Анны, принц сухо добавил:

– Моя мать так считает!

Но в ту ночь Анна с удивлением поняла, что принц все еще неравнодушен к ней. Это и обрадовало, и огорчило ее. Огорчило потому, что сама-то она не испытывала никаких чувств к мужу. Она была покорна и послушна его воле, старалась быть ласковой, но того упоительного счастья, какое она познала в объятиях другого, не было. И когда Эдуард уснул, она молча глядела в сводчатый потолок, и из ее глаз лились тяжелые, жгучие слезы.

После победы Уорвика к Ланкастерам стали относиться с особым почтением. Королева Алой Розы торжествовала. Наконец-то ей были оказаны те почести, которых она так жаждала!

Здесь, в Амбуазе, королева впервые заговорила с Анной о том, что та должна приложить все усилия, чтобы как можно скорее понести от Эдуарда. Анна покраснела и уставилась в пол. Это взбесило Маргариту.

– Нечего жеманничать! Небось, когда тебе до свадьбы задирали подол, ты не была такой стыдливой!

Анна убежала вся в слезах. А вечером Эдуард слово в слово повторил то, что сказала его мать. Тогда Анна впервые вспылила:

– Да, тогда мне было слишком хорошо. И слава Богу! Ибо с тех пор я больше не познала, как мужчина может сделать женщину счастливой!

Эдуард стал белее горностаевого меха на его камзоле, и Анна вдруг испугалась того, что сказала.

– Прости, Эд! Прости. Я не хотела, это со зла… Все что угодно, только прости меня!

Но он ушел и после этого случая стал избегать ее. Причем впервые его мать не узнала о происшедшем. Зато до Анны дошли слухи, что он развлекается с другими женщинами. Но это не возбудило в ней ревности, скорее она опять почувствовала жалость к нему. «Пусть лучше так. Быть может, они дадут ему то, чего не смогла дать я».

Так прошел месяц. Маргарита по-прежнему ни о чем не догадывалась и иной раз осведомлялась у Анны, не беременна ли она. Ее даже показывали лекарю. Анна позволяла делать с собой все что угодно и в то же время жила в сильнейшем напряжении, беспрестанно ожидая чего-то.

Это продолжалось до того вечера, когда двор отправился в Бурж, а королева Маргарита, сославшись на недомогание, осталась в Амбуазе. Эдуард, как всегда, не решился ехать без матери. Осталась и Анна. Она не могла не видеть, что Маргарита Анжуйская вовсе не больна, недуг ее выдуман для того, чтобы не следовать на зов Уорвика в Англию, на чем настаивал и французский монарх.

На закате поднялся ветер. Землю сковал мороз. Кутаясь в подбитую мехом накидку, Анна бродила по темным переходам замка в поисках своего любимого шпица. Неожиданно она оказалась в узком покое, освещенном пламенем камина, и увидела королеву. Анна застыла. Такой свою свекровь она еще никогда не видела.

Королева сидела, раскинувшись в широком кресле. Рядом с ней стоял столик с кувшином вина и чашей. Маргарита была пьяна. Ее неизменного траурного покрывала не было и в помине, и черные с проседью волосы в беспорядке падали на ее лицо и плечи. Ощутив в комнате чье-то присутствие, Маргарита оглянулась и, узнав невестку, жестом велела подойти.

– Садись! – приказала Маргарита. – Садись, я буду говорить с тобой.

Анна нерешительно переступила с ноги на ногу.

– Вам нехорошо, матушка. Лучше я пойду к себе.

– Садись! – почти прорычала королева.

Она глядела на невестку затуманенным взором жгучих черных глаз. Анна слышала, что прежде Маргарита одним взглядом сводила с ума мужчин, а теперь даже ее признанный фаворит, обер-камергер графа Руссийонского, предпочел оставить ее, чтобы отпраздновать Рождество со всем двором в Бурже.

Анна села.

– Ты знаешь, о чем мне пишет твой отец?

Девушка едва заметно кивнула:

– Он хочет, чтобы вы со свежими силами поспешили в Англию.

Королева внезапно захохотала:

– О да! Этот Медведь хочет, чтобы я примчалась к нему и лизала ему руки, будто ручная волчица. Тщетные упования! Я не поеду! Я не намерена подчиняться ему. Протектор королевства! При живом короле, королеве и взрослом наследнике! Англия еще не знала подобного позора! Он решил, что у него довольно власти, чтобы повелевать всеми и диктовать свои условия. Этому не бывать! Делатель Королей! Паршивый ублюдок, дьяволово отродье!

– Ваше величество! – Анна резко встала. – Вы забываетесь. Вы до сих пор остаетесь королевой Англии лишь потому, что существует Делатель Королей.

Маргарита медленно поднялась. Ее лицо было искажено яростью, но Анна больше не боялась ее. Эта женщина может поносить и унижать ее сколько угодно, но она не стоит и мизинца ее отца.

Маргарита заговорила неожиданно ровно:

– Силы небесные! Что происходит? Эта маленькая сучка осмеливается затыкать рот миропомазанной особе? Ты, уличная дрянь, пустышка, до сих пор не сумевшая понести дитя…

– Осмелюсь напомнить, – вскинула голову Анна, – что вы, ваше величество, лишь через восемь лет после бракосочетания с Генрихом VI произвели на свет наследника, да и того парламент признал только после продолжительных прений, ибо опасался объявить наследником престола бастарда!

В следующий миг она ахнула.

Она не слышала, как вошел Эдуард. Он лишь недавно вернулся с охоты, был в охотничьих сапогах, в руке держал хлыст. Принц слышал последние слова Анны и, не раздумывая, обрушил на нее удар. От нестерпимой боли Анна отскочила в сторону. Ее охватила обида, злость и отчаяние.

– Сожалею, Эдуард, что до вас не дошли известия об этом. Но вы ведь еще ребенком оставили Англию, а в Лондоне подобные события помнят долго.

Принц дрожал от гнева.

– Тварь! Змея! Как смеешь ты оскорблять мою мать?

Маргарита Анжуйская и ее сын стояли рядом. Мать и сын, боготворившие друг друга и ненавидевшие ее. Лица обоих пылали гневом, и впервые Анна увидела, как они похожи. Маргарита и ее нежный сын. Нежный? Анна вдруг вспомнила рассказы о том, что еще ребенком он отдавал приказы казнить пленных, а его мать довольно соглашалась.

Принцесса невольно попятилась. Эти двое… Куда девалась та благонравная властительница, что благословляла ее в день свадьбы? Где тот веселый влюбленный юноша, который забавлял ее шутками и платил музыкантам, чтобы они играли под ее окнами ночи напролет?

«Сейчас они убьют меня», – испугалась Анна.

Второй удар хлыста ожег ее пламенем. Она неистово закричала. Однако удары сыпались на нее один за другим. Анна закрылась руками, но это не помогало. Меховая накидка упала, и на плечах ее вспухали багровые, кровоточащие рубцы. Сквозь слезы Анна увидела столпившихся в дверях слуг. И вдруг откуда-то из-под ног у них выскочил маленький белый шпиц и с яростным лаем бросился на принца. Эдуард отшвырнул его ударом ноги. Но Вайки снова кинулся на него и стал терзать его сапог.

Как ни странно, это привело Эдуарда в чувство. Его рука с занесенным хлыстом повисла в воздухе, он побледнел, затем внезапно наклонился и, схватив шпица за загривок, поднял его. Вайки рычал и лязгал зубами.

– А ведь это я подарил его тебе, – невнятно проговорил Эдуард. – Я так любил тебя, Энни, а ты была холоднее льда в моих объятиях. Ты… С тем другим тебе было лучше?

Анна вдруг увидела, что по его щекам текут слезы.

– Вон, пошли все вон! – вдруг раздался голос Маргариты. Вытолкав слуг за порог, она с грохотом захлопнула дверь комнаты.

– Что ты сказал, Эд? – глухо переспросила она.

Принц опустил голову. Вайки вырвался и стал метаться по комнате, заливаясь неудержимым лаем.

– Что она тебе говорила? – спросила королева.

– Она не любит меня, – сказал принц тихо.

– Не любит? Так заставь ее полюбить! Здесь же, сейчас, на полу! Ей нравится, когда с ней так обращаются. Возьми ее, Эд! Я хочу видеть, как будет зачат новый Ланкастер!

Она теребила его, не отпускала:

– Ну же! Ведь ты мой сын, а я всегда добивалась того, чего хотела. Будь же мужчиной! Она твоя жена, твоя вещь, твоя собственность!

Эдуард поднял голову. Анна увидела отразившееся в его глазах пламя камина. Он странно смотрел на нее. Маргарита кричала, требовала, и Эдуард спокойно улыбнулся. Шпиц захлебывался лаем.

«Если это произойдет, – подумала Анна, – я погибла. После того как они напугают меня, они сделают со мной все, что захотят!»

– Ненавижу, – процедила она сквозь сжатые зубы. Это слово будто придало ей сил. Она шагнула к камину и выхватила оттуда пылающую головню.

– Ну! – крикнула она. – Давай, Эд! Ты ведь ничем не лучше горбатого Глостера. Ты тоже хочешь мне отомстить? Покорить меня?

Эдуард вдруг замер. Застыла и королева. Лишь звонко лаял Вайки.

«Пресвятая Богородица! Они решили, что со мной это сделал Глостер!»

Но Анна уже не владела собой.

– Ненавижу вас! – закричала она и взмахнула головней так, что с нее на ковер посыпались искры.

Эдуард отступил, попятилась и королева. Тогда Анна, воспользовавшись моментом, швырнула наугад головню и, распахнув дверь, со всех ног кинулась прочь. Морозный воздух опалил ей плечи и щеки. Она бежала что было сил и остановилась лишь в своей комнате, задвинув за собой засов.

Благодарение Богу, ее не преследовали. Но она уже знала, что сделает. Накинув на плечи меховой плащ с капюшоном и прихватив кошель с деньгами, она бесшумно выскользнула за дверь. Надо спешить, пока они не опомнились. Да и почему бы им предполагать, что она решила сбежать, а не рыдает у себя в комнате? Нет, она слишком долго была покорной. Ланкастеры еще не знают настоящей Анны Невиль!

Небо над Амбуазом было огненно-красным. Ворота замка еще не запирали на ночь. Анна спешила. Испуганный выражением ее лица конюх послушно оседлал ей белого иноходца. И только тут она заметила, что под ногами вертится Вайки. Она вспрыгнула в седло и приказала подать ей шпица. Затем расспросила у конюха дорогу на Бурж. Пусть все думают, что она отправилась туда. Ей надо выиграть поначалу хоть немного времени, хотя за ее иноходцем не так-то просто угнаться.

Копыта коня звонко зацокали по плитам двора, а затем прогремели по настилу моста. Дальше дорога шла под уклон, вдоль Луары, казавшейся от заката кроваво-красной.

В какой-то миг она различила далеко позади зовущий голос Эдуарда:

– Анна! Анна!

Пришпорив лошадь, она рванулась вперед, и свист ветра заглушил этот зов.

Она скакала с рассвета до позднего вечера, останавливаясь в маленьких постоялых дворах при дороге. Ехать ночью она опасалась, но днем неслась, нигде не замедляя хода. Боясь погони, Анна часто принималась петлять по дорогам, но день сменялся днем, и страх исчез. За спиной же словно крылья выросли.

«Я еду домой. И там, только там я встречу его…»

В Кале господин Венлок, наместник ее отца, разинул рот от изумления, когда она ворвалась к нему, измученная, растрепанная, со шпицем на руках.

– Милосердный Боже! Ваше высочество…

Над проливом сыпал мелкий дождь, но Анна улыбалась и подставляла лицо бризу. Она возвращалась домой, в Англию. Там ее отец… И там Филип…

Ссора с отцом после прибытия обескуражила ее. Уорвик потребовал от нее вернуться к супругу, Анна же скорее откусила бы себе язык, чем поведала ему о своих отношениях с Ланкастерами. А теперь… Теперь она дала слово написать письмо. Письмо Эду!..

Откинув одеяло, она села. Вайки, звякнув бубенчиками на ошейнике, спрыгнул на пол. Девушка встала. Гофрированная рубашка из белого батиста облегала ее до пят. Она сунула ноги в меховые туфли и пошла к столу, где возвышался массивный письменный прибор и лежали наготове листы пергамента.

– Я напишу это письмо… Я напишу это письмо… – твердила она, как заклинание.

Она вспомнила Эдуарда. Серые глаза, гладкие душистые волосы до плеч, персиковый румянец, как у девушки. «Он казался завидным женихом, – думала она. – И отец уверен, что Эд любит меня. Я должна написать ему так, чтобы он примчался в Англию на помощь отцу».

Она обмакнула перо и начертала:

«Высокочтимый принц Уэльский! Я, Анна, супруга вашего высочества, справляюсь о вашем здравии и…»

Анна сжала виски пальцами и швырнула лист в огонь. Несколько мгновений она глядела, как скручивается и темнеет в пламени пергамент. Она вспоминала письма, которые присылал ей Эдуард в эти два месяца. Поначалу тон их был тревожным, даже нежным. Упреков не было. Лишь неотступно звучал вопрос: кто был до него? Ричард Глостер или… Филип Майсгрейв? Это имя возникло не сразу, но Анна была до того напугана, что не стала распечатывать последующие письма, сразу кидая их в камин. Тогда Эдуард прислал ей записку через своего отца – короля. Записка была сухой, официальной, но Анне сразу стало легче. Пришло даже послание от королевы Маргариты – любезное, полное литературного красноречия. Анжуйка владела живым и легким стилем. Письмо было написано на латыни. Но и ей Анна не стала отвечать. И вот теперь отец приказал…

«Я должна написать нечто такое, чтобы Эд приехал как можно быстрее. Но что? Может, следует пробудить его ревность?»

Вайки расположился на полу там, где лежало солнечное пятно. Анна посмотрела в окно и вдруг сообразила, что сегодня первый день весны, и впервые после бесконечных дождей выглянуло солнце. Она улыбнулась. С солнцем возвращается надежда. Филип… Она летела к нему, как на крыльях. Анна прикрыла глаза, вспоминая его смуглое скуластое лицо, прямой нос, пронзительно-синие глаза под прямыми стрелами бровей, мягкие и пышные, как заросли папоротника, волосы. Фил…

Неожиданно она потянула к себе новый лист пергамента и начала быстро писать:

«Мне плохо без тебя! Я даже не представляла, какая тоска охватит меня, когда тебя не будет рядом. Ты смеялся вместе со мной, как мальчишка, а в глазах твоих была нежность. Я, наверное, глупая, но ничего не могу с собою поделать и медленно умираю вдали от тебя. Как ты был не прав, допустив эту разлуку, как был не прав, воздвигнув между нами столько препятствий! Ибо недаром Провидению было угодно, чтобы глаза наши встретились, а сердца забились в унисон. Ты нужен мне, мне нужно твое дыхание, твои руки, твои губы… Знай, что я всегда твоя, что не было мгновения, когда я не жила тобой, мой любимый, мой…»

Она едва не вывела: «Фил». Смахнула тыльной стороной ладони слезы и твердо вписала: «Эд». И сейчас же расплакалась навзрыд. Все это было ложью. Ее супруг не заслуживал столь явного обмана, каковы бы ни были их отношения. Но иначе она не сможет заставить Эдуарда поспешить отцу на помощь. Отец утверждает, что принц Уэльский любит ее. И если все пойдет, как должно… Что ж, она еще раз попытается стать ему доброй женой. Это письмо, предназначенное другому, соединит ее с Эдуардом Ланкастером. Если он действительно хоть немного ее любит…

Девушка вздохнула. Как бы там ни было, слово свое она сдержала, и письмо написано.

Еще раз вздохнув, Анна поставила подпись и запечатала послание.

4

Секреты Деборы Шенли

Прошло несколько дней. В воскресенье двор собрался послушать мессу в Соборе Святого Павла. По этому случаю Анна надела платье из пепельно-серого генуэзского бархата с небольшим заостренным декольте и накладным воротником, сплошь расшитым жемчугом. Платье было с высокой талией, и под грудью его стягивал широкий пояс, также весь унизанный рядами мерцающих молочно-белых жемчужин. Позади веерными складками расходился небольшой шлейф, рукава были двойными: нижние, узкие и длинные, доходили почти до пальцев, а верхние, выступающие из-под жемчужных опоясок над локтями, ниспадали почти до пола.

Девушка долго рассматривала себя в большом, оправленном в перламутр зеркале. «Я красива, – отметила она. – Но отчего же ни красота, ни богатство, ни власть не изгонят тоску из моей души?»

Она опустилась на бархатный пуф и глубоко вздохнула. В покоях пахло духами и притираниями и еще розовой эссенцией, которую добавляли в воду для купания. Запахи были густые, тяжелые, и от них голова шла кругом.

За спиной принцессы появилась высокая фигура ее камеристки Сьюзен Баттерфилд. Эта чрезмерно угодливая особа, походившая на овцу, была дальней родственницей Невилей.

– Ах, ваше высочество, вы просто восхитительны! Серый бархат придает вашим глазам изумительную яркость, они сверкают, как изумруды. Однако вы немного бледны. Не желаете ли наложить немного румян?

Сьюзен подала серебряную коробочку филигранной работы – подобие маленькой раки для мощей. Анна последовала ее совету и коснулась кисточкой щек. Ее лицо сразу ожило. Кто бы сейчас мог подумать, что эту юную женщину гложет тоска?

Неподалеку от принцессы на резной скамеечке сидела ее молоденькая фрейлина Бланш Уэд, перебирая струны лютни и напевая веселую французскую песенку графини де Диа[30]:

Мне любовь дарит отраду,

Чтобы звонче пела я.

Я заботу и досаду

Прочь гоню, мои друзья!

Леди Бланш всегда пребывала в отличном расположении духа и не расставалась с лютней. Анне она нравилась, но суровая статс-дама Грейс Блаун считала ее непростительно легкомысленной и не раз выговаривала ей, так что Анне приходилось заступаться за свою любимицу, чей веселый голосок разгонял ее меланхолию.

Вот и сейчас, когда строгая статс-дама заворчала на бедняжку Бланш, требуя, чтобы та занялась ногтями принцессы, Анна остановила ее жестом и сказала:

– Дорогая леди Блаун, оставьте Бланш в покое. С этой обязанностью вы справляетесь намного лучше. А юная Уэд пусть напевает.

Девушка тут же ударила по струнам:

Злобный ропот ваш не стих,

Но глушить мой смелый стих —

Лишь напрасная затея:

О своей пою весне я!

Тучная Грейс Блаун опустилась возле принцессы на складной стул и молча принялась полировать ее ногти. Рогатый головной убор статс-дамы подрагивал от усердия, но Анна знала, что эта женщина ненавидит ее и проявляет усердие лишь по долголетней привычке покоряться Ланкастерам. Да и эта овечка леди Сьюзен, что хлопочет сейчас за ее спиной и старается придать своему голосу медовую сладость, на самом деле властная особа, она жестока с младшей прислугой и мечтает лишь о том, чтобы приобрести как можно большее влияние при дворе.

– Ах, моя принцесса, какие у вас волосы! Этот каштановый отлив я замечала лишь у соболя. Густые, пышные и гладкие, словно грива породистой лошади!

Анна поморщилась. Это сравнение не слишком ей понравилось, хотя своими волосами она действительно гордилась.

В этот момент дверь распахнулась и появилась Дебора Шенли. Она шла настолько торопливо, что едва не оттолкнула дежурившего у дверей пажа. Это совсем не походило на всегда ровную, сдержанную баронессу.

Сьюзен Баттерфилд уперла руки в бока.

– Вы что, не в себе, милочка? Кто позволил вам столь бесцеремонно врываться в покои принцессы Уэльской?

Леди Дебора стояла, сцепив пальцы, и молчала. Лицо ее заливала бледность, а в глазах сверкало такое отчаяние, что Анна поняла: произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Оставьте нас наедине с баронессой! – приказала она.

Лютня Бланш Уэд смолкла, а леди Блаун рискнула напомнить, что если принцесса не поспешит, то может опоздать к мессе.

Анна оборвала ее:

– Пусть моими волосами займется баронесса Шенли. Всем известно, что она в этом большая мастерица, и самые лучшие прически леди Бофор делает ей ее камер-фрейлина. Думаю, она не откажет в подобной услуге и мне.

Еще в ту пору, когда Анна только осваивалась в Вестминстере и знакомилась со двором, она была приятно удивлена, узнав в одной из придворных дам леди Маргариты Бофор вдову жестокого Мармадьюка Шенли. Анна загорелась желанием поближе познакомиться с ней, и вскоре камер-фрейлину леди Бофор можно было нередко видеть в обществе принцессы Уэльской. Они подружились, хотя баронесса и была поражена тем, как много знает о ее прошлом эта зеленоглазая принцесса, с которой прежде ей никогда не приходилось встречаться. Помня наставления отца, Анна ни о чем ей не говорила, но продолжала выпытывать у баронессы, как сложилась ее судьба после той ночи в Фарнеме.

В последний раз принцесса видела Дебору Шенли едва живой, когда ее, бесчувственную, уносили солдаты барона. Когда же несчастная женщина пришла в себя, то узнала, что стала вдовой. Поначалу ей трудно было управлять огромным поместьем и замком, гарнизон которого скорее напоминал разбойничью шайку. Однако едва она стала налаживать хозяйство, как на нее обрушились новые напасти. Леди Дебора была хороша собой, одинока, а главное, после смерти мужа показалась многим завидной партией. Потому-то, едва она оправилась от болезни, в Фарнем стали наезжать холостые сквайры, рыцари и вельможи, стремившиеся получить руку, сердце и владения молодой вдовы. Поначалу она принимала их, но вскоре, ссылаясь на то, что ее изувеченный покойным бароном духовник находится при смерти, стала отказывать им и в конце концов просто заперлась в замке. Однако от женихов не было отбоя.

После того что ей пришлось пережить с Мармадьюком Шенли, леди Дебора приходила в ужас при одной только мысли о новом замужестве. Больше всего ей хотелось со временем уйти в один из монастырей, а поскольку она еще не решила, в какой именно, то вскоре между близлежащими аббатствами и монастырями, также зарившимися на состояние молодой вдовы, вспыхнула настоящая распря, и святые отцы принялись досаждать баронессе не меньше, чем женихи.

Именно в это время к власти вернулись Ланкастеры, и пока в провинции царила полная неразбериха, некий сельский сквайр решил, воспользовавшись моментом, силой принудить Дебору Шенли стать его супругой. Что ж, если многие лорды вели себя, как разбойники, то не было ничего необычного в том, что вчерашний воздыхатель собрал большой отряд и осадил замок Фарнем. Но не тут-то было. Хрупкая баронесса сумела оказать такой отпор и проявила такое мужество и доблесть, что завоевала искреннее уважение своих вассалов, которые готовы были стоять до последнего, даже когда после поражения сквайра замок был осажден другим, куда более могущественным феодалом.

В это тревожное время до леди Деборы дошел слух, что могущественная графиня Ричмонд – леди Маргарита Бофор, с сыном намерена проехать через Нортгемптоншир, и она написала ей, умоляя оказать поддержку и покровительство.

Маргариту Бофор тронуло письмо одинокой молодой женщины, и она выслала отряд на помощь баронессе, а затем пригласила ее к своему двору, сделав придворной дамой. Графиня нашла леди Дебору изящной и воспитанной и предпочла держать ее при себе. Однако все неожиданно усложнилось, когда ее пятнадцатилетний сын Генрих Тюдор внезапно стал проявлять к прелестной вдове уж слишком пристальное внимание.

Анна заметила это, едва прибыв в Вестминстер. Обычно замкнутый и скромный, Генрих Тюдор не отходил от леди Деборы, но она оставалась неизменно холодна с ним и всячески избегала его общества. Она была услужлива с его матерью, считая себя многим обязанной той, однако знаков внимания Генриха упорно старалась не видеть. Но чем дальше, тем юный граф становился настойчивее. Он подстерегал ее в пустынных переходах замка, задаривал непозволительно дорогими подарками, присылал петь под ее окна менестрелей. Маргарита Бофор благосклонно относилась к сердечной привязанности сына и даже намекнула, что баронессе стоит быть снисходительнее к чувствам юноши. Однако Дебора Шенли, всегда и во всем покорная своей патронессе, высказала необычное для нее упорство. К тому же она сама не на шутку увлеклась шталмейстером герцога Кларенса Кристофером Стэси.

Все это Анна узнала из бесед с леди Деборой. Она и не заметила, как привязалась к баронессе. Среди холодно льстивых и лицемерных придворных у нее вдруг появилась подруга, такая же одинокая и замкнутая, как и она сама. Однажды, когда они остались наедине, Анна в упор спросила Дебору:

– Скажи, а как ты относишься к тому, кто убил твоего мужа?

– К Филипу Майсгрейву?

У Анны перехватило дыхание, и она отвела взгляд, опасаясь выдать свои чувства.

– Майсгрейв спас меня от смерти, – медленно проговорила вдова. – Он пришел на мой зов, когда никому до меня не было дела, и я в душе молюсь за него, как и за мальчика пажа и за того воина, разорвавшего цепь, которой меня приковали к стене. И за несчастного старого слугу, которого убил мой супруг. Но если судьба сведет нас с Майсгрейвом, мне придется обойтись с ним, как с убийцей, и я не подам ему руки.

Анна была возмущена.

– Клянусь задницей сатаны! – по-солдатски выругалась она, отчего благонравная баронесса испуганно перекрестилась. – Нет, вы только послушайте! Эта воспитанная в монастыре особа скоро год как носит траур по своему мучителю и палачу, а тому, кто ради нее рисковал жизнью, она, видите ли, не подаст руки! У вас странные представления о благородстве и справедливости, моя красавица.

– Но ведь барон был моим супругом перед Богом! Нас с ним соединили перед алтарем!

Анна в ярости сжала кулаки, а затем схватив с аналоя роскошно переплетенную Библию, вернулась к Деборе.

– Клади руку сюда! А теперь поклянись, что ты сожалеешь о том, что Майсгрейв убил твоего мужа!

Леди Шенли отдернула руку так, словно медь и позолота переплета внезапно раскалились, и Анна захохотала.

– Вот-вот, миледи, ваше благонравие суть лицемерие и ложь, и вы такая же притворщица, как и все здесь.

Дебора Шенли удалилась вся в слезах, но через день они уже помирились, и баронесса признала, что была не права.

В этой молодой женщине Анну поражало противоречие между воспитанием и прирожденной силой характера. Дебора с содроганием вспоминала супруга, но тем не менее регулярно заказывала поминальные мессы и носила траур. Она рассуждала о зависимости женщин от мужчин, но выдержала осаду в замке. Она нередко говорила о том, как признательна Маргарите Бофор, но всячески отвергала ухаживания ее сына. Выросшая сиротой и приученная к тому, что ее судьбой распоряжаются другие, она неожиданно проявила несокрушимую волю и недюжинную силу духа, зная, однако, что эти черты характера считаются недостатками женщины, которую Бог создал слабой. Но именно это и импонировало Анне в подруге. Она сознавала, что такая противоречивость духа роднит их, хотя ее собственная судьба не обошлась с ней так жестоко, как с баронессой, и она не испытала тех унижений и ужаса, которые надломили Дебору и вселили в нее робость. Тем не менее она была поражена, когда всегда скрытная Дебора решилась поведать ей о своем чувстве к шталмейстеру герцога Кларенса. Баронесса с облегчением вздохнула, убедившись, что Анна не осуждает ее за столь бурно вспыхнувшую страсть.

– Ты молода и красива, – говорила ей Анна. – Ты состоишь при одном из богатейших дворов Европы. Было бы просто противоестественно, если бы ты хранила верность умершему супругу, который к тому же был законченным негодяем.

Дебора Шенли скоро смирилась с тем, что принцесса с отвращением отзывается о бароне Шенли. Но вместе с тем она долго не могла решиться снять траур. Мнение большинства всегда сильнее, чем влияние подруги, даже если она принцесса Уэльская. Единственное, что удалось добиться Анне, это убедить Дебору отказаться от плотно облегающего ее голову траурного чепца и непроницаемо черной вуали. Их сменили кокетливые кружевные накидки и муслиновые вуали. Однако Анна не без оснований подозревала, что это скорее заслуга молодого Кристофера Стэси, нежели ее…

И вот теперь леди Дебора стояла перед ней, ломая руки и едва сдерживая готовые хлынуть слезы.

– В чем дело, дорогая? – Анна протянула руки к баронессе.

В тот же миг Дебора бросилась к ногам принцессы и разрыдалась.

– Спасите меня, ваше высочество! Вы умны и благородны, и мне не на кого больше уповать!

– Помилуй Бог, Дебора, что тебя так испугало?

И баронесса поведала, что вчера вечером Генрих Тюдор спрятался в ее опочивальне и, когда она переодевалась ко сну, набросился на нее и хотел силой овладеть. Он и раньше подстерегал леди Дебору в темных углах или в нишах старинных окон, тискал, осыпал поцелуями, но ей всегда удавалось выскользнуть из его объятий.

– Я не понимаю, что на меня нашло, но меня вдруг захлестнула ярость. Я била его по голове и лицу, пока не заметила, что рассекла его бровь и по лбу Тюдора струится кровь.

Анна присвистнула:

– Ого! Представляю, что испытал этот обожающий собственную персону мальчишка!

Дебора обреченно кивнула.

– Да, он был очень зол и сказал, что не забудет до гроба эту ночь.

– А дальше?

– Он ушел, а затем все рассказал матери.

Анна передернула плечами.

– Уж эти мне маменькины сынки! И что же графиня?

– Сегодня с утра она была очень суха со мной, хотя и любезна. Затем отослала прочь всех дам и сказала мне почти с нежностью, что ее сын уже в том возрасте, когда его надлежит просветить в вопросах любви, и она была бы весьма признательна, если бы я, раз уж Генрих так благоволит ко мне, посвятила себя этому делу.

– Какова просьба! – возмутилась Анна.

– Ах, это вовсе не просьба, это приказ. Слышали бы вы, каким тоном все это было сказано! Я ведь близка к леди Бофор и знаю, на что графиня способна, невзирая на всю ее набожность и показное милосердие.

– И тогда ты бросилась ко мне? – с улыбкой спросила Анна.

Баронесса глядела ей в лицо своими большими серыми, как осенний туман, глазами.

– Куда же мне было идти?

Анна встала и прошлась по комнате. Легкие длинные рукава ее платья развевались.

– Клянусь всеблагим Небом, вы меня просто изумляете, баронесса Шенли. Разве вам не известно, что в знатных семьях время от времени ставят такие условия прислуге? Заметьте – только прислуге или кому-нибудь из захудалой родни, то есть тому, кто всецело зависит от своих покровителей. Но вы свободная женщина, а по чистоте и благородству происхождения не уступаете Бофорам или Тюдорам. Вы ничего не должны ни графине Ричмонд, ни ее отпрыску.

– О, моя патронесса так не считает. Она только и твердит о том, как много сделала для меня, в каком я перед нею долгу и что ее сын, в жилах которого течет королевская кровь, должен приобрести любовный опыт только в объятиях высокородной дамы.

– Что ж, тогда ступай и служи им! – выходя из себя, воскликнула Анна.

Дебора начала тихо всхлипывать, и Анна не выдержала:

– Послушай меня! Ты знатная дама, ты богата. Чего тебе опасаться? Пусть твой смуглый красавчик Кристофер поскорее объявит тебя своей невестой и таким образом возьмет под свою защиту.

– О, мы с ним даже ни разу не говорили об этом!

– Но ведь альбы и лэ[31] он тебе уже пел! О, эти мужчины! Сколько в них малодушия и вялости! Хорошо, отчего бы тогда тебе не отказаться от службы и не вернуться в Фарнем? Или ты опасаешься жить под одним кровом с полоумным Джозефом Шенли?

У баронессы от ужаса расширились глаза.

– Помилуй Бог, миледи! Откуда вам известно о брате моего мужа? Это семейная тайна, и несчастный Джозеф вот уже год обитает в одной из башен Фарнема.

Анна пожала плечами.

– По-моему, раньше барон не делал из этого тайны. Однако вы не ответили на мой вопрос. Если не страх перед Джозефом Шенли, то что, в конце концов, мешает вам оставить двор и вернуться в свои владения? Или вы опасаетесь снова стать яблоком раздора в Нортгемптоншире?

Дебора застенчиво улыбнулась:

– Нет. Просто мне очень не хочется покидать Лондон.

Анна догадалась:

– Ах, да! Я едва не позабыла о нашем шталмейстере.

– Ваше высочество!

Щеки Деборы вспыхнули, но глаза ее сияли.

– Леди Анна, а не могли бы вы замолвить за меня словцо вашей сестре, герцогине Кларенс? Ведь тогда и я, и Кристофер служили бы одному дому, чаще виделись, и, быть может…

Дальше она не могла говорить и спрятала лицо в ладони. Видимо, ей стоило немалых усилий побороть застенчивость.

Анна вздохнула

– Пожалуй, я так и сделаю А теперь, – протянула она леди Деборе черепаховый гребень, – не причешешь ли ты меня?

Правду сказать, она хотела видеть Дебору подле себя, хотя это и могло обострить их отношения с обидчивой леди Бофор. Однако Анна в который уже раз убедилась, что ее дружба не в силах противостоять влечению молодой женщины к красавцу-шталмейстеру. От этого ей стало грустно. С уходом подруги в особняк Савой она останется при дворе без последнего близкого существа. Отец вот уже вторую неделю инспектирует гарнизоны, а может статься, что отправленное ею во Францию письмо возымеет действие и заставит приехать сюда Эдуарда Уэльского. Тогда ей и вовсе не с кем будет поговорить по душам.

Анна подняла глаза и увидела в зеркале позади себя баронессу. При их первой встрече в Фарнеме леди Шенли была крайне измождена от голода и жестокого обращения. Теперь же она просто расцвела. Ее формы обрели приятную округлость, кожа стала атласно-розовой. Нос хоть и был несколько длинноват, но правильной формы и тонок, каштановые брови мягко оттеняли глаза баронессы, кроткие и добрые, как у ангелов. Однако ее маленький яркий рот и твердый подбородок говорили о силе духа. У леди Шенли были светлые, почти белые волосы, но сейчас их полностью скрывал замысловатый головной убор из дорогих фламандских кружев, который плотно охватывал лицо, подчеркивая правильность его овала. Красивые руки баронессы, изящные и округлые одновременно, с ловкостью и грацией управлялись с волосами принцессы. Разделив их на две густые волны, Дебора уложила их полукружьями вокруг ушей Анны и покрыла сеткой, искусно сплетенной из серебряных нитей и жемчуга. Сверху прическу удерживал тонкий чеканный обруч, с него на середину лба свисала удивительной красоты каплевидная жемчужина.

– На вашем месте, принцесса, я наложила бы еще серые тени на веки в тон платью. Это придает бархатистость глазам, а если в уголках сделать тени гуще, глаза будут казаться еще более приподнятыми к вискам.

Когда Дебора закончила, Анна не узнала себя. В ее внешности появилось нечто таинственное, а прическа подчеркивала горделивую посадку головы.

– Ты волшебница, Дебора! Неудивительно, что Маргарита Бофор кажется совершенством, выходя из твоих рук.

Баронесса только вздохнула. Анна поднялась, и Дебора накинула ей на плечи плащ из синего бархата с большим капюшоном, подбитый дымчато-серым каракулем.

– Я все решила, – сказала Анна, поворачиваясь к подруге. – Сейчас мы отправимся слушать мессу, а затем заедем в Савой. Как известно, моя сестра в положении и не посещает людных мест. Но если я навещу ее и попрошу за тебя, думаю, Изабелла мне не откажет.

5

Сестры

Служба в соборе подходила к концу. Закончилось пение псалмов, отзвучали размеренно произносимые слова Евангелия. Епископ Невиль опустился в кресло под балдахином у главного алтаря, трижды благословил собравшихся, и священник кончиками пальцев поднял вверх облатку. Слышалось тихое потрескивание горящих свечей и рокот молящейся толпы. Над головами голубыми облаками плыл ладан.

Рядом с Анной горячо молился король. Он стоял на коленях, раскинув руки и подняв очи горе. Голос его звучал приглушенно, слова он проговаривал быстро, но с надрывом, что сбивало Анну, не давая углубиться в молитву. Оставалось лишь размышлять. Она развлекалась тем, что вспоминала недовольное и обескураженное выражение лица Маргариты Бофор, когда Дебора заявила, что оставляет службу у нее, растерянный взгляд Генриха Тюдора, когда баронесса гордо прошествовала мимо него и встала возле принцессы Уэльской. И еще Анна припомнила, как изумленно поглядела на нее герцогиня Йоркская, когда Анна неожиданно тепло приветствовала ее. Ведь до сих пор принцесса Уэльская едва удостаивала взглядом Сесилию Йоркскую. Но после пояснений отца Анна совсем иначе отнеслась к герцогине, спасшей сына. И ныне, когда принцесса вошла в храм, у нее невольно сжалось сердце при взгляде на эту немолодую, но все еще прямую как меч леди, одиноко стоящую в боковом приделе. Герцогиня стала изгоем при дворе: ей оказывали положенные по рангу почести, но в остальном избегали. Неудивительно, что многие, как и сама герцогиня, опешили, когда юная принцесса Уэльская склонилась перед ней в глубоком реверансе.

Анна припомнила странный разговор, который состоялся перед службой между ней и маркизом Монтегю. С тех пор как он сделал ее на время узницей Уорвик-Кастла*, она невзлюбила его, хотя и понимала, что в сложной политической ситуации вынуждена смириться с пленившим ее маркизом. Как-никак он был ее родным дядей, да и Уорвик нуждался в нем. И вот впервые с тех пор, как она в Англии, он преклонил перед ней колено и поцеловал руку, которую Анна поспешно отняла.

– Я провел эту неделю с вашим отцом, принцесса, и поразился, насколько он деятелен и бодр. Он сообщил мне, что именно вы убедили его отказаться от столь пагубного пристрастия.

– Мне кажется, отец излишне доверяет вам, дядюшка.

– Я заслужил это доверие, примкнув к нему первым.

– На вашем месте я не решилась бы с такой уверенностью это утверждать.

– Я оскорблен вашим недоверием, племянница. После того как я вновь признал власть Ланкастеров, мне остается только кровью доказать свою преданность Алой Розе.

– Такой предприимчивый человек, как вы, всегда найдет способ добиться своего. И я не настолько забывчива, чтобы вы могли убедить меня в обратном.

– Что ж, если вам так угодно считать, – устало заметил Монтегю, и на его скуле нервно дрогнул желвак. – Человеку свойственно ошибаться. Один Господь непогрешим.

Он поднялся.

– Тотчас после службы я отправляюсь в Ноттингем, к графу Уорвику. Нет ли надежды передать ему что-либо?

«Я не верю тебе ни на грош», – подумала девушка, глядя в его светло-зеленые, по-рысьи прищуренные глаза, но вслух неожиданно сказала:

– Мы не смогли повидаться с отцом, когда он уезжал. Поэтому передайте, что наш с ним уговор остается в силе, и свое обещание я исполнила.

Вспоминая все это, Анна задумчиво глядела вперед, на склоненного у главного алтаря собора священнослужителя. За ним, сквозь дымку ладана, тускло сверкали золоченые ковчеги с мощами святых. Рядом с ней король Генрих без устали твердил:

– Господи, Господи всемогущий! Целую раны твои!.. Раны кровоточащие… Помилуй, Господи, и оборони раба твоего, грешного и убогого!.. Скверна наша…

Голос его переходил в крик. Молящиеся позади стали перешептываться, и Анна подумала, что королю, пожалуй, пореже следует бывать в людных местах, хотя, возможно, именно это религиозное рвение и окружает его ореолом святости. Она вздохнула с облегчением, когда после звона колокольчика священника мощно и торжественно зазвучал орган и его величественные звуки умерили пыл короля.

Голос органа троился, множился и гремел, будто возносясь к самому небу. Арки собора подхватывали эхо, осыпая его грандиозными каскадами. Анна закрыла глаза. Ее всегда потрясали эти звуки. Казалось, люди не создали ничего, что более соответствовало бы ее представлению о Боге. Теперь и она молилась. О любви между людьми, о том, чтобы научиться быть терпеливой, не ожесточиться и суметь с достоинством принять все, что суждено Провидением. Еще она молилась о своих близких: об отце, муже, о покойной матери, о несчастном короле Генрихе, который так добр к ней, но столь немощен разумом, и конечно – о Филипе…

Орган умолк. Анна открыла глаза и почувствовала, что щеки у нее мокрые.

– Дитя мое, ты плачешь?

Король Генрих подал ей руку, помогая подняться с колен. Он уже почти успокоился и вопросительно смотрел на нее своим светлым кротким взглядом, Анну всегда смущало его бесконечное благоволение к ней, хотя, с другой стороны, она побаивалась его. Принцесса ничего не могла с собой поделать – но безумные и юродивые всегда вызывали у нее страх.

Рука об руку с королем они вышли на паперть собора. После полумрака главного нефа весенний свет ослепил Анну. Она зажмурилась и почувствовала, как в руку ткнулся холодный нос Соломона. Она часто брала пса с собой в город, и он терпеливо ожидал ее у дверей лавок, церквей и приютов, куда принцесса порой заходила, и лондонские зеваки, изумляясь, глазели на этого пятнистого гиганта с острыми ушами и разноцветными глазами, сидевшего неподвижно, словно изваяние.

Анна ласково потрепала загривок пса, король же принялся раздавать милостыню. Он швырнул в толпу горсть монет, что обычно вызывало давку и драку. Люди отталкивали друг друга локтями, сшибались лбами, женщины и дети, которых давили в толпе, неистово кричали.

Король же восклицал в экстазе:

– Радуйтесь, бедные! Господь милосерден к нуждающимся, он посылает еще, еще!

Он уже рвал с пальцев кольца. Уорвик, предвидя подобный оборот, обычно приставлял к королю пару дюжих молодцов, которые мягко, но настойчиво брали монарха под руки и усаживали в портшез. Но из-за плотно задернутых занавесок все еще слышалось:

– Король любит вас! Король молится о вас! Король всегда с вами!

На площади перед собором стражники древками копий разгоняли дерущихся.

Анна раздавала милостыню с разбором. Особенно жалела стариков. На лицах людей с возрастом отчетливо проступает характер, и несложно определить, каким был тот или иной человек в молодости: злым, желчным, хитрым или добрым и мягким. Но принцесса не делала здесь различий и опустошала кошель, щедро вкладывая милостыню в подставленные старческие руки. Человек вступает в этот мир с ангельским ликом, и не его вина, что жизнь гнет и корежит его по своему усмотрению.

Неожиданно Анна замерла и выпрямилась. Что-то заставило ее вздрогнуть. Скользящим взглядом она окинула площадь перед собором, готическое здание ратуши, живописные дома горожан. Внизу у ее ног рассаживались в портшезы и конные носилки знатные прихожане, между ними сновали лоточники с товаром, нищие девчушки, совсем крохи, предлагали кавалерам купить для дам первые цветы. Все было обыденным, и все же Анна не могла понять, откуда взялось это внезапное волнение.

– Что с вами, ваше высочество? – раздался рядом мягкий голос Деборы.

Анна не ответила, но какое-то смутное чувство росло в ней.

– Не знаю. Но я словно почувствовала… Что-то должно произойти. Что-то чудесное.

– Так всегда бывает весной, – мягко улыбнулась леди Шенли.

Анна глубоко вдохнула сладковатый теплый воздух.

– Да. Весна…

Она вдруг словно заново увидела это ясное солнце, бездонный голубой небосвод, услышала звонкий щебет воробьев. Повернувшись к своей свите, она сказала:

– Я намерена пройтись пешком. Все свободны. С собой я возьму лишь баронессу Шенли и двух-трех стражников…

Она шла по узким улочкам Сити, удивляясь тому, что сделало за какую-то неделю с городом солнце. Куда девались эта серость, уныние, озабоченность? Казалось, весь Лондон высыпал на улицы. Булочники выставили свежие румяные хлеба на лотках. Суетливые мальчишки носились между просыхающих луж. Люди переговаривались и улыбались. Гомонили птицы, бренчали струны в тавернах, то и дело раздавались протяжные крики точильщиков и зазывал.

– Угля! Угля! Кому угля!

– Первые фиалки! Сэр, купите первые фиалки!

– Мощи Святой Клары! Истинные мощи Святой Клары!

– Печенье! Печенье с изюмом!

– Крупный чернослив! Сладкий чернослив!

Анна смеялась, глядя, как цирюльник с целыми ожерельями зубов на поясе огромными клещами рвет какому-то толстяку зуб и при этом распевает и уверяет собравшихся зевак, что бедняге вовсе не больно. Она купила букетик цветов и теперь вдыхала нежный аромат первых соков и влажной земли. Мимо прошла вереница слепых с поводырем, колотя о булыжники мостовой своими посохами и гнусавя жалобную молитву, и принцесса посторонилась, давая дорогу убогим. Шедшие впереди лучники раздвигали толпу, а перед принцессой все время трусил Соломон, то обнюхивая встречных собак, то глухо рыча на них. Люди в страхе шарахались от него, а на принцессу и ее спутницу взирали с любопытством.

Они миновали торговый квартал Сити и внутренний Темпл, расположенный за городской стеной поблизости от Флит-стрит, и через Западные ворота вышли на Стренд. Здесь высился францисканский монастырь, у стен которого виднелись серые фигуры монахов, бойко торговавших церковным элем. Доходы от продажи монастырского эля предназначались на «добрые дела» или «на содержание храма». От реки поднимались прачки с плетеными корзинами белья на головах, весело перебрасываясь словами с молодыми послушниками. Стренд все еще оставался проселочной дорогой, хотя уже и величался громко улицей. Ближе к реке располагались богатые особняки, а напротив – дома зажиточных горожан, с шиферными кровлями, стрельчатыми дверными проемами и окнами, с лавками и складами в первых этажах и жилыми помещениями наверху. Дома стояли среди садов и огородов в окружении почти деревенских дворов.

Дворец Савой – резиденция герцога и герцогини Кларенс – сиял на солнце медной крышей с украшениями и позолотой, ослепляя белизной свежей каменной кладки. Заново отстроенный дворец уступал по размеру и величественности своему предшественнику, сгоревшему во время восстания бедноты[32], но был гораздо изящнее и удобнее.

Изабелла Невиль, услышав о прибытии сестры, вышла встретить ее в большом холле Савоя. Даже в домашней обстановке герцогиня Кларенс не позволяла себе одеваться просто, стремясь всегда и во всем подчеркивать свое высокое положение. Сейчас на ней было богатое платье из тяжелой миланской парчи, собранное под грудью в складки, чтобы скрыть беременность, на самом деле только подчеркивая ее. Шлейф платья герцогини нес наряженный в экзотический наряд маленький забавный негритенок – любимая игрушка герцогини, – на котором она, впрочем, частенько срывала досаду. Негритенок испуганно поглядывал на свою госпожу круглыми, как пуговицы, глазами, она же шествовала, словно богиня, гордо неся голову в парчовой шапочке, которая имела вид широкого валика, облегавшего голову и очертаниями напоминавшего сердце.

В присутствии придворных и слуг сестры обменялись церемонными реверансами, и Анна, представив баронессу Шенли, поведала Изабелле о цели своего визита. Изабелла улыбнулась Деборе и сейчас же велела одной из придворных дам отвести для новой фрейлины комнату. Затем она ласково подхватила сестру под руку и увлекла в свои любимые покои в одной из башенок Савоя. Здесь они уселись в обложенные подушками кресла, а негритенок забился в угол за камином и застыл там в позе туземного божка.

– Прости, что Джордж не смог приветствовать тебя, – сказала герцогиня, когда они остались вдвоем. – Он вчера немного простыл, выпив холодного пива, и я обложила его грелками и перинами.

Сестры смеялись, но Анна подумала, что ее вполне устраивает такая ситуация, ибо Джордж обычно смущал ее своими дерзкими комплиментами и назойливым вниманием. Это заставляло Изабеллу нервничать.

Анна смотрела на сестру. Несмотря на все свое восхищение ею, она отметила, что та изменилась к худшему, черты лица утратили былую выразительность, а сухая кожа начала собираться вокруг глаз ранними морщинками. Но сами глаза – прекрасные, эмалево-голубые – были все такими же. Вместе с тем с годами на кротком лице Изабеллы проступила какая-то тень вечного недовольства, а в уголках губ залегли складки, придававшие герцогине брюзгливое выражение. «У нее самые роскошные волосы в Англии, – думала Анна. – Чистое золото, а она так усердно прячет их под головной убор и так высоко выбривает лоб – почти до темени! Эта мода – пятилетней давности, во Франции она воспринимается уже едва ли не как дурной вкус».

Анна попыталась высказать все это сестре, но та лишь отмахнулась с досадой:

– Пустое! Я хочу сказать о другом. Я не стала отчитывать тебя при слугах. – Голос Изабеллы стал строже. – Однако на правах старшей сестры отмечу, что бродить пешком по Лондону наследной принцессе никак не годится. Дева Мария! Что станут думать о тебе подданные, когда ты то и дело роняешь королевское достоинство, разгуливая, словно какая-то служанка, и заглядывая во все лавчонки?

Анна пожала плечами.

– Но ведь и отец делает то же, что не мешает ему оставаться великим коронатором.

– Но он не является наследником престола!

– Нет. Но он выше – он Делатель Королей!

Изабелла откинулась в кресле.

– С тобой всегда было трудно, Нэн. Я думала, когда ты повзрослеешь и поумнеешь, это пройдет.

– Ты хочешь сказать, что я глупа, как гусыня? – подняла бровь Анна.

– Упаси Бог! Я не осмелилась бы сказать такое члену королевской семьи.

– Но ведь подумала же, – засмеялась Анна и, видя, как растерялась сестра, подошла и обняла ее. – Не стоит, Изабель. Мы не виделись почти неделю, и я пришла, потому что соскучилась. Ты знаешь, что для меня ты всегда самая совершенная леди, и я всему учусь у тебя.

Изабелла смягчилась, ласково погладила сестру по щеке и спросила:

– Ты была на мессе в соборе?

– Да. И знаешь, я беседовала с твоей свекровью, герцогиней Йоркской.

– Бр-р… Что заставило тебя заговорить с этой старой шлюхой?

У Анны округлились глаза.

– Бог с тобой, Изабель! Ты ведь всегда звала ее матушкой, вы души не чаяли друг в друге!

– Могла ли я предполагать, что она сотворит такое! … Силы небесные! Так опозорить всю семью!

– Насчет семьи это спорно, – задумчиво сказала Анна, – но, кажется, то, что Эдуард объявлен незаконнорожденным, вас с Джорджем должно только радовать. Вы должны быть признательны герцогине, ведь теперь вы стали не только первыми в семье, но и первыми после Ланкастеров, имеющими права на трон.

Изабелла несколько минут ничего не могла ответить.

– Помилосердствуй, сестра, – пробормотала она наконец. – Мне это и в голову не приходило… Ради всего святого, не вини меня ни в чем. Ты наследная принцесса, а я…

Анна даже растерялась от того, как поразили и испугали сестру ее слова.

– Я и не помышляла о престоле, – твердила Изабелла. – У власти Ланкастеры, а мы всего лишь боковая ветвь Плантагенетов, все, на что может рассчитывать Джордж, – это по праву законного наследника получить титул и владения своего отца.

В дверь неожиданно постучали. Вошла румяная матрона с добрым простодушным лицом, ведя за руку маленькую дочь Изабеллы, прехорошенькую девочку лет двух. Анна сразу же занялась ею, и герцогиня облегченно вздохнула.

– Малютка хочет к тетушке, – сказала нянька девочки, и Анна подхватила ребенка на руки.

– Моя маленькая Маргарет, мой ангелок, – говорила она, кружа малютку. – У нас папины кудряшки, а глаза мамины – чистые незабудки!

Она повалилась вместе с девочкой на огромную медвежью шкуру перед камином и принялась ее щекотать, дуть за воротник, перекатывать с боку на бок, так что Маргарет заливалась хохотом и дрыгала ножками, путаясь в непомерно длинном шлейфе. Кружевной чепчик девочки съехал набок, придавая ребенку такой задорный вид, что Анна и сама расхохоталась. Над ними стояла нянька девочки, смеясь громко и заразительно, так что ее румяное лицо побагровело, а огромный живот колыхался. В дверь с улыбкой заглядывали горничные и придворные дамы, даже паж-негритенок выбрался из своего угла и обнажил в улыбке крохотные жемчужно-белые зубки.

Одна Изабелла сидела прямо. В лице ее не было ни кровинки.

– Довольно! – вдруг резко воскликнула она.

Ее возглас был словно ушат ледяной воды. Толпившиеся в дверях мигом исчезли, негритенок юркнул за камин, а Маргарет вздрогнула и вцепилась в Анну. Нянька трубно высморкалась и сказала:

– Я сейчас уведу ребенка, миледи.

– Постой!

Изабелла встала, и Анна подумала, что давно не видела сестру в таком гневе.

– Кто позволил тебе, Анкаретта, входить ко мне без зова, когда я принимаю принцессу Уэльскую?

Толстуха пожала плечами.

– Маргарет просилась к тетушке.

Анна заметила, что нянька девочки вовсе не боится своей строгой госпожи.

– Если в следующий раз это повторится – я лишу тебя службы и отправлю обратно в деревню.

Маленькая Маргарет неожиданно расплакалась.

– Вы напугали ребенка, миледи, – сурово заметила Анкаретта.

Тогда Изабелла смягчилась, поманила к себе пальцем дочь и, когда девочка подошла, легко коснулась губами ее лба.

– Вы видите, что разгневали матушку, Маргарет? Анкаретта, сегодня лиши младшую герцогиню сладкого. Вы наказаны.

– Но ведь она еще совсем крошка! – воскликнула Анна.

– Детей надо с младенчества держать в строгости, – наставительно сказала Изабелла.

Когда дверь захлопнулась, герцогиня повернулась к сестре.

– Считаю, что и тебе не следует забываться, Анна. Что думает прислуга, видя принцессу ползающей на четвереньках? Тебе должно быть стыдно, дорогая!

Анна вздохнула и, подойдя к окну, распахнула его. Забранное ажурной решеткой, оно выходило на мощенный плоскими плитками двор, где журчал фонтан, ворковали голуби, а вдоль стен тянулись изящные, на итальянский манер, белые аркады. Ее охватила тихая грусть. Она чувствовала, что с каждой встречей все больше разочаровывается в сестре.

Ребенком она боготворила ее, а теперь все чаще стала замечать, что Изабелла порой бывает раздражительной и спесивой, что она любит подолгу толковать о христианском смирении и умерщвлении плоти, сама же и у себя дома наряжается так, будто готова в любую минуту отправиться ко двору. Сестра словно броней пытается защититься высокомерием, в котором есть единственная, но весьма существенная брешь – ее слепая, по-собачьи преданная любовь к супругу. Анна старалась не думать об этом, но все чаще замечала, что надменная и сухая со всеми, даже с отцом, Изабелла становится суетливой и беспомощной, едва на нее взглянет Джордж. Анна стремилась хоть в этом понять сестру, ведь ей самой пришлось испытать, что делает с женщиной любовь. Не ей судить Изабеллу. Она вспомнила Бордо, вспомнила, сколько безумств сотворила тогда, как упивалась она страстью к Филипу… Анна улыбнулась воспоминаниям и прикрыла глаза.

– О чем ты думаешь, Нэн? – раздался рядом голос Изабеллы.

Анна поймала ее строгий, требовательный взгляд.

– Так, вздор. Тебе, кстати, не кажется, что пора обедать?

Сестра позвонила в колокольчик.

– Сегодня нам подадут нечто такое, что ты очень любишь, – улыбаясь, сказала она. – Сейчас же велю накрыть в большом зале.

– О, не стоит, Изабель! Давай пообедаем вдвоем, без кравчих и стольников, как когда-то в детстве, когда ты брала меня к себе и мы беспечно болтали за столом. Признаюсь тебе, я ужасно устала от этикета, от толпы придворных, следящих за каждым проглоченным тобою куском, от этой заунывной, нескончаемой музыки на хорах…

Она увидела широко открытые, изумленные глаза сестры – та порывалась что-то сказать – и поняла, что опять в чем-то не угодила Изабелле. Нет, они решительно перестали понимать друг друга, хотя, возможно, сестра и права, и ей пора перестать быть дикаркой и стать именно такой, какой хотят видеть ее окружающие.

По-видимому, на лице Анны отразилась такая досада, что герцогиня решила уступить и велела подать приборы в свои покои.

Через несколько минут стол был накрыт камчатой скатертью, к нему придвинули удобные кресла, и целая вереница слуг в двухцветных ливреях сервировала обед. Анна знала, что роскошная посуда была слабостью Изабеллы. И сейчас герцогиня не преминула выставить новые приобретения, и Анна вполне искренне восхищалась то солонкой из халцедона, края которой были украшены жемчугом, то чашами, вырезанными из скорлупы кокосовых орехов с ажурной резьбой на крышечках, то серебряным кувшином с ручкой в виде извивающейся змеи с агатовыми глазами. Слушая похвалы, Изабелла разрумянилась и, отослав слуг, принялась потчевать сестру. Они обсуждали блюда, тут же припоминая знакомых и их причуды, смеялись, обменивались остротами.

Неожиданно Анна заметила выглядывающего из-за камина чернокожего пажа. Глаза его следили за каждым жестом дам, ноздри раздувались. Анна указала на него сестре.

– Смотри! Бедняжка голоден. Беги сюда, малыш.

И прежде чем Изабелла успела остановить принцессу, та отрезала и протянула пажу добрый кусок пирога. Негритенок схватил его и проглотил с такой жадностью, что Анна только диву далась.

– Дева Мария! Он словно волчонок!

Она хотела отрезать еще кусок, но Изабелла остановила ее.

– Не знаю, как обстоит дело в Вестминстере, но в Савое слуги получают пищу в определенное время и в определенном месте. Он не домашнее животное, и Чак знает, что нарушил правила, схватив пирог.

Анна растерянно взглянула на выступ камина, за которым скрылся бедняга Чак. А Изабелла, изящно держа мизинец на отлете, поднесла к губам устрицу и сказала:

– Это маленькое исчадие ада всегда голодно. А за то, что он ослушался, его ждет наказание.

Она произнесла это так, что Анна невольно поежилась.

– Изабель, не будь так строга. Если кто здесь и заслуживает взыскания, так это я, ибо, не зная порядков твоего дома, сунула ему подачку со стола.

Изабелла проглотила моллюска и, не глядя на сестру, сказала:

– Порой я слышу от вас странные вещи, ваше высочество. Вы вольны поступать, как вам вздумается. Я не трону Чака, хотя выговор за попрошайничество он все же получит. И оставим это, дорогая. Чак вовсе не стоит того, чтобы мы ссорились из-за него. Взгляни-ка лучше, какой сюрприз я для тебя приберегла!

Она подняла серебряную крышку на одном из блюд, и Анна невольно заулыбалась.

– Краб! Какой огромный!

– Я знаю, как ты любишь этих чудовищ, и велела приготовить его с соленым маслом, имбирем и душистыми травами.

Анна без промедления придвинула блюдо к себе и, разделив краба пополам, взялась за нож.

– Я научу тебя, как надо их есть. Делай, как я, и нож держи вот так. Меня научила одна старая рыбачка из гиенских ланд. Надо есть, не оставляя ничего, кроме скорлупы. У краба все вкусно, и его мясо имеет привкус моря.

Она ела, не глядя на сестру. Нож мелькал в ее руках. Изабелла не поспевала за Анной. Порой она как-то странно взглядывала на принцессу, но та не замечала этого, всецело занятая крабом и своими мыслями.

Разделавшись со своей половиной, принцесса осталась сидеть молча, медленно чертя кончиком ножа по скатерти. Взгляд ее стал отсутствующим, она чему-то улыбалась.

Изабелла управилась со своей половиной краба и ополоснула кончики пальцев в чаше с ароматизированной водой.

– О какой рыбачке из ланд ты только что упомянула?

Анна взглянула на сестру, словно отходя от своих мыслей.

– А? Да пустое. Случайная встреча, когда добиралась к отцу.

– Это та, у которой ты нашла пристанище, пока болела?

– Когда это я успела тебе столько порассказать?

– Да уж успела. Ты жила там со своим провожатым. С этим йоркистом Филипом Майсгрейвом.

Анна едва заметно кивнула и снова погрузилась в себя.

Изабелла не сводила испытующего взгляда с лица младшей сестры. Сколько раз она уже бывала свидетельницей такого отрешенного состояния Анны. Где, среди каких призрачных видений витает эта странная принцесса? Что с ней происходит? Какие тайны хранит этот зеркальный взгляд, что означают набегающие на ее лицо тени, выражающие то радость, то замешательство, то безысходную скорбь? В такие минуты Анна теряет контроль над собой, а Изабелла всегда старается докопаться до истины, уяснить наконец, что же таит в своей душе эта на вид простодушная, живая девушка. Вот и сейчас. Крабы, запах моря, какая-то рыбачка, йоркист…

– Нэнси! – окликнула она сестру.

Та даже не пошевелилась. Она сейчас находилась где-то далеко, во Франции, в Гиени. Ее глаза то светлели, то темнели.

– Нэн, сестрица, ты слышишь меня?

Слова Изабеллы прозвучали мягко и участливо. Она положила руку на плечо сестры, и та вздрогнула, словно лишь сейчас заметив, что она не одна.

– Что с тобой происходит, дитя?

Голос герцогини был полон заботы. Она села рядом и взяла руки сестры в свои. У Изабеллы были добрые светлые глаза, затененные длинными золотистыми ресницами.

– Нэн, девочка, что тебя гложет? Я ведь вижу, что с тобой что-то происходит. Ты несчастлива?

Анна хотела уйти от ответа.

– Несчастлива? Много ли ты видела на своем веку счастливых людей?

– Не хочешь – не говори. Только помни, что если я иногда и ворчу на взбалмошную Нэн, все же она дорога мне, как никто.

Изабелла знала, что ее младшая сестра беззащитна перед добротой. Она может быть упрямой, капризной, вздорной, но когда с ней добры – неизменно уступает. Так вышло и сейчас. Плечи Анны вдруг поникли, на глаза навернулись слезы.

– О Изабель…

Она приникла к сестре, и та стала гладить ее по голове, по плечам, шептать ласковые слова утешения. Казалось, что Анна сейчас заплачет. Но вместо этого она выпрямилась, словно развернулась пружина.

– Я расскажу тебе… Мне это необходимо. Отец тоже хотел, чтобы я была с ним искренней, но ему этого не понять… А ты женщина, и ты так любишь Джорджа! У нас с тобой одна кровь…

Герцогиня боялась перевести дыхание. Если сейчас спугнуть Анну – она замкнется и ей уже никогда не проникнуть в ее тайну.

Анна глядела куда-то в сторону. Снова этот отрешенный взгляд, который так интриговал Изабеллу. И Анна поведала ей все: и как сбежала от Йорков и нашла прибежище у дядюшки епископа, и как тот решил отправить ее к отцу, избрав в попутчики тайного посланца короля Эдуарда Филипа Майсгрейва…

– От этого рыцаря исходила какая-то сила, я это сразу почувствовала, и он был так красив! И еще он погладил меня по щеке – очень нежно… Его рука была твердой рукой воина, а в этом жесте таилась необыкновенная ласка…

Изабелла уже догадывалась, о чем пойдет речь дальше, но пыталась разуверить себя. Ее сестра, конечно, всегда была простодушна, но не до такой же степени, чтобы потерять голову от первого же мужчины, который встретился на ее пути. Подумать только, и после этого ей посчастливилось стать наследницей трона!

Нет, этому лягушонку всегда неслыханно везло. В детстве ей сходили с рук любые выходки, она была любимицей отца, даже у челяди только и было разговору, что об Анне, хотя в ту пору она была всего лишь безмозглой дурнушкой, а она, Изабелла, слыла красавицей и леди большого ума. Теперь же младшая сестра снова опередила ее: Нэн – принцесса Уэльская и так очаровательна, что даже Джордж беспрестанно твердит о ней. И вот такое падение! Изабелла с затаенным злорадством внимала истории любви Анны, радуясь, что та не может в эту минуту видеть ее лица, ибо герцогине стоило огромных усилий сдержать себя и не выдать своих истинных чувств. Что она говорит, Господь всемилостивый?!

– Я так хотела его, что порой ощущала физическую боль. Меня никогда не учили тому, что таит в себе любовь, сколько радостных ощущений она дает. Малейшее прикосновение Филипа, взгляд, случайное слово, жест – все сводило меня с ума. Беспрестанно быть рядом с ним, зависеть от него и сдерживать себя… Я чувствовала, что слабею, и понимала, что и он замечает это, но уже ничего не боялась…

Их первый поцелуй во время шторма, когда она решила, что они погибнут… Затем ее обида, а потом – ночь в Бордо… Воспоминания об ослепительном счастье захлестнули Анну, и ее глаза засияли. Не было уже ни покоев герцогини Кларенс, ни Лондона, ничего… Был лишь ее рыцарь, его сильные ласковые руки, поцелуи, теплые, бессвязные слова любви, от которых исчезал весь мир… Лицо ее освещалось блаженством, ресницы дрожали…

– Замолчи! – вдруг взвизгнула Изабелла. – Замолчи немедленно!

Анна очнулась. На нее словно дохнуло холодом, и в ту же секунду она поняла, что натворила. Девушка испуганно вцепилась в резные ручки кресла.

Изабелла металась по комнате, словно зверь в клетке.

– О, какой стыд! – восклицала она, заламывая руки. – И это моя единоутробная сестра! Какой невыносимый позор!

– Если бы ты ничего не выпытывала, все это так и осталось бы во мне, – почти беззвучно прошептала Анна.

Изабелла зацепила шлейфом и опрокинула стул. Звук его падения немного остудил ее пыл. Она несколько раз осенила себя крестным знамением и подошла к сестре.

– Мне не следовало слушать тебя!

– Зачем же ты слушала?.. Могла бы прервать в самом начале.

– Но разве я могла подумать!.. Я решила, что тебе надо чем-то поделиться, испросить совета, поведать о своих заботах.

– Но ведь так и есть, Изабель!

Герцогиня всплеснула руками.

– Силы небесные! Видела бы ты себя! Ты сияла, как ангел во время молитвы, ты просто упивалась своим позором! А ведь все сие суть блуд – из числа тягчайших грехов…

– Вольно же тебе так говорить!.. Тебе, которую отец выдал по любви за того, на кого ты указала. А каково приходится мне?

– Чем же не угодил тебе твой супруг? Молод, красив, любит тебя без ума.

– Но он не Майсгрейв.

– Замолчи! Замолчи!

Изабелла затопала ногами и зажала ладонями уши.

– Никогда, слышишь, никогда больше не произноси при мне имени этого низкого негодяя.

Анна поднялась и подхватила с ларя свой плащ.

– Видимо, мне следует уйти. Ты в положении, а я разволновала тебя. Успокойся, ты больше не увидишь меня. По крайней мере, без крайней на то нужды мы не встретимся.

Изабелла вдруг растерялась. Пусть Анна и по уши в несмываемом грехе, но она остается принцессой Уэльской. И, видит Бог, это удача, что ей удалось раскрыть тайну сестры. Играя на ее нечистой совести, она могла бы подчинить себе Анну. Другое дело, что эта неразумная особа бесконечно упряма и не только не считает случившееся с ней чем-то предосудительным, но и просто упивается своим падением. Что ж, следует попробовать убедить ее в обратном.

– Нэн, погоди минуту. Присядь.

На какое-то время в комнате повисла тишина.

– Прими мои извинения, Анна.

Девушка недоуменно смотрела на сестру.

– Да-да, прости меня. Я не должна была тебя поносить, но пойми и ты меня. Все это… более чем неожиданно. Кстати, кто твой исповедник? – вдруг спросила она.

Вопрос застал Анну врасплох. Она исповедовалась довольно редко – то у настоятеля Вестминстерского аббатства, то у викария церкви Святой Бриджит, то у епископа Невиля. Но своей тайны не выдала никому, поскольку ни родной дядя, ни тем более чужие люди не вызывали у нее полного доверия.

Молчание затянулось. Наконец Анна ответила, что у нее трое исповедников.

– Вот видишь, – мягко заметила герцогиня. – У тебя нет собственного духовника. Одно это говорит о том, что ты не была откровенна и уже давно не знаешь покаяния. Грех, носимый в душе, – страшная вещь.

Анна не нашлась, что ответить, а Изабелла продолжала:

– Ты совершила прелюбодеяние, ты не раскаялась – и теперь сама убедилась, что не находишь себе места. Горько смириться с тем, что моя сестра – блудница, но еще горше сознавать, что она глубоко несчастна и в ссоре с Богом. Ведь я расспрашивала тебя неспроста. Ты рассказала мне обо всем, а теперь ступай исповедуйся и увидишь, как станет легко. Все пойдет по-другому…

– Изабель, но ведь я…

– Ты хочешь меня уверить, что готова продолжать жить с такой тайной на душе?

– Но ведь именно моя тайна и давала мне силы!

– Ах, оставь… Поверь, если бы ты сразу покаялась и очистила душу, все это давно отошло бы в прошлое, мир и благодать снизошли бы на тебя, а смута и тоска развеялись бы как наваждение.

– Но ведь это любовь!

– Это блуд, а не любовь. Любовь двоих освящается узами брака, она несет радость материнства. Ты же тоскуешь по объятиям и ласкам своего рыцаря, что само по себе грешно…

– Нет, Изабель. Мне было бы довольно знать, что он жив, здоров и весел. Уверяю тебя, этого достаточно.

– Не уговаривай себя. Я отлично вижу, как ты измучена, как мечешься, не находя себе места. Ты покинула супруга, потому что не раскаялась в содеянном. Достаточно было бы твоего желания, чтобы у вас с принцем все пошло на лад. Как говорится, similia similibis curantur[33]. Наш отец выбрал тебе красивого, родовитого и любящего супруга, и если бы ты старалась, то стала бы счастливой.

Герцогиня сидела в высоком кресле напротив сестры, горделиво выпрямившись и расправив широкие складки парчового платья. Ее слова звучали уверенно и властно, и она видела, как все ниже склоняется голова Анны. Это словно придало речи Изабеллы еще больше жара и убедительности.

– Я хочу также, моя дорогая, чтобы ты хоть на миг забыла о себе и подумала о величии своего рода, о своем нынешнем положении. Ты не простая крестьянская девчонка, которая бездумно предается животной похоти. Ты принцесса! Ты выше прочих смертных. И я была бы плохой сестрой, если бы не напомнила тебе о том, что члены королевской семьи должны питать к себе уважение. Ты поднялась на вершину, и все остальное должно отступить. Принцесса Уэльская обязана жить интересами королевства, находя в этом удовлетворение и покой. Что значит рядом с этим какой-то мелкий вассал, которому, кстати, дала отставку Лизи Вудвиль, чтобы самой стать на время королевой. Думаю, моя сестра не глупее этой захудалой дворяночки и достойна того удела, который ей выпал!

Руки Анны бессильно перебирали рельеф подлокотников кресла. Голова поникла, по щеке скатилась одинокая слеза.

– Видимо, ты права, Изабелла, и я лишь попусту извожу себя. Ты говоришь то же, что и отец. Выходит, я слишком глупа, если думала иначе.

– Нет, дитя, нет, Анна, – ласково сказала герцогиня. – Просто ты надолго оторвалась от семьи и совсем запуталась. Обещай мне, нет, поклянись, что забудешь этого человека, что снова обретешь чистоту и благоразумие, станешь образцом для всех дам Англии!

Эти последние слова окончательно сломили Анну. Тяжесть долга угнетала ее. «Это ошибка, что я оказалась принцессой. Эта ноша не для меня». Внезапно она вспомнила пощечину отца. «Так или иначе, но он хочет того же, что и Изабелла».

Она выпрямилась и проговорила внезапно севшим голосом:

– Видит Бог, сестра, ты права. И я сделаю все, чтобы забыть Филипа Майсгрейва. Я исповедуюсь и не стану больше мечтать о встрече с ним. Возможно, все это было зря с самого начала… Какого бы ты ни была мнения об этом человеке, он сказал мне то же, что и ты. Я действительно запуталась. Надеюсь, мне все-таки удастся стать любящей и верной супругой Эдуарду Ланкастеру.

Изабелла наклонилась и коснулась губами лба сестры.

– Да будет Господь милостив к тебе. – Она улыбнулась. – Я велю прибрать здесь, и мы сыграем в шахматы. Думаю, тебе стоит заночевать в Савое. Я не хочу оставлять тебя сегодня одну. Сатана на мягких лапах кружит близ души моей принцессы.

Она вновь была и ласкова и любезна, но Анна чувствовала себя раздавленной и несчастной. Больше всего ей сейчас хотелось выплакаться. Она своими руками разрушила надежду, которая поддерживала ее все это время.

В покоях Изабеллы суетились слуги, унося столовые приборы. Вместо них появился шахматный столик с замысловато перекрещенными ножками и разделенной на поля столешницей из слоновой кости и черного дерева. Вырезанные из горного хрусталя и драгоценного черного коралла фигуры были до смешного точны в деталях – все эти короли, королевы, рыцари, лучники и прочие.

Когда сестры остались наедине, Анна послушно приняла предложенную партию. Изабелла рассчитывала, что игра хоть немного отвлечет сестру. Она твердо решила исполнить свой долг, убедив Анну в противоестественности ее чувства к Филипу Майсгрейву и приведя к послушанию. Если это удастся, то при малейших признаках своеволия Анны можно будет заставить ее действовать по-своему, пугая призраком прошлого.

Анна машинально сделала первые несколько ходов. Играла она хорошо, и сестра почти всегда проигрывала. Вот и сейчас, сразу же оказавшись в сложном положении, Изабелла прервала беседу и, подперев щеку, задумалась, глядя на доску.

Анна смотрела на ее мраморно-белый выпуклый лоб, на тонкие, едва заметные линии бровей, точеный нос с трепетными розоватыми ноздрями. Затем, зная, как долго сестра раздумывает над ходом, встала и подошла к распахнутому окну.

По-прежнему светило солнце, звонко перекликались воробьи, журчал фонтан во дворе и солнечные блики шевелились на дне каменной чаши, откуда стекала вода. Она увидела Соломона, растянувшегося на солнце под стеной, смеющихся служанок, которых поддразнивали ведущие через двор лошадей конюшие. Откуда-то долетали вибрирующие удары молота по наковальне. Через двор проплыл высокий холеный священник – капеллан герцога, с улыбкой благословив присевшую перед ним в реверансе молоденькую фрейлину. В ворота въехал закутанный в плащ всадник, о чем-то переговорил с капелланом и, привязав лошадь к кольцу в стене, исчез под арками со стороны покоев Джорджа Кларенса.

– Анна, твой ход, – окликнула ее герцогиня.

Принцесса оглянулась и уже хотела было вернуться к игре, но внезапно сердце ее тяжело и гулко стукнуло. Она вцепилась в оконную решетку. Привязанный к кольцу в стене сильный поджарый жеребец с горделиво изогнутой шеей и темными стройными ногами был до седла в мыле и покрыт грязью, но все же она разглядела его масть – серую в яблоках, длинную черную гриву, пышный, как султан, хвост.

– Кумир!.. – выдохнула она.

– Ты что-то сказала?

Ноги у Анны ослабели, она почти повисла на решетке окна.

– Чей это конь? – спросила она и повторила громче: – Чей это конь?

Она видела, как слуга отвязал его и повел к конюшням. Тогда она внезапно свистнула тем свистом, каким Филип обычно подзывал Кумира. Конь немедленно повернул голову и навострил уши. Слуге пришлось несколько раз потянуть за повод, заставляя животное тронуться с места.

– Что это за мальчишеские выходки? – возмутилась Изабелла, но Анне было не до нее. Могучая волна радости поднялась и захлестнула ее. «Это Кумир, я не могла ошибиться. Значит, тот высокий человек в плаще с капюшоном, который только что вошел в дом, мог быть только Филипом!»

– Здесь Филип, Изабелла, здесь Филип! – вне себя, не понимая, что делает, закричала Анна, хватая сестру за руки. – Я не ошиблась, это его конь, это Кумир!

– Опомнись, Нэн! Что ты говоришь? Откуда здесь взяться этому йоркисту?

– Но это он! Он! Я знала, я чувствовала, что сегодня что-то произойдет!

И она опрометью кинулась к двери, однако Изабелла успела опередить ее и преградила дорогу.

– Опомнись, Анна! Что за вздор! Ты только что поклялась даже не думать о нем!..

– Ах, Изабелла, ты ничего не понимаешь! Фил здесь! Да пусти же меня! Я лишь взгляну на него – и все. Он здесь, и я увижу его!

– Нет!

Изабелла с неожиданной силой оттолкнула сестру, и прежде чем та успела опомниться, тяжелая резная дверь захлопнулась за герцогиней. Послышался звук опускаемой щеколды.

– Прости меня, Нэн, – донесся снаружи голос Изабеллы, – но я делаю это для твоего же блага и ради чести семьи. Ты останешься взаперти, чтобы успокоиться и поразмыслить о своей душе. О душе принцессы Уэльской!

Анна стояла какое-то время в оцепенении, а затем всем телом бросилась на дверь.

– Выпусти меня сейчас же! Не смей! Освободи меня! – неистово кричала она, колотя изо всех сил и раня руки о выступы и завитки дубовых плах.

Анна слышала, как сестра тяжело и взволнованно дышит за дверью.

– Не смей! – Голос принцессы опустился до грозного шепота. – Мне все равно… Ты заперла меня, но я буду кричать, я позову его в окно… Он услышит и придет.

– Успокойся, это какое-то наваждение. Его здесь нет и быть не может. Ты все напутала. Будь благоразумной, пощади хотя бы доброе имя отца!

– Как смеешь ты диктовать свою волю твоей принцессе?!

– Я твоя старшая сестра и забочусь о твоей заблудшей душе.

– Не лги! Ты хочешь властвовать надо мной, хочешь, чтобы я подчинилась тебе.

В ответ Анна услышала лишь удаляющийся шелест платья сестры.

– Нет! Нет! Ты не смеешь!

Она билась о закрытую дверь, затем метнулась к окну, вцепилась в решетку. Хотела закричать, однако сдержала себя. Сестра права в одном – есть честь Невилей, и есть доброе имя наследницы престола. Но ведь здесь Филип – и с минуты на минуту он может уехать, и они так и не увидятся!..

Анна опять кинулась к двери и в бессильной ярости застыла перед ее несокрушимой мощью. Что же это? Заточить принцессу Уэльскую как нашкодившую монастырскую послушницу? Она в отчаянии заметалась по комнате, затем, немного остыв, подошла к окну и, прижавшись лбом к решетке, стала смотреть в сторону конюшен. Ей было известно, что в Савое несколько дворов, соединенных последовательно, и Филип может уехать так, что она его даже не заметит.

Медленно опустившись на корточки у стены, Анна разрыдалась. Ее жгла обида на Изабеллу, она чувствовала собственное бессилие и злилась на себя – на то, что оказалась так глупа и доверилась сестре. Слезы текли и текли по ее щекам, сердце ныло, захлестывало отчаяние.

Неожиданно Анна вздрогнула от легкого прикосновения к плечу. Рядом стоял паж Изабеллы. Они с сестрой совершенно забыли о нем, и Чак так и просидел все это время в углу за камином.

– Не плачь, – сказал негритенок, с трудом подбирая слова и смешно надувая губы. – Ты хороший, а плачешь. Чак тебя любит.

Анна какое-то время смотрела на него и вдруг разрыдалась с новой силой.

– Уйди, ах, уйди! Мне так плохо.

Но он не отходил, невразумительно толкуя, что хочет помочь, что он может помочь принцессе. Она не сразу вникла в смысл его слов, но затем, несколько удивленная, спросила:

– Что ты говоришь? Ты можешь помочь? Но ведь мы оба заперты!

Негритенок улыбнулся, обнажив жемчужные зубки.

– Ты не может выйти, мой может. Мой так уже делал. Чак бежит и позовет твой слуги, твой большой пес.

Анна улыбнулась сквозь слезы.

– Да, вот только Соломона здесь и не хватало!

Но негритенок не понял ее иронии и продолжал твердить:

– Чак выйдет и позовет людей. Позовет собака. Госпожа будет бить, но Чак уже привык. Его много бить… всегда…

Анна поднялась. Какая-то смутная надежда шевельнулась в ней.

– Как ты выберешься отсюда?

Негритенок вскочил и бросился к камину, где еще тлели под золой угли.

– Госпожа один раз уехал и здесь меня забыл. Чак думал, что помирай. Но Бог сделал Чак маленький, как кошка, – и Чак выбрался через трубу.

Анна с сомнением заглянула в дымоход, но паж все твердил:

– Чак полезет, Чак позовет твой люди.

Девушка вдруг взяла его за плечи и пытливо заглянула в глаза. Негритенок усиленно закивал и перекрестился.

– Иисус Христос! Иисус Христос!

Он крестился с рвением новообращенного язычника и искренностью ребенка.

– Тогда слушай.

Принцесса опустилась на колени и притянула его к себе.

– Тебе не нужно звать людей, не нужно звать собаку. Ступай в конюшню и найди нового коня. Большой, серый в яблоках, грива и хвост черные. Да ты понимаешь ли, что я говорю?

Негритенок снова закивал головой.

– Чак любит лошадей. Чак любит конюха Джека. Джек разрешал Чаку спать на сене.

– Вот и хорошо. Ты найдешь нового коня. Его зовут Кумир. Повтори. Так. Ты будешь ждать подле него, пока не придет хозяин коня. Когда бы он ни явился – жди. Он высокий, на нем черный плащ и у него длинные вьющиеся волосы. Его зовут сэр Майсгрейв. Повтори.

С именем рыцаря Чаку было справиться сложнее, но все же в конце концов он смог сносно произнести и его. Тогда Анна сняла с шеи ладанку, которую ей подарил Филип, и надела на шею пажа.

– Отдашь ему. Понял? Отдашь и скажешь, что его ждут в гостинице «Леопард», возле Лондонского моста, вечером, ровно в одиннадцать.

Она еще раз заставила мальчика все повторить, пока не убедилась, что он ничего не перепутает.

– Ты ведь не подведешь меня? – спросила она.

Чак вытаращил глаза, надулся и снова принялся усердно креститься.

Анна улыбнулась, поцеловала его в лоб и немного подсадила, когда он лез в трубу. Несколько минут она слышала его возню и царапанье, сверху сыпалась сажа. Потом все стихло. Анна перекрестилась. Как бы там ни было, у нее появилась надежда, и теперь оставалось только добиться, чтобы Изабелла выпустила ее до условленного часа.

Весь остаток дня девушка провела у окна. Время тянулось томительно. Раз она заметила внизу маленькую фигурку Чака, увидела его белозубую улыбку. Паж усердно закивал ей. Ей хотелось хоть что-нибудь выведать у негритенка, но тот уже скрылся под аркой и больше не показывался.

Солнце село, по двору поползли тени. Филипа Майсгрейва она так и не увидела. Девушку била нервная дрожь, описывая круги, она ходила по комнате.

Из окна потянуло ночной сыростью, но Анна не закрывала его, пока не услышала лязга отодвигаемого засова. Вошли несколько дюжих слуг, учтиво поклонились принцессе и взялись разводить огонь в камине, накрывать стол к ужину, причем двое из них остались стоять у дверей, скрестив на груди руки и всем своим видом показывая, что они в большей мере стражи, чем прислуга.

– Передайте вашей госпоже, что я хочу ее видеть, – бесстрастно сказала Анна.

Она держалась невозмутимо. Пусть Изабелле доложат, что она успокоилась. Принцесса не спеша вымыла руки и присела к столу. Лакеи чинно наливали ей вино, меняли тарелки, подавая нож или салфетку. Лица у них были ничего не выражающие, и Анна едва сдерживалась, чтобы не запустить тарелкой в голову кому-либо из них.

Затем они ушли, и Анна стала ждать Изабеллу. Она волновалась, что сестра так и не явится до утра. Ведь она сказала, что распорядится отправить весточку в Вестминстер о том, что принцесса останется ночевать в Савое. Что же тогда делать? Филип наверняка будет ее ждать сколько сможет!.. Неожиданно ей пришла в голову ужасная мысль. Может статься так, что рыцарь сам не захочет встретиться с ней. Она принцесса партии его противников, к тому же сословная преграда между ними настолько высока, что исходя из своих представлений о чести Филип вряд ли рискнет поставить под угрозу ее доброе имя… Однако разве не он любил ее? Да и Чак кивал и улыбался, видимо давая понять, что поручение выполнено, а значит, Филип принял ладанку, следовательно, принял и ее приглашение… О самой встрече Анна боялась и подумать. Впереди еще столько препятствий, и свидание могло вообще не состояться. Святые угодники, помогите ей!

Анна уже не вспоминала о недавно данном сестре обещании. Какая глупость – забыть Филипа! О каком покаянии речь? Ведь этот человек назначен ей судьбой, а все остальное – чушь, злые выдумки людей, которые и разлучили их. Анна на время забыла о том, что она сама покинула Майсгрейва, что именно он убедил ее расстаться, ибо им не суждено быть вместе. Она высокородная леди, а он женат… Но сейчас ее переполняла уверенность в том, что они созданы друг для друга и это не подлежит сомнению, как десять заповедей.

Когда окончательно стемнело, взошла полная луна. Анна вздохнула. Луна была ее союзницей еще в Бордо. Тем не менее, время шло, а за ней никто не приходил…

«Не захочет же Изабелла, чтобы я и спала здесь, на шкуре перед камином?»

Принцесса снова начала метаться по комнате. Она слышала, как колокол соседнего монастыря отбивает часы. Восемь, девять. Вот и сигнал тушить огни. Дворец затихал. Слышно было, как слуги закрывают ставни, но где-то еще звучала музыка.

Анна стояла у окна. «Что делать, если сестра не придет?» До нее доносилось журчание фонтана внизу, она видела силуэт Соломона, который, поскуливая, бродил по двору. От аркады отделилась гибкая фигура молодого мужчины и пересекла двор. С другой стороны возник закутанный в плащ силуэт женщины. Соломон обрадованно кинулся к ней, и женщина потрепала его по ушам. Так ластиться пес мог только к своим, и Анна догадалась, что это Дебора.

В это мгновение позади лязгнул засов. Принцесса оглянулась, вся напрягшись, словно перед прыжком. На пороге стояла герцогиня Кларенс, сложив руки на груди.

– Итак, моя дорогая, ты все-таки раскаиваешься?

Анна была уже в плаще, но Изабеллу это не удивило – в комнате было прохладно, да и огонь в камине едва теплился. Принцесса неторопливо приблизилась.

– Что скажешь? – строго спросила Изабелла.

Ответом послужила оглушительная пощечина. Изабелла отшатнулась и схватилась обеими руками за лицо. Никогда в жизни ее не били, и теперь она была потрясена.

– Скажу, что вы забываетесь, герцогиня! Как смели вы силой удерживать здесь свою принцессу?!

Анна вскинула голову, глаза ее презрительно сузились, а в голосе зазвучали властные отцовские ноты. Изабелла какое-то время пристально глядела на младшую сестру, а затем склонилась в низком реверансе.

– Прошу простить меня, ваше высочество…

Не говоря больше ни слова, Анна прошла мимо и стала спускаться по лестнице. Когда она была уже в холле, ее нагнала Изабелла.

– Куда вы, принцесса? Останьтесь. Я уже отослала вашу свиту.

– Я ни минуты не задержусь здесь. А вы, миледи, если не желаете, чтобы сегодняшний инцидент получил огласку и имел немаловажные для вас последствия – уйдите с моей дороги. Прочь!

Холл был освещен всего одним факелом, но и в его мерцающем свете девушка заметила, как изменилось лицо сестры.

– Прости меня, Анна. Я не имела права… Будь великодушна.

– Оставь меня!

Она спустилась во двор и свистнула Соломона. Обрадованный дог, словно щенок, запрыгал вокруг хозяйки. От аркады отделилась фигура баронессы Шенли.

– Святой Боже, вы едете, принцесса? Одна, в такой час!

– Мне необходимо. – Анна даже не замедлила шаг.

Дебора бросилась следом.

– Помилуй Бог, ваше высочество, вы не можете так уйти. Леди Кларенс обязана предоставить вам эскорт. Послушайте же! Я вижу, что вы не в духе, но Лондон опасен ночью. Хотите, я скажу Кристоферу, чтобы он сопроводил вас?

Анна уже взялась за кольцо боковой калитки.

– Спасибо, Дебора. Но я не одна.

Она погладила дога. Коротко взглянув на подругу, Анна подумала, что завтра сестра наверняка сорвет на той свою досаду. Однако Дебора сама пожелала служить здесь. К тому же ей будет опорой присутствие молодого Стэси. Анна улыбнулась баронессе и кивнула в сторону стоявшего поодаль шталмейстера.

– Ступай к нему. Я не хочу отнимать ни минуты вашего свидания. Кроме того, я спешу.

6

Лунный свет

Воздух был прохладен и свеж. Небо казалось зеленовато-бархатным, а звезды сверкали, как бриллиантовые булавки. Огромная луна заливала все вокруг ослепительным серебристым сиянием. Было тихо, лишь доносился одинокий собачий лай да слышались далекие оклики ночного дозора.

Анна огляделась. В лунном свете все казалось причудливым и странно контрастным: тени под кровлями домов и навесными башенками были угольно-черными, а металлические запоры, заклепки на дверях и шпили флюгеров будто фосфоресцировали. Негромко поскрипывала на ветру вывеска портного на противоположной стороне Стренда. Поодаль виднелись кудрявые очертания садов Ковент-гарден, где лишь недавно стали появляться первые постройки. Слева, по дороге к Вестминстеру, возвышались островерхие черепичные крыши Черинг-Кросс. Ни один огонек не горел в этом селении. Со стороны Вестминстерского аббатства долетел далекий гул часов. Десять. Соломон навострил уши, а принцесса заспешила. Надвинув поглубже капюшон и взяв дога за ошейник, она направилась по теневой стороне улицы в сторону Лондона.

Огромные ворота Темпла на западной окраине Сити были наглухо заперты, но Анна и не собиралась появляться перед городской стражей. Миновав каменную стену и высокие башни Сомерсет-холла, она стала спускаться по узкой тропинке к реке, надеясь, что встретит там лодочника, чтобы по Темзе добраться до Лондонского моста.

В темноте под стеной особняка шевелились какие-то тени. Мрак казался настолько же непроницаемым, насколько ярко светились вверху озаренные луной зубцы стены. Девушка шла, держась за окованный сталью ошейник пса и полностью положившись на его зрение и чутье. Порой рядом раздавалось жалобное «Подайте Христа ради!» или сиплое «Куда так торопишься, крошка?», но глухой рык Соломона, его скользящий в темноте силуэт и по-волчьи горящие глаза отпугивали назойливых встречных.

Анна перевела дыхание, лишь когда ее вновь ослепил свет луны и она увидела серебристо-белую, искрящуюся бликами Темзу. Усадив Соломона за какими-то разбитыми бочками, она прошлась по скрипучим доскам пристани. И здесь ей повезло. У самого причала на волнах покачивалась небольшая лодка с дремавшим на корме перевозчиком. Девушка окликнула его, и тот восхищенно прищелкнул языком, увидев перед собой стройную, закутанную в плащ фигурку,

– Куда прикажешь, красотка? Ты, видать, здорово торопишься, раз не побоялась одна выскочить на улицу. Пожалуй, и я смог бы развлечь тебя, если бы ты…

Он осекся, увидев, как из-за груды обломков появился огромный пятнистый дог и, глухо ворча, прыгнул в лодку. Анна вошла следом.

– Вези в гостиницу «Леопард», что возле Лондонского моста.

«Леопард» принадлежал Дороти Одноглазой. Такова была благодарность Уорвика за помощь, оказанную этой женщиной его дочери в прошлом году. Деловая хватка у Дороти, как выяснилось, была железной, и гостиница вскоре начала процветать. Она располагалась почти в самом центре города, близ моста, по которому шло нескончаемое движение, поэтому недостатка в постояльцах не испытывала. Гостиница имела свой причал, двор, отдельную кухню. Первый этаж ее был каменным, а два верхних – деревянные, оштукатуренные, с покатой шиферной крышей. Комнаты в «Леопарде» славились своей чистотой, хотя и стоили недешево, а кухня была такова, что зажиточные горожанки, а порой и леди заказывали здесь блюда для приемов.

Когда лодка причалила к небольшой пристани у гостиницы, Анна бросила перевозчику гарринобль, с досадой подумав, что этот плут не заслужил подобной щедрости. Впрочем, иной монеты у нее с собой не было. Ошеломленный лодочник сразу стал сверх меры любезен, подал руку, когда она выходила на причал, пропустив вперед Соломона. Анна торопливо пробежала по освещенному мостику к двери, под навесом которой горел фонарь. Дверь ей отпер высокий худощавый парень с темными, глубоко посаженными глазами. Это был немой Ральф, помощник, он же сожитель Дороти, которого она извлекла с самого дна Уайтфрайерса[34]. Ральф сперва бросил подозрительный взгляд на закутанную в плащ фигуру, но тут заметил пса и все понял. Он был сообразительным малым и, узнав собаку Делателя Королей, сообразил, что перед ним сама принцесса Уэльская. Она и раньше заглядывала иной раз в «Леопард» вместе со своей свитой, и Дороти Одноглазая, к которой принцесса относилась весьма благосклонно, угощала знатных гостей только самыми изысканными блюдами.

Анна вступила в полутемную прихожую. За приоткрытой дверью сбоку виднелся просторный общий зал с пылающим очагом, где еще оставались запоздалые гости.

– Мне немедленно нужна Дороти, – тихо проговорила Анна, и немой, кивнув, повел ее куда-то наверх по скрипучей винтовой лестнице.

Дороти, бывшая потаскуха из Уайтфрайерса, стояла за конторкой и при свете свечи что-то наскоро записывала в огромную амбарную книгу. Она очень гордилась тем, что в детстве некий священник выучил ее грамоте, и была уверена, что именно благодаря ее образованности Делатель Королей поручил ее заботам гостиницу «Леопард».

– Бог мой, что случилось? – изумилась она, когда Ральф ввел принцессу Уэльскую.

Дороти была такой же дородной, как и год назад, но теперь на ней была одежда из дорогого серого сукна, а чепец украшала полоска кружев. Ей наконец-то удалось избавиться от сопутствовавшего ей крепкого запаха и она вполне могла бы выглядеть респектабельной горожанкой, если бы лицо Дороти не было обезображено огромным узловатым шрамом, напоминавшим о ее бурном прошлом.

Анна какое-то время смотрела на Дороти Одноглазую. «Насколько можно ей доверять? Когда-то она спасла меня, но тогда я была никем, девчонкой-беглянкой. Теперь я принцесса Англии, и Дороти становится посвященной в мою тайну».

Но выбора не было. Несколько часов назад она об этом не задумывалась, ведь Дороти всем, что имеет, обязана ей и ее отцу.

– Мне нужна комната на эту ночь, – сказала Анна.

Тем временем Соломон, бывший тут частым гостем, направился к очагу и улегся, заняв все свободное место.

Дороти осталась невозмутимой и лишь кивнула. Она не стала звать слуг, а сама повела девушку по длинному, увешанному шпалерами коридору.

– У меня как раз есть уютная отдаленная комната. Не покои замка, но вполне пригодная и чистая.

Когда она стала поворачивать ключ, Анна произнесла:

– Послушай, Дороти, сюда скоро придет человек, которого ты… ты…

Она чувствовала, что не в силах договорить, но хозяйка гостиницы только пожала плечами.

– Я сделаю все, как вы велите.

Анна коротко вздохнула.

– Ты знаешь того, кто придет. Это мой спаситель сэр Филип Майсгрейв. Я непременно должна с ним встретиться, но он йоркист, и вряд ли уместно предоставлять ему аудиенцию в Вестминстере.

Анна нервничала, понимая, что говорит сущую нелепицу, но Дороти никак не отреагировала на ее слова. Распахнув дверь, она невозмутимо спросила:

– Вам подать чего-нибудь перекусить?

– Не знаю. Впрочем, наверное.

Принцесса чувствовала, что теряется под спокойным взглядом единственного глаза хозяйки. Та словно видела ее насквозь, хотя Анна и пыталась заставить себя поверить, что ее встреча с Филипом Майсгрейвом будет носить вполне невинный характер. «Так и будет, видит Бог, – твердила она себе. – Мы ведь холодно расстались в Париже, и с тех пор ничего не изменилось».

Она огляделась. Это была славная комната, с выложенным красным кирпичом очагом, выбеленными стенами и широким низким ложем в алькове. У покрытого алым сукном стола стояло дубовое кресло с вырезанными в виде химер подлокотниками. Между развешанными по стенам шкурами располагались посеребренные светильники, а потолочные балки были цвета старого меда. Пол устилали соломенные циновки, а окна с темными дубовыми рамами были разделены свинцовыми переплетами на мелкие ромбы. Свет луны преломлялся в них, и каждое стекло будто горело особым, алмазным блеском. От этого освещение в комнате казалось призрачным, дымным, однако было достаточно светло, чтобы не зажигать лампы.

Вернулась Дороти с подносом.

– Здесь кое-какие закуски и подогретое вино с пряностями. Выпейте немного, а то вы бледны, словно призрак.

Анну лихорадило. Заметив это, хозяйка гостиницы опустилась у очага, где заранее была приготовлена вязанка сухого можжевельника. Послышался звон кремня об огниво, короткое шипение, и в темноте ярко вспыхнул трут. Сухие ветви вскоре затрещали, и Дороти подкинула в огонь еще и сушеных ароматных трав.

– Садитесь к огню, ваше величество, и давайте я налью вам вина.

Комната озарилась янтарно-золотистыми отблесками, соперничающими с серебристым светом луны. Анна грела руки о теплый бокал и чувствовала, как с каждым глотком унимается дрожь. Дороти давно ушла, оставив ее одну, но Анна все еще не могла прийти в себя. «Неужели мы увидимся? А вдруг ничего не выйдет? Но ведь он взял ладанку! И Чак кивал, словно радуясь удаче».

Она прошлась по комнате. «Что я скажу ему? Уж по крайней мере постараюсь не забывать, что я принцесса. Фил сам твердил, что меня ожидает высокая судьба, и я помню, как он отрекся от меня. Но зачем же тогда я назначила эту встречу? Ах, вот оно! Я расспрошу, что делает он в Лондоне, в то время как все уверены, что он находится в Голландии с Эдуардом. Да, именно об этом. А еще поздравлю его с титулом барона…»

На глаза ей попалось стоявшее на комоде полированное оловянное зеркальце. Анна взяла его и принялась внимательно оглядывать себя. Глаза ее блестели, как у кошки, и казались огромными, кожа белела, словно перламутр, волосы растрепались и пряди выбивались из-под сетки. Анна сняла с головы обруч с жемчужиной и, резким движением сорвав сетку, вызывающе встряхнула волосами. «Такой он меня еще не видел. Раньше я была стриженой, как мальчишка. Алан Деббич, ха!»

Она насмешливо хмыкнула и начала расчесывать волосы. Внезапно, испугав ее, раздались мерные глубокие удары колокола в соседней церкви. Одиннадцать! Рука Анны замерла. Холод вновь объял ее. Где же Фил?

Она сидела не шевелясь, почти не дыша. Ее окружала тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих дров да приглушенным храпом кого-то из постояльцев Дороти. Медленно тянулись минуты, и с каждой из них таяла надежда. Филип не придет.

Ее внимание привлек скрип уключин. Анна вздрогнула, словно пробудившись, и шагнула к окну. На залитой лунным светом глади Темзы темнела приближающаяся лодка. Лодочник налегал на весла, а на корме виднелась чья-то фигура. Анна тихо вскрикнула. Она сразу узнала этот разворот плеч, эту волну волос… Принцесса схватилась за грудь, пытаясь удержать рвущееся сердце.

– Филип… – прошептала она, хмелея от радости.

И вдруг стала спокойна, абсолютно спокойна, ибо поняла – ей нечего больше желать. Она прикрыла окно и слушала, как причаливает лодка, как рыцарь идет по пристани и стучит в двери гостиницы. Анна медленно опустилась в кресло и, откинув волосы, стянула их обручем. Горделиво выпрямившись, она повернулась к двери. Какое-то время оставалась спокойной, но затем, когда за дверью раздались неторопливые шаги, почувствовала, как опять теряет рассудок. «Где твоя гордость? Ты же принцесса!»

Она вцепилась в резных химер на ручках кресла, вскинула голову и сжала губы.

Дверь отворилась, и она увидела его. Филип наклонился – проем был низким. Его волосы упали на плечи, а когда он выпрямился, Анна увидела его смуглое лицо и светлые глаза.

В тот же миг ее, словно порывом ветра, сорвало с кресла и понесло к нему. Она вцепилась в его плечи, прижалась и затряслась от беззвучного плача. Филип обнял ее, подхватил на руки, стал носить по комнате, что-то приговаривая. Девушка не понимала его слов, она только судорожно обнимала его, опасаясь, что он исчезнет и все это окажется неправдой.

Филип сел на ложе, не отпуская свою драгоценную ношу, гладил, баюкал, укачивал Анну, как ребенка, пока не прошла ее дрожь, пока всхлипывания не стали реже и она не прошептала его имя. Тогда он наконец взглянул в дорогое заплаканное лицо. Анна попыталась улыбнуться, но глаза рыцаря оставались серьезными.

– Неужели это так, Анна?.. – только и вымолвил Филип.

Он больше ничего не добавил, но она все поняла и кивнула. Он смотрел на нее, и взгляд его был темен и глубок.

– Я думал, все в прошлом и ты забыла меня. Когда я смотрел на тебя сегодня у собора… Ты была прекрасна и величественна, как истинная принцесса. Сам король вел тебя под руку, а люди склонялись к твоим ногам.

– Так это был ты?

– Ты заметила меня?

– Нет. Но со мной что-то произошло в тот миг. Вернее, я вдруг почувствовала, что вот-вот что-то произойдет. И пришел ты.

Она улыбнулась светло и счастливо, хотя слезы ее еще не высохли, а губы распухли от плача.

Он снова обнял ее, и так они и сидели в тишине, не произнося ни слова, отгороженные от всего мира своей любовью…

Где-то прозвучал удар колокола. Филип почувствовал, как Анна вздрогнула, и еще крепче прижал ее к себе. Потом бережно усадил рядом. Она тут же испуганно ухватилась за его руку.

– Ты не уйдешь!

Филип беззвучно засмеялся.

– Я здесь.

Он подошел к камину и, разворошив угли, начал подкладывать поленья, оглядываясь через плечо на Анну. Чем ярче разгоралось пламя, тем прекраснее казалась она ему. Черты лица ее оформились, линии тела стали грациозными, и Филип вдруг подумал, что по-прежнему страстно желает ее, хотя все это время стремился убедить себя в обратном. Ему захотелось коснуться ее кожи, запустить пальцы в эти густые, ставшие такими длинными волосы. Но он побоялся вспугнуть ее. В своем порыве Анна была слишком ранима, слишком беззащитна.

Наконец рыцарь заговорил:

– Одному Господу ведомо, что я почувствовал, когда этот чернокожий ребенок протянул мне ладанку. Он выскочил из-под брюха Кумира, совал ее мне в руки, шепча время и место. Но тут подошел слуга, который должен был вывести меня через задние ворота, негритенок ускользнул, а я все стоял, сжимая ладанку и не в силах прийти в себя. Потом я покинул Савой и ехал шагом до самого предместья Саутворка, где остановился. Там я провел остаток дня, глядя на эту ладанку и не зная, что мне делать, как быть. Во мне все пело от счастья, но вместе с тем я опасался встречи. Ты принцесса Уэльская, законная супруга Эдуарда Ланкастера, против которого я воюю. К тому же я больше, чем кто-либо, знаю, как ты безрассудна, потому опасался, что тайная встреча может погубить тебя и твое доброе имя. Поначалу я решил, что мне не стоит приходить.

– Этого я и опасалась, – прошептала Анна.

– Но затем понял, что никогда не прощу себе, если не увижусь с тобой. Хотя бы на миг, для того чтобы возвратить эту реликвию.

Он встал и, подойдя к столу, бережно опустил на него ладанку и вернулся к Анне.

– Но я не предполагал, что наша встреча окажется такой, несмотря на то что в глубине души я мечтал хотя бы коснуться края твоего плаща, моя принцесса.

Он сел рядом, и она сама прильнула к нему.

– Я так ждала тебя…

Его взгляд, устремленный мимо нее, стал жестким. Он думал о чем-то своем и вздрогнул, когда она коснулась его щеки.

– Поцелуй меня… Поцелуй, как целовал тогда… вечность назад.

– Анна…

– Я ничего не боюсь, когда ты со мной!

Она улыбалась и видела, как теплеют его глаза, и от этого взгляда вдруг ощутила давно забытое волнение. Филип бережно взял ее лицо в свои ладони и, как редкостный плод или полный до краев кубок, притянул к себе. Это был упоительный бесконечный поцелуй, состоящий из множества иных, страстных и нежных. Анна испытывала головокружение и слабость, в то же время ощущая, как в груди ее пылает огонь и становится трудно дышать. Их волосы спутались, она почувствовала его губы и дыхание на своей шее, в ямке у ключицы, блаженно закрыла глаза и, обняв его, опрокинулась на ложе. Он с силой сжал ее сказочно податливое тело, и Анна застонала и засмеялась одновременно. Она вздрагивала и таяла под его прикосновениями.

Губы Филипа ласкали ее сначала нежно, потом все более жадно, и Анна задыхалась от нараставшего блаженства. Не было сил разомкнуть ресницы, хотелось лишь подчиняться. Все забытое возвращалось к ней, наполняло ощущением совершеннейшего счастья, оно подступало, охватывало ее тело и ее сердце. Анна что-то шептала, ловя поцелуи Филипа, упиваясь лаской его дерзких и таких покоряющих рук. Не было греха, не было ни тоски, ни раскаяния. Она была свободной… Даже когда он вошел в нее, даже отдаваясь, она чувствовала эту свободу. И она парила в неге наслаждения и всхлипывала, стонала, уносясь в сияющее блаженство, как сокол в поднебесье…

Анна медленно открыла глаза и почувствовала слезы на щеках. Филип, приподнявшись на локте, с улыбкой наблюдал за ней. Она обняла его, удивляясь тому, как нежна его кожа. Ее ладонь неторопливо скользила по его плечу, предплечью.

– Фил, я все это совершенно забыла.

– Я понял, милая. А как же Эдуард?

Он почувствовал, как Анна вся сжалась.

– Прости. Я не должен был тебя спрашивать. Но я поневоле часто думал об этом… о вас…

– Он вовсе не ты… – шепнула Анна, и Филип крепче обнял ее. – Зачем ты отдал меня ему?

– Не говори ничего.

Он накрыл ее одеялом и поцеловал в глаза. Анна тихо засмеялась.

– Я еще не поздравила тебя с приобретением титула. И… – Ее голос дрогнул. – И наследника. Ведь леди Меган уже наверняка родила.

Он ничего не ответил, и Анна спросила:

– У тебя сын или дочь?

– У меня никого нет.

И тогда он поведал ей, как, вернувшись в Нейуорт, узнал, что Меган Майсгрейв, промучившись трое суток, умерла, разрешившись от бремени мертвым мальчиком.

– Она так легко переносила беременность… Кто бы мог подумать?

Анна молчала.

– Знаешь, о чем я думал, стоя в склепе над ее могилой? О том, что ты была права. Меня никто не ждал в Нейуорте. Конечно же, там мои люди – слуги, отряд. Они приняли меня, как хозяина, но я был совершенно одинок. Я потерял интерес даже к стычкам с шотландцами. И тогда я вернулся ко двору.

Анна спрятала лицо у него на груди.

– Мы упустили свой миг, Филип. Но сохранили любовь. – Она посмотрела на него. – А раз так, я многое смогу вынести. Мне достаточно только изредка вот так обнимать тебя.

Филип не мог отвести от нее глаз.

– Ты не боишься греха?

– С тобой – нет.

Она оставалась все той же – упрямой, шальной и горячей. Он узнавал ее непокорность судьбе, силу духа, дерзость.

– Я упустил тебя. Я не заслужил такой любви.

– Ты лучше всех! Никого и никогда я не смогла бы так любить.

Они еще долго шептались в лучах лунного света. Порой, вспоминая ушедшие дни, смеялись. Слушая знакомый мальчишеский смех Анны, Филип коснулся рукой ее щеки.

– Клянусь обедней, но либо здесь недостаточно светло, либо я чего-то не вижу. Где же веснушки, Анна, мои любимые, очаровательные веснушки?

– Увы, – засмеялась Анна. – Исчезли вместе с детством.

– Жаль. Я не встречал девчонки с веснушками красивее тебя. И вообще никого красивее…

Анна насторожилась.

– А Элизабет Вудвиль? Ныне она укрывается в аббатстве Вестминстера, но мне ни разу не довелось ее увидеть. Ведь она очень красивая, верно, Фил?

Он легонько щелкнул ее по носу.

– Когда-то ты меня уже спрашивала о ней. Да, бесспорно, она хороша, но совсем не такая, как ты. Ты словно бесенок и ангел в одном обличье. Даже без своих славных веснушек.

Потом он вспомнил об Оливере.

– Молодой Симел вернулся в Нейуорт. Какой-то кузнец сделал ему приспособление с крюком, он надевает его на обрубок руки и удерживает им щит. А рубит левой. И как рубит! Он говорит, что это ты рассказала ему про какого-то однорукого воина твоего отца.

– Творец небесный! Я ведь все выдумала.

– Иной раз и ложь во благо.

Время шло, и они снова тянулись друг к другу, сливаясь в порыве любви. Физическая близость наполняла их исступлением. Обнимая Филипа, Анна жаждала все новых ощущений, и он дарил ей их. Его сила, его ласки, его страсть давали ее телу почти невыносимую сладость. И все же, возвращаясь к реальности, Анна порой замечала напряженный, странный взгляд Филипа, направленный мимо нее.

– Что с тобой?

Он не отвечал, пряча лицо в ее волосах, отшучивался.

Эта ночь иссякла быстрее, чем им хотелось. Анна и не заметила, как поблек, посерел свет луны в окнах. Слов уже не было. Откуда-то долетел голос ночного сторожа:

– Господь дарует нам новый день! Четвертый час, и да будет ваше утро добрым!

Анна испуганно взглянула на Филипа. Приподнявшись на локте, он улыбнулся ей и сейчас же стремительно встал и начал одеваться. Анна сидела, прижав к груди край одеяла, ее волосы разметались по плечам.

– Филип! Скажи мне, ведь это не в последний раз? Скажи «да», иначе я не смогу более выносить свое одиночество.

Он вдруг кинулся к ней, порывисто обнял.

– Господи Боже мой, Анна! Ты теперь принцесса из дома Ланкастеров, а я воюю с Алой Розой, с твоим отцом. И я не могу поступить иначе. Король Эдуард – мой сюзерен и друг. Я служу ему, потому что я в него верю…

Он не договорил и опустил голову. Анной вдруг овладел страх. Вновь тень войны разлучала их. Девушка уперлась руками в грудь рыцаря и отстранилась.

– Фил, – почти беззвучно проговорила она. – Фил, что ты делал в доме герцога Кларенса?

Майсгрейв молчал.

– Ты оказался здесь, и я видела, как капеллан проводил тебя в покои Джорджа.

Он продолжал молчать, и Анна наконец осознала, что приезд Филипа в Лондон вовсе не случаен. В эти мгновения они чувствовали, как стремительно отдаляются друг от друга, и это было куда страшнее, чем если бы они не встретились совсем.

– Мне пора, – глухо сказал Филип. – Еще до восхода солнца я должен оказаться на корабле, отплывающем в Голландию.

Анна кивнула, не глядя на Филипа.

– Ты всегда был верен долгу. И, наверное, это правильно. Мой слабый ум не в силах всего этого постичь. Долг! Долг! Кругом все только и говорят об этом. Что-то со мной, видимо, не так, я не такая, как все… Ступай, Фил. Мы никогда не умели расставаться по-доброму.

Он хотел обнять ее, но она взглядом остановила его. Филип повернулся и направился к двери. Анна зажала ладонью рот, чтобы не закричать.

Внезапно Филип вернулся.

– Нет, не могу… Я слишком люблю тебя, Анна. И пусть это будет предательством, но одно я знаю так же верно, как то, что живу, – мое чувство к тебе сильнее долга. Год назад я отступил от него, не выдав тебя герцогу Глостеру. И вот…

Горло его сжал спазм, но он все же выговорил:

– У Эдуарда все готово к высадке, и в ближайшие дни он вернется в Англию. Твой отец должен знать, что герцог Кларенс изменник. Он в заговоре с моим королем, и я везу от него письмо Эдуарду…

Потрясенная услышанным, Анна молчала и он продолжал чуть слышно:

– Я предаю своего сюзерена, но делаю это только ради тебя. Ты любишь отца, и я не хочу его гибели.

– Пресвятая Богородица! – выдохнула Анна в испуге. – Но Джордж!.. Отец так верит ему!

– Он предатель, – глухо повторил рыцарь. – Однажды он предал своего брата, теперь предает тестя.

Анна о чем-то размышляла, как будто даже позабыв о Майсгрейве. Потом торопливо накинула рубаху, спрыгнула с ложа и начала быстро одеваться.

– Отец сейчас в замке Понтефракт. Я напишу ему. Ведь он доверил Кларенсу охрану огромного участка побережья! Иуда! Фил, ты не дал им бесчестно и подло разделаться с Делателем Королей, ты спас его, а значит, и меня. Подумай, что будет со мной, если победят Йорки!

Она путалась в кружевах, торопливо застегивая жемчужные запонки на запястьях и вдруг увидела, что Филип уже стоит у двери. Откинув волну волос от лица, Анна посмотрела на него.

Майсгрейв уходил. Они смотрели друг на друга через всю комнату и чувствовали, как между ними разверзается пропасть. Они любили, но волею судеб оказались в разных лагерях. Война Алой и Белой Розы отдаляла их друг от друга. Оба они понимали, что впереди их ждут страшные, непредсказуемые события, и одному Богу известно, как сложатся их судьбы. В стране была готова вспыхнуть новая гражданская война, и уже появились предвестники жестокой междоусобицы: измены, тайные сговоры, подкупы и предательство. Анне и Филипу предстояло стать врагами, им предстояло расстаться без надежды на будущее.

– Ступай, Филип. Ты можешь опоздать на корабль.

Рыцарь кивнул, Он уже взялся за дверное кольцо, но вдруг повернулся, стремительно пересек комнату.

Они целовались, как безумные, точно в лихорадке, в бреду, словно пытались найти друг в друге силы для того, что им еще придется пережить.

– Иди, – выдохнула Анна между поцелуями. – Иди, иначе я…

Он резко отстранил ее и вышел, сильно хлопнув дверью. Анна услышала удаляющиеся шаги и сейчас же бросилась к окну. В слепой надежде еще хоть на миг видеть Филипа, она распахнула створки.

Рыцаря на причале не было. Он отправился через город.

На какое-то время Анна замерла у окна, затем вернулась к столу и, взяв оставленную Майсгрейвом ладанку с реликвией, поднесла ее к губам и опустилась на колени. Так, за молитвой, ее и застал перезвон колоколов, созывающих к ранней мессе.

Анна поднялась. Следовало поторопиться, чтобы еще до света добраться в Вестминстер. Вглядываясь в едва сереющий сумрак, она тихо улыбнулась:

– У нас есть любовь, Фил. А это – несокрушимая сила!

7

Странный король

В Вестминстер Анна проникла через калитку для слуг. Несмотря на ранний час, здесь уже было шумно, гремели котлы и кастрюли на кухне, сменялась стража, толстая помощница домоправителя за что-то отчитывала сонного пажа.

Оставив во дворе Соломона, принцесса проскользнула в покои и, миновав застывших, словно изваяния, стражей в туниках с гербами Ланкастеров, двинулась через анфиладу огромных, еще полутемных залов. Где-то осторожно скрипнула дверь. Анна остановилась, прислушиваясь, но все было тихо. Потом совсем неподалеку от нее мелькнул слабый огонек свечи, послышался звук поцелуя и прозвучал нежный шепоток:

– Я тебя люблю… Приходи, я буду ждать.

Анна улыбнулась. Несмотря на усталость и потрясение от известия о Кларенсе, у нее было легко на сердце. Душой и телом она была удивительно спокойна.

Миновав узкий сводчатый переход со статуями святых в нишах, принцесса вошла в свою молельню, сбросила плащ и, взяв с пюпитра молитвенник, направилась в свои покои. Теперь она была дома, и никто ничего не мог заподозрить, если не обращать внимания на ее припухшие губы и сияющие глаза.

Важная статс-дама Грэйс Блаун как раз поправляла перед зеркалом вуаль на своем громадном головном уборе, когда в отражении позади себя заметила принцессу.

– Ваше высочество! Святые угодники, в такой час?..

Она так растерялась, что присела в реверансе, глядя в зеркало, спиной к принцессе.

– Разве вы не получили известия, что я осталась в Савое? А там заведено вставать к ранней мессе.

Анна поспешила пройти в свои апартаменты.

Как сумрачно и мертво было в ее опочивальне! В полумраке мерцала позолота на вздыбленных грифонах у полога кровати, из темной пасти камина веяло холодом остывшей золы. Анна вдруг почувствовала, как ее клонит в сон и встряхнула головой. Нет, нет, сначала необходимо написать отцу.

Она взяла в руки перо и задумалась. Филип из любви к ней поведал об измене герцога Кларенса, но не может же она сказать отцу, от кого получила столь важные сведения! Подобное обвинение настолько серьезно, что невозможно отделаться ссылкой на слухи. Что же придумать? Ей хотелось найти объяснение, которое и убедило бы Уорвика, и не вызвало бы у него подозрений. Но как это сделать? Мысли Анны путались. И эта усталость, желание поспать… Тишина покоя убаюкивала, навевала сон. Прошедшие день и ночь забрали у нее все силы. Она устало склонила голову на руки, но уже через мгновение выпрямилась, поймав себя на том, что погружается в дремоту. Итак, написать отцу следует нечто двусмысленное, что могло бы заинтриговать и встревожить Уорвика, заставить его задуматься. Но что?

Она провела кончиком пера по лицу, открыла изящную, выполненную в форме часовни крышку чеканной чернильницы и, обмакнув перо, вывела на листе надушенной мускатом бумаги: «Наnnibal ad portas[35]

Отец поймет, что это сигнал опасности. Но разве он и сам не знает, что Эдуард готовится к вторжению? И если отец не спешит в Лондон, а разъезжает по крепостям и гарнизонам, значит, он обо всем знает не хуже ее. Нет, ей следует предупредить его совсем о другом – о Кларенсе.

Анна придвинула новый лист пергамента и написала: «Lupus pilum mulat, non mentem»[36].

Однако разве для Уорвика не очевидно, что любой из его окружения может оказаться предателем? Нет, необходимо точное указание. И, взяв третий лист, Анна вывела: «Тu quoque, Brute[37]

Брута считали сыном Цезаря, Уорвик также часто называл Кларенса сыном, и существует ли более яркий символ предательства, чем этот взлелеянный и возвеличенный Цезарем республиканец, примкнувший к заговорщикам? Пожалуй, эта фраза гораздо удачнее, но поймет ли Уорвик, отчего его дочь выдвигает такое обвинение против мужа сестры?

Анна зевнула и откинулась в кресле. Нет, видимо, придется изложить все, как есть. Но такое послание можно доверить только надежному человеку, а такого в своем окружении она не могла припомнить. Большинство ее приближенных прежде служили супруге Эдуарда Йорка и наверняка так же преданно клялись ей в верности, как и нынешней принцессе Уэльской… Но кого этим теперь удивишь!

Анна поднялась и побрела к ложу. Все равно она сейчас не в состоянии сосредоточиться. Она подумает обо всем потом… Потом, когда поспит хоть пару часов…

Но уже через час ее разбудила взволнованная леди Блаун.

– Ваше высочество! Леди Анна! Проснитесь же! Вас требует к себе король!

Анна со сна поначалу ничего не могла понять, но, когда смысл сказанного дошел до нее, она села и начала послушно одеваться. Генрих Ланкастер редко посылал за ней. И никогда – срочно.

– Камердинер его высочества лорд Лэтимер ждет за дверью, – скороговоркой твердила статс-дама, помогая принцессе одеться, в то время как Бланш Уэд носилась вокруг с гребнями и шпильками.

Через несколько минут, причесанная и умытая, Анна поднялась по лестнице в молельню короля.

– Принцесса Уэльская, государь, – с поклоном молвил камердинер.

Не поднимаясь с колен, Генрих сделал знак и продолжал молитву. Лорд Лэтимер вышел, и Анна осталась наедине с королем. Она видела его склоненную перед распятием фигуру, его поникшие хилые плечи под серым бархатом просторного упланда[38], темную с проседью голову. Анна ничего не могла понять. Король никогда не тревожил ее в такую рань. Что же случилось? В глубине души она испытывала тревогу. Король безумен и нелегко предсказать ход его мыслей. Порой он сутки напролет не вставал с колен, а иной раз любил внезапно одеться в дорогие одежды, призывал чтецов, велел им читать ему его любимый «Рассказ мельника»[39] и хохотал до слез. За этим следовала власяница, король подвергал себя бичеванию, тратил огромные суммы на монастыри, а наутро слуги находили его забившимся в темный угол и твердящим, что из камина выглядывает нечистый, гримасничает и показывает ему срамные места.

Король продолжал молиться. Тогда Анна опустилась позади него на колени и принялась читать «Раter noster»[40]. Неожиданно король повернулся к ней. Лицо его потемнело и было суровым. Анна, не поднимая глаз, продолжала молиться.

Когда она закончила, Генрих приблизился к ней и подал ей руку. Анна взглянула на него и испугалась странного блеска в его глазах.

– Ваше величество…

– Так красива, – тихо сказал Генрих. – Похожа на статую Мадонны в церкви Марии Заречной. Но, как известно, fronti nulla fides[41]. И эта девочка со взглядом ангела – сам нечистый!

Последние слова он почти выкрикнул. Губы его побелели, лицо исказилось гневом.

– Следуйте за мной, Анна, – едва владея собой, проговорил он, – ибо нельзя говорить о подобном там, где молятся.

Он провел ее в небольшую светлую горницу. Здесь на выложенном плитами полу лежал пестрый ковер, но в остальном убранство поражало своей неказистостью. Простая, даже грубая мебель, пюпитр с раскрытой книгой у окна, застланный овчиной ларь, в котором король хранил свои книги. Стенной росписи или гобеленов не было, зато напротив окна висела большая карта мира, составленная в 1459 году Фра Майро – с Иерусалимом в центре и Сибирью где-то внизу.

– Где вы были этой ночью, миледи? – строго спросил Генрих Ланкастер, не давая невестке опомниться.

Анна замерла, не в силах вымолвить ни слова.

– Я спрашиваю, где вы были после того, как покинули дворец Савой?

Анна вдруг ощутила такой страх, что стало трудно дышать. Земля уходила из-под ног. Позор, судебный процесс, расторжение брака, ссылка, заточение, а главное, презрение и гнев отца – все это так живо предстало перед ней, что она оказалась на грани обморока.

«Я погибла, – подумала принцесса, но неимоверным усилием воли взяла себя в руки. – Нет, я погибну, если не смогу постоять за себя. Еще неизвестно, что ведомо королю».

– Кто вам сказал, государь? В чем вы хотите меня обвинить?

У Генриха глаза полезли из орбит, ноздри раздулись.

– Я обвиняю вас в том, в чем долго не осмеливался упрекнуть королеву Маргариту. А вы такая же, если не хуже. Я был рогоносцем, сударыня! Да, да, рогоносцем, но я не позволю, чтобы и мой единственный сын страдал по вашей вине так же, как некогда я.

Анна молчала. Разоблачение могло последовать откуда угодно, только не от вечно погруженного в себя Генриха Ланкастера. И сейчас он смотрел на нее с яростью, однако вовсе не казался безумным.

– Все дочери Евы изначально порочны. Моя бабка прославилась своим распутством на всю Францию[42], мать моя вторично вышла замуж[43], едва успев оплакать отца, моя жена изменяла с первым, кто оказывался под рукой, и вот теперь – эта чистая девочка, которую я полюбил, как родную дочь! Тебе уготован ад, Анна! Ты ступила на путь б-блудницы.

Последнее слово далось благочестивому королю с трудом.

– Молчишь? О, твоя сестра написала мне, на что ты оказалась способна. Эта благочестивая леди не находит себе места и молит меня, чтобы я оказал влияние там, где она не смогла добиться успеха уговорами. Ее письмо лежало у меня на столе, когда еще не пробило полночи. Но вас, принцесса, не было в Вестминстере. О, какую ночь я провел! Я был на волосок от того, чтобы поднять весь Лондон на ноги. Но позорные дела надлежит держать в тайне. Видела бы ты себя, когда, как преступница, пробиралась во дворец! Если у меня и оставались сомнения, то они рассеялись, стоило лишь взглянуть на твою улыбку. Мессалина![44] Служительница Ваала!

– Ваше величество!..

Анна собрала все мужество.

– Государь, выслушайте меня. Мне необходимо было встретиться с посланцем герцога Кларенса, для того чтобы…

Она осеклась на полуслове, сдержав готовые сорваться слова об измене. Король был в гневе, но оставался простодушным, как дитя, и уже не раз бывало так, что Генрих бездумно оглашал то, что надлежало хранить в глубокой тайне. Кларенса нельзя спугнуть раньше времени! К тому же, если он догадается, кто его изобличил и сообщит об этом брату, он может погубить Филипа Майсгрейва.

Анна молчала.

– Какой посланец герцога? Что за бредни?

Король ждал, но она не сказала больше ни слова. Генрих укоризненно покачал головой.

– Для дурных поступков всегда пытаются найти благовидные предлоги. Я оскорблен. В моих глазах вы низвергнуты с того пьедестала чистоты и величия, на который я вас возвел.

Он хотел еще что-то добавить, но внезапно наклонился вперед, сжал ладонями виски и застонал, раскачиваясь.

Анна невольно попятилась. Она видела, что король вдруг осел и бессмысленным взглядом уставился в пространство. Потом взгляд его вновь устремился на нее, но как-то странно – весело и диковато. Затем он приложил палец к губам.

– Тсс!..

Генрих на цыпочках обошел Анну и, подкравшись к окну, стал прислушиваться. Потом вдруг зашарил по стеклам и наконец с радостным воплем подпрыгнул, прижав к уху кулак.

– Мушка! Первая в этом году! – возвестил король, хихикая.

Он поманил Анну пальцем и, когда она подошла, прижал кулак и к ее уху.

– Слышишь?

Анна кивнула. Во рту у нее пересохло. Король отошел и, забравшись с ногами на ларь у стены, медленно разжал руку, недоуменно глядя на ладонь, затем стал рассматривать другую. Заглянул и за отвороты широких рукавов упланда.

– Где же мушка? – едва не плача, спросил он.

– Улетела, государь.

Анна старалась отвечать ровно и негромко, но чувствовала, как по спине бежит леденящий холодок. Она боялась припадков короля, но и сознавала, что именно сейчас помутившийся рассудок может умерить его гнев и помочь ей избежать огласки ночных событий. Присев в низком реверансе, она спросила:

– Вы позволите мне идти, ваше величество?

Он молча смотрел на нее. Через мгновение взгляд его прояснился. Он потер ладонью лоб, словно вспоминая что-то, и спустил ноги с ларя.

– Анна Невиль, – задумчиво произнес он. Затем повторил ее имя еще несколько раз. – Так вы жена моего сына! – вдруг вспомнил Генрих.

– Имею честь, ваше величество.

Упоминание о сыне благотворно подействовало на короля. Однако теперь он все вспомнил, и губы его искривились презрением.

– Вы не имеете ни малейшего понятия о чести, мадам, – неожиданно заговорил он по-французски с правильным парижским выговором. – О какой чести может идти речь, если принцесса проводит ночь неизвестно где? Ведомо ли вам, как во времена моего батюшки карали прелюбодеев? Их выставляли голыми к позорному столбу, бичевали и выжигали на лбу клеймо. Но вы жена моего сына, и я не хочу поднимать шум на всю страну. Более того, я не намерен сообщать о случившемся принцу Эдуарду. Однако вас я заставлю искупить свой грех.

Анна едва слышно вздохнула. Напряжение еще не ослабло, и она с покорностью ожидала решения короля. Генрих не спеша встал с ларя и прошелся по комнате. Спина его выпрямилась, взгляд ожил. Анна была так поражена произошедшей с королем переменой, что забыла о том, что всего несколько минут назад собиралась оправдываться. Более того, она внезапно поняла, что не может солгать этому несчастному безумцу.

– Я сделаю все, что прикажете, государь.

Генрих кивнул.

– Господь сказал грешнице: «Ступай и больше не греши!» Посему я отпускаю вас, но вы должны покаяться, мадам, ибо лишь в покаянии мы обретаем очищение. – Он перевел дыхание. – Мы оба будем молчать, леди Анна, – продолжал он, перейдя на английский, – ибо я не желаю, чтобы мой сын испытал то же, что и я много лет назад. Но вы понесете кару. Именно поэтому мы незамедлительно отправляемся в Кентербери, к праху святого Томаса Бекета. Я давно говорил об этом, и теперь вижу, что час настал. Ступайте, миледи. Даю вам два часа на сборы.

Анна присела, а король властно повторил:

– Через два часа жду вас со свитой во дворе Вестминстера!

Он отпустил ее величественным жестом. Затворив за собой дверь, Анна в изнеможении прислонилась к ней. Напряжение сменилось глубоким упадком сил. Как сквозь туман видела она неподвижно застывших гвардейцев с алебардами на плечах. Потом раздались шаги, и к ней подошел лорд Лэтимер.

– Вы плохо себя чувствуете, принцесса?

Она с трудом держалась на ногах.

– Со мной все в порядке.

Он проницательно смотрел на нее.

– У короля снова приступ?

Анна вгляделась в лицо этого уже немолодого человека. У него были благородные черты и внимательный взгляд. При дворе говорили, что лорд святой, ибо он отдавал все силы безумному монарху, словно именно в этом видел свое предназначение. Однако Лэтимер никогда не использовал в корыстных целях свое влияние на Генриха. С королем он всегда был предупредителен и старался всячески оберегать его, никогда не забывая, что его душевно нездоровый подопечный – помазанник Божий и воля короля Генриха свята.

Глядя в упор на принцессу, лорд повторил свой вопрос:

– Вы так бледны, ваше высочество. У короля случился припадок?

– Он ловил муху, – тихо сказала Анна. – А еще приказал собираться в дорогу. В Кентербери, ко гробу святого Томаса Бекета.

Лорд Лэтимер покачал головой.

– Да-да. Он говорил об этом всю ночь.

Анна изучала лицо королевского камердинера. Что ему известно? Она взяла его под руку, отвела к окну.

– Скажите, любезный сэр, что за послание получил сегодня ночью его величество от моей сестры?

Лицо придворного осталось бесстрастным.

– Сестры? Вероятно, вы хотите сказать – от герцога Кларенса?

Вот оно! Анна поняла. Изабелла, как преданная супруга, немедленно поведала обо всем герцогу. И не только о тайне сестры, но и о том, что та видела у них во дворце Майсгрейва. А Джордж достаточно сообразителен, чтобы понять, к каким последствиям может привести вероятная встреча принцессы Уэльской с гонцом короля-изгнанника. Ему ничего не оставалось, как попытаться вывести Анну из игры, сообщив обо всем тому, кто единственный имел здесь власть над Анной, – Генриху VI. Джордж действовал напрямик, но именно это и вселило в Анну непоколебимую решимость обыграть его. Ведь если он не смог предотвратить ее ночное свидание с Майсгрейвом, то не сможет и помешать принцессе сообщить обо всем Уорвику. Впрочем, Джорджу, по-видимому, еще не ясно, что именно известно принцессе, кроме того что в его доме побывал йоркист.

– Я буду готова через два часа, – сказала она не то себе, не то камердинеру короля и, решительно вскинув голову, направилась в свои покои.

Придворные принцессы пришли в растерянность, получив неожиданный приказ собираться в дорогу. Поднялась суета, захлопали двери, пажи носились с поручениями камеристок и статс-дам, открывались тяжелые крышки сундуков, потоком шли распоряжения. Принцесса решила взять с собой лишь самое необходимое и отдала приказ Сьюзен Беттерфилд и хорошенькой Бланш Уэд тоже собираться, чтобы сопровождать ее во время паломничества.

– И оставь свою лютню, – велела она кареглазой Бланш. – Король благочестив, и это будет настоящее паломничество, а вовсе не увеселительная прогулка. Его величество вряд ли потерпит в пути веселье и музыку.

Она вошла в свою опочивальню и прикрыла дверь. Пока ее дамы заняты подготовкой к отъезду, она должна успеть написать отцу. Теперь не до того, чтобы прикидывать, как писать. Необходимо поспешить, и она отправит сразу все три листа, а уж Уорвик разберется сам.

Анна, мельком бросив взгляд на прибранную постель, подошла к столу. И замерла. Стопкой лежали чистые листы пергамента, в чеканном сосуде стояли перья, чернильница была накрыта замысловатой крышечкой. Но трех листов, на которых она писала поутру, не было нигде. Эти три, казалось бы, ничего не значащие фразы на латыни исчезли.

Какое-то время Анна глядела на блистающий чистотой стол, потом схватила серебряный колокольчик и принялась громко звонить.

Вбежал дежурный паж, следом еще несколько слуг и фрейлин, затем, взволнованная неистовым звонком, на пороге возникла тучная леди Блаун. Анна опомнилась и, отшвырнув колокольчик, гневно уставилась на приближенных.

– Кто побывал в моей комнате, пока я находилась у короля?

Повисла напряженная тишина. Все недоуменно переглядывались и молчали.

– Дьявол вас побери! Кто хозяйничал здесь после моего ухода? – взорвалась принцесса.

Леди Блаун шумно вздохнула и сложила руки на животе.

– Я собирала ваши платья, затем заходили леди Бланш, леди Сьюзен, два пажа, камеристки, горничные.

– Что понадобилось такой толпе в моей опочивальне?

– Обычная уборка, ваше высочество.

– Кто прибирал на столе?

Вперед выступила одна из горничных, уже немолодая женщина с усталым растерянным лицом.

– Пощадите, ваше высочество. Я только стерла пыль и сложила разбросанные листы.

Анна поманила ее пальцем.

– Куда девались исписанные листы со стола? – сурово спросила она.

Та была настолько испугана, что ничего не понимала.

– Помилосердствуйте, моя принцесса! На столе не было никаких бумаг с записями. Да разве я посмела бы трогать что-либо, написанное вашей рукой?! Порази меня Господь, и пусть я не буду знать покоя ни на этом свете, ни на том, если говорю неправду!

«Она не лжет, – подумала Анна. – Хотя, как знать… Но если не она, то кто же, кто?»

Ее взгляд перебегал с надменного лица статс-дамы на взволнованные лица пажей, с удивленной мордашки Бланш Уэд на растерянных камеристок у двери, на длиннолицую «овечку» леди Баттерфилд.

«Кто из них? Кто соглядатай? Как я раньше могла быть столь беспечной и не догадываться, что, когда вокруг одни интриги и предательство, нельзя ни на миг расслабляться!»

Ее взгляд скользнул по фрескам на стенах: вопящие рты, искаженные лица, воздетые к небу руки… Анне вдруг показалось, что все это ожило, движется и дышит вокруг нее. Сердце сжалось от плохого предчувствия.

Испуганная горничная продолжала лепетать невнятное. Анна безразлично махнула рукой. Сейчас пытаться выяснить что-либо бесполезно. Надо поспешить со сборами, чтобы не разгневать короля.

Полтора часа спустя после исповеди и благословения в аббатстве Вестминстера король и принцесса Уэльская двинулись в путь. Через Лондон Генрих решил пройти пешком, Анна шла рядом, а следом вели их коней, шагали закованные в броню гвардейцы и лучники, герольды, пажи, скрипели колесами дормезы[45], возки с провизией и поклажей.

Король, в сером плаще с капюшоном, легко выступал впереди, и лицо его светилось радостью и умиротворением. Сейчас он был полностью погружен в мысли о своем благочестивом паломничестве ко гробу великого английского святого. Этот монарх, тяготившийся знаками монаршего достоинства, сейчас, шествуя с посохом паломника в руке, чувствовал себя на вершине блаженства. Дважды ему приходилось останавливаться, принимая прошения от горожан, и каждый раз принцесса замечала выражение досады на его лице. «Господь допустил ошибку, сотворив этого человека монархом, – думала Анна. – Забота о королевстве, многочисленные обязанности венценосца только раздражают его. Будь его воля и не женись он в свое время на честолюбивой и решительной Маргарите Анжуйской, он без промедления отрекся бы от престола в чью угодно пользу и, как святой Франциск, подался бы в леса, чтобы проповедовать птицам».

Когда они добрались до Саутворка, короля окружила вопящая толпа калек и нищих, а он внезапно опустился перед ними на колени и стал умолять их помолиться за грешного монарха. Те, видимо, потеряв надежду на щедрую милостыню, растерялись и, заметив стоявшую поодаль принцессу Уэльскую, направились к ней. Анна раздавала фартинги и гроты[46], думая о том, что если так будет продолжаться и дальше, то они до темна не покинут столицу.

Дело поправил лорд Лэтимер. Он что-то сказал охранникам, и те, потеснив нищих, взяли короля под руки и подвели к спокойному жеребцу в богатом убранстве. Король подчинился, но, едва сев в седло, тут же стал искать глазами Анну.

– Вы должны находиться все время рядом со мной, принцесса, – потребовал он, и Анна поняла, что, несмотря на странности поведения, король не забывает о ее прегрешении.

Весь остаток дня они медленно двигались ровным шагом, который вовсе не походил на тот легкий галоп, который был принят у конных паломников в Кентербери и получил в честь этого города название «кантер». Король, двигавшийся во главе кортежа, сам задавал темп. Несколько раз он делал остановки, дабы помолиться в придорожной часовне или преклонить колена у каменного распятия на перекрестке. Молился он по обыкновению долго, так что дружинники и прислуга успевали перекусить и поболтать. Анну же король все время держал подле себя. Они вместе опускались в пыль у крестов или на каменные плиты часовен, и временами девушка замечала, что Генрих не столько молится, сколько наблюдает за ней, и это было столь необычно, что Анна терялась, забывала заученные латинские фразы, и тогда король негромко поправлял ее.

Сейчас он казался совершенно в здравом уме, и однажды, когда она уже сидела в седле, он, взяв ее иноходца за узду, сказал:

– Вы кажетесь утомленной и измученной, дитя мое.

– Я устала, ваше величество. И проголодалась.

Глядя на нее, Генрих печально улыбнулся, отчего его бледный, как слоновая кость, лоб пересекли глубокие морщины.

– Никого еще не погубила умеренность в пище в дни поста, да к тому же во время паломничества. Что же касается усталости, то в этом виноваты только вы сами.

Он отпустил повод коня, тот шарахнулся было в сторону, и Анне пришлось с силой натянуть поводья, чтобы сдержать его.

– Государь! Выслушайте меня по крайней мере!..

Король неторопливо сел в седло.

– Зачем? Подробности мне не интересны. Так же, как и явная ложь. Ведь я видел вас, когда вы пробирались утром к себе, и лицо ваше говорило яснее всяких слов.

– Почему же тогда вы так милосердны ко мне? Ведь вы убеждены в моей порочности.

Лицо короля омрачилось.

– Я уже сказал – из-за сына. К тому же в Писании Спаситель говорит: «Тот из вас, кто без греха, пусть первым бросит в нее камень». Может ли такой грешник, как я, судить тебя? Однако, – добавил он строже, и глаза его сверкнули, – если существует кара небесная, ты заслуживаешь ее в полной мере, и она не минует тебя.

Больше Анна не пыталась говорить с королем. Было очевидно, что он принял решение все сохранить в тайне, но не скажет ли он об этом ее отцу? При мысли об Уорвике ей становилось нехорошо. Она боялась его гнева и надеялась лишь на то, что оправданием ей послужит весть о предательстве Кларенса. Но что предпринять дальше? Теперь к любому ее решению Генрих отнесется с подозрением. С одной стороны, он весьма проницателен, с другой же – не следовало лишний раз раздражать его. Джордж Кларенс сделал верный ход, натравив на нее безумного монарха!

Под вечер Анне стало совсем скверно. Они по-прежнему двигались медленно, и, тем не менее, она чувствовала себя совершенно разбитой, глаза щипало, кружилась голова.

Они все еще ехали вдоль южного берега Темзы, где не было ничего примечательного. И лишь раз, когда на противоположном берегу показалась колоколенка церкви селения Грейс-Таррок, Анна оживилась. Именно отсюда год назад она покидала Англию, уплывая навстречу штормам, что едва не стоило ей жизни, но вслед за этим она познала упоительное счастье…

Небо было светлым, затянутым легкими перистыми облаками, в воздухе звенели птичьи трели, остро пахло мокрой травой и набухающими почками. На обочинах дорог попадались истощенные, оборванные мужчины, женщины и дети, неимоверно грязные, с изможденными, по-волчьи мрачными лицами. Иной раз к кортежу приближались скопища нищих, и тогда солдаты принимались древками копий разгонять их – полумертвых от голода, но все еще осмеливавшихся просить милостыню. В такие минуты Анна терялась и вопросительно смотрела на короля, ожидая, что тот заступится за несчастных. Но Генрих после их разговора, казалось, пребывал в мистическом трансе. Его взгляд был устремлен куда-то между ушей коня, он почти машинально перебирал поводья.

На поворотах Анна оглядывалась на дормез с придворными дамами. Его швыряло и дергало на дорожных ухабах, но обычно в эти раззолоченные неуклюжие кареты набивали столько ковров и мягких тюфяков, что за здоровье фрейлин можно было не опасаться. Рядом с окошком дормеза ехал здоровенный рыжий гвардеец в начищенной до блеска кирасе, о чем-то весело переговариваясь с хорошенькой Бланш. Фрейлина смеялась, жуя пирожок, и Анна вдруг почувствовала, что от голода у нее сводит желудок.

Лишь поздним вечером, когда совсем стемнело, они сделали остановку в женском доминиканском монастыре близ Норфлита. Анна была так утомлена, что едва сошла с коня. Все тело болело, движения были замедленными, глаза воспалились. Двое суток без сна и день в дороге дались ей тяжело. Но тем не менее, она отстояла с королем вечернюю службу, равнодушно исповедалась приходскому священнику, едва не задремав, пока тот отпускал ей грехи, и, отказавшись от ужина, поднялась в отведенную ей келью.

Здесь ей все же удалось взять себя в руки. Вызвав Бланш Уэд, Анна велела принести письменные принадлежности и пергамент. Откладывать письмо к отцу не было ни малейшей возможности. Слишком измученная, чтобы обдумывать каждое слово, Анна написала все как есть, за одним исключением – не стала упоминать имени Филипа Майсгрейва, прибавив, что подробности отец узнает при встрече. В приписке она сообщала, что по желанию короля сейчас находится на пути в Кентербери.

Перечитав и запечатав послание, она кликнула фрейлину.

– Бланш, кто тот рослый гвардеец, с которым ты сегодня кокетничала в дороге?

Бланш вспыхнула и смущенно отвела взгляд.

– О, не подумайте дурного, миледи! Он совершенно рыжий, весь в веснушках и совершенно мне не нравится.

Видя, что принцесса продолжает ждать ответа, она добавила:

– Его имя Джек Терсли, он джентри[47] из графства Суррей. Наши поместья находятся совсем рядом, и мы часто виделись с ним, когда были детьми. Но Терсли всегда были бедны, не чета нам, Уэдам.

– Как ты полагаешь, он честный малый? На него можно положиться?

Глаза Бланш сверкнули.

– Да, он честен, хотя и не блещет умом. Зато неудержимо храбр. И он многим обязан мне, ведь именно я помогла ему определиться в гвардию.

Анна кивнула.

– Тогда передай Джеку, что, если он хочет немедленно получить повышение по службе, пусть не теряя ни минуты скачет в Западный Йоркшир, в крепость Понтефракт, и передаст Делателю Королей это письмо.

И она протянула Бланш свернутый и перевязанный пергамент с печатью принцессы Уэльской на шнуре.

– Поспеши же, Бланш. Я полагаюсь на тебя.

Взяв письмо и скрыв его в складках платья, девушка торопливо вышла. Ей предстояло миновать длинный сводчатый переход, тянувшийся вдоль стены монастыря. Ее окружала благоговейная тишина. Подхватив юбки и пригнув голову, чтобы не задеть высоким энненом нависающие арочные своды, леди Бланш торопливо пробежала по галерее, пересекла двор и очутилась возле пустующего монастырского амбара, который настоятельница отвела для гвардейцев и лучников королевской свиты.

Переговорив с одним из охранников, она вызвала рыжего Джека Терсли. Тот вышел, сонно потягиваясь, но, увидев разрумянившуюся, с ямочками на щеках Бланш, сразу заулыбался.

– Клянусь спасением души! Бланки! Вот это подарок!

Он тут же схватил ее в объятия и попытался расцеловать, но девушка с силой оттолкнула его.

– Прочь, болван! Бог свидетель, я скоро раскаюсь, что была так добра с тобой.

– Что ты, Бланки! Да я для тебя хоть Священный Грааль отправлюсь добывать!

Тогда она притянула его к себе за отвороты и жарко зашептала:

– Мигом седлай коня, а я выведу тебя через калитку в саду. Повезешь послание принцессы. Она тебе за это кое-что обещала.

– Вот это да! А куда везти?

Бланш улыбнулась, и ее мелкие зубки блеснули в темноте.

– В Лондон. К герцогу Кларенсу.

Она вдруг чего-то испугалась и оглянулась. Но вокруг было по-прежнему тихо. Луна освещала шиферные крыши и крест на колокольне старинного монастыря.

– Скорее, Джек. И учти – это тайное поручение. Никто не должен о нем знать. Письмо отдашь только в руки его светлости. Помни – от того, как ты справишься с этим поручением, зависит твое будущее. И мое…

Поздней ночью, когда удар колокола позвал к полуночной мессе и череда монахинь проследовала в церковь, на дороге в Лондон прозвучал одинокий топот копыт. Полная луна осветила мчавшегося во весь опор всадника. Его каска блестела, кольчуга позвякивала в такт хода коня. Позади оставался притихший монастырь, где в беспокойных видениях метался слабый разумом король Англии и без снов почивала усталая Анна Невиль.

8

Прерванное покаяние

В Кентербери они прибыли через неделю, и то лишь потому, что погода начала портиться, изо дня в день гремели весенние грозы, и лорд Джекоб Лэтимер уговорил короля поторопиться. В город они вступили в послеобеденное время, стояло безветрие, солнце светило размытым молочным светом, но горизонт оставался темным. Все предвещало новую грозу.

Город, полный паломников, жужжал, как улей. Анна ехала в дормезе с дамами, а король возглавлял шествие, и люди, выстроившись шеренгами вдоль домов, громко приветствовали их и кланялись. Откинув тяжелые расшитые занавески, Анна обмахивалась платком и, заученно улыбаясь, кивала. Ее поражало праздное любопытство людей рядом с человеческим страданием, которое она наблюдала на улицах города. Здесь полно было бездельников, скуки ради отправившихся к святыне, и сюда же стекались толпы нищих, больных, калек, приковылявших со всех концов Англии и даже прибывших из-за моря в надежде на чудесное исцеление, которым так славилась гробница Святого Томаса.

Анне казалось, что весь город состоит из двухэтажных домов, большинство из которых были гостиницами или постоялыми дворами. Лишь порой между ними втискивалась кузница или шорная мастерская, и мальчишка-зазывала громко вопил, приглашая благочестивых путников подковать коня или мула, починить подпруги или обод тележного колеса. А затем – снова постоялые дворы да харчевни всех мастей: дешевые трактиры, похожие на мельничные сараи с навесами на деревянных столбах; каменные круглые башенки, сохранившиеся со времен, когда здесь всем заправляли римляне, с подземельями, куда вели крутые лестницы со щербатыми ступенями; оштукатуренные белые особняки с островерхими черепичными кровлями и нависающими над улицей застекленными галереями.

Лишь ближе к центру стали появляться лавки и мастерские с вывесками: изображения калача над булочной, чаши со змеей над аптекой, сапога у обувной лавки. Но Анна уже смотрела вверх, туда, где над крышами домов виднелись колокольни и своды церквей и монастырей, где все было перемешано: легкость и устремленность к небесам готических храмов – и величавая основательность и надежность романских построек, напоминающих скорее крепости.

Король Генрих тут же пожелал отправиться в собор, в этот древний храм, прозванный матерью английских церквей, где покоились останки знаменитого английского святого, убитого четверкой рыцарей из свиты короля Генриха II Плантагенета прямо в соборе, перед алтарем.

Храм был из светлого камня, с огромными окнами, с дивным западным фасадом, украшенным двумя высокими легкими башнями в так называемом английском перпендикулярном стиле. На паперть храма вели ступени, истертые бесчисленными подошвами благочестивых паломников. Король с принцессой прошли под аркой, миновав скопище клянчивших подаяние нищих, и оказались внутри. Им пришлось немного задержаться перед чашей со святой водой, а затем они вступили в заполненный людьми огромный неф[48]. Впереди у алтаря шла служба, и негромкое пение монахов звучало, как приглушенный шум далекого водопада. Пахло ладаном, потрескивали свечи и слышались монотонные, похожие на рокот океана, мольбы многочисленных молящихся.

Король и Анна опустились на колени и так продолжали двигаться вперед. Генрих стал читать молитвы жарким шепотом, вскидывая руки и переходя порой на крик. Анна молилась про себя, но сосредоточиться не могла. Ей ни разу в жизни не приходилось так вести себя в храме. Она ощущала множество устремленных на них взглядов и не могла поднять глаз. Церковь была полна до отказа, но король и Анна двигались по центральному проходу, который по обычаю оставался свободным и служил границей между мужчинами и женщинами. Под сводами словно вихрь пронесся – нахлынула и спала волна изумленного шепота. Их разглядывали с неутомимым любопытством – монарха в богатой бархатной мантии, который вскидывал очи горе и молился с таким неистовством, и юную принцессу Уэльскую с бледным нежным лицом, которая двигалась, умоляюще сложив руки, опустив глаза и твердо сжав рот.

Анна пыталась воскресить в памяти заученные слова молитвы. Она слышала дыхание и шарканье ног расступающейся и теснящейся толпы и послушно следовала за королем. Пол храма был из огромных, выщербленных временем плит, и вскоре у девушки заныли колени. Она обрадовалась, когда они наконец оказались у цели – у алтаря, а откуда-то сбоку возникла фигура кардинала-архиепископа Кентерберийского Томаса Буршье в нарядной пурпурной мантии. Это был невысокий полный человек лет пятидесяти, с коротко подрезанными и зачесанными на лоб седыми волосами и бледным, ничего не выражающим лицом.

Архиепископ подал им руки и, держа за самые кончики пальцев, проводил по ступеням на возвышение, где в капелле Святой Троицы они преклонили колени перед золоченой ракой с мощами святого. Анна осмелилась протянуть руку сквозь кованые прутья ограждения и коснуться одного из камней надгробия. Этот жест неожиданно возмутил короля. Он резко вскочил.

– Как смеешь ты, грешная, не исповедовавшись и не получив отпущения, касаться святыни всей Англии!

Он повернулся к архиепископу-кардиналу.

– Вверяю вам ее, святой отец, ибо если не вы, то никто не сможет избавить от греха это скверное, глубоко порочное создание.

Прелат, впрочем, повел себя сдержанно. Негромкой речью он успокоил короля, оставив его в молитвенной сосредоточенности, Анну же проводил в свою резиденцию, где уже находились лица, сопровождающие царственных особ, а камергер отдавал распоряжения слугам. Принцессе позволили вымыться, переодеться и перекусить с дороги, и лишь ближе к вечеру Томас Буршье пригласил девушку в небольшую, украшенную фресками готическую часовню. Усадив ее на маленький табурет перед своим креслом, он произнес:

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа…

Голос его был тихим и мелодичным. Анна смиренно сложила руки, прочитала положенную молитву, заявив согласно ритуальной формуле, что обязуется больше не грешить. Все это она сделала почти машинально. Анна не опустила глаз, а продолжала смотреть прямо в лицо его преосвященства, размышляя о том, зачем Генриху VI понадобилось заставлять ее каяться именно этому человеку, который сохранил должность и пользовался неизменной популярностью и при Ланкастерах, и при Йорках. Более того, именно благодаря хлопотам Эдуарда IV он получил кардинальскую мантию, а когда Уорвик вернул трон Генриху Ланкастеру, Буршье не пожелал прибыть с поздравлениями в Лондон.

За окном хлынул дождь, барабаня в свинцовые переплеты стекол.

– Я слушаю вас, дитя мое, – поторопил принцессу кардинал, видя, что молчание затягивается.

И Анна заговорила. Она словно и не исповедовалась, а лишь сухо излагала суть того, о чем недавно поведала сестре. Это было почти смешно – она кается в грехе, не ощущая ни капли раскаяния. Архиепископ, прикрыв глаза, слушал ее, медлительно кивая, а когда принцесса умолкла, он мягко улыбнулся ей.

– Аmor facit quod ipsae res quae anantus[49]. Ведь вы этого хотите, дитя мое?

Анна недоуменно взглянула на него, а он сказал:

– Зачем вы исповедуетесь в том, в чем не желаете каяться?

– Но ведь это же грех?

– Я отпускаю вам его, потому что вы несчастны и душа ваша измучена. Но вспомните слова Спасителя: более радости на небесах будет об одном раскаявшемся грешнике, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии. Вы же, дитя, на мой взгляд, больны – больны страстью. Хотя страсть сама по себе не так и плоха, если смирять ее волей. Тогда это ведет к совершенствованию. Вы же пришли сюда по принуждению, вы дорожите тем, что считаете грехом, вы даете волю своей страсти, упиваетесь ею, и все, что я вижу сейчас перед собой, не более чем ваша vis appetitiva[50], полная тоски и томления. Увы, со времен того плода, что Змий предложил Еве, человек порочен, и подчас его сердцем овладевает такой соблазн, что он забывает о страхе Господнем.

– Ваше высокопреосвященство, но ведь если бы не было умысла Божьего, мы никогда не встретились бы с этим человеком!

– Помыслы Господа неисповедимы. Как можем судить об этом мы – черви, пресмыкающиеся во прахе?!

Анна отвела взгляд, а архиепископ вдруг наклонился и ласково провел по ее щеке мягкой пухлой ладонью.

– Я отпущу вам ваши грехи, но, дитя мое, есть в вас нечто смущающее меня. Это нечто я назову гордыней, ибо лишь гордыня не позволяет вам опомниться и покаяться, как должно истинной христианке. Когда-нибудь настанет время, и вы поймете, что навлекли на себя своим упорствованием в заблуждении… Что ж, может, это и к лучшему: если бы люди не грешили и в муках не искупали свою вину, небо лишилось бы притока святых, ибо нет бремени тяжелее и мучительнее, чем бремя раскаяния.

Он увидел, что лицо принцессы изменилось. Никто еще так не говорил с ней. Она могла принять любые упреки, черпая силы в своей любви, но мысль о расплате за упоительное счастье Анна всегда гнала прочь.

– Преподобный отец, если мне суждено оказаться в аду, но вместе с любимым – ад покажется мне слаще рая!

Архиепископ отпрянул от нее и осенил себя широким крестом.

– Это говорят демоны, ваше высочество. Подумайте о том, что вы можете погубить и обречь на вечные муки того, кого любите.

– Но, ваше преосвященство, вы же сами сказали, что волю Провидения нам не дано знать. Кто ведает, ради чего небесам было угодно свести нас, и возможно, однажды свершится чудо…

Но епископ остановил ее, взмахнув перед лицом принцессы своим широким красным рукавом.

– Чуда не будет, – сухо сказал он. – Перед Богом и людьми вы законная супруга Эдуарда Ланкастера. Библия же говорит: всякий муж должен любить одну жену, и всякая жена должна почитать мужа и слушаться его воли. Вы же этого не приемлете, и в этом все тот же грех – гордыня, худший из всех, в которых может погрязнуть человек. Именно гордыня мешает вам пасть ниц, покаяться и вновь обрести себя. Если бы не король Генрих, то вы, леди Анна, вряд ли явились бы ко мне. Поверьте, грешники в чистилище так же упорно цепляются за свою гордыню, она прирастает к ним, словно вторая кожа, и они не в силах прервать свои мучения. Таких даже Христос не может спасти.

После этих слов Анна разрыдалась. Епископ произнес:

– Слезы раскаяния – милосердный дар Святого Духа. Блажен, кто омыл слезами грехи свои в этом мире.

Вслед за этим он назначил принцессе покаяние: десять ночей бодрствования и молитв в соборе, пост на хлебе и воде, он взял с нее обет все это время не вступать в общение ни с кем из мирян.

Первая ночь без сна была для Анны самой тяжелой. Она стояла босиком на ледяном полу в сумраке огромного гулкого нефа. На ней была темно-серая ряса, подпоясанная веревкой, под которой на тело была надета грубая власяница. Ее волосы были распущены, их покрывала светлая монашеская накидка. После того как церковь опустела и сторож, вооруженный гасильником на длинной рукояти, потушил свечи в высоких светильниках, она осталась почти в полном мраке. Сжимая в руках свечу, Анна трижды обошла храм с молитвой, а затем опустилась в боковом приделе перед изображением святой Анны, своей покровительницы, и стала горячо молиться. Ее не пугала пустота огромного собора, ибо она верила, что место это свято, ведь еще в шестом веке, когда Кентербери был столицей королевства Кент, здесь уже высился первый христианский храм, и нынешний собор был воздвигнут на его руинах.

И в дальнейшем каждую ночь она так же приходила сюда после окончания службы, когда собор пустел и оставалась гореть только одна свеча в крохотной плошке у алтаря. Анна опускалась на колени среди леса устремленных ввысь колон и молилась. Ближе к полуночи приходили монахи для свершения полуночной службы и, ступая попарно, с тихим пением направлялись к алтарю, держа в руках свечи. Анна наблюдала, когда они, словно призраки, появлялись в высокой арке входа. И пока они оставались в соборе, она не могла сосредоточиться на молитве, разглядывая их сонные лица, следила за ходом службы. Лишь когда они удалялись, на нее вновь нисходили умиротворение и покой, и она отдавалась молитве с таким упоением, какого давно не испытывала.

На рассвете она возвращалась в отведенную ей келью в монастыре при храме, ложилась, и всякий раз, несмотря на все ее усилия, Анне снилось одно и то же. Сон возвращал ей лицо Филипа, его тело, их упоительную близость… Она просыпалась вся в поту. Где-то в глубине ее души, вопреки увещаниям кардинала Буршье, жила уверенность, что они с Филипом предназначены друг для друга и в конце концов придет час, когда они соединятся.

Постепенно она впала в какое-то оцепенение. Ночные бдения, пост, мечты, тихие вечера в монастырской келье, где она вышивала напрестольное покрывало – все это успокаивало ее деятельную и живую душу и одновременно словно усыпляло. Короля она почти не видела, не знала, что он также почти все время проводит в молитвах, а монахи соседнего аббатства Святого Августина лечат его от болей в пояснице.

На шестую ночь бдения Анне сообщили, что Генрих тоже готовится провести ночь в молитвах над гробницей Святого Томаса Бекета. Анна не очень обрадовалась перспективе молиться с впадающим в религиозный экстаз свекром. Потому при встрече с королем ограничилась легким реверансом.

Генрих, словно не замечая невестку, с покаянным видом, во власянице, проследовал в капеллу Святой Троицы сбоку от высокого алтаря. В опустевшем центральном нефе было тихо, слышались отражаемые сводами звуки шагов удаляющегося сторожа. Перед Анной горела толстая свеча, и в ее красноватом свете девушка открыла Часослов и приготовилась к молитве. Однако вскоре она заметила, что не может сосредоточиться, а думает о короле и все время прислушивается. В соборе было так тихо, что тишина показалась Анне ватной. Она оглянулась по сторонам и наконец поняла, что ее тревожит. Из капеллы Святой Троицы, где находился король, не доносилось ни звука, а ведь Генрих редко молился без истерических выкриков и всхлипываний. Анна попробовала вновь погрузиться в молитву и не придавать значения тишине. Однако все равно машинально повторяла слова, и даже пламя одинокой свечи, которое обычно словно отделяло ее от всего земного, не оказывало на нее больше магнетического действия. Она поднялась с колен и сделала несколько шагов в глубь собора. Ее босые ноги бесшумно ступали по плитам, и тем не менее Анне казалось, что от ее движения вокруг все заколыхалось.

Впервые темный собор пугал ее. В боковых приделах, на хорах, вокруг алтаря царил сумрак, и принцесса не решалась выйти за пределы светлого круга, очерченного ее свечой. На нее дохнуло жутью. Анна еще раз вслушалась. Вздохи, бормотание, хотя бы шелест одежды Генриха она должна была услышать. Но король исчез, словно растворился в сгущавшейся тьме громады собора.

Анна едва дождалась часа полуночной службы, когда появились монахи со свечками в руках. Встав за группой колон в боковом приделе, она решила дождаться окончания службы, надеясь, что Генрих выйдет, чтобы присоединиться к молящимся. Однако служба уже завершалась, а из-за алтаря по-прежнему никто не появлялся. Тогда Анна обратилась к святым братьям с просьбой взглянуть, что с королем.

– Дитя мое, не стоит беспокоиться, – с улыбкой ответил ей возглавлявший процессию монахов брат-ризничий. – Святой Томас, над мощами которого молится государь, охранит его величество лучше дюжины рыцарей. И разве не грех тревожить того, кто пожелал остаться наедине со своими благочестивыми помыслами?

Они были готовы уйти, но Анна преградила им дорогу, продолжая настаивать. В ее голосе звучали властные ноты. Тогда один из монахов передал другому свечу и, спрятав руки в широкие рукава сутаны, скрылся за алтарем. Вернулся он бегом. Анна не слышала, что он сказал брату-ризничему, но тот мгновенно изменился в лице и, прихватив еще нескольких монахов, отправился в капеллу Святой Троицы. Принцесса, движимая любопытством, прошла следом.

Капелла, с великолепными витражами и глянцево-мраморными колоннами, была озарена неровным светом наклонившейся, чадящей лампы. Король сидел на полу, без всякого почтения привалившись к решетке святой гробницы. Остекленевшим взором он смотрел куда-то в угол, лицо его мелко подрагивало. Рот был открыт, и по подбородку стекала струйка слюны. Генрих обмочился, но продолжал сидеть прямо в луже, поджав под себя одну ногу.

Монахи сбились в кучку при входе, не зная, что предпринять. Брат-ризничий перевел взгляд на стоявшую на ступенях принцессу, и все разом повернулись к ней, словно ожидая знака.

Анна тотчас взяла себя в руки.

– Отведите короля в его апартаменты во дворце архиепископа. Такое уже бывало с государем, и это скоро пройдет. И пусть кто-нибудь немедленно сообщит о случившемся камердинеру государя Джейкобу Лэтимеру…

На этом ее ночные бдения закончились.

Примерно через час она уже сидела в полуосвещенной горнице епископского дворца перед кардиналом Томасом Буршье и несчастным, вмиг постаревшим Лэтимером.

– Подобное уже неоднократно случалось с Генрихом, – говорил Лэтимер. – Теперь он долго не придет в себя. Иисусе всемогущий, почему это произошло именно сейчас, когда вся Англия следит за ним, делая выбор между молодым Йорком и несчастным Генрихом?!

Анна постаралась утешить его.

– Не беспокойтесь, сэр! Мой отец взял на себя ответственность, и он не допустит беспорядков. К тому же со дня на день ожидается прибытие моего супруга вместе с королевой Маргаритой, и они помогут нам скрыть, что король снова безумен.

– Насколько мне ведомо, – неотрывно глядя на свечу, заметил Томас Буршье, – король в последнее время постоянно находился на грани разумного.

– Вы великолепно осведомлены, ваше преподобие, – суховато сказала Анна.

Прелат согласно кивнул, пламя отразилось на гладком шелке его памолуса[51].

– Так и должно быть. Святая Церковь обязана быть в курсе мирских дел. Нам известно даже то, что ее величество королева Маргарита не спешит покинуть континент и присоединиться к супругу в Англии.

– В этом вы ошибаетесь, ваше преосвященство, – еще более резко возразила принцесса. – Мой супруг, храни его Господь, и свекровь со дня на день будут здесь, и с немалым количеством войск.

Она произнесла это уверенно и твердо. Глава Церкви ни на миг не должен усомниться в Ланкастерах.

Несколько секунд Томас Буршье внимательно смотрел на принцессу, но она выдержала этот взгляд.

– Что ж, тогда вплоть до их прибытия, леди Анна, именно вам придется представлять в Англии дом Ланкастеров. Что же до его величества короля Генриха, то будет лучше, если как можно меньше людей проведает о случившемся.

– А как же быть с моим покаянием, преподобный отец? Десять ночей еще не истекли.

Кардинал-архиепископ поднялся и возложил руку на голову принцессы.

– Я снимаю с вас эту епитимью и сам буду молиться за вас.

Он вышел, его пурпурная мантия растворилась в полумраке анфилады огромных покоев. Анна смотрела ему вслед. Этот человек, блестяще ладивший и с Ланкастерами, и с Йорками, мог удержаться в любой ситуации. И она не верила ему, ибо уже растеряла веру в то, что чем выше сан духовного лица, тем больше в нем святости.

– Что скажете о нем, сэр Джейкоб? Вы ведь давно при дворе, а сэр Томас вот уже пятнадцать лет кряду глава архиепископства Кентерберийского.

Камергер устало вздохнул.

– Он не такой уж и плохой человек. И для своей блестящей карьеры не слишком испорчен. Но он грешен, как и все мы, и если завтра положение в стране в корне изменится, с готовностью возгласит «Веnedicte»51 Эдуарду Йорку.

– Почему вы думаете, что оно должно измениться? Мой отец не допустит Эдуарда Йорка к власти.

– Ваш отец великий человек, миледи. Но я многое повидал за те годы, что состою при короле Генрихе, и потому скажу: удача – не самая надежная вещь на свете. Колесо фортуны вертится быстро, и тот, кто сегодня наверху, завтра может быть низвергнут в пучину.

– Почему вы говорите с такой обреченностью?

– Я уже стар, миледи, я повидал и взлеты, и падения моего несчастного короля. И повторяю: счастье – самая непостоянная вещь на земле.

– Отчего же тогда вы всегда оставались при Генрихе? Чем он приворожил вас?

Камергер странно взглянул на принцессу.

– С каких пор преданность стала вызывать удивление? Или вы, миледи, как и все ваше поколение, жизнь которого совпала с этой войной Роз, пришли к выводу, что честь и верность давно потеряли всякую цену?

Анна промолчала, однако подумала: «Если бы я так считала, то никогда не отдала бы свое сердце самому честному рыцарю в Англии».

Неожиданно лорд Лэтимер с улыбкой спросил принцессу:

– Ваше высочество, случалось ли вам бывать когда-либо в Итонских школах короля Генриха или на строительстве его капеллы в Кембридже?

И когда она отрицательно покачала головой, лорд сказал:

– Чтобы понять душу Генриха Ланкастера, надо видеть это чудо своими глазами. Тогда вы, может быть, поймете, что это за человек – мечтатель и художник. У него душа великого зодчего и поэта. Посмотрели бы вы на эти воздушные кружева из камня, на эти парящие своды, витражи и фрески! Видит Бог, и через десятилетия, и через века люди снимут шляпу перед делом его жизни и присягнут, что это сделано поистине по-королевски!

Анна ничего не ответила. Ей, дочери человека, который мало строил и беспрерывно воевал, не казалось чем-то значительным обычное зодчество – ремесло цеховых мастеров. И она не понимала воодушевления лорда Лэтимера. Разумеется, Анна читала, что в далекие времена в языческом Египте правители-фараоны тоже строили удивительные сооружения – пирамиды, но деяния великого Александра Македонского казались ей куда более славными. К самому же Генриху, несмотря на все его религиозное рвение и увлечение зодчеством, она испытывала только жалость, граничащую с легким презрением. Возможно, это передалось ей от отца, который однажды сказал:

– Будь этот монарх хоть немного властелином, а не только святым, он избавил бы свое несчастное королевство от множества бед.

И в эту минуту Анна внезапно вздохнула с облегчением. Ведь именно благодаря нынешнему безумию короля у нее оказались развязаны руки! И хотя он обещал скрыть ее грех, но, владея ее тайной, полностью подчинил бы ее. Теперь же король превратился в ничто. А значит, ей следует быть сильной. Ибо сегодня только она и ее отец представляют Алую Розу Ланкастеров в Англии.

9

Напряжение

Половину следующего дня Анна проспала на огромной, покрытой шелковыми простынями постели. Несколько раз она слышала, как в дверь стучали, но ей не хотелось никого видеть. Так сладостно было вновь чувствовать себя мирянкой и вкушать все блага своего положения, а не изводить себя молитвой и постом.

Выспавшись, Анна кликнула служанок и приказала приготовить ванну, добавив в воду душистых эссенций. После грубой власяницы все ее тело зудело и пылало, и теперь она блаженствовала в теплой благоухающей воде, в огромной ванне из полированного каштанового дерева, еще и выстланной чистой мольтоновой простыней от заноз. Однако когда ее придворная дама Сьюзен Баттерфилд отошла к камину, чтобы согреть у огня покрывало для обтирания, Анна быстро поманила к себе Бланш Уэд.

– Уже прошло много времени, а от отца все нет известий. Добрался ли до цели твой Джек Терсли?

– Разумеется, миледи. И я уверена, что со дня на день он возвратится с ответом от вашего батюшки.

В голосе девушки звучала такая уверенность, что Анна успокоилась, а Бланш тут же поведала ей, что в городе есть несколько знатных молодых людей, которые добиваются встречи с прекрасной принцессой, чтобы развлечь ее во время благочестивого паломничества и даже, если на то будет ее позволение, прочесть посвященные ей стихи.

Анна рассмеялась.

– Готова поклясться, что, толкуя о прекрасной принцессе, они не преминули воздать должное ее хорошенькой фрейлине. Эти мадригалы они наверняка уже зачитывали и тебе, моя кокетка?

Бланш улыбалась, на ее щеках играли ямочки. Лицо девушки раскраснелось от пара, темные кудряшки прилипли к вискам. Она была прелестна и весела, как птичка. Казалось, ничто не в состояния смутить ее душевный покой. Выслушав принцессу, она изобразила шутовской реверанс и пропела:

Других она красивей, добрее и честней,

И никаких проступков не числится за ней.

Когда Бланш вышла за платьем, к Анне приблизилась недовольная леди Сьюзен. В последнее время, замечая явное благоволение принцессы к юной Уэд, она сердилась и ревновала. И сейчас, укутывая принцессу теплым покрывалом, она брюзгливо заметила:

– Вы во всем потакаете этой вертихвостке, миледи. А она настолько потеряла стыд, что заигрывает даже с монастырскими послушниками.

Анна ничего не ответила, и тогда Сьюзен добавила теперь уже приторно сладким голосом:

– Вам бы следовало, моя дорогая принцесса, окружить себя людьми верными и преданными, близкими вам по крови…

– То есть вы хотите сказать, как можно более похожими на вас. Но видите ли, леди Баттерфилд, вся беда в том, что с Бланш мне весело, а с вами охватывает непреодолимая скука!

Придворная дама сердито сопела, вытирая волосы принцессы.

– Зато я всегда верно служила Невилям, а эта Уэд вертелась при ком угодно, даже при Лиз Вудвиль.

– Ах, моя дорогая, да каждый третий из моей челяди достался мне от супруги Эдуарда Йорка! Я уж не говорю о половине нынешних вельмож Англии, которые еще в прошлом году присягали Эдуарду Йорку так же ревностно, как сейчас Ланкастерам.

Леди Сьюзен хотела что-то возразить, но в этот миг появилась Бланш Уэд с горничными, которые несли платье принцессы, и дама предпочла умолкнуть.

В этот день Анна собиралась посетить ратушу, принять там представителей местного дворянства и депутацию от городских корпораций и гильдий. Ей хотелось выглядеть как можно лучше, и она решила надеть сшитое по бургундской моде платье из переливающейся яблочно-зеленой тафты. Широкий золоченый пояс филигранной работы удерживал на месте складки платья под грудью, а сзади вился длинный, обшитый золотым галуном шлейф. Рукава у платья были узкие, облегающие руки до самых пальцев, а отложной воротник сходился от плеч к поясу, открывая по пути прелестный треугольный нагрудник нижнего платья, сплошь расшитого золотом. Волосы принцессы были спрятаны под высокий головной убор, раздвоенный посередине и опушенный по краям светлым мехом. Сзади спускались тонкие кружевные складки вуали, легкой дымкой окутывая шею и обнаженные плечи принцессы.

Леди Сьюзен и Бланш Уэд сновали вокруг, поправляя платье и застегивая бесчисленные пуговки и пряжки. В кои-то веки между ними царило согласие. У ног Анны вертелся ее любимый белый шпиц, которого она не захотела оставлять в Лондоне. Все то время, что его хозяйка замаливала грехи и несла епитимью, он ее вовсе не видел, и сейчас, соскучившись, прыгал и ластился, так что бубенчики на его ошейнике весело звенели. Неожиданно, помимо этого звона, Анна различила еще какие-то звуки, долетавшие в открытое окно. Бряцание металла, цоканье подков по плитам, громкие голоса. Торопливо подойдя к окну, она увидела въезжавший во двор отряд лучников, который возглавляли рыцарь в серебристых граненых латах и закутанный в черную сутану священник.

Анна широко распахнула глаза – она узнала обоих! Первым следовал ее дядя Маркиз Монтегю, а сопровождал его капеллан Кларенса, некий Джон Мортон, в прошлом стряпчий из Темпла, а ныне духовный наставник и советник герцога. С первого взгляда принцесса решила, что на паломников они не походят. Анна видела, как оба спешились, и, пока Монтегю отдавал распоряжения своим людям, Джон Мортон почти бегом бросился к лестнице, ведущей в покои архиепископа.

«Если он прибыл не к Томасу Буршье, а к королю, через минуту он вернется», – подумала Анна, ибо короля еще ночью перевели в аббатство Святого Августина, где монарх мог бы пребывать в тиши и покое и где старые толстые стены и узкие окна могли скрыть безумца от посторонних глаз. Этой ночью кардинал Буршье, принцесса и лорд Лэтимер решили, что будут извещать всех о том, что его величество принес обет строгого поста в одиночестве и полном молчании, дабы беседовать с одним Всевышним, и отказывается принимать кого-либо, даже если королевству угрожает всемирный потоп.

В окно ворвался ветер.

– Ваше высочество, пора поторопиться. Уже подали носилки, – сказала леди Сьюзен, протягивая Анне легкий плащ из розового шелка. Но та лишь повела плечами.

– Разве вы не видите, сударыня: прибыли посланцы, и мне необходимо знать, что несет их визит?

– Но, моя принцесса, в ратуше соберется целый сонм важных персон, а для государственных дел есть и его величество, и милорд архиепископ!

Анна сердито взглянула на нее.

– Девиз дома Баттерфилдов гласит, что смирение и скромность – основные добродетели рода. Вспоминайте об этом почаще, миледи!

В углу прыснула Бланш, а леди Сьюзен склонилась в глубоком реверансе, хотя губы ее побелели от ярости.

Повернувшись к окну, Анна увидела, что священник Джон Мортон, торопливо выйдя из дворца, о чем-то коротко переговорил с Монтегю и, по-молодецки вскочив на мула, выехал со двора. Подхватив шуршащий шлейф, Анна поспешила в покои архиепископа.

Его преосвященство она нашла в глубокой оконной нише зала и, поцеловав его перстень, спросила, что означает визит капеллана герцога Кларенса.

– Ему нужен только король, – негромко ответил Томас Буршье.

Анна сверкающим взглядом смотрела на него.

– Не хотите ли вы убедить меня, что священник ни о чем не поведал главе католической Церкви Англии?

Лицо кардинала Кентерберийского оставалось бесстрастным, но спустя минуту он медленно перекрестил принцессу и сказал:

– Мужайтесь, дитя мое. Ибо 14 марта, пять дней назад, Эдуард Йорк высадился у местечка Рейвенспур в Йоркшире.

Зрачки Анны расширились.

– О небо! Значит, снова война…

Больше она не могла вымолвить ни слова. Сердце ее стучало так, словно хотело разбиться о ребра, и все поплыло перед глазами. Она слегка покачнулась, и архиепископ торопливо поддержал ее.

Анна сжала ладонями виски. Спокойнее. Все это так внезапно, но ведь она давно ожидала этого. Она взглянула на кардинала:

– А мой отец?

Но тот лишь пожал плечами.

– Джон Мортон не слишком распространялся о ходе событий, желая говорить лишь с королем Генрихом. Однако я полагаю…

Он повернулся к двери, откуда в это время послышался лязг приближающихся шагов воина в латах.

– Я думаю, маркиз Монтегю непременно сообщит вам подробности.

В полумраке романских покоев, освещаемых всего одним факелом, возникла мощная фигура Монтегю. Он снял шлем, и его круглая голова на короткой шее словно погрузилась в стальные пластины наплечников, украшенных чеканными мордами рогатых ящериц. Маркиз медленно приблизился и, облобызав перстень архиепископа, преклонил колено перед принцессой.

– Ради всего святого, милорд, не томите, говорите, что случилось!..

Монтегю молча протянул Анне свернутый пергамент с печатью Делателя Королей.

– Двое суток я скакал из Йоркшира. Я направляюсь проверить морские посты на южном побережье, а заодно мой брат Делатель Королей попросил меня доставить вам это послание, принцесса. Уорвик узнал, что вы находитесь в Кентербери и передал его через меня, так как я следую в Дувр через Кентское графство.

Анна торопливо сломала печать и развернула свиток. Письмо было кратким. Уорвик сообщал, что лишь недавно проведал о пребывании короля и принцессы Уэльской в Кентербери, и просил их помолиться над прахом великого святого о ниспослании удачи в борьбе с Йорками. Граф увещевал Анну не задерживаться долго в Кенте, а поспешить обратно в Лондон, где она окажется под надежной защитой Джорджа Кларенса и архиепископа Невиля.

Анна опустила руки. Свиток с шуршанием свернулся. Она потерянно вертела его в руках. Главное, что следовало из этого письма, – отец так и не получил ее известия об измене Джорджа. Она глубоко вздохнула и попросила Монтегю рассказать о событиях на Севере.

Маркиз, неважный рассказчик, сообщил лишь, что находился в Понтефракте с ее отцом, когда до них дошла весть о высадке йоркистов в Рейвенспуре. В тот день на море была страшная буря, которая разогнала сторожевые суда и рыбачьи лодки, а из-за ветра и дождя береговые дозоры попрятались по домам. Буря рассеяла и суда флотилии возвращавшегося Эдуарда, поэтому высадка произошла на разных участках побережья. Лишь на следующий день все они объединились в Рейвенспуре, где их поджидали Эдуард с Ричардом. После этого братья выступили в направлении Йорка, но больше ему ничего не известно, так как он без промедления выехал в Кент, чтобы собрать суда в Дувре и проследить, чтобы к Эдуарду не прорвалось новое подкрепление с континента, о чем стало известно Делателю Королей.

– Обо всех остальных событиях вы можете узнать от Джона Мортона, ибо его прислал второй протектор королевства герцог Кларенс, с которым Уорвик ведет постоянную переписку. Я встретил его близ Ричмонда, и он поставил меня в известность о своей миссии в Кентербери, а также о последних новостях и распоряжениях протекторского Совета, касающихся короля.

Анна и Томас Буршье переглянулись. Оба понимали, что сейчас встреча короля с гонцом невозможна, но вопрос в том, как долго при сложившейся ситуации лорд Лэтимер сможет не допускать гонцов к королю.

Джон Мортон вернулся из аббатства лишь спустя три часа. По-видимому, стойкий камердинер все же не пустил его к безумному монарху, ибо едва капеллан вошел, стало видно, насколько он раздражен и разгневан.

За это время большой зал осветили множеством канделябров и ламп с душистым маслом. Анна, приказав перенести прием в ратуше на несколько часов, ожидала посланника, сидя в высоком кресле на подиуме в конце зала. Рядом с ней под балдахином восседал кардинал-архиепископ Кентерберийский, а вокруг расположились духовные лица, свита архиепископа, приближенные принцессы, пажи. Анна встретила гонца с таким надменным и величественным видом, что Мортон, как бы ни был он взбешен, поспешил склониться в поклоне с самым смиренным видом.

Капеллан герцога Кларенса был еще довольно молодым человеком лет тридцати, рослым, но уже склонным к полноте. У него были темные, коротко подрезанные и зачесанные углом на лоб волосы, тяжелый подбородок и яркий чувственный рот с нижней губой, по форме напоминающей изгиб лука. Анна и раньше видела Джона Мортона то в Вестминстерском аббатстве, то в Савое, но не обращала на него внимания и, возможно, даже не запомнила бы, если бы именно он не встречал Майсгрейва в памятный день во дворе дворца Савой.

– Вы виделись с королем Генрихом? – ледяным тоном осведомилась принцесса.

Джон Мортон повел головой, словно ворот сутаны стал ему тесен.

– Увы, ваше высочество, этот несносный гордец Джейкоб Лэтимер преграждает доступ к нему, словно Цербер к вратам преисподней.

Даже на расстоянии Анна слышала, как тяжело дышит священник. Что же пришлось вынести несчастному камердинеру короля за эти три часа! Анна тоже начала выходить из себя и решила поставить надменного капеллана на место.

– Ваша дерзость переходит границы, брат Джон! Ибо место, где сейчас в благочестивых молитвах пребывает наш царственный свекор, известно своею святостью, и лишь богохульник может сравнивать его с inferi[52]. Разве не так, милорд кардинал?

Томас Буршье, не поднимая глаз, кивнул, и Анна впервые подумала, что примас узнал от духовника герцога куда больше, чем передал ей.

– Прошу прощения, ваше высочество! Но я просто в недоумении, ибо дело, с которым я явился к королю, не терпит отлагательства.

– И опять вы дерзите, Джон Мортон! О каком таком неотложном поручении может идти речь, если вы рискуете вторгаться в молитвенное уединение самого государя?!

– О поручении, данном мне Советом в Вестминстере, который возглавлял мой господин милорд, второй протектор Англии, наделенный властью от самого короля Генриха VI.

– В таком случае вам следует сообщить обо всем нам, так как король принял обет молчания и вы вряд ли сможете получить аудиенцию в ближайшее время.

Некоторое время Мортон молчал, собираясь с мыслями. Было слышно, как позади негромко переговариваются придворные.

– Это поручение такое тайное? – спросила Анна, слегка подняв одну бровь, и у священника даже дух перехватило, до того принцесса Уэльская вдруг стала похожа на своего грозного отца.

– Н-нет, моя принцесса. Герцог Кларенс послал меня, дабы передать его просьбу к королю без промедления прервать паломничество и возвратиться в столицу. Надеюсь, его светлость милорд Монтегю уже сообщил вам о высадке Эдуарда Йоркского на севере страны? В Англии в ближайшее время могут произойти самые неожиданные события, и милорд второй протектор беспокоится о вас с государем и желает, чтобы вы находились под его защитой.

Анна какое-то время всматривалась в лицо священника. Она слышала ропот, поднявшийся в зале, ибо большинство присутствующих еще не ведали о возвращении беглого короля.

– Но почему герцог Кларенс считает, что в Кентербери небезопасно? Это мирный город паломников, а Эдуард Йоркский направится скорее всего именно в столицу. К тому же город Святого Томаса близок к морю, и в случае если удача отвернется от нас, милорд Монтегю тут же переправит нас во Францию, где находятся мой супруг и королева Маргарита с войсками.

Неожиданно ей возразил Томас Буршье:

– Чистое безумие в годину смуты королю оставаться в Кентербери. Вы сами сказали, принцесса, что это мирный город, здесь собираются тысячи безоружных паломников, но пока государь здесь, городу будет ежечасно угрожать нападение. А ведь со времен Святого Томаса здесь ни разу не проливалась кровь…

Анна настороженно взглянула на кардинала.

– Вы ведь сами заявили, преподобный отец, что короля нельзя тревожить до исполнения его благочестивого обета!

Ее взгляд был красноречив. Еще вчера кардинал твердил о том, что следует тщательно скрывать безумие короля. Сейчас же, когда на острове рядом два монарха, это еще более необходимо. И примас Буршье понимает все не хуже ее. Или же вторжение йоркистов лишило его разума? Неожиданно на помощь Анне пришел Монтегю.

– Если его высокопреосвященство заботит судьба паломников, то в графстве Кент немало крепостей и замков, где государь и принцесса смогут укрыться в случае опасности. Однако, насколько мне известно, сейчас еще нет угрозы войны, а Эдуард Йорк смирился с тем, что на троне – Ланкастер.

– Как вас понять?

В зале вдруг воцарилась тишина. Все изумленно воззрились на Монтегю. У того нервно дернулась щека, и он указал на Джона Мортона:

– Брат Джон лучше меня осведомлен о последних событиях на севере королевства. По дороге он не скрыл от меня, что гонцы привезли известия о том, что по возвращении в Англию Эдуард не стал претендовать на большее, чем возвращение владений своего отца.

– И это теперь, когда Элизабет Вудвиль родила ему наследника?!

– Но это так, миледи, – подтвердил Джон Мортон. – Прибыв в Йорк, Эдуард Плантагенет[53] убедился, что в его городе блюдут присягу королю Генриху, и тогда он объявил, что не намерен ввязываться в войну за корону Англии, а желает лишь вернуть владения своего отца, великого герцога Йоркского, и вновь воссоединиться с горячо любимой супругой и детьми. Более того, когда он поклялся в этом и вступил в Йорк, то повторил свою клятву перед алтарем в большом соборе Минстера.

В зале слышалось только потрескивание свечей в канделябрах. «Господь Всемогущий, если бы это так и было, то на эту несчастную страну снизошли бы мир и покой!» – подумала Анна. Но трезвый голос рассудка твердил ей, что, помимо торжественных клятв Эдуарда, существует и его тайная переписка с братом Кларенсом, а угроза, что к Эдуарду подойдут новые силы с континента, остается реальной, недаром же отец отослал Монтегю в Дувр, чтобы снарядить корабли и охранять на море подступы к Англии.

– Мне бы очень хотелось верить в клятву кузена Эдуарда Йорка, но ведь, насколько мне известно, он прибыл с целым флотом?

– Вся его флотилия – это суда, на которых вернулись те семьсот человек, которые последовали за Эдуардом во время бегства. Правда, есть еще и триста фламандских наемников, но он их взял лишь для того, чтобы иметь хоть какую-то опору, в случае если Делатель Королей первым нападет на него. Однако этих войск недостаточно, чтобы объявить войну графу Уорвику. По крайней мере, так заявили Эдуард и Ричард Плантагенеты.

«Ах, и Ричард!» – подумала Анна. Уже одно упоминание об этом жестоком лицемере рассеяло все ее сомнения. Как бы там ни было, сейчас ей следует оттянуть время и не отдать себя и несчастного Генриха в руки изменника Джорджа.

Она поднялась.

– Если все обстоит так, как вы сказали, то королю и вовсе незачем нарушать обет, принесенный над прахом Святого Томаса Бекета, и сломя голову нестись в Лондон. Вы согласны со мной, преподобный отец? – Анна повернулась к кардиналу-архиепископу.

Несколько мгновений она выразительно смотрела на Томаса Буршье, пока тот не отвел взгляд и кивнул. Тогда она величественно спустилась с возвышения и подошла к священнику.

– Вы можете возвращаться в Лондон, Джон Мортон. Скажите герцогу Кларенсу, что, пока король не исполнит своего обета, мы остаемся в Кентербери.

– Но, принцесса, во имя Господа, страдавшего на Кресте…

– Ни слова более. Или же вы, духовное лицо, считаете, что обет столь ничтожная вещь, что королю ничего не стоит отменить его по требованию милорда второго протектора Англии?

По-видимому, ей не удалось сдержать себя, и последние слова прозвучали излишне пренебрежительно, так как щеки капеллана побагровели, а полные губы дрогнули.

– Ваше высочество, вы поступаете безрассудно. Я благоговею перед молитвенным рвением короля, но все слишком серьезно…

– Мой отец нередко говорил, что если бы в мире все было просто, люди не нуждались бы в Боге. И не исключено, что именно молитва благочестивого короля спасет англичан от взаимоистребления…

Через час, сидя в большом зале ратуши и учтиво отвечая на многочисленные приветственные речи, она думала о том, что отказ уговорить Генриха поспешить в Лондон примут за очередную ее взбалмошную выходку. Впервые Анна пожалела о следовавшей за ней славе своевольной и легкомысленной особы. Но ведь и лорд Лэтимер, известный своим благоразумием, тоже был на ее стороне, а значит, она не одна. Самое главное, чтобы ее понял и не осудил отец. Надо ему обо всем написать. В том, что ее первое письмо не дошло до адресата, она уже не сомневалась. Год назад она сама убедилась, сколь неспокойно на дорогах в Англии, и было безрассудством посылать гонца без охраны. Разумеется, Бланш уверяла, что ее земляк прекрасный наездник и воин, но и это могло не помочь в переделке. Но тогда… У Анны дух захватывало при мысли, что может произойти, если письмо попадет в чужие руки.

Вечером, усталая и встревоженная, она вернулась в свою резиденцию и без промедления села писать отцу. Леди Бланш принесла ей письменный прибор, но не удалилась, а задержалась в углу, приводя в порядок запылившийся шлейф платья принцессы. Фрейлина, как обычно, была в приподнятом настроении и даже что-то напевала. Анна невольно позавидовала ее беспечности. Они с Бланш были ровесницами, но принцессе всегда казалось, что она гораздо старше юной фрейлины. Постоянное напряжение, одиночество, непритупляющееся чувство опасности, неопределенность положения гасили в Анне свойственные ее возрасту порывы, все живое и яркое, что было присуще ей еще так недавно.

Она посыпала письмо песком, встряхнула и перечитала. Оно получилось более пространным, нежели предшествующее, так как, помимо сообщения о предательстве Кларенса, она написала и о безумии короля Генриха, и о том, что приняла решение остаться в Кентербери, чтобы не оказаться под властью человека, переметнувшегося в стан Белой Розы. Завершая письмо, она молила отца и впредь воздерживаться от пагубного пристрастия к вину и асквибо, ибо его жизнь и здоровье сегодня, как никогда, нужны Ланкастерам и Англии.

Анна капнула воском и положила малую печатку – ту, что была вырезана на ее перстне.

– Бланш, поди узнай, не ложился ли еще его высокопреосвященство. Передай, что мне нужно с ним немедленно увидеться.

Когда Бланш вышла, Анна, не раздеваясь, прилегла на постель. Белый шпиц устроился рядом. Анна машинально гладила его, размышляя над тем, что и от Эдуарда из Франции она так и не получила ответа, хотя вероятно и то, что, ожидая ее возвращения в Лондон, ей просто не передали почту, сама же она ни о чем не спросила.

Пламя свечей заколебалось. Бланш Уэд, приподняв занавесь у двери, сообщила, что кардинал-архиепископ ожидает принцессу. Анна торопливо накинула легкое покрывало на распущенные волосы и, прихватив свечу, направилась по сумрачному сводчатому проходу в покои архиепископа. Вайки, спрыгнув с постели, увязался за хозяйкой.

Томас Буршье выглядел утомленным, но извинений принцессы не принял, сказав, что в последнее время страдает бессонницей и часто не ложится до рассвета.

– Я хотела бы просить вас, ваше преосвященство, позволить отправить с епископским курьером послание к графу Уорвику. Я уже пыталась воспользоваться собственной почтой, но подозреваю, что письмо не дошло, теперь же я не могу допустить промашки в столь важном деле.

Кардинал устало провел ладонью по лицу.

– Вы вольны распоряжаться всем, что я имею, принцесса. Однако я не понимаю, почему бы вам не обратиться с подобной просьбой к своему родственнику Монтегю? Ведь, как я понял с его слов, он не намерен долго задерживаться на побережье и вскорости вернется в своему брату Делателю Королей.

– Не спорю, это кажется более разумным. Но послание мое тайное, а с некоторых пор я не питаю особого доверия к дядюшке Джону Монтегю. Он и раньше изменял отцу, и хотя первым примкнул к нему после его возвращения, но кто знает… К тому же мне уже довелось убедиться в пристрастии Монтегю к чужим письмам, и я сомневаюсь в его порядочности.

– Откуда у вас такое недоверие к людям? Вы ведь почти дитя… Впрочем, воля ваша. Вы хотите, чтобы я велел отправить посыльного немедленно?

Анна о чем-то размышляла, глядя на вертевшегося у дверей шпица.

– Пожалуй, нет. Как говорится, qui nimis propere, minus prospere[54]. Думаю, лучше отправить его утром, в сопровождении вооруженной охраны. Это очень важно для меня!

Неожиданно она умолкла на полуслове, глядя на шпица. Вайки усердно обнюхивал дверную щель, весело помахивая хвостом. Несомненно, за дверью кто-то находился, и этот «кто-то» был из тех, кого пес хорошо знал.

Анна стремительно шагнула к двери и распахнула ее. Перед ней открылась длинная готическая лоджия, оканчивающаяся аркой. Она казалась пустынной, но в отдалении принцесса успела заметить мелькнувший на повороте алый шлейф платья своей фрейлины.

– Бланш! – позвала Анна. – Бланш, немедленно вернись!

Девушка появилась в проходе и приблизилась, теребя шнуровку на рукаве. В слабом свете свечи она выглядела огорченной, но никак не испуганной.

– Что это значит, голубушка? Ты подслушивала?

Бланш собралась было что-то сказать, но так и застыла с приоткрытым ртом. Потом широко перекрестилась:

– Клянусь кровоточащими ранами Христа, у меня и в мыслях не было подобного!

– Что же тогда ты здесь делала, в то время как я велела тебе ожидать меня в опочивальне?

– Просто… Просто мне пришла в голову одна мысль. Сейчас все так взволнованы возвращением в Англию братьев Йорков, что я решила… Ну, словом, я хотела просить вас, моя принцесса, отпустить меня в Форвич[55], в церковь Святой Марии, помолиться за Ланкастеров у гроба Святого Августина.

– И для этого тебе понадобилось следовать за мной в темноте?

– Но утром я могла и забыть о своем благом намерении. Вы же знаете, что утром все кажется иным, чем накануне вечером!

И она улыбнулась так простодушно, что даже архиепископ усмехнулся. «Если эта девушка и лжет, то лжет весьма искусно», – подумала Анна. Бланш между тем продолжала:

– Я уже дважды ходила к гробнице Святого Томаса Бекета и молилась, чтобы Йорки оставили Англию в покое. Но, видимо, великий святой глух к мольбам такой грешницы, как я. А после того как вы отправились к его преосвященству, меня вдруг осенило. Ведь второе имя, данное мне при крещении, – Августа. Да-да, Бланш-Августа! И Святой Августин является моим покровителем. Вот я и решила, что следует помолиться над его святым прахом!

Она просияла, но Анна по-прежнему смотрела на нее с подозрением.

– Зачем же ты подслушивала?

– Вовсе нет! Я подошла к двери, услышала ваши голоса и, не осмелившись постучать, пошла назад. Тут вы меня и окликнули.

Бланш выглядела искренне огорченной, а на принцессу смотрела едва ли не с упреком.

– Ступай, – вздохнула Анна. – Но в другой раз будь умнее. Как бы ни были благочестивы твои помыслы, не забывай, что подобные проделки не принесут тебе ничего, кроме огорчений.

Когда фрейлина удалилась, Анна, вручив кардиналу письмо, еще раз попросила отослать его с первым же курьером.

Вернувшись к себе, она застала Бланш дремлющей в кресле. Вайки прыгнул к девушке на колени и лизнул в щеку. Анна давно заметила, что песик привязался к фрейлине, и почему-то именно сейчас решила положиться на его интуицию. Недаром ведь говорят, что животные издали чувствуют людей, замысливших злое.

Бланш помогла принцессе раздеться и, уже поправляя вышитое покрывало на постели, спросила:

– Так как же быть с Форвичем? Вы отпускаете меня, миледи?

Анна ничего не ответила и отослала фрейлину. Она была смертельно утомлена, однако долго не могла уснуть, без конца возвращаясь мыслями к Бланш. Эта девушка нравилась ей, но почему-то именно сейчас ей припомнились слова Сьюзен Баттерфилд о том, что Бланш служила королеве Элизабет, а также и то, что она среди прочих находилась в ее покоях в Вестминстере, когда пропали написанные на латыни черновики первого письма. Больше того – именно она снарядила с письмом Джека Терсли, заверив, что лучшего гонца принцессе не сыскать, а вышло, что Уорвик так и не получил известия об измене Кларенса. Теперь же это ее появление под дверью покоев архиепископа… Слишком много совпадений! Впрочем, возможно, что она просто излишне возбуждена и измучена сегодняшним днем и понапрасну клевещет на это очаровательное дитя… Ведь Бланш производит впечатление простодушной, если даже не слегка глуповатой. К тому же Анна выказывает такое расположение и осыпает столькими милостями эту дворяночку из графства Сэрри, что той должно быть невыгодно вредить своей госпоже.

Анна откинула покрывало и села. Слуги архиепископа, стараясь изгнать сырость из старого помещения, расставили вокруг ее ложа шесть жаровен. Но, видимо, переусердствовали, так как в опочивальне стало нечем дышать. Анна изнывала от духоты.

Она встала и прошлась по комнате. Вайки, приоткрыв один глаз, проследил за хозяйкой и снова уснул, забавно перевернувшись на спину и подняв одну лапку. Анна приотворила окно. Воздух на улице был теплым и душистым. Пахло нежной весенней зеленью, цветами из архиепископского сада, влажной землей. Уже давно отзвонили к полунощной, было тихо и покойно. За окном кардинала мерцал слабый свет. Какое-то время принцесса смотрела на пламя свечи за частым переплетом. Какие мысли теснятся в голове преподобного Томаса Буршье после известия о возвращении того, кто выхлопотал для него кардинальскую мантию?

Где-то неподалеку затянул свою песню сверчок. Анна вздохнула и уже собралась было прикрыть окно, когда какое-то едва заметное движение внизу привлекло ее внимание. Мрак двора оставался непроницаемым, и даже слабые блики, падавшие на каменные плиты из покоев архиепископа, не рассеивали тьму. Тем не менее, Анна готова была поклясться, что возле одной из каменных химер, украшавших крыльцо, смутно виднеется алое платье Бланш. Замерев, принцесса попыталась разглядеть происходящее получше. Где-то скрипнула дверь. Анна забеспокоилась, потом начала злиться. Ну уж нет, сейчас она призовет эту вертихвостку и все у нее выпытает! Она уже хотела окликнуть Бланш, когда в полосе света различила священника, торопливо пересекавшего двор. В полнейшей тишине слышалось шарканье его сандалий по плитам двора. Священник был в черной рясе с накинутым на голову островерхим капюшоном, но что-то в его крупной фигуре показалось ей знакомым. Через мгновение она уже не колебалась. Это был Джон Мортон.

Черная ряса капеллана почти растворилась в тени каменной химеры, однако легкий, едва уловимый шепот, больше похожий на шелест листвы, принцесса все же различила. Это продолжалось довольно долго. Анна до боли вглядывалась в сумрак, пока не заметила, что Мортон так же торопливо пересек двор и исчез в галерее под епископским окном. Однако ей не удалось заметить, куда подевалась Бланш Уэд. Под конец она даже решила, что алое платье ей померещилось. Как бы то ни было, Анна решила на другой же день обо всем расспросить Джона Мортона.

Однако утро принесло разочарование. Оказывается, капеллан герцога Кларенса отбыл в Лондон еще затемно, едва отворили городские ворота.

Тогда она велела позвать Бланш. Фрейлина явилась не сразу. Было заметно, что она одевалась второпях – шнуровка на рукавах была затянута кое-как, пряди волос выбивались из-под эннена.

Анна сидела в кресле, а Сьюзен Баттерфилд прибирала ее волосы. Заметив в зеркале вошедшую фрейлину, принцесса небрежно проговорила:

– Вы, как я замечаю, сегодня проспали, милочка. Еще бы, после того как вы полночи прошептались с капелланом герцога Кларенса!

Дыхание запыхавшейся Бланш остановилось. Даже в голубоватой мути зеркала Анна видела, как щеки девушки покрылись мучнистой бледностью. Сьюзен Баттерфилд, сообразив, что Анна гневается на свою любимицу, замерла, со злорадной улыбкой наблюдая за происходящим.

Внезапно Бланш кинулась принцессе в ноги.

– Пощадите, милостивая госпожа! Я знаю, что любезничать с духовными особами величайший из грехов, но ведь большего пройдохи и бабника, чем этот Мортон не найти во всей Англии! И он так щедр! Смотрите, какую прелестную вещицу он преподнес мне всего за несколько поцелуев.

Она показала Анне золоченый перстенек с вырезанными цветами.

– Я знаю, что это грешно, – тараторила Бланш, не давая Анне опомниться, – и я могу погубить свою душу… Но он такой красивый мужчина и мне лестно его внимание. Ах, миледи! Простите меня! Клянусь Пречистой Девой, это больше никогда не повторится!

Анна с легким изумлением смотрела на Бланш. Она видела, что та напугана, но причина ее испуга оказалась вовсе не той, что она ожидала.

– Стыд и срам! – возмутилась леди Баттерфилд. – Вертеть подолом перед латниками и джентри – это еще куда ни шло. Но впасть в блуд с особой духовного сана!.. Господи Иисусе, слыханное ли дело!..

Бланш бросила разъяренный взгляд на придворную даму.

– Таких старых дев, как вы, всегда бесит, когда более молодым и красивым уделяют внимание мужчины. И чем больше у них седых волос и морщин, тем хуже они помнят, на какие уловки пускались, когда мечтали подцепить кавалера!

Сьюзен Баттерфилд задохнулась от гнева, но уже в следующий миг, забыв обо всем, кинулась на фрейлину.

– Потаскуха! Грязная тварь!

Она сорвала с Бланш эннен и, вцепившись ей в волосы, опрокинула на пол. Но и Бланш не осталась в долгу. Она рванула Сьюзен за юбки так, что те затрещали и чопорная дама повалилась рядом с ней, а уже через миг они, визжа и бранясь, как торговки в порту, катались по ковру, тузя друг друга.

Анна поначалу опешила, а затем попыталась остановить их. Но не тут-то было. Даже подоспевшие ей на помощь служанки не могли разнять сцепившихся фурий, пока прибежавшие на шум лакеи не растащили их по углам. Но и тогда они вырывались и поливали друг друга отборной площадной бранью.

И тут принцесса расхохоталась, а за ней принялись смеяться и горничные, и лакеи, и клирики, и вся сбежавшаяся прислуга. Леди Сьюзен и Бланш, растрепанные, в изодранной одежде, пристыженные, среди всеобщего веселья продолжали метать друг на друга пылающие взгляды.

Первой опомнилась Анна.

– Довольно, – сказала она, подняв руку. Ей было уже не до смеха. Что подумают в Кентербери о дворе принцессы Уэльской, если станет известно об этом происшествии? Она сердито приказала леди Сьюзен отправиться в один из ближайших монастырей, чтобы покаяться и понести кару за свою несдержанность и злой язык. Бланш Уэд была препровождена под стражей в Форвич замаливать грехи. Впрочем, и без того стоило удалить от себя фрейлину, в преданности которой возникли сомнения.

После завтрака Анна решила проведать короля. Однако то, что она увидела, лишь еще больше расстроило ее. Генрих Ланкастер по-прежнему не понимал, что происходит вокруг него. Он сидел, тупо уставившись в одну точку, его приходилось кормить с ложки, переносить с кресла на кровать и обратно, переодевать. Король больше походил на труп, чем на человека.

– Сколько это может продолжаться? – спросила принцесса у камердинера.

Лорд Лэтимер выглядел утомленным и подавленным.

– Дай Бог, чтобы это не затянулось. Однако надеюсь, что недели через две он начнет различать слова и тогда станет послушен, как дитя.

– Две недели! Вы шутите, милорд! Никто не поверит в столь затянувшийся обет короля, особенно сейчас, когда в Англии снова Йорки. Нам все равно придется возвратиться в Лондон, и боюсь, что герцог Кларенс постарается сделать все, чтобы весть о безумии Генриха Ланкастера распространилась повсюду.

– Миледи, не стоит отчаиваться. Если короля не тревожить и дать ему покой, он сможет вскоре поправиться. А я буду денно и нощно молить Бога, чтобы это произошло как можно скорее…

Потянулись нескончаемые дни. Для принцессы это было напряженное время. Из Лондона один за другим прибывали гонцы с требованиями возвратиться в столицу, но Анна и старый камердинер держались стойко, обещая тронуться в путь, как только того пожелает монарх. Что касается Томаса Буршье, то он стал избегать всех, появляясь только на службах в соборе, все же остальное время кардинал проводил в своих покоях, никого не принимая. Однако в один из дней Анна все же добилась приема – перед самой мессой, которую должен был служить в соборе сам примас.

– Как вы думаете, ваше преосвященство, не пришло ли уже время возвратиться вашему посланцу? Ведь уже минуло шесть дней, как вы отправили его к герцогу Уорвику, а ваша почта считается самой скорой в Англии!

Примас ответил не сразу. Служки уже облачали его, накидывая на плечи паллеум[56], подавая сверкающую митру, расшитые перчатки и золотой посох.

– Я думаю, – наконец вымолвил он, – что если бы Делатель Королей счел нужным, он давно прислал бы его назад с ответным посланием. А поскольку в королевстве неспокойно, он может держать его при себе до тех пор, пока не будет готов ответ.

– Но разве мы не знаем, что Эдуард и Ричард до сих пор в Йорке и пока нет причин для беспокойства? Разве ливрея посланца архиепископа Кентерберийского больше не хранит посланца в пути?

– Дитя мое, вы требуете от меня невозможного. Один Всевышний может читать в помыслах людских. И если ваш отец не торопится с ответом – значит, он видит в том резон. Чего вы требуете от меня? Я сделал все, о чем вы просили, – гонец отправлен и снабжен хорошей охраной.

Анне пришлось согласиться с кардиналом, и тем не менее ее беспокойство росло. Она не находила себе места. Единственной отрадой для нее в это время были верховые прогулки. Погода держалась прекрасная, и принцесса каждый день по несколько часов скакала по лугам и рощам «сада Англии» – графства Кент. Обычно ее сопровождала довольно многочисленная свита, но принцессе доставляло особое удовольствие умчаться от всех на своем быстроногом иноходце Мираже, а потом наблюдать из-за старых развалин или из ольховой рощи, как охрана и приближенные, сбившись с ног, разыскивают свою повелительницу. Это смешило ее и заставляло вспоминать детство, когда она была свободна, как ветер. Теперь же, натешившись суетой свиты, она возвращалась и вновь становилась заложницей придворного этикета.

Однако именно в часы этих прогулок она вдруг открыла для себя, как хорошо помнят и любят в Кенте ее отца. Здесь было немало крепостей и замков, где он останавливался в бытность свою вице-адмиралом Англии, когда его моряки захватывали вражеские суда и большая часть награбленного добра оседала в Кенте. Уорвик делал богатые подношения местным церквам и монастырям, устраивал великолепные празднества, возводил новые укрепления, строил школы и лечебницы. В Кенте не забыли его благодеяний, и привязанность кентцев к Делателю Королей распространилась и на Анну Невиль. Ее радостно приветствовали в городках и крепостях графства, зачастую величая не принцессой Уэльской, а просто дочкой Уорвика. Их симпатии выражались отнюдь не в почтении и подобострастности, к которым она привыкла в Лондоне, а в простодушной фамильярности.

– Эй, Анна Невиль! – кричал ей хозяин корчмы у Дороги Паломников. – Зайди-ка, отведай, как умеет готовить моя хозяйка жареную форель! Твой батюшка ценил ее стряпню и нередко сиживал у меня перед камельком, беседуя с пилигримами, – ни дать ни взять рыцарь из тех, о которых писал старина Джеффри[57].

Или в другой раз:

– Погляди-ка сюда, красавица Анна, – кричала румяная толстуха, направляющаяся с возком шерсти на рынок в город. – Видишь моего сынка Дика? Ему сейчас одиннадцать, и он парень хоть куда. А ведь зачала я его, когда твой батюшка – благослови его Господь – был наместником в славном Кенте, да и назвала я сынишку как полагается – Ричардом.

И она лукаво подмигивала принцессе, удивленно взиравшей на крепкого подростка с зелеными раскосыми глазами и ястребиным носом Уорвика.

А однажды при переправе через реку Стор краснолицый подвыпивший паромщик сказал ей:

– Клянусь галлоном доброго кентского эля, в этих краях ваш батюшка, леди Анна, мог бы хоть завтра быть признан королем. Да и в Англии, думаю, тоже, если бы Господь надоумил его вовремя это сделать. И не было бы тогда этой проклятущей свары, которой конца не видать.

Недалеко от местечка Селлинг принцессе показали ажурную часовенку Святой Анны, которую Уорвик воздвиг в год ее рождения. Девушка долго молилась в ней перед раскрашенной позолоченной статуей своей небесной покровительницы, ибо, несмотря на умиротворение, витавшее в воздухе «сада Англии», – с его прозрачными реками, зелеными фермами и старой римской дорогой, никогда не бывавшей пустынной из-за множества паломников, – Анна чувствовала, как непрочно ее собственное положение и какая опасность подстерегает отца. Безоблачное синее небо графства Кент казалось ей давящим, словно перед грозой, – той грозой, что надвигалась с Севера.

Едва ли не каждый день Анна навещала короля, садилась у его ног и, взяв руки короля в свои, участливо говорила с ним. В конце концов ей начало казаться, что Генрих прислушивается к звукам ее речи, а однажды он даже попытался ей улыбнуться.

– Да, да, я тоже заметил, – воскликнул Джейкоб Лэтимер, когда Анна сказала ему об этом. – Видимо, Святой Томас услышал наши мольбы и королю становится лучше. Еще немного, и он хотя бы отчасти придет в себя.

Одной из своих главных обязанностей Анна почитала посещение городских приютов и больницы Святого Томаса Бекета при соборе. Больница была древней, сохранившейся, наверное, еще с тех времен, когда Святой Августин крестил в Кентербери англосаксонского короля Этельберта. Своими мощными каменными стенами и небольшими окнами, куда проникало недостаточно света, отчего в помещении всегда горели ряды светильников, больница походила на крепость. Само здание было длинным и узким, так что алтарь в его глубине, где ежедневно служили четыре мессы и читали на ночь молитвы, почти не был виден от входа. В помещении было сыро, хотя архиепископ и следил за тем, чтобы здесь всегда пылали жаровни и курился ладан. Однако это мало помогало, и в больнице всегда витал тяжелый, тошнотворный дух от бесчисленных больных, которые являлись к праху Святого Бекета, а затем попадали сюда.

Анну с первых же дней поразило это вместилище человеческих страданий. На длинных нарах вдоль стен лежали старики и дети, роженицы и умирающие, покрытые гнойными струпьями, распухшие от водянки, гангренозные, истощенные дистрофией или мечущиеся в бреду. Среди них в светлых одеждах сновали монахи-цистерианцы, разнося лекарства, меняя повязки, обмывая и унося умерших. Они боролись за каждую жизнь с такой самоотверженностью, какую может дать только вера. Цистерианцы владели всеми медицинскими секретами своего времени, умели готовить мази, настои и бальзамы, зашивать раны, вскрывать нарывы, устранять рубцы и затвердения. Приходя сюда и наблюдая за их работой, Анна ловила себя порой на кощунственной мысли, что не столько молитва, обращенная к святыне Англии, сколько умение лекарей совершает чудо возвращения страждущим здоровья. Впрочем, чудеса в таком скопище недугов совершались далеко не всегда и число зашитых в саваны трупов редко уменьшалось.

Перед тем как войти под этот кров, Анна всякий раз дважды читала молитву, чтобы набраться духу. Так и сейчас, преклонив колени и сотворив крестное знамение, она прошла внутрь, но не сделала и нескольких шагов, как почувствовала дурноту. Недалеко от входа в углублении стены лежал шестилетний мальчик, которого принесли на носилках его молодые родители из далекого Корнуола. Ребенок был покрыт коростой, волос у него не было, но его удивительно красивые синие глаза с печальной умудренностью смотрели на мир.

Когда Анна подошла, мальчик попытался улыбнуться. Принцесса всегда была добра к нему, и однажды даже подарила блестящий волчок.

– Как дела, маленький Тимоти? – спросила она, садясь, но внезапно отшатнулась. От ребенка всегда шел нестерпимо дурной запах, но сегодня ей показалось, что он по-особому резок. Мимо прошел монах, неся в горшке горящие угли для жаровни. Анну обдало жаром и смрадом, запах Тимоти смешался с запахом толстой старухи, лежавшей рядом, с тысячей запахов больницы.

Принцесса едва успела выбежать на воздух, все внутренности переворачивались. Кентские барышни, состоявшие у нее в услужении, пришли в замешательство, не зная, что делать. К счастью, рядом оказался один из монахов. Он усадил принцессу в тени, смочил ей виски и велел послушнику принести прохладного отвара из мяты.

Вскоре Анне стало лучше, но голова все еще кружилась и в ушах стоял звон. Она изменила решение идти в больницу и вернулась к себе. Весь остаток дня она чувствовала себя так же неважно и, отказавшись от трапезы, пораньше легла в постель.

Однако едва вышла последняя фрейлина, как она вскочила и села на кровати, широко открытыми глазами глядя на свет ночника. Она была бледна и вся дрожала.

– Пречистая Дева! Ангелы небесные! Что теперь будет?

Минул месяц с тех пор, как она лежала в объятиях Филипа Майсгрейва, и теперь стало ясно, что та ночь не прошла бесследно!

В последнее время, измученная подозрениями и тревогами, она не обращала внимания на свое состояние и лишь пару раз подосадовала, ощущая легкое головокружение по утрам. Но сегодня!..

– Иисусе Христе! Всемилостивый!.. Спаси меня! Сделай, чтобы это было не так!

Однако немного поразмыслив, она с ужасом пришла к заключению, что все признаки указывают на одно – она беременна.

Всхлипнув, Анна закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться от самой себя. Последствия могли быть ужасающими. Уже три месяца она жила в разлуке с супругом, и теперь вся Англия должна узнать о ее позоре. Нет, о куда худшем. Сторонники Йорков так кичатся тем, что у их предводителя появился наследник… Что же будет с ланкастерцами, когда станет известно, что жена их принца собирается преподнести им бастарда? Она губила дело Алой Розы, она покрывала несмываемым позором род Невилей, род Ланкастеров. Страшно и подумать, что будет с ее отцом, когда все откроется. Делатель Королей всегда так гордился своей младшей дочерью, так превозносил ее ум, смелость, очарование… Он сделал ее принцессой, первой леди королевства, а она отплатила ему столь подлым ударом!

Что теперь будет? Уорвик наверняка отречется от нее, она будет изгнана, а может быть, даже и казнена. Но самым невыносимым было то, что отец уже точно не оправится от такого удара. Он никогда не страшился смерти или поражения, но честь семьи была для него свята, как вера в Христа. Отец, дорогой отец… что за чудовище ты взлелеял на своей груди!..

Анна захлебывалась от рыданий. О небо! Как она могла быть такой беспечной, как могла так долго ходить по лезвию меча, не задумываясь о последствиях. Она ничего не боялась, пока была рядом с Филипом. Во Франции ее супруг и королева постарались избежать огласки, даже отец ни о чем не догадывался… О, как она была несправедлива к мужу и свекрови, забывая, что они попросту спасали ее доброе имя. Она сбежала от них и, едва увидев Майсгрейва, вновь полетела к нему, словно мотылек на пламя светильника. И судьба, которая столь долго была терпелива к Анне, наказала ее за своеволие. Что ждет ее теперь?

Анна слышала, как отбивает ночные часы колокол в соборе. Все спало во дворце епископа, и никто не слышал рыданий принцессы.

– Господи! Теперь мне остается лишь умереть! Только кровь сможет смыть пятно позора с моей семьи…

Всхлипывая, она поднялась и подошла к секретеру, где среди прочих безделушек лежал увесистый нож для мяса и овощей. Он был выкован из хорошей шеффилдской стали и тускло поблескивал при свете ночника.

Какое-то время Анна подержала его в руке, словно взвешивая. Она не могла решиться. Самоубийство – смертный грех. Совершив подобное, она покрыла бы себя не меньшим бесчестьем. Что станут говорить в Англии, когда станет известно, что юная принцесса Уэльская лишила себя жизни?..

Она осторожно вернула нож на место. Нет, девушек, которые кидались в колодцы, травили себя зельями или вешались, чаще всего подозревали именно в тайной беременности. К тому же результат будет тем же: худая молва, разброд в стане Алой Розы и отчаяние Делателя Королей.

Анна уже не плакала, впав в какое-то оцепенение. Глаза ее горели, сердце мучительно ныло. С улицы донеслось бряцанье стали и послышался хриплый голос ночного сторожа:

– Второй час ночи! Все спокойно. Почивайте с миром.

Анна огляделась. Все оставалось прежним: мерцали угли в жаровнях, плавал огонек в бронзовой чаше ночника, стрекотал сверчок. Изменилась только она, переступив грань, за которой только скверна и адские муки. Нет больше такой молитвы или покаяния, которые очистили бы ее.

На маленьком столике возле кровати лежали ее кольца и ладанка, когда-то подаренная Филипом. С ее помощью она вызвала Филипа в гостиницу «Леопард». Слезы медленно текли из глаз Анны. Она вспомнила, какой счастливой была тогда, как упивалась его нежностью и лаской… Лучше бы он вовсе не приходил, исчез из ее жизни навсегда!

Она почувствовала злость. Ведь он знал ее, знал, насколько она безрассудна и безоглядна. Он мог бы поберечь ее… Но было и другое. Сколько раз даже в Кентербери, неся груз покаяния, она предавалась мечтам о той роковой и полной блаженства ночи! Словно впав в безумие, она никак не могла насытиться его ласками. Фил, Фил… Что за греховный сосуд человеческое тело, если даже на пороге гибели оно не может забыть тех утех, которые были ему дарованы?

Принцесса взяла ладанку со святой реликвией и осторожно поднесла к губам. Когда в Париже Филип Майсгрейв подарил ее Анне, у него были нестерпимо печальные глаза, а ее сердце разрывалось от боли. Тогда ей казалось, что большего страдания не бывает. Сколько же раз после этого она приникала к этой ладанке, моля лишь об одном – о новой встрече с Филипом. И святыня откликнулась, соединив их, но эта встреча оказалась гибельной для Анны.

Принцесса вскинула голову.

– Нет, я слишком жадно желала этого, чтобы смириться.

Внезапно ей пришла в голову отчаянная мысль. Она родит этого ребенка. Он будет Ланкастером! Ей придется нести крест своей лжи всю жизнь, ежечасно сжигать себя на костре раскаяния, дав престолу бастарда, но ребенок Филипа Майсгрейва – это лучшее, что могла преподнести ей судьба!

Она осторожно провела рукой по животу и улыбнулась. «Об этом никто не узнает. Я сделаю так, что ни супруг мой, ни королева Маргарита ни о чем не догадаются. Если понадобится, я поеду во Францию и брошусь в объятия Эдуарда. Да, завтра же вечером я отправлюсь в Дувр и зафрахтую судно, чтобы переправиться через Английский Канал!»

За окном уже брезжил рассвет, когда Анна забылась тяжелым сном. Утром ее не будили, когда же она проснулась, солнце уже заливало светом опочивальню. За дверью Анна различила сердитый голос Сьюзен Баттерфилд, распекавшей новых фрейлин, которых подобрали для Анны из местного дворянства.

– Неужели нельзя усвоить, что когда вы укладываете одежду ее высочества в сундук, необходимо прокладывать каждую вещь душистой травой! И потом – почему никто не следит за тем, чтобы после прогулки шпицу мыли лапы? Вы только взгляните, какие следы оставил этот паршивец на коврах!

Леди Сьюзен уже возвратилась из монастыря. Наверное, вечером появится и Бланш. Какое счастье, что она отослала обеих! Ибо эти двое, будь они при ней, наверняка заметили бы отсутствие у нее в положенный срок месячных и обо всем догадались бы.

Поднявшись, Анна кликнула фрейлин и велела одеть ее. Есть ей не хотелось, и теперь она решила сразу же отправиться к мессе.

На обширной площади перед собором толпилось множество паломников. Были здесь и вельможи, и нищие, и пилигримы, явившиеся из других стран с посохами в руках. Мужчины, женщины, старики, дети, – все они длинной вереницей двигались к собору, и их пение сливалось с перестуком молотков, скрежетом пил и криками каменщиков, трудившихся на лесах вокруг еще не завершенной центральной башни собора.

Анна надвинула глубже капюшон – ей не хотелось быть узнанной, и смешалась с толпой, оставив сопровождающих. Она решила как бы заново совершить паломничество, но не исповедоваться, а просить у святого защиты, прощения, ибо то, на что она решилась, было величайшим грехом.

Впереди шествия двигался монах с хоругвью. Он громко распевал, и паломники повторяли за ним слова из литании:

– Vinite: revertamus ad Dominum, qui ipse cepit et sanabit nos, percutiet et curalit nos est vivemus in conspectu ejus. Alleluiа![58]

Анна прошла к алтарю и пала на колени перед распятием. Вновь и вновь повторяла она издавна знакомое: «Непорочная Дева… Иисусе, Сын Милосердной Девы… Ты читаешь в душе моей…»

– Ваше высочество. – К ней, осторожно ступая, подошел брат-ризничий. – Ваше высочество, отчего вы здесь, среди толпы?

Анна попросила, чтобы монах проводил ее к находящейся здесь же гробнице Генриха IV Ланкастера, деда нынешнего несчастного короля.

Изваяние первого короля из рода Ланкастеров покоилось на черной гранитной плите и было сплошь вызолочено. Руки Генриха IV были молитвенно сложены, глаза закрыты. В мерцании свечей и драгоценных украшений лицо короля казалось суровым, исполненным величественного достоинства и силы. Анна долго вглядывалась в него. Ни одна его черта не напоминала нынешних Ланкастеров.

Анна опустилась перед гробницей на холодные плиты.

– Ты знаешь, что я задумала, и если это в твоей воле – помешай мне. Но и мне, и тебе известно, что так будет лучше для Англии, ибо дитя в моем чреве – это новая, свежая и сильная кровь. Кровь Ланкастеров истощилась уже после твоего сына, короля-победителя Генриха V. Внук твой столь же слаб и неразумен, как и его дед Валуа. Воистину, он больше Валуа, чем Ланкастер. Твой правнук, а мой супруг, мой Эдуард – всего лишь хилый побег на некогда могучем древе. Я же дам трону сильного наследника и в этой решимости не остановлюсь ни перед чем.

Легкий сквозняк поколебал пламя свечей, и тени заскользили по лику надгробия. Казалось, первый из Ланкастеров хмурится. Анне стало жутко, и она широко перекрестилась всей ладонью.

– Я тебе сказала всю правду! Все остальное – твоя воля. Сможешь – помешай…

После пребывания в соборе Анна отправилась в аббатство Святого Августина навестить свекра. Король смирно сидел на стуле, в светлой одежде, умытый и причесанный, и рассеянно перебирал бусины четок.

– Государь хорошо выглядит, – заметила принцесса.

– Да, он уже снова понимает речь и послушно выполняет все, что ему говорят. Но самостоятельно ничего не делает. Я усадил его здесь, и так он и будет сидеть, даже если почувствует голод или обмочится. – Лорд Лэтимер сокрушенно покачал головой.

Анна вздохнула.

– Я собираюсь сегодня покинуть Кентербери.

Лэтимер обеспокоенно взглянул на нее.

– Вы считаете, что больше нельзя оттягивать возвращение в Лондон?

– Я не хочу возвращаться в столицу. Я отправляюсь в Дувр, откуда проследую далее – во Францию. Мне надо быть подле супруга.

– А как же его величество?

– О, пока с ним такой ангел-хранитель, как вы, мой славный Лэтимер, ему ничто не угрожает. Я не думаю, что мой отъезд изменит ход событий здесь, тогда как за морем я смогу поторопить супруга.

– Поистине, ubi tu Gajus, ibi ego, Gaja![59] Но как быть с решением, что именно вы будете представлять Ланкастеров в Англии, пока король болен?

– Генрих Ланкастер, мне кажется…

Она умолкла на полуслове и прислушалась. На мгновение ей почудилось, что когда-то все это уже происходило с ней. Она стояла у окна, слыша цоканье подков по плитам двора, лязг металла, громкие голоса. Это было в тот день, когда пришла весть о высадке Эдуарда Йорка. У Анны вновь забилось сердце. Распахнув окно, она увидела, как на широкий монастырский двор парами въезжают закованные в стальные латы воины. На древках их копий развевались флажки, а табары[60] были синего и светло-голубого цветов.

– Это цвета барона Стэнли, – сказала Анна и тут же увидела самого лорда.

Сэр Томас Стэнли ехал на поджаром рыжем жеребце в малом воинском облачении. Он был без шлема, ветер играл его коротко подрезанными седыми волосами. В седле он держался с мальчишеской удалью, небрежно отпустив поводья и направляя коня лишь коленями.

Анна с невольным облегчением вздохнула. Пожалуй, никому из тех, кто окружал ее в Лондоне, она не обрадовалась бы больше. Невзирая на то, что Стэнли был рыцарем одной из самых чопорных дам двора, Маргариты Бофор, барон умел так развеселить двор своими остротами, что ему прощались любые вольные выходки, а священники замаливали в церквах его грехи. Ему сошло с рук даже то, что он бросил новорожденного сына и чахнущую жену в старом родовом поместье, а сам вел вольготную жизнь при дворе.

Анна спустилась и вышла на ступени аббатства.

– Милорд Стэнли! Рада приветствовать вас в Кентербери.

Барон осадил коня.

– Клянусь Святым Томасом, и я счастлив видеть в добром здравии самую обворожительную принцессу Англии!

Анна, улыбаясь, сбежала по лестнице, а Стэнли вдруг наклонился и, легко подхватив ее под руки, усадил перед собой на седло, прежде чем она опомнилась.

– Что вы делаете, милорд?

– Я, подобно рыцарю Круглого Стола, похищаю деву, чтобы увезти ее в поля, где она сплетет венок из анемонов, чтобы увенчать им преданного воина.

И отдав своим латникам приказ спешиться и ожидать его, Стэнли направил коня под готическую арку монастырских ворот.

Анна удивленно смотрела на сэра Томаса. Только он мог позволить себе подобные выходки и выйти при этом сухим из воды. На глазах пораженных паломников барон легкой рысью проскакал по улицам Кентербери, а когда впереди зазеленели склоны кентских холмов, пустил коня ровной иноходью. Стэнли скакал, одной рукой поддерживая принцессу, другой правя конем. Вскоре Анна почувствовала, что ей неудобно в обнимающем ее кольце стали.

– Ради Бога, довольно, сэр Томас. Остановитесь!

Барон сейчас же придержал коня.

– Видите вон ту увитую зеленью харчевню у ручья? Там подают отменное блюдо из лососины в лимонном соусе и великолепные маринованные грибы, посыпанные ранней зеленью. Всегда, когда я приезжаю в Кент, я обязательно заглядываю в «Дом скитальцев» и, смею заметить, ни разу еще не испытал разочарования. А сейчас я страшно хочу есть, хотя ничуть не меньше хочу поскорее сообщить вам все последние новости.

Он взглянул на принцессу так странно, что та забеспокоилась. Карие глаза барона глядели серьезно и печально. Они подъехали к харчевне, находившейся в стороне от Дороги Паломников, однако туда вела проторенная тропа. Во дворе харчевни кудахтали куры, под навесом жевали сено два мула и ослик, на кустах сохло белье.

Стэнли спрыгнул с коня и бережно поставил на ноги принцессу.

– Эй, хозяин, гони всех прочь! Сегодня твою развалюху соблаговолила посетить сама наследница престола!

Он небрежно бросил подбежавшему слуге повод и, высыпав хозяину в подставленную ладонь щедрый задаток, потребовал, чтобы в зале не осталось никого, кроме них с принцессой. Он даже пнул под зад какого-то заупрямившегося сквайра, который не пожелал уходить и стал кричать, что он благородный человек и может сидеть за трапезой хоть в обществе самого короля. Избавившись таким образом от подвыпившего дворянина, Стэнли встал в дверях, приложил руку к груди и низко поклонился, пропуская принцессу.

Анна вдруг с глухим раздражением подумала, что Томас Стэнли властен и резок только с теми, кто ниже его, ибо в кругу равных себе он слывет человеком покладистым и уступчивым.

Принцесса осторожно присела на торопливо вытертый хозяйкой табурет. Служанки поставили перед ними большое глиняное блюдо, от которого исходил дразнящий запах лососины. Рядом, в горшочках, блестели, как мраморные, отборные шампиньоны. В кувшине плескалось душистое темное вино. Анна опасалась, что запах пищи может вновь вызвать у нее дурноту, однако вместо этого ощутила волчий голод и торопливо придвинула к себе тарелку.

– Что вы собирались мне сообщить, милорд? – спросила она, взглянув на Стэнли.

– О, ни слова, пока вы не отведаете этого божественного блюда. Несколько кусочков, принцесса, – и любая новость покажется вам не такой скверной.

– Неужто известия столь дурные?

Стэнли улыбнулся и поднял кружку.

– За дивные изумрудные очи прекраснейшей из принцесс! Выпейте немного, ваше высочество, вы что-то бледны.

Анна пригубила вино, но затем решительно заявила, что не проглотит ни крошки, пока барон не сообщит о цели своего визита. И хотя тот продолжал отшучиваться, Анна знала, что, несмотря на весь свой кураж, Томас Стэнли человек нестойкий и долго упрямиться не станет. Вскоре он и в самом деле повел речь о деле.

– Я приехал за вами и за королем, леди Анна. Необходимо как можно скорее возвращаться в Лондон.

– Кто это решил? Герцог Кларенс?

– Так постановил Совет.

– О да, но ведь, пока моего отца нет в Лондоне, Совет возглавляет его милость милорд второй протектор.

– Отнюдь нет. Ваш свояк, миледи, отправился в графство Глостер, а во главе Совета стоит ваш дядюшка, епископ Джордж Невиль. Ему-то, надеюсь, вы доверяете? Ибо, насколько я понял, к супругу своей сестры вы относитесь с опаской.

Анна отвела взгляд и, взяв ломтик лососины, с удовольствием отправила в рот.

– Очень вкусно, вы были правы, милорд. Однако в отношении милорда Кларенса вы несколько сгустили краски. Просто с известного времени у меня со свояком и сестрой несколько не ладятся отношения.

Стэнли неожиданно сказал:

– Однажды на Совете ваш отец неожиданно повторил слова Христа: «Один из вас меня предаст!» Время сейчас беспокойное, а измены за годы войны стали вещью обычной. Тем не менее, с тех пор меня неотступно гложет мысль – кто же станет новоявленным Иудой?

Анна пристально вгляделась в карие глаза барона, но тот лишь лукаво подмигнул и отбросил со лба седую прядь. Обычно люди старше тридцати в глазах юной принцессы выглядели пожилыми и почтенными, но сэр Томас в его годы по-прежнему оставался мальчишкой. Его открытая улыбка и бесшабашность очаровывали Анну. Ей хотелось довериться ему, но в то же время она чего-то опасалась. Стэнли прав: сейчас нельзя доверять даже собственной тени. К тому же – Анна не забывала этого – родной брат барона Стэнли, Уильям, оставался преданным сторонником Белой Розы и всегда находился при Эдуарде.

Девушка снова обмакнула в соус ломтик лососины. Они были одни в харчевне. Их стол передвинули поближе к открытой двери, подальше от коптящего очага и залитых соусами и вином длинных столов, тянувшихся вдоль стен.

Повернувшись, Анна посмотрела на улицу. Солнечные блики искрились в воде ручья, темными пятнами выделялись крупные валуны, и крестьянские ребятишки, забавляясь, прыгали по ним, сталкивая друг друга в воду. Хозяйка со служанкой снимали с кустов просохшее белье, поглядывая в распахнутую дверь на принцессу и барона. Слышались нежный пересвист малиновок и отдаленный шум водяной мельницы. Все дышало миром и покоем, ничто не предвещало, что Англия вновь на пороге кровавой междоусобицы.

Анна обратилась к Стэнли.

– Сюда уже не раз приезжали гонцы, и в их числе даже духовник Джорджа Кларенса, с требованием нашего скорейшего возвращения. Однако король все еще никого не принимает, и мы по-прежнему остаемся в Кентербери, так же как Эдуард Йорк – в Йоркшире.

– Это не совсем так. Если еще недавно Эдуард уверял, что явился в Англию исключительно ради того, чтобы вступить во владение наследием своего отца, то теперь он уже не скрывает, что основная его цель – возвращение трона. Больше того – он собирает войска, скликает сторонников. Первым к нему прибыл сэр Джон Монтгомери со своими людьми, затем – Стаффорд и множество других. Силы Белой Розы растут с каждым днем, и не сегодня-завтра он двинется на юг, завоевывать столицу.

– Deus adjutor meis![61] – Анна испуганно перекрестилась. – А что же мой отец?

– Делатель Королей сейчас в Ковентри, где назначил сбор войск Алой Розы. Он не менее Эдуарда стремится увеличить численность своих войск, чтобы преградить Йоркам дорогу на юг. Соратники Уорвика со своими отрядами спешат в Ковентри. Граф Оксфорд ведет войска из Оксфордшира, Монтегю набирает отряды на юге королевства, со дня на день ожидают из Глостера Кларенса. Делатель Королей собирается, как и раньше, достойно проучить Эдуарда Йорка. Только на этот раз дело кончится не трепкой, а головой на пике у Лондонского моста. И королю Генриху в это время надлежит быть в своей столице. События назревают, и теперь я не поручусь за вашу с государем безопасность в Кентербери. Вас обоих могут схватить или попросту выкрасть люди Йорков, и тогда руки у Уорвика окажутся связанными. Поэтому я и здесь. Разумеется, Кентербери – святое место, но следует помнить, что именно здесь раскроили череп епископу Томасу Бекету. К тому же Генриху надо спешить в Лондон еще и потому, что со времен Вильгельма I королем в Англии считается тот, кто владеет столицей и Вестминстером[62].

Анна ничего не ответила. Склонясь над тарелкой, она напряженно размышляла, но не забывала отдать должное блюдам.

– Весьма похвально, что тревожные новости не лишили вас аппетита, моя принцесса, – заметил барон. – Вы, словно добрый воин перед схваткой, едите за троих.

Анна хмыкнула. «Уж за двоих-то – это точно!» Она выпила несколько глотков темного пенистого эля. Стэнли ел не спеша, стальные налокотники явно мешали ему, но, привыкнув к доспехам, он не обращал на это внимания. Под его сине-голубым табаром, когда он, перегибаясь через стол, наливал принцессе эль, блестели звенья кольчуги. На темные глаза барона спадала седая прядь волос.

– Сэр Томас, а отчего вы поведали обо всем мне прежде, чем его величеству?

Стэнли прищурился.

– Я мог бы ответить, что, как добрый христианин, чту обет, принесенный Генрихом Ланкастером. Но дело не только в этом. Хотя вы почти дитя, я считаю вас, принцесса, куда более рассудительной.

Анна отставила кружку и внезапно ощутила, насколько она устала. Да, она все еще слишком молода, чтобы нести столь тяжкий груз, слишком неопытна, чтобы разбираться в людях, слишком доверчива, чтобы помнить, что любой из приближенных может оказаться предателем и врагом. Ей так хотелось переложить хотя бы часть этого бремени на чьи-то сильные плечи. Взять хотя бы барона Стэнли… Но ведь и он всего год назад служил королю Эдуарду, а его родной брат по-прежнему ярый йоркист. Неожиданно ей пришло в голову, что Томас Стэнли – верный рыцарь Маргариты Бофор, с первого взгляда ясно, насколько увлечен барон этой знатной дамой из рода Ланкастеров. А значит, Стэнли заинтересован в ее возвышении при Алой Розе, к тому же прекрасная вдова графа Ричмонда более чем благосклонно относилась к его поклонению. И Анна решилась.

– Сэр Томас, вы оказались правы, обратившись ко мне, а не к королю. Ибо несчастный Генрих не уразумел бы из сказанного вами ни единого слова. Его разум снова в расстройстве!

Стэнли застыл с недонесенным до рта куском. Потом медленно отодвинул от себя тарелку.

– Дьявол!.. Простите, ваше высочество, но ничего не могло быть более некстати!

Он сокрушенно покачал головой, исподлобья глядя на принцессу.

– Дело в том, что я еще не все сказал, леди Анна. Лондон – эта вавилонская блудница Англии, – разочаровавшись в Ланкастерах, ждет Йорков.

– Как вас понимать?

Стэнли развел руками.

– Все просто. Когда люди бедствовали при Йорках, они хотели Ланкастеров и Делателя Королей. Теперь же они жаждут Йорков. Политика вашего отца привела к союзу с Францией и к охлаждению отношений с Бургундией, что, в свою очередь, закрыло для Англии бургундский рынок, а следовательно, подорвала престиж Уорвика в глазах лондонского купечества.

– Неправда! Отец сделал все возможное, чтобы эта торговля возобновилась.

– Так или иначе, именно с Эдуардом, зятем Карла Бургундского, связаны надежды торгового сословия. К тому же Эдуард IV столько задолжал лондонским банкирам, что вернуть свои денежки они могут только в том случае, если он вновь станет королем. Да, в Лондоне ждут его, и уже не раз королевские бейлифы разгоняли толпы, которые требуют показать им Эдуарда Йорка. И сейчас, когда вас так долго нет в столице, все больше народу бродит вокруг аббатства Вестминстера в надежде увидеть прекрасную королеву Элизабет с сыном и наследником Йорков на руках. В Лондоне хотят смены династий, однако немало и таких, кто считает Генриха VI святым. Если же распространится весть о том, что «святой» обыкновенный безумец… – Взгляд Стэнли остановился. – Он очень плох?

– По сравнению с тем, как было вначале, ему уже лучше. И все же…

Барон покачал головой.

– И все же ехать необходимо. Мы усадим короля в закрытые носилки, а рядом будете скакать вы – принцесса Анна. Вы хороши собой, народ станет глазеть на вас, а не на Генриха. Вас чтут в Лондоне и как дочь Делателя Королей, и как жену полузабытого и оттого ставшего почти легендарным Эдуарда Уэльского. Одним своим присутствием вы сможете помочь Ланкастерам…

Анна отшатнулась и затрясла головой.

– Нет, нет! Король поедет в Лондон без меня. Он послушен, как дитя. А я… Уже сегодня вечером я собираюсь отправиться в Дувр, а оттуда – к супругу во Францию.

Стэнли загадочно взглянул на принцессу, и она вдруг залилась краской. «Он не может ничего знать об этом! Не может даже догадываться!..»

Но барон заговорил совсем о другом.

– Вольно же вам перелетать с одного берега Ла-Манша на другой. Особенно теперь, когда вы единственная из королевской семьи, кого можно показать англичанам, единственная, кто может исполнить хоть какие-то монаршии обязанности.

– О, это уж чересчур! Всего год назад я была никому не известной монастырской воспитанницей, а сегодня вы хотите…

– Не обольщайтесь, ваше высочество. Но обязанности короля Генриха сейчас ничтожны. Необходимо, чтобы его хоть изредка видели на людях, в храмах или на приемах. Все остальное взял на себя ваш отец. Он – истинный государь.

Хотел Стэнли этого или нет, но последние его слова прозвучали жестко.

Анна плотно сжала губы. «Видит Бог, тебе хотелось бы находиться на его месте. Но ни ты, ни кто другой, сколько бы раз вы ни меняли цвета роз на своих шляпах, никогда не смогли бы стать им, никогда не сумели бы подняться выше интересов партий и родовых распрей!»

– Если эти обязанности, как вы изволили заметить, столь ничтожны, то не лучше ли мне все-таки постараться ускорить прибытие в Англию принца и королевы с войсками?

Стэнли печально улыбнулся.

– Клянусь раем и адом, миледи, даже ваш отец уже не верит в то, что Маргарита Анжуйская поспешит на помощь королю.

– Как прикажете вас понимать? Королева Маргарита собрала войска во Франции и, зная о прибытии Эдуарда в Англию, готова двинуться на помощь Делателю Королей.

Барон отрицательно покачал головой. Теперь в его лице не было больше ничего мальчишеского. Глубокие морщины у рта сразу состарили его.

– Как это звучит на латыни – duodus certantibus tertius qaudet[63]. И ваша царственная свекровь, миледи, придерживается именно такой точки зрения. Она не станет спешить в Англию, а выждет. Либо Эдуард разобьет войско вашего отца и уничтожит Делателя Королей, и тогда она вернется со свежими силами и даст ему решительный бой, либо Уорвик ослабеет в войне с Йорками, и тогда она сможет диктовать ему условия.

– О небо! Но ведь так она погубит все дело! Если королева не поспешит в Англию и позволит Эдуарду одержать верх, она никогда больше не сумеет отвоевать трон! Нет, мне действительно необходимо быть во Франции, чтобы убедить Маргариту и моего мужа помочь отцу разделаться с Йорками.

Стэнли задумчиво потер переносье.

– Что-то не припоминаю, чтобы кому-нибудь удавалось в чем-либо убедить Маргариту Анжуйскую. Что же касается принца, я его почти не знаю, но поговаривают, что он никогда ни на что не решится без дозволения матери. Простите, принцесса, если я ошибаюсь.

Анна прикрыла глаза. В памяти всплыла рука Эдуарда с занесенным хлыстом, она словно заново ощутила в спине и плечах ослепительную боль от ударов.

– Еще месяц назад я написала принцу Уэльскому. Он не ответил.

– Нет, ответ прибыл. Письмо вашего супруга уже неделю хранится в ваших покоях в Вестминстере.

– Почему же вы не захватили его?

– Но ведь я был уверен, что вы вернетесь со мной в Лондон.

– И это после того, как я отослала ни с чем стольких гонцов? Однако вы интриган, лорд Стэнли. Не отрицайте, вы хотели воспользоваться этим письмом как приманкой!

В карих глазах барона вновь мелькнул дерзкий блеск.

– Винюсь. Я действительно полагал, что письмо супруга, а вместе с ним и послание отца, дожидающиеся вас в Вестминстере, убедят вас вернуться. Поверьте, ваше высочество, я вполне искренен, когда советую вам поторопиться в Лондон.

Анна устало вздохнула. В голове еще звучали слова, сказанные ею сегодня у гробницы Генриха IV: «Если сможешь – помешай мне!» Внезапно ей стало жутко. Ведь не прошло еще и трех часов с тех пор, как она произнесла эти дерзкие слова, – и все складывается так, что она не сможет возвратиться во Францию.

Стэнли между тем продолжал:

– Вам нельзя сейчас все бросить и устремиться на континент. Больше всего это будет похоже на трусливое бегство. К тому же, если мы не сумеем скрыть безумие короля, ваш отец останется в полном одиночестве. Кто встанет рядом с ним отстаивать дело сошедшего с ума монарха?

Анна внезапно всхлипнула.

– Господи, помоги моему отцу!

Стэнли взял ее руки в свои ладони.

– Уповать на Бога вовсе не означает, что следует сидеть сложа руки.

Анна опустила голову. «Если сможешь, помешай мне!» – звучало в ней. Да, все складывалось так, что ей не удастся свидеться с принцем Эдуардом. Она встала. Ее щеки, обрамленные волнами гладких каштановых волос, показались Стэнли мраморными, но глаза сверкали решимостью.

– Я согласна, барон. Я буду сопровождать короля в столицу. Однако при первой же возможности уеду, чтобы умолить супруга поспешить в Англию.

10

Лондон в сумерках

Лондон показался Анне серым и призрачным. Сидя в седле, она зябко куталась в розовый шелковый плащ, глядя на крутые темные крыши домов предместья Саутворк, за которыми возвышался бесконечный лес шпилей и колоколен столицы. В пелене моросящего дождя все выглядело зыбким и неустойчивым. Анна почувствовала, что ей вовсе не хочется въезжать в город.

До Лондона они добрались на удивление быстро. Лорд Стэнли взял на себя все хлопоты по сопровождению их кортежа, и Анна решила, что еще ни разу ей не доводилось путешествовать с подобным комфортом. Казалось, барон не упустил ни одной мелочи. Он заранее рассчитал, сколько миль они будут делать в день, чтобы двигаться достаточно быстро, но при этом не загнать лошадей и не причинить особых неудобств разместившемуся в закрытом паланкине королю. Барон предусмотрительно высылал вперед своих людей, и к прибытию кортежа всегда уже был накрыт стол, растоплены камины, согрета вода и, если дело шло к ночи, приготовлены удобные постели. Для Генриха Ланкастера непременно отводилось отдельное помещение, куда он удалялся с Лэтимером, так что короля мало кто видел в дороге. Зато Анна все время была на виду, держась впереди кортежа рядом с бароном Стэнли. Поначалу, правда, она опасалась, что беременность помешает ей чувствовать себя свободно в дороге и лорд Стэнли что-то заподозрит, однако, к ее облегчению, все шло превосходно, она прекрасно ела, ощущала себя бодрой, ее головокружения по утрам прекратились.

За время пути барон Стэнли поведал ей обо всем, что происходит в столице, сообщив, что ее дядя-епископ неплохо справляется со своими обязанностями, а сестра сейчас перебралась в Тауэр, ибо, едва Джордж взялся править в Лондоне, он тут же решил, что особняк Савой больше не соответствует его высокому положению и предпочел переселиться в древнюю королевскую резиденцию. Сейчас Кларенс в отъезде, а его беременная жена по-прежнему в Тауэре, и не пожелает ли принцесса также обосноваться в этой старой крепости, где они с королем чувствовали бы себя увереннее, чем в недостаточно укрепленном Вестминстере. Но Анна неожиданно возразила.

– Боюсь, леди Изабелла сочтет это ущемлением ее прав супруги второго протектора. К тому же Вестминстер мне гораздо более по сердцу, чем этот угрюмый Тауэр.

Лорд Стэнли ответил, что путь к Тауэру короче, чем в Вестминстер, и они быстрее смогли бы укрыть короля, минуя многолюдный Сити, но Анна упрямо промолчала. Барон больше не настаивал, поняв, что не все ладно между дочерьми Ричарда Невиля и Анну не удастся уговорить остаться под одной крышей с сестрой.

И вот они уже двигались по Саутворку. В воздухе чувствовался запах торфяной гари, навоза, нечистот – типичный дух предместий. Анна царственно восседала на белом Мираже, сбруя и упряжь коня были украшены серебряными колокольчиками, которые позванивали в такт его поступи. Король ехал на смирном соловом жеребце. Было решено, что в Лондон Генрих въедет верхом, ибо в Сити ему придется совершить церемонию принятия из рук лорда-мэра хрустального жезла. Это обстоятельство беспокоило всех, знавших о безумии Генриха, но уклониться можно было лишь в случае, если короля доставят по реке. Однако Лэтимер предупредил, что Генрих панически боится воды и при виде речных волн может начать буйствовать. Сошлись на том, что поскольку Генрих абсолютно не мог править конем, то барон Стэнли, как лорд-камергер двора, будет идти впереди, ведя на поводу лошадей короля и принцессы.

Анна покосилась на Генриха. Облачившись в серый бархат, он послушно держался за луку седла. В молодости он был неплохим наездником и сейчас сидел в седле по старой привычке. На голове короля была большая шляпа с широкой тульей и круглыми валиками полей, расшитых золотыми зубьями, наподобие короны. Казалось, будто шляпа была чрезмерно тяжела для короля – он сутулился, голова его клонилась, и было похоже, что он дремлет. Это всех устраивало.

Сеял мелкий, как мука, дождь. Анна ежилась в прилипшем к плечам плаще. Ее одели как можно пышнее, чтобы отвлечь внимание от короля, а самым ярким в ее гардеробе оказался этот легкий розовый плащ. Великолепный, с переливающимися складками тонкий плащ, который, покрывая круп коня, доходил почти до земли, не мог защитить от холода, и Анна дрожала в нем как осиновый лист.

Они медленно двигались среди темных деревянных домов Саутворка, а впереди шли лучники, освобождая кортежу дорогу. Анну поразила малолюдность Саутворка. Не было обычно стекавшейся к приезду монарха толпы, лишь нищие жались к обочинам и клянчили милостыню. Но даже ремесленники не бросали работу, чтобы приветствовать кортеж венценосца. Кузнецы продолжали стучать молотами у горнов, лавочники толковали с клиентами у своих навесов, клерки пробегали мимо, верховые сторонились, хмуро поглядывая на процессию. Анна понимала – Стэнли был прав, и в Лондоне вовсе не рады возвратившимся Ланкастерам.

Они миновали прямоугольную готическую башню Саутворкского собора и по Лондонскому мосту, который никто не потрудился украсить к приезду монарха, пересекли Темзу. Далее начинался Сити. Уже совсем стемнело, но барон все еще не приказывал зажечь факелы, и поэтому встреча с лордом-мэром и его шерифами произошла в полумраке. По традиции король получил таким образом право на въезд в старейшую часть Лондона, и лорд-мэр, в знак того что временно слагает свои полномочия, вручил монарху хрустальный, украшенный жемчугом жезл, сохранившийся еще с англосаксонских времен. Жезл вручался символически, и король должен был тут же его вернуть, но произошла заминка. Мэр стоял перед королем в своей роскошной пурпурной мантии, а король Генрих, казалось, по-прежнему продолжал дремать в седле. Вокруг послышался ропот, и Анна на Мираже придвинулась к лошади короля и негромко приказала:

– Бери!

Генрих послушно принял жезл и так и остался сидеть с ним.

– Государь, а теперь – верните.

Король приподнял голову и стал рассматривать жезл. В это время кто-то зажег факел, его пламя заиграло на украшениях рукояти жезла, и все увидели, с каким детским любопытством Генрих исследует блестящую регалию. Ропот стал громче. Мэр в недоумении протянул руки.

– Отдай! – резко, словно псу, приказала Анна, и Генрих, вздрогнув, уронил жезл. Тот упал в грязь, вокруг загалдели.

– Плохой знак! – слышалось в толпе. – Король уронил жезл Сити! Не долго ему властвовать здесь…

Анна сжала зубы и пустила Миража вперед. Конь короля тронулся следом, направляясь вверх по склону, в глубь города.

Путь через Сити показался Анне бесконечным. Тем временем дождь усилился, короля пересадили в носилки, и кортеж смог двигаться гораздо быстрее. Полумрак города, шипение гаснущих под дождем факелов, стук закрываемых на ночь ставен, глухой недружелюбный гул столицы – все это действовало на Анну удручающе. Горожане указывали на нее, толкуя насчет ее насквозь мокрого одеяния и того, что король рядом с ней еще более жалок. Кто-то в толпе съязвил, что она-то хоть и хорошенькая, но всего лишь принцесса Ланкастеров, а вовсе не королева, и неизвестно, станет ли ею когда-нибудь.

Выехав на Стрэнд, Анна пришпорила коня и крупной рысью поскакала к Вестминстеру. За ней последовал весь кортеж, прохожие сторонились и чертыхались, когда их забрызгивали грязью.

Во дворе Вестминстера царила суета. Епископ Невиль встретил принцессу на ступенях, широко раскрыв объятия.

– Дитя мое, да ты промокла и вся дрожишь! Какое безрассудство надевать в такую погоду легкий шелк.

Анна пробормотала сквозь зубы приветствие и, предоставив Стэнли и Лэтимеру позаботиться о короле, поспешила в свои покои.

Важная Грейс Блаун, выстроив придворных дам, собралась было произнести речь, но Анна раздраженно оборвала ее:

– Вы что, не видите, в каком я состоянии? Велите лучше принести сухую одежду, легкую закуску и подогретого вина с корицей.

– Но разве вы не собираетесь отужинать в большом холле? Там уже все готово.

Анна лишь вздохнула. Она была слишком утомлена. Единственное, чего она хотела, – добраться до постели.

В огромном, выложенном изразцами камине полыхали сосновые бревна, сложенные высоко, как в погребальном костре. Анна сбросила плащ, потом сняла громоздкий головной убор с мехом, жемчугом и вуалью и облегченно встряхнула тяжелой массой волос. Принесенное служанкой в чаше подогретое вино она несколько минут держала в руках, согревая озябшие пальцы, потом немного отпила, откусила от медового пирожка. На какой-то миг Анна расслабилась, глядя на огонь.

«Я дома, – подумала она, рассматривая мрачную роспись стен. – Я у себя. Это моя опочивальня».

В комнате было тихо. За витражами окон барабанил дождь, пучки свечей отражались на глянцевом полу, как в водах озера. От стен веяло холодом. Даже собак, которые обычно оживляли пустоту покоев, сегодня не было. Тускло мерцала позолота на мебели. И вдруг Анна остро почувствовала, что это вовсе не ее дом, что она здесь чужая, как и везде, где ей приходилось останавливаться. Вокруг нее чужие лица, праздные, равнодушные, лицемерные. И постоянное одиночество и пустота. Ее отец – единственный, кто был ей защитой, всего себя посвятил борьбе за трон для Ланкастеров. Для Ланкастеров, которые даже не протянули ему руку помощи. Отец ее мужа безумен, со свекровью они враги, сестра предала ее, муж сестры стал изменником, а супруг… Она уже решила, как поступит с ним. Она солжет. Единственный огонек, который станет согревать ее жизнь, – дитя от любимого человека. Завтра же она потребует, чтобы начали приготовления к отъезду. Ей надо торопиться, ибо чем скорее она увидится с мужем, тем вернее спасет себя… и дитя.

Анна внезапно вспомнила о письме Эдуарда, торопливо встала и подошла к резному секретеру. Писем, прошений и петиций накопилось больше, чем она ожидала, но из всей этой кипы она выбрала лишь два пергамента: с красной розой на сургуче от Эдуарда и с медведем – от отца.

Письмо графа Уорвика она решила прочесть первым и уже взялась было за печать, как вдруг ее охватил страх. Не приведи Господь, окажется, что отцу по-прежнему ничего не известно… Она знала, насколько Уорвик доверял Кларенсу, как хотел видеть в нем сына и союзника. Граф мог сам связать себя по рукам и ногам – по словам барона Стэнли, он отправил Кларенса за помощью в Глостершир и Уилтишир, а также к лорду Пемброку, стороннику Алой Розы, который держал свои отряды в Уэльсе и обещал явиться по первому же зову Делателя Королей.

Анна сломала печать, развернула свиток – и поразилась еще до того, как прочла хотя бы слово. Никогда в жизни Уорвик не писал так много. Обычно он ограничивался несколькими отрывистыми фразами. Это письмо было не таким.

«Дитя мое, я полагаю, что ты получишь это послание, уже будучи в Лондоне. Я мог бы отчитать тебя за упрямство и за то, что ты, не внемля моим советам, остаешься в Кентербери в такую пору, когда вам с королем следует как можно скорее воротиться в столицу…»

Руки Анны задрожали. Отец ничего не знал о безумии Генриха. Значит, и второе ее послание не достигло цели.

Уорвик писал далее:

«Но могу ли я журить мою девочку, когда сам выказал слабость и нарушил данное слово? Ты поймешь, о чем я пишу, но постарайся простить своего неразумного отца, моя принцесса. Бывают минуты, когда человеку слишком тяжело, когда он настолько несчастлив, что утрачивает власть над собой.

Да, я нарушил слово, Уорвик изменил себе, но, как известно, аrcus nimium tensus rumpitur[64]. Я не выдержал. Прости меня. Ведь если не ты, мой ангел, то кто же еще пожалеет старого, больного Атланта, раздавленного непомерной ношей?»

Анна читала, не узнавая отца. Словно бы не его рука начертала эти строки. Разве это он – сильный, никогда не жалующийся, никогда не доверяющий своих мыслей бумаге? Уорвик, составивший это послание, был совершенно другим человеком.

«Прости меня, Анна, – писал отец, – прости за то зло, что я причинил тебе, выдав за Эдуарда Ланкастера. Я хотел сделать тебя счастливой, могущественной, ослепительной. Мой план оказался построен на песке – твой муж сущее ничтожество, ты несчастна, и я глубоко сомневаюсь в том, что Ланкастерам удастся удержать трон».

Строки расплывались перед глазами принцессы. Не было ничего ужасней, чем сознание того, что Уорвик заранее обрек себя на поражение, за которым не последует ничего, кроме смерти.

«…Ты молода, но я чувствую в тебе ту силу, что пламенела и во мне в дни юности. Твоя сестра – а я люблю вас обеих, как частицы своего сердца – никогда не приносила мне столько радости, сколько ты, Анна, и благослови тебя за это Господь. Горько сознавать, что я так ошибся, выдавая тебя замуж. Но я заклинаю тебя, дитя мое: что бы ни случилось, держись за Джорджа и Изабеллу, они твоя родня и только они помогут тебе, а отнюдь не Ланкастеры, которым я в безумии своем отдал тебя.

Прощай, Анна. Я не берусь предсказывать, что судило нам Провидение, но всегда помни, что твой отец до конца исполнил свой долг. Письмо это сожги. Надеюсь, это послание не слишком огорчило и встревожило тебя. Кто знает, может, мы еще свидимся, если Богу будет угодно.

Храни тебя Иисус Христос и его Пречистая Матерь, дитя мое, а я молюсь за тебя и Изабеллу, и если смерть настигнет вашего старого отца, знайте, что последние его помыслы были о вас».

Анна рыдала, как ребенок, от бессилия, нежности и ярости. Она не могла успокоиться и все прижимала к груди шуршащий пергаментный свиток.

Скрипнула дверь. Анна была готова послать в ад любого, кто потревожит ее в столь поздний час, но оказалось, что это ее пес – Соломон. Дог, словно приплясывая, пересек зал и, повиливая хвостом, стал кружить вокруг принцессы, тыкаясь мордой ей в лицо и колени. Анна невольно улыбнулась и погладила огромную голову пса. У Соломона были глаза разного цвета, именно это порой придавало его свирепой морде совершенно плутовское выражение. Он радостно заглядывал хозяйке в лицо, тихонько поскуливал, совал голову ей под руку, добиваясь ласки.

– Ты лукавый бес, – улыбаясь сквозь слезы, сказала Анна, – но мне приятно, что хоть ты мне по-настоящему рад.

Она вспомнила, как французский король Людовик, который любил окружать себя собаками, часто повторял, что лишь эти животные могут быть верными друзьями – никогда не обманут и не предадут. Впрочем, сам он, что и говорить, вовсе не обладал подобными достоинствами. Даже то, что он не вынудил королеву Маргариту поспешить на помощь своему союзнику Уорвику, являлось предательством.

Анна вздохнула и взялась за письмо мужа. Первые же строки заставили ее смутиться: «Мое драгоценное сокровище, моя удивительная супруга!» Письмо оказалось нежным и полным любви, оно было ответом на ее послание, написанное, в сущности, другому человеку. Анна испытывала угрызения совести, но вместе с тем и странное равнодушие. Все эти дышащие волнением строки не трогали ее, зато окончание письма привело в ярость. Эдуард писал о своем желании как можно скорее соединиться с супругой, однако сообщал, что отправиться в Англию не в состоянии из-за неважного самочувствия его матушки. Разумеется, он понимает, что тестю необходимы помощь и поддержка, но не решается выехать без королевы и молит Бога, чтобы великий Делатель Королей по-прежнему оставался верен своей клятве, особенно сейчас, когда Эдуард Йорк с бандой приспешников вознамерился разжечь в королевстве смуту.

Анна в бешенстве швырнула пергамент в камин и несколько мгновений следила, как он коробится, охваченный языками пламени.

– Глупец! – зло сказала она. – Какой глупец! Ну что ж, как вы поступаете с моим отцом, так и я поступлю с вами. Лишь ложь и коварство будут отныне соединять меня с тобой, дражайший супруг!

Сердце заныло. Она понимала, что отец оказался в окружении своры лжецов и изменников. Кроме того, он болен. Как бы ей хотелось, ни секунды не медля, устремиться к нему, раскрыть глаза на измену Джорджа, вдохнуть в его усталую душу свою силу. Но она не могла. Она была беременна и скрывала свой позор. Отец никогда не простит ей этого, ибо в его глазах она станет такой же изменницей, как и все прочие, кому он верил.

Анна подумала, что ей следовало бы поехать к отцу, как только она догадалась об измене Джорджа, но в ту пору она уже не была вольна в своих поступках, и король помешал ей. Затем она была прикована к безумному Генриху, а те два письма, что она написала отцу, не сыграли своей роли. Словно какая-то тайная сила делала все, чтобы погубить их. Анна смахнула слезу. У нее было такое чувство, будто она видит сразу множество открытых дверей, хочет выйти, но всякий раз упирается в глухую стену.

И все же необходимо что-то делать. Да, она не может оказаться рядом с отцом, но вместо этого поедет к мужу. Ей надо провести с ним хотя бы одну ночь, чтобы скрыть свой позор. И сделать это надо было как можно скорее, ибо каждый лишний день, который она проведет вдали от Эдуарда, приближает ее гибель.

Анна встала так резко, что устроившийся у ее ног Соломон торопливо вскочил. Принцесса кликнула дежурную даму и осведомилась, где сейчас находится епископ Невиль. Та не имела ни малейшего представления, однако один из явившихся на зов принцессы пажей сказал, что его преосвященство после службы остался в аббатстве Вестминстера, чтобы помолиться над прахом Эдуарда Исповедника. Не откладывая, Анна отправилась в церковь аббатства. Она хотела немедленно сообщить протектору о своем отъезде и попросить приготовить все для ее отплытия.

Дождь все еще моросил, когда Анна преодолевала расстояние между дворцом и церковью Вестминстера. Она закуталась в темный плащ с капюшоном и шла, держа за ошейник дога, отказавшись от сопровождающих.

Она подошла к церкви со стороны северного портала и, оставив пса у порога, ступила под своды. Внутри собор Вестминстера выглядел выше, чем снаружи, но сейчас, во мраке, он показался Анне необъятным. Вокруг не было ни души. Прихожане уже покинули церковь, монахи потушили все свечи и удалились, и теперь только перед ажурным золоченым алтарем неярко горели лампа и несколько свечей. Робея, Анна смочила пальцы в чаше со святой водой, трижды осенила себя крестным знамением, преклонив колена и прочитав краткую молитву. Затем, медленно ступая по черным глянцевитым плитам пола, она прошла по северному крылу трансепта[65], приблизилась к алтарю и, поднявшись по ступеням, оказалась в заалтарной части храма. Здесь находилась монументальная гробница Эдуарда Исповедника. Перед ней также горела свеча, озаряя украшенный мозаикой высокий цоколь гробницы и золоченую ограду вокруг самого саркофага.

Епископа нигде не было. Анна обошла вокруг гробницы, заглядывая в капеллы вокруг нее, и, пожав плечами, вернулась. Впереди возвышались хоры, а дальше уходил во тьму огромный центральный неф, казавшийся призрачным и все же удивительно прекрасным, с его ярусами арок и огромными стрельчатыми окнами высоко вверху. Колонны, отделявшие центральный неф от боковых, в полумраке были едва различимы, но кружева хоров были освещены сероватым сиянием ночи и казались непостижимо красивыми.

Анна разглядывала все это почти машинально, размышляя, где мог быть Джордж Невиль: направиться в монастырь при храме или возвратиться во дворец. Неожиданно ее внимание привлекли доносившиеся откуда-то слева голоса. Она ни за что не различила бы их, если бы не абсолютная тишина в соборе, ибо голоса были не громче шороха мышиных лапок. Анна осторожно двинулась в ту сторону, откуда шел звук, и вскоре увидела свет за приоткрытой дверью. Этот ход вел в зал капитула, где Анна никогда не бывала. Зал принадлежал монастырю аббатства, и вход мирянам, тем более женщинам, туда был заказан. Какое-то время принцесса постояла в нерешительности, а затем легко, как тень, скользнула в узкий сводчатый коридор. В конце его, за полуоткрытой дверью открывался готический зал в форме многогранника с изразцовым полом; в самом центре зала уходил вверх тонкий пучок мраморных колонн, от которого во все стороны, как крона пальмы, расходились нервюры свода.

Несколько мгновений Анна рассматривала великолепный зал, освещенный двумя серебряными канделябрами, и не сразу заметила епископа Невиля, сидевшего на возвышении у одного из огромных, во всю стену, окон.

Лицо епископа оставалось в тени, руки, унизанные массивными перстнями, бессильно свисали с колен, а вся поза выражала такое отчаяние, такую подавленность, что Анна, привыкшая видеть дядю бодрым и исполненным достоинства, была потрясена. Рядом с Джорджем Невилем маячила темная фигура священника, который что-то говорил епископу, но отраженные сводами звуки странным образом дробились и разлетались, так что Анна не могла разобрать ни слова. И в то же время что-то в высокой дородной фигуре священника, облаченного в черную рясу с капюшоном, показалось ей знакомым. Она вся обратилась в зрение и слух, и в этот миг говоривший повысил голос, и принцесса отчетливо расслышала:

– …И тогда неминуемо произойдет кровопролитие, погибнет множество невинных людей!

– Горе, горе мне! – воскликнул епископ, воздевая руки и тут же бессильно роняя их на колени. Голова его поникла.

Наступила тишина. Анна затаила дыхание, опасаясь выдать себя. Она узнала этот молодой и надменный голос: он принадлежал Джону Мортону. В дороге Стэнли говорил ей, что, уезжая, Джордж Кларенс оставил в Лондоне своего капеллана, а ее дядя приблизил к себе способного и образованного молодого священника. Но чтобы Джон Мортон мог иметь такое влияние на Джорджа Невиля, Анна и представить не могла. Мортон возвышался над епископом как неумолимый судья, гордо выпрямившись и скрестив руки на груди, и в его позе не было и доли того смирения, которое приличествует священнику, представшему перед своим духовным главой. Он вновь стал говорить, но так тихо, что в его торопливом потоке речи принцесса смогла разобрать лишь отдельные слова.

– Горожане… сильный король… ворота… благословляет… безумец… не забыли услуг… всегда с уважением… роковая ошибка…

Анна не могла связать эти обрывки воедино, сколько ни вслушивалась. Неожиданно где-то позади раздался громоподобный лай, женские крики и детский плач. Священнослужители встрепенулись, и Анна со всех ног кинулась назад по проходу.

Перед алтарем в круге света она увидела огромную тень Соломона и двух женщин. На руках у одной заходился в крике ребенок, двое мальчиков постарше, плача, жались к юбкам другой. Соломон гремел лаем, эхо которого, казалось, наполняет весь огромный свод.

Анна бросилась к алтарю и рванула дога за ошейник. Женщина с ребенком тут же метнулась прочь и исчезла в темноте бокового нефа, другая же, прижимая к себе детей, медленно отступала, опасливо глядя на собаку.

– Спокойно, Соломон, спокойно, – приказала Анна и взглянула на перепуганную мать. Она хотела было сказать несколько ободряющих слов, но вдруг замерла.

Под отороченным дорогим мехом капюшоном сияло поразительной красоты лицо: точеные черты, огромные глаза под тонкими дугами бровей. Золотистая прядь падала на лоб женщины, и Анна тотчас поняла, кто стоит перед ней.

Какое-то время обе женщины неотрывно смотрели друг на друга, потом королева Элизабет отступила в тень, увлекая за собой сыновей. В ту же секунду рядом с принцессой возник запыхавшийся епископ Невиль.

– Кто позволил пустить пса в храм! Анна? Так это ты снова взялась за свои сумасбродные выходки, едва успев вернуться?!

Анна глядела вслед удаляющейся королеве, пока ее силуэт и хрупкие фигурки ее сыновей не исчезли под сводами одной из галерей. Почти не думая, она ответила:

– Я не брала Соломона внутрь. Он, видимо, устал ждать меня под дождем и сам прокрался сюда. А тут появилась Элизабет Вудвиль с детьми.

Она круто повернулась к епископу.

– Разве эта женщина может свободно входить сюда?

– Она находится под защитой Церкви. Я сам разрешил ей молиться перед алтарем, когда прихожан нет в соборе.

Голос епископа ослаб, он поглаживал рукой свою холеную бороду, стараясь не смотреть в глаза племяннице.

– Ты давно уже здесь, Нэн?

– Мне сказали, что вы молитесь у гробницы Эдуарда Исповедника. Но вы были в зале капитула, беседуя с капелланом герцога Кларенса.

Рука епископа продолжала машинального поглаживать бороду. Отблеск свечи скользнул по его перстням, и Анна увидела, как подрагивает рука Джорджа Невиля.

– О каком кровопролитии вы говорили с Мортоном, дядюшка? – в упор спросила принцесса.

– Мы говорили о событиях, которые могут произойти в самое ближайшее время, поскольку твой отец и Эдуард Йорк готовы вот-вот столкнуться…

Он говорил, по-прежнему не глядя ей в лицо. Анна решила не отступать.

– Вы были так подавлены, и Мортон как будто приказывал вам. Это странно.

Епископ выпрямился.

– Я просто был утомлен. А Джон Мортон – неглупый молодой человек и порой мне доставляет удовольствие беседовать с ним.

– Куда же он исчез так поспешно, словно сбежал при виде меня?

– Я отправил его в клуатр[66] с приказанием. А теперь идем. Не место псу там, где молятся Богу.

Он направился к выходу, и Анна, увлекая Соломона за ошейник, последовала за ним.

Дождь наконец утих. Было слышно лишь мелодичное падение капель да журчание воды по водостокам. Анна и епископ остановились под сводом портала. Над их головами горел кованый чугунный фонарь, и его багровое пламя отражалось в лужах. Соломон сбежал было по ступеням, но, увидев, что хозяйка не спешит, вернулся и сел у ее ног.

– Зачем я тебе понадобился в такое время? – спросил епископ.

Анна смотрела на брата своего отца. У него были такие же, как и у Уорвика светло-зеленые, широко расставленные глаза, но волосы казались более светлыми. Впрочем, это седина. За последний год Джордж Невиль сильно сдал. Даже его борода стала пегой от седины. А ведь второму Невилю было не более сорока. Анна вдруг почувствовала прилив нежности к дяде. Епископ всегда был ласков с племянницей, и хотя порой и бранил ее, на самом деле был искренне привязан к Анне. Год назад, когда она, всеми гонимая, оказалась в его Йоркском дворце, он не побоялся немилости короля Эдуарда и помог ей бежать. И это он познакомил ее с Филипом! Анна словно воочию увидела мрачные покои епископа, рослого рыцаря у камина и своего дядю, представлявшего ее как Алана Деббича.

– Дядюшка, – мягко сказала она, – мне хотелось бы вас кое о чем попросить.

Епископ поежился.

– Может, поговорим у меня в покоях?

– Это не займет много времени. Как и год назад, я прошу вас отправить меня во Францию. Мне необходимо быть с супругом.

Епископ странно взглянул на нее.

– Когда ты намереваешься отплыть?

– Завтра на рассвете.

Он о чем-то подумал, затем покачал головой.

– Завтра это вряд ли будет удобно. Ты так торопливо покинула мэра и шерифов, что даже не дослушала их речи, а ведь в честь вашего с королем возвращения в Гилд-холле будет устроен прием.

– Прием? Вот уж никогда бы не подумала! После голодной зимы, в пору, когда Эдуард Йорк и мой отец собирают войска, а судьба Англии неопределенна!.. К тому же, я видела, как встречал Ланкастеров Лондон.

– Видишь ли, Анна, вас слишком долго не было в столице. А у людей короткая память…

Он вдруг умолк и задумался, словно забыв о ней. Его лицо было тревожным, между бровей пролегла складка. По привычке он машинально стал гладить бороду. Анна решилась прервать его размышления.

– Известно ли вам, дядюшка, что король Генрих не сможет присутствовать на приеме?

Епископ вздрогнул, словно очнувшись.

– Что? Да-да… Я был у его величества и имел возможность побеседовать с его камердинером Джейкобом Лэтимером. Бедный Генрих! Никто не должен догадаться о его состоянии. Именно поэтому ты никак не можешь уехать завтра. Отсутствие членов королевской семьи на приеме, устроенном в их честь, было бы оскорбительно. Ты единственная из Ланкастеров, кто сможет представлять династию. Король совершенно безумен.

Анна внезапно насторожилась. Что-то здесь было не так… Что? Господь всемогущий, да ведь это Джон Мортон совсем недавно произнес это слово – «безумен», и она более чем уверена, что говорил он о короле. Откуда капеллан герцога Кларенса, которого в Кентербери и близко не подпустили к Генриху, мог об этом знать? Неужели дядя сказал ему? Невозможно – священник слишком ничтожная фигура для родовитого и заносчивого Невиля, чтобы делиться с ним государственными тайнами. Скорее, Джон Мортон уже знал об этом. Ах, как бы ей хотелось расспросить епископа обо всем, доверившись ему, как и год назад. Но она не сделала этого. Несколько месяцев, проведенных при дворе, сделали ее осторожной.

– Идемте, дядюшка. Паперть собора действительно не самое подходящее место для таких бесед. К тому же я сверх всякой меры утомлена переездом и хочу спать.

Они стали спускаться по ступеням. Сделав неловкое движение, епископ оступился, Анна кинулась поддержать его и вдруг почувствовала, как Джордж Невиль ее обнял. Это было настолько неожиданно, что принцесса растерялась. Епископ прижимал к себе племянницу с такой нежностью, какой она никогда не подозревала в этом сухом человеке.

Он посмотрел на нее, откинув капюшон ее плаща.

– Ты стала красавицей, Нэн. Боже, кто бы мог подумать…

– Но мне далеко до королевы Элизабет, – медленно проговорила Анна, и невольно нахмурилась при упоминании о былой возлюбленной Филипа Майсгрейва.

Невиль отрицательно покачал головой.

– Нет, Нэнси. У нее есть красота, ум, достоинство, но нет того покоряющего сердца очарования, какое приобрела с возрастом ты.

Голос его был мягким, и Анна, как всегда, не могла устоять перед добротой. «Он любит меня – и я люблю его! Между нами не должно быть места недоверию. Если и мы, люди одной крови, отгородимся стеной, на кого мы сможем опереться, кому довериться в тяжкую минуту испытаний?»

Принцесса уже была готова поведать епископу о предательстве Кларенса и умолять его написать о всех последних событиях Уорвику, как вдруг что-то изменилось в лице Джорджа Невиля, При красноватом свете горевшего у входа в церковь фонаря Анна увидела, что это лицо стало жалким, испуганным и несчастным одновременно. Епископ сказал:

– Тебе действительно следует уехать во Францию. И хотя завтра ты должна быть в Гилд-холле, уже вечером, если ты не изменишь решения, тебя будет ожидать близ Тауэра снаряженный корабль.

И уже не глядя на племянницу, он прямо по лужам зашагал в сторону дворца. Анна догнала его.

– Дядюшка, выслушайте меня!..

Но епископ лишь отмахнулся.

– Иди отдыхать, Нэн. Ты утомлена, а завтра тебя ждет суматошный день. Хотя, что может быть лучше для девушки, чем пир с танцами?

И он так неестественно рассмеялся, что Анна растерялась. Но уже в следующий миг Анна твердо знала – она не станет ни во что посвящать епископа Джорджа Невиля.

11

Вечер в Гилд-холле

С утра при дворе поднялась суматоха. Анна не сразу поняла, в чем дело, пока ей не сообщили, что прибыл гонец от Уорвика и Джордж Невиль спешно созвал Совет. Анна нервничала, не зная, что происходит, и злилась на фрейлин, у которых только и разговоров было, что о предстоящем бале в Гилд-холле. Однако слухи распространялись мгновенно, и вскоре стало известно, что Эдуард Йорк с войском двинулся на юг и сейчас находится в Ноттингеме. О действиях Уорвика ничего не было известно. Наконец ближе к обеду к Анне явился лорд Стэнли. За время совместного путешествия из Кентербери у них с Анной сложились дружеские отношения, и она была рада, что именно он взялся посвятить ее во все дела. Тем не менее, ничего нового она не услышала. Силы Эдуарда весьма велики, и он действительно вблизи Ноттингема. Граф же Уорвик ныне находится в Ковентри, ожидая прибытия помощи с запада и юга. Он собирается дать Йорку бой, пока тот не достиг Лондона. Самому барону Стэнли с его отрядом поручено немедленно выступить и соединиться с Делателем Королей.

Анна сидела, опустив голову.

– Началось, – тихо проговорила она.

– Не следует так огорчаться, ваше высочество. Грозовая туча, так долго висевшая над Англией, вот-вот разразится дождем. И пусть этот дождь окажется кровавым, но поверьте, после грозы всегда легче дышится.

Анна с раздражением вскинула на него глаза.

– Что за нелепые аллегории, милорд? Речь идет о короне для Ланкастеров, о жизни моего отца, наконец.

– Мой Бог! И это говорите вы – дочь человека, который всю свою жизнь не снимал доспехов! Для вас нельзя придумать ничего лучшего, чем оставаться веселой и дерзкой. Вы отправитесь на прием, и мой вам совет – улыбайтесь так ослепительно, чтобы никто и помыслить не мог, что Анна Невиль, дочь великого Делателя Королей, хоть на йоту сомневается в победе отца.

Анна повела плечами.

– Ох, уж этот мне пресловутый прием в Гилд-холле! Пир во время чумы. Я бы скорее провела это время в молитвах перед дорогой… Вы должны знать, барон, что я решила попытаться заставить своего супруга и королеву поспешить на помощь Уорвику.

Стэнли хмыкнул.

– Вам известно мое мнение на этот счет. Все это слишком походит на бегство, особенно теперь, когда Йорки буквально у ворот.

– Мой отец остановит Йорков! – запальчиво вскричала Анна, а затем, понизив голос, спросила: – Скажите, милорд, то что Элизабет Вудвиль родила сына, – это увеличивает шансы Йорков на успех?

Глядя ей прямо в лицо, Стэнли кивнул.

– Всегда считается благословенным род, женщины которого плодовиты, а Элизабет, имея двоих сыновей от первого брака, родила еще двоих детей во втором. Эдуарду несказанно повезло, что супруга наконец подарила ему сына.

Неожиданно он лукаво подмигнул принцессе:

– Клянусь всеблагим небом, вы рветесь к принцу Уэльскому словно для того, чтобы наверстать упущенное и дать Ланкастерам полноправного наследника!

Анна беспомощно взглянула на барона. Ее напугало словцо «полноправного», и она неожиданно вспылила:

– Вы забываетесь, милорд! Есть темы, которых женщина может касаться только в кругу близких.

Стэнли глядел на нее обескураженно.

– Простите, ваше высочество. Я вел себя, как последний ландскнехт, но таков уж я есть. К тому же дамы, стоящие у трона, не могут требовать, чтобы эти дела оставались в тайне. Едва становится известно, что они зачали ребенка, как подобное известие с восторгом обсуждается в каждом замке и хижине. Осмелюсь предположить, что если вы и понесете от молодого Нэда Ланкастера, для Алой Розы это будет важное преимущество.

Анна неожиданно улыбнулась.

– Вот видите! А вы мне толкуете: «бегство, бегство».

Оба рассмеялись. Стэнли опустился на колено и поцеловал принцессе руку.

– Так-то оно и лучше. Вот почему именно сейчас вы должны выглядеть веселой и совершенно уверенной в себе, даже если весь Лондон будет знать, что Йорки развязали войну, а вы не сегодня-завтра сбежите к супругу за Канал. Ну-ну, не стоит хмуриться. Идемте-ка лучше к вашим дамам. Они уже вовсю обсуждают свои наряды, а эта плутовка леди Бланш Уэд распевает такие потешные куплеты, что даже праведные лицемерки, вроде моей возлюбленной графини Ричмонд, не выдерживают и хохочут, как школяры.

Барону удалось вывести ее на галерею с большими готическими окнами от пола до потолка. Здесь собралось блестящее общество – молодые рыцари и сквайры с локонами до плеч, дамы в расшитых цветами платьях, молоденькие пажи в двухцветных узких трико, даже несколько пожилых матрон восседали в стороне, держа на коленях вышивание. Как только принцесса вошла, все поднялись, приветствуя ее, и Анне пришлось улыбаться, чтобы, как и советовал Стэнли, никто не заподозрил, насколько она обеспокоена судьбой отца. Это было нестерпимо, но Стэнли шептал на ухо что-то ободряющее, и она лишь гордо вскинула голову, когда он, держа ее за самые кончики пальцев, провел через всю галерею и усадил в стоящее под балдахином кресло. Анна уже заметила, что присутствие веселого и оживленного барона придает ей сил и уверенности, и хотя ей не приходилось поверять ему свои тайны, именно он внушал ей наибольшее доверие. Поэтому, когда Стэнли, оставив ее, поспешил к сидевшей у окна красивой даме с лебединой шеей, и с самым смиренным видом принялся изучать узор на ее пяльцах, Анна на мгновение почувствовала досаду и позавидовала Маргарите Бофор.

Вздохнув, Анна обратилась к придворным:

– Что вы притихли? Я слышала – перед моим приходом здесь было весело.

Один из щеголей отвесил поклон.

– Просто эта юная леди, Бланш Уэд, распевала прелестные песенки.

– С ней никогда не бывает скучно, верно, мой соловей? Порадуй же свою принцессу, Бланш.

Бланш Уэд догнала кортеж принцессы и короля перед самым Лондоном. И к своему удивлению, Анна обнаружила, что соскучилась по этой легкомысленной певунье. Что и говорить, Бланш ей нравилась, и ей хотелось, чтобы подозрения, которые возникли у нее в Кентербери, оказались простым недоразумением.

Сейчас Бланш ответила принцессе улыбкой и, грациозно отбросив шлейф, присела на низкий бархатный табурет, приняв из рук пажа украшенную перламутром лютню. Она осторожно тронула струны и обратилась к принцессе:

– Пусть ваше высочество простит меня, но этой песне научил меня один трубадур, когда я ездила поклониться гробнице Святого Августина. Так что, если она окажется несколько легкомысленной, имейте в виду, что я еще в порту Форвич обзавелась индульгенцией, отпускающей мне этот грех.

Анна, почти не слушая, кивнула, и Бланш запела:

Смиренно жил в густом лесу

Отшельник, стар и сед.

Явился как-то черт к нему,

Когда тот сел за свой обед.

Лукавый ловок и хитер —

Он хлеба вид принял.

Отшельник был благочестив

И хлеба есть не стал.

Он глотку глиной залепил —

И тем он черта посрамил.

Анна сидела, облокотясь на спинку кресла, и, глядя на блестящую толпу молодежи, думала, что если завтра вместо нее здесь окажется королева Элизабет, то вряд ли что-нибудь изменится. Эти прелестные существа готовы восхвалять кого угодно, лишь бы оставаться в милости у сильных мира сего. Взять хотя бы ту же Бланш. Все знают, что она фаворитка принцессы Уэльской, но ведь она состояла и при дворе Элизабет Вудвиль и, возможно, пользовалась там не меньшей популярностью. Жаль, что Анна никогда не интересовалась прошлым Бланш.

Фрейлина между тем продолжала:

Спешит в досаде сатана

К святому, что из дальних скал.

А тот ни хлеба, ни вина

От века не употреблял,

И жил лишь воздухом одним.

Но черт вид воздуха принял.

Отшельник был благочестив —

Дышать он вовсе перестал.

Он ноздри глиной залепил —

И тем он черта посрамил.

Вокруг послышались смешки. Анна увидела, как славящаяся своим неприступным благочестием леди Бофор оторвала глаза от рукоделия и кусает губы, чтобы не рассмеяться. Наверное, неплохо быть такой привлекательной вдовушкой и иметь поклонником барона Стэнли. Тот в это время стоял, касаясь подлокотника кресла своей дамы и не спуская с нее нежного взора. Анна про себя фыркнула – влюбленный Стэнли выглядел довольно уныло в присутствии предмета своей страсти – куда подевались живость и обаяние барона, которые так нравились Анне? Леди же Маргарита рядом с ним казалась веселой и такой молодой, что с трудом верилось в то, что сидящий неподалеку со скучающим видом рослый юноша – ее сын. Анне не нравился этот Генрих Тюдор. Он был еще мальчишкой, с едва пробивающимся пушком на губе и пустыми серыми глазами, однако пытался держаться как высокородный вельможа, степенный и полный достоинства. Он не смеялся даже тогда, когда все вокруг веселились. Впрочем, он напрасно так кичился своим высоким происхождением, ибо его родословная брала начало от незаконной связи одного из Плантагенетов.

А Бланш пела:

Святой Сульпиций средь лесов

Денечки коротал.

Не ел, не пил и – ей же ей —

Он даже не дышал.

Явился женщиной к нему

Порой ночною черт,

И был он выдумкой своей

По-сатанински горд.

Святой Сульпиций не таков,

Чтоб черту дать себя надуть.

Он сбросил тлен земных оков,

Узрев к спасенью путь…

…Не важно, что он залепил —

Но черта все же посрамил!

Дружный взрыв хохота был ответом на песню, и Анна, не удержавшись, засмеялась вместе со всеми. Позади раздался возмущенный голос леди Блаун:

– Немыслимо! Стыд и срам! Чтобы незамужняя девица распевала такие стишки, от которых покраснели бы даже крючники в порту!

– Так вам, оказывается, известно, достойная дама, что именно сделал Святой Сульпиций? – спросил Стэнли, и новый взрыв хохота потряс галерею, а статс-дама сидела, багровая и разгневанная, и лишь накрахмаленные рога ее высокого чепца подрагивали от негодования.

В этот миг Анна увидела, что Стэнли, поцеловав руку графини Ричмонд, направился к выходу. Она окликнула его и поманила к себе.

– Вы уезжаете, сэр Томас?

– О нет, лишь завтра на рассвете. Сегодня мне предстоит куча неприятных дел – проверить гарнизоны вокруг столицы, стражу на городских стенах, отряды городской милиции в предместьях и многое другое, о чем обычно скучно слушать таким хорошеньким девушкам, как вы.

Анна огорчилась. Если бы Стэнли немедленно отправился в Ковентри, к ее отцу, она могла бы передать с ним послание.

– Сэр Томас, сегодня вечером я отплываю на континент от пристани у стен Тауэра. Это произойдет тотчас после бала в ратуше. Вы непременно должны быть в это время там, и я передам вам послание, адресованное моему отцу. Вы же должны дать мне клятву, что передадите его из рук в руки Делателю Королей.

– Поклясться? – Барон удивленно воззрился на принцессу. – Видит Бог, я сделаю все, что вы прикажете, ваше высочество!

Анна промолчала. Как глубоко укоренилось в ней недоверие к людям! Лорд Стэнли начал было говорить, что, разумеется, он весьма польщен честью послужить посыльным принцессы, но если дело столь срочное, то лучше отправить письмо с королевской почтой. Анна остановила его жестом и отрицательно покачала головой. Стэнли внимательно смотрел на нее.

– По-видимому, у вас есть основания не доверять королевским гонцам. Может быть, вы и правы, время сейчас тревожное…

Но Анна уже не слушала. Она заметила, как Генрих Тюдор, сидевший напротив, весь напрягся и неотрывно смотрит в сторону дверей. Проследив за его взглядом, принцесса увидела в дверном проеме на редкость красивую даму. Она не сразу узнала ее, но уже через миг удивленно воскликнула:

– Дебора? Бог мой, неужели это она?

Это была баронесса Шенли, сбросившая наконец свое траурное одеяние. Дебора была вся в розовом и голубом, ее головной убор в форме полумесяца окутывала легкая дымка кружев, а светлые волосы двумя пышными волнами были уложены вдоль щек.

Анна, не веря глазам, смотрела на приближающуюся Дебору. Баронесса Шенли опустилась перед ней в низком реверансе и произнесла приветствие, но уже в следующую минуту Анна увлекла ее в свои покои, обняла и пылко расцеловала.

– Ты и не представляешь себе, как я тебе рада!

В самом деле, она была несказанно обрадована встречей с единственной подругой, оставшейся у нее в столице. Дебора Шенли, всегда ровная, благожелательная и искренняя, вносила мир и покой в душу принцессы. И сейчас, когда они, смеясь, уселись у окна и принялись болтать, Анна впервые за долгое время вновь почувствовала себя легко и свободно.

– Подумать только, какой ты стала красавицей, Дебора! Поразительно, как одежда меняет обличье. Но видела бы ты лицо Генриха Тюдора, когда он смотрел на тебя! Клянусь небом, его было жаль. Судя по тебе, ты уже вовсе не опасаешься сына Маргариты Бофор, если явилась в Вестминстер?

Дебора улыбалась.

– Да, это так. Что мне до притязаний юного Ричмонда, когда у меня есть такой защитник.

– Готова поклясться, что это наш красавец шталмейстер!

Дебора вспыхнула и отвела глаза.

– Мы помолвлены с Кристофером и обвенчаемся, как только он получит рыцарский пояс. Ах, миледи, не скрою, что я хоть сегодня вышла бы за него, но Кристофер слишком горд и не хочет, чтобы кто-то имел повод злословить, говоря, будто он женился, чтобы стать бароном. Сейчас он вместе с герцогом Кларенсом в Уилтшире – собирает войска. Война не за горами, и мой возлюбленный, надеюсь, покажет себя достойным шпор и пояса.

Анна промолчала. Кристофер Стэси близок к Джорджу, и еще не известно, на чьей стороне он станет сражаться, добывая свое рыцарское звание.

– Как поживает моя сестра? – перевела она разговор. – Изабелла всегда так строга с приближенными… Не жалеешь ли ты, что служишь теперь ей?

По губам баронессы скользнула легкая улыбка.

– Поначалу она действительно была суха и надменна со мной, но она слишком благородная дама, ваша сестра, чтобы позволить себе быть грубой с баронессой Шенли… Правда, она частенько поступает так по отношению к другим приближенным. Вы с ней очень разные, леди Анна, и не знай я о вашем родстве, никогда бы не догадалась, что вы одной крови. Так или иначе, сейчас я стала одной из ее наперсниц.

– Не говорила ли она что-либо обо мне в эти дни? – с затаенной тревогой спросила Анна.

Но баронесса ответила, что о принцессе Уэльской в Тауэре упоминают крайне редко, и лишь однажды она слышала, как леди Изабелла произнесла имя сестры в беседе с мужем. Правда, в последнее время отношения у Изабеллы и Джорджа не ладились, и хотя они часто и подолгу уединялись, Дебора не раз замечала, что после этого Изабелла ходила с заплаканными глазами.

– Она по-прежнему без ума от Джорджа? – спросила принцесса.

– О, я не встречала женщины, столь боготворящей своего супруга. Когда герцог уезжал из Лондона и зашел к ней проститься, она вдруг так разрыдалась, что он едва сумел ее успокоить.

Анна задумалась, и Дебора почтительно умолкла, поглядывая на подругу. Она находила, что принцесса несколько похудела, щеки ее запали, но глаза, казалось, от этого сияли еще ярче, однако в их выражении появилось что-то печальное и отрешенное. Правда, Дебора и раньше замечала, что взгляд принцессы лишен обычной для ее юного возраста беспечности, и ее удивляло бытовавшее мнение об Анне как о необычайно легкомысленной и своенравной особе. И хотя смех принцессы был по– мальчишески заразителен, а улыбка просто ослепительна, баронесса все же решила, что душу этой юной женщины гложет какая-то печаль. Несчастливую женщину всегда легко отличить от счастливой, а леди Анна, несмотря на весь блеск и величие ее положения, все же напоминала баронессе попавшую в золотую клетку птичку, которая вроде бы клюет зерно и даже что-то напевает, но это вовсе не то, если бы она заливалась песней на воле.

В этот момент в дверь постучали. Леди Грейс Блаун явилась сообщить, что уже пришло время собираться в Гилд-холл. Дебора Шенли встала, чтобы откланяться, но Анна удержала ее.

– Моя сестра тоже собирается на прием?

– Нет, разумеется. В ее-то положении…

– Тогда останься. Мне могут понадобиться твои советы, ибо достаточно отсутствовать в Лондоне неделю, как мода убегает вперед.

Это был первый большой бал в этом году, и Анна решила, что хоть ненадолго, на несколько часов, она забудет обо всем и вновь станет веселой и безрассудной. Вечером она отплывает, а завтра предстанет перед своей грозной свекровью и сделает все возможное и невозможное, чтобы заставить ее прийти на помощь к отцу. Пусть Маргарита и ненавидит Уорвика, но она отнюдь не глупа, и если убедить ее, что с каждым упущенным днем Ланкастеры безвозвратно теряют шансы восстановить свое положение, что король Генрих VI окончательно выжил из ума, а красивый и удачливый Эдуард Йорк необыкновенно популярен, что в стане Ланкастеров свила гнездо измена… Ах, да разве недостанет у нее аргументов, если речь идет о том, чтобы спасти отца! Прочее ее не занимает. Что ей власть и могущество, если она так несчастна… Завтра она будет с Эдуардом, а потом… потом придется лгать, доколе возможно. А Филип… Свидятся ли они еще когда-нибудь? Она принцесса Алой Розы, а он йоркист и враг ее отца. Нет, больше она не станет печалиться!

– Да улыбнитесь же, ваше высочество! – воскликнула Дебора Шенли, – Посмотрите, как вы прекрасны. Ни одна женщина не должна с такой печалью смотреть на свое отражение, особенно если оно так великолепно!

Анна стояла перед большим, во весь рост, венецианским зеркалом в золоченой бронзовой раме. Дебора посоветовала ей надеть серебристое парчовое платье, сплошь расшитое искрящимися райскими птицами. Платье имело округлый вырез, отороченный темно-красным утрехтским бархатом, и таким же бархатом были подбиты широкие навесные рукава, спадавшие от плеча и стелившиеся по полу вместе со шлейфом. Другие рукава, из серебристой парчи, туго обхватывали руки девушки до самых перстней.

– Это платье заказал мне отец, – заметила Анна, оглядывая себя. – Но я ни разу не надевала его, поскольку сначала мы были в ссоре, а потом все не появлялся повод.

– Но теперь-то он явился, – Дебора расправляла шуршащие складки платья и длинный шлейф принцессы. – Улыбнитесь же наконец, леди Анна! Вам понадобится немного румян, и тогда все будет в порядке.

Она стала осторожно накладывать грим на скулы принцессы, а та, искоса глядя на нежное личико Деборы, подумала, что бы сказала баронесса, если бы знала причину ее бледности.

Между тем голову принцессы увенчали островерхим энненом из такого же гранатово-красного бархата, с верхушки которого струились волны дымчатой серебристой вуали. Она была такой длинной, что ее отбросили за плечи и немного присобрали, чтобы вуаль не мешала при ходьбе.

В это время церемониймейстер возвестил о приходе епископа Йоркского. Анна глубоко присела в реверансе и поцеловала перстень дядюшки. Епископ выразил свое восхищение племянницей, а затем сообщил, что к ее отплытию все готово и она может распорядиться перенести на корабль поклажу, которую пожелает взять с собой.

– Разве ты собираешься покинуть нас? – разочарованно спросила Дебора, когда они остались на несколько минут с глазу на глаз.

– Да, сегодня же после бала. Корабль будет ожидать меня на пристани близ Тауэра, и ты даже сможешь помахать мне платком из окна. Жаль, конечно, что ты не проводишь меня в Гилд-холл.

– Увы, я сегодня необходима герцогине. Она всегда просит меня читать ей перед сном.

Когда они уже спускались по лестнице, баронесса обронила:

– Этот отъезд… Граф Уорвик знает о нем?

– Нет, но я отправлю ему письмо перед самым отплытием. Лорд Стэнли будет ожидать меня на пристани и уже завтра поутру выедет к отцу.

Баронесса опечалилась.

– Жаль, что, едва появившись, ты тотчас покидаешь двор. По крайней мере, я буду скучать. Кроме того…

Она замялась.

– Мне передать что-нибудь леди Изабелле?

Мгновение Анна молчала. Они вступили в холл, где их окружила пышная и шумная толпа. На лице принцессы уже была маска учтивой любезности. Однако, садясь в карету, она негромко сказала Деборе:

– Передай сестре, что я искренне сожалею о том, что мы с ней в ссоре…

В этот вечер закат над Лондоном был особенно великолепен. Анна смотрела на пламенеющее небо, и ее сердце сжималось от тоски. На пути двигавшегося к Гилд-холл кортежа собралось немало народа, однако Анна уже заранее была настроена враждебно к горожанам – ей казалось, что вся эта толпа собралась благодаря безветренному тихому вечеру и теплой погоде, приветственными же криками встречали их кортеж те, кому за это просто заплатили, а отнюдь не их истинные приверженцы.

Карету немилосердно встряхивало на рытвинах и ухабах, и хотя сиденья были завалены подушками и мягкими валиками, Анну и епископа то и дело бросало друг к другу.

– Не люблю я этого способа передвижения, – сердито воскликнула наконец Анна, – Лучше бы уж верхом. И вообще – весь этот пир во время чумы мне претит. Зачем только мэрия затеяла его?

– Видишь ли, дитя мое, нынешний мэр, торговец рыбой Уильям Хамптон – человек хитрый и предусмотрительный. В Лондоне по традиции всегда в начале апреля устраивают в ратуше банкет для знатных особ. И Хамптон выбрал именно этот момент, потому что в столице из-за начавшихся военных действий отсутствует большинство вельмож, а значит, корпорациям не придется сильно раскошеливаться. К тому же, устраивая банкет сейчас, он надеется расположить к себе Ланкастеров в случае победы Делателя Королей, но всегда сможет сослаться на традицию, если к власти придут Йорки.

– Как вы легко рассуждаете обо всем этом, дядюшка!

– Это вовсе не так, – сказал епископ сухо, – Но, Господь свидетель, на что бы я ни пошел, чтобы избежать кровопролития и новых бедствий, которые несет эта война.

Он склонил голову и, перебирая четки, углубился в молитву, не обращая внимания на заглядывавших в карету горожан. Они уже миновали Стренд, башни Темпл-Бар и ехали по Флит-стрит, где стояли респектабельные дома богатых лондонцев. Карету мелко потряхивало на мощенной булыжником мостовой, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что было раньше. И все же Анна внезапно почувствовала себя дурно.

«Господи, только не это! Может, меня просто укачало? Ведь в последний раз тошнило меня еще в Кентербери, и больше приступы не повторялись».

Карета проехала собор Святого Павла, впереди показалась шумная улица Чипсайд, людная и оживленная до позднего вечера. Впереди, громко трубя, скакали герольды, и весь этот шум болезненно отдавался в голове принцессы. Она откинулась на спинку сиденья. Епископ, ничего не замечая, улыбался толпе, благословляя ребром ладони склонявшиеся перед ним головы. Улыбка его была доброй, почти отеческой.

Наконец они прибыли, но облегчения от этого принцесса не испытала. Ее ждала тягучая торжественная церемония перед входом в Гилд-холл. Она стояла, слегка пошатываясь и глядела поверх голов на высокие стрельчатые окна ратуши и резные перекрытия. Члены гильдий и корпораций со своими разряженными в пух и прах женами толпились у входа, торжественный голос мэра перекрывал их гомон, но для Анны вскоре все это слилось в непрерывное жужжание, высокие кровли поплыли перед глазами, она оступилась и стала падать.

…Она пришла в себя в небольшой светлой комнате. Над ней склонялась графиня Ричмонд, поднося флакон с нюхательной солью, а две горожанки обмахивали ее куском полотна.

Анна села, все еще ошеломленно глядя вокруг.

– Где я?

– В Гилд-холле. Как вы нас напугали, ваше высочество!

Анна окончательно очнулась и принялась приводить себя в порядок.

– Со мной все хорошо. Через минуту я буду готова. Прием состоится во что бы то ни стало.

– Вы уверены в этом, миледи? – тихо спросила графиня.

– Меня просто укачало в этой дьявольской карете. А вас я попрошу, – обратилась она к женам горожан, – отправиться в зал и сообщить, что пора начинать. Я вовсе не желаю, чтобы из-за моего пустячного недомогания раздули целую историю.

Женщины заулыбались и, приседая и кланяясь, вышли.

– Вы напрасно так любезничаете с этими торговками, миледи, – сухо заметила графиня, пряча в ридикюль хрустальный флакон с солями.

– Мадам, разве вам невдомек, что сейчас Ланкастеры непопулярны в Лондоне? Будет лучше, если я отдам должное этим людям. Помогите-ка мне лучше справиться с энненом…

Пока леди Бофор подкалывала головной убор принцессы и расправляла складки вуали, Анна не переставала сокрушаться по поводу происшедшего.

– Какой конфуз! И как назло – прямо перед ратушей. Я благодарю вас за заботу, леди Маргарет. Никогда не забуду, как вы были внимательны ко мне.

На это графиня ответила, что никаких счетов между родственниками быть не должно, но затем вдруг взволнованно спросила:

– Вы случайно не в положении, миледи?

Анна буквально подпрыгнула:

– Опомнитесь, мадам! Я более трех месяцев не была с супругом, а вы задаете столь нелепые вопросы! Неужели вы полагаете, что если бы я поняла, что беременна от Эдуарда, то давно не сообщила бы об этом?

Она встала и, перекинув шлейф через руку, покинула комнату. Принцесса старалась казаться рассерженной, но в глубине души ее поднимался панический страх.

Огромный зал Гилд-холла сверкал: богатейший мозаичный пол, великолепные стенные фрески, резной потолок, под которым вдоль всего зала висели пестрые вымпелы и значки купеческих и ремесленных гильдий столицы – бакалейщиков, ювелиров, портных, торговцев нижним бельем и множества других. Представители цехов в солидных темных одеяниях, исполненные достоинства, составляли в зале подавляющее большинство. Рядом с ними придворные, одетые кричаще ярко, казались кучкой шутов.

Анна величественно взошла на отведенное ей за верхним столом место и подняла кубок за здоровье славных буржуа столицы. В ответ мэр тут же провозгласил ответный тост – за здоровье принцессы Уэльской и всех членов семьи Ланкастеров. Пир начинался, как должно, и инцидент с обмороком принцессы, казалось, уже был забыт.

Анна втайне побаивалась, что после волны дурноты, которую она недавно испытала, не сможет проглотить ни куска, однако шествовавшие чередой лакеи вносили такие изысканные яства, что она невольно ощутила желание отведать каждое из них. Здесь были душистый черепаховый суп в огромных серебряных супницах, маринованная семга, отварная камбала-тюрбо, рагу из грибов и устриц, исполинские омары с гарниром из тушеной капусты, зеленого горошка и салата, креветки в кипящем оливковом масле, овсяная каша с черносливом, паштеты из тунца и лососины и многое, многое другое.

Все это было торжественно расставлено на столах, зал наполнился звоном приборов и посуды, слышалась непринужденная речь, звучал приглушенный женский смех. В больших золоченых или серебряных кувшинах самых причудливых форм плескались густые, выдержанные вина, остальная посуда сверкала чеканкой, эмалью и глазурью, инкрустациями из дорогих камней. Анна невольно испытала восхищение перед всем этим великолепием, однако сидевшая рядом с ней леди Маргарита Бофор сухо заметила, что в былые годы происходившие в Гилд-холле банкеты были куда богаче и старый лис мэр Хамптон на этот раз явно поскупился для Ланкастеров.

– Вы забываете, миледи, что Англия пережила голодную зиму, а еще недавно пшеницу продавали по три шиллинга за бушель, так что мой отец был вынужден закупать зерно на континенте.

– Ваше высочество, вы могли бы напомнить также и о том, что сейчас время поста и на пиру могут подаваться лишь постные блюда. Однако в прежние времена в Гилд-холле и в эту пору умели как следует показать богатство столицы Англии.

Неожиданно графиня понизила голос:

– Правду ли сказал мне барон Стэнли, принцесса, что вы уезжаете из Лондона тотчас по окончании банкета?

Анна утвердительно кивнула.

– Да. Корабль с моим багажом уже ожидает меня. Епископ Йоркский по моей просьбе говорил со шкипером, и тот сказал, что ничто ее предвещает непогоды на море, а значит, я уже завтра встречусь с моим дорогим супругом.

Леди Маргарита едва заметно наклонила голову.

– Наверняка ваш отъезд связан с приближением войск Эдуарда Йорка. Мне кажется, вы не уверены в своем отце… Нет-нет, молю вас, не сердитесь! Я просто обеспокоена судьбой сына и также подумываю, не отправить ли и его во Францию.

Анна скептически подняла бровь.

– Клянусь благостным небом, мадам, я ни на миг не сомневаюсь в доблести моего отца и его преданности Алой Розе. И если я решила отплыть на континент, так только затем, чтобы умолять Маргариту Анжуйскую как можно скорее прибыть в Англию. Это лучшее, что я могу сделать, чтобы помочь отцу.

Неожиданно их беседа была прервана появлением дворецкого, возвестившего о прибытии герцогини Кларенс. Произошло легкое замешательство, поскольку Изабелла Невиль до последней минуты отказывалась прибыть в Гилд-холл, и ее появление в разгар пира стало для всех неожиданностью.

Анна была также удивлена. Не далее как два часа назад баронесса Шенли заверила ее, что Изабеллы не будет в Гилд-холле, что естественно в ее положении. И тем не менее, ее старшая сестра, в огромном двухъярусном головном уборе, расточая приветливые улыбки, появилась в зале. Двое пажей несли за ней длиннейший шлейф ее малинового шелкового платья.

Изабелла присела перед сестрой в самом глубоком реверансе, какой только позволял ее огромный живот, и Анна тут же поспешила поднять сестру. Они обменялись приветственными речами, и принцесса на мгновение заколебалась – где усадить Изабеллу? Сама она сидела между епископом Йоркским и графиней Ричмонд, как ближайшей родственницей Ланкастеров, и подвинуть именно сейчас леди Маргариту означало нанести надменной даме незабываемое оскорбление. К счастью, на помощь племяннице пришел епископ, галантно уступив свое место Изабелле и удалившись под тем предлогом, что ему необходимо побеседовать с мэром.

– Я не ожидала видеть тебя здесь, Изабелла, – негромко сказала Анна.

Изабелла с изяществом ополаскивала пальцы в поднесенном пажом серебряном тазу с розовой водой.

– Я и сама не думала быть. Однако, после того как леди Шенли сообщила, что ты намереваешься сегодня же отплыть из Англии и больше не сердишься на меня, я не выдержала. Нам предстоит разлука, а при том, как идут дела в королевстве, неизвестно, сколько она продлится. Я не хочу, чтобы между нами, дочерьми Делателя Королей, осталась горечь обиды. Вспомни пословицу: одинокая головня на ветру гаснет. И если я первой пришла к тебе с поклоном, не побоясь показаться с животом всему свету, то, во имя Господа, не таи на меня гнева, сестра.

Такие разговоры не принято было вести за трапезой. Изабелла говорила, едва шевеля губами, не поворачивая лица к принцессе. Анна же не произнесла ни слова. Ей ли не знать, что даже если на устах Изабеллы расцветают розы, это еще не означает, что ее сердце не таит шипов. Последняя встреча только подтвердила это.

На какое-то время между ними повисло молчание. Анна неспешно ела, ощущая на себе взгляд сестры. С хоров лилась приглушенная музыка. Услужливые виночерпии подливали и подливали гостям, дамы раскраснелись и хохотали, кавалеры состязались в остроумии.

Изабелла вновь заговорила:

– Я считаю, что, когда мы виделись последний раз, я была ослеплена гордыней. Свое старшинство в роду я сочла достаточным, чтобы забыть о том, что твое положение гораздо выше моего. Я преступила человеческие законы, а главное – позабыла о христианском смирении.

– Аминь, – с горечью усмехнулась Анна. – Я уже давно простила тебе, что ты, как девчонку, заперла меня у себя в покоях, но я не смогу забыть, что ты посвятила в мою тайну Джорджа.

– Но я не…

– Ах, Изабель, если ты хочешь, чтобы я все забыла и мы расстались дружески, ты не должна лгать.

Ее голос заглушили звуки труб, возвестивших вторую перемену блюд. Стольники торопливо уносили остатки яств, снимали вместе с посудой верхние скатерти, под которыми оказались новые – из белоснежного сукна с золотой бахромой. На столе появились высокое кувшины с новыми сортами вин, фаянсовые тарелки, прекрасные бокалы синего итальянского стекла, расписанные миниатюрными мифологическими фигурками. На дальних столах, где сидели уже изрядно подвыпившие члены цеховых братств, посуда была проще, тосты – громче, слышался женский визг. Однако все это затихало, когда мимо проплывали строгие церемониймейстеры, негромко, но внушительно напоминая, чтобы мастеровые не забывали, что на пиру присутствуют высокие особы.

В конце зала новая вереница слуг в ярких ливреях несла перемену: жареную форель с имбирной подливой, стерлядь, миног, пропитанных ликерами по флорентийскому рецепту, громадного копченого осетра, щук, улиток, анчоусы, мясо дельфина с гарниром из печеных каштанов, укропа, моркови и хрена, белое мясо угря, печеных раков, всевозможные пироги с острыми начинками. Анна ела, касаясь пищи кончиками пальцев и заставляя себя не бросаться на все подряд. Еда была удивительно вкусной, пряной, разнообразной, а аппетит у нее, несмотря на множество отведанных блюд, совсем не уменьшался.

Неожиданно она отметила, что ей небезразлично то, что они с Изабеллой обе в положении и, возможно, когда-нибудь их дети будут играть вместе. Если, конечно… Она взглянула на сестру. В отличие от нее, Изабелла едва прикасалась к пище. Вид у нее был совершенно несчастным, с лица исчезло даже обычное выражение светского высокомерия. Анна невольно подивилась тому, как глубоко переживает сестра их ссору. «Я не должна сердиться на нее. Мы были близки когда-то, и она первой пришла ко мне. Кому, если не мне, не знать, насколько она неуступчива. И то, что она обо всем сообщает Джорджу, обычное дело между супругами. Муж и жена – плоть едина, говорит Писание. А мне следовало бы оказаться умнее и не посвящать Изабель в свои секреты».

За столами наступило некоторое затишье, и в центре зала появился трубадур. Низко поклонившись гостям, он запел под звуки лютни песню о несбыточной любви. Мелодия была протяжной и зыбкой, голос певца очаровывал, и все невольно затаили дыхание. Анна заметила, что Изабелла дважды за это время попыталась заговорить с ней, но всякий раз как будто не решалась. Она была бледна, покусывала губы и нервно теребила в руках кружевную салфетку.

После выступления менестреля в зал толпой ввалились жонглеры и акробаты, они гремели бубнами, жонглировали горящими факелами, а танцовщицы в немыслимо ярких платьях выделывали головоломные пируэты. Анна невольно вспомнила, как она год назад терзалась, приревновав Филипа к одной из таких быстроглазых, кокетливых девушек.

Подоспела новая перемена блюд, вновь сменили скатерти, подали десерт – сладкие цукаты, апельсиновый пудинг в слоеном тесте, сухие винные ягоды, грецкие и лесные орехи, всевозможные варенья, сладкие ватрушки с изюмом, пирог, украшенный сахарными рыцарями, дамами и святыми. С хоров зазвучала музыка, и начались танцы: церемонная паванна, кароль, моррис, веселая и оживленная гальярда. Анне стало легко. Первый танец она протанцевала со своим юным кузеном, Генрихом Тюдором. Он был слегка навеселе и, отбросив осточертевшую ему маску гордого высокомерия, оказался весьма живым и не лишенным остроумия молодым человеком. Они с Анной даже слегка посмеялись над скучающим видом его матушки, поскольку в связи с предстоящим отъездом лорд Стэнли не смог выкроить ни минуты для бала. Затем она прошлась в медленном танце с молодым рыцарем Робертом Брэкенбери – высоким, молчаливым и так страстно пожиравшим ее глазами, что Анна едва дождалась окончания танца. Зато во время оживленной гальярды она прыгала и кружилась сразу с двумя партнерами, и ей было так весело, что она даже испытала угрызения совести при виде одиноко сидящей в углу сестры. Герцогиня расположилась в узком неудобном кресле, ее огромный живот нелепо оттопыривал шелк платья, а хрупкая шея клонилась, словно не выдерживая тяжести головного убора. Анна почувствовала жалость к ней и вновь подумала, что Изабелле нелегко было переступить через свою гордость, чтобы сейчас, буквально на сносях, появиться на людях только затем, чтобы просить прощения у сестры накануне ее отплытия. Поэтому, едва танец закончился, принцесса, все еще тяжело дыша, подошла к Изабелле и поцеловала ее.

– Прости меня, Изабель, если я была чрезмерно резка с тобой. Я не сержусь на тебя и рада, что между нами снова согласие.

Герцогиня смотрела на сестру широко раскрытыми глазами. Затем лицо ее пошло пятнами, а дыхание участилось. Анна заволновалась, но Изабелла жестом успокоила ее. Проглотив ком в горле, она сказала своим ровным, тягучим как мед голосом:

– Могу ли я попросить тебя после банкета ненадолго заглянуть со мной в Тауэр?

Анна пожала плечами.

– Разве в этом есть необходимость?

Изабелла как-то странно улыбнулась.

– Как сказать.

Она неуклюже поднялась и, опираясь на руку сестры, сделала несколько шагов в сторону.

– Сегодня вечером в Тауэре, в капелле Святого Иоанна, состоится венчание твоей любимицы Деборы Шенли и шталмейстера моего супруга Кристофера Стэси. И леди Дебора умоляла меня уговорить тебя присутствовать при этом.

Анна на мгновение растерялась.

– Все это так неожиданно, – наконец выговорила она, – А ты ничего не напутала? Ведь я видела Дебору сегодня, и она заявила, что ее свадьба состоится не ранее, чем жених будет посвящен в рыцарское достоинство.

– А больше она ни о чем не сообщила? – с улыбкой спросила Изабелла. – Например о том, что она в положении и свадьбу нельзя откладывать ни на час?

Анна не могла вымолвить ни слова, Дебора, которая всегда была так верна традициям! Неужели она настолько потеряла голову!.. Впрочем, ведь и сама она совершила нечто подобное… К тому же разве Дебора не сняла траур, который так долго носила, едва сблизившись с Кристофером?

– Но она ничего мне не сказала, – только и нашлась что вымолвить Анна.

– Дебора и от меня долго скрывала, пока однажды не бросилась в ноги и не повинилась во всем. Ты знаешь, я всегда строга к прегрешениям подобного рода, но не могу оставить соблазненную женщину в беде. Поэтому я немедленно написала мужу, и тот прислал шталмейстера в Лондон. Кристофер Стэси приехал несколько часов назад, и, когда леди Дебора наносила визит в Вестминстер, она еще не знала о его прибытии. Однако Джордж отпустил Кристофера всего на сутки, и завтра он должен уехать. Поэтому мы решили сегодня же обвенчать их. Свадьба будет более чем скромной, однако надеюсь, что ты не откажешься присутствовать на ней.

– Разумеется не откажусь. Но… Как мне покинуть банкет?

Изабелла, по-прежнему не глядя в глаза сестре, пренебрежительно рассмеялась.

– Моя маленькая сестренка Энн! Когда же наконец ты поймешь, что ты теперь принцесса и никто не осмелится сказать нет, если ты чего-то пожелаешь!

Анна раздраженно повела плечами.

– Дело вовсе не в этом. Ты забываешь, как сейчас в Лондоне смотрят на Ланкастеров. Что подумают городские старейшины, если я ни с того ни с сего покину банкет, устроенный в мою честь?

Изабелла поморщилась.

– Мне сообщили, что у тебя перед банкетом был легкий обморок. Разве не так? Что же удивительного в том, что ты, сославшись на недомогание, уйдешь немного раньше?

Какое-то время Анна размышляла.

– Хорошо. Но, Изабель, тебе все же придется немного подождать. Я велю принести тебе миндального крема и бисквитов, а также пришлю менестреля, чтобы он тебя развлек, однако не требуй, чтобы я покинула Гилд-холл немедленно, не воздав должного его хозяевам.

Изабелла впервые прямо взглянула на сестру.

– Не узнаю тебя! С каких это пор ты стала столь ответственной и церемонной?

Анна в ответ мимолетно улыбнулась герцогине и направилась туда, где сидели самые именитые и богатые торговые люди Англии.

Еще секунду назад она понятия не имела, о чем станет говорить с ними. Но отец когда-то внушил ей, что всегда можно расположить к себе человека, если задавать ему вопросы и делать вид, что для тебя нет ничего важнее его ответов. Эту тактику она и использовала сейчас. Ничего не смысля в коммерции, она спросила что-то насчет пошлин и причин роста цен и проявила такое понимание проблем негоциантов, выразив сочувствие их бедам и заботам, что вскоре хмуро приветствовавшие ее буржуа оживились и засыпали своими соображениями. Принцессе оставалось лишь кивать, иногда ссылаясь на свою некомпетентность. Так или иначе, почтенные отцы города чувствовали себя польщенными. Один из них, патриарх меховщиков, низко склонившись, прогудел в бороду:

– Мы всегда чтили вашего отца, леди Анна. Но теперь мы вдвойне счастливы, что Господь даровал нам столь разумную и сметливую принцессу.

Анне была приятна эта лесть. К тому же она действительно начинала понимать, что так беспокоит торговых и мастеровых старшин, и разговор перестал казаться ей скучным. Однако Изабелла, окруженная пажами и фрейлинами, уже направлялась к ней через зал, явно давая понять, что больше она не может ждать. Анна поднялась и, сославшись на усталость и недомогание, любезно распрощалась с именитыми лондонцами.

Она сразу почувствовала, что Изабелла буквально кипит.

– Никогда бы не предположила, что ты заставишь меня ожидать ради каких-то лавочников.

– Отец всегда высоко ценил их здравый смысл.

– Наш отец делал множество странных вещей.

Они спускались по широкой мраморной лестнице Гилд-холла, и Анна видела надменный профиль старшей сестры.

– Не наше дело судить поступки отца, – сухо заметила она. – Если не ошибаюсь, твой супруг всегда и во всем соглашался с ним.

Она ждала, что скажет на это Изабелла, однако сестра шла, глядя прямо перед собой, и Анна так и не смогла уяснить, известно ли ей что-либо об измене Джорджа. В глубине души Анна молилась, чтобы Изабелла ничего не ведала. Могло статься и так, что герцог Кларенс, щадя ее, не сообщал ей о своих планах.

Перед входом в Гилд-холл их ожидал верликот – вместительная подвесная коляска, плавно раскачивающаяся при движении впряженных в нее спереди и сзади мулов. Верликот Изабеллы был весь раззолочен и украшен цветными шелковыми занавесками, его сопровождали четверо латников в кирасах с пылающими факелами, ибо уже совсем стемнело. Двое слуг бережно помогли герцогине занять ее место на плюшевых подушках и повернулись, чтобы услужить принцессе, но та даже не взглянула на них. Остановившись и выпрямившись, как свеча, она неотрывно смотрела на одного из латников герцогини. Из-под его шлема без забрала выбивались пряди огненно-рыжих волос, а веснушчатое лицо при свете факелов походило на перепелиное яйцо.

– Джек Терсли! – громко окликнула его Анна, и воин тотчас оглянулся. – Что делаете вы в Лондоне, когда еще месяц назад я отправила вас с письмом к графу Уорвику?

Воин недоуменно уставился на принцессу. Он растерялся настолько, что вместо того чтобы спрыгнуть с седла и преклонить колено, остался сидеть перед принцессой Англии.

Изабелла выглянула из-за шелковой занавески.

– В чем дело, ваше высочество? Этот латник уже около месяца состоит на службе в гвардии моего супруга при Тауэре.

Анна зловеще улыбнулась.

– Весьма возможно. Именно месяц назад я отправила его с тайным посланием к Делателю Королей.

Только теперь Изабелла испугалась. Она смотрела на сестру, слегка приоткрыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Джек Терсли, казалось, окаменел. Внезапно он спешился и, громыхая начищенными до блеска латами, рухнул на колени в грязь перед принцессой.

– Клянусь могилой моего отца, клянусь честью матери, клянусь своей христианской верой и спасением души, я не ведал о том, что письмо предназначалось Делателю Королей. Вы можете велеть подвергнуть меня пытке, миледи, но и тогда я буду твердить, что был совершенно уверен, что послание адресовано супругу вашей сестры, герцогу Кларенсу.

Анна наклонилась к нему.

– Тебе ведь сказала это Бланш Уэд, не так ли?

Джек Терсли так побледнел, что его веснушки при свете факела, который он все еще сжимал в кулаке, стали казаться чернее макового семени. Он молчал.

Анна, продолжая все так же хищно улыбаться, разглядывала физиономию латника и в эту минуту как никогда была похожа на отца.

– Ты ведь не хочешь, чтобы тебя в самом деле вздернули на дыбу, Джек?

Латник облизал пересохшие губы.

– Ваше высочество, письмо мне и впрямь передала Бланш. Это было во время остановки в пути, когда вы совершали паломничество в Кентербери.

Анна кивнула и жестом подозвала офицера городской стражи.

– Сэр Ален, немедленно приведите сюда из Гилд-холла леди Бланш Уэд.

Тот неожиданно замялся.

– Ваше высочество, если вы имеете в виду ту черноглазую певунью, что всегда носит красное, то она уже больше часа, как покинула Гилд-холл.

– Тогда разыщите ее, где бы она ни находилась, и немедленно арестуйте.

Она опустилась в носилки рядом с герцогиней. Изабелла со странной робостью смотрела на сестру, но Анна упорно молчала. Так они ехали, пока впереди не показались сквозь сумрак тяжелые башни Тауэрского замка. Лишь тогда принцесса произнесла:

– Мне понадобятся письменные принадлежности, Изабелла. Перед отъездом я хочу вручить лорду Стэнли письмо к отцу.

Изабелла сидела, устало откинувшись на подушки сиденья. Анна не видела лица сестры.

– Хорошо, – ответила герцогиня. Голос ее звучал неприязненно. – Тотчас после обряда венчания ты получишь все, что потребуется.

12

Свадьба в Тауэре

На бастионах и башнях замка Тауэр пылали огни. На фоне темного звездного неба это выглядело весьма эффектно. В неясных колеблющихся и пляшущих отблесках пламени старинные зубчатые башни казались еще величественнее и мрачнее. Между темными зубьями стен маячили силуэты стрелков в стальных шлемах, медленно двигавшихся вдоль укреплений с аркебузами на плечах. За их спинами колоссальным монолитом возвышалась старинная Белая Башня, построенная еще в годы правления первого короля нормандской династии. Это был чудовищных размеров куб с четырьмя меньшими башнями по углам. Тяжелые стены Белой Башни лишь кое-где были прорезаны узкими бойницами. В XIII веке эту циклопическую башню побелили известкой, отсюда и возникло ее название – Белая Башня. По традиции короли всегда проводили здесь ночь перед коронацией. Тауэр все еще считался королевской резиденцией, однако, чем оживленней, роскошней и комфортабельней из года в год становился Вестминстер, тем реже двор жаловал своим вниманием эту старую резиденцию. А после того как Уорвик десять лет назад заточил в одной из башен Тауэра короля Генриха VI и тот томился там до тех пор, пока год назад тот же Уорвик не даровал ему свободу, о Тауэре все чаще стали поговаривать как о тюремной крепости.

Стены замка, как и полагалось, опоясывал широкий ров. В его стоячих водах зыбились отражения огней на башнях. Дубовый подвесной мост был опущен. Копыта коней глухо били в настил из толстых досок. Плавно покачиваясь в верникоте, сестры Невиль переправились через ров и миновали низкую арку первой крепостной стены.

При свете факелов Анна видела толпящуюся челядь, темнеющие в отдалении служебные и жилые постройки. Вокруг сновали закованные в сталь воины. Их было гораздо больше, чем она привыкла видеть в Вестминстере. Здесь располагались почти вся городская милиция и отряды лучников, наводивших в Лондоне порядок, а также стража монетного двора и личная охрана герцогини Кларенс. Минуту спустя Анна увидела барона Стэнли в полном боевом облачении, выходившего из кардегардии. Она хотела его окликнуть, чтобы сообщить, что отдала приказ арестовать Бланш, ибо доподлинно узнала о ее предательстве, но передумала. Стэнли о чем-то оживленно беседовал с капитаном городской милиции, и Анна решила, что встретится с ним позже на пристани и спросит совета, как ей теперь быть. Впрочем, она и без этого знала, что скажет ей барон: не покидать Англию, самой отправиться к отцу и все ему поведать. В то же время она сознавала, что ни при каких обстоятельствах не последует этому совету, поскольку обязана как можно скорее встретиться с мужем.

Они проехали вторые ворота между двумя круглыми башнями и вскоре остановились. К их экипажу бросились лакеи в ливреях дома герцога Кларенса, чтобы помочь дамам выйти, однако Анна не стала дожидаться, пока ее поддержат, и, закинув шлейф на плечо, легко соскочила на утоптанную землю. Изабелла же выбиралась с трудом, опираясь на плечи прислуги и придерживая живот. На сестру она не глядела, и, едва встав на ноги, тотчас направилась в сторону Белой Башни. Анна догнала ее, и сестра странным скрипучим голосом, словно не разжимая губ, сказала:

– Отправимся сразу в капеллу. Тебе нужно спешить, да и молодые, пожалуй, уже заждались…

Они поднялись по боковой каменной лестнице на второй этаж. Здесь было сумрачно, отсветы факелов в серебряных подставках терялись среди сложенных из грубо отесанных глыб чудовищно толстых стен. Анну оглушила окружавшая их тишина. Казалось, в Белой Башне нет ни души, а шум и гомон дворовой толпы остался по ту сторону закрывшейся за ними двери. Ей стало не по себе, и она взглянула на Изабеллу. Сестра также смотрела на нее. Дыхание ее было тяжелым и неровным, Анна видела блестевшие у нее на лбу бисеринки пота. Ощутив взгляд принцессы, Изабелла попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вялой, больше похожей на гримасу.

– Что с тобой, Изабель? Тебе дурно?

Не отвечая, герцогиня взяла факел из подставки и стала подниматься по винтовой лестнице. Анна, стараясь не наступать на шлейф сестры, последовала за ней. Сама не зная почему, она почувствовала волнение. Колеблющийся свет на исполинской кладке, шествующая впереди герцогиня в богатом, слегка подрагивающем при ходьбе головном уборе, отбрасывающем причудливую тень, и бархатный мрак позади – все это вызвало у Анны какой-то нервный озноб. Молчание сестры, ее непроходящее напряжение казались ей необъяснимыми, но она пыталась успокоить себя. «Чего мне бояться? Мы дети одной матери. В наших жилах одна кровь». Однако странное ожидание росло и росло в ней, пока она, глядя снизу вверх на фигуру сестры, не подумала: «Изабелла – жена Джорджа. А Джордж знает обо мне все. Он читал мои письма к отцу». – Однако тут же одернула себя: «Но не решится же она вновь запереть меня! И именно сейчас, когда я приобрела такую власть в Лондоне!»

Наверху скрипнула дверь, и они вступили в старинную капеллу Святого Джона. Ее круглые тяжелые колонны и гладкие, без всяких украшений, арки казались угрюмыми и недружелюбными при ясном свете свечей. Изабелла опустила факел в бочку с водой, и он яростно зашипел. Анна вздрогнула от резкого звука, но тут заметила стоящую возле одной из колонн Дебору Шенли и с улыбкой шагнула навстречу, протягивая руки к подруге.

– Ах, моя дорогая, ты и не представляешь, как я за тебя рада!

Лицо Деборы светилось тихим счастьем, она была так прекрасна, что Анна, забыв все страхи, залюбовалась ею. Баронесса была одета в уже знакомое принцессе платье из розового дамаска[67] с отделкой из синего бархата, с длинными разрезными рукавами, украшенными фестонами. Анна подумала, что, судя по всему, у недавно снявшей траур Деборы все еще недостает нарядных платьев, однако светлые тона идут ей больше всего, и она выглядит просто красавицей, хотя, вероятно, все дело в ослепительном сиянии глаз, в безмерно счастливой улыбке баронессы.

– Ты могла бы намекнуть мне хоть словом, – мягко упрекнула ее Анна.

– Ваше высочество, но ведь я тогда еще и сама ни о чем не ведала. Кристофер примчался так внезапно!..

– Не о том речь, – сказала Анна, лукаво подмигнув Деборе.

По лицу баронессы скользнула мимолетная тень непонимания, но она, все так же улыбаясь, пожала плечами, давая знать, что не знает, о чем речь. Анна даже обиделась – прежде Дебора ей больше доверяла. Она не стала больше намекать на то, что секрет баронессы ей известен, и повернулась к Кристоферу Стэси, чтобы сказать ему несколько теплых слов. В отличие от лучившейся счастьем Деборы, ее жених был скорее сумрачен, а еще вернее, напряжен, как тетива.

Было заметно, что он прямо с дороги, его кожаная одежда предназначалась для поездки верхом, а на ногах были сапоги с высокими, выше колен голенищами, на которых кое-где засохла грязь. Отвечая, он не смотрел в глаза принцессе, руки его беспокойно теребили пояс, и Анна готова была поклясться, что его что-то тревожит. Она даже занервничала – неужели молодой Стэси вовсе не жаждет этой свадьбы? Как такое возможно? Только последний глупец может не желать соединить свою судьбу со столь знатной, богатой и прекрасной дамой, как Дебора Шенли.

Беседуя с Кристофером, Анна случайно взглянула через его плечо – туда, где возвышался освещенный двумя маленькими свечами алтарь, на котором стояла дароносица и поблескивало шитое гарусом покрывало. Малорослый служка, почти карлик, помахивал кадилом, немного разгоняя затхлый сырой воздух в часовне, а перед алтарем молился священник в темной ризе, поверх которой был наброшен белый стихарь. Анна приметила гладко выбритую тонзуру, мощные плечи святого отца. Вот он поднялся и повернулся. Слова замерли на устах принцессы. Перед ней был Джон Мортон. Он смотрел на Анну с улыбкой, и ей пришлось снова подавить волну беспокойства. Нет, в том, что обряд совершит капеллан герцогини, не было ничего необычного, но была необычна улыбка этого человека – торжествующая и насмешливая. Никогда прежде Джон Мортон не решился бы смотреть с таким выражением на свою принцессу. Даже в поклоне, которым он ее приветствовал, был откровенный вызов.

– Рах vobiscum[68], – елейно произнес он, что так не вязалось с его откровенно смеющимся взглядом.

Почти машинально Анна ответила:

– Et vobis pater reverendissime[69]!

Но уже в следующий миг она вскинула голову, резкие, обличающие слова уже готовы были слететь с ее уст, однако рядом раздался голос Изабеллы.

– Дорогая сестра, поторопимся. У сэра Кристофера всего одна ночь, да и священник заждался.

Анна не произнесла ни слова и отступила к Изабелле. Джон Мортон занял свое место, а жених, взяв невесту за кончики пальцев, подвел ее к алтарю, где оба опустились на колени. Водворилась тишина, лишь позвякивали цепочки кадила в руках служки да слышалось бормотание Мортона, призывающего благословение Божие на юную пару.

Анна видела, как Дебора дважды слегка поворачивала лицо к сэру Стэси, так что становились видны ее округлая щека и длинные, загнутые вверх ресницы. Шталмейстер же стоял не шевелясь, не двигаясь, он как будто и не глядел на Нортона, лишь порой, когда неверный отсвет пробегал по его кожаной куртке, казалось, что плечи его то никнут, то вновь расправляются. Анна даже начала сердиться на него: неужели в такую минуту он не может сосредоточиться, словно его раздражает сама церемония. Она искоса взглянула на сестру. Изабелла оставалась невозмутимой. Голова ее была гордо откинута, руки с силой сжаты на груди. Позади нее стояла какая-то дама, лица которой Анна не могла различить, и еще двое просто одетых мужчин. Она вгляделась внимательнее – и ее поразил их плебейский облик. На друзей Кристофера Стэси они вовсе не походили. Коренастые, с угрюмыми, почти разбойничьими лицами, в темных поношенных куртках, какие обычно надевают под кольчугу, они скорее смахивали на простых солдат, людей из гарнизона Тауэра. Странно, что именно их пригласили на это венчание.

В этот миг Джон Нортон приблизился к Деборе и Кристоферу, и Анна невольно замерла, вслушиваясь в извечный вопрос к жениху и его ответ:

– Я, Кристофер из рода Стэси, перед Богом и людьми выбираю спутницей жизни и законной супругой…

Анна мечтательно улыбнулась. Она видела, что Дебора по-прежнему смотрит на жениха, но теперь и он открыто глядел на нее, произнося слова мягким, грудным баском и вкладывая в них истинное чувство. Сердце Анны сладко заныло, и ее охватила грусть. Она и завидовала счастью Деборы, и в то же время радовалась, что та, пройдя через столько невзгод и испытаний, наконец нашла свое счастье. Счастье… Именно в нем ей самой было отказано… И она судорожно вздохнула, услышав:

– …отныне и навсегда, пока нас не разлучит смерть.

Теперь заговорила Дебора:

– Я, Дебора, баронесса Шенли, перед Богом и людьми…

Это прозвучало негромко, но с такой пронзительной нежностью, что у Анны на глаза навернулись слезы. Но в это мгновение она заметила, как заколебались язычки пламени свечей, – словно где-то распахнули дверь. Джон Мортон выпрямился и поверх голов жениха и невесты взглянул на Анну. Это становилось невыносимым. «Погоди же! Я еще успею спросить у тебя, почему ты вчера так поспешно исчез из зала капитула, явно избегая встречи со мной! И если не получу достаточно убедительного ответа, то сидеть тебе еще сегодня под замком, как и этой предательнице Бланш!»

Она приметила, что Мортон бросил осторожный взгляд куда-то в сторону, во мрак, а затем, как ни в чем не бывало, соединил руки Деборы и Кристофера и елейным голосом изрек:

– Ego coniogo vos in matrimonium in nomine Patris et ilii et Spiritus Sancti. Amen[70].

– Аmen, – негромко повторили за ним присутствующие, творя крестное знамение.

Казалось, все течет, как обычно, но вместе с тем что-то изменилось вокруг. Охранники позади зашептались, и это возмутило Анну. Изабелла взглянула было на сестру, но едва та повернулась к ней, сейчас же отвела взгляд. Глаза ее заметались, и Анна готова была поклясться, что Изабелле более всего сейчас хочется вскочить и броситься прочь. Лишь дама за ее спиной оставалась спокойной, время от времени поглядывая куда-то вверх, на хоры. Анна невольно проследила за ее взглядом и обнаружила, что там, в полумраке скрывается чья-то фигура. Ей недоставало света, чтобы разглядеть лицо этого человека. Она видела лишь высокие сапоги, как у Кристофера, забрызганные грязью, и меховую опушку камзола до колен. Анна непонятно почему вдруг заволновалась и даже пропустила момент, когда новобрачные обменялись поцелуем у алтаря.

Началась месса. Джон Мортон теперь стоял лицом к алтарю, отправляя службу. Малорослый служка по-прежнему ритмично помахивал кадилом, глядя перед собой. Казалось, что он один ничего не замечает. В эту минуту человек, скрывавшийся на хорах, выступил из-за колонны и с улыбкой кивнул Кристоферу. Анна тотчас узнала его. Это был Джордж, герцог Кларенс.

Анна была так ошеломлена его появлением, что поначалу ничего не заподозрила. В ее голове теснились какие-то нелепые обрывки мысли: почему никто не поставил ее в известность о том, что герцог не в Глостершире, а вернулся в Лондон, почему он опоздал на свадьбу своего шталмейстера, ведь, судя по их виду, они прибыли вместе и совсем недавно, так что даже не успели переодеться? Известно ли было Изабелле, что ее супруг сейчас в Тауэре? Она взглянула на неподвижно стоящую Изабеллу – и ее словно молнией пронзило. Сестра знала, знала, что Джордж в Лондоне. Именно она заманила ее сюда, чтобы устроить встречу с ним. Ведь если герцогу Кларенсу и удалось перехватить оба ее прежних послания, то вряд ли он сможет сделать это теперь, когда письмо повезет Стэнли с сильным и хорошо вооруженным отрядом. А значит, граф Уорвик все-таки узнает наконец о предательстве зятя. Анна ощутила мимолетное торжество. Что бы ни говорил Кларенс в свое оправдание, как бы ни извивался и молил – она сделает то, что решила сделать.

Служка наконец оставил в покое кадило и принес из-за алтаря книгу, которую водрузил на резную подставку. Жених и невеста поставили свои подписи, затем расписалась Изабелла и протянула перо сестре. Анна почувствовала, как в ней поднимается гнев. Чего они добиваются? Они составили заговор (теперь Анна уже не сомневалась в том, что Изабелла знает все о планах мужа), они перекинулись на сторону Белой Розы, но не в их силах заставить ее молчать. Разумеется, старшая сестра, во всем покорная своему мужу и повелителю, готова ради него предать даже отца, и она вряд ли даст Анне письменные принадлежности, но молчать-то они ее не смогут заставить, и барон Стэнли доставит Делателю Королей весть об измене своего названого сына!

Анна расписалась так стремительно, что взвизгнуло гусиное перо.

– Я поздравляю тебя, дорогая!..

Дебора слабо улыбнулась и взглянула на мужа. Но Кристофер Стэси оставался серьезным и не сводил взгляда с лица принцессы. Показалось Анне или нет, но в его глазах мелькнуло сочувствие. Именно это вдруг испугало ее. Она круто обернулась. Двое стражников угрюмо стояли у дверей, Джон Мортон светился торжеством, а Изабелла не сводила с нее остановившегося взгляда. Даже Дебора вцепилась в руку мужа.

«Неужели все они лишились рассудка? Я немедленно велю арестовать их как изменников!»

Она решительно шагнула к двери. И в этот миг Джордж, легко перешагнув через перила, спрыгнул с хоров и преградил ей дорогу.

За спиной испуганно ахнула Изабелла, но Джордж послал ей воздушный поцелуй и уставился в побледневшее лицо принцессы. От него тяжело пахло вином, он улыбался. Его кудрявые волосы были в беспорядке отброшены со лба, на щеках темнела щетина. У Джорджа были серо-зеленые, почти прозрачные глаза, но в этот миг из-за неестественно расширившихся зрачков они казались черными, а белки были исчерчены кровавыми прожилками.

– Рад видеть вас, кузина. Клянусь страстями Господними, вы даже не можете себе представить, как я рад вас видеть!

Анна отшатнулась.

– Вы пьяны, герцог!

Джордж лишь пожал плечами и состроил шутовскую мину.

– После той скачки, какую я вынес, мудрено было не выпить кружку доброго старого эля. Ведь я так торопился на свадьбу!

– Фигляр! – сквозь зубы бросила Анна и хотела обойти его стороной, но герцог довольно грубо схватил ее за руку.

– Куда же вы, ваше высочество? А свадьба? Неужели вы откажетесь поднять бокал за здоровье молодых?

Он дважды громко хлопнул в ладоши. Отворилась дверь и, к изумлению Анны, в капеллу вошла Бланш Уэд. Широко открытыми глазами принцесса следила за тем, как ее фрейлина, неся перед собой поднос с бокалом, приблизилась и присела в низком реверансе. Затем она выпрямилась и улыбнулась. В ее улыбке светилось то же торжество, что и у Джона Мортона.

Анна почти машинально взяла бокал, но холод тяжелого вишневого стекла заставил ее опомниться.

– Что вы делаете здесь, Бланш?

– Я здесь по приказу герцога Кларенса.

Ее голос был резким и трескучим. Куда подевалась милая девчушка с ямочками на щеках, так веселившая Анну? Перед ней стояла новая Бланш – сухая, решительная, жестокая.

Джордж наслаждался ситуацией.

– Вы разве не знаете леди Уэд? Это странно, принцесса. Ведь Уэды так возвысились при Йорках, а леди Бланш была любимой фрейлиной королевы Элизабет. Она-то и принесла мне ваши первые латинские записки. Как это там было: «Наnnibal ad hortas»? Или еще: «Тu quoque, Brute!» Школярская латынь. Не знаю, как граф Уорвик, но я-то сразу понял, в чем дело.

– Там была еще одна фраза, – сухо сказала Анна. – «Lupus pilum mutat, non mentem».

Герцог смахнул с лица улыбку.

– Пейте, Анна! Это превосходное вино, выдержанная мальвазия.

Анна вдруг не на шутку испугалась,

– Вы что, задумали меня отравить?

– Ради неба, что вы такое говорите, кузина? Может ли быть, чтобы Изабелла позволила погубить любимую сестрицу?

– Почему бы и нет? Если она готова вам в угоду свести в могилу родного отца, то что ей помешает отравить сестру, которую уязвленное честолюбие Изабель считает более удачливой?

Позади раздался шорох платья герцогини.

– Нет, Анна, нет…

Но Джордж жестом заставил супругу молчать.

– Вы скверно думаете о моей жене, принцесса. Изабелле пришлось выбирать, чью голову ей менее предпочтительно видеть на Лондонском мосту, вот и все. Выбор был не в пользу Делателя Королей. Сейчас же никто не намерен причинять вам зло. Вы уснете и будете сладко спать в одной из башен Тауэра, а в это время преданная нам леди Барбара, – кивнул он в сторону стоявшей неподалеку придворной дамы, – в вашем платье и под вуалью взойдет на корабль и отчалит из Лондона. Лорд Стэнли, как бы ни было это для вас прискорбно, ничего не передаст Делателю Королей…

– Вы с ума сошли! Вы полагаете, что Стэнли ничего не заподозрит? Или на корабле не заметят подмены?

– О Стэнли вам не стоит беспокоиться. А капитан уже получил свою плату и будет молчать до тех пор, пока близ Тинбери не высадит леди Барбару на берег. Что касается вас, то вы останетесь в Тауэре вплоть до вступления моего брата, короля Эдуарда, в Лондон.

Его глаза зловеще сузились.

– Пейте же поскорее! Пейте, или я велю своим людям насильно влить вам в горло это вино.

В этот миг прозвучал полный ужаса голос Деборы:

– Ради всего святого! Что здесь происходит?

Кларенс досадливо поморщился.

– Кристофер, уведите свою супругу!

В тот же миг Анна выплеснула вино в лицо Джорджу и, с силой оттолкнув Бланш, кинулась к двери.

– На помощь! Стража! Измена! Измена!

В дверях ее схватили люди герцога, стали заламывать руки. Анна кричала и вырывалась. Ей пытались заткнуть рот, но она кусалась и отбивалась так, что двое дюжих стрелков не могли с ней справиться. Герцог бросился на подмогу, но отчаяние придало Анне сил, и она боролась с ожесточенным упорством. Она потеряла эннен, волосы ее разметались, а тело извивалось, как угорь, в руках мужчин. Анна вновь закричала что было силы, но ее ударили по голове чем-то тяжелым и, когда она стала оседать, затолкнули в рот кляп, так что она едва не задохнулась. Где-то неподалеку отчаянно кричала Дебора и билась в руках мужа, пока герцог яростно не рявкнул:

– Уйми ее, Стэси, уйми, если тебе дорога ее жизнь!

Крик Деборы превратился в глухое мычание – шталмейстер зажал ей рот. Возле алтаря одиноко стояла Изабелла. Она отвернула лицо, чтобы не видеть, как трое мужчин управляются с ее сестрой. Испуганный служка на четвереньках уполз за алтарь. Леди Барбара всем телом припала к одной из колонн.

Откуда-то из мрака возник Джон Мортон и накинул на голову Анны плотную ткань. Она почувствовала, что задыхается, а в это время ее спутали по рукам и ногам. Воздуха не хватало, тело слабело. Наконец, повиснув на руках своих мучителей, Анна Невиль потеряла сознание.

13

Его Светлость герцог Кларенс

Свод над ее головой был с древним, позеленевшим от плесени рельефным орнаментом. На сырых и темных каменных стенах, слева от пленницы поблескивали струйки воды. Где-то поблизости горел огонь. Анна немного повернула голову и увидела факел, воткнутый в старое заржавевшее кольцо.

Сознание постепенно прояснялось. Анна почувствовала, что ей трудно дышать. Горло горело. Во рту у нее все-еще был кляп. Анна слабо застонала и попыталась вытолкнуть его языком, но тут же ощутила, что руки у нее свободны. Стало легче дышать, но горло по-прежнему саднило, рот был полон волокон шерсти. Отплевываясь, она села. И только теперь заметила, что она в одной рубахе. Анна удрученно вздохнула. Что ж, видимо, все вышло так, как хотел Кларенс, – бросил ее в какое-то подземелье, а ее платьем воспользовались, чтобы выдать кого-то за принцессу, поднимающуюся на корабль. Для всех Анна отныне во Франции, хотя на самом-то деле она лежит в этом каменном мешке, не в ее силах исправить случившееся.

Анна огляделась. Подвал был не слишком просторным. Каменные ступени без перил вели вверх, к окованной железом двери. В центре – стол и скамья, на полу – темная полусгнившая солома. Она сидела на другой скамье, покрытой овечьими шкурами. В ногах Анна заметила какую-то жалкую одежду и тотчас схватила ее. Платье из грубого домотканого сукна было широко для нее. Это была одежда простолюдинки или прислуги, без шлейфа, едва достигавшее щиколоток. Надев его, Анна усмехнулась. Она все еще оставалась в шелковых чулках и остроносых темно-красных башмачках без каблуков с завязками, перехваченными крест-накрест вокруг стройных лодыжек.

В это время за дверью послышались какие-то приглушенные звуки, затем последовал скрежет отодвигаемых засовов. Анна стремительно села, забившись в угол и поджав колени. «Если это Джордж, его физиономии несдобровать. Проклятый пес! Он считает, что я его боюсь? Ну уж нет! Даже Ричарда Глостера я сумела поставить на место, а уж он, бесспорно, стоил двоих, если не троих таких, как Кларенс».

И все же Джордж был лжив, двуличен и непредсказуем. К тому же он не упускал случая поглумиться над теми, кто слабее его. Анна все еще старалась взять себя в руки, когда дверь с лязгом распахнулась и, склонившись под низкой аркой двери, вошел Кларенс. Засовы тут же задвинули снаружи, а герцог остался стоять наверху лестницы, с улыбкой глядя на нее.

– О, только подумать – моя милая кузина уже в полном порядке! Вы очаровательно выглядите, ваше высочество.

Анна молчала. Герцог неторопливо, словно пересчитывая ступени, сошел с лестницы и, придвинув ногой скамью, уселся, уперев локти в стол.

– Резиденция для столь высокородной леди, конечно, не совсем подходящая, но вы сами вынудили нас к этому. Здесь, в этом каменном мешке, вас никто не станет искать, сколько бы вы ни звали на помощь. В старину строили на славу – толщина стен достигает пятнадцати футов, здесь нет окон и сюда ведет лишь один ход – который, заметьте, замаскирован наверху в кладке стены. Я бы и сам ничего не знал об этом заброшенном склепе, если бы однажды Делатель Королей не показал мне его. Старина Дик Невиль неплохо знал планировку Тауэра.

Анна в упор смотрела на герцога.

– И сколько вы намереваетесь продержать меня здесь?

Кларенс сделал неопределенный жест.

– Все будет зависеть от того, как скоро мой брат Эдуард вступит в Лондон.

– А если это окажется ему не по силам?

– Отчего бы это? У него великолепная армия, преданные сторонники, и он быстрым маршем движется в сторону столицы. А вы, бедная моя кузина, все еще не теряете надежды, что спившийся Медведь, ваш батюшка, сумеет противостоять Йоркам?

Он хрипло захохотал, раскачиваясь на скамье.

– Да ведь он уже наполовину труп. Этот чудак итальянец Маттео Клеричи все еще надеется на невозможное, но он отнюдь не Господь Бог. Да-да, леди Анна. Делатель Королей сгнил изнутри. Я давно заметил, что с ним не все ладно. Его выворачивало наизнанку после пустяковой попойки, а затем он запирался с Клеричи, в надежде что тот исцелит его. Правда, каким-то чудом он держался в последнее время, но после того как Нэд Йорк высадился в Англии и стал собирать войска, снова пустился во все тяжкие. Он пил так, как будто завтра настанет Судный день и нельзя терять ни минуты. Впрочем, для него это так и есть, ибо мой брат не пощадит того, кто пытался захватить его жену, беременную наследником, и готовил плаху ему самому.

– По-моему, вы торопите события, милорд. Ведь Эдуард Йорк все еще не вернул корону. Да и схватка между ним и Делателем Королей еще не состоялась. А мой отец, чтобы там вы ни говорили, вовсе не тот человек, который может так скоро сказать «аминь».

– Вы еще добавьте, что Делатель Королей по-прежнему популярен в Англии и все вояки боготворят его! Ха! Блажен, кто верует! Уорвик утопил свою победу в вине в тот день, когда бражничал в Ковентри, а Эдуард с войсками приближался к Ноттингему. И пока Уорвик справлялся с очередным приступом недуга, Йорк обошел его и теперь именно его, венценосца Эдуарда IV, а вовсе не Делателя Королей с восторгом ждут в столице.

Судя по всему, Кларенсу доставляло удовольствие унижать своего тестя в глазах дочери. Поэтому, криво улыбнувшись, он продолжил:

– Ваш батюшка, миледи, в решительный момент оказался настолько плох, что даже не смог сесть на лошадь, когда попытался двинуться за Эдуардом, и это видели все его сторонники, все его воины. Целый день после этого он блевал кровью и стонал, а поднявшись к вечеру, имел столь жалкий вид, что мало кто поверил бы в то, что этому человеку под силу остановить Йорков.

Анна прижала руки к груди.

– Вы лжете, Джордж Плантагенет! Вас душит злоба, потому что рядом с отцом вы всегда ощущали свое ничтожество.

Джордж внезапно резко подался вперед.

– Да, я зол на него. Но вовсе не потому, что в чем-то уступал этому спившемуся старику. Я зол из-за того, что он предал меня!

– Предал вас?

– Да. Меня и Изабеллу. Когда я ради него оставил Эдуарда, то он обещал сделать меня королем. Но вместо этого он, словно ручная обезьяна, кинулся к Ланкастерам. Поначалу я думал, что это лишь хитрость, однако после того, как вы обвенчались с принцем Уэльским, понял, что меня предали. При Эдуарде я был вторым из Йорков, братом короля, теперь же стал никем.

– Не гневите Бога, милорд. Вы второй протектор королевства, и я не думаю, что Эдуард IV сможет предложить вам должность выше той, что предоставил вам Уорвик. К тому же у Эдуарда есть законный наследник, который преграждает вам путь к трону. У Ланкастеров же нет детей, и по Амбуазскому договору вы все еще остаетесь наследником престола.

На какой-то миг ей показалось, что Джордж осознал то, что она говорит, и продолжала:

– Сейчас вы заседаете в Совете, Уорвик почитает и любит вас и не оставит в тени. В то же время еще вопрос, простит ли вам измену Эдуард или же использует вас в своих интересах, а затем отшвырнет.

Джордж вдруг свирепо грохнул кулаком по столу.

– Дьявол и преисподняя! Клянусь башкой сатаны, это уже ничего не меняет. Еще неизвестно, как долго мы с Уорвиком продержались бы при дворе, вернись в Англию Маргарита. Эдуард же с Ричардом еще в ту пору, когда я был изгнанником и враждовал во Франции с проклятой королевой Алой Розы, писали мне, заклиная вернуться в семью. Тогда я отказался. Но потом, когда братья попали в беду, во мне вспыхнула кровь Йорков и я уже не мог не помнить, что мы вышли из лона одной семьи.

Анна утомленно кивнула.

– Как это благородно. Разумеется, если отбросить вашу фразу насчет того, что вы были разочарованы в Уорвике, поскольку он не сделал вас королем, а предпочел Ланкастеров.

Джордж, глядя исподлобья, уставился на Анну сверлящим взглядом.

– Да. И если бы вы не были женой принца Уэльского, я мог именно теперь, когда Уорвик окончательно разочаровался в Маргарите Анжуйской, убедить его посадить нас с Изабеллой на трон. Ведь сейчас, когда он оказался inter mallum et incudem[71], самым разумным было бы возвести на престол меня. Ведь герцогиня Йоркская во всеуслышание объявила, что Нэд незаконнорожденный, а значит, первым претендентом на престол являюсь я. Ланкастеры слишком слабая ветвь, чтобы оставаться на троне. И я говорил об этом Уорвику, но всякий раз он отмахивался, твердя: Анна, Анна и еще раз Анна! Словно Изабелла и не была его дочерью, и уж во всяком случае менее вас была достойна носить корону.

Теперь Джордж почти кричал. Он тяжело, с присвистом, дышал, не сводя налитых кровью глаз с принцессы.

Анна молчала. Теперь ей стало ясно, как Кларенсу удалось восстановить Изабеллу против отца и сестры.

Наконец герцог немного остыл и заговорил более рассудительно. Даже мимолетно улыбнулся.

– Только что я был на пристани у Тауэра и наблюдал за вашим отплытием во Францию, миледи. Я был в плаще с капюшоном, и меня никто не узнал. Было слишком темно, и лишь фонари на судне освещали часть пристани и трап. Вам интересно? Смею заверить вас, что ваш дядюшка, епископ Джордж Невиль, собственной персоной проводил вас и благословил в дорогу. Так же, как и сестра. Весьма трогательно было видеть сестер Невиль в момент прощания. Находился там и лорд Стэнли. Этот недотепа слишком почтителен с дамами, чтобы рискнуть мешать им в такую минуту, не говоря уже о том, чтобы заглянуть под вуаль и удостовериться, подлинная ли принцесса поднимается по сходням на борт карака[72]. Правда, когда принцесса уже оказалась на палубе, он как будто забеспокоился. Точнее, барон был озадачен тем, что никто не передал ему никакого послания. Но Изабелла успокоила барона, заверив, что письмо, которое вы намеревались передать с ним, уже отправлено с ее людьми. Кто посмеет усомниться в словах родной сестры принцессы?

Анна встрепенулась.

– Но епископ? Неужели и он ничего не заподозрил?

Джордж на мгновение задумался.

– Нет. По-моему, его преосвященство даже рад тому, что вы покинули Англию.

Анна резко вдохнула сырой, отдающий гнилью воздух. О, она прекрасно понимала, как епископу хотелось, чтобы ее не оказалось в Лондоне. По-видимому, он был извещен, что Эдуард окажется у стен столицы гораздо раньше его брата, и потому стремился отослать племянницу подальше. И узнал он обо всем этом от Джона Мортона. Бедный, постоянно колеблющийся дядя Джордж! Ведь именно сейчас ему придется противостоять мощной армии Йорков, ему – мирному, мягкому и слабохарактерному человеку. Анне стало не по себе. Теперь, когда и барон Стэнли покидает столицу, Джорджу Невилю не на кого будет опереться. И если Джон Мортон станет по-прежнему влиять на него… Анна вспомнила, каким подавленным, отчаявшимся выглядел епископ вчера в зале капитула. Вчера… Ей казалось, что с того вечера прошла вечность. Еще вчера она была принцессой, а теперь всего лишь жалкая узница…

Она вздрогнула – Джордж быстрым движением подсел к ней. При багровеющем свете факела глаза его сально блестели.

– Черт побери, – глухо пробормотал он. – Мне всегда нравились женщины с распущенными волосами.

От него пахло вином. Герцог протянул руку, словно хотел коснуться ее лица, но она резко подалась в сторону. Джордж захохотал, однако Анне было не до смеха. Она знала, что нравится мужу сестры, и сейчас, когда она в его власти, это было вдвойне опасно. Джордж, хотя и воспитывался в благородной семье в соответствии с кодексом рыцарской чести, был разнузданным и упрямым. Даже то, что он слепо метался от одной партии к другой, роняя в глазах достойных людей свое доброе имя и вызывая недоумение, свидетельствовало, что умом он не блещет. И если когда-то Ричард Глостер напугал Анну своей яростью, то от Джорджа следовало ожидать любой глупости.

– Когда вы заподозрили, что мне известно о вашем сговоре с Эдуардом? – торопливо спросила она, чтобы отвлечь его.

Джордж сразу клюнул. Он уперся ладонями в колени и поглядел на принцессу с выражением торжествующего превосходства.

– Когда вы встретились с Филипом Майсгрейвом. Да, именно тогда у меня появились подозрения, но не более того. Я послал за вами своих людей, едва ко мне прибежала перепуганная Изабелла и все рассказала, но вас уже нигде не было. Мои люди обшарили Стрэнд до самого Вестминстера, однако ваше высочество словно в воздухе растворились. И тогда я решил обезопасить себя.

– Да-да, я знаю, вы написали королю. Ведь только он имел надо мною власть в Лондоне.

Она осторожно отсела за стол, так чтобы между ней и Джорджем оставалось хоть какое-то препятствие. Она машинально теребила завязки у ворота. Герцог ненадолго задумался, но вскоре заговорил:

– Вы стали для меня слишком опасной, Анна. Вы оказались женой наследника Ланкастеров, принцессой, обладающей неограниченными полномочиями, и вы могли погубить меня в мгновение ока. Уорвик поверил бы вам и не задумываясь уничтожил меня, даже не вспомнив, что Изабелла беременна. Вот тогда-то я и решил, что раз вы можете погубить меня моей тайной, то я погублю вас вашей. Откуда мне было знать, что полоумный Генрих заставит вас во искупление грехов совершить паломничество? Человек в здравом уме, проведав, что невестка наставляет его сыну рога, посадил бы ее на хлеб и воду или отослал бы к сыну, чтобы тот сам решил, как поступить с блудницей. Генриху же взбрело в голову тащиться в Кентербери. Вы были фактически свободны и каждую минуту могли написать отцу. Казалось, теперь уже ничто меня не спасет, но слава Богу, нашлась мисс Уэд…

Хотела Анна того или нет, но лицо выразило омерзение. Заметив это, Джордж рассмеялся. Теперь он говорил без умолку, словно ему давно не терпелось перед кем-то открыться, похвастать, как он ловко сплел интригу.

Да, безусловно, Провидение было на его стороне, раз Анна так доверяла его шпионке и именно ее взяла с собой в паломничество. А ведь та же Бланш долгое время служила связной между герцогом и королевой Элизабет. Как, разве Анне не известно, что оставшаяся с королевой в аббатстве дама – тоже из семьи Уэд, родная сестра Бланш? Теперь она замужем за кем-то из Вудвилей. Разумеется, жаль, что из-за отъезда Бланш он потерял всякую связь с королевой, но, в сущности, доверие Анны к ней было в то время даже предпочтительнее. Ведь, после того как Бланш передала в Савой латинские черновики принцессы, Джордж с ужасом понял, что его тайна раскрыта. Теперь Бланш должна была стать глазами и ушами герцога Кларенса при Анне. Им снова повезло – именно Бланш поручила принцесса отправить гонца с письмом, и благодаря этому заговорщики получили передышку. Однако совсем недолгую, ибо вскоре Анна заволновалась и начала подумывать о новом гонце. Счастье еще, что она по своей наивной доверчивости сразу не заподозрила Бланш. Тем не менее время они выиграли. Эдуард успел высадиться в Англии и нащупать связь с братом. В соответствии с их планом, Джордж до последнего должен был оставаться при Делателе Королей, добиться его полного доверия и вынудить ожидающих в Уэльсе Ланкастеров не присоединяться к Уорвику, под тем предлогом, что они якобы ожидают прибытия в Англию королевы Маргариты. Те же войска, которые собираются в Глостершире и Уилтшире, должны оставаться под командованием Кларенса, чтобы в самый последний момент, когда Уорвик будет меньше всего этого ожидать, перейти на сторону Белой Розы.

Анна прикрыла глаза. Ей стало нестерпимо грустно. Она вспомнила, как любил Кларенса ее отец. Когда молодой герцог учинял очередное безрассудство, Уорвик всегда оправдывал его, становился на его сторону, твердя, что и отец братьев, Ричард Плантагенет, в юности был безрассуден, зато с годами стал самым популярным человеком в королевстве.

Джордж, сидя на скамье и опершись спиной о стену, тем временем продолжал:

– И тогда, чтобы прекратить эти письма, я решил захватить тебя, вернуть в Лондон и следить за каждым твоим движением. Заодно не мешало и Генриха иметь заложником в борьбе против его партии. В то время я оказался первым лицом в Лондоне и мне не стоило большого труда убедить Совет в необходимости вашего скорейшего возвращения. Эдуард в Англии, Кентербери – не укрепленный город, да и свиты вашей недостаточно для военного времени. В Кентербери я отправил Джона Мортона.

В свое время примас Томас Буршье посоветовал мне взять в капелланы этого весьма способного священника, и я надеялся, что расположение, которое раньше питал архиепископ к Мортону, поможет последнему убедить вас вернуться в Лондон. Все так и получилось бы, не столкнись мы с вашим поразительным упрямством, леди Анна. Мортон сразу почувствовал, что вы ему не доверяете, более того – догадываетесь о моих намерениях. Поэтому он всячески старался пробиться к королю, надеясь, что Генрих окажется более покладистым. Откуда ему было знать, что тот окончательно спятил и его стерегут, как зеницу ока. Побеседовать с глазу на глаз с кардиналом Буршье он тоже не смог, ибо обнаружил, что всегда милостиво относившийся к нему примас теперь словно избегает своего протеже. И все же Мортон добился встречи с ним – в неурочное время, поздно ночью, но у него не было иного выхода. Бланш сообщила ему, что подслушала ваш разговор с кардиналом, когда вы попросили его отправить послание Делателю Королей с архиепископской почтой.

Вы лукавая бестия, леди Анна. Вы избрали самую надежную почту его высокопреосвященства архиепископа Кентерберийского, мы же надеялись, что вы отправите королевского курьера, которого без труда перехватят мои люди, постоянно торчавшие в Кентербери и только и ожидавшие сигнала от Бланш Уэд. И тогда Мортон решился. Он отправился к Томасу Буршье и под предлогом исповеди открылся ему. Он не глуп, этот капеллан. Он так ловко построил исповедь, что, во-первых, Томас Буршье не смог бы его предать, не совершив смертного греха, а во-вторых, убедил примаса, что настало время помочь вернуться на престол низверженному монарху, который выхлопотал для Буршье кардинальскую мантию, и поэтому у архиепископа были с ним самые добрые отношения.

Неожиданно примас заговорил, и Мортон понял, что кардинал полностью на его стороне. Томас Буршье и сам считал, что для Англии будет куда лучше, если на престоле окажется молодой и энергичный Эдуард, а не безумный Генрих, которым беззастенчиво помыкают временщики, и еще неизвестно, что ожидает Англию, когда разразится борьба за власть между королевой Маргаритой и Делателем Королей. К тому же на архиепископа произвел очень сильное впечатление тот факт, что Генрих впал в безумие именно у гробницы Святого Томаса. Он видел в этом перст Божий, знак немилости небес к Ланкастерам. И тогда Мортон сказал, что если письмо принцессы попадет к Делателю Королей, то это грозит чрезвычайными бедствиями, ибо немало сторонников Белой Розы могут взойти на плаху и весь стройный план борьбы с Ланкастерами рухнет. Это был отчаянный шаг. Мортон понимал, чем рискует. Ведь если бы Томас Буршье выдал священника – его жизнь не стоила бы дырявого пенса. Но Господь наделил Мортона поразительным даром убеждения. Однако и он струхнул, когда кардинал вдруг благословил его и отпустил, не сказав ни да, ни нет. Впрочем, как оказалось, его преосвященству просто надо было подумать. Наутро, чуть свет, он сам пришел к священнику и заявил, что собственноручно сжег письмо и Мортон может возвращаться. Пусть он сообщит Эдуарду, что Буршье станет молиться за его победу…

Последние слова Джордж произнес почти хохоча.

Анна молча слушала герцога. Теперь ей открылось многое из того, что совершалось втайне. Она была готова растерзать себя за непростительную беспечность и доверчивость. Нет, она обязана была после исчезновения первого письма сама броситься к отцу. Подобные секреты не доверяют бумаге, эти тайны призывают к более решительным действиям, и она должна была вырваться к Уорвику, сама поведать ему о предательстве Джорджа Кларенса, человека, с которым отец поделился властью и в преданности которого не сомневался.

Между тем казалось, что Джорджу доставляет огромное наслаждение сейчас, когда принцесса уже не могла причинить ему вреда, посвящать ее в свои тайны.

– Несмотря на то, что Мортону удалось убедить кардинала перейти на нашу сторону, я по-прежнему чувствовал себя на волосок от гибели. К тому же Уорвику вдруг приспичило вызвать меня из Лондона и отправить на запад – собирать войска. Признаюсь, это было самое опасное для меня время, ибо, хотя Изабелла и писала мне обо всем, но если бы вам вздумалось поехать к отцу, я не успел бы вам помешать. К счастью, вы были прикованы к безумному Генриху и не могли предпринять решительных действий. И наконец Стэнли сумел привезти вас в столицу. Уж не знаю, как этому болтуну удалось вас уломать, но вы доверяли ему явно больше, чем мне. Я все время опасался, что вы посвятите его в мою тайну, но, видимо, сам сатана надоумил вас держать язык за зубами. А ведь Стэнли мы опасались больше всего. Он имеет определенный вес в Совете и из-за своей страсти к графине Ричмонд верен Алой Розе. Скажи вы ему хоть слово – и меня бы уже ничто не спасло. Но вы по-прежнему полагались на письмо. После поездки с Филипом Майсгрейвом у вас появилось какое-то странное пристрастие к письмам и гонцам. Я-то думал, что, убедившись в том, что Уорвику все еще ничего не известно, вы поднимете грандиозный шум, но вы опять затаились. Эти два дня, пока вы находились в Лондоне, мои люди следили за вами, но вы вели себя как ни в чем не бывало и даже умудрились подслушать, как Мортон уговаривал епископа Невиля не идти против воли жителей Лондона, желавших без боя открыть ворота Эдуарду.

Анна выпрямилась, в растерянности взглянув на герцога. Кларенс замер на полуслове.

– Ого, да вы, оказывается, ничего не знали? Похоже, мой добрый капеллан вас несколько переоценил.

Он засмеялся и, обойдя стол, начал подниматься по ступеням к двери. Анна слышала, как Джордж велел стражнику принести вина, но уходить он явно не собирался. Вино подали сразу, словно кувшин и кубок стояли за дверью, затем послышались торопливые голоса и герцог довольно внятно ответил:

– Я зайду к ней на рассвете, чтобы узнать, как дела. Сейчас мне там нечего делать. Терпеть не могу бабьего визга.

Он вернулся, неся в одной руке кувшин с вином, в другой – кубок. Вид у него был самый благодушный, он даже что-то мурлыкал себе под нос.

– Не хотите ли вина, Анна? Это мальвазия, превосходное вино. Когда я недавно был у Уорвика в Ковентри, я пил исключительно его, в то время как старый Медведь накачивался своей асквибо.

Он плеснул себе вина и поднял кубок.

– За наследника Кларенсов! Хо! Только что мне сообщили, что у Изабель начались схватки. Великолепно! Я пью за то, чтобы у меня родился сын!

И герцог осушил кубок до дна. Немного вина пролилось, и багровая струйка потекла по его подбородку. Но Джордж не заметил этого. Отдышавшись, он вновь наполнил кубок.

– Нет ничего лучше, чем вот так промочить горло после столь долгой речи. Выпейте и вы глоток, Анна. Выпейте за Изабеллу и моего наследника.

Но она даже не взглянула на кубок.

– Вы должны сейчас быть с ней, Джордж. Ей будет легче, если она почувствует, что вы рядом.

Герцог исподлобья взглянул на нее.

– Я вижу, вам уже надоело мое общество. И какая забота о сестре! Не очень-то вы беспокоились о ней, когда собирались предать нас в руки Делателя Королей.

– Видит Бог, я не знала, что Изабель принимает участие в заговоре.

– Догадаться было не трудно. Ведь именно она прислала ко мне гонца, сообщив, что вы готовы отправить со Стэнли новое письмо к Уорвику. Изабелла весьма неглупа. Она подослала к вам Дебору, и эта дуреха, возвратившись, с самым невинным видом поведала, что вы собираетесь ехать во Францию, но перед этим намереваетесь передать Стэнли некое письмо. Из рук в руки, перед самым отъездом. Не скрою, Изабелла не на шутку перепугалась. Я в это время тайно находился в Виндзоре, чтобы быть в курсе того, что произойдет, и когда получил это известие, немедленно принял решение. Что ж, я все рассчитал безупречно. Вы угодили в западню самым простодушным образом. Впрочем, вы ведь могли встретиться со Стэнли и в Гилд-холле, но небо и на этот раз было на моей стороне. Я научил Изабеллу, как заманить вас в Тауэр, где уже все было готово, чтобы выкрасть вас. Свадьба баронессы с моим шталмейстером послужила приманкой, а ваша необыкновенная симпатия к Деборе послужила нам на руку. Теперь вы в моей власти. Лишь самые преданные мне люди знают, где вы. И вы останетесь в этом каменном мешке до тех пор, пока это мне не надоест. Даже если Уорвик сумеет вывернуться, в чем я очень сомневаюсь, то и тогда я еще подумаю, исчезнете ли вы навсегда, унося с собой мою тайну, или останетесь заложницей, лакомым кусочком, чтобы смирить бешенство Невиля. Ха-ха! Обе его дочери в моих руках! Думаю, Уорвик не станет долго торговаться. Пейте, пейте вино!

И он придвинул к Анне кубок, расплескивая мальвазию.

Анна сидела, не сводя горящих ненавистью глаз с лица герцога.

– Со времен Иуды до наших дней не было более гнусного предателя!

Герцог хмыкнул.

– Это всего лишь политика, моя дорогая. Как учил меня ваш батюшка, измены в политике – вещь самая обычная. Больше того, тупое постоянство и искренность в вопросах политики – худшие из государственных добродетелей.

– Но бесчестным политикам, прославившимся лишь предательствами, не будут доверять.

– Неужели? Однако мои братья мне доверяют.

– Они всего лишь используют вас. Ваша новая измена им на руку.

Джордж на минуту умолк. Потом поднял бокал и, сделав несколько глотков, запальчиво выкрикнул:

– Благородному человеку часто бывает несподручно держаться принятых обязательств. Лишь жирные торгаши верны обещаниям, чтобы не лишиться клиентов. Мы же, рожденные для высокого удела, можем позволить себе быть…

– Мерзавцами! – заключила Анна. Больше она не могла сдерживаться. Ее захлестнула долго сдерживаемая слепящая ярость. – Вы грязный подонок, Джордж! Вы губите человека, который столько для вас сделал, так вам доверял! Неважно, если сейчас вам и удастся избежать наказания. Есть небесная справедливость, и кара не минует вас. Вы подохнете, как шелудивая собака, как червь, раздавленный сапогами своих же сторонников. Я вас ненавижу! Негодяй и последний из сущих на земле Англии предателей! Пес, отрыжка блудодея, выродок!

Джордж вдруг расхохотался.

– Браво! Вы истинная дочь своего отца. Тот, когда его распирает злоба, ругается, как паромщик, и не следит за своей речью. Но если старый Невиль казался мне в такие минуты отвратительным, то вы – просто великолепны. Какой темперамент, какой демонический блеск в глазах! Положительно, вы мне нравитесь, Анна. И вы опасный противник, а это только распаляет мое желание получить вас.

Он обошел вокруг стола и протянул к ней руки. Анна, вся сжавшись, уперлась в его грудь и сильно откинулась назад, изогнувшись дугой.

– Вы не посмеете! Вы рыцарь и не можете поступить с женщиной из благородной семьи, как с простой пастушкой!..

– О, вот теперь вы меня идеализируете. А ведь всего мгновение назад вы не находили слов, чтобы больнее унизить меня!

Он засмеялся и крепче сжал ее. Лицо его вдруг исказилось гримасой.

– Видели бы вы себя в ту минуту, когда осыпали меня бранью, как невежественная маркитантка. Одно это свидетельствует о том, что вы просто дочь удачливого вояки, а отнюдь не леди. И я сделаю с вами все, что мне заблагорассудится. Почему бы мне не получить то, что уже досталось захолустному рыцарю из Пограничья?

– Вспомните об Изабелле! – испуганно вскричала Анна. – Она моя сестра и сейчас терпит муки, чтобы дать вам наследника.

На какой-то миг обнимавшая Анну рука ослабла, и она смогла перевести дух. Но уже в следующую минуту герцог схватил ее за волосы и рывком притянул к себе, впившись в губы отдающим вином поцелуем.

Анна хрипела и вырывалась, но руки Кларенса были словно из железа. Она почувствовала, как он раздирает ей рот, как его зубы стукнули об ее зубы. Тогда, освободив руку, она изо всей силы ткнула большим пальцем в глаз герцога. Джордж охнул и отпустил се. Она тут же бросилась вверх по лестнице и в панике стала колотить в дверь, громко крича и взывая о помощи.

Герцог, скрежеща зубами, мотал головой, потом, прикрыв ладонью глаз, в бешенстве зарычал:

– Проклятая сука!

Нетвердо ступая, он поднялся по ступеням, схватил Анну и несколько раз ударил с такой силой, что у нее зазвенело в голове, ноги подломились, и она стала падать, невольно увлекая за собой Кларенса. Уцепиться было не за что, и герцог рухнул вниз. Они скатились по ступеням, и Анна оказалась сверху. Воспользовавшись этим, она вскочила на ноги и оббежала стол.

– Помогите! Ради всего святого, помогите! – кричала она.

Несколько минут они метались вокруг тяжелого дубового стола. Анна продолжала кричать. Схватив со стола кувшин, она метнула его в голову Джорджа, но тот увернулся. В следующий миг он рывком опрокинул стол и кинулся к ней. Каким-то чудом она успела отскочить и устремилась к факелу. Ей удалось рвануть его за рукоять, но схватить факел она не успела – он лишь выпал из кольца в стене и покатился, чадя, по полу. Вспыхнула солома.

Как ни был возбужден Джордж, но он задержался, чтобы затоптать разгорающееся пламя. Это ему вскоре удалось, и их окружила непроглядная тьма. Джордж слышал, как у противоположной стены тяжело дышит Анна. На мгновение у него мелькнула мысль кликнуть стражу, чтобы подали новый факел, но он тут же подумал, что эта бешеная кошка захочет воспользоваться факелом в качестве оружия. К тому же ему не хотелось прерывать охоту, становившуюся все забавнее. Именно так – в темноте, где Анна беззащитна среди этих голых каменных стен.

Ориентируясь на ее дыхание, Джордж сделал выпад, стремясь поймать свою добычу, но Анна отскочила. Она оказалась удивительно ловкой и увертливой. Временами ему уже казалось, что он схватил ее, но всякий раз ей удавалось вырваться. Один раз она укусила его за руку, и он изо всех сил ударил ее другой рукой. Анна упала, но, когда он кинулся на нее, откатилась, и Джордж лишь споткнулся о столешницу и сильно ушиб ногу. Выругавшись, он ринулся туда, где слышались ее всхлипы, но наткнулся на стену. Проклятье! Ему стала надоедать эта дурацкая игра. Неужели эта тварь с кошачьими глазами действительно видит в темноте?

– Анна! Мне ничего не остается, как позвать стражу. Они придут и будут держать тебя.

Сильнейший удар обрушился на его спину между лопаток, и герцог, не устояв, рухнул на четвереньки. Видимо, Анна воспользовалась скамьей. Кларенс, однако, успел сообразить, что в темноте она неверно рассчитала расстояние, иначе удар пришелся бы по голове. «О, змея! Да ведь так ей ничего не стоило проломить мне череп!»

Он услышал позади тяжелое дыхание и редкие всхлипы и понял, что Анна решила, будто удар достиг цели. Тогда, борясь с дыханием, он бесшумно поднялся и прыгнул. Анна завизжала изо всех сил и попыталась прикрыться скамьей, но он подсек ей колени и, когда она упала, навалился сверху.

Дьявол, дьявол и преисподняя! Как она оборонялась! Джорджу не впервой было насиловать женщин, но эта, кажется, скорее была готова позволить себя убить. Она царапалась, бодалась, пыталась добраться до его глаз, брыкалась и изворачивалась. Ему приходилось без конца ее избивать. Черт побери, кто бы мог подумать, что эта тощая сучонка такая сильная! С огромным трудом он придавил тело Анны своим, но она всякий раз изгибалась дугой, как в припадке, сбрасывая его. Наконец ему удалось заломить ей руки, и он стал рвать на ней платье. Но стоило ему лишь на секунду ослабить хватку, как она вырвала руку и кровавые борозды от ее ногтей пересекли его лицо.

– О-о, тварь!

Он схватил ее за волосы и несколько раз с силой ударил головой об пол.

Анна ощутила, что проваливается в бездну, но все чувства оставались до странности ясными. Она ощутила, как герцог вновь навалился на нее, как его руки разодрали сукно ее платья, как они скользят по бедру… Страшным усилием Анна заставила себя собраться и изо всех сил в момент, когда Джордж не ожидал, ударила головой в его невидимое лицо. Кларенс охнул и на мгновение обмяк. Но уже через секунду пнул ее коленом в живот – раз, другой, третий.

Анна задохнулась. Словно тупое копье пронзило ее насквозь, она не могла вздохнуть и жадно ловила ртом воздух. Потом наконец вздохнула, и сейчас же ее обожгла отчаянная мысль: «Мой ребенок! Он убил мое дитя!»

Она словно забыла про герцога и лежала, вслушиваясь в себя, ожидая, когда придет та боль, какую, как говорят, чувствуют женщины при выкидыше, или хлынет кровь. Но с каждым вздохом ей становилось все легче. И тут она ощутила, как Кларенс сухими раздирающими толчками проникает в нее…

Она замерла, словно в изумлении, и вдруг ее захлестнула такая ненависть, такая ярость, какой она в себе и не подозревала. Джордж держал ее за запястья, наваливаясь всем телом, так что трудно было шевельнуться. Тяжело дыша, он наклонился к ней, и она ощутила совсем близко его смешанное с винными парами дыхание. В тот же миг она, зарычав как зверь, вцепилась зубами в ненавистное лицо. Герцог охнул, а затем взвыл. Анна рвала зубами его нос. Джордж начал кричать, рванулся, но еще громче закричал от боли. Казалось, острая игла впивается в его глаза, в мозг. Он попытался встать, но она не отпускала, и Джордж, крича, вновь повалился и стал отдирать от себя Анну. Сжав кулаки, он изо всех сил бил ее по голове, молотил еще и еще, пока не почувствовал себя свободным. Все еще стеная, он вскочил на ноги и схватился за лицо. На пальцах была липкая кровь, и он весь похолодел, ожидая самого ужасного. Но нет, нос оказался на месте, но – силы небесные! – в каком виде! Герцог проскрежетал:

– Ах ты, гадина!

Анна лежала, не подавая никаких признаков жизни, но герцог и подумать не мог о том, чтобы вновь овладеть ею. Вместо этого он стал пинать ее ногами, громко вскрикивая, ибо кровь заливала его лицо и боль усиливалась от каждого движения головой.

В темноте он налетел на лестницу, ударился и снова заскулил от боли.

– Чтоб ты сдохла, падаль проклятая!

Джордж всхлипнул и, цепляясь за ступени, стал подниматься по лестнице.

У двери он остановился, оправляя одежду, и снова всхлипнул – не столько от боли, сколько от унижения. При мысли о том, что станут говорить, увидев его в таком состоянии, его вновь охватила ярость. Проклятье, хорошо еще, что, кроме Стэси, никто не знает, куда он направился. Даже Изабелле он теперь не может показаться. Проклятье! Лучше бы он сразу убил это отродье Невилей!

Он постучал условным стуком, ему отперли, и он вышел, прикрывая лицо слипшимися от крови пальцами. Стражник, один из тех, что приволокли сюда Анну, хотел было ухмыльнуться, но, увидев герцога, так и застыл, разинув рот.

Джордж опустил голову, проходя мимо, но потом остановился и глухо проговорил:

– Брэд, пусть Стэси пришлет сюда свою жену, пока не найдет для принцессы кого-нибудь понадежнее. И вот еще что… Молчи обо всем, если дорожишь жизнью.

Он стал медленно подниматься по ступеням, цедя сквозь зубы проклятия. Будь его воля, он сгноил бы эту тварь в подземелье, но сделать этого он не мог. Пока Делатель Королей не побежден, Анна Невиль – крупный козырь в его игре.

14

Чужой праздник

Анна пришла в себя не сразу. Сквозь ее сомкнутые веки пробивался розовый отсвет пламени. Рядом слышались всхлипывания. Лба касалось что-то холодное и влажное, и это давало облегчение. Анна попыталась заговорить, но смогла лишь провести языком по губам и вздохнуть. Горло мучительно саднило, во рту ощущался солоноватый привкус крови.

Она с трудом приоткрыла глаза. Веки казались набрякшими и неподъемно тяжелыми.

– Господи, миледи, вам очень больно? – раздался рядом прерываемый рыданиями голос.

Дебора Шенли… Она склонилась над Анной, и та едва различила в сумраке ее распухшее от слез лицо.

– Вы меня слышите, миледи?

– Да… – едва удалось прохрипеть Анне. У нее невыносимо болело горло.

– Боже мой, Анна, я нашла вас на полу… Без чувств, всю в крови…

Анну внезапно охватил испуг и она попыталась приподняться. «Господи, мое дитя!»

– Я была в крови?

– Да, да! Лицо… У вас разбиты губы и подбородок. Ссадины на скулах…

Анна провела ладонью по животу. Ничего не болело. Если не считать головы и горла. Неужели случилось чудо, и она выдержала эту битву? Какой же ты храбрец, мой малыш! Если ты все еще со мной, то все остальное не так уж и важно.

Она попыталась улыбнуться и тут же почувствовала свежую кровь на губах. Она позволила Деборе уложить себя, и та, вновь смочив полотенце, принялась осторожно удалять кору запекшейся крови на ее лбу и щеках.

– Какой ужас, – дрожащим голосом повторяла Дебора. – Герцог Кларенс… Кто мог подумать, что все так повернется! О леди Анна, один глаз у вас совсем заплыл!

Анна провела рукой по глазам. Действительно, дела неважные.

– Когда я была совсем маленькой и дралась с крестьянскими мальчишками, со мной порой бывало такое. Правда, оба глаза сразу мне никогда не подбивали. Ерунда, это скоро пройдет…

Она говорила сиплым шепотом. Скорее всего, она сорвала голос, когда кричала.

– Где герцог? И как чувствует себя моя сестра? У нее начались схватки, я ведь знаю.

Дебора закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях. Всегда тщательно уложенные волосы баронессы теперь были растрепаны и длинными прядями спадали на лицо и плечи.

– Простите меня, ваше высочество! Простите!.. Видит небо, разве я думала?.. Если бы я могла догадываться…

Анна ничего не ответила. То, что Дебора ни о чем не ведала, она и так поняла из слов герцога Кларенса. Что ж, хорошо, что, по крайней мере, Дебора не оказалась предательницей, а стала лишь слепым орудием, приманкой. Правда, от этого нисколько не легче. И вряд ли Дебора осмелится попытаться помочь ей.

– Как Изабелла? – снова спросила Анна.

Дебора отняла руки от лица.

– У нее все еще продолжается. К утру схватки стали сильнее. Но герцог уехал, даже не заглянув к ней. Сказал лишь, что должен отбыть, пока никто не проведал о его приезде в Лондон.

– Нашкодил и в кусты, – усмехнулась Анна. – Ты имела счастье видеть его перед отъездом?

– Только из окна, когда Кристофер вышел проводить его. Кларенс распорядился, чтобы он оставался при Изабелле. Герцог был закутан в плащ до самых глаз.

– Еще бы! Он еще долго будет прятать лицо в тени.

– О миледи!

Дебора, всхлипывая, припала к Анне, и та невольно охнула. Нет, что ни говори, а ей здорово досталось. Она ощутила, как мучительно ноют бока и плечи, нестерпимо зудят ободранные колени и локти.

Она приподнялась, чтобы Деборе легче было смазать ссадины и ушибы бальзамом. Баронесса плакала и что-то говорила о том, что она провела ужасную брачную ночь, ибо оттолкнула от себя Кристофера, хотя он и имеет на нее теперь все права. Тем не менее, Анна почувствовала, что она уже и сейчас готова и защищать, и оправдывать супруга.

– Дебора…

– Миледи, вы не должны от меня ничего требовать! – испуганно встрепенулась баронесса. – По закону жена не может свидетельствовать против мужа. О, ради всего святого, Анна, не гневайтесь. Я уверена, что Изабелла вскоре сама придет вам на помощь. Видели бы вы, что с ней происходило, когда вас выволокли из часовни. Из-за этого и схватки у нее начались раньше времени.

– Ну уж нет! Изабель прекрасно знала, куда и зачем заманивала меня. Она боится Джорджа, ибо знает, что произойдет, если эта история выйдет на свет. Как бы ни был слабохарактерен мой дядюшка епископ, если все откроется – не сносить Кларенсу головы.

– Как и всем нам… – беззвучно прошелестела Дебора, не в силах поднять на Анну глаза.

Какое-то время они молчали, пока наконец принцесса не спросила, какое теперь время суток. Дебора овладела собой.

– Когда я шла сюда, отзвонили к заутрене.

Она отошла к столу.

– Я принесла вам немного подкрепиться. Здесь рыба, фрукты, вино.

Анна неожиданно почувствовала, что голодна, и это обрадовало ее. Она набросилась на еду с жадностью.

Дебора стала собираться. Она по-прежнему боялась взглянуть Анне в глаза. Когда она уже поднималась по ступеням к окованной железом двери, принцесса сказала ей вслед:

– Не говори только Изабелле, в каком состоянии ты меня нашла. Ей не станет лучше, если она узнает о проделках Джорджа.

Дебора, не оборачиваясь, замерла у двери.

– Храни вас Пречистая Дева, – только и сказала она.

Больше она не появлялась. А через какое-то время в подземелье, тяжело переваливаясь, спустилась грязная хромая толстуха. Она принесла принцессе одежду, ибо платье Анны было изорвано в клочья. Когда Анна попыталась заговорить с ней, та ответила нечленораздельным мычанием, тыча пальцем себе в рот. Она оказалась немой. Тот, кто заправлял всем этим там, наверху, очевидно, не был уверен в лояльности Деборы и предпочел изолировать ее от принцессы.

Вскоре Анна потеряла всякое представление о времени. Здесь, под землей, не имело значения, день или ночь наверху. Немая толстуха регулярно приносила ей пищу и воду, но не задерживалась и лишней минуты. Она выглядела забитой и напуганной, так что всякий раз, когда Анна обращалась к ней, испуганно вздрагивала.

Почти все время принцесса лежала, уставившись в сводчатый потолок и размышляя о том, сколько ошибок она наделала за свое недолгое пребывание у власти, и порой ей хотелось кусать пальцы от отчаяния. Теперь деяния многих из ее окружения представлялись совсем в ином свете, и Анна дивилась тому, что не могла их сразу распознать. Сейчас она понимала, что несмотря на все напряжение последних дней, она была убеждена, что высокое положение оградит ее от многих неприятностей. К тому же она не сомневалась, что отец не допустит, чтобы его Анне осмелились причинить вред.

И вот теперь выходило, что несокрушимый Делатель Королей оказался в ловушке, из которой нет выхода, причем сам он об этом даже не подозревает, в то время как кольцо вокруг него стягивается все туже и туже. Анна начинала плакать и плакала так громко и отчаянно, что однажды стороживший ее лучник открыл дверь и осведомился, не случилось ли чего. Анна запустила в него кружкой, но тот лишь расхохотался.

Как ни странно, о ней неплохо заботились. У нее всегда был запас факелов, чтобы она не оставалась в темноте, ее регулярно снабжали теплой водой. Пища была вкусной, хорошо приготовленной и аппетитной. Прислужница подчас с удивлением взирала на пленницу, которая с готовностью усаживалась за стол и отведывала принесенные блюда. Анна обычно съедала все без остатка. Теплившаяся в ней маленькая жизнь, несмотря ни на что, требовала своего.

Потеряв счет дням, Анна полагала, что находится в подземелье очень давно. Порой ее охватывал страх и она начинала метаться по камере, громко крича или барабаня в дверь, пока стражник не отпирал. Правда, это происходило лишь дважды, и в ответ на ее яростные крики стражник едва не столкнул ее с лестницы. Рисковать Анна больше не решилась: несмотря на свое отчаянное положение и полную безысходность, она ни за что не желала потерять своего ребенка, вместе с тем сознавая, что теперь-то ей наверняка не удастся убедить кого-либо, что это дитя Эдуарда Ланкастера. Впрочем, это ее не беспокоило. Здесь все казалось иным, чем наверху, когда она была блистательной принцессой Уэльской, – той, за которой пристально следили сотни глаз. По крайней мере, если возникнет необходимость, она объявит, что подверглась насилию, а Деборе придется подтвердить, что так оно и было.

Ее раны затянулись, тело перестало ныть от ушибов, голос вновь восстановился. И все же ею овладела глубокая апатия. Она даже перестала бояться крыс, которые поначалу безумно пугали ее. Поэтому, когда в некий день вместо прислужницы к ней явилась баронесса Шенли, Анна лишь безучастно взглянула на нее и осталась сидеть на постели, обхватив колени руками.

Дебора стояла перед ней все с тем же удрученным видом. Она была одета в облегающее голубое платье и превосходный плащ из белого бархата, обшитый богатым галуном. Капюшон был накинут на голову, прикрывая небольшую раздвоенную шапочку баронессы.

– Прекрасно выглядите, леди Дебора, – вяло проговорила Анна. – Беременность только красит вас.

Дебора изумленно взглянула на принцессу.

– Почему вы решили, что я в положении?

– Так утверждала Изабелла, когда всеми правдами и неправдами стремилась заманить меня на вашу свадьбу. Разве это не так?

– По-моему, еще рано судить об этом. Прошла всего неделя со дня моего прискорбного венчания.

– Неделя? Мне показалось, никак не меньше месяца.

Дебора наконец подняла глаза, и Анне показалось, что на ресницах той блестят слезы. Принцесса поморщилась.

– Ради Бога, не надо слез. К чему они, если вы не в силах мне помочь.

– Да, помочь я не могу… Но, надеюсь, теперь мы сможем видеться чаще и я постараюсь хоть немного скрасить ваше заточение.

– Премного благодарна. Но что случилось? Изабелла снизошла к несчастной сестре? Кстати, роды прошли благополучно?

– Герцогиня родила мальчика. Его уже окрестили Эдуардом, в честь брата герцога.

– Что ж, Эдуард будет доволен, когда вступит в Лондон.

– Он уже здесь, миледи. Король Эдуард ныне пребывает в Вестминстере. И я надеюсь, он велит предоставить вам наконец подобающее помещение.

Анна ошеломленно смотрела на баронессу. Постепенно смысл сказанного начал доходить до нее.

– Эдуард в столице? А отец? Что с моим отцом?

– Его величество достиг Лондона раньше Делателя Королей.

Анна молчала, и Дебора заговорила вновь:

– Его величество Эдуард IV прибыл вчера на рассвете. Его кортеж остановился перед запертыми воротами, и толпы горожан высыпали на стены, приветствуя его. Некоторые йоркисты вступили в Лондон по Темзе, и их никто не задержал. Наоборот, их встретили цветами и девушки дарили им поцелуи. Однако основные королевские силы оставались за городом, поскольку в любой момент епископ Невиль мог отдать приказ ланкастерским отрядам выступить против них. Но этого не произошло. Ваш дядюшка сам выехал навстречу королю и распорядился открыть все ворота, чтобы впустить армию Белой Розы.

Анна хранила мрачное молчание, и Дебора продолжила:

– Вы бы видели, какое ликование царило в столице! Короля засыпали цветами. Он ехал на белом коне, посадив в седло перед собой какого-то уличного мальчишку. А рядом с ним – его брат Ричард Глостер, и толпа приветствовала его так же, как короля. Епископ приотстал было от них, но король Эдуард велел ему держаться рядом, улыбался и был крайне любезен с ним, хотя Джордж Невиль едва отвечал ему. Так они проследовали через весь Сити и направились к Вестминстеру. Позади ехали лорд Гастингс, граф Риверс, брат барона Стэнли сэр Уильям, лорд Монтгомери и многие другие приближенные, а следом шли их войска, постепенно рассеиваясь, ибо горожане зазывали воинов к себе, выставляли угощения и поднимали чаши за возвращение Эдуарда Йорка. Когда король достиг Вестминстера, там собралась огромная толпа, чтобы стать свидетелями встречи короля с королевой. И когда Элизабет Вудвиль с наследником на руках вышла на ступени собора…

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – резко оборвала ее Анна.

Дебора растерялась.

– Но ведь все равно вы обо всем вскоре узнаете. И лучше от меня, чем от других. К тому же теперь все изменится. Вас наверняка переведут в лучшее помещение. В пользу этого говорит то, что короля Генриха со всеми должными почестями препроводили в Тауэр. Говорят, он очень плох. Когда Эдуард Йорк вошел в его покои, несчастный Генрих даже не заметил этого. Он все время молился, а когда Эдуард повысил голос, не повернулся к нему. Король вскоре созвал Совет, и там приняли решение отправить безумца в Тауэр, где он и будет оставаться пожизненно. Это поистине мягкое решение. Ибо говорят, что Эдуард Йорк весьма зол на сторонников Алой Розы и даже велел казнить нескольких приближенных прежнего короля. Впрочем, возможно, лишь затем, чтобы угодить толпе, которая собралась вокруг Вестминстера и требовала крови изменников.

– Кого предали смерти? – устало поинтересовалась Анна, и Дебора назвала имена четырех приближенных Генриха. Анну поразило лишь одно.

– Несчастный Лэтимер, упокой, Господи, его чистую душу. Теперь Генрих Ланкастер лишился своего ангела-хранителя.

Дебора какое-то время смотрела на Анну.

– Сегодня в полдень ваша сестра отправилась в Вестминстер. Думаю, она скажет королю, что вы в Тауэре.

Анна саркастически усмехнулась и спросила:

– Если это было в полдень, то который же теперь час?

Дебора пожала плечами.

– Сегодня четверг Страстной недели, и с полуночи колокола умолкли. Я не знаю, который сейчас час, но уже наступили сумерки.

– Больше ничего и не требуется. Изабель ничего не скажет обо мне королю, ибо, доколе Уорвик жив, я нужна Джорджу как заложница.

Неожиданно она кинулась к баронессе и схватила ее за руки:

– Деб, я умоляю тебя… Я всегда была добра к тебе и звала подругой. Помоги мне!

У Деборы дрогнули губы.

– Я не могу, – выдохнула она.

– Но почему, ради всего святого?

– Кристофер… Он мой господин, и он заставил меня поклясться на распятии, что я никому не скажу о том, что вы здесь. Только после этого он дал мне позволение спуститься в подземелье.

Анна выпустила руки баронессы.

– Что ж, будь тверда, держи свою клятву.

– Я целовала Крест!

Анна опустилась на скамью.

– Ты будешь молчать, даже если меня заживо похоронят в этом подземелье?

– Силы небесные! Что вы говорите, миледи!

– А почему бы и нет? Ведь если еще вчера меня не выпустили отсюда, значит Изабелла держит все в тайне от короля и епископа Йоркского. Так ей велел супруг, ибо, если отец узнает о его измене, я стану порукой жизни и свободы Джорджа. Если же Уорвик падет…

Она проглотила подступивший к горлу ком.

– Тогда мы с Изабеллой остаемся единственными наследницами огромного состояния Делателя Королей. Исчезни я – все получат Изабелла и Джордж, и Кларенсы станут самыми могущественными вельможами в Англии, равными королю. Неужели ты думаешь, что Джордж упустит такую возможность?

– Миледи, Господь слышит ваши слова! Вы говорите так, будто вашего отца уже нет в живых.

Анна горько усмехнулась. Глаза ее глядели без всякого выражения, и Дебора невольно подумала, что юная принцесса Уэльская за это время словно постарела на несколько лет.

– Бывает, что из-под земли видно лучше. И если отец не знает об измене Джорджа и до конца будет верить ему – боюсь, так и случится.

Баронесса поднялась, словно собиралась уходить.

– Ходят слухи, Делатель Королей тяжко болен и не в силах вести войска. И хотя сегодня в городе праздник, поговаривают, что предстоит большая битва, когда Уорвик встанет на ноги. Все убеждены, что Джордж не оставит тестя.

Спина Анны как будто надломилась, плечи затряслись, и она заплакала горестно, как обиженный ребенок. Дебора Шенли в порыве сострадания шагнула к ней, обняла, пытаясь утешать. Но Анна неудержимо рыдала.

– Дебора, – только и могла вымолвить она сквозь слезы, – Дебора, заклинаю тебя твоей христианской верой, заклинаю памятью предков, помоги! Мне не на кого больше положиться, ты моя единственная надежда. И если я не смогу предупредить отца, они его погубят… Вместе с ним погибну и я…

Баронесса стала мелко дрожать.

– Уповайте на Бога, Анна. Лишь он может помочь вам. Я же… Матерь Пречистая Богородица!.. Я поклялась, я не смогу…

Анна вдруг с силой вырвалась из ее объятий. Лицо ее было искажено.

– Какого черта, миледи! Вы такая же, как и все…

– Ах, Анна! Ваша сестра никогда не позволит погубить вас! Верьте мне!

– Ты полагаешь, что отец для нее значит меньше, чем сестра? Однако она не побоялась примкнуть к заговору мужа, хотя и понимает, чем это грозит Уорвику!

Лицо Анны стало злым.

– Уповать на Бога!.. Да, разумеется. Мой друг лорд Стэнли любил говорить, что полагаться на Всевышнего вовсе не означает, что надо сидеть сложа руки. И он прав. Вы-то сами, когда погибали от истощения в замке Фарнем, не только молились, но и изо всех сил звали на помощь, когда узнали, что в замке появились приезжие, кричали, пока не потеряли сознание.

– Не богохульствуйте, сударыня! Ведь только Божий Промысл привел в Фарнем Филипа Майсгрейва и…

Внезапно Дебора замерла.

– Откуда вы знаете обо всем этом? Я никому не рассказывала… Откуда же…

– Да я сама была там! – не владея собой, выкрикнула Анна. И, видя, что Дебора молчит, запальчиво продолжала: – Вы что же, никогда не слышали о моем побеге год назад от Йорков? Так вот, переодевшись мальчишкой, я ехала с отрядом Филипа Майсгрейва. Я – тот самый мальчик-паж, о котором вы мне рассказывали и которого изволите поминать в молитвах!

Анна повернулась спиной к баронессе и, вновь обхватив колени, уставилась в стену.

– Дьявол бы взял всех этих влюбленных и покорных жен!.. Год назад я умоляла Филипа Майсгрейва идти к вам на помощь, и мы рисковали жизнями, спасая вас. Только благодаря этому вы, баронесса, и остались жить. А теперь уходите, леди Дебора, я не желаю вас более знать!

Повисло тягостное молчание. Баронесса не могла вымолвить ни слова. Наконец, едва справляясь с голосом, она произнесла:

– Да, это несомненно были вы… Странно, что я до сих пор не узнала вас… А ведь когда вы только прибыли в Лондон, меня не раз донимала мысль, что ваше лицо мне знакомо. Мальчик-паж… Как все это странно…

Анна даже не взглянула на нее – была слишком зла на себя. Не следовало позволять себе так привязываться к Деборе. Та оказалась всего лишь жалкой самкой, смотрящей на вещи глазами своего повелителя.

Какой-то шорох заставил ее оглянуться – и глаза Анны округлились от удивления. Дебора, отбросив плащ и головной убор, торопливо стаскивала через голову платье.

– Скорее, леди Анна, дайте мне вашу одежду и наденьте мою!

Увидев, что пораженная принцесса не может сдвинуться с места, баронесса с улыбкой воскликнула:

– Я поклялась, что никому не скажу о том, что вас прячут в Тауэре. Но я никогда не обещала, что не помогу своей спасительнице выйти из темницы. Скорее одевайтесь, и я расскажу вам, как выбраться отсюда.

Платье баронессы из нежной темно-голубой шерсти оказалось несколько велико Анне, но она была так возбуждена, что не обратила на это внимания. Дебора заставила ее повернуться спиной и стала потуже затягивать шнуровку.

– Никто не должен ничего заподозрить. Впрочем, если вы не столкнетесь с Кристофером, стража не заметит подмены. Мы одного роста, а мой белый плащ привыкли видеть в Тауэре. Ведь двор герцогини все еще здесь.

Она водрузила на голову Анны свою двурогую шапочку и тщательно спрятала под нее темные волосы принцессы.

– Главное – миновать стражника у дверей. Надвиньте поглубже капюшон и идите, словно плачете. Если вы благополучно минуете его, дальше будет легче. Сегодня в Лондоне праздник, многие выпили, и им не до вас. Главное – избегайте Кристофера. Он сказал, что будет находиться в башне Святого Томаса, в той, что ближе к реке, так что держитесь оттуда подальше. Вам следует поторопиться, около девяти подвесной мост поднимут, так что у вас совсем немного времени. Идите быстро, но ни в коем случае не бегите. Бегущей баронессу Шенли здесь еще никто не видел.

Анна заметила, как изменилось лицо Деборы за эти минуты. Теперь слез не было, глаза ее сверкали странным сухим блеском, возле губ лежала упрямая складка.

– Миледи, если, по воле Божьей, вам удастся покинуть Тауэрскую крепость, самое разумное – направиться в Вестминстерское аббатство.

– Но мой отец…

– Ох, леди Анна! Вам даже ослика не на что будет нанять! Я пришла сюда, не захватив кошелек, а на бредущую по пыльной дороге из города нарядную даму тотчас обратят внимание. Поэтому бегите в аббатство. Если вам удастся проникнуть туда незамеченной, настоятель наверняка не откажет вам в убежище. По крайней мере, королеве Элизабет он помог. Ну, а теперь свяжите мне руки за спиной и забейте платком рот. Да-да, я совсем не хочу, чтобы мой супруг догадался, что я по своей воле помогла вам бежать!..

Анна вдруг просияла и обняла баронессу, но Дебора нетерпеливо высвободилась.

– Торопитесь! Скоро явится немая служанка с вашим ужином. У вас в распоряжении ровно столько времени, сколько удастся скрывать побег. Ступайте, Анна. И да поможет вам Бог!

Баронесса легла на скамью, и Анна прикрыла ее овчинами, так чтобы не были видны светлые волосы Деборы. Когда она поднялась по ступеням, ею вдруг овладел такой страх, что она замешкалась, но потом, решив, что хуже того, что есть, случиться не может, решительно постучала.

Позднее Анна не раз вспоминала этот путь. Мимо попивавшего у жаровни эль стражника она проскользнула без помех. Дюжий лучник привык к тому, что пост у него спокойный, и без единого слова пропустил «баронессу». Анна поднялась по узкой витой лестнице и оказалась в тесной галерее, в конце которой виднелась приоткрытая дверь. Мимо двери по двору, гомоня, прошли стражники, затем лакеи в ливреях ее сестры. Анна вышла, опустив голову, чтобы тень от капюшона падала на лицо, и стараясь, чтобы ее походка походила на неторопливую поступь баронессы. Порой с нею раскланивались какие-то слуги, и она отвечала слабым кивком. Во дворе пылали факелы, и здесь ее на минуту задержала какая-то придворная дама, умолявшая баронессу отправиться с ней на башню, чтобы полюбоваться праздником на реке, но Анна лишь отрицательно покачала головой и, освободив руку, пошла дальше, молясь, чтобы та ничего не заподозрила. Хуже всего было, когда у ворот ее остановил офицер стражи и любезно осведомился у «леди Деборы», где сейчас находится ее супруг.

– Там, – невнятно ответила Анна, махнув в сторону башни Святого Томаса у реки. Но едва она направилась к Львиным воротам, за которыми уже виднелся опущенный через ров мост, как офицер снова ее окликнул.

– Вы уходите? Наверное, хотите взглянуть на королевскую барку?

Анна кивнула, но он вновь обратился к ней:

– Как это Кристофер не боится отпускать вас в город? Конечно, сейчас в Лондоне людно, но ведь и пьяной черни предостаточно.

Анна лишь пожала плечами и рассмеялась, стараясь подражать негромкому смеху Деборы, но, отходя, она все еще чувствовала, как взгляд начальника караула жжет ей спину. Затаив дыхание, она миновала ворота и вступила на мост. Она была так напряжена, что не сразу заметила, как вышла за пределы крепости и оказалась среди толпы. Лишь когда над ухом раздалось громогласное «Поберегись!», Анна едва успела увернуться от копыт скачущей лошади.

Она тотчас поняла, что здесь происходит. Мимо промчался подручный городского палача, волоча за собой на веревке мертвое тело в лохмотьях. Следом с улюлюканьем бежали ремесленные подмастерья и бродяги. Анна посторонилась, давая им дорогу. По старинному обычаю тела повешенных таскали по мостовым, пока они не превращались в груду окровавленного мяса.

Только теперь, словно очнувшись, Анна услышала грохот пушек, радостные вопли, звуки труб. В городе справляли праздник. Справляли вопреки вековым христианским канонам и установлениям – ибо только кутиле Эдуарду Йорку могло прийти в голову затеять это веселье на Страстной неделе, когда в полночь даже колокола должны умолкнуть вплоть до Светлого Воскресенья Христова. И Церковь допустила это. Что ж, епископы получат свое, зато народу будет памятно возвращение на трон блистательного и щедрого короля Эдуарда IV. Во всех кабаках и тавернах гремела музыка, народу на улицах было как никогда много, все были празднично одеты, многие несли факелы, на перекрестках жгли костры. Анну поразило множество вооруженных людей на улицах: повсюду виднелись начищенные шлемы, слышалось бряцанье стали, гулкий топот подбитых гвоздями сапог. Многие из солдат были навеселе, вели себя шумно и грубо, но, как ни странно, горожане терпели это, вероятно полагая, что, когда в городе целая армия, протест может обойтись дорого.

Двое потных подвыпивших латников пристали к Анне.

– Смотри-ка, Джереми, а вот и подходящая леди, чтобы развлечь нас с тобой. Постой, постой, куда ты так спешишь, красавица?

Анна вырвала у них полу плаща и постаралась затеряться среди прохожих.

Увлекаемая толпой, она двигалась вдоль набережной. Вокруг нее только и было речей, что о празднике на реке. Грохот пушек накатывался беспрестанно. Миновав шумный переулок, Анна оказалась в самой гуще толпы на площади, примыкавшей к Темзе. Слева высились темные постройки Лондонского моста, а дальше простиралась набережная, вся расцвеченная огнями иллюминации. Анну толкали со всех сторон, у нее не было никакой возможности выбраться из людского водоворота. Волей-неволей ей пришлось двигаться вместе со всеми, пока она не оказалась у самого парапета. К реке спускались тесные каменные лестницы. У воды колыхался тростник, доносился смешанный запах речной тины и отбросов. Вся Темза была осыпана огнями, поминутно в небо с треском взвивались и лопались ракеты, превращая ночь в день. Пространство реки было почти сплошь заполнено лодками с целыми семьями. Посередине, расцвеченные факелами и цветастыми полотнищами, виднелись три огромные барки. Одна из них, в центре, самая большая, борта которой были украшены расписными щитами с изображениями гербов, двигалась, увлекаемая на буксире маленьким гребным судном. На корме барки возвышался помост под парчовым балдахином. Анна невольно замерла, вцепившись в парапет. Она воочию видела короля Эдуарда с супругой, веселых и нарядных, восседающих в резных креслах, вокруг них расположились придворные, высшее духовенство, лакеи и пажи. Стражники в начищенных до блеска доспехах рядами разместились на ступенях помоста, и их суровые лица контрастировали с веселыми лицами придворных и самого короля. На носу барки, неистово дуя в трубы и гремя в литавры, стояли музыканты, и эта дикая музыка сливалась с хриплыми приветствиями с берега, взрывами фейерверка и грохотом пушечной пальбы.

Анна не могла отвести взгляда от королевской барки. Ей следовало спешить, но ноги словно приросли к земле. Сцепив зубы, она глядела на рослого красивого венценосца, ее бывшего жениха, которого она не видела уже много лет. Анна не понимала, как он может быть столь беспечен, когда ему предстоит решающая битва. Она видела ослепительную улыбку Элизабет, не спускавшей с супруга глаз, глядела на сверкающего алмазами и золотым шитьем сутулого герцога Глостера, восседающего по правую руку от Эдуарда. И этот тоже побывал ее женихом, хотя его сватовство вряд ли можно было признать удачным. Анна заметила, как брат короля повернулся к стоящему за его спиной священнику в епископской мантии и негромко ахнула – это был еще вчера исполнявший обязанности капеллана герцога Кларенса Джон Мортон. Анна почувствовала горькую досаду – священник с самого начала знал цену своей измены.

Королевская барка стала медленно разворачиваться, чтобы войти в реку Уолбрук[73]. Анна по-прежнему оставалась на месте, в окружении бешено орущей толпы. Теперь, когда барка начала поворот, ей стали видны лица придворных, окружавших королевскую чету. Сердце Анны невольно замерло, и она принялась искать глазами единственного человека, которого хотела бы обнаружить в свите короля, – Филипа Майсгрейва. О, если бы она смогла увидеться с ним! Тогда развеялись бы все ее тревоги. Филип сделал бы все возможное, чтобы отправить ее к отцу. Сердце принцессы забилось с неистовой силой, она переводила взгляд с одного лица на другое – но тщетно. Нет, Майсгрейва не было в окружении короля, но зато она заметила множество нарядных дам и вельмож, из тех, кого Анна никак не ожидала увидеть в свите. Ее дядя, епископ Джордж Невиль, сидел подле Джона Мортона. Его лицо напоминало застывшую в улыбке маску, он сутулился, чего прежде Анна никогда за ним не замечала. Украшенная алмазами митра епископа блистала, но в том, как он сидел, было нечто жалкое. Казалось, будь его воля, он не принял бы участия в этом торжестве.

На скамеечке у ног королевы Анна, мгновенно задохнувшись от ярости, увидела счастливую Бланш Уэд. Фрейлина, облаченная в роскошное пурпурное платье, все время поворачивалась к своей повелительнице, что-то говорила, и обе смеялись.

И в эту минуту Анна узнала в стоявшей за королевским креслом нарядной даме свою сестру. Гордая и великолепная герцогиня Кларенс, едва оправившись от родов, поспешила склониться перед женщиной, о которой раньше отзывалась лишь с презрением, в то время как Анна была обречена томиться в подземелье Тауэра. Изабелла и пальцем не пошевелила, чтобы хоть немного облегчить участь сестры.

Анна почувствовала, как к горлу подступают слезы. Среди придворных она обнаруживала все больше знакомых лиц: своих пажей, фрейлин, конюших. Даже столь преданная Ланкастерам Грейс Блаун, статс-дама двора принцессы Уэльской, теперь стояла на барке в свите королевы и выглядела совершенно довольной.

– Черт бы их всех сожрал с потрохами! – процедила Анна сквозь зубы. – Жалкие изменники!

Толпа вокруг шумела, осыпая королевский выезд благословениями и пожеланиями счастья, принцесса же Уэльская едва сдерживалась, чтобы не завизжать и не вцепиться в шевелюру ближайшего крикуна.

«Предатели! Вокруг ни одной честной души, – твердила она. – Все они отвернулись от меня, стоило только Йорку моргнуть!»

Внезапно кто-то грубо толкнул ее в спину. Готовая взорваться, Анна резко обернулась, занесла руку… и замерла. Толпа невольно подалась назад, а на образовавшемся пятачке вертелся и прыгал, словно ошалевший щенок, огромный пятнистый дог.

– Соломон!

Пес поскуливал и радостно махал хвостом.

– Уберите собаку! Кто выпустил эту тварь на улицу в такой день? – выкрикнул рядом какой-то коротышка, но Анна не обратила на него внимания. Опустившись на колени, она ласкала и гладила дога, а Соломон слизывал струящиеся по ее щекам слезы.

– Соломон! Ты нашел меня! Один ты меня не предал…

В порыве восторга пес едва не сбил ее с ног, и Анне пришлось обхватить его за шею. В эту секунду, подняв глаза, она увидела в толпе свою придворную даму Сьюзен Баттерфилд. В простом плаще, костлявая, с похожим на овцу лицом, старая дева, приоткрыв рот, глядела на свою опальную повелительницу. Анна тоже не могла оторвать от нее глаз. Жалкий вид леди Сьюзен говорил сам за себя. По-видимому, родство с Невилями, которым та гордилась, на этот раз сослужило ей скверную службу и помешало быть принятой в новое окружение королевы.

Неожиданно леди Сьюзен, словно очнувшись, ткнула в Анну пальцем и пронзительно завизжала:

– Стража! Констебли! Сюда! Хватайте эту женщину! Это принцесса Уэльская, шпионка и дочь проклятого Уорвика!

Ее визг сделал свое дело. Анна увидела, что взоры толпы обратились к ней. Даже те подвыпившие латники, что еще совсем недавно заигрывали с ней, теперь глядели на нее хмуро и подозрительно. И вдруг будто вихрь пронесся по толпе, кто-то коротко вскрикнул, и десятки рук вцепились в Анну. На ней рвали плащ, цепко хватали ее за руки, кто-то без умолку звал стражу. С ее головы слетела шапочка, похожие на ведьм старухи стали драть ее за волосы, за ворот платья. Анна отчаянно отбивалась, и тут, словно раскат грома, раздался оглушительный лай Соломона. Толпа отхлынула в замешательстве, женщины взвизгивали, а могучий пес с оскаленной пастью кидался на горожан, отхватывая изрядные клоки их одежды.

Поднялся невообразимый шум. В давке плакали дети. Соломон, словно обезумев, атаковал толпу, пока один из латников не занес над ним пику, и хриплый от бешенства лай собаки перешел в полный боли и тоски вой, который вскоре затих.

Воспользовавшись сумятицей, Анна юркнула в ближайшую подворотню и, подхватив юбки, бросилась прочь. Она, как угорь, ввинчивалась в толпу, пробивая себе дорогу и остановившись лишь на миг – когда раздался предсмертный вой Соломона.

Позади слышались крики, быстрый топот ног, и Анна, поняв, что ее преследуют, со всех ног побежала вверх по склону, сама не зная куда.

Улицы были узкие, мощенные разнокалиберным булыжником, вывески лавок болтались прямо над головой. Второпях Анна спотыкалась, один раз даже упала, а рядом с какой-то таверной опрокинула стол, за которым сидела компания гуляк.

На перекрестках пылали костры. У одного из них Анна кого-то толкнула, ворвалась в круг танцующих и сейчас же кто-то обхватил ее за талию. Но сзади по-прежнему раздавался топот ног, звучали крики.

– Принцесса Анна! Держи! Хватай ее!

Она вырвалась, устремилась дальше и вскоре оказалась на широкой и людной Чипсайд. Посередине улицы бил фонтан, вокруг него толпились люди. В свете костров кувыркались фигляры, канатоходец, балансируя над улицей на невидимом в полумраке канате, жонглировал горящими головнями. Повсюду сновали разносчики с лотками пирогов и сдобы. Зажиточные горожане, свесившись из окон, с любопытством разглядывали гуляющих. Огни отражались на кольчугах и касках солдат, разгуливавших в обнимку с веселыми девицами. Повсюду слышались музыка, переборы струн.

Анна ловила ртом воздух. Она не знала, удалось ли ей оторваться от преследователей. Резкая боль пульсировала в левом боку при каждом вдохе, ноги деревенели, она задыхалась. Какое-то время она торопливо пробиралась сквозь толпу, затем устало привалилась к стене первого попавшегося дома, прижалась щекой к шершавому камню. Она не могла больше сделать ни шагу. Да и зачем? Теперь все равно. Пусть придут и возьмут ее.

– Эй, подружка! – неожиданно услышала она подле себя грубый женский голос. Анна вздрогнула и выпрямилась. Она стояла у стены, где уже облюбовали себе местечко две уличные девки.

– Ты что-то украла? – спросила ее одна из них, растрепанная, неопределенного возраста особа с оголенными плечами.

Анна вдруг поняла, что сама она, в изодранном платье и с рассыпавшимися по плечам волосами, почти ничем не отличается от них.

– За тобою гонятся констебли? – проскрежетала другая – рыжая, в засаленной шерстяной юбке.

Анна не отвечала, стараясь унять дыхание. Совсем рядом загремели кованые башмаки, раздались окрики:

– Не пробегала здесь женщина? Девица в голубом платье?

Анна едва не застонала, с мольбой глядя на проституток. Рыжая девка вдруг грубо схватила ее за руку и увлекла за собой через улицу.

– Чертовы псы! Беги вот в тот проход, малышка. Там, за мусорными рядами – спуск к набережной. И не будь дурой, отсидись где-нибудь.

Анна не знала, куда идет. Вокруг были глухие стены. Это место и проходом нельзя было назвать – так, какая-то щель, куда сбрасывали нечистоты. Не было видно ни зги. Она брела на ощупь по кучам мусора, утопая по щиколотку в жидкой грязи. Слева и справа на расстоянии вытянутой руки тянулись шершавые торцы домов. Нестерпимо воняло, то и дело из-под ног с отвратительным писком выскакивали крысы. Анна наступила на одну из них и взвизгнула от отвращения. Пройдя немного дальше, она споткнулась и упала, окончательно перепачкав свой наряд. Наконец впереди замаячил выход, и Анна оказалась на каких-то грядках с овощами, куда выходили задние дворы. Здесь было относительно тихо – пушечная пальба на Темзе уже прекратилась, но небо по-прежнему отсвечивало заревом бесчисленных костров, глухо долетали звуки музыки.

Анна сделала несколько шагов и без сил опустилась среди зарослей сельдерея. Хуже всего, что теперь она не знала, что делать дальше. Подняв голову, она увидела над коньками крыш шпиль собора Святого Павла и поняла, что находится где-то позади домов, окружающих Соборную площадь.

Отдышавшись, девушка хотела было встать, но какой-то звук неожиданно привлек ее внимание. Она оглянулась – и похолодела. К ней с глухим рычанием приближалась большая рыжая собака, волоча за собой длинную цепь. Не помня себя, Анна кинулась прочь, но пес рванул ее за лодыжку, и она, закричав не своим голосом, снова упала на землю.

– Прочь, пошел прочь! – Анна запустила в него комом земли и попыталась подняться, но пес продолжал бросаться на нее. Анна кричала, заслоняясь руками, зубы собаки щелкали рядом с ее лицом.

Каким-то чудом ей удалось все же сделать несколько шагов, но пес вцепился в подол ее платья, вырвал клок, и она опять едва не упала. В этот миг на террасе, выходившей во двор, засветился огонь, появились силуэты людей. Анна отчаянно закричала:

– Помогите! Ради Бога, помогите!

Она забилась в угол двора, где пес не мог ее достать, сколько бы ни рвался на длинной цепи. Но и здесь она не чувствовала себя в безопасности. Пес хрипел и захлебывался лаем совсем близко, она видела его оскаленную пасть, цепь натягивалась, как тетива, и при каждом броске разъяренной твари Анне казалось, что цепь вот-вот лопнет.

– Помогите! – вновь закричала она и сейчас же различила голоса наверху.

– Смотри, кум, Лохматый снова поймал бродяжку. Ату ее, мой славный страж, ату!

Анна больше не кричала. Ей следовало молить Бога, чтобы эти люди не спустили на нее пса. Она поискала глазами какое-нибудь оружие, но, ничего не найдя, попыталась продвинуться вдоль стены. Пес тут же оказался рядом, и ей ничего не оставалось, как сидеть, забившись в угол и ожидая, чем закончится эта травля.

Наконец наблюдавшим сверху зрителям это надоело. Сквозь слезы Анна видела фигуры двух мужчин с дубинками в руках, которые спустились во двор. Один из них оттащил за ошейник пса. Другой подошел и пнул Анну ногой.

– Эй, ты, ну-ка вставай!

Но как только Анна пошевелилась, он обрушил на нее свою дубинку, и она, отчаянно закричав, снова рухнула на землю.

– Эй, Гуго, погоди! – прозвучал другой голос. В глаза ударил свет фонаря. Кто-то схватил Анну за волосы и рывком приподнял ей голову.

– О, да это же совсем девчонка! И смотри, какая хорошенькая!

Первый мужчина невнятно пробормотал:

– Смотри, Дикон, чтобы эти слова не услышала твоя благоверная. Вон она идет.

– Черт побери, Гуго! Будь мы здесь одни, я бы оставил девчонку для себя.

Анна щурилась на свет фонаря. Подоспели еще какие-то люди. Перепачканная с ног до головы, со свисающими на лицо прядями волос, в превратившемся в лохмотья платье, она представляла собой жалкое зрелище. Тем не менее державший фонарь – тот, кого назвали Диконом, – смотрел на нее с состраданием. Собравшись с духом, Анна протянула к нему руки.

– Сжальтесь надо мной, я не хотела ничего дурного! Отпустите меня!

– Эй, тварь! Ты чего липнешь к моему мужу! – раздался из темноты визгливый женский голос. – А ты отойди от нее, чертов потаскун. Надо сейчас же позвать констеблей и сдать им эту проклятую воровку.

У Анны все похолодело внутри. Если она попадет в лапы властям, непременно кто-нибудь опознает ее.

– Не надо! – закричала она, падая на колени. – Взываю к вашему милосердию! Отпустите меня. Я ничего не украла, я даже не знала, куда ведет проход, по которому я пришла.

– Как же! Спой эту песенку страже. А ты чего смотришь? Иди и кликни кого-нибудь.

– Нет!

И тут Анна решилась на отчаянный шаг.

– Помогите мне, добрые горожане. Я Анна, принцесса Уэльская. Мой отец, Делатель Королей, со дня на день должен вернуться в Лондон, и он щедро вознаградит тех, кто был добр ко мне.

Ее слова потонули в неудержимом хохоте. Анна отшатнулась. Они не верили ей! Они и вообразить не могли, что эта грязная нищенка – не кто иная, как сиятельная принцесса Англии!

– О, да она еще и помешанная! – захохотал поначалу пожалевший ее Дикон. – Принцесса! Надо же! Ее высочество этим вечером травили собаками! Ох-хо-хо!

Его жена, согнувшись от смеха, выкрикнула:

– Гоните ее в три шеи! Пусть себе катится. Принцесса! Дайте ей добрый пинок, и пусть проваливает.

Кто-то схватил Анну за шиворот и поволок через темные закоулки. Вокруг все еще смеялись. Она получила удар по спине, женщины дергали ее за волосы и наконец ее вышвырнули на улицу, как нашкодившего щенка.

Дверь захлопнулась, и Анна осталась в одиночестве.

Несмотря на перенесенное унижение, она испытала облегчение. Ведь если этим людям ничего не известно о побеге принцессы Уэльской, значит, весть еще не распространилась, и у нее есть надежда выбраться из города.

Только теперь она почувствовала, как замерзла. Было так холодно, что у нее изо рта шел пар. Прихрамывая, она двинулась в сторону Соборной площади. На улицах все еще было людно, но почтенные горожане уже расходились по домам. Мальчишки с короткими дубинками в руках носились по улицам, изображая рыцарей Алой и Белой Розы, с разных сторон еще доносились обрывки музыки, но все чаще слышались звуки захлопываемых ставен, задвигаемых засовов.

На площади перед собором Святого Павла пылал большой костер, вокруг которого толпились гуляки. Стуча зубами от холода, принцесса подошла к огню, чтобы хоть немного обогреться. Но едва она приблизилась, ее словно громом поразило. У костра говорили о ней.

– Да я сам ее видел, – запальчиво выкрикивал тощий подмастерье, размахивая руками. – Ее едва не схватили люди короля, но этот ее чертов пес кинулся на лучников, как сатана, а потом такая давка началась! Клянусь кишками Люцифера, меня самого едва в реку не столкнули. А когда собаку наконец закололи, дочки Невиля и след простыл.

– И все-то ты врешь, Майкл! – возражал другой. – Я стоял в карауле у Тауэра и сам своими глазами видел, как принцесса отплывала на континент к супругу.

– Ну, значит, она уже вернулась. Я видел ее так же ясно, как тебя. Провалиться мне на этом месте, если я лгу. Ее узнала какая-то леди, да и констебли поди не дураки, а им очень хотелось схватить ее. Думаю, ее и сейчас ищут. Тому, кто поможет изловить принцессу, достанется славная награда.

Анна сидела, скорчившись у самого огня, боясь поднять голову. Подмастерья с пеной у рта спорили о ней, а она была рядом, и никто не узнавал в грязной и оборванной нищенке ту великолепную госпожу, что приезжала со свитой слушать мессу в соборе Святого Павла и которую они шумно приветствовали.

Рядом раздалось бряцание оружия. Анна осталась сидеть, хотя большинство присутствующих поднялись на ноги. Приближался ночной дозор.

– Пора гасить огонь. Праздник кончился, расходитесь по домам.

– Одну минуту, мистер Томкинс, – обратился к возглавлявшему караул офицеру подмастерье Майкл. – Вы знаете меня, я из квартала оружейников. Не слыхали ли вы, что леди Анна Невиль внезапно объявилась в Лондоне и сейчас ее разыскивают по всему городу?

Раздувшись от важности, страж порядка оглядел собравшихся.

– Это так. И тот, кто укажет место, где она скрывается, лично от меня получит целый фунт. А теперь поживее расходитесь.

Люди начали неспешно рассеиваться, и Анна вместе с другими побрела куда-то в темноту переулков. Прямо перед ней заплетал длинными ногами Майкл-подмастерье, твердя своему приятелю:

– Ты слыхал, что сказал этот надутый скряга Томкинс? Он готов расстаться с целым фунтом! А ведь у него ведра воды под дождем не выпросишь. Ставлю свою голову против десяти пенни, что в награду за поимку принцессы назначено не меньше пятнадцати фунтов чистым золотом!

Негромко переговариваясь, они скрылись за углом, а Анна без сил опустилась на истертые ступени какого-то крыльца. Куда идти? Все ворота Сити уже заперты, а значит, ей не выбраться из города. К тому же у нее болела укушенная нога. Приподняв край платья, принцесса ахнула. Кожа висела клочьями, белый шелковый чулок был весь в крови. Бархатный башмачок совсем намок.

Поблизости раздались мерные шаги стражников. Анна вскочила и, сцепив зубы, чтобы не застонать, захромала куда-то в непроглядную темень. Остановилась только, когда караул остался позади. Пожалуй, разумнее всего сейчас было бы отыскать какой-нибудь странноприимный дом при монастыре, где бы она могла переночевать и где бы ей оказали помощь, но и там ее могут узнать и выдать страже. Хотя, кто в этой нищей бродяжке заподозрит принцессу?

До нее донесся плеск проточной воды. Прихрамывая, она двинулась на звук, и при свете масляной плошки, стоявшей в нише, обнаружила источник, стекавший тонкой струйкой из каменной львиной пасти в небольшой бассейн. У Анны стучали зубы, и все же она осторожно обнажила ногу и принялась промывать в ледяной воде рану.

Она вздрогнула, когда из-за ее спины возникла зыбкая тень.

– Пуп Вельзевула! К-какие ножки! Пусть я б-буду брюхат, как Папа римский, если во всем с-старом Лондоне найдется еще одна пара таких стройных лодыжек!

Голос принадлежал молодому человеку, язык которого изрядно заплетался. Анна поспешно опустила юбку и с вызовом взглянула на незнакомца. Пьяный мальчишка, не старше ее. Он присел на каменный край бассейна, икнул, и, тыча пальцем в подол Анны, спросил:

– Кто т-тебя так поранил?

– Вы, молодой человек, чересчур наблюдательны для пьяного.

Он приосанился.

– А я и не пьян. Я единственный сын аптекаря Джона Гелза, и я лишь немного выпил за возвращение славного… то есть, за… к-короля Эдуарда. А тут… они…

Его речь прерывалась икотой, и он все время хватался за пояс, пока Анна не поняла, что у мальчишки в толпе срезали кошелек.

– Отведи меня домой, – вдруг попросил он. – У м-меня нет ни пенса, и я не знаю, к-куда подевался мой дом. Но если ты отведешь меня, отец вылечит тебе ногу. О, мой отец богат, и ради меня…

Он взмахнул рукой и, потеряв равновесие, рухнул в бассейн. Мальчишка был настолько пьян, что вряд ли сумел бы выбраться сам, если бы Анна не вытащила его за воротник.

Несколько минут он отплевывался и тяжело дышал. Однако холодный душ слегка отрезвил его.

– От-тведи м-меня домой, – стуча зубами, вновь попросил он.

Анна подумала, что если она приведет мальчишку, то ее наверняка примут за шлюху и тотчас выставят за порог. Однако может статься, что за услугу ей дадут пригоршню корпии или каплю бальзама. Как-никак отец этого гуляки – аптекарь.

– Где ты живешь?

Юноша назвал переулок, но Анна не знала, где это. Сам же он, несмотря на то, что мокрая одежда и холодный вечер заметно отрезвили его, никак не мог объяснить, как туда пройти. Из его путаных слов Анна поняла, что это где-то возле Стилларда, неподалеку от гостиницы «Леопард».

Гостиница «Леопард»! Анна выпрямилась. Как же она забыла о Дороти! Вот кто ей поможет!

Совсем рядом загремели подковы, заметалось пламя факелов. Это был не патруль, а один из отрядов короля, но все равно, если им известно о побеге принцессы Уэльской, они могут обратить на нее внимание! Анна сгребла аптекарского отпрыска за шиворот. С него лило и он дрожал, как осиновый лист.

– Идем, голубчик, живее! Да не висни ты на мне, иначе я тоже свалюсь!

Пламя факелов металось совсем рядом. Сейчас, в обнимку с подгулявшим парнем, ее легче всего было принять за обыкновенную шлюху. Но к черту гордость! Слишком много унижений уже пришлось ей вынести, чтобы быть щепетильной. Особенно теперь, когда забрезжила надежда.

Латники проскакали совсем рядом, на ходу отпуская сальные шутки. Парень огрызался и между делом лапал Анну. Она вынудила себя хихикнуть, но едва отряд скрылся, вырвалась так резко, что сын аптекаря едва не повалился в лужу.

– Милашка, куда ты? С тобой хорошо, а у меня, клянусь настойками и бальзамами моего отца, зуб на зуб не попадает.

– Следуй за мной, – сухо бросила Анна. – И не приставай, если не хочешь, чтобы я тебя бросила.

Ее платье отсырело, она вновь почувствовала озноб и пошла так быстро, как только могла. Парнишка, что-то бурча под нос, брел позади. Он был явно обескуражен поведением своей спутницы. Едва им попадался прохожий, как она кидалась к юноше и позволяла себя обнимать, а затем вдруг вырывалась, шипя как разъяренная кошка. В конце концов это его разозлило, и когда в очередной раз она попыталась вырваться, он схватил ее за плечи и с силой встряхнул.

– Ты что же это, дрянь такая, совсем за дурня меня принимаешь?

– Пусти! Кто же ты такой, если не дурень? А кроме того – пьянчуга и молокосос. Даже домой добраться без поводыря не можешь.

Но парень вдруг сжал ее так крепко, что она всерьез испугалась. Какой ни есть, он мужчина и гораздо сильнее ее. Тогда Анна, чтобы освободиться, изо всех сил ударила его коленкой в пах. Парень охнул и выпучил побелевшие глаза. Анна оттолкнула его к стене и, припадая на ногу, бросилась бежать по улице, пока не одолела крутой мостик через Уолбрук и не оказалась как раз перед фасадом гостиницы «Леопард». Но здесь ее ждала куда большая опасность.

Перед входом в гостиницу, потрескивая, горели два смоляных факела. Было шумно, людно. Во дворе слуги выхаживали разгоряченных коней, а сама Дороти Одноглазая, в нарядном желтом плаще, встречала постояльцев. Это были сплошь офицеры воинства Эдуарда Йорка – об этом свидетельствовали большие белые розы, вытканные на их табарах. Любой из них мог в прошлом видеть Анну Невиль и опознать ее, ведь им наверняка уже стало известно, что ее видели в городе.

Анна спряталась в арке дома напротив. Она знала, что в «Леопард» ведут три входа. Один – главный, тот, что сейчас перед ней, другой со стороны реки, а третий, для слуг, расположен где-то в стороне. Анна задумалась: никогда раньше ей не приходило в голову поинтересоваться, где этот вход, но она неплохо знала гостиницу изнутри и решила, что ход для слуг должен быть связан с кухней. Она обогнула угол здания и в самом деле обнаружила калитку в стене. Здесь толпились нищие, ожидая, когда им вынесут объедки. Толстый сердитый сторож гнал их прочь, замахиваясь крепкой дубиной.

– Пошли! Держитесь отсюда подальше! Господи, ну и разит. Я сказал – не подходите близко! А ты куда лезешь, девка?

Он грубо оттолкнул пробиравшуюся вперед Анну. Если он и видел ее здесь раньше, то, разумеется, не узнал.

Стараясь изменить голос, принцесса попросила пропустить ее к хозяйке.

– Госпожа Доротея занята! – оборвал ее охранник. Затем оглядел Анну с ног до головы и хмыкнул. – Опоздала, красотка. Хозяйка уже подобрала девочек для постояльцев. Ступай себе с миром.

Анна так растерялась, что не могла сдвинуться с места, и сторож уже замахнулся было на нее, но в этот миг на его плечо легла узкая бледная рука. За его спиной возник немой Ральф. Какое-то время он пристально всматривался в лицо принцессы своими темными, похожими на бездонные провалы глазами, а затем кивком пригласил войти.

Они миновали задние дворы гостиницы и стали подниматься по узкой лестнице, мимо гудящей, словно улей, кухни. Здесь было жарко и в воздухе витали десятки дразнящих запахов. Анна вдруг поняла, как сильно голодна. Она замешкалась, и Ральф с досадой оглянулся.

Анна не сомневалась, что он узнал ее. Поэтому негромко, но твердо произнесла:

– Я благодарна тебе, Ральф. А теперь я хочу видеть Дороти.

Ральф бросил на нее быстрый взгляд, затем, сняв с себя накидку, закутал ею Анну, набросив на голову капюшон. Анна вспыхнула. Должно быть, вид ее был столь ужасен и жалок, что в респектабельной гостинице она неизбежно обращала на себя внимание.

Пройдя узкий коридор, они оставили позади большой зал гостиницы, откуда долетали музыка, хохот и звон посуды.

Неожиданно какой-то человек, скрестив руки на груди, выступил из углубления стены, загородив им путь. Одет он был неброско, но что-то в его внешности останавливало внимание.

– Кто это с тобой? – властно осведомился он.

Ральф, улыбаясь, замычал и стал тыкать пальцем на верх, пытаясь что-то объяснить.

– Безъязыкий пес! – рявкнул человек. – Всех, кто появляется в гостинице, ты должен сначала представить мне.

Ральф согласно замычал, подталкивая вперед Анну. У той вся кровь отхлынула от сердца. Она стояла, не в силах поднять глаза и закусив губу. В том, что этот человек оказался здесь ради нее, она не сомневалась и в душе уже кляла Ральфа за предательство. Неожиданно шпион брезгливо оттолкнул ее.

– Фу! От нее несет выгребной ямой! Уведи ее!

Он прошел мимо, а Ральф быстро провел Анну в боковой проход и пропустил в узкую комнату. Только тут принцесса смогла перевести дыхание.

– Спасибо, Ральф.

Они находились в комнате Дороти Одноглазой. Здесь пылал камин, было тепло, а на столе стояла тарелка с остатками цыпленка. Принцесса оглянулась и, поняв, что Ральфа уже нет с ней, с жадностью набросилась на еду.

Под потолком комнаты Дороти было слуховое окошко, выходившее в коридор, тянувшийся параллельно тому, по которому пришли они с Ральфом. Анна вздрогнула, когда совсем рядом послышались торопливые шаги, звон металла и громкие голоса:

– Эй, где комната милорда Монтгомери?

Раздался стук в дверь, в ответ прозвучала грубая ругань.

– Что за выходки, сэр Уингрев? Вы что, не видите – я здесь не один!

– Простите, сударь. Но вам следует без промедления отправиться в Вестминстер. Его величество созывает своих сторонников на Совет.

– За каким дьяволом? Ночь на дворе.

– Поторопитесь, милорд. Дело крайне спешное. Вероятно, завтра же мы выступаем.

Понизив голос, говоривший добавил:

– Войска Уорвика в дне пути от Лондона.

Анна замерла, не донеся кусок до рта. Что он говорит? О небо! Она опустилась на стул, перестав дышать, чтобы не пропустить ни звука.

За стеной тоже повисло молчание. Наконец кто-то выругался.

– Вот дьявол! Ведь мы обошли его еще в Нортгемптоншире! Что же тогда лгут, что Делатель Королей болен и не встает с постели?

– Все это так и было. Но теперь примчались гонцы с известием, что он уже в Сент-Олбансе. И завтра может оказаться в Барнете.

Пока длилась пауза, Анна чувствовала, как ее покидает гнетущая невыносимая тяжесть. Отец здесь, рядом. Вскоре он разгромит проклятых Йорков. Но уже следующая фраза сэра Монтгомери отрезвила ее.

– Есть ли вести от герцога Кларенса?

– Милорд, вы все узнаете в Вестминстере.

– Хорошо. Я сейчас иду.

Дверь захлопнулась, вновь послышались шаги. Через несколько минут заскрипела лестница, ведущая в комнату Дороти, и вошли Ральф с хозяйкой гостиницы.

При виде Анны Невиль единственный глаз Дороти изумленно расширился. Но уже в следующий миг она увлекла Анну в соседнюю комнату. Ральф невозмутимо последовал за ними, прикрыв за собой дверь.

Анна огляделась. Это была спальня Дороти. Постель была смята, несвежие простыни свешивались до полу. В лампе на столе в благовонном масле плавал фитиль, что, однако, нисколько не помогало заглушить стоявший здесь крепкий запах пота.

– Это ты! – ткнула пальцем в грудь Анны Дороти. – Как ты смела появиться в «Леопарде»! Тебя повсюду ищут!

От такого приема Анна опешила и растерянно оглянулась на Ральфа, но тот с невозмутимым видом стоял, прислонившись к стене. Дороти проследила за взглядом принцессы и набросилась на своего сожителя:

– Так это ты, гнусный змей, привел ее сюда? Ты что же, собрался перебраться обратно в трущобы Уайтфрайерса? Или хочешь, чтобы тебя вздернули в Коммон-Гелоуз, как беднягу Джека? Что вы смотрите, миледи? Народ сейчас горит желанием показать свою преданность Йоркам, а заодно и поживиться добром Ланкастеров. Они громят дома их сторонников, а самих спроваживают на виселицу. Джеку-лодочнику многие завидовали, и потому ему едва ли не первому повязали пеньковый галстук. Потом тело целый день таскали по улицам, пока не содрали с бедняги всю кожу. Нас тоже ждала та же участь, да слава Богу и Пресвятой Деве, «Леопард» – достойная гостиница, и рыцари-йоркисты обосновались тут еще до того, как нас пришли громить. Неужели вы думаете, что я рискну всем, что имею, и жизнью в придачу ради вас? Эй, Ральф, отойди от двери. Пусть госпожа убирается, да еще и благодарит Бога, что я не отдала ее стражникам.

У Анны задрожали губы, но она справилась с собой.

– Дороти! Год назад ты не побоялась помочь мне.

– Год назад я была никем. Теперь у меня лучшая гостиница в Лондоне, я состоятельная женщина и занимаю прекрасное положение. Нет-нет, миледи, я вовсе не хочу рисковать всем этим. Теперь я сама стою за Белую Розу, и если вы сейчас же не уберетесь, я, видит Бог, кликну одного из людей герцога Глостера и сдам вас ему с рук на руки!

Анна не шелохнулась.

– Людей герцога Глостера? – медленно переспросила она.

– Да, да. Его шпионы повсюду. Видать, его светлости горбатому Дику хочется заполучить вас не меньше, чем год назад. И в «Леопарде» полным полно его людей. Герцог не глуп и рассудил, что вы будете искать убежища у кого-то из тех, кто обязан вам. А вы ко мне относились достаточно хорошо, чтобы «Леопард» наполнился его соглядатаями. Удивляюсь, почему вас не схватили еще по пути сюда. Так что проваливайте, миледи!

– Дороти! – Анна умоляюще сложила руки. – Дороти, взгляни на меня. Мне не к кому больше обратиться. Я ранена, я не имею за душой ни единого фартинга, я без крыши над головой и голодна.

– А мне-то что до этого? Я уже сказала, что не предам вас, если вы уйдете. Разве этого мало? Ральф, выведи ее!

– Только коснись меня, и я подниму шум! Я сама отдамся в руки йоркистов, но буду стоять на том, что вы прятали меня все это время!

Единственный глаз Дороти вспыхнул бешенством. Они обменялись взглядами с Ральфом, и, зная, на что способны эти бывшие обитатели Уайтфрайерса, Анна стремительно отскочила в сторону, готовая завопить. В этот момент она заметила, что Ральф, не трогаясь с места, указывает на нее Дороти, отрицательно покачивая головой.

– Что это значит, Ральф? – вскипела хозяйка гостиницы, словно забыв, что тот немой.

Анна вдруг поняла.

– Это значит, что Ральф не забыл старую поговорку: «Все переменится». Так, кажется, говорят лондонцы? Как ты думаешь, Дороти, останешься ли ты хозяйкой «Леопарда», если Делатель Королей вернется и узнает, как ты предала его дочь?

Хозяйка гостиницы ошеломленно застыла на месте, открыв рот. Анна же, воспользовавшись ее замешательством, продолжала:

– Для тебя ведь не тайна, что из Вестминстера только что приезжали за лордом Монтгомери? Делатель Королей с войсками уже в Сент-Олбансе, и никто не поручится, что через пару дней он не вступит в Лондон. Каково тогда придется тебе, моя бедная Дороти?

Краем глаза она заметила, что Ральф, не спускавший глаз с хозяйки, согласно кивнул. На лице Дороти появилось растерянное выражение.

– Но ведь я не предавала тебя, – слабеющим голосом сказала она.

– Но этого мало!

От напряжения у Дороти задрожали поля ее накрахмаленного чепца.

– Хорошо, я помогу тебе. Но не требуй большего, чем я тебе предложу.

– Это зависит от того, что ты предложишь, – усмехнулась Анна.

– Что у тебя с ногой?

Анна приподняла юбку, и Дороти сокрушенно покачала головой.

– Я сделаю перевязку. Я дам тебе денег, а потом Ральф спрячет тебя в своей старой конуре.

– Как? В Уайтфрайерсе?

– Нет. Это вблизи Олдергейтских ворот. Тебя там никто не найдет, ты переночуешь, а завтра можешь отправляться на все четыре стороны.

Анна задумалась. От Олдергейтских ворот не так и сложно покинуть город, а там и добраться до Сент-Олбанса, где сейчас отец. Она взглянула на Дороти Одноглазую и кивнула, соглашаясь.

Спустя два часа, когда уже стояла глухая ночь, Анна с немым бесшумно покинули гостиницу «Леопард». На Анне было темное суконное платье и короткий плащ Ральфа. Дороти промыла и перевязала ее рану, наложила тугую повязку, и, принцесса была сыта, а в ее кошеле позвякивало несколько монет. Опираясь на руку Ральфа, она, прихрамывая, торопливо шагала, отмечая, что Лондон этой ночью вовсе не спокоен. То и дело в ночи слышался грохот солдатских сапог, раздавался лязг оружия, порой мимо проносились верховые. Анне и Ральфу не раз приходилось посторониться, уступая дорогу отрядам в полном вооружении. Даже завсегдатаи ночного Сити, воры и грабители, попрятались, решив, что сегодняшняя ночь не благоприятствует их ремеслу.

Анна была так утомлена, когда Ральф привел ее к жалкий деревянной лачуге у ворот, что даже не обратила внимания на убожество предоставленного ей убежища. Это был ветхий сарай с прогнившей крышей, между плохо пригнанными досками стен зияли щели. Здесь не было даже печки, зато лежала большая охапка свежей соломы. В конце концов, это все-таки было убежище, где никто не станет ее искать.

Переступив порог, Анна почти рухнула на солому, вдыхая ее сухой хлебный дух. Ральф замычал, показывая знаками, что ей следует задвинуть засов. Анна кивнула ему, улыбнулась и уже через минуту крепко спала.

Немой какое-то время постоял в дверях, прислушиваясь к ее ровному дыханию, потом пожал плечами и, поплотнее прикрыв дверь, удалился.

15

Страстная пятница

Анна проснулась от холода. Она лежала, сжавшись в клубок и зарывшись в солому. Было сыро, ноги ее окоченели. В приоткрытую дверь проникал серый предутренний сумрак, она слышала, как шуршит по крыше дождь, и видела в лужах у порога слабый отсвет нарождавшегося дня. Рядом зашуршала солома и кто-то коснулся ее плеча. Анна вскочила, как ужаленная. Возле нее сидел лысый безобразный карлик с круглыми совиными глазами и лицом идиота.

– Фея в соломе, – гнусаво продребезжал он, ухмыляясь до ушей.

У него была огромная, покрытая болячками голова, с оттопыренными ушами, скрюченные рахитом конечности были прикриты грязными лохмотьями. Анна отползла в сторону.

– Ты кто?

Карлик снова улыбнулся.

– Ты теплая. Ночь холодная, а с тобой тепло.

Анну замутило. Она вспомнила, что не заперла вчера дверь, и этот юродивый, очевидно, забрел сюда и провел возле нее всю ночь.

– Убирайся! – замахнулась она на него. – Ступай прочь, паршивец!

Улыбка исчезла с его совиного лица, глаза стали беспомощными. Прикрыв голову тощими руками, карлик захныкал.

– Чума на тебя! – рассердилась Анна и, распахнув дверь, вышла под косой моросящий дождь.

Несмотря на ранний час, город уже проснулся. Доносилось сопение мехов в соседней кузне, из дома напротив вышла женщина и выплеснула на мостовую ведро помоев, проехал толстый монах на пони, слышалось мычание коров и щелканье пастушьего бича.

Анна двинулась по узкой улочке, темной из-за нависающих крыш домов, стоявших так близко, что они почти соприкасались. Она направлялась к Олдергейтским воротам.

«Я выйду тотчас, как откроют Олдергейт. Буду идти весь день. Может быть, повезет и кто-нибудь согласится меня подвезти. Так или иначе я должна добраться до передовых постов войск Алой Розы».

Однако у Олдергейтских ворот ее ждало разочарование.

Огромные, расположенные между двумя сторожевыми башнями, они были преграждены тремя рядами стражников, которые досматривали всех выходящих из города. Тех, кто не имел пропусков, без лишних слов гнали обратно, несмотря на ругань и проклятия людей.

Проникнуть в город было легче. Анна видела, как стражники, расступившись, пропустили шествие паломников, с пением, хоругвями и с зажженными свечами медленно входившее в столицу. Следом переваливалась крытая повозка. Восседавшая на козлах толстая рыжая маркитантка лихо правила двумя крепкими мулами. На ее голове красовалась красная мужская шляпа, а рядом качался худой, болезненного вида подросток, кутаясь в грубый шерстяной плащ. Анна видела, как солдаты с воодушевлением приветствовали маркитантку. Расхохотавшись в ответ, та остановила свою повозку в арке ворот, во всеуслышание осведомляясь, из-за чего поднялась такая кутерьма.

– Приказ его величества! – ответили стражники. – В городе полным-полно шпионов Уорвика. К тому же где-то в Сити до сих пор прячется дочка Делателя Королей, и с нас голову снимут, если ей удастся удрать из столицы.

– Ну, тогда вам не позавидуешь, ребята! Ловить эту девку – все равно, что искать ужа в мешке с гадюками. Год назад за ней гонялись по всей Англии, да, видно, без толку. Жаль мне вас, парни. Клянусь былой девственностью, я даже готова помолиться за вас.

Она рванула вожжи, а солдаты захохотали.

Анна надвинула на глаза капюшон и побрела прочь. Моросил дождь, грохотали по булыжнику колеса телег, из кузницы резко пахло паленым лошадиным копытом. Анна шла, уставившись под ноги, боясь встретить в толпе знакомое лицо. Ее вновь охватило отчаяние, ибо она поняла, что теперь выбраться из города вряд ли удастся. Однако Анна пыталась подбодрить себя мыслью о том, что как-никак она на свободе, а не в глухом подземелье, и до последней секунды остается шанс найти какой-нибудь выход. Она не знала, который час. Наступила Страстная пятница, колокола молчали, церкви стояли притихшие и сумрачные, а город в серой пелене дождя, казалось, только и печалился, что о муках Спасителя на Голгофе. От вчерашнего разгульного веселья не осталось и следа, словно это неуместное празднество пригрезилось лондонскому люду, истомленному Великим постом. Анна со злорадством подумала, что еще не раз отзовется Йоркам этот нелепый праздник на Страстной неделе, однако сейчас, когда она в раскисших башмачках и с опущенной головой, прихрамывая, брела по узким улочкам мимо монастырских стен, это служило ей слабым утешением.

Все дома и постоялые дворы кишели солдатами, военачальниками всех мастей и союзными рыцарями короля. Анна заметила, что все они крайне возбуждены. Облачаясь в шлемы, поправляя поножи и стягивая ремни, латники строились в отряды, повсюду слышались звуки команды, гул барабанов и рев рогов. Копейщики, арбалетчики, алебардщики, едва придя в себя после похмелья, вынуждены были готовиться к выступлению. Многие из ратников толпились у кузниц или оружейных лавок. Кругом слышались лязг железа, топот и шарканье ног, брань и гортанные окрики.

Собравшись отрядами, ратники в железных шлемах и панцирях, с трехлоктевыми алебардами на плечах покидали постой. Впереди ехали их командиры, а также знатные рыцари с оруженосцами, державшими на весу копья со знаменами своих господ.

Возле Криплгейтских ворот, Мургейта и старых Бишопгейтских ворот Анну также постигло разочарование. Повсюду посты и заставы, причем она заметила среди стражи многих из тех, кто служили в Вестминстере, а следовательно, знали Анну в лицо. Рядом с ними переминались с ноги на ногу стражники с белым вепрем на накольчужных туниках – гербом Глостера. Анна повела плечами. Она не сомневалась в том, что Ричард, как и год назад, примется охотиться за ней, чтобы снова заполучить ее*. Анна даже подивилась этой своей странной уверенности, но ее не оставляло чувство, что она связана с горбатым принцем некой незримой нитью. В минувшие месяцы она почти не думала о нем, однако он снился ей порой по ночам, и это казалось ей недобрым предзнаменованием. А вчера, увидев герцога на королевской барке, она вновь ощутила прежний страх перед ним. Она знала его тайну, тайну гибели брата Ричарда – юного Рэтленда, обладание которой могло погубить самого герцога Глостера, но прежде всего – ее.

Дождь кончился, как по волшебству, лишь из водостоков с оскаленными мордами горгулий с шумом низвергалась вода. Анна свернула на людную улицу Милосердия, пересекающую Сити с юга на север и ведущую к Лондонскому мосту. Что ж, если у всех городских ворот дозоры, возможно, ей удастся нанять лодку и покинуть враждебный город водным путем. Она двинулась было к Темзе, но возле старой четырехгранной церкви Святого Магнуса заметила толпу, облепившую королевского герольда, который, развернув свиток, зачитывал указ, требовавший ее поимки.

Анна, замерев, стояла в толпе. Ей вдруг показалось, что все это уже было – толпа, сумрачный день, герольд на коне в кафтане, расшитом белыми розами, который возвещает о ее бегстве и сулит награду тому, кто укажет, где скрывается беглая супруга Эдуарда Ланкастера Анна Невиль. Так же было и год назад. Но тогда герольд упоминал еще и о рыцаре Филипе Майсгрейве, а не только о ней. Анна почувствовала, как по щекам неудержимо текут слезы, и опустила голову. Никогда еще она не ощущала себя такой одинокой и беспомощной, такой гонимой. Год назад она была не одна. Рядом находились сильные, преданные воины, а главное – Филип.

Анна подавила всхлип. Толпа начала расходиться. Вокруг только и разговору было что о ней. Голоса были злыми, в них не было ни усмешки, ни сочувствия, которое обычно испытывают лондонцы к разного рода бедолагам. Люди были раздражены: что за принцесса, которая, словно бродяжка, только и делает, что находится в бегах? Ей надлежало бы сейчас смирно сидеть в Тауэре вместе с королем Генрихом и молиться о ниспослании удачи Делателю Королей и Ланкастерам. Кто-то засмеялся – уж лучше пусть она прячется в Сити, где ее всегда можно поймать и получить в награду целое состояние.

Смахнув тыльной стороной руки слезы, Анна подняла голову – и похолодела. В нескольких шагах лицом к ней стоял рыжий Джек Терсли. Анна застыла, как куропатка перед горностаем, не в силах даже вздохнуть. Джек смотрел на нее оторопело, слегка приоткрыв от неожиданности рот. Вокруг гудела раздраженная толпа, кто-то толкнул Джека, тот словно очнулся, глянул налево, направо, будто собираясь закричать. Анна опустила веки. Она помнила, как хотела велеть взять этого парня на пытку, как приказала арестовать девушку, которая ему нравилась. Теперь он может с ней поквитаться.

Анна снова взглянула на Джека Терсли. Он стоял насупясь и молчал. По щеке принцессы скатилась слеза. Она почувствовала ее солоноватый вкус в уголке губ и в ту же секунду увидела, как Джек, все так же хмуро глядя на нее, медленно повернулся и пошел прочь. Анна не поверила своим глазам. Рыжий не предал… Этот парень пожалел ее! Невероятно. За минувшие дни Анна забыла, что люди могут быть милосердными.

Где-то поблизости пронзительно заревел осел. Анна вздрогнула и очнулась. Испуганно оглядываясь, она вдруг поняла, до какой степени была неосторожна и безрассудна, вот так, среди бела дня, шатаясь по людному Сити. Следующий, кто разглядит в ней принцессу Уэльскую, не будет столь великодушен, как Джек Терсли. Надвинув капюшон на глаза, ссутулившись, Анна юркнула в ближайший переулок и, стараясь держаться поближе к домам, принялась искать место, где бы спрятаться. Ей не повезло, она оказалась в квартале мясников, и ее затошнило от вида мяса и крови. В открытых окнах лавок были выставлены только что освежеванные туши, на лотках грудами лежали внутренности животных, по улице текла окрашенная кровью вода и с визгом бегали крысы. Хозяйки с корзинами сновали среди лотков и лавок, торгуясь и покупая еще не вздорожавшее к концу поста мясо. Пронзительно визжала свинья.

Анна услышала, как какая-то горожанка бранится с мясником из-за цены.

– Ты меня подчистую обобрал, кривой дьявол!

Мясник посмеивался.

– Ничего, матушка-ведьмачка. Может, ты поймаешь за рукав саму Анну Невиль, и денежки возвратятся к тебе сторицей.

Надвинув глубже капюшон, Анна неслышно проскользнула мимо.

Стараясь не ступать в кровавые лужицы, она торопливо огибала выступы домов и старые башенки, миновала какой-то монастырь и, обойдя его глухую стену, увидела широкий проход, ведущий на Чипсайд. Сначала Анна хотела свернуть в первый попавшийся переулок, но затем увидела выстроившихся вдоль улицы горожан, с любопытством глазевших на покидающую город армию. Отряды двигались в сторону старых Ньюгейтских ворот, и Анна решила рискнуть – а вдруг удастся, слившись с их потоком, покинуть Лондон! В окружении зевак двигались ряды копейщиков в железных шлемах и покрытых бляхами куртках, грузно шли, бряцая стальными поножами, шеренги арбалетчиков. Рыцари в боевых доспехах, тускло поблескивавших в сером сумраке дня, грозно восседали на боевых конях, а следом двигалась артиллерия: тонкоствольные медные кулеврины, фальконеты, мощные чугунные бомбарды, извергавшие каменные ядра. По мостовой грохотали, высекая искры, колеса телег, запряженных грузными волами, слышалось щелканье бичей.

Анна осторожно кралась вдоль домов. В толпе подзадоривали йоркистов, кто-то благословлял их, но были и такие, что советовали поспешить исповедаться, пока их не подмял старый медведь Уорвик. За широкой Чипсайд тянулась грязная Ньюгейт-стрит. Здесь толпились шлюхи, задиравшие воинство, вопили разносчики, предлагая вина и шотландскую водку.

Анна вспрыгнула на каменную тумбу у входа в один из домов и через головы разглядела проем Ньюгейтских ворот. Словно железный поток, армия покидала Лондон, кое-кто из вояк тащил за собой веселых уличных девиц, чему стражники не препятствовали, однако когда некая торговка устрицами с корзиной на голове хотела проскользнуть мимо стражи, ее ударили в грудь древком алебарды.

Анна слышала, как охранник орал:

– Тебе что – других ворот нет, дьяволово семя? Через Ньюгейт следует войско его величества, поскольку в Майл-Энде[74] состоится смотр сил. И велено ни единой души не пропускать на Смитфилдское поле.

Снова начал накрапывать дождь. Анна укрылась в проеме между домами. Итак, с войском ей не выбраться из города. А ведь это было бы для нее наилучшим выходом. Через Майл-Энд мимо торговых кварталов Холборна[75] прямая дорога к Барнету, где, как она поняла из разговоров солдат, стояли силы ее отца. Если бы ей удалось добраться до них! Может статься, что Уорвику еще ничего не известно о предательстве Кларенса. И, видимо, это так, поскольку Джордж говорил, что намерен оставаться с тестем до последней минуты, чтобы переметнуться к Йоркам, когда тот меньше всего будет этого ожидать.

До слуха Анны донеслись какие-то крики, и она заметила неподалеку уже знакомый возок маркитантки. Эта особа, все в той же помятой красной мужской шляпе, сейчас обрушивалась с руганью на помогавшего ей подростка. Тот стоял, втянув голову в плечи, а у его ног в луже вина валялся разбитый кувшин.

– Ты такой же недоумок, как и твой отец, кто бы он там ни был! Разбить кувшин ценой два пенса! Убить бы тебя на месте, кабы не грех, окаянный ублюдок!

За этой сценой с хихиканьем наблюдали сидевшие в повозке две размалеванные девки. Одна – уже повидавшая виды, с дрожащей, как желе, грудью в вырезе платья, другая – совсем дитя, с лицом, уже отмеченным пороком. Она прижимала к щеке тряпичную куклу.

Какой-то офицер осведомился, в чем дело. Ругаясь на чем свет стоит, маркитантка поведала, что закупила в трактире несколько кувшинов красного бордосского вина для солдат, а ее полоумный отпрыск расколотил самый большой из них. Офицер засмеялся, заметив, что ей не стоит отчаиваться, поскольку она наверняка вдвойне возместит свой убыток в ходе кампании.

Со своего места Анна наблюдала за происходящим. Убедившись, что маркитантка своя среди воинов Йорков и никто ничего не заподозрит, если Анна выедет из Лондона в ее повозке, она решилась. Дождавшись, когда офицер отойдет, она громко окликнула маркитантку. Та, уже взявшая было своих мулов под уздцы, хмуро взглянула на Анну через плечо. У нее было грубое, словно вырубленное топором лицо.

– Не возьмешь ли меня в свой возок?

Маркитантка взглядом ощупала Анну с ног до головы, словно лошадь при покупке, отметив ее забрызганное грязью платье, добротную суконную накидку, выбивающиеся из-под капюшона длинные волосы и привлекательное лицо.

– Как договоримся, милашка, – хитро подмигнула она. – Я подвезу тебя, могу и подкормить, и приодеть, но плату за первого мужика ты отдашь мне. А потом станешь отдавать и за каждого пятого. Клиентов я найду тебе сама и буду следить, чтобы тебя не били. Соглашайся. Это хорошая сделка! Мои красотки Кейт и Сью не жалеют, что связались со мной. Верно, девочки? Не так уж вам и плохо живется у Красной Бесс.

Она засмеялась, но «девочки» угрюмо молчали, разглядывая новенькую. Анна тоже не могла вымолвить ни слова. После всех бед и унижений, обрушившихся на нее в последнее время, ей предлагали стать солдатской шлюхой. Анне нестерпимо захотелось броситься на эту гнусную тварь и разодрать ей в кровь лицо. Но она заставила себя сдержаться. Ей необходимо во что бы то ни стало выбраться из города.

– Ты не так меня поняла, – стараясь сдержать дрожь, сказала Анна. – Мне просто нужно добраться до Сент-Олбанса, а из-за войск всех задерживают. Я могу заплатить тебе, если ты мне поможешь.

На лице маркитантки выразилось разочарование.

– У меня не крестьянская телега, дорогуша. Я сама могу заплатить кому пожелаю.

Она тяжело взгромоздилась на козлы, закуталась в широкий плащ и, снова взглянув на Анну, небрежно бросила:

– Ты ведь совсем одна, девочка, но, судя по всему, не вчера родилась. Иначе ты не шлялась бы среди солдат под дождем. Без покровителя пропадешь. То, что я тебе предложила, – не самое худшее. Рано или поздно такие, как ты, становятся на этот путь.

Она выжидающе смотрела на Анну, но та застыла, словно в трансе. Тогда, пожав плечами, толстуха стегнула мулов. Повозка тронулась, завизжали колеса. Анна стояла под дождем, глядя ей вслед. Она видела, как старшая из шлюх скорчила гримасу и показала ей язык, а младшая отвернулась и занялась своей куклой.

«А ведь их никто не тронет, – с горечью подумала Анна, – и я могла бы с ними выбраться из Сити. Пусть только вывезут меня за городские ворота, и я от них тотчас отделаюсь…»

Подавив отвращение, которое внушала ей Красная Бесс, Анна бросилась бегом за повозкой маркитантки. Нагнав ее, она на ходу прыгнула на козлы.

– Я согласна!

Маркитантка засмеялась и лихо заломила шляпу.

– Красная Бесс никогда не ошибается, когда видит девочку вроде тебя. Ничего, красотка, солдаты не жалеют монет, и, когда они разобьют Уорвика и поживятся его добром, у нас заведутся денежки и мы справим тебе одежонку понаряднее да еще купим притираний и румян. Будешь как принцесса.

Несмотря на весь ужас своего положения, Анна едва не расхохоталась. Принцесса согласилась быть шлюхой, шлюхе пообещали, что сделают из нее принцессу. Красная Бесс заметила ее улыбку и, истолковав ее по-своему, подмигнула.

– Я не даю своих малышек в обиду, вот увидишь. А теперь полезай в повозку, а то ты насквозь мокрая. Как тебя зовут?

– Нэнси.

– Вот и славно. Эй, маленькая Сью, дай Нэнси кусок пирога. Да налей вина, а то у нее зуб на зуб не попадает!

Маркитантка смеялась, хотя глаза ее оставались холодными.

Анна не заставила себя упрашивать. Повозка как раз приближалась к воротам, и она поспешно скрылась внутри нее.

Вино у Красной Бесс было отнюдь не дурным – сладкое и согревающее. Анна с удовольствием опустошила почти целую флягу и с жадностью набросилась на пирог с капустой. Она была так поглощена этим занятием, что едва не пропустила момент, когда они выехали из ворот и миновали городской ров.

Но когда она попросила еще кусок, маленькая Сью лишь сердито фыркнула:

– Не заработала еще!

Анна какое-то время смотрела в раскрашенное лицо этой девчушки, потом полезла в кошель и, достав монету, протянула Сью. Та, странно взглянув на новенькую, отрезала новый ломоть пирога.

Тряпичная кукла по-прежнему была у нее в руках, но она больше не играла, разглядывая Анну. Что касается другой шлюхи, то та лишь свирепо глянула на новенькую, демонстративно отвернулась и так и ехала, покачиваясь при толчках и что-то напевая под нос.

Усевшись в стороне от «девочек» Красной Бесс, Анна жевала пирог, порой поглядывая в просвет между спинами маркитантки и ее незадачливого сына на дорогу.

Она видела, что они повернули на Смитфилд, где обычно проводились конные торги, а порой даже турниры, но сейчас здесь располагался лагерь армии Эдуарда Йорка и в воздухе носились ржание лошадей, крики, ругань, грохот молотов и лязг оружия. Анна видела, как Красная Бесс машет кому-то рукой и весело переговаривается с солдатами.

– Советую вечером поспешить ко мне! Есть доброе вино, есть и кое-что получше вина. Что? В моей повозке есть девочка – ну просто загляденье. Правда, немного дикая, но красотка без подвоха.

Анна едва не поперхнулась пирогом. Спину обдало холодом. Пора подумать о том, чтобы отделаться от Бесс. Пусть даже потом придется пешком брести до самого Барнета.

Мимо проплыли готические кровли церкви Святого Бартоломео. Анна прижала руки к груди, где пряталась подаренная Майсгрейвом ладанка с частицей Креста, и прочитала молитву. По всему было видно, что Красная Бесс пройдоха, каких поискать, и избавиться от нее не так-то просто. И все же, когда повозка, миновав Смитфилд, оказалась в переулках предместья, Анна решила, что дальше медлить нельзя. Повозка тащилась за одним из отрядов латников. Улочки здесь были узкими, но дома стояли как попало, оставляя множество проходов между строениями.

Бесс правила мулами, не оглядываясь. Ее сын подремывал на козлах. Анна сжалась в комок и, когда повозка неуклюже разворачивалась у небольшой церквушки, вскочила и, с силой оттолкнув мальчишку, выпрыгнула из-под навеса. Бесс попыталась задержать ее, схватив за край плаща, но Анна сбросила его и со всех ног пустилась прочь. Позади раздался пронзительный вопль маркитантки – оставив вожжи, она устремилась следом.

– Держи! Держи воровку! – голосила она, размахивая плащом Анны.

Вряд ли еще какой призыв так привлекает толпу, как этот. И Анна не пробежала и полсотни ярдов, как ее уже схватили. Она вырывалась, отчаянно крича, но Бесс уже была рядом. Сильный удар в спину швырнул Анну на раскисшую от дождя землю. Она попыталась подняться, но Бесс навалилась на нее, сгребла за волосы и едва не утопила, ткнув лицом в лужу. Захлебываясь, Анна из последних сил отбивалась. Изрыгая ругательства, Бесс встала и, рванув Анну за волосы, заставила подняться.

– В чем дело, Красная Бесс?

Анну задержали знавшие маркитантку ратники, и теперь они со смехом наблюдали, как их приятельница колотит какую-то замарашку.

– Эта девка ела мой хлеб, я дала ей одежду, она обязана мне всем, но хотела удрать, не расплатившись.

– Неправда! – закричала Анна, падая на колени и протягивая к солдатам руки. – Я лишь попросила ее подвезти меня и готова была заплатить, а она…

Анна вскрикнула, когда Бесс с размаху влепила ей пощечину.

– Вот сучка! У меня разве наемная карета, чтобы я подвозила всяких попрошаек? Смотрите, ребята, какова благодарность этой твари! А ведь я ее выкупила в борделе на Тернбул-стрит[76], где над ней измывалась ее хозяйка, и решила дать бедняге немного подзаработать.

– Ложь! – вскрикнула Анна. Она видела, что солдаты на стороне маркитантки, что они готовы поверить ей. Анна была в отчаянии. В какой-то миг от ужаса и безысходности она даже готова была открыться, но, вспомнив, как вчера над ней хохотали травившие ее собаками горожане, решила, что ее снова сочтут сумасшедшей. И она разрыдалась.

Какой-то ратник наклонился над Анной.

– Бесс, смотри-ка, она ревет! И что-то она не похожа на тех девок, которых ты обычно возишь с собой.

– Говорю же, что я ее выкупила сегодня утром. Рыжая Кейт и малышка Сью хоть сейчас подтвердят мои слова.

– Ложь! – вдруг раздался рядом твердый голос.

Для Анны он прозвучал словно гром небесный. Ей на мгновение почудилось, что вся эта грязь, весь этот ревущий ад, вся эта неизбывная мука растворяются, уходя в небытие, и уже не дождь, а розовые лепестки, порхая, сыплются с небес. Медленно, словно еще не веря, что чудо свершилось, она подняла голову.

Солдаты расступи