Book: Зейтун



Зейтун

Дейв Эггерс

Зейтун

Докуроман

Посвящается: Абдулрахману, Кейти, Закари, Надиме, Аише, Сафии и Ахмаду из Нового Орлеана; Ахмаду, Антонии, Лютфи и Лейле из Малаги; Кусаю, Наде, Махмуду, Закии, Люаю, Иману, Фахзии, Фатиме, Аише, Муне, Насибе и всем Зейтунам из Джеблы, Латакии и с острова Арвад; жителям Нового Орлеана.

…за всю историю человечества наказаний было больше, чем преступлений…

Кормак Маккарти Дорога

Человеку с молотком любая вещь кажется гвоздем.

Марк Твен

Часть I

Пятница, 26 августа 2005 года

Безлунными ночами мужчины и мальчишки Джеблы, пыльного рыбацкого городка на побережье Сирии, прихватив с собой фонари и выбрав те лодки, которые скрипели меньше всего, отправлялись на рыбалку. Пять-шесть лодок, не больше, по два или три человека в каждой. Отойдя от берега приблизительно на милю, в кромешной темноте рыбаки ставили лодки по кругу, закидывали сети в море и опускали фонари как можно ближе к поверхности воды: так получалась иллюзия лунного сияния.

И скоро в черной глубине появлялись силуэты первых рыб — серебристая масса сардин медленно поднималась наверх. Рыбы плыли туда, где клубился планктон, а планктон плыл на свет фонарей. Сардины пока еще редкой цепочкой кружили под днищами лодок; с каждым часом их число росло, и вот уже рыбаки видели, как тонкая струйка превращается в плотный поток живого серебра.

Абдулрахман Зейтун с тринадцати лет начал рыбачить таким способом — он был заимствован у итальянцев и назывался лампара. Все те годы, пока его не брали на ночную рыбалку со взрослыми и подростками, он не переставал задавать вопросы. Почему только в безлунную ночь? Да потому, объяснял старший брат Ахмад, что только такой ночью можно увидеть светящийся планктон. Море им просто кишит, и сардины его тоже видят и ловят без всяких усилий. А если луны нет, то рыбаки используют фонари, хитростью заставляя сардин подниматься на поверхность. Потрясающее зрелище! Уж поверь, ничего подобного ты в жизни своей не видел.

Сам Абдулрахман, в первый раз увидев ходящих кругами в темной глубине сардин, не мог оторвать глаз от серебристого обруча неописуемой красоты, пульсирующего в лучах золотисто-белого света. Подросток не издал ни звука; другие рыбаки тоже старались не шуметь, осторожно шевелили веслами, боясь спугнуть рыб. Изредка мужчины шепотом переговаривались, рассказывали анекдоты или обсуждали женщин и девчонок, не переставая следить за танцующей под лодками рыбой. Несколько часов спустя, когда плотная масса десятков тысяч сардин засверкала в отраженном свете, рыбаки разом начинали выбирать сети и вываливать рыбу в лодки.

По пути домой, задолго до рассвета, они сдавали сардины перекупщику на рынке. Расплатившись с взрослыми и детьми, перекупщик затем торговал их рыбой по всей Сирии — в Латакии, Дамаске и Баниясе. Рыбаки делили выручку; Абдулрахман и Ахмад всегда отдавали деньги матери. После смерти отца мать сильно сдала: и со здоровьем нелады, и с головой, вот почему все, что братья зарабатывали на рыбалке, шло на содержание семьи. Кроме них у матери было еще десять детей. Впрочем, на деньги Абдулрахману и Ахмаду было плевать, они бы согласились рыбачить и бесплатно.


Тридцать четыре года спустя и за тысячи миль от города своего детства ранним утром в пятницу Абдулрахман Зейтун лежал в постели. Обрывки сна о безлунной ночи в Джебле медленно растворялись: он был у себя дома, в Новом Орлеане, рядом посапывала его жена Кейти. Ее равномерное дыхание напоминало плеск воды о борт деревянной лодки. За исключением этого звука, в доме царила тишина. Абдулрахман знал, что уже часов шесть и что покой скоро будет нарушен. Стоило дневному свету проникнуть в детские комнаты на втором этаже, как четверо их обитателей мгновенно просыпались. Кто-то открывал глаза, и все приходило в движение, дом сразу же наполнялся шумом и криками. Если не спит один ребенок, остальных уже не угомонить.


Кейти разбудил грохот на втором этаже, в одной из детских спален. Она внимательно прислушалась, молясь про себя, чтобы ей дали еще поспать. Каждое утро бывал короткий промежуток времени, между шестью и половиной седьмого, когда еще сохранялся малюсенький шанс урвать лишние десять-пятнадцать минут сна. Но тут наверху опять загрохотало, залаяла собака, удар повторился еще раз. Да что, в конце концов, происходит в этом доме? Кейти посмотрела на мужа. Он уставился в потолок. Новый день начался.

Как всегда, еще до того, как они успели вылезти из кровати, зазвонил телефон. Кейти и Зейтун — почти все звали его по фамилии, поскольку имя выговорить не могли — владели компанией «А. Зейтун. Ремонтно-подрядные работы», и каждое утро их работники, клиенты, любой человек, имевший телефон и знавший их номер, считали себя вправе позвонить, как только стрелка часов переваливала за шесть тридцать. Звонки шли лавиной, и обычно больше половины из них перебрасывались на автоответчик.

Кейти подняла трубку, а Зейтун поплелся в душ. Традиционно пятница — один из самых напряженных дней, а эта и подавно — из-за надвигающегося шторма. Целую неделю только и говорили, что о тропическом урагане в архипелаге Флорида-Кис, о том, что его направление может поменяться и он рванет на север. Хоть приходом урагана и пугали каждый август, большинство в городе даже бровью не вели, однако наиболее предусмотрительные друзья и клиенты Зейтунов принимали меры предосторожности. В то утро одни хотели знать, сможет ли Зейтун закрыть щитами окна и двери их домов, другие — успеет ли он вывезти оборудование с их участков, прежде чем поднимется ветер. Рабочие спрашивали, выходить им на работу в тот день и как будет завтра.


— Зейтун, ремонтно-подрядные работы, — сказала Кейти в телефонную трубку, стараясь звучать как можно бодрее. Звонила одинокая престарелая клиентка, живущая в особняке в Гарден-дистрикт, просила прислать бригаду закрыть окна фанерой.

— Да-да, конечно, — ответила Кейти, спуская ноги с кровати. Пора приниматься за дела. В их семейном бизнесе она была секретаршей, бухгалтером, менеджером по связям с общественностью, иногда — заимодавцем, иными словами, занималась всеми делами в офисе, а Зейтун — ремонтом и малярными работами. Они отлично дополняли друг друга: английский Зейтуна немного хромал, и, когда дело доходило до обсуждения цены, южный выговор Кейти действовал на клиентов успокаивающе. Помочь подготовить дом к удару стихии — это тоже часть работы. Кейти не придала особого значения рассказу клиентки о надвигающемся шторме — несколькими поваленными деревьями во Флориде ее не испугаешь. — Мы пошлем к вам бригаду сегодня во второй половине дня, — пообещала она.

Зейтун и Кейти были женаты одиннадцать лет.


Зейтун обосновался в Новом Орлеане в 1994 году, перебравшись туда из Батон-Ружа. В молодости он поездил по Америке, жил в Хьюстоне и еще в полдюжине городов, пока не осел в Луизиане. Кейти выросла в Батон-Руже и хорошо знала, как встречают бури: сначала их ждут, потом за ними наблюдают, затем отключается электричество, после чего наступает черед свечей, фонарей и ведер, если протечет крыша. Каждое лето случалось не менее пяти-шести серьезных ураганов, но они как приходили, так и уходили, не принося большого ущерба. Так что от следующего — его окрестили «Катриной» — вряд ли стоит ждать неожиданностей.


Внизу десятилетняя Надима, их старшая, собиралась завтракать вместе с младшими сестрами, пятилетней Аишей и семилетней Сафией. Закари, пятнадцатилетний сын Кейти от первого брака, удрал пораньше, чтобы потусоваться с друзьями перед школой. Кейти упаковывала дочкам обеды в школу, пока те завтракали и одновременно, с английским акцентом, пересказывали отдельные сцены из фильма «Гордость и предубеждение». Черноглазая Надима узнала про фильм от подруг, уговорила мать купить DVD, и последние две недели сестры каждый вечер проводили перед телевизором, посмотрев фильм раз двенадцать, не меньше. Девочки от него просто млели, целиком и полностью в него вжились: помнили наизусть всех персонажей и каждую реплику и даже научились — эдакие аристократические барышни — манерно падать в обморок. Такое уже случалось и раньше: после просмотра «Призрака оперы» их обуяла страсть к пению, и они перепели весь мюзикл, могли во все горло затянуть арию в любом месте, будь то школа, дом или эскалатор торгового центра.


Зейтун еще не решил, что хуже. Придя на кухню и увидев, как дочки делают реверанс и обмахиваются воображаемыми веерами, подумал: ну, хоть не поют. Наливая себе стакан апельсинового сока, наблюдал за детьми и не переставал дивиться. В Сирии он рос в окружении семи сестер, но ни одна из них не обладала склонностью к актерству. Его же дочери легко переходили от радости к грусти, по дому не ходили, а танцевали, прыгали по кроватям, пели фальшивым вибрато, изображали, будто падают в обморок. И все это, без сомнения, с легкой руки Кейти. По правде говоря, она немногим от них отличалась — та же детская беспечность и любовь к видеоиграм, Гарри Поттеру и популярной музыке; последнее было Зейтуну совсем уж непонятно. Он знал, что Кейти во что бы то ни стало хотела обеспечить детям счастливое детство, какового сама была лишена.

— Это что, весь твой завтрак? — спросила Кейти, повернувшись к Зейтуну. Тот уже надевал ботинки, готовый к выходу из дому. Как этот крепко сбитый сорокасемилетний мужчина среднего роста не терял в весе, оставалось для нее загадкой. Он мог обойтись без завтрака, поклевать что-нибудь на обед и едва притронуться к ужину, работая при этом по двенадцать часов в сутки, и тем не менее не худел. Прожив с ним десять лет, Кейти давно поняла, что ее муж — тверд как скала, самодостаточен и неприхотлив, способен жить на воде и хлебе, не подвержен болезням и увечьям, и все же до сих пор гадала, откуда у него берутся силы. Сейчас он, проходя через кухню, по очереди целовал дочек в макушки.

— Не забудь телефон, — напомнила мужу Кейти, заметив, что он оставил мобильник на микроволновке.

— Почему это я должен забыть? — пожал плечами Зейтун, кладя телефон в карман.

— Ты что, никогда ничего не забываешь?

— Никогда.

— Правда, никогда?

— Говорю же, никогда.

И лишь тут до него дошло, какую он совершил ошибку.

— Однажды ты оставил нашу старшую дочь на улице! — взорвалась Кейти.

Вот ведь его угораздило — сам себя загнал в ловушку! Девочки понимающе улыбались, им-то эта история была хорошо известна.


До чего же несправедливо, подумал Зейтун, одиннадцать лет расплачиваться за один единственный прокол, и так до конца жизни. Он не страдал забывчивостью, но, если случалось что-то забыть или если Кейти пыталась доказать ему, что он что-то там забыл, ей достаточно было напомнить об истории с Надимой. Да, оставил ее одну. Ненадолго, но оставил.

Надима родилась четвертого августа, в годовщину их свадьбы. Роды проходили тяжело. На следующий день, привезя Кейти домой, Зейтун помог ей вылезти из машины, захлопнул за ней дверцу и затем вытащил автолюльку с Надимой. В одной руке он нес люльку, а другой поддерживал жену. Лестница, ведущая в их квартиру на втором этаже, находилась в двух шагах, но следовало помочь жене подняться наверх. Зейтун поддерживал охающую и стонущую Кейти на крутых ступеньках, пока они поднимались к себе. Наконец добрались до спальни, Кейти рухнула на кровать и забралась под одеяло. Какое счастье, что она наконец-то дома, может расслабиться и побыть с новорожденной дочкой!

— Дай ее мне, — сказала Кейти, протянув руки.

Зейтун посмотрел на жену, потрясенный ее неземной красотой, ее сияющей кожей, ее уставшими глазами. А потом до него дошел смысл сказанных ею слов. Малютка. Конечно же, она хотела взять ребенка на руки. Он повернулся, чтобы дать ей дочку, но ребенка не было. Ребенка не было ни у кровати, ни в комнате.

— Где она? — спросила Кейти.

Зейтун сглотнул и прошептал:

— Я не знаю.

— Абдул, где ребенок? — уже громче повторила Кейти.

Зейтун издал неясный звук — что-то среднее между вдохом и всхлипом — и пулей выскочил из комнаты. Слетел по лестнице и выскочил наружу. Увидел стоящую на газоне автолюльку. Он оставил новорожденную на газоне! Люлька стояла к нему задом, так, что он не видел лица Надимы. Зейтун схватился за ручки, опасаясь худшего, — вдруг ее уже украли! — и развернул автолюльку: дочка спала, ее розовое личико сморщилось во сне. Он провел пальцем по щечке, чтобы почувствовать ее тепло, убедиться, что с девочкой ничего не случилось. Похоже, все в порядке.

Он втащил люльку наверх, вручил дочку жене и, не дав Кейти времени заорать на него, или поднять его на смех, или с ним развестись, выскочил на улицу и отправился на прогулку. В тот момент и во многие последующие дни ему необходимо было проветриться, поразмыслить над тем, что он сделал, почему напрочь забыл о ребенке, пока помогал жене. Возможно ли быть одновременно хорошим мужем и отцом, партнером одного и защитником другого? Где золотая середина? Биться над этой дилеммой ему предстояло долгие годы.


На этот раз после завтрака Зейтун поторопился исчезнуть, чтобы лишить Кейти возможности предаться воспоминаниям в присутствии детей. Но едва он помахал им на прощание, как Аиша повисла у него на ноге со словами: «Папка, не уходи». Она обожала театральные жесты, за что Кейти прозвала ее Драмарамой[1]; знакомство с творчеством Джейн Остин лишь подлило масла в огонь. Зейтун в мыслях уже был на работе, впереди столько дел, а уже полвосьмого… Он посмотрел на Аишу, обхватил ладонями ее лицо, заглянул в красивые маслянисто-темные глаза, улыбнулся и снял дочку с ноги, как кольцо с пальца. Мгновение — и он уже загружал свой пикап на парковке перед домом.


Аиша пошла ему помочь, и Кейти наблюдала за ними обоими, стоя у окна и размышляя о том, каким же отцом в результате оказался Зейтун. В двух словах не объяснишь. Его нельзя было назвать безумно любящим папой, однако он не протестовал, если девочки залезали на него или его тормошили. Бывал с ними достаточно строг и вместе с тем поощрял их самостоятельность, всегда, впрочем, будучи готов прийти на помощь. Если бывал чем-то расстроен, никогда этого не показывал, скрывая свои чувства за длинными ресницами серо-зеленых глаз. Зейтун был старше Кейти на тринадцать лет, и при знакомстве ее сильно смутила их разница в возрасте. Если бы не эти его лучистые глаза! Они ее просто заворожили: мечтательные и одновременно проницательно-оценивающие — глаза человека с деловой жилкой. Зейтуну достаточно было бросить один-единственный взгляд на заброшенное здание, чтобы понять, стоит ли с ним возиться, во сколько обойдется ремонт и как много времени займет.


Посмотрев на свое отражение в стекле, Кейти поправила хиджаб, безотчетным нервным движением спрятала выбившиеся пряди волос и проводила взглядом пикап Зейтуна, растворяющийся в клубах серой пыли. Пора им покупать новую машину. Нынешняя — видавшая виды колымага белого цвета, набитая стремянками, кистями и стройматериалами, дребезжащая на ходу, — хоть еще и тянула, но явно доживала последние деньки. На боку красовался отличительный знак — логотип их компании: слова «А. Зейтун. Ремонтно-подрядные работы» рядом с радугой, один конец которой упирается в малярный валик. Пошловатый, конечно, признавалась сама Кейти, зато запоминающийся. Все в городе знали их логотип, его можно было увидеть на автобусных остановках, на уличных скамейках и на воткнутых в землю рекламных миниплакатах перед частными домами. В Новом Орлеане он стал неотъемлемой частью пейзажа наравне с вечнозелеными дубами и королевским папоротником. Правда, это теперь он так примелькался, а вот когда они только начинали…

Самому Зейтуну, придумавшему картинку, поначалу и в голову не пришло, что изображение радуги может у кого-то вызвать совсем не те ассоциации. Он-то считал, что радуга будет наводить клиентов на мысли о цветах и оттенках малярных красок. Но довольно скоро они с Кейти сообразили, какую именно публику невольно привлекают. К ним посыпались звонки от гомосексуальных пар, что, между прочим, сильно помогло развитию бизнеса. И в то же время некоторые потенциальные клиенты от них отвернулись: при виде пикапа с радугой на боку у многих пропадала охота иметь дело с этой компанией. От Зейтуна ушли и несколько работников, побоявшись, что, раз они работают в компании с такой ориентацией, их будут принимать за геев.

Когда до Кейти и Зейтуна дошел смысл происходящего, они серьезно обсудили эту проблему. Кейти не была уверена, захочет ли муж — до сих пор ни в его семье, ни среди друзей не было людей с нестандартной сексуальной ориентацией — поменять логотип, избавиться от двусмысленности. Но Зейтун не придал этому большого значения. Он сказал, что переделка двух десятков плакатов, не говоря уже о визитных карточках, офисной бумаге и конвертах с логотипом, влетит им в копеечку. К тому же новые клиенты исправно платят, зачем рубить сук, на котором сидишь?



«Ты только подумай, — засмеялся Зейтун, — мы — мусульманская семья, открывшая свою ремонтную мастерскую, и не где-нибудь, а в Луизиане. Да нам за каждого клиента надо держаться руками и ногами. А если кому-то не нравится радуга, — добавил он — то уж ислам им точно придется не по душе».

И радуга осталась.


Зейтун повернул на бульвар Эрхарт, в мыслях все еще пребывая в Джебле. Каждый раз, когда на него накатывала ностальгия, он задавал себе один и тот же вопрос: как они там, его братья и сестры, племянники и племянницы, разбросанные по всему побережью Сирии? Вспоминал ушедших из жизни отца, мать и горячо любимого брата. Мать ненадолго пережила отца, а брат, Мухаммед, умер, когда Зейтун был еще ребенком. Остальные же члены семьи жили и здравствовали в Сирии, Испании и Саудовской Аравии. Им было чем гордиться. Зейтуны преуспели в жизни — были среди них и врачи, и директора школ, и генералы, и предприниматели, и все они, как один, страстно любили море. Дети выросли в огромном каменном доме на средиземноморском берегу и, уехав, все равно предпочли поселиться поближе к воде. Зейтун решил сегодня же позвонить в Джеблу. Там всегда было много новостей, вдруг у кого-то родился еще один ребенок… Достаточно будет связаться с кем-нибудь из семерых живущих в Сирии братьев и сестер, и он получит полный отчет.

Зейтун включил радио. Передавали, что шторм медленно движется по Флориде в западном направлении и что Мексиканского залива он достигнет не раньше, чем через несколько дней, да и это еще под вопросом. По дороге на свою первую в тот день работу — реставрацию красивого старого особняка в Гарден-дистрикт — Зейтун вертел ручку настройки, стараясь найти хоть одну радиостанцию, где бы не говорили про ураган.


Стоя на кухне, Кейти бросила взгляд на часы и ахнула. Ей редко удавалось без опозданий доставить детей в школу, хоть она и старалась искоренить эту дурную привычку. Пожалуй, будет проще избавиться от нее, когда наступит просвет с летними заказами. Летом, спасаясь от изнуряющей жары, многие клиенты уезжали из города и заваливали Зейтунов просьбами — за время их отсутствия покрасить комнату или веранду.

После серии замечаний и легких тычков Кейти наконец погрузила девочек с вещами в минивэн, и они двинулись в школу, на Западный берег Миссисипи.

Занятие собственным бизнесом имело как немалые — всех не перечислить — преимущества, так и определенные и, увы, все более многочисленные, недостатки. И Кейти, и Зейтун ценили возможность работать по удобному для них графику, самим выбирать клиентов и заказы, и, распоряжаясь своим временем, уделять должное внимание детям. Именно последнее — то, что они могли оказываться рядом с детьми по первому их зову, — было самым важным. Но когда кто-нибудь из друзей спрашивал совета, открывать им свое дело или нет, Кейти старалась их отговорить. «Это не вы распоряжаетесь бизнесом, — повторяла она, — а бизнес — вами».

Кейти и Зейтун работали больше, чем все их знакомые, но трудам и заботам не было видно конца. Вечерами, в выходные дни, по праздникам — без перерыва. Обычно они вели восемь-десять проектов одновременно, и это не считая дел в офисе у них дома и на складе на Даблин-стрит, близ Кэрролтона. Помимо строительного бизнеса они еще занимались сдачей недвижимости в аренду. С некоторых пор они начали покупать различные помещения, дома, квартиры и теперь в шести местах у них проживали восемнадцать арендаторов. Каждый арендатор стал как бы членом семьи и требовал заботы и внимания: всем нужна прочная крыша над головой, кондиционер и чистая питьевая вода. У кого угодно голова пошла бы кругом: расплачиваться с работниками, получать с клиентов деньги за выполненную работу, содержать в порядке и ремонтировать дома, оплачивать и выписывать счета, покупать и хранить стройматериалы. Но Кейти не тяготилась своей жизнью и, наоборот, очень гордилась тем, какую они с Зейтуном создали семью. Детей отправили учиться не в какую-нибудь, а в частную школу, копили деньги на колледж, могли ни в чем им не отказывать, так что грех было жаловаться.

Сама Кейти выросла в окружении восьми братьев и сестер, жизнь была более чем скромной, про Зейтуна — восьмого по счету из тринадцати детей — и говорить нечего. А теперь — любо-дорого посмотреть: у них большая семья, успешный бизнес, клиенты и друзья во всех уголках приютившего их города. Это ли не добрая воля Аллаха?!

Как можно, к примеру, не благодарить судьбу за Надиму?! Они до сих пор не могут понять, откуда у них взялся такой ребенок, такая умная, уверенная в себе, ответственная, отзывчивая, не по годам развитая девочка? Она производила впечатление взрослого человека: говорила, как взрослая, и подчас выказывала большую взвешенность и рассудительность, чем родители. Кейти искоса посмотрела на старшую дочь, сидящую рядом, крутящую ручку приемника. Надима всегда была большой умницей. Однажды Зейтун заскочил домой пообедать и застал девочку играющей на полу. Ей тогда было лет пять, не больше. Дочка посмотрела на него снизу вверх и объявила: «Папа, я хочу стать танцовщицей». Зейтун снял ботинки, присел на диван и сказал, разминая уставшие стопы: «Танцовщиц в городе хоть пруд пруди, а вот врачей, адвокатов и учителей не хватает. Мне бы хотелось, чтобы ты стала врачом и меня лечила». Надима обдумала его слова и ответила: «Хорошо, я буду врачом». И опять принялась что-то раскрашивать. Чуть погодя Кейти спустилась со второго этажа, заглянув перед этим в комнату дочки и увидев царящий там беспорядок. «Ди, уберись в своей комнате», — приказала она. Надима, глазом не моргнув и ни на секунду не оторвавшись от своего занятия, проговорила: «Только не я. Я ведь собираюсь стать врачом, а врачи не занимаются уборкой».


В машине, уже на подъезде к школе, Надима включила радио погромче. Опять передавали что-то про ураган. Кейти не особенно прислушивалась: обычно раза три или четыре за лето начинались панические разговоры про надвигающуюся на город бурю, а заканчивалось все тем, что либо ураган менял направление, либо ветры стихали над Флоридой или над Мексиканским заливом. Если же ураган все-таки достигал Нового Орлеана, то приходил ослабевший и обильные дожди и порывы ветра хлестали город не дольше одного-двух дней.

Диктор сообщал, что ураган, находящийся в сорока пяти милях западнее архипелага Ки-Уэст, движется к Мексиканскому заливу и что ему присвоена первая категория. Кейти выключила радио, ей не хотелось, чтобы дети занервничали. Надима спросила:

— Ты думаешь, он по нам ударит?

Но Кейти так не думала. Кого испугаешь ураганом первой или второй категории? Она сказала, что это чепуха, сущая чепуха, волноваться не о чем, и попрощалась с дочками.


Дверцы машины захлопнулись, и Кейти внезапно ощутила свое полное одиночество. На обратном пути она снова включила радио. Представители городских властей по традиции рекомендовали иметь в доме трехдневный запас воды и продуктов (Зейтун неукоснительно следовал этому правилу); еще говорили про ураганный ветер, несущийся со скоростью 110 миль в час, и про огромные волны в заливе. Кейти выключила радио и позвонила Зейтуну на мобильный.

— Ты что-нибудь слышал про ураган?

— Слышал, много всего.

— Как ты думаешь, мы в опасности?

— Серьезно? Ну, не знаю…

У Зейтуна вошло в привычку использовать слово «серьезно» не к месту — как бы для разгона, начиная фразу, или будто прочищая горло перед разговором. Кейти задаст мужу какой-нибудь вопрос и услышит в ответ: «Серьезно? Забавная история». Зейтун был известен тем, что любил перемежать речь анекдотами, арабскими притчами, цитатами из Корана, случаями из своих путешествий. Ко всему этому Кейти со временем привыкла, но вот с его «Серьезно?» долго пыталась бороться. В конце концов она сдалась, решив, что ему это заменяет «Знаешь…» или «Позволь тебе сказать…» Что ж, такой уж он, ее любимый муж.

— Не беспокойся, — сказал он. — Дети в школе?

— Нет, купаются в озере. Ради всего святого…


У ее мужа был пунктик насчет учебы детей, из-за чего и еще многого другого она обожала над ним подшучивать. В течение дня они постоянно перезванивались, обсуждая все подряд: покраску, требования арендаторов, необходимость что-то починить, сделать или купить, — а часто чтобы просто сказать «Привет!» Их шутливые перебранки по телефону, с явным оттенком раздражения (Зейтун) и пересыпанные язвительными репликами (Кейти), не оставили бы равнодушными невольных слушателей. Разговоры на повышенных тонах были неизбежны, учитывая интенсивность телефонного общения Зейтуна и Кейти. Ни один из них не мог представить себе иного образа жизни — и повседневной, и деловой.

То, что у них сложился такой симбиоз, не переставало удивлять Кейти. Она росла в пригороде Батон-Ружа в консервативной баптистской семье, мечтая уйти из дома — что и сделала по окончании школы — и открыть детский сад. А на сегодняшний день она — мусульманка, замужем за сирийцем, занимается ремонтным бизнесом. Когда она познакомилась с Зейтуном, ей был двадцать один год, ему — тридцать четыре. Он был родом из страны, про которую она почти ничего не знала. В то время она приходила в себя после неудачного брака и развода и только-только обратилась в ислам. Кейти нисколечко не хотелось снова выходить замуж, но знакомство с Зейтуном заставило поверить в невозможное: что в мире не перевелись честные, невероятно прямые и искренние, трудолюбивые, надежные, преданные семье мужчины. И, что самое главное, Зейтун предоставил ей полную свободу быть тем, кем она хотела быть.

Конечно, не обходилось и без ссор. Их бурные споры из-за любой мелочи, начиная с того, что дети будут есть на ужин, и кончая тем, не пора ли обратиться в коллекторское агентство за помощью в отношениях со злостным клиентом-неплательщиком, Кейти называла «перепалками».

«Да мы просто спорим», — успокаивала она детей, ставших свидетелями очередной «перепалки». Кейти по-другому не умела: она не любила скрывать свои чувства и выкладывала все напрямик, о чем почти с самого начала и предупредила Зейтуна. В ответ он пожал плечами, его это мало волновало. Со временем он разобрался, что иногда Кейти просто нужно выпустить пар, и не мешал ей, терпеливо кивал, радуясь в душе, что его английский не позволяет ему ответить тем же. Пока он подбирал подходящие слова, Кейти неслась опрометью и часто просто выдыхалась к концу монолога. Этим все и заканчивалось.

Когда Кейти поняла, что ее мнение будет выслушано и выслушано до конца, то смягчила свой тон. Их «перепалки» стали менее бурными, скорее комическими, но детям, особенно пока они были еще маленькими, трудно было уловить разницу. Как-то раз они с двухлетней Надимой ехали в машине, и Кейти из-за чего-то спорила с Зейтуном. Дочка, сидевшая сзади, в конце концов не выдержала и сказала: «Пап, не груби маме». Затем повернулась в сторону Кейти: «Мам, не груби папе». Зейтун и Кейти остолбенели. Посмотрели друг на друга, а затем — одновременно — на Надиму. Они знали, что она умна не по годам, и все-таки… Ей было всего два года.


Поговорив с Зейтуном, Кейти отключила телефон, хотя прекрасно знала, что делать этого не стоит: большинство заказов поступало к ним по утрам, да и клиенты рассчитывали, что в любой момент могут с ней связаться. Но она уже не раз позволяла себе такое: высадив детей у школы, по дороге домой дарила себе тридцать минут одиночества и тишины. Это была непозволительная, но совершенно необходимая роскошь. Кейти уставилась на дорогу, ни о чем не думая. Впереди у нее длинный тяжелый день, пока дети не отправятся спать, присесть не удастся, а сейчас — полчаса покоя и ясности.


Зейтун начал свой рабочий день с того, что поехал в другую часть города проверить, как идет ремонт в старинном внушительного вида особняке в Гарден-дистрикт, который ему очень нравился. Утром он послал туда команду из двух человек и хотел убедиться, что они пришли, приступили к работе и что у них есть все необходимое. Он взлетел по ступеням и вошел в дом. Какая красота, лет сто двадцать, не меньше!

В дверном проеме стоял на коленях Эмиль, маляр и плотник родом из Никарагуа, заклеивая плинтусы защитной лентой. Зейтун на цыпочках подкрался сзади и внезапно схватил его за плечи.

Эмиль подскочил от неожиданности.

Зейтун расхохотался.

Он и сам не знал, почему это делает. Трудно было объяснить, иногда просто хотелось подурачиться. Люди, которые долго у него работали, не удивлялись, а вот новички часто пугались, полагая, что хозяин таким своеобразным способом старается их воодушевить.

Эмиль вымученно улыбнулся.

Другой маляр, сальвадорец Марко, красил по второму разу стены в столовой. Эти двое, Эмиль и Марко, познакомились в церкви, сдружились и договорились работать в паре. Как-то раз они подрядились покрасить что-то для Зейтуна, и он, постоянно заваленный заказами, с охотой взял их на работу. Прошло три года, а эти двое исправно продолжали трудиться под его руководством.

Зейтун нанимал как местных, так и иммигрантов из разных стран: Перу, Мексики, Болгарии, Польши, Бразилии, Гондураса, Алжира. Большей частью ему с работниками везло, хотя в его бизнесе текучка кадров была выше, чем в любом другом. Многие приезжали на заработки, планируя поработать несколько месяцев и вернуться домой. Зейтун таких охотно брал, попутно освоил разговорный испанский, но всегда был готов к тому, что они могли исчезнуть без предупреждения. В основном же у него работали молодые люди, легкомысленные, живущие одним днем. Он не мог их осуждать — когда-то сам был молод и беззаботен, как птица. Старался объяснить им, что если не лениться и экономить каждую копейку, то даже ремонтируя квартиры можно неплохо зарабатывать и содержать семью. Впрочем, ему редко попадались заботящиеся о своем будущем молодые люди. Чаще всего он выступал в роли няньки: одеть, обуть, накормить, напоить, поругать, если опаздывали или пропускали работу. Это его сильно утомляло, подчас удручало. Иногда ему казалось, что у него не четверо детей, а несколько десятков, по большей части усатых и с вечно заляпанными краской руками.


Зазвонил телефон. Зейтун посмотрел на определитель номера, взял трубку и ответил по-арабски:

— Привет, Ахмад.

Звонил старший брат Зейтуна и одновременно его самый близкий друг. Ахмад с женой и двумя детьми-подростками жил в Испании. Там уже наступила ночь, так что Зейтун встревожился, не случилось ли, не дай бог, чего:

— Что-нибудь стряслось?

— Я слежу за вашей погодой.

— Фу ты, напугал меня.

— Вот и отлично. К этому урагану следует отнестись очень серьезно.

Зейтун, хоть и был настроен скептически, слов Ахмада мимо ушей не пропустил. Тот тридцать лет был капитаном корабля, ходил по свету на танкерах и лайнерах и как никто другой был знаком со штормами, их силой и траекториями. В молодости Зейтун немало попутешествовал с братом, который был старше на девять лет; по рекомендации Ахмада Зейтун был принят на корабль и побывал в Греции, Ливане, Южной Африке. Позже он уходил в плавание и на других судах, без Ахмада, и, движимый тягой к путешествиям, за десять лет объездил весь мир, чтобы в конечном счете связать свою жизнь с Кейти и осесть в Новом Орлеане.

Ахмад поцокал языком и сказал:

— Я не шучу, он не похож на другие. Движется медленно, но очень широким фронтом. Это видно на картинке со спутника.

Ахмад был завзятый технофил. На работе и в свободное время он занимался наблюдениями за погодой, в частности — за развитием штормов. Вот и сейчас, сидя в тесном кабинете у себя дома в Малаге, на средиземноморском побережье Испании, он следил за ураганом, зарождающимся у берегов Флориды. Спросил:

— Уже объявили эвакуацию?

— Официально — нет. Кое-кто уезжает сам.

— А что ты думаешь насчет Кейти и девочек?

Зейтун ответил, что он еще на эту тему не думал. Ахмад вздохнул:

— Почему бы не уехать, так, на всякий случай?

Зейтун промычал в трубку что-то неопределенное.

— Ладно, позвоню попозже, — сказал Ахмад.


Зейтун вышел из особняка и отправился в другое место, где велись работы, — в соседний квартал. Нередко складывалось так, что многие их клиенты жили недалеко друг от друга. И все из-за того, что, однажды с удивлением убедившись в надежности Зейтуна, они рекомендовали его своим соседям — и получить пять-шесть заказов в одном районе для него уже давно перестало быть редкостью.

Следующий дом, над которым он работал несколько лет, находился через улицу от особняка Энн Райс, писательницы, — Зейтун не читал ее книг, в отличие от Кейти, которая всегда читала запоем. Особняк этот был одним из самых грандиозных и величественных в Новом Орлеане. Высоченные потолки, громадная лестница, широким изгибом спускающаяся в вестибюль, повсюду резьба, каждая комната — со своим неповторимым стилем. Зейтун здесь покрасил и перекрасил, кажется, все комнаты, но хозяева и не собирались останавливаться. Ему очень нравилось ходить по этому дому, восхищаясь искусством мастеров, тщательностью отделки изысканных деталей и украшений — стенной росписью над камином или замысловатыми, везде разными узорами балконных ограждений. Повсюду чувствовалось романтическое стремление создавать красоту — хрупкую, нестойкую и ненадежную, требующую неусыпного внимания и заботы, как и сам город. Этим Новый Орлеан отличался от других городов и потому был раем для строителей и реставраторов.



Зейтун прошел в противоположный конец дома, по пути поправив сбившуюся защитную пленку на полу вестибюля. Заглянул к Георгию, плотнику-болгарину, посмотреть, как движется работа — тот устанавливал новые лепные украшения перед кухней. Георгий был отличный работник, лет шестидесяти, крепкого телосложения, неутомимый, одна проблема — говорун каких мало. Если завести с ним разговор, то раньше, чем через двадцать минут не отвяжешься: он тебе и лекцию прочтет о бывшем Советском Союзе, и обрисует прелести курортной недвижимости в Болгарии, и расскажет о своих многочисленных путешествиях на мотоцикле через всю страну в обществе Альбины — давно ушедшей из жизни жены, по которой он так и не перестал тосковать.


Зейтун забрался в пикап. Включил радио — на него обрушились пугающие сообщения об урагане «Катрина». Два дня назад ураган сформировался у Багамских островов и уже успел натворить там бед — раскидал лодки и яхты, как щепки. Зейтун все внимательно выслушал, но не стал придавать новостям особого значения. Когда еще ураган доберется до Нового Орлеана, стоит ли беспокоиться раньше времени?

Он направился к «Пресвитерии»[2] на Джексон-сквер, где еще одна его ремонтная бригада трудилась над скрупулезным восстановлением двухсотлетнего здания. Когда-то там располагался суд, а теперь разместилось обширное уникальное собрание экспонатов и артефактов, связанных с праздником Марди Гра[3]. Не каждый день удается получить такой престижный заказ, и потому Зейтун старался, чтобы все было выполнено безупречно.

Из дома позвонила Кейти. Клиент из Бродмура жалуется: кто-то из работников Зейтуна так покрасил оконную раму, что теперь невозможно открыть окно.

— Я сам съезжу, — сказал Зейтун, решив, что так будет проще всего: он приедет, распорядится, и все будет сделано, не надо никому звонить, никого не надо ждать.

— Ты слышал про ураганный ветер? Во Флориде трое уже погибли, — сказала Кейти, но Зейтун отмахнулся:

— Нам ли бояться какого-то ветра.


Кейти частенько подтрунивала над упорным нежеланием Зейтуна подчиняться любому давлению, независимо от его природы. Но Зейтун и не думал меняться. Он был воспитан на примере своего отца, отважного морехода, прошедшего самые невероятные испытания и каким-то чудом оставшегося живым.

Отец Зейтуна Махмуд родился неподалеку от Джеблы, на единственном сирийском острове Арвад, таком крохотном, что его даже на некоторых географических картах не указывали. Большинство тамошних мальчишек становились или кораблестроителями, или рыбаками. Еще подростком Махмуд начал плавать на парусных сухогрузах, перевозящих товары из Ливана в Сирию, в основном — древесину для нужд Дамаска и портовых городов. Во время Второй мировой войны он оказался на одном таком судне, совершавшем рейсы между Кипром и Египтом. И Махмуд, и другие члены команды понимали, что гитлеровские истребители могут на них напасть, заподозрив в помощи союзникам, и все же появление на горизонте немецкой эскадрильи повергло моряков в шок. Махмуд и его товарищи попрыгали в воду за секунду до того, как самолеты с бреющего полета принялись их расстреливать. Перед тем как судно затонуло, они сумели отцепить от борта надувную спасательную лодку, но забраться в нее не успели: немецкие самолеты, сделав круг, вернулись, чтобы прикончить оставшихся в живых. Махмуду с товарищами ничего не оставалось, как нырнуть и переждать под водой, пока немцы не убрались восвояси, решив, что в живых никого не осталось. Когда все утихло, моряки подплыли к лодке, изрешеченной пулями. Они заткнули дырки рубашками и, гребя руками вместо весел, плыли целую вечность, пока не достигли египетского берега.

Одну историю Зейтун запомнил, пожалуй, лучше всего — ее отец повторял всякий раз, когда запрещал детям связывать свою судьбу с морем. Небольшая шхуна, на которой тогда служил Махмуд, возвращалась из Греции и попала в жуткий шторм, продолжавшийся несколько часов. В какой-то момент грот-мачта надломилась, верхняя ее часть упала за борт, потянув за собой паруса и грозя перевернуть судно. Махмуд, не раздумывая, полез на мачту, намереваясь отсоединить паруса, чтобы выровнять шхуну. Но едва он добрался до места надлома, грот-мачта окончательно сломалась, и он полетел в море. Судно шло со скоростью восемь узлов, остановить его было невозможно, и тогда остальные члены команды побросали товарищу, что оказалось под рукой — пару досок и деревянную бочку. Несколько мгновений — и шхуна растворилась в темноте. Махмуд провел в море двое суток, один на один со стихией: под ногами кружили акулы, над головой бушевал шторм; сил цепляться за обломки бочки уже едва хватало, когда его наконец прибило к берегу неподалеку от Латакии, в пятидесяти милях к северу от Арвада.

Никто, включая самого Махмуда, не мог поверить, что он вышел живым из такой переделки. После того случая Махмуд поклялся навсегда распрощаться с морем. Так он и сделал, перевез семью с острова на материк и запретил сыновьям даже думать о морской карьере. Он хотел дать им всем хорошее образование, возможность приобрести достойные профессии — только не кораблестроителей и не рыбаков.

Махмуд с женой и маленькими детьми исколесили всю Сирию в поисках нового дома — как можно дальше от побережья. Они провели в пути несколько месяцев, приглядываясь то к одному месту, то к другому, но ничего подходящего найти не могли. Пока однажды им не подвернулся двухэтажный дом, просторный и светлый, в котором было достаточно комнат для всех их нынешних и будущих детей. Когда Махмуд объявил, что они остаются в нем навсегда, его жена рассмеялась: их новый дом стоял в пятидесяти футах от моря.


Там, в Джебле, Махмуд открыл хозяйственный магазин, отправил сыновей и дочерей в лучшие школы и научил мальчиков всему, что умел сам. Все Зейтуны в городе были известны своим трудолюбием и сообразительностью, но вряд ли нашелся бы хоть один человек, не знавший Абдулрахмана, восьмого по счету, который всему хотел научиться и не боялся никакой работы. Еще подростком при каждом удобном случае он внимательно присматривался к работе мастеров своего дела, а те, поняв, что он мальчик прилежный и серьезный, охотно брали его под свое крыло. За несколько лет он освоил все доступные в их краях профессии — рыбака, судового такелажника, маляра, плотника, каменщика, водопроводчика, кровельщика, даже автомеханика.

Махмуд, скорее всего, был бы горд и одновременно удивлен тем, как причудливо сложилась у сына жизнь. Он так не хотел, чтобы его дети связывали свою судьбу с морем, и все же многие из них, включая Зейтуна, его не послушались. Он-то мечтал, чтобы они стали врачами, учителями. Но Зейтун пошел отцовским путем: начинал моряком, а потом, обзаведясь семьей и желая обеспечить своим детям надежное будущее, стал строителем.


Зейтун позвонил Кейти в одиннадцать. Он разобрался с оконной рамой и успел заскочить в магазин строительных материалов.

— Какие новости? — спросил он.

— Неутешительные, — ответила она.

Кейти сидела в интернете. Национальный центр по наблюдению за ураганами переквалифицировал «Катрину» в ураган второй категории. Предполагаемая траектория его движения тоже изменилась — метеорологи считали, что вместо Флоридского полуострова он повернет к побережью штатов Миссисипи и Луизиана. Над Южной Флоридой скорость ветра достигала 90 миль в час. Как минимум три человека уже погибли. Почти полтора миллиона домов остались без электричества.

— Люди заметно нервничают, — сказал Зейтун, оглядевшись вокруг. — Многие покупают фанеру.

В магазине перед кассами выстроились длиннющие очереди; заканчивались полиэтиленовая пленка, веревки, клейкая лента — все необходимое для защиты окон от ураганного ветра.

— Я буду следить за погодой, — сказала Кейти.


Выйдя из магазина, Зейтун внимательно посмотрел на небо, но ничего необычного не увидел и направился к машине. К нему подошел молодой человек, тоже толкавший доверху нагруженную тележку. Спросил:

— Как бизнес?

Скорее всего, электрик, решил Зейтун.

— Да вроде ничего. А у вас?

— Не так, чтобы очень, — ответил незнакомец и представился — он и вправду оказался электриком. Их машины стояли рядом; молодой человек помог Зейтуну выгрузить тележку, потом протянул ему свою визитную карточку и сказал:

— На случай, если вам понадобится электрик. Я никогда не опаздываю на работу и ничего не бросаю на полпути.

Они пожали друг другу руки, после чего электрик забрался в свой пикап, который, как не преминул заметить Зейтун, был значительно моложе его собственного.

— На кой шут я тебе нужен? — поинтересовался Зейтун. — Твой пикап намного лучше моего.

Оба рассмеялись, Зейтун сел к себе в машину, положил карточку на приборную панель и вырулил с парковки. Он решил, что при случае обязательно ему позвонит: во-первых, электрики ему всегда были нужны, во-вторых, понравилась напористость парня.


Поселившись в Новом Орлеане одиннадцать лет назад, Зейтун поначалу брался за любую работу по всему городу, будь то покраска, установка стен из гипсокартона или укладка кафеля, пока не нанялся к некому Чарли Сосьеру. Чарли владел компанией, которую создал буквально с нуля. Разбогатев, он решил, что уйдет на пенсию до того, как начнутся проблемы со здоровьем. У него был двадцатилетний сын, которому он мечтал передать свой бизнес. Сына Чарли обожал, но тот оказался бездельником и неблагодарным шалопаем: от работы увиливал, а если что-то и делал, то спустя рукава, вдобавок к работникам отца относился пренебрежительно.

В то время у Зейтуна не было машины, и он добирался до работы на купленном за гроши плохоньком велосипеде. Однажды, когда Зейтун уже и так опаздывал, как назло, прокололась шина. Проехав полмили на спущенном колесе, Зейтун понял, что впервые в жизни безнадежно опаздывает — ему предстояло преодолеть еще четыре мили по городу за двадцать минут. Бросить велосипед, без которого нельзя обойтись, и отправиться пешком он не мог, ехать на спущенном колесе — тоже, единственное, что оставалось сделать, это взгромоздить велосипед на плечо и рысцой припустить по улице. Зейтуна охватила паника. Если он опоздает на работу, как это отразится на его репутации? Чарли будет разочарован и, может быть, не захочет его держать. А что, если он расскажет про непунктуальность Зейтуна владельцам других ремонтных компаний, что, если не захочет давать ему рекомендацию? Последствия были бы ужасны. Хорошая репутация что пирамида: она строится не сразу, а по чуть-чуть, день за днем.

Зейтун ускорил бег. Он наверняка не успевает вовремя, но если поднажать, то, может, повезет опоздать всего минут на пятнадцать. Был конец августа, на улице стояла тяжелая влажная духота. Обливаясь потом, Зейтун пробежал примерно милю, как вдруг рядом с ним притормозил грузовичок.

— Чем ты тут занимаешься? — раздался голос из кабины.

Не замедляя бега, Зейтун повернул голову. Он не сомневался, что это какой-нибудь излишне любознательный нахал увидел мужика, бегущего вдоль дороги с велосипедом на плече, и решил позабавиться. Но Зейтун ошибся — за рулем сидел его босс, Чарли Сосьер.

— Спешу на работу, — ответил Зейтун, не останавливаясь. Ему бы в тот момент притормозить, но он уже вошел в ритм и продолжал бежать бок о бок с грузовичком.

— Ладно, — рассмеялся Чарли, — закидывай велосипед в кузов.


Уже в кабине Чарли искоса посмотрел на Зейтуна и сказал:

— Знаешь, за тридцать лет в бизнесе лучше работника, чем ты, пожалуй, у меня не бывало. — Они ехали в сторону стройки, и Зейтун смог наконец расслабиться, сообразив, что увольнение ему пока не грозит. — У меня тут один, — продолжил Чарли, — говорит, что не пришел на работу, потому что у него машина не завелась. Другой оправдывается тем, что проспал. Проспал он, видите ли! Третьего жена выгнала или что-то в этом роде, вот он и прогулял. У меня числятся двадцать или тридцать человек, и только десять приходят на работу каждый день. — Они остановились на светофоре, и Чарли окинул Зейтуна долгим взглядом: — А вот возьмем тебя для примера. Казалось бы, у тебя есть отличная отмазка: машины нет, велосипед сломался, — но ты, тем не менее, взвалил его на плечи и вперед. На такое только ты способен.


После того случая дела у Зейтуна резко пошли в гору. Через год он сумел, накопив денег, купить себе грузовичок. А два года спустя открыл собственный бизнес и нанял двенадцать работников.


В полдень Зейтун подъехал к Исламскому центру на Сен-Клод-авеню — неприметной мечети и месту собраний мусульманской общины в центре города. Все братья и сестры Зейтуна почитали Аллаха, но он, пожалуй, соблюдал обряды наиболее рьяно, не пропуская ни одной молитвы. Коран предписывает мусульманам молиться пять раз в день: первый раз — до рассвета, затем — после полудня, потом — в середине дня, четвертая молитва — на закате, и, наконец, в последний раз — полтора часа спустя после захода солнца. Если во второй половине дня Зейтун оказывался поблизости от своего дома, он совершал намаз там, но чаще молился прямо на рабочем месте. За многие годы он умудрился помолиться почти в каждом уголке города: на стройках, в парках, в домах друзей, но по пятницам Зейтун заходил в мечеть, чтобы прочитать джума-намаз — обязательную пятничную молитву для всех мужчин — со своими друзьями.

Войдя внутрь, он первым делом совершил ритуальное омовение — вуду, а затем начал молиться:

Во имя Аллаха,

Всемилостивого и Милосердного!

Хвала Аллаху, Господу миров;

Всемилостив и Милосерден Он один,

Дня судного один Он Властелин.

Лишь пред Тобой колени преклоняем

И лишь к Тебе о помощи взываем:

«Направь прямою стезею нас,

Что Ты избрал для тех, Кто милостью Твоею одарен,

Убереги нас от пути разгневавших Тебя

и тех, которые в неверии блуждают…»

Закончив намаз, Зейтун позвонил Кейти.

— Скоро он превратится в третью категорию, — сообщила она. Кейти сидела дома перед компьютером, следила за погодой.

— Движется к нам? — спросил Зейтун.

— Говорят, что да.

— Когда дойдет?

— Точно никто не знает. Может, в понедельник.

Зейтун отмахнулся, в его понимании «понедельник» означал «никогда». Такое и раньше не раз случалось, отметил он про себя: шторм проносился над Флоридой, разрушая все у себя на пути, а потом выдыхался в Мексиканском заливе.

Кейти позвонили по другой линии, и она попрощалась с Зейтуном. Звонил Роб Станислав, давнишний клиент и друг семьи.

— Ну что, вы уезжаете или, ненормальные, остаетесь? — спросил он.

Кейти фыркнула:

— Я-то обеими руками за, но вот Зейтун…

Оказалось, у Роба та же проблема. Его муж, Уолт Томпсон, очень напоминал Зейтуна — упрямый как осел и считающий, что все знает лучше всех. Роб с Уолтом прожили вместе пятнадцать лет; с Зейтунами дружили с 1997 года. Тогда Зейтун подрядился сделать ремонт в их только что купленном доме. Обе пары сразу же почувствовали взаимную симпатию, которая за годы переросла в крепкую дружбу. Родственники Уолта жили в Батон-Руже, так что, скорее всего, они проведут выходные там, сказал Роб, и они с Кейти договорились перезваниваться и держать друг друга в курсе событий.


Кейти уже собралась выйти из сети, как вдруг срочная новость привлекла ее внимание: в море пропала семья из пяти человек, плававшая на яхте в Мексиканском заливе. Сообщалось только, что на борту были родители с тремя детьми четырех, четырнадцати и семнадцати лет. Они должны были вернуться в Кейп-Корал к четвергу. Когда налетел шторм, связь с ними прервалась. Родственники и друзья сообщили об их исчезновении службе береговой охраны, после чего на поиски пропавших были брошены катера и самолеты. Береговая охрана делала все возможное. Ничего больше известно не было, но было понятно, что дело плохо. Кейти совсем расквасилась. Подобные истории всегда расстраивали ее до слез. Она позвонила мужу:

— Роб и Уолт уезжают.

— Серьезно? Уолт хочет уехать?

Для Зейтуна Уолт был непререкаемым авторитетом практически в любом вопросе.

У Кейти мелькнула надежда, что теперь-то Зейтун перестанет упрямиться.

— Я слышала, осадки — двадцать пять дюймов.

Молчание на другом конце провода. Кейти это не остановило:

— Волны — двадцать пять футов.

Зейтун сменил тему разговора:

— Тебе удалось договориться с Деклерками насчет той краски?

Кейти сказала, что да, и спросила, слышал ли он про пропавшую в Заливе семью. Зейтун ничего про это не знал, и тогда она на одном дыхании выложила ему всю информацию про крохотную яхту, сметенную ураганом. Сказала, им грозит та же беда, если они не уберутся с его пути.

— Кейти, мы же не в море.


Значительную часть из десяти лет Зейтун прослужил на торговых судах, перевозивших все подряд, от фруктов до нефти. Был и матросом, и механиком, и рыболовом, побывал, кажется, везде — от Кейптауна до Японии. И все это время Ахмад, его старший брат, твердил ему: «Моряк закинет якорь или в гостеприимном порту, или рядом с подходящей женщиной». В 1988 году Зейтун добрался до Соединенных Штатов на борту танкера, перевозившего нефть из Саудовской Аравии в Хьюстон. Свою первую работу в Америке — в небольшой строительной компании — он нашел в Батон-Руже; там же познакомился с другим Ахмадом, ливанцем по происхождению, который стал его закадычным другом и… по совместительству — свахой, поскольку познакомил Зейтуна с его будущей женой.

Ахмад работал на бензозаправочной станции, где Зейтун делал ремонт. У них были общие корни, и это их сблизило. Однажды Зейтун поинтересовался, нет ли у Ахмада на примете знакомой молодой одинокой женщины, которая могла бы ему подойти. Сам Ахмад был женат на американской японке по имени Юко, перешедшей в ислам. Оказалось, что у Юко есть незамужняя близкая подруга. Однако Ахмад был против знакомства: он симпатизировал Зейтуну, доверял ему и хотел помочь, но уже давно приметил эту девушку для другого своего приятеля. Правда, если у тех ничего не получится, пообещал Ахмад, он обязательно познакомит Зейтуна с подругой Юко. Зейтун вынужден был согласиться на его условия, но его ужасно заинтриговало, что это за женщина, к которой Ахмад относится с таким уважением, что даже имени ее не захотел назвать.


В тот год Зейтун решил во что бы то ни стало жениться. Друзьям и родным он объявил, что ищет простую мусульманскую женщину, мечтающую о создании семьи. Зная Зейтуна как человека основательного и работящего, они предложили ему сразу несколько кандидатур: он слетал в Нью-Йорк познакомиться с дочерью знакомого; отправился в Оклахому на встречу с двоюродной сестрой приятеля; сгонял в Алабаму на свидание с сестрой сослуживца.

Тем временем подругу Юко свели с приятелем Ахмада. Они встречались несколько месяцев, но потом расстались. Ахмад, как и обещал, известил Зейтуна, что девушка опять свободна, и только тогда назвал ее имя: Кейти. Зейтун уточнил:

— Кейти? — Женщины-мусульманки с таким именем встречались крайне редко. — Кейти. А как дальше?

— Кейти Делфайн.

— Она, что, американка?

— Да, местная. Из Батон-Ружа. Она приняла ислам.

Хм, с каждым разом все интереснее: только очень храбрая и уверенная в собственных силах женщина отважится на такой шаг!

— Должен тебя предупредить, — продолжал Ахмад, — она была замужем, у нее двухлетний сын.

Но это не охладило пыл Зейтуна.

— Когда я могу ее увидеть? — спросил он. Ахмад дал ему адрес мебельного магазина, где работала Кейти. Зейтун решил, что он подъедет к магазину и, не выходя из машины, незаметно за ней понаблюдает. «В Джебле так принято», — объяснил он другу. Ему не хотелось что-либо предпринимать или обнаруживать свои намерения, прося кого-нибудь их познакомить, пока он сам ее не увидит. У него на родине все мужчины так и поступали: сначала надо понаблюдать издалека, расспросить, собрать информацию и только потом уже встретиться. Зейтун не хотел никому причинять ни обид, ни разочарований.

Как-то под вечер, часов около пяти, Зейтун припарковался на стоянке перед мебельным магазином, чтобы поглядеть на Кейти, чья смена как раз заканчивалась. Он только-только заглушил мотор, как из дверей магазина стремительной походкой вышла молодая женщина в джинсах и хиджабе. Она была очень хороша собой и очень молода. Заправив пряди волос под платок, она окинула взглядом парковку и продолжила свой путь. В каждом ее движении чувствовалась сила и уверенность, она энергично размахивала руками, будто сушила наманикюренные ногти. Вдруг на губах у нее мелькнула улыбка, словно она вспомнила что-то забавное. С чего бы это? — гадал Зейтун. Кейти и впрямь оказалась красавицей: светлое лицо и широкая, застенчивая, необыкновенно притягательная улыбка. Все бы отдал, чтобы эта улыбка предназначалась мне, подумал Зейтун. Хочу быть единственным, кому она так улыбается. Только мне и больше никому. Чем ближе к нему девушка подходила, тем больше она ему нравилась. Он был сражен.

Расстояние между ними стремительно сокращалось. Кейти шла прямиком к его машине. Откуда она могла знать, что он приедет за ней подглядывать? Как такое возможно? Разве что ее кто-то предупредил… Ахмад? Юко? Кейти уже была рядом с машиной. Он выглядит, как полный идиот. Почему она направилась прямо к нему? Он еще не готов с ней знакомиться.

Зейтун не придумал ничего лучшего, чем пригнуться. Скорчившись под передней панелью, он ждал, затаив дыхание. Аллах, взмолился он про себя, ну, пожалуйста. Что теперь будет? Она пройдет мимо или захочет взглянуть на человека, пытающегося от нее спрятаться? Он наверняка ужасно смешон!

Но Кейти, как оказалось, и не подозревала, что под рулем соседнего автомобиля прячется незнакомый мужчина. Просто Зейтун случайно припарковался рядом. Она отперла дверь своей машины, села и уехала.

Зейтун немного подождал, потом выпрямился и, с облегчением вздохнув, постарался унять бешено колотящееся сердце.

— Я хочу с ней познакомиться, — объявил он Ахмаду.

Они договорились собраться дома у Ахмада и Юко. Ужин с друзьями. Будут дети хозяев и сын Кейти, Закари. Ничего особенного, просто повод поболтать, а Кейти наконец увидит мужчину, который так ею интересовался.

Кейти понравились глаза Зейтуна, красивое, темно-золотистого цвета лицо. Но он показался ей слишком консервативным, да и разница в возрасте смущала. Его тридцать четыре против ее двадцати одного — хотелось, чтобы муж был помоложе… Кроме того, после развода прошло всего два года — слишком короткий срок, чтобы начать все заново. Пока что она прекрасно обходилась без мужчины. Ее не пугало, что Закари рос без отца, у нее с сыном сложился хорошо отлаженный тандем, в котором третий был бы лишним. Наученная горьким опытом первого замужества, Кейти не имела права повторять эксперимент.

Когда Зейтун уехал домой, Кейти сказала Юко, что он ей понравился, но, пожалуй, они не пара.


В течение последующих двух лет Зейтун и Кейти изредка встречались у общих знакомых. В основном — на барбекю у Ахмада и Юко, но Зейтун из уважения к Кейти — не хотел ставить ее в неловкое положение — всегда уезжал, как только та приезжала. Он продолжал спрашивать про нее и примерно раз в год просил Юко ненавязчиво поинтересоваться, не передумала ли Кейти.

Между тем взгляды Кейти постепенно стали меняться. Сын подрастал, и она чувствовала себя перед ним виноватой. На прогулках с Закари в парке она наблюдала, как другие дети играют со своими папами, и думала, не эгоистично ли поступает — ведь мальчику нужен отец. Имеет ли она право лишать сына возможности появления в его жизни человека, который заменит ему отца? Не то чтобы она готова была выскочить замуж, но мысли о браке зашевелились у нее в голове. Время шло, Закари исполнилось три, потом — четыре. Кейти созрела.


Кейти позвонила Зейтуну после обеда.

— Давай еще немного подождем, — сказал он.

— Я звоню по другому поводу.

Клиентка с Западного берега попросила перекрасить ванную комнату.

— Серьезно? Мы ведь только-только закончили.

— Ей не нравится цвет.

— Я ее предупреждал. Ядовито-оранжевый.

— Теперь она с тобой согласна.

— Ну ладно, тогда я поехал.

— Не торопись.

— Кейти, ты уж реши: ехать мне или нет?!

— Я просто не хочу, чтобы ты гнал как сумасшедший, — сказала Кейти. Она всегда волновалась, когда Зейтун был за рулем, а тут еще ураган приближается! Пусть он и считал себя неплохим водителем, но, сидя у него в машине, Кейти превращалась в комок нервов.

— Кейти, ну послушай… — начал Зейтун.

— Я нервничаю, когда ты за рулем!

— Позволь задать тебе вопрос… — не сдавался Зейтун, и Кейти поняла, что муж оседлал своего любимого конька. — Предположим, среднестатистический человек каждый день проводит за рулем два часа и получает два штрафа в год. Я езжу около шести часов каждый день. Как ты думаешь, сколько штрафов я должен получать? Нет, ты мне ответь, сколько?

— Я просто тебе говорю, что волнуюсь…

— Кейти, я получаю только два-три штрафа в год! Я знавал одного таксиста в Нью-Йорке… Он работал тридцать лет без лицензии, у него…

Но Кейти не желала слушать про нью-йоркского таксиста:

— Я просто тебе говорю…

— Эх, Кейти, Кейти… У нас в Сирии есть поговорка: «Дурак говорит, а мудрый — слушает».

— Ну, говоришь-то всегда ты…

Зейтун расхохотался. Кейти всегда брала верх.

— Я позвоню попозже, — сказала Кейти.


Зейтун отправился на Западный берег к хозяйке ядовито-оранжевой ванной. Он старался не реагировать на непостоянство вкусов своих клиентов; умение ладить с людьми было частью его работы, и если бы он выходил из себя всякий раз, когда клиенты что-то меняли, то давным-давно бы уже разорился. Зато скучать никогда не приходилось. Он вынужден был считаться с вкусами клиентов, а они у них были разные, у каждого свои предпочтения, будь то источник света, занавески или ковер. Можно было не сомневаться: клиент поразмышляет, прикинет и… решит все переделать.

Как ни странно, наиболее замысловатые требования поступали от самых обыкновенных, на первый взгляд, людей. Как-то раз позвонила одна дама, лет шестидесяти, из старинной южной аристократической семьи. Она дружелюбно пощебетала с Кейти, по выговору распознав в ней местную. Но едва малярная бригада появилась у нее на пороге, дама тут же связалась с Кейти и сообщила, что ей не нравятся рабочие. Кейти спросила, чем они ее не устраивают.

— Они слишком темные, — заявила клиентка. — Я хочу, чтобы в моем доме работали только белые.

Это прозвучало так, будто она выбирала заправку для салата.

— Белые?! — рассмеялась Кейти. — Увы, белые у нас давно закончились.

Кейти удалось убедить клиентку, что все рабочие, в данном случае латиноамериканцы, опытные профессионалы и что та останется довольна. Аристократка нехотя согласилась, но продолжала регулярно названивать Кейти. Однажды она заявила, что один рабочий, Эктор, слишком невысок, чтобы быть маляром (Эктор был более шести футов ростом). Когда до нее дошло, что, сколько ни жалуйся, выклянчить бригаду из высоких представителей белой расы не удастся, она смирилась и просто постоянно проверяла, как работают смуглые маляры.

Бывало, конечно, когда потенциальные клиенты отворачивались от них, услышав фамилию Зейтуна. Позвонят уточнить расценки на работу и поинтересуются, что это за фамилия такая, Зейтун, откуда он родом. «Он сириец», — объясняла им Кейти. В ответ, после долгой или короткой паузы, звучало: «Хм, извините…» Такое случалось редко, но все же случалось.

Кейти рассказывала Зейтуну про подобные случаи — но только не за ужином, иногда — скрывала. Обычно он отмахивался, но подчас его это сильно задевало. Старался расстраиваться из-за таких американцев не больше, чем отец из-за своих детей, в чем-то не оправдавших его надежд. Зейтун сроднился с Америкой, искренне восхищался этой страной и ценил возможности, которые она давала своим гражданам, — так почему же не все американцы на высоте? Стоило Кейти завести вечером разговор на подобную тему, на спокойном ужине можно было поставить крест. Для начала Зейтун вставал на защиту живущих в Америке мусульман и затем развивал этот тезис. После террористических актов в Нью-Йорке, говорил он, каждый раз, когда мусульманин совершал преступление, неизменно, к месту и не к месту, заходила речь о его вере. Когда преступление совершает христианин, никто не говорит про его религию! А если в аэропорту задержат христианина, пытавшегося пронести на борт самолета оружие, то разве западному миру сообщат, что вот-де христианин арестован и его допрашивает полиция?! А что скажут про афроамериканца? Когда преступление совершит чернокожий, первым делом в новостях объявляют: «Сегодня арестован афроамериканец…» А если преступник — американец немецкого происхождения? Или англосакс? Если лавчонку ограбит белый, кто-нибудь упомянет, что его предки родом из Шотландии? В подобных случаях о происхождении речи не идет.

Зейтун традиционно заканчивал тираду цитатой из Корана:


О вы, которые уверовали! Будьте стойки в справедливости, свидетельствуя перед Аллахом, если даже свидетельство будет против вас самих, ваших родителей или родственников. Будет ли тяжущийся богатым или бедным, Аллах рассудит их наилучшим образом. Будьте беспристрастны, в противном случае вы отступите от справедливости. Если же вы уклонитесь от справедливости и отвергнете ее, то ведь Аллах ведает о том, что вы творите.


Всякий раз Кейти удивлялась, как хорошо он знал Коран и как молниеносно мог процитировать подходящий кусок. И все же, к чему эти речи за ужином?! Кто спорит, детям не мешает знать про национальные предубеждения и предрассудки, но стоит ли так заводиться после тяжелого рабочего дня, так сильно расстраиваться? Правда, выговорившись, Зейтун успокаивался и даже шутил. Единственное, чего он никогда не мог стерпеть, так это хамского отношения клиентов к Кейти.

Однажды они получили заказ от жены доктора. Это была красивая, ухоженная, стройная молодая женщина. Поначалу все шло хорошо, они обо всем договорились, и Зейтун послал к ним в дом бригаду из трех человек покрасить лестницу и гостевую спальню. Хозяйка предупредила Зейтуна, что они с мужем ожидают гостей и потому надо успеть все покрасить за пять дней. Зейтун пообещал, что, хоть время и поджимает, они справятся. Клиентка пришла в восторг — ведь никто больше не брался сделать эту работу за такой короткий срок.

Увидев, как быстро и хорошо работает бригада, она спросила, нельзя ли заодно покрасить кабинет мужа и спальню дочери. Зейтун прислал еще несколько маляров. Хозяйка продолжала подкидывать им работу — в частности, она хотела перекрасить ванную и положить новый кафель, — а рабочие Зейтуна продолжали быстро исполнять ее заказы.

Но, как оказалось, недостаточно быстро. На третий день расстроенная до слез Кейти связалась с Зейтуном. Клиентка четыре раза подряд звонила в офис, ругалась последними словами, кричала, что дом не готов к приему гостей, которые приезжают через два дня. Кейти попыталась ее урезонить, напомнив, что первоначальный заказ — покраска гостевой спальни и лестницы — давным-давно выполнен. Но клиентка и слушать ничего не желала. Ей хотелось, чтобы все работы — семь комнат и бессчетное число мелких переделок — были закончены за пять дней. Ей хотелось, чтобы за эти пять дней они выполнили объем работ в три раза больше запланированных.

Кейти пробовала ей объяснить, что они вовсе не обещали вместе с дополнительной работой уложиться в пять дней, подобный график нереален, ни одна компания, даже такая хорошая, как их «Ремонтно-подрядные работы», не может управиться за столь короткий срок. Но клиентка была вне себя: она хамила, бросала трубку, снова звонила и снова бросала, грубила, кричала и оскорбляла Кейти.

Вся в слезах, Кейти позвонила на сотовый Зейтуну, который в это время ехал на другой объект в противоположном конце города. Не дослушав жену, он развернулся и понесся на максимально допустимой скорости к дому доктора. Добравшись, спокойно вошел внутрь и объявил рабочим, чтобы они сворачивались. Через десять минут, покидав стремянки, кисти, пленку и краски в кузов его пикапа, все разъехались.

Зейтун как раз сдавал назад, когда муж клиентки подбежал к машине и спросил, в чем дело, что случилось. Зейтун был так зол, что не мог подобрать английские слова. Может, и к лучшему, что он промолчал. Только через несколько секунд сумел выдавить из себя, что никому не позволит грубить его жене и что прекращает работу, пусть обходятся сами. И на прощание пожелал им удачи.


Как-то раз, начиная работу в доме с ядовито-оранжевой ванной комнатой, Зейтун вызвал Кейти, чтобы она просмотрела смету на материалы, которые им понадобятся. Оглядев ванную — от жгучего цвета стен слезились глаза, — Зейтун обратил внимание на огромную старинную чугунную ванну на львиных лапах, недавно приобретенную хозяевами.

— Здоровущая, но зато какая красивая, правда?! — сказала Кейти.

— Прямо как ты! — пошутил Зейтун.

— Смейся, смейся, голубчик, — парировала Кейти. — Я-то могу сбросить вес, а вот ты волосы на лысине уже не отрастишь.

Когда они только познакомились, Кейти строго следила за своим весом и была худая, как палка. В детстве она считалась толстушкой; в юности то набирала, то скидывала вес, переходя от переедания к строгой диете и обратно. Когда они с Зейтуном поженились, он настоял, чтобы она перестала тревожиться о весе и ела, как все нормальные люди. Кейти последовала совету мужа и, как сама позже шутила, зашла слишком далеко. «Спасибо Аллаху, только абайя меня и спасает», — говорила она друзьям. Если ей было недосуг или не заботило, как она будет выглядеть, Кейти надевала исламское традиционное одеяние абайю: длинное, до пят, свободного покроя платье. Оно и сидело хорошо, и скрывало недостатки фигуры.


В дверь постучали. На пороге стоял Мелвин, маляр из Гватемалы. Он пришел за зарплатой, хотя была еще только пятница.

Зейтун всегда старался платить своим работникам хорошо и вовремя, руководствуясь словами пророка Мухаммеда: «Заплати работнику до того, как высохнет пот на его лице». По этому принципу они с Кейти построили и вели свой бизнес, и их работники это знали. Однако жалованье Зейтун предпочитал выдавать в воскресенье или понедельник: многие, получив деньги в пятницу, исчезали на все выходные. А вот доброе сердце Кейти таяло при виде мокрых от пота, обсыпанных желтой древесной пылью парней с ободранными до крови костяшками пальцев, и, соответственно, таяла ее решимость задержать выплату хотя бы на час.

— Только не говори Зейтуну, — предупредила она Мелвина, выписывая ему чек.


Кейти включила телевизор и пощелкала пультом: везде только и говорили, что про ураган.

Пока никаких изменений: «Катрина» продолжала двигаться в направлении Нового Орлеана, и сила ее не ослабевала. Из-за небольшой скорости урагана, около восьми миль в час, непрерывный ветер уже произвел и продолжал производить катастрофические разрушения на своем пути.

Кейти оставила телевизор включенным, но не особенно прислушивалась, пока не уловила слова «семья из пяти человек». Речь шла о той самой семье, которая пропала в Мексиканском заливе. Ох нет, взмолилась про себя Кейти, только не это! Она сделала звук погромче. Их пока так и не нашли. Отца семейства звали Эд Ларсен, он работал прорабом на стройке. Что за шутки, подумала Кейти. Эд взял недельный отпуск и со своей семьей отправился в плавание на принадлежащей им яхте. Связь с ними прервалась на обратном пути в Кейп-Корал. С Эдом на борту находились его жена и трое детей. Они спешили домой, куда уже съехались родственники на традиционную ежегодную встречу. Не дождавшись их, родные поняли, что случилась беда, что Ларсены пропали, и семейный праздник превратился в мрачное ожидание, наполненное тревогой и молитвами.

Кейти потеряла самообладание и позвонила мужу:

— Надо уезжать.

— Погоди, не спеши. Давай еще немного подождем.

— Прошу тебя…

— Серьезно? Тогда вы поезжайте.

Раньше, в преддверии ураганов, Кейти часто увозила детей к родным на север. Но на этот раз она надеялась, что уезжать не придется: у детей были планы на выходные, самой Кейти не мешало бы поработать в офисе, к тому же она ужасно уставала от этих поездок.


За редким исключением — не важно, убегали ли они от урагана или отправлялись проветриться на выходные, — Кейти с детьми путешествовали без Зейтуна. Ее муж не умел заставить себя забыть о бизнесе, не мог расслабиться. После многих лет работы без выходных и без отпуска терпению Кейти пришел конец, и она пригрозила Зейтуну, что как-нибудь вечером в пятницу просто погрузит детей в машину и увезет во Флориду, и плевать, с ним или без него. Сначала Зейтун ей не поверил. Неужели она решится на такое?

Кейти не только решилась, но и выполнила свою угрозу. В одну из пятниц, во второй половине дня, Зейтун по дороге на очередной объект заскочил домой. Он хотел проведать детей, сменить рубашку, заодно забрать кое-какие бумаги. Подъехав к дому, он увидел, как Кейти грузит что-то в минивэн. Две младшие дочки уже сидели сзади, пристегнутые в своих креслицах.

— Вы куда собрались? — спросил он.

— Я тебя предупреждала. С тобой или без тебя, но мы едем.

Оказалось, они отправляются в Дестин, курортный городок во Флориде на берегу Мексиканского залива в четырех часах езды от Нового Орлеана. Популярное место с тянущимися на многие мили пляжами, белым песком и прозрачной водой.

— Пап, поехали с нами! — стала упрашивать его Надима. Она как раз вышла из дому, нагруженная масками, трубками и ластами.

Зейтун был настолько ошарашен, что даже не нашелся что сказать. Ему надо было закончить миллион дел. В одном из сданных ими в аренду домов прорвало водопроводную трубу. Как он может все бросить?

Надима забралась на переднее сиденье и пристегнулась.

— Пока-пока, — сказала ему Кейти, заводя мотор. — До воскресенья.

И они уехали. Девочки помахали ему на прощание.


После того случая Зейтун больше не рисковал испытывать терпение жены, раз и навсегда убедившись в серьезности ее намерений. Кейти обсуждала с мужем планы на отпуск, а решать, поедет он с ними, например, во Флориду, предоставляла ему самому. Она с девочками довольно часто отдыхала в Дестине, и пару раз Зейтун их сопровождал. Правда, он до последней минуты не мог решить, ехать ему или нет. Однажды Кейти завозилась со сборами, а Зейтун все колебался и даже еще не упаковал свои вещи. Он вышел из дому, когда она уже отъезжала.

— Сейчас или никогда, — бросила Кейти, слегка притормозив.

Ему ничего не оставалось, как на ходу запрыгнуть в машину. Девочки захихикали. Смешно было видеть отца, пристроившегося на заднем сиденье, грязного и взмокшего от напряжения — принять решение было не легче, чем проработать целый день на жаре. Приехав во Флориду, Зейтун отправился в магазин покупать себе плавки и прочие пляжные принадлежности.


Кейти очень гордилась, что раз в год ей удается вытащить Зейтуна на море. Впрочем, Зейтун особенно и не протестовал: до Дестина рукой подать, в случае чего можно в любой момент вернуться в Новый Орлеан, что, кстати, не раз случалось, когда возникали проблемы на работе.

В конце 2001 года Кейти решила: пора отправляться в настоящий отпуск, пусть даже ей придется принять радикальные меры, вплоть до похищения Зейтуна. За все восемь (на тот момент) лет их совместной жизни Зейтун ни разу не позволял себе отдыхать больше двух дней подряд.

И Кейти начала планировать традиционную поездку на выходные в Дестин. Она рассчитала, что лучшее время для отпуска — уик-энд после Рождества: в конце декабря и всю первую неделю января заказов почти не бывало. Зейтун, как всегда, тянул кота за хвост, и Кейти, зная привычки мужа, сама упаковала его вещи в сумку и спрятала подальше в багажник своего минивэна. Поскольку она убедила его, что в работе наступило небольшое затишье, Зейтун, хоть и в последнюю минуту, решил к ним присоединиться. Кейти сказала, что сама поведет машину, а он был такой уставший, что согласился. Кейти заранее посвятила детей в свои планы и предупредила, чтобы не шумели; действительно, Зейтун как сел в машину, так сразу же и заснул, свесив голову и полуоткрыв рот. Дестин проехали, не останавливаясь, и покатили дальше, на запад. Когда Зейтун время от времени просыпался, Кейти говорила ему, что они уже почти доехали и пусть он еще немного поспит — и он (очень уж был усталый) действительно засыпал, ей на радость. Так продолжалось, пока Зейтун не сообразил, что увезли его на край света, а вовсе не в Дестин. Было это в часе езды от Майами — вся дорога заняла семнадцать часов. Кейти выбрала Майами после того, как прочитала в интернете, что на ближайшей неделе там будет стоять самая теплая во всей Америке погода. Увезти Зейтуна подальше от дома и вырвать из рабочей круговерти на целую неделю было единственным способом заставить его по-настоящему отдохнуть. Позже, вспоминая, на какие ухищрения ей пришлось пойти и как хорошо все получилось, Кейти довольно улыбалась. Брак — такой же механизм, как любой другой, и она умела им управлять.


Приблизительно в половине третьего Зейтуну снова позвонил Ахмад. Он все еще сидел перед компьютером у себя в Испании, отслеживая траекторию движения урагана.

— Вы в опасности, — сообщил он.

Зейтун обещал не терять бдительности.

— Только представь, какие поднимутся волны.

Зейтун повторил, что внимательно следит за происходящим.

— Почему бы не уехать, на всякий случай?!


Кейти решила, что заскочит в магазин перед тем, как забрать детей из школы. Лучше запастись всем необходимым заранее, чем ждать, пока опустеют полки.

Кейти подошла к зеркалу, поправила хиджаб, почистила зубы и поехала за продуктами. Не то чтобы она из-за этого переживала, но любая поездка за продуктами или в торговый центр могла грозить неприятностями. Частота таких инцидентов отчасти зависела от текущих событий, от сиюминутного отношения общества к мусульманскому населению. Сразу после событий одиннадцатого сентября в стране всколыхнулась волна ненависти к мусульманам, постепенно страсти улеглись, но в 2004 году в Луизиане произошло событие, подлившее масло в огонь. Школьный учитель истории в округе Западный Джефферсон изводил постоянными придирками десятиклассницу иракского происхождения: то он называл Ирак «страной третьего мира», то высказывал опасение, что девушка «сбросит бомбу на Америку», если вдруг вернется на родину. В феврале того же года, раздавая контрольные работы, этот учитель сдернул с ее головы хиджаб и заявил: «Надеюсь, Бог тебя покарает. Вернее, Аллах тебя покарает». Этот случай получил широкую огласку в прессе. Девушка подала на учителя в суд, суперинтендент[4] округа порекомендовал его уволить. Но школьный совет решил по-своему: учителя на несколько недель отстранили от работы, а потом он вернулся в школу.

После этого инцидента в Луизиане участились нападки на мусульман. Кейти понимала, что подставляет себя под удар, появляясь в общественных местах в хиджабе. Среди подростков и некоторых взрослых, по умственному развитию не сильно отличающихся от первых, вошло в моду новое развлечение — подкрасться к женщине в платке, сдернуть его и убежать.

Однажды такое случилось с Кейти. Кейти и ее подруга Асма отправились в магазин за покупками. Асма, хоть и была мусульманкой, хиджаб не носила. Она родилась в Алжире, прожила в Америке двадцать лет; обычно ее принимали за испанку. Кейти и Асма вышли из торгового центра и остановились на тротуаре; Кейти пыталась вспомнить, где она запарковала машину, и, прищурившись, рассматривала ряды блестящих на солнце автомобилей, как вдруг Асма, бросив на нее странный взгляд, прошептала: «Кейти, осторожно, у тебя за спиной…»

Девчонка лет пятнадцати прячется сзади, тянет руку, вот-вот сорвет хиджаб…

Кейти тряхнула головой и рявкнула: «Нарываешься на неприятности?»

Девчонка испуганно отпрянула и присоединилась к группе подростков, наблюдавших за происходящим. Оказавшись среди друзей, она грязно выругалась по адресу Кейти. Друзья рассмеялись и принялись изощренно материться.

Им и в голову не пришло, что Кейти отплатит той же монетой. Они-то думали, что эта покорная, как и подобает мусульманке, женщина, стесняющаяся своего английского, позволит им безнаказанно сорвать с себя платок. Но Кейти на одном дыхании выпустила залп крепких словечек, отчего подростки застыли как вкопанные, потеряв дар речи.

По дороге домой Кейти долго не могла оправиться от шока. В ее окружении не стеснялись в выражениях, да и сама она прилично поднаторела в искусстве сквернословия, но, после того как стала матерью и приняла ислам, выругалась, может быть, раза два, не больше. Однако этих подростков стоило проучить, Кейти просто обязана была это сделать.

После атаки на Всемирный торговый центр она обратила внимание, что женщину в хиджабе редко увидишь на улице. Скорее всего, решила Кейти, они прячутся и выходят из дому только по крайней нужде. В конце сентября в аптеке «Уолгринс» она наткнулась на одну такую женщину, подбежала к ней, взяла ее руки в свои и сказала: «Салям алейкум». Женщина-врач, учившаяся в ординатуре Тулейнского университета, призналась, что тоже у себя на родине чувствует себя изгнанницей. Неудивительно, что они так друг другу обрадовались! В тот августовский день поездка в продуктовый магазин прошла без происшествий. На обратном пути Кейти забрала девочек из школы. Надима сразу же спросила:

— Мам, ты слышала про ураган?

— Он движется на нас, — добавила сзади Сафия.

— Мы уезжаем? — продолжала допрашивать Надима.

Кейти знала, к чему они клонят: детям очень хочется съездить к кому-нибудь из двоюродных братьев и сестер, живущих в Миссисипи или в Батон-Руже. Устроить такие короткие каникулы, всего на пару дней, с ночевкой. Вдруг в понедельник школа будет закрыта — надо же будет привести город в порядок. Наверняка дети на это рассчитывали, Кейти прекрасно их понимала.

Домой они приехали около пяти. По всем каналам передавали последние новости про «Катрину». Показывали гигантские волны, вырванные с корнем деревья, целые городки, затянутые серой пеленой проливного дождя. Национальный центр по наблюдению за ураганами предупреждал, что скоро «Катрину» переведут в разряд ураганов третьей категории. Губернатор Кэтлин Бланко провела пресс-конференцию, на которой объявила о введении в Луизиане режима чрезвычайной ситуации. То же самое сделал губернатор штата Миссисипи Хейли Барбур. Пристроившись на подлокотнике дивана, растерянная Кейти не могла оторваться от телевизора. Время приближалось к шести, но ей было не до ужина. Она позвонила Зейтуну:

— Ты не мог бы по дороге домой заскочить в «Попай»[5]?


Надима расстелила скатерть и положила салфетки, Сафия и Аиша поставили стаканы и разложили столовые приборы. Кейти быстренько нарезала салат и налила детям молока, а себе и Зейтуну — апельсинового сока.

Приехал Зейтун с кусками жареного цыпленка в коробке, принял душ, и семья села ужинать. «Чтобы все было съедено», — заворчал отец на девочек, увидев, как они ковыряются в тарелках, оставляя большую часть еды нетронутой. За много лет Зейтун научился закрывать на это глаза, но иногда такой перевод продуктов безумно его раздражал. Если бы только продуктов… В детстве в Сирии он часто слышал поговорку: «Что легко дается, то легко выбрасывается». В Америке все так поступали, и дело было даже не в благосостоянии (какое уж в Новом Орлеане всеобщее благосостояние!), а в том, что люди привыкли относиться к вещам без должного уважения и менять их по малейшей прихоти. Зейтун стремился воспитать в своих детях уважение к труду и к плодам своего и чужого труда, однако не мог не понимать, что они растут в совершенно иных условиях, в другом обществе, в другой культуре. Ему родители с малых лет внушали, что Аллах ненавидит расточительность, на которую, наряду с убийством и разводом, распространяется один из трех величайших запретов. Именно это разрушительно для общества.


После ужина дочки спросили, нельзя ли еще раз посмотреть «Гордость и предубеждение». Зейтун ничего не имел против — как-никак пятница, в школу завтра не идти, но присоединиться к ним отказался. Фильм ему понравился, но смотреть его каждый вечер?! Нет уж, увольте. Всю последнюю неделю по вечерам они с Закари спешили покинуть гостиную и занимались своими делами — чем угодно. Кейти же не пропустила ни одной серии; вот и сейчас они все улеглись на диване, готовясь проливать слезы в хорошо им известных местах фильма. Зейтун покачал головой и отправился на кухню ремонтировать расшатавшуюся дверцу шкафчика.


Весь вечер они то и дело останавливали фильм, чтобы посмотреть новости про траекторию и силу «Катрины». Пока ураган неторопливо продвигался к заливу, скорость ветра не превышала ста миль в час. Чем дольше «Катрина» задерживалась над каким-нибудь районом, тем больше разрушений причиняла. Новости были ужасные: Кейти чуть не выключила телевизор, когда увидела фотографию давешней семьи из пяти человек. Решив, что они погибли, она приготовилась месяц-другой переживать и жалеть людей, собравшихся на традиционный семейный праздник, а вместо этого оплакивающих потерю сразу пятерых близких… Но тут до нее дошло, что семья выжила. Она увеличила громкость. Их нашли. Оказалось, они пристали к мангровому острову в районе архипелага «Десять тысяч островов» и пересидели ураган в каюте яхты, молясь о спасении и по очереди вылезая наверх в надежде увидеть, что небеса послали им спасение. Пару часов назад их заметила береговая охрана и сняла с яхты. Семья из пяти человек была спасена.


Некоторое время спустя, пожелав Закари спокойной ночи, Кейти пришла в спальню к девочкам и прилегла на кровать Надимы. Дочки пристроились рядом — тут же образовалась куча мала из ног, рук и подушек. Кейти спросила: «Кто хочет начать?» Сафия начала рассказывать про Покемона, который нередко становился героем их коллективных историй. После того как Аиша представила главное действующее лицо, Сафия обрисовала место событий и изложила основную коллизию, а затем подключилась Надима. Девочки сменяли друг дружку, придумывая все новые детали, пока их не сморил сон. Первой уснула Аиша, следом задремали Сафия и Надима. Кейти подняла глаза и увидела стоящего на пороге мужа. Зейтун, прислонившись к дверному косяку, молчаливо за ними наблюдал. Он не раз так делал, просто смотрел и не мог налюбоваться этой невероятной красоты картиной, от которой у любого отца разорвалось бы от счастья сердце.

Суббота, 27 августа

Зейтун и Кейти проснулись поздно, в начале девятого. По телевизору Майкл Браун, директор Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям, призывал жителей Нового Орлеана как можно быстрее покинуть город и уехать подальше от побережья. Национальный центр по наблюдению за ураганами объявил штормовое предупреждение для центральной части Луизианы и сообщил, что «Катрина» к тому времени, как доберется до суши, превратится в ураган пятой категории. В прошлом ураганы такой силы обрушивались на Соединенные Штаты всего три раза и ни разу — на Новый Орлеан.

— Дорогой, — сказала Кейти, — я думаю, нам надо уезжать.

— Вы поезжайте, — ответил Зейтун, — а я останусь.

— Зачем тебе оставаться?

Кейти заранее знала, что скажет ей в ответ муж. У них не та работа, чтобы просто закрыть офис на ключ и уехать. На такой шаг можно решиться только в самом крайнем случае — ведь, уехав, они оставят без присмотра всю свою собственность, дома, которые сдают в аренду. По всему городу работают их строительные бригады, мало ли что может случиться в отсутствие Зейтуна. Не дай бог, лестница упадет под напором ветра и повредит что-нибудь, клиенты им этого не спустят. Вот и еще один подводный камень собственного бизнеса.

Кейти все больше и больше склонялась к мысли уехать из города. Судя по новостям, «Катрина» обещала стать одним из самых разрушительных ураганов. Была отменена большая часть рейсов в Международном аэропорту имени Луи Армстронга. Национальная гвардия Луизианы призвала четыре тысячи резервистов. Кейти решила, что не имеет права рисковать жизнью детей.


Часам к десяти утра температура на улице поднялась до 35 градусов, воздух стал липким от влажности. Зейтун играл с детьми и Микеем, их собакой, во дворе. Кейти открыла дверь и спросила:

— Ты твердо решил остаться?

В глубине души Кейти надеялась, что муж поддастся на ее уговоры. Но она ошиблась.

— Что тебя тревожит? — спросил Зейтун.

По правде говоря, особой тревоги она не испытывала — вряд ли жизни мужа грозила опасность. Ее больше волновало, что во время и после урагана в городе будет царить хаос. Отключится электричество, дороги завалит всяким мусором, так что не пройти, не проехать. Ради чего идти на такие жертвы?

— Мы не можем бросить наш дом, — продолжил Зейтун. — И остальные дома. Представь, в крыше образуется дыра. Я заделаю — и все в порядке, а если нет, то дому конец.


Ближе к полудню мэр Рей Нэйгин и губернатор Бланко призвали жителей Нового Орлеана к добровольной эвакуации. Мэр также сообщил, что в крайнем случае крытый стадион «Супердоум» будет использован как временное укрытие. При упоминании «Супердоума» Кейти вздрогнула. Год назад, во время урагана «Айван», городские власти потерпели сокрушительное фиаско с этим злополучным стадионом: слишком много людей, слишком мало воды, продуктов и медикаментов. Так было и в 1998 году, во время урагана «Джордж». Кейти не могла поверить своим ушам: опять использовать этот стадион?! Может, конечно, они с прошлого раза чему-то научились и оснастили его всем необходимым? Такое тоже возможно, но Кейти не очень-то в это верила.


Она планировала выехать часа в четыре, как только все хайвеи откроют для движения в одну сторону — из города. К этому времени надо упаковаться и держать «хонду-одиссей» наготове. Но куда им ехать? Понятно, что все гостиницы в радиусе двухсот миль уже будут забиты. Надо решить, кому из родственников свалиться на голову. Первым делом Кейти подумала о своей сестре Энн, которая жила в Попларвилле, штат Миссисипи, но, позвонив ей, выяснила, что Энн сама собирается уехать. Дом сестры находился в зоне предполагаемого удара стихии, да к тому же стоял в окружении старых деревьев. Ураган вполне мог повалить какое-нибудь из них прямо на крышу, и Энн сомневалась, что им с Кейти стоит оставаться в доме.


Второй вариант — родительский дом в Батон-Руже, теперь принадлежавший ее брату Энди. Это был одноэтажный дом с тремя спальнями в пригороде. Энди много разъезжал, вот и сейчас он был в Гонконге, работал над каким-то строительным проектом. В его отсутствие две их сестры, Патти и Мэри Энн, переехали к нему. Кейти знала, что они не откажутся принять ее и детей, но хватит ли всем места в небольшом домике? Две сестры, четверо детей Патти, да пятеро Зейтунов — всего трое взрослых и восемь детей — на один дом, в котором наверняка во время шторма вышибет электричество.

С другой стороны, сестры давно не виделись, а тут такой шанс собраться вместе, пообщаться. Можно будет обедать в ресторане, пробежаться в Батон-Руже по магазинам. Кейти знала, что ее ребята будут двумя руками «за». Дети сестры, хоть и были постарше, хорошо с ними ладили, и потом, неужели компания из восьми детей не найдет, чем себя занять? Да, будет шумно и тесно… Тут Кейти поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет этой встречи.


Весь день она старалась убедить Зейтуна поехать с ними. Когда раньше власти объявляли эвакуацию всего города? — вопрошала Кейти. — Разве это не причина, чтобы уехать?

Зейтун согласился, что ситуация нестандартная, но он и прежде никогда не уезжал, и сейчас не видит в том необходимости. Их двухэтажный дом стоит на высоком фундаменте, так что вряд ли ему понадобится отсиживаться на чердаке или на крыше. В худшем случае он поднимется на второй этаж. К тому же дом далеко от линии дамб, и ему не грозит подтопление. В восточной части города или в Нижнем девятом округе, где одноэтажные дома стоят сразу за плотинами, да, такая опасность существует, но уж точно не в их районе.

И вообще, сначала надо обеспечить безопасность на всех участках, где ведутся работы. Никто другой этого сделать не может, да он и просить не станет. Он уже распустил по домам всех рабочих и прорабов, чтобы они успели к своим семьям, пока не начались пробки на дорогах. Оставалось объехать все девять объектов, собрать инструменты и стройматериалы, что-то, если нужно, укрепить. Из прошлого опыта он знал, к чему может привести халатность: стремянки падают, бьют стекла и насквозь пробивают стены, инструменты разлетаются и повреждают мебель, краска растекается по газону и асфальту.

— Поеду-ка я, пожалуй, — сказал Зейтун.


Зейтун поочередно объезжал дома, где работали его бригады, и складывал стремянки, собирал кисти, инструменты, кафельную плитку, шпаклевку. Объехав половину объектов, он поспешил домой попрощаться с Кейти и детьми.

Кейти укладывала небольшие сумки и пакеты в багажник минивэна. Она собрала столько одежды, туалетных принадлежностей и продуктов, чтобы хватило на два дня, рассчитывая вернуться домой в понедельник вечером, после того как ураган придет и уйдет.

В машине работало радио. Мэр Нового Орлеана Нэйгин еще раз обратился к жителям с призывом покинуть город. Кейти отметила про себя, что об обязательной эвакуации речи не идет. Зейтун наверняка сочтет это подтверждением своей правоты. Она переключилась на другую радиостанцию: там предупреждали, что жители, решившие пересидеть ураган в городе, должны приготовиться к наводнению, так как возможны прорывы дамб. Под напором ураганного ветра волны в заливе могут вырасти до десяти-пятнадцати футов. Лучший совет всем храбрецам, остающимся дома, — держать наготове топор на случай, если придется прорубать лаз на крышу.


Подъехал Зейтун, припарковался на улице. Кейти не спускала с него глаз, пока он шел от машины к дому. Она никогда не сомневалась, что ее муж выйдет победителем из любой ситуации, но на этот раз у нее замирало сердце от страха. Она уезжает и бросает его одного, чтоб он рубил топором крышу?! Это какое-то безумие.

Они стояли у минивэна, как много раз в прошлом, когда она уезжала с детьми, а он оставался дома. Зейтун сказал:

— Вам лучше поторопиться, а не то попадете в пробку.

Кейти посмотрела на него и, неожиданно для нее самой, глаза ее вдруг наполнились слезами. Зейтун взял жену за руки:

— Ну что ты, что ты. Все будет в порядке. Раздули из мухи слона.

— Пока, папка! — прощебетала Аиша с заднего сиденья.

Дети, как по команде, замахали руками. Так было всегда: он стоит возле дома, дети машут ему на прощанье. Ничего нового. За прошедшие годы так бывало десятки раз, когда Кейти с детьми уезжали или отдохнуть, или спасаясь от очередного урагана, а Зейтун оставался присматривать за их домом и за домами соседей и клиентов по всему городу, которые доверяли ему ключи и все имущество.

— До понедельника, — сказал Зейтун.

Кейти вырулила на дорогу, понимая, что все они сошли с ума. Только ненормальные могут жить в Новом Орлеане, только ненормальные могут все бросить и бежать из дома, только ненормальные оставляют своих близких один на один со стихией.

Она помахала мужу рукой, дети — тоже. И Зейтун махал им вслед, пока машина не скрылась из виду.


Зейтун поехал доделывать свои дела. Было прохладно, низкое небо окрасилось в коричневато-серые тона. В городе царила невообразимая суматоха, все дороги были забиты машинами. Движение почти встало, чего Зейтун никак не ожидал: визг тормозов, гудение клаксонов, машины, проезжающие на красный свет. Чтобы объехать заторы, он выбирал кружные пути.

В центре сотни людей, нагруженные одеялами, чемоданами и мини-кулерами, тянулись к стадиону «Супердоум». Зейтун удивился. Предыдущие попытки использовать стадион в качестве пристанища заканчивались плачевно. Как строителя Зейтуна больше всего тревожило состояние крыши, выдержит ли она дикие порывы ветра и проливной дождь? Сам он ни за какие коврижки не согласился бы искать убежище на стадионе.

Да из-за чего весь сыр-бор? Такое и раньше бывало: несколько часов повоет ветер, свалит десяток деревьев, оторвет несколько досок, вода поднимется на пару футов — и вся недолга. Справиться с мелкими разрушениями труда не составит.

Зейтун был спокоен. Скоро большая часть жителей покинет Новый Орлеан, а он всегда себя хорошо чувствовал в опустевшем городе, по крайней мере, в первые пару дней. Объехав оставшиеся объекты и наведя там порядок, к шести уже был дома.


Кейти позвонила в половине седьмого.

Они застряли в пробке в нескольких милях от города. Мало того: запутавшись в карте и растерявшись от огромного количества машин на хайвее, она, вместо того чтобы съехать на трассу I-10, идущую на запад, прямиком в Батон-Руж, направилась на восток. Чтобы исправить ошибку, ей придется пересечь по мосту озеро Пончартрейн, сделать крюк в районе Слайдела и потом проехать еще полштата. Это займет не один час. Они только выехали, а она уже чувствует себя как загнанная лошадь.

Зейтун сидел дома перед телевизором, положив ноги на стол.

— А я тебе что говорил! — не удержался он.


По плану Кейти с детьми должна была приехать в Батон-Руж к ужину, но к семи часам вечера они преодолели меньше двадцати миль. На окраине Слайдела они завернули в «Бургер Кинг», купили чизбургеры и картошку фри и вернулись на хайвей. Немного погодя машину наполнил ужасный смрад.

— Чем это пахнет? — спросила Кейти. Девочки захихикали. Запах был невыносимый, фекальный. — Чем пахнет? — повторила Кейти. Девочки задыхались от смеха. Закари тряс головой.

— Это Микей, — смогла наконец выдавить одна из девочек и снова зашлась в неудержимом приступе хохота.

Оказалось, маленькие злодейки скормили псу несколько кусочков чизбургеров, от сыра собаку распирали газы, и она давно уже портила воздух.

— Ужас, какая вонь! — взвыла Кейти. Дети опять расхохотались, а несчастная собака забилась под заднее сиденье, где и продолжала страдать.


На выезде из Слайдела Кейти свернула на I-190 — по ее расчетам менее загруженную, но и там она увидела бесконечно длинную цепочку красных тормозных огней. Десять тысяч машин и двадцать тысяч фар, прикинула Кейти, и так, без перерыва, до самого Батон-Ружа. Не до конца осознавая масштаб и странность происходящего, она стала невольным участником великого исхода. Тысячи людей заполнили дороги, убегая от ветров и наводнения кто на север, кто на восток. У Кейти в голове крутилось только одно: где взять столько кроватей? На чем все эти люди будут спать? Нужны тысячи спальных мест. Она с тоской смотрела на каждый стоящий поблизости от дороги дом. Они не проделали еще и половины пути, а она уже на пределе сил.

Кейти вернулась мыслями к Зейтуну. Неужели ураган действительно такой, каким она его видела по телевизору: похож на белый круг пилы-циркулярки, надвигающийся прямиком на Новый Орлеан? На снимках со спутника город выглядел малюсенькой, по сравнению с ураганом, песчинкой, которой предстояло быть изрезанной безжалостной пилой. А там был ее муж — совсем один, в дощатом доме.


Зейтун опять позвонил в восемь вечера. За три часа, проведенные в пути, Кейти с детьми сумела доехать лишь до Ковингтона, отстоящего на пятьдесят миль от Нового Орлеана. Зейтун тем временем смотрел телевизор, слонялся по дому, наслаждался прохладным вечером.

— Лучше бы вы остались дома, — сказал он жене. — Здесь так спокойно…

— Ладно, умник, посмотрим, кто был прав, — ответила Кейти.

Несмотря на усталость, несмотря на то, что страдающая от газов псина сводила ее с ума, Кейти радовалась возможности провести несколько дней в Батон-Руже. Хотя сама понимала, что радоваться рано. Характеры у ее родных были не из легких, и любой визит мог, едва начавшись, быть безвозвратно испорчен. У нее было объяснение на этот счет: не все так просто. Она выросла в многодетной семье, постоянно сотрясаемой бурными ссорами, а уж когда перешла в ислам, проблем и непонимания только прибавилось.

Часто неприятности начинались с ее хиджаба. Не успеет Кейти приехать и выгрузить вещи, как кто-нибудь обязательно ляпнет: «Ну все, можешь снять это с головы». Прошло уже пятнадцать лет, как она стала мусульманкой, но родственники не унимались. В их понимании хиджаб можно было носить только по принуждению, только в обществе Зейтуна, для маскировки. И якобы только в семье Делфайнов Кейти может становиться самой собой, может расслабиться. Именно так было в прошлый их визит, когда мать не попросила, а приказала Кейти: «Снимай эту тряпку. Сходи куда-нибудь, развлекись».


Бывали, правда, минуты, когда материнская любовь брала верх над религиозной нетерпимостью. Когда-то Кейти в сопровождении матери пошла в отдел транспортных средств получать новые водительские права. Кейти была в хиджабе, который сразу же привлек к себе настороженные взгляды посетителей и служащих. К тому моменту, когда ее вызвали фотографироваться, только ленивый не посмотрел в ее сторону. Женщина-фотограф своих чувств не скрывала.

— Снимите это, — бросила она.

Кейти знала, что мусульманкам не возбраняется сниматься на документы в хиджабе, но не хотела затевать склоку и постаралась перевести все в шутку.

— У вас случайно нет расчески? — спросила она. — Не хочется выглядеть прилизанной на фото. — Кейти улыбалась, но женщина сверлила ее суровым взглядом. Кейти не сдавалась: — Серьезно, я сниму платок, мне только нужна расческа…

Вдруг мать с присущей ей энергией бросилась Кейти на помощь.

— Она имеет право носить платок! — закричала мать. — Хочет и носит!

И понеслось. Все, кто был в помещении, уставились на них; Кейти попыталась разрядить обстановку.

— Мама, не волнуйся, все в порядке. Правда, мам. Может, у тебя есть расческа?

Но мать, похоже, даже не слышала, что говорит дочь. Ее внимание было приковано к женщине с фотоаппаратом:

— Вы не можете заставить ее снять хиджаб! Это ее конституционное право!

В конце концов та ушла куда-то внутрь и вернулась с разрешением начальника сфотографировать Кейти в платке. Щелкнула вспышка, Кейти выдавила из себя улыбку.


Детство Кейти прошло в многолюдном шумном доме в Батон-Руже. Семья с девятью детьми жила в сравнительно небольшом одноэтажном доме. Дети спали по трое в комнате, на всех была одна ванная, за которую шли постоянные бои. Тем не менее им было хорошо. Или они так считали, не зная ничего другого. Район, где они жили, был приличный, заселенный рабочим людом, у всех вокруг были большие семьи. Задний двор родительского дома примыкал к забору средней школы. Учившаяся там Кейти в большом мультиэтническом коллективе чувствовала себя не в своей тарелке. Она и еще несколько учеников были там — в прямом смысле — белыми воронами. Кейти не давали проходу, ее дразнили, толкали, на нее постоянно пялились. Довольно скоро она научилась огрызаться и драться.


Начиная с шести лет, Кейти раз десять, а то и больше убегала из дома. И почти всегда — к своей подруге Юко. Та жила недалеко, по другую сторону от школы, и поскольку они с Юко были одними из немногих не афроамериканцев в районе, то на этой почве быстро сдружились. Юко жила вдвоем с матерью, Камеко; отца сбил насмерть пьяный водитель, когда она была еще совсем маленькой. Хотя Юко была на три года старше Кейти, они стали закадычными подругами. И Камеко очень любила Кейти и так искренне о ней заботилась, что девочка вскоре стала называть ее мамой.

Кейти всегда терялась в догадках, почему Камеко приняла ее как родную, но не решалась спросить. Юко шутила, что мама «приручает» Кейти, чтобы ее помыть. В детстве Кейти ненавидела мыться, а дома у них на подобные мелочи внимания не обращали, так что каждый раз, когда Кейти прибегала к Юко, Камеко наполняла для нее ванну. «Она похожа на поросенка», — шутливо объясняла Камеко дочке. Она обожала мыть девочку, а Кейти нравились прикосновения рук Камеко к ее волосам, легкое покалывание длинными ногтями шеи, приятная тяжесть чистого полотенца на плечах.

После окончания школы Юко и Кейти сблизились еще больше. Кейти сняла квартиру рядом с Эрлайн-хайвеем, и они вместе устроились на работу в «Данкин Донатс». Превыше всего Кейти ценила свою независимость. Ее крохотная квартирка рядом с шестиполосной федеральной автострадой стала островком мира и спокойствия, которых она никогда не имела.

В числе постоянных покупателей у них в кондитерской были две сестры-малазийки. Как-то Юко разговорилась с ними и стала расспрашивать про ислам: «Что вас в нем привлекает? Что олицетворяет собой хиджаб? Вам разрешается водить машину?» Сестры, дружелюбные, открытые, охотно удовлетворяли любопытство Юко, не делая попыток обратить ее в свою веру. Кейти не подозревала, что они произвели на подругу глубокое впечатление. А Юко была просто зачарована. Она начала читать про ислам, изучала Коран. Малазийки снабжали ее брошюрами и книгами, и Юко все больше погружалась в незнакомый мир.

Когда Кейти поняла, что Юко не на шутку увлеклась исламом, она серьезно задумалась. Они обе были воспитаны христианками, в начальных классах обе учились в христианской школе с ее строгими правилами. Кейти недоумевала, почему Юко погрузилась в эту диковинную веру — Юко, которая всю жизнь была глубоко верующей христианкой. А как отнесется к этому еще более набожная Камеко? Кейти спросила подругу:

— Что об этом думает твоя мама?

— Не суди меня, а постарайся понять, — ответила Юко. — Прошу тебя.


Пролетело несколько лет. За это время Кейти умудрилась — ошибки молодости и любовные неудачи — выскочить замуж и развестись, оставшись с годовалым Закари на руках. Она жила в той же самой квартире возле хайвея и вкалывала на двух работах. По утрам она работала кассиром в аптеке сети «Кей энд Би», удобно расположенной под боком. Однажды менеджер магазина мужской одежды «Уэбстер» с противоположной стороны хайвея зашел в аптеку и, восхитившись кипучей энергией Кейти, предложил ей бросить «Кей энд Би» и перейти к ним или, если она не захочет уйти из аптеки, работать у них на полставки. Кейти нужны были деньги, и она приняла его предложение. Так что, отбарабанив полдня в аптеке, она переходила через хайвей и трудилась в «Уэбстере» до самого закрытия. Вскоре она стала нарабатывать пятьдесят часов в неделю — достаточно, чтобы обеспечить медицинскую страховку себе и сыну.

Но ее жизнь была сплошной борьбой; Кейти пыталась как-то навести в ней порядок, искала ответы на мучающие ее вопросы. В отличие от нее, Юко излучала уверенность и покой. Так было всегда, в чем Кейти ей страшно завидовала, но в последнее время стало ясно, что Юко почти ни в чем не испытывает сомнений.

Кейти стала брать у Юко книги про ислам. Исключительно из любопытства, о том, чтобы поменять веру, тогда и речи не шло. Первое, что поразило Кейти, это насколько поверхностны ее знания об исламе и как глубоки ее заблуждения. Она, например, не знала, что в Коране, как в Библии, есть Моисей, Мария, Авраам, фараоны, даже Иисус. Не знала, что мусульмане считают Коран ниспосланным Аллахом руководством для человечества, четвертым по счету Священным Писанием, после Ветхого Завета (именуемого Таурат, или Закон), Псалтири (Забур) и Евангелия (Инджиль). Для нее стало открытием, что мусульманам известны эти книги. Но больше всего ее потрясло то, что Коран постоянно обращается и к другим верованиям:

Мы веруем в Аллаха и в Откровение,

Что Он нам ниспослал,

И в то, что ниспослал Он Ибрахиму, Исмаилу, Исхаку и Якову,

И всем двенадцати израильским коленам,

И что другим пророкам снизошло, —

Меж ними мы не делаем различий, —

И лишь Единому Ему мы предаемся.

Кейти очень переживала, что ничего не знала про религию, которую исповедуют более миллиарда человек на земле. Как можно было быть такой слепой?

Взять, к примеру, Мухаммеда. Кейти думала, что он — исламский Бог, которого почитают мусульмане. Оказалось, он был проповедником, который передал людям Слово Божье. Неграмотному Мухаммеду явился ангел Джабраил (Джибриль по-арабски) и принес ему откровения Аллаха. Всевышний передавал свои сообщения через Мухаммеда, так что Коран — не что иное, как перенесенное на бумагу Слово Божье. Коран в переводе с арабского означает назидание.

У Кейти на многое открылись глаза. Она всегда полагала, что мусульмане — монолитная группа, состоящая из благочестивых и непоколебимых в своей вере людей. А теперь узнала, что мусульмане делятся на шиитов и суннитов, по-разному трактующих Коран, и что в мусульманской вере не меньше различных направлений, чем в любой другой. Есть мусульмане, которые пренебрегают заповедями Аллаха, а есть и такие, которые помнят наизусть каждое слово Корана и во всем руководствуются хадисами[6]. Есть мусульмане, почти ничего не знающие про свою религию и молящиеся всего несколько раз в год, но есть и такие, которые неуклонно соблюдают обряды, как предписано Аллахом. Есть мусульманки, которые носят джинсы и кроссовки, но другие закутываются в покрывала с ног до головы. Есть мужчины мусульмане, которые строят свою жизнь, сообразуясь с жизнью Пророка, и есть такие, кто сбились с пути истинного и ничего не достигли. Есть пассивные мусульмане, сомневающиеся мусульмане, мусульмане-агностики, мусульмане-фанатики и мусульмане, которые перевирают слова Корана, дабы использовать его в сиюминутных корыстных целях. Все это Кейти было знакомо: мусульмане мало чем отличались от христиан.


В то время Кейти посещала большую евангелическую церковь неподалеку от обоих мест своей работы. Церковь, хоть и не всегда заполненная, могла вместить около тысячи человек. Кейти ощущала потребность укрепить свою веру, искала в храме силу и поддержку.

Однако кое-что из происходящего в этой церкви ее настораживало. Кейти с детства привыкла к пламенному стилю проповедей, к драматическим жестам и игре на публику, но однажды там явно перегнули палку. По рядам пустили подносы для пожертвований, когда же деньги были собраны и посчитаны, проповедник — розовощекий усатый коротышка — заметно расстроился. Он не мог скрыть разочарования и, не совладав с собой, принялся сначала мягко, а затем с нарастающим раздражением укорять своих прихожан. Неужели они не любят свою церковь? Неужели не ценят, что церковь дает им возможность общаться с Богом? Он еще долго стыдил верующих за то, что они мало подали. Лекция длилась двадцать минут.

Подсчет пожертвований во время воскресной мессы возмутил Кейти. Посчитали и решили, что им мало! И потребовали еще! Кейти-то знала, что в большинстве своем прихожане — люди небогатые, работяги со средним доходом, что они и так отдали столько, сколько могли.

В тот день Кейти вернулась из церкви в смятении и недоумении. Вечером, уложив Закари, она достала книги, которые ей дала Юко, полистала Коран. Кейти сомневалась, что в исламе найдет ответы на свои вопросы, хотя… Юко никогда ее не подводила и вообще была наиболее разумной и основательной особой из всех, кого Кейти знала, была ее сестрой и наставницей. Ей ислам помогает, так почему то же самое не может произойти с Кейти?

Сомнения не оставляли Кейти всю неделю. Она просыпалась, работала, ложилась спать, продолжая прокручивать в голове одни и те же вопросы. Однажды, едва началась ее смена в «Уэбстере», в магазин вошел мужчина, показавшийся Кейти знакомым. Ну да, она его узнала — это был один из проповедников той церкви. Она предложила ему помочь выбрать спортивную куртку.

— Послушай, — сказал он ей, — приходи к нам в церковь! Отсюда недалеко.

— Я прекрасно знаю вашу церковь, — рассмеялась Кейти. — Хожу туда каждое воскресенье.

Пастор удивился — он ни разу ее там не видел.

— Я всегда сижу сзади, — объяснила она.

Он улыбнулся и пообещал, что в следующий раз обязательно ее разыщет. Это его задача: чтобы все прихожане в церкви чувствовали себя как дома.

— А знаете, я расцениваю ваш приход в магазин как знак свыше, — сказала Кейти.

— Что вы имеете в виду? — удивился он.

Кейти рассказала ему о своем кризисе веры, о том, что разочаровалась в отдельных аспектах христианства, что ее смущают некоторые вещи, которые ей привелось увидеть в его же церкви. И призналась, что всерьез раздумывает о переходе в ислам.

Преподобный слушал ее очень внимательно, но беспокойства из-за опасения потерять члена своей конгрегации не выказал:

— Это все от лукавого. Дьявол делает все, чтобы отвадить тебя от Христа. Но от этого твоя вера станет только крепче. Приходи в воскресенье.


После его ухода Кейти почувствовала, что ее вера укрепляется. Разве его визит не знак сверху? Разве в тот самый момент, когда в ее душу закрались сомнения, не явился ей божественный посланник?

В следующее воскресенье она отправилась на службу воодушевленная. Хорошо, что Юко нашла себя в исламе, но для Кейти уготован другой путь — она уверовала, что ее лично призвал Христос. Войдя в церковь, Кейти села в первом ряду, чтобы новый друг ее увидел и понял, что слова его не пропали даром.

Не прошло и пяти минут, как пастор, оглядев свою паству, заметил Кейти; глаза у него округлились. Он смотрел на нее так, будто только ее и ждал, — взглядом ребенка, увидевшего именинный торт, на котором кремом написано его имя.

И тогда, в середине службы, со сцены вдруг прозвучало ее имя. Пастор, стоя перед многолюдным собранием, произнес ее имя: Кейти Делфайн.

— Кейти, поднимись сюда, — скомандовал он.

Она встала со скамьи и сделала несколько шагов навстречу ослепительно яркому свету с кафедры. Не зная, куда спрятать глаза, прикрыла их рукой. Прищурилась, посмотрела себе под ноги, потом перевела взгляд на сидящих в первом ряду прихожан. Ей никогда не доводилось стоять перед таким скопищем народу, разве что на собственной свадьбе, но тогда собралось всего-то человек пятьдесят друзей и родных. Что происходит? Зачем он ее сюда вызвал?

— Кейти, — обратился к ней пастор, — расскажи им то, что ты рассказала мне. Открой нам все, что у тебя на душе.

Кейти окаменела. Она не была уверена, что сможет выполнить его просьбу. Она любила поговорить и редко смущалась, но изливать душу перед толпой… Одно дело — говорить наедине с преподобным, и совсем другое — перед тысячью незнакомых людей. Ей стало очень неуютно.

Но не убегать же… Наверняка преподобный знает, что делает. Раз уж она решила остаться их прихожанкой… Ей хочется служить на благо церкви, оказывать помощь. Может быть, это еще одно предзнаменование, как и появление преподобного Тимоти у них в магазине, еще один шаг к Богу?

Ей сунули микрофон в руку, и она начала повторять то, в чем призналась пастору: что заинтересовалась исламом, что…

Пастор оборвал ее на полуслове. «И тогда она обратила свои взоры к исламу! — с ухмылкой сказал он. — Она собиралась искать помощи… — тут он сделал паузу, — у Аллаха!» И фыркнул язвительно; звук был больше похож на тот, что может издать заигравшись восьмилетний мальчик. Разве подобает проповеднику и церковному пастырю в таком тоне говорить об Аллахе?! Разве он не знает, что у него и у мусульман — один Бог?! Это была первая и самая простая истина, которую Кейти уяснила для себя из брошюр Юко: Аллах на арабском означает Бог. Даже говорящие по-арабски христиане, обращаясь к Богу, называют его Аллахом.

Пастор восхвалял Кейти и Иисуса Христа и разливался на тему превосходства их общей веры, но Кейти его почти не слушала. Внутри у нее что-то оборвалось. Когда он закончил, Кейти вернулась на место. Она была потрясена и растеряна, но кое-что ей стало ясно. Остаток службы она просидела, вежливо улыбаясь, уже твердо зная, что никогда в эту церковь не вернется.

Всю обратную дорогу она размышляла о случившемся. Думала и ночью, и на следующий день. Поделилась с Юко, и они пришли к выводу, что этот человек, читающий проповеди тысяче доверчивых и впечатлительных прихожан, или не знал, или ему было безразлично, что ислам, иудаизм и христианство являются довольно близкими ветвями одной и той же монотеистической авраамической религии. Как можно огульно осуждать ислам да еще издавать при этом неприличные звуки? Кейти не желала принимать в этом участие.

И вот медленно, но верно, Кейти вслед за Юко пришла к исламу. Она от корки до корки прочитала Коран; он поразил ее своей мощью и поэтичностью. Христианские священники, которых она достаточно наслушалась, много говорили о том, кто попадет в ад, а кто — в рай, и как долго и как мучительно грешники будут гореть в геенне огненной; имамы, к которым начала ходить Кейти, не занимались такими предсказаниями. «Я попаду в рай?» — спрашивала она. «Одному Аллаху известно», — отвечал ей имам. То, что имамы часто не давали однозначного ответа, импонировало Кейти. Иногда она задавала им вопросы точно так же, как раньше задавала пасторам, и они старались удовлетворить ее любопытство, но не всегда могли. В таких случаях ей говорили: «Давай заглянем в Коран». Кейти в исламе очень нравилось чувство персональной ответственности и стремление к социальной справедливости. Но, пожалуй, больше всего ее привлекал образ женщины мусульманки, олицетворяющий собой чистоту и достоинство. Те мусульманки, которых Кейти знала, казались ей здравомыслящими и благородными, целомудренными и сдержанными. А ей так хотелось научиться владеть своими чувствами, так хотелось обрести душевный покой, что без контроля над собой было невозможно.

Церемония обращения в ислам прошла изумительно просто. В присутствии Юко и еще нескольких прихожанок мечети она произнесла шахаду, свидетельство веры. «Ашхаду ан ля илʼяха ʽилля Ллʼаху уа ʽашхаду ʽанна Мухʼаммадан раʼсулю Ллахи». И все. Больше от нее ничего не требовалось. Я свидетельствую, что нет никого божества кроме Аллаха; свидетельствую, что Мухаммед Посланник Его. И Кейти Делфайн стала мусульманкой.


Кейти пыталась объяснить свой поступок друзьям и родным, но не могла подобрать нужные слова. Хотя знала, что обретает покой. Заложенное в исламе право на сомнение поощряло ее рассуждать и задавать вопросы. Ответы, найденные в Коране, помогали искать свой путь и двигаться вперед. Благодаря исламу изменилось ее отношение к семье, Кейти стала менее агрессивна. Сколько себя помнила, она всегда воевала с матерью, но, прочитав в Коране «Находись у ног своей матери, ведь там Рай», переменилась: перестала грубить и научилась быть терпеливой и великодушной. Ислам возродил в моей душе чистоту, могла бы сказать Кейти.

Она считала свое обращение в ислам шагом вперед, но, по мнению матери, братьев и сестер, отрекшись от их веры, предала семью и все, что им дорого. Тем не менее Кейти старалась поддерживать с ними хорошие отношения, и, надо отдать им должное, они тоже старались. Бывали периоды затишья, и тогда поездки к родным проходили без ссор и приносили радость. Однако после каждой такой встречи наступал черед обвинениям и колкостям, хлопанью дверьми и стремительным отъездам. С некоторыми из своих восьми братьев и сестер Кейти вообще перестала общаться.

Но Кейти хотелось иметь большую разветвленную семью, хотелось, чтобы ее дети знали своих дядей, тетей, двоюродных братьев и сестер, и потому, припарковавшись около дома брата в Батон-Руже в полдвенадцатого ночи, она почувствовала огромное облегчение. Первым делом она уложила детей, и они, кто на диване, кто на полу, через секунду уже спали. Потом она позвонила Зейтуну:

— Ветер поднялся?

— Пока нет.

— Я с ног валюсь. Никогда так не уставала.

— Ложись спать. Отдохни.

— И тебе не мешает.

Они пожелали друг другу спокойной ночи и погасили свет.

Воскресенье, 28 августа

Кейти проснулась на рассвете и включила телевизор. «Катрина» приобрела пятую категорию, ветер достигал скорости 150 с лишним миль в час. Ураган двигался прямиком на Новый Орлеан; по расчетам синоптиков главный удар он должен был нанести примерно в шестнадцати милях к западу от города. Метеорологические службы прогнозировали разрушительные ветры, десятифутовые волны в заливе, вероятность прорыва дамб, затопление всего побережья. По их подсчетам ураган должен был обрушиться на Новый Орлеан этим вечером.


В течение дня, по мере ухудшения обстановки, клиенты звонили Кейти и Зейтуну с просьбами заколотить щитами двери и окна их домов. Набрав заказов, Кейти по телефону передала список адресов Зейтуну. Зейтун, узнав, что один из его плотников, Джеймс Кроссо, остался в городе, связался с ним. Всю вторую половину дня они вдвоем объезжали дома из Кейтиного списка, готовили их к удару стихии. Жена Джеймса работала в гостинице в центре города, и они планировали укрыться там от урагана. Погрузив четверть тонны фанеры в кузов пикапа, Зейтун с Джеймсом мотались от одного объекта к другому, стараясь сделать как можно больше до того, как поднимется ураганный ветер. Дороги по-прежнему были забиты, поток машин не иссякал, но Зейтуна это не пугало. Какая опасность может ему грозить в их двухэтажном доме на Дарт-стрит, вдалеке от дамб, с запасом продуктов, со всем необходимым под рукой?!


В полдень мэр Нэйгин объявил первую за всю историю города обязательную эвакуацию. Все, кто может, должны уехать.


Весь день Зейтун и Джеймс наблюдали за толпившимися на автобусных остановках жителями, решившими пересидеть ураган на стадионе. В очередь выстраивались целые семьи, молодые пары, пожилые мужчины и женщины, нагруженные мешками, чемоданами и рюкзаками с пожитками. Ветер между тем усилился, небо потемнело — Зейтуна начала беспокоить судьба этих, оказавшихся под открытым небом, людей. Разъезжая по городу, они с Джеймсом обратили внимание, что за полдня ничего не поменялось: вечером на остановках терпеливо ждали те же, кого они видели днем.


В Батон-Руже погода тоже портилась: поднялся ветер, к полудню небо затянули черные тучи. Дети недолго поиграли на улице, но потом вернулись в дом смотреть фильм на DVD, а Кейти, Патти и Мэри Энн пока обменивались последними новостями. Деревья в округе раскачивались и трещали.

В пять часов прекратилась подача электричества. Дети уселись играть в настольные игры при свечах.


Время от времени Кейти отлучалась в машину послушать по радио новости. В Новом Орлеане ураганный ветер бил стекла в домах, валил деревья и столбы электропередач.

Кейти несколько раз пыталась дозвониться до Зейтуна, но безрезультатно: по домашнему телефону он не отвечал, а звонки на его мобильный сразу уходили на автоответчик. Кейти решила, что в городе прервалась телефонная связь. Ураган еще не достиг Нового Орлеана, а она уже не может связаться с мужем!


Около шести вечера Зейтун отвез Джеймса в гостиницу и вернулся домой подготовиться к удару стихии. Он посмотрел новости по телевизору — пока почти никаких изменений. Ожидалось, что фронт урагана достигнет города к полуночи. Зейтун подумал, что приблизительно в это же время отключится электричество и света не будет дня три.

Темнело. Зейтун обошел комнату за комнатой, прикидывая, откуда можно ждать неприятностей. Всего в доме было четыре спальни: родительская — на первом этаже и детские — на втором. Если повредится крыша, то в детских протечет потолок. Кое-где вылетят оконные стекла; самое слабое место — гостиная с эркером, там риск особенно велик. Дерево на заднем дворе может упасть на дом — вот это повлечет за собой серьезные разрушения, ведь дождь тогда будет свободно проникать в дом.

Но Зейтун не отчаивался. Как бы ни развивались события, он хотел быть в доме, на благоустройство которого потратил огромные деньги, и по возможности его защитить. Даже старая бабушка Зейтуна во время бесчисленных штормов отказывалась покидать свой дом на Арваде, и он собирался следовать ее примеру. За свой дом надо бороться.

Единственное, что его тревожило, так это ситуация с дамбами. В новостях неоднократно говорили о разбушевавшихся волнах в Мексиканском заливе. Дамбы были построены в расчете на волны высотой в четырнадцать футов, а в заливе они достигали уже девятнадцати-двадцати футов. Зейтун знал, что, если дамбы не выдержат, битва будет проиграна.


В восемь он позвонил Кейти.

— Наконец-то, — сказала она. — Куда ты пропал?

Зейтун проверил мобильный и увидел, что пропустил три звонка от жены.

— Видимо, сигнал плохо ловится.

Он объяснил жене, что пока ничего страшного не случилось. Просто сильный ветер. А так все по-старому.

— Держись подальше от окон, — сказала Кейти.

Он обещал, что постарается.

Кейти высказала свои сомнения: пожалуй, они ведут себя неразумно. Ее муж скоро окажется в эпицентре урагана пятой категории, а для них главное — не подходить к окнам.

— Пожелай за меня детям спокойной ночи, — попросил он.

Она обещала.

— Ладно, заканчиваем, надо экономить батарейку.

Они попрощались.


После того как дети заснули, Кейти села на диван и уставилась на горящую свечку — единственный источник света, оставшийся в доме.


В начале двенадцатого ураган набросился на дом Зейтунов. Небо стало зловеще серого цвета, холодный ветер дул, кажется, сразу со всех сторон. Дождь то надвигался стеной, то отступал. Чем дальше — тем хуже. В полночь отрубилось электричество. Около двух начала протекать крыша. Сначала в углу спальни Надимы. Зейтун притащил из гаража и подставил стопятидесятилитровый мусорный бак. Через несколько минут потекло в коридоре второго этажа. Зейтун принес еще один бак. В начале четвертого в их спальне вылетело стекло, будто кто-то запустил в окно кирпичом. Зейтун собрал осколки и заткнул окно подушкой. Стало капать в спальне Сафии и Аишы. Он нашел еще один контейнер, побольше.

Первые два бака он выволок на улицу и вылил воду на газон. Цвет неба смахивал на детский рисунок — словно второпях смешали синюю и черную краски и выплеснули на бумагу. Ветер стал еще холоднее. На улице было темно, хоть глаз коли. Стоя на газоне, Зейтун услышал, как где-то недалеко упало дерево: сначала раздался громкий треск, а затем — тихое шуршание цеплявшейся за ветки соседних деревьев кроны, прекратившееся у стены дома.

Зейтун вернулся в дом.

Еще одно окно разбилось. Он и его заткнул подушкой. Ветки деревьев скребли стены и крышу. В разных углах раздавались непонятные гулкие удары. Костяк здания, казалось, стонет от напряжения. Дом Зейтунов подвергся нешуточной атаке.

Когда он посмотрел на часы, было уже четыре утра. За прошедшие пять часов он не присел ни на секунду. Если все будет продолжаться такими темпами, дому труба. А ведь ураган еще толком и не начался.


Незадолго до рассвета Зейтуну пришла в голову идея. Хоть он и не особенно верил в затопление города, исключить такую возможность тоже не мог. Вот почему он вышел из дома и, поеживаясь от холодного ветра, вытащил из гаража и привел в порядок свое подержанное каноэ. Пусть будет наготове.

Если бы Кейти могла сейчас его видеть! Когда несколько лет назад Зейтун явился с этим каноэ домой, она вытаращила глаза. Зейтун купил его у одного клиента из Байю-Сент-Джон[7]. Когда тот переезжал на новое место, Зейтун увидел лежащую на траве перед домом ничем не примечательную алюминиевую модель и спросил хозяина, не продаст ли тот лодку. Клиент удивился: «Ты это хочешь купить?» Не торгуясь, Зейтун приобрел каноэ за семьдесят пять долларов.

Что-то в этом каноэ его притягивало. Хорошо сделанное, без повреждений, с двумя деревянными скамейками, почти шестнадцати футов в длину, рассчитанное на двух человек. Казалось, оно олицетворяло собой дух исследований, дух свободы. Зейтун прикрутил его на крышу пикапа и привез домой.

Через окно гостиной Кейти увидела, как подъехал муж, и вышла его встречать.

— Только через мой труп, — сказала Кейти.

— Ты о чем? — улыбаясь, спросил Зейтун.

— Ты сумасшедший, — заявила она.

Она с легкостью заводилась по пустякам, но именно за романтический склад души и любила Зейтуна. Кейти знала, что всякая лодка напоминает ему о детстве. Как можно лишить его такой радости? Она почти не сомневалась, что муж не будет пользоваться подержанным каноэ. Пусть стоит в гараже, пусть Зейтуна греет мысль о том, что он может в любой момент отправиться в путешествие, что связь с прошлым не потеряна. Конечно же она не станет ему мешать.


Зейтун раза два или три брал дочек в Байю-Сент-Джон в надежде, что им понравится плавать в каноэ. Спустив каноэ на воду, он сел на скамейку и протянул руки к Надиме, стоящей у кромки воды. Дочь категорически отказалась садиться в лодку. Как, впрочем, и младшие. Полчаса он плавал туда-сюда, делая вид, что получает огромное удовольствие. Девочки наблюдали за отцом с берега, но упрямо отказывались к нему присоединиться. Зейтуну ничего не оставалось, кроме как погрузить каноэ на крышу машины и вернуться домой.


На рассвете ветер резко усилился. Невозможно было определить, когда именно ураган набросился на Новый Орлеан, — после восхода солнца света снаружи не прибавилось. Небо из черного стало свинцовым, дождь барабанил по стеклам. Трещали ломающиеся под напором ветра ветки, ухали, падая на мостовые и на крыши, деревья.

На время сдавшись, хотя ураган продолжал молотить его дом, Зейтун задремал, понимая, что скоро его непременно что-нибудь разбудит.

Понедельник, 29 августа

Зейтун проснулся поздно. Посмотрел на наручные часы, не веря своим глазам, — стрелки перевалили за десять. Он давно уже не спал так долго. Все часы в доме остановились. Зейтун встал, пощелкал выключателями в спальнях — электричества не было.

На улице завывал ветер, небо так и не прояснилось. Продолжал идти дождь, не очень сильный, но Зейтун предпочел на улицу не выходить. Он позавтракал и обошел дом, проверил, нет ли где новых разрушений. Еще в двух местах протекла крыша, и он подставил ведра. В целом все осталось примерно в таком же состоянии, как было на рассвете. Похоже, ему удалось проспать самое страшное. Из окон было видно, что улицы завалены рухнувшими столбами электропередач и деревьями, а дороги на фут залиты водой. Дела, конечно, неважнецкие, но не хуже, чем во время предыдущих штормов.


В Батон-Руже Кейти повезла детей в «Волмарт» [8]запастись продуктами и купить фонарики. Казалось, покупателей там было больше, чем товаров. Такого ей раньше видеть не приходилось: раскупили почти все, остались пустые полки. Невольно приходит мысль о конце света. Дети были напуганы, не отходили от матери ни на шаг. Она искала лед, ей объяснили, что лед давным-давно закончился. Им невероятно повезло — Кейти увидела последний набор из двух фонариков и схватила за секунду до того, как другая женщина протянула к нему руку. Кейти послала ей извиняющуюся улыбку и пошла платить в кассу.


В середине дня дождь и ветер утихли. Зейтун вышел на улицу проверить обстановку. Было тепло, градусов тридцать. По его прикидкам, уровень воды немного поднялся. Но мутная, бурая вода скоро уйдет в дождевые сливы. Зейтун заглянул на задний двор. Там раскачивалось каноэ. Оно словно призывало его отправиться в путешествие. Зейтун подумал, что ему предоставляется редкая возможность поплавать по улицам Нового Орлеана. Только сегодня. Он вычерпал воду, и, как был, в футболке, шортах и кроссовках, залез в лодку.

Выбраться со двора оказалось не так просто. Вырванное с корнями дерево, росшее напротив, перегородило улицу и ветками закрыло подъезд к их дому. Зейтун обогнул крону и оглянулся на дом. Больших повреждений он не заметил: на крыше кое-где отлетела дранка, разбиты окна, оторвана водосточная труба. Ничего страшного, работы на три дня.

Соседние дома тоже пострадали от летавших в воздухе обломков, во многих вылетели окна. Улицы и машины были завалены мокрыми черными ветками. Повсюду лежали выкорчеванные ураганом деревья.

Все будто замерло. Только ветерок гнал рябь по поверхности воды. Ни автомобилей на улицах, ни самолетов в небе. Кое-где соседи стояли на крыльце или по колено в воде бродили по дворам, оценивая разрушения. За что и когда браться, никто не знал. Зейтун подумал, что на ближайшие месяцы работа ему обеспечена.

Он отплыл совсем недалеко от своего дома, и тут в голове у него зашевелились сомнения: ураган повалил много столбов, что будет, если его алюминиевое каноэ наткнется на оголенные провода? К тому же местами для его лодки было слишком мелко, а выше по улице — так вообще, дюймов пять воды. Зейтун подплыл к сухому участку, вылез из каноэ, развернул его и поплыл обратно домой.


Всю вторую половину дня уровень воды медленно опускался. Дождевые сливы работали исправно. К вечеру вся вода сошла, улицы просохли. Повреждения были значительными, но, право, не больше, чем во время предыдущих ураганов. Похоже, все закончилось. Зейтун позвонил жене.

— Возвращайтесь, — сказал он.


Кейти не поддалась искушению: во-первых, уже поздно — семь часов, во-вторых, они только-только собрались ужинать и, в-третьих, она не испытывала особого желания провести добрую часть ночи в машине с четырьмя детьми и распираемой газами собакой. К тому же в Новом Орлеане нет электричества, какой смысл переезжать из одного погруженного в темноту дома в другой. Да и ребята еще не наигрались со своими двоюродными братьями и сестрами, о чем свидетельствовал сотрясавший дом детский визг и топот.

Решили еще раз обсудить это утром, хотя оба полагали, что Кейти с детьми соберутся в дорогу на следующий день.

Кейти пошла в дом, и вся компания — трое взрослых и восемь детей — уселась ужинать при свечах. На ужин были хотдоги; то, что сестры поставили на стол свинину, не осталось ею незамеченным, но она дала себе клятву, что не будет закатывать сцен. Главное, не заводиться, главное, не заводиться. У нее и без того много проблем, в ближайшие дни их станет еще больше, уж в этом-то она была уверена, и тратить энергию, злясь на сестер, на какие-то хот-доги, не имело смысла. Они хотят накормить ее детей свининой, ну что ж, пусть.


После ужина Кейти залезла в машину и включила радио. Мэр Нэйгин, невольно подтвердив ее сомнения, уговаривал жителей не торопиться с возвращением в город. Надо вначале оценить, каков урон, сказал мэр. Давайте подождем, пока все уляжется, пока не начнем расчищать город. От силы день или два.


Ближе к вечеру Зейтуну позвонил Аднан, его троюродный брат по материнской линии. Иммигрировав десять лет назад в Америку, Аднан крепко стоял на ногах. В Новом Орлеане он владел четырьмя ресторанами сети «Сабвэй». Его жена, Абир, была на шестом месяце беременности. Раньше детей у них не было.

— Ты еще в городе? — поинтересовался Аднан, хотя почти в этом не сомневался.

— Конечно. А вы — в Батон-Руже?

— Ну да, — ответил Аднан. Они с Абир и престарелыми родителями уехали накануне вечером. — Как обстановка?

— Ветрено, — сказал Зейтун. — А если серьезно: немного жутковато.

Зейтун никогда бы не признался в этом Кейти, но перед кузеном мог не притворяться.

— Ты не думаешь уезжать? — спросил Аднан.

Зейтун сказал, что уезжать не собирается, и вызвался присмотреть за его ресторанами. Аднан перед отъездом извлек из кассы всю выручку в одном из своих ресторанов, убедился, что хлеба испекли достаточно, и посчитал, что может ехать; вернуться он собирался во вторник.

Аднан спросил, знает ли Зейтун какие-нибудь мечети в Батон-Руже. Все мотели были переполнены, а у них никого знакомых в городе. Накануне вечером удалось пристроить родителей в одну мечеть, но там уже скопились сотни людей, спящих на полу, и для Аднана с женой места не нашлось. Они переночевали в своей машине.

— Про мечети я ничего не знаю. Позвони Кейти, она остановилась у родных. Уверен, они вас приютят, — сказал Зейтун и дал Аднану мобильный жены.


Зейтун вылил воду из ведер и поставил их обратно — теперь можно ложиться спать. На улице было тепло, дома — душно. Лежа в темноте, Зейтун размышлял о силе урагана, о его продолжительности, о том, что их дом, как ни странно, почти совсем не пострадал. Он встал и подошел к окну. Всего восемь вечера, а на улицах сухо, будто ничего и не было. Зачем понадобилось тратить столько усилий? Сотни тысяч людей в спешке устремились на север. Чего они испугались? Ну поднялась вода на несколько дюймов, сейчас от нее и следа не осталось.

Ночь выдалась тихая. Зейтун не слышал ни свиста ветра, ни голосов, ни сирен. Он лишь чувствовал, как в такт с его дыханием дышит измотанный стихией город, благодарный, что все плохое позади.

Вторник, 30 августа

Зейтун опять проснулся поздно. Прищурился, посмотрел в окно, увидел то же серое небо. Прислушался: та же странная тишина. Такого раньше не бывало: ехать некуда, работать нельзя. Впервые за многие годы ему нечего было делать. Зейтун решил, что устроит себе выходной. Его одолевала необычайная сонливость и одновременно появилось чувство блаженного покоя. Он снова задремал.


Остров Арвад, родина его предков, купался в солнечном свете. Солнце, заливающее его с утра до вечера, выбелило камни домов и брусчатку мостовых; в его лучах море отсвечивало небесной синевой.

Когда Зейтун видел Арвад во сне, то чаще всего это был Арвад его детства, и в этих снах он вел себя как мальчишка: обегал по периметру остров, вспугивал чаек, в оставшихся после прибоя лужицах ловил крабов, искал ракушки, всякую всячину, которую выплескивало море на скалистый берег.

Они с Ахмадом неподалеку от древней оборонительной стены на западном побережье преследовали удиравшую от них тощую курицу среди развалин, окружавших стоящие у самого берега дома. Курица перескочила через кучу мусора и камней и скрылась в кораллово-известковой расщелине. Звук пароходного гудка заставил мальчиков забыть про птицу. В море бросил якорь фрегат, ожидая разрешения войти в Тартус, крупный портовый город в миле к востоку от Арвада. Там регулярно стояли пять-шесть кораблей, танкеров или сухогрузов, ожидая своей очереди пришвартоваться в оживленном порту; часто они находились достаточно близко, чтобы закрыть своей тенью крохотный остров. Абдулрахман и Ахмад любовались кораблями, корпуса которых на двадцать-тридцать футов выпирали из воды. Мальчишки махали матросам и мечтали оказаться на борту. Там, казалось им, их ждет полная романтики свободная жизнь.

Уже лет с пятнадцати Ахмад, тогда худющий загорелый подросток, знал, что будет моряком. Он избегал разговоров на эту тему с отцом, но был уверен, что когда-нибудь поднимется на капитанский мостик. Мечтал, что будет водить вокруг земного шара огромные корабли, что выучит дюжину языков и узнает поближе людей других национальностей.

Абдулрахман никогда не сомневался, что мечты старшего брата сбудутся; по его мнению, тот мог осуществить любой задуманный план. Ахмад был его лучшим другом, его героем и его наставником. Ахмад научил его ловить рыбу острогой, в одиночку управляться с лодкой, нырять на южной оконечности острова с каменных глыб, оставшихся от возведенных финикийцами стен. Он готов был следовать за Ахмадом куда угодно, что частенько и делал.

Мальчишки разделись до трусов и отправились к небольшой скалистой гряде. Достав спрятанную среди камней острогу, они стали по очереди нырять с ней. Зейтуны, да и все дети на острове, чувствовали себя в воде, как рыбы. Они одновременно учились ходить и плавать и часами не вылезали из моря. Вернувшись на берег, братья растянулись на низкой каменной стене между морем и городской набережной.

Широкая, с выщербленным покрытием набережная ничего особенного собой не представляла. Тут и там валялся оставленный немногочисленными туристами мусор. Мало кого из жителей интересовали перспективы развития туристического бизнеса. Арвад был их домом и одновременно — местом, где они занимались «серьезным делом»: ловили и разделывали рыбу, а затем отправляли ее на материк, строили крепкие деревянные двух- и трехмачтовые суда способом, унаследованным от прадедов.

Арвад был стратегически важным укреплением для плеяды морских держав: финикийцы возвели там крепость, потом остров был захвачен египтянами, перешел к ассирийцам, затем стал вавилонской провинцией, во времена Александра Македонского принадлежал грекам, затем — римлянам, крестоносцам, монголам, туркам, французам и англичанам. Кое-где сохранившиеся остатки оборонительных стен свидетельствовали о былом военном могуществе Арвада. Два небольших средневековых замка, мало изменившихся за несколько сотен лет, располагались в центре города и были любимым местом игр детворы. Абдулрахман и Ахмад часто взбирались по гладким каменным ступеням на смотровую башню рядом с их домом и воображали себя защитниками крепости, которые, завидев неприятеля, звонят в колокола, чтобы предупредить сограждан об опасности, и разрабатывают план обороны острова.

Но чаще всего их игры проходили в воде. Они день и ночь торчали на берегу прохладного Средиземного моря. Абдулрахман следовал за старшим братом, как хвостик: спускался с ним к берегу, карабкался вверх по камням могучих финикийских стен. Оттуда можно было заглядывать в окна прилепившихся к скалам жилых домов. Потом они возвращались на берег и ныряли в море. Наплававшись, ложились на отполированную волнами и подошвами несчетного множества мальчишек стену. Сверху их согревало солнце, снизу — теплая поверхность камней. Они говорили о древних героях, защищавших Арвад, о воинах и святых, останавливавшихся на острове, обсуждали свои планы, мечтали о приключениях и великих подвигах.

Поболтав, братья вскоре замолкали, иногда засыпали, убаюканные размеренными ударами волн о скалы и нескончаемым шепотом моря. Но сейчас, в полудреме, Зейтуну показалось, что звуки как-то странно изменились, стали тише и не такими ритмичными. Это был уже не монотонный шорох прилива-отлива, а неумолчный гул речного потока.

От этого диссонанса он проснулся.

Часть II

Вторник, 30 августа

Зейтун открыл глаза. Он лежал у себя дома, на кровати Надимы, под ее покрывалом, и смотрел в окно на грязно-белое небо. Шум бегущей воды из его сна не умолк. Странно, дождь прекратился, крыша больше не текла… Подумал, что где-нибудь прорвалась труба, хотя вряд ли, тогда бы звук был другой. А сейчас как будто рядом текла полноводная река.

Зейтун сел на кровати и поглядел в окно, выходящее на задний двор. Он увидел воду, море воды. Она текла с севера. Текла во двор, под дом, уровень ее стремительно поднимался.

Зейтун никак не мог сообразить, откуда она взялась, ведь вчера от воды не осталось и следа, а сегодня она опять нагрянула с удвоенной силой. Да и по цвету отличалась от вчерашней: не мутная дождевая, а зеленоватая и чистая. Двор заполнялся озерной водой.

И тут его осенило: или озеро Пончартрейн переполнилось и разлилось, или прорвало дамбы. Сомневаться не приходилось. Скоро весь город окажется под водой: если вода добралась до них, значит, большая часть Нового Орлеана уже затоплена. Зейтун знал, что вода и дальше будет прибывать, что уровень воды у них в районе вырастет минимум до восьми футов, в других районах — еще больше. Это наводнение. На устранение последствий уйдут месяцы, если не годы.

Зейтун позвонил Кейти:

— Вода прибывает.

— Только не это! Неужели прорвало плотины?

— Думаю, да.

— Кошмар!

Он услышал, как она всхлипнула. Сказал:

— Мне пора идти.

Зейтун повесил трубку и приступил к делу.


Наверх, решил он. Все перетащить наверх. Нужно унести вещи на второй этаж. Перед штормом, насколько он помнил, самые пессимистичные прогнозы обещали в отдельных районах от десяти до пятнадцати футов воды. Он начал методически осматривать комнаты первого этажа, прикидывая, куда что пойдет. Все ценное — на второй этаж. Таскать так таскать, и Зейтун спокойно и споро принялся за работу.

Сначала он отнес наверх телевизор, DVD-плеер, стереосистему и все электронные приборы. Потом собрал детские книги, настольные игры и энциклопедии и тоже перенес на второй этаж.


Между тем в Батон-Руже обстановка накалялась. То ли мрачная погода действовала угнетающе, то ли все устали толкаться в маленьком помещении, но эмоции били через край. Кейти решила, что нужно хотя бы ее семье на время уехать из дому. Они сложили в кучу спальные мешки и подушки и погрузились в «хонду» с намерением поездить по окрестностям, поболтаться в торговом центре или посидеть в ресторане, да где угодно, лишь бы убить время. А вечером вернуться как можно позже и сразу лечь спать. Она молилась только об одном — чтобы на следующий день можно было вернуться в Новый Орлеан.


Кейти позвонила Зейтуну с дороги:

— Мои драгоценности!

Он нашел ее шкатулку, собрал хороший фарфор и отнес все наверх. Опорожнил холодильник; морозильную камеру не тронул. В столовой поставил стулья на стол. Комод оказался слишком тяжелым, поэтому он подсунул под него матрас и волоком втащил по лестнице на второй этаж. Водрузил один диван на другой, решив, что одним из двух можно пожертвовать. Собрал оставшиеся книги и отнес наверх. Книги он спас все.

Зазвонил телефон — Кейти:

— А ведь я просила не отменять страховку от наводнения!

Она была права. За три недели до урагана Зейтун отказался от той части страховки, которая покрывала потерю мебели и всего домашнего имущества от наводнения. Пожалел денег. Он признал свою вину и, прекрасно понимая, что она всю оставшуюся жизнь будет ему это припоминать, сказал:

— Давай не сейчас!


Зейтун вышел из дому; было ветрено, парило. Привязал каноэ к столбу задней веранды. Вода с шипением просачивалась сквозь щели в заборе, заливая задний двор с головокружительной скоростью и не собираясь останавливаться: пока Зейтун стоял, поднялась ему до щиколоток и уже лизала голени.

Вернувшись в дом, он продолжал относить наверх все, что представляло собой какую-то ценность. Вода между тем уже покрыла пол и подбиралась к стенам. Через час на первом этаже глубина воды достигала трех футов. И это притом, что дом на три фута возвышался над улицей!

Вода была чистой, полупрозрачной, с зеленоватым оттенком. Наблюдая, как она заполняет столовую, Зейтун на мгновение почувствовал, что заворожен красотой этого зрелища. Оно пробудило смутное воспоминание об одном шторме на Арваде. Зейтун был тогда еще маленький. Средиземное море поднялось и затопило стоящие близко от берега дома. В кухнях, в спальнях, в гостиных плескалась сине-зеленая морская вода. Никакие финикийские стены, опоясывающие остров, не могли остановить море.

И тут Зейтуну в голову пришла замечательная идея. Он понимал, что рыбкам в аквариуме без корма и фильтрации долго не протянуть, и, выловив, выпустил их на волю — прямо посреди гостиной. Это было лучшее, что он мог для них сделать. Рыбки нырнули и уплыли.


В течение дня они с Кейти переговаривались по мобильному: обсуждали, что из мебели спасти не удастся. Громоздкие шкафы и комоды пришлось оставить на месте, но Зейтун постарался вытащить из них ящики и все, что мог, унес наверх.

Вода поглотила кухонные шкафчики и билась в окна. Зейтун в отчаянии наблюдал, как она поднималась все выше и выше — сначала на три фута, потом на пять, потом — на шесть, так что скоро и электрический щиток, и телефонная распределительная коробка скрылись под водой. Теперь сидеть им без электричества и без домашнего телефона не одну неделю…


К вечеру их район накрыло девятифутовым слоем воды, и Зейтун больше не мог спускаться на первый этаж. Сил не осталось; он сделал все, что мог. Лег на кровать Надимы и позвонил Кейти. Она в это время колесила с детьми по Батон-Ружу, с содроганием думая о возвращении в дом брата.

— Я спас все, что мог, — отчитался Зейтун.

— Уж не знаю, что бы мы делали, если бы не ты, — от всей души похвалила его Кейти. Не останься муж дома, они бы потеряли все.

Они поговорили о том, что их ожидает, что будет с домом и с городом. Понятно было, что придется делать полный ремонт, менять все, включая несущие балки, и утеплитель внутри стен, и электропроводку, сами стены из гипсокартона, все заново штукатурить, красить и клеить обои. Если уж в верхней части города столько воды, страшно представить, в каком состоянии кварталы рядом с озером и дамбами. От домов там мало что останется.

Пока они говорили, Зейтун увидел, что батарейка в его мобильном сдыхает. Оба понимали, что как только она полностью истощится, у них исчезнет возможность общаться. Зейтун сказал:

— Ну пока.

— Пожалуйста, уезжай, — попросила Кейти. — Завтра же.

— Нет-нет, — сказал Зейтун, хотя его уже одолевали сомнения. Он никак не ожидал, что из-за урагана станет заложником в собственном доме. Еды хватило бы на неделю, а то и больше, но, похоже, дело оборачивается куда хуже, чем он предполагал.

— Пожелай от меня детям спокойной ночи, — сказал он.

Она обещала им передать.

Он выключил телефон, экономя батарейку.


Кейти все еще была за рулем. Она исчерпала все возможные варианты развлечений и уже собралась вернуться к сестрам, как ее мобильный снова зазвонил. Это был Аднан, сказал, что они с женой, Абир, в Батон-Руже, и им негде переночевать. Кейти спросила, где они провели прошлую ночь.

— В машине, — словно бы извиняясь, смущенно ответил Аднан.

— Боже мой! Дай мне подумать, что можно сделать.

Она решила, вернувшись, сразу же поговорить с Мэри Энн и Патти. Понятно, что в доме яблоку негде упасть, но у кого хватит совести заставить беременную женщину спать в машине?!


Кейти подъехала к дому брата в десять часов, во всех окнах было темно. Дети, за исключением Надимы, уснули в машине. Кейти их разбудила, стараясь не шуметь, провела в дом и уложила спать. Как только они угомонились, появилась Мэри Энн и набросилась на Кейти с упреками:

— Где вы пропадали весь день?

— В городе. Не хотели вам мешать.

— Ты что, не знаешь, какой дорогой бензин?!

— Я должна оправдываться? — взвилась Кейти. — Что-то не припомню, чтобы ты заправляла мою машину!

Кейти еле сдерживала гнев и обиду. Сначала сестры дали понять, что ее семья для них обуза, а теперь выговаривают за то, что они уехали! Она поклялась себе перетерпеть эту ночь, а назавтра придумать какой-нибудь выход. Может, уехать в Финикс, к Юко? На первый взгляд, план нелепый: стоит ли ехать за три-девять земель, когда под боком, всего в пятидесяти милях от Нового Орлеана живут ближайшие родственники? Но Кейти и раньше сбегала к Юко, почему бы не поступить так же?

Несмотря на то что страсти накалились, необходимо было поговорить с Мэри Энн про Аднана и Абир — как-никак сестра их хорошо знала, не раз с ними встречалась. Не могли бы они один раз переночевать в доме, а?

— Исключено! — отрезала Мэри Энн.


В темноте на втором этаже Зейтун, светя себе зажатым в зубах фонариком, разбирал кучу спасенных вещей. Расставил на полках книги. Сложил в коробки документы и фотографии. Ему попались снимки детей в раннем возрасте, снимки всей семьи, сделанные во время поездок в Испанию и Сирию. Он рассортировал их по годам, аккуратно упаковал в полиэтиленовые пакеты и сложил в пластиковую коробку.

В другой, старой, коробке он наткнулся на черно-белую фотографию в потрепанной временем рамке и задержался на ней взглядом. Давненько он ее не видел. На снимке он сам, его брат Луэй и сестра Закия пытались бороться с Мухаммедом, который был старше на восемнадцать лет; происходило это в спальне младших братьев в родительском доме в Джебле. В правом углу маленький, наверное, пятилетний Абдулрахман вырывал из громадного кулачища брата свои тоненькие пальцы.

Зейтун не мог оторвать глаз от лучезарной улыбки брата. Мухаммед был тогда на пике славы и успеха, да что там говорить, он был само воплощение успеха! Самый знаменитый спортсмен за всю историю Сирии — один из лучших в мире пловцов на длинные дистанции на открытой воде. Его родина никогда рекордами в плавании не славилась — тем выше ценились достижения Мухаммеда. Он был призером соревнований в Сирии, Ливане и Италии. Мог проплыть без передышки тридцать миль в открытом море быстрее всех. Быстрее, чем итальянцы, англичане, французы или греки.

Зейтун поднес фотографию поближе к глазам. Бедный Мухаммед, подумал он, мы ведь ему житья не давали. Младшие братья и сестры ходили за ним по пятам, когда он бывал дома. Из-за соревнований — в Греции, Италии, Соединенных Штатах — он часто и подолгу отсутствовал. Его принимали главы государств, о нем писали в газетах и журналах по всему миру, называя его Человеком-торпедой, Нильским аллигатором, Чудом. Стоило ему вернуться домой, малыши, теряя голову от счастья, облепляли его как мухи.

А потом, в возрасте двадцати четырех лет, он погиб в автомобильной катастрофе в Египте, накануне заплыва в Суэцком канале. Зейтун до сих пор ужасно тосковал по старшему брату, хотя, когда Мухаммеда не стало, ему было только шесть лет. Все, что он знал про брата, он почерпнул из рассказов, фотографий и хвалебных статей. Не давал забыть Мухаммеда и памятник на берегу в их родной Джебле, в пяти минутах ходьбы от дома. Дети видели его по сто раз на дню, пробегая мимо по своим делам.

Зейтун сел и долго смотрел на фотографию, а потом убрал ее обратно в коробку.


В доме он спать не мог. Жара ночью усилилась, а выдерживать новоорлеанскую липкую духоту без кондиционера он и раньше не мог. Лежа на пропитанной потом простыне, Зейтун, кажется, придумал выход. Он порылся в стенных шкафах и нашел купленную несколько лет назад палатку. Прошлым летом, как только жара отступила, он установил ее на заднем дворе, и дети укладывались спать на свежем воздухе.

С палаткой в руках он вылез через окно Надиминой спальни на крышу. На улице было немного прохладнее из-за легкого бриза, время от времени взрезавшего застоявшийся воздух. Зейтун поставил палатку на плоской части крыши над гаражом, придавив по углам книгами и шлакоблоками. Потом притащил матрас из детской спальни и с трудом пропихнул его внутрь палатки. Небо и земля!

Лежа на матрасе, Зейтун прислушивался к движению воды. Все еще поднимается? Этого следовало ожидать. Более того, его бы даже не удивило, если бы утром в их районе вода поднялась до двенадцати-тринадцати футов.


Зейтуна окружала непроницаемая темнота; было бы тихо, если бы не собачий вой. Он несся со всех сторон: начали несколько голосов, к ним присоединились еще десятки. В районе у них многие держали собак, так что к лаю Зейтун давно уже привык. Ночью какая-нибудь одна разволнуется и давай гавкать, ей ответят другие, и такой устроят на несколько часов переполох, что не уснешь. Налаявшись вволю, собаки одна за другой затихали, и тогда воцарялась прежняя тишина. Но в эту ночь все было по-другому. Хозяева бросили своих питомцев, и те это знали. В их вое, раскалывающем ночь на мириады осколков, звучала растерянность и горькая обида.

Среда, 31 августа

Зейтун проснулся на рассвете и выбрался из палатки. Небо очистилось. Куда ни глянь, везде одно и то же: город ушел под воду. Как и все жители Нового Орлеана, Зейтун был осведомлен об опасности затопления города, окруженного с трех сторон водой и защищенного неудачно спроектированными дамбами, но то, что он увидел при дневном свете, превосходило любые ожидания. Единственное, что пришло ему на ум, это Страшный суд, Ной и дождь, длившийся сорок дней и сорок ночей. Однако вокруг все словно застыло в тишине. Ни звука, ни движения. Сидя на крыше гаража, Зейтун прочесывал взглядом окрестности, ища хоть какой-нибудь двигающийся объект: человека, или животное, или машину. Ничего.


Пока Зейтун совершал утренний намаз, тишину разорвал рокот вертолета, летящего над макушками деревьев в сторону центра.


Зейтун подошел к краю крыши и посмотрел вниз: вода больше не прибывала. Он почувствовал некоторое облегчение, решив, что она, вероятнее всего, так и останется на этой отметке или даже опустится на фут, сравнявшись с уровнем озера Пончартрейн по принципу сообщающихся сосудов.

Присев рядом с палаткой, Зейтун позавтракал хлопьями, которые ему удалось спасти до того, как затопило кухню. Допустим, вода перестала подниматься, но делать что-либо в доме все равно нельзя. Он спас все, что можно было спасти, и теперь оставалось только ждать, пока вода спадет.


Позавтракав, Зейтун начал маяться от безделья. Он чувствовал себя как в ловушке: вода стояла слишком высоко, чтобы по ней ходить, и была подозрительно грязной, чтобы плыть. Хотя… ведь есть каноэ… Зейтун посмотрел на плавающую на заднем дворе лодку, привязанную к столбу веранды. Стоя на крыше своего полузатопленного дома посреди разрухи, настигшей город, он вдруг ощутил нечто вроде прилива вдохновения. Представил, как в одиночку поплывет по улицам, постигая новый неизведанный мир. Он его изучит. Он станет первооткрывателем.

Зейтун спустился по стене дома в каноэ, отвязал веревку и отправился в путь.


Он плыл по Дарт-стрит, разрезая веслом прозрачную неподвижную воду. Странно, но почти сразу же он ощутил спокойствие. И даже ужасающие разрушения вокруг него не нарушили душевного покоя. При таких невообразимых потерях! Видно, царившая в городе тишина действовала гипнотически.


Зейтун отплывал все дальше от дома, задевая днищем каноэ за антенны мотоциклов и машин. Все транспортные средства, старые и новые, ушли под воду и их теперь не спасти. Он стал подсчитывать, сколько машин пропало: тысяч сто, может, даже больше. Что с ними будет дальше? Кто их заберет, когда спадет вода? Какая яма станет их могилой?

Почти все знакомые уехали из города дня на два, не предполагая значительных последствий. Он проплывал мимо их домов, многие из которых красил или даже помогал строить, прикидывал, насколько серьезно дома пострадали изнутри. Представил, в каком ужасе будут хозяева, сколько их ждет мучений, и загрустил. К такой катастрофе мало кто, а скорее всего, вообще никто не был готов.


Зейтун подумал о животных. Белки, мыши, крысы, лягушки, опоссумы, ящерицы. Все погибли. Миллионы животных утонули. Только птицы могут выжить во время апокалипсиса. Птицы, змеи и другие твари, способные перебраться повыше, спасаясь от подступающей воды. Он стал высматривать рыб. Если в город пришла вода из озера, то уж наверняка принесла с собой рыбу. И, как по заказу, среди веток затопленного дерева промелькнула быстрая тень.


Зейтун вспомнил про собак. Положил весло на колени и поплыл по инерции, стараясь определить, из каких домов прошлой ночью доносился собачий вой.

Он не услышал ни звука.


Картина Зейтуну открывалась причудливая: он видел одновременно город и его зеркальное отражение, дома и деревья, разрезанные странно спокойной поверхностью воды. Новизна и необычность ситуации пробудили в нем дух искателя приключений: ему хотелось увидеть все своими глазами, увидеть, что стало с городом. С другой стороны, внутренний голос строителя нашептывал об ужасных разрушениях, о том, как много времени понадобится на восстановление. Годы, может, даже лет десять. Хотелось бы знать, понимает ли остальной мир то, что уже понял он: это катастрофа библейского масштаба.


В их районе, расположенном в нескольких милях от дамбы, вода поднималась достаточно медленно, вряд ли кто-нибудь утонул. Но там, где дома стояли рядом с дамбами… Зейтуна дрожь пробрала при этой мысли. Он не знал, какие размыло заграждения, но был уверен: если это произошло, никому из живущих поблизости спастись не удалось.


На Венсен-плейс он повернул и двинулся на юг. Вдруг кто-то окликнул его по имени. Зейтун посмотрел наверх и увидел высунувшегося из окна второго этажа своего клиента Фрэнка Ноланда. Фрэнк был сухощавый энергичный шестидесятилетний мужчина. Пару лет назад Зейтун делал у них в доме ремонт; с тех пор они с Кейти, иногда встречая Фрэнка и его жену на улице, всякий раз обменивались с ними дружескими приветствиями.

Зейтун в ответ помахал Фрэнку и поплыл к дому.

— Сигаретки не найдется? — спросил Фрэнк.

Зейтун отрицательно покачал головой и приблизился к окну, где стоял Фрэнк. Странное это было ощущение: плыть по двору знакомого дома; выходит, нет больше преград, препятствующих проникновению на частную территорию. Он может беспрепятственно, прямо с улицы, свернув на лужайку перед домом, пересечь ее и оказаться под окном второго этажа, чуть ниже подоконника. Зейтун начинал приспосабливаться к новым порядкам этого водяного царства.


Фрэнк был без рубашки, в одних теннисных шортах. Сзади маячила жена и еще одна женщина, примерно ее возраста, вероятно, гостья. На обеих только шорты и футболки, они явно мучились от жары. День еще только начинался, а дышать было уже трудно, как в парилке.

— Ты не мог бы меня отвезти куда-нибудь за сигаретами? — спросил Фрэнк.

Зейтун объяснил ему, что магазины сегодня вряд ли работают и уж тем более не торгуют сигаретами.

Фрэнк вздохнул и показал пальцем на веранду соседнего дома:

— Видал, что случилось с моим мотоциклом?

Зейтун вспомнил, что Фрэнк рассказывал про свой допотопный байк: как он его купил, восстановил и берег как зеницу ока. А теперь над этим мотоциклом шесть футов воды. Накануне, когда началось наводнение, Фрэнк переставил байк с подъездной дорожки на веранду сначала своего дома, а потом на соседскую, благо, та была повыше. Но и это не помогло. Сквозь толщу воды едва просматривались очертания непохожего на себя мотоцикла, словно там покоился реликт какой-то древней цивилизации.


Они с Фрэнком поговорили о шторме и наводнении, о том, что Фрэнк, хоть и ждал ураган, оказался совершенно к нему неподготовленным.

— Можешь захватить меня с собой? Я бы посмотрел, что с моим пикапом, — попросил Фрэнк. Зейтун ничего не имел против, но предупредил, что путешествие будет долгим: он собирается посетить один из своих домов милях в двух отсюда.

Фрэнк согласился, перелез через подоконник и спустился в каноэ. Зейтун выдал ему второе весло, и они тронулись в путь.


— Новенький, хорошей фирмы, — сказал Фрэнк. Он запарковал пикап в Фонтенбло в расчете, что машина будет в безопасности: как-никак дорога там на фут выше. Через шесть кварталов, когда они приблизились к цели, Зейтун вдруг услышал, как у него за спиной Фрэнк со свистом втянул в себя воздух. Его пикап переместился в другое место и футов на пять ушел под воду. Как и от мотоцикла, от машины остались одни воспоминания.

— Ничего не хочешь из него забрать? — спросил Зейтун. Фрэнк покачал головой:

— Не хочу даже на него смотреть. Поехали.


Они продолжили плавание. Некоторое время спустя увидели на балконе второго этажа белого дома пожилого мужчину. Это был врач, Зейтун его знал. Они с Фрэнком свернули во двор и спросили, не нужна ли помощь. «Нет, за нами скоро приедут», — сказал доктор, пояснив, что с ним в доме его экономка и что они ни в чем пока не нуждаются.


В доме неподалеку из окна второго этажа свисала белая простыня. Приблизившись, Зейтун с Фрэнком увидели в окне пару: обоим лет по семьдесят, выглядывают на улицу.

— Ну что, сдаетесь? — поинтересовался Фрэнк.

Мужчина усмехнулся.

— Хотите отсюда выбраться? — спросил Зейтун.

— Очень, — был ответ.

В каноэ их не перевезти — оно бы не выдержало. Зейтун и Фрэнк пообещали, что пришлют кого-нибудь на помощь, как только доберутся до Клэборн-авеню. Они решили, что именно там, радом с проходящей через весь город оживленной магистралью, полицейские или военные должны разместить свой штаб.

— Постараемся не задерживаться, — пообещал Зейтун.


Отплывая от дома с белым флагом, они различили тихий женский голос, больше похожий на прерывистый стон.

— Ты слышал? — спросил Зейтун. Фрэнк кивнул и показал:

— Да, кажется, оттуда.

Они поплыли на звук и снова услышали: «Помогите!»

Звук шел из одноэтажного дома на углу Нэшвил-авеню. Они подплыли к двери.

— Помогите мне!

Зейтун отложил весло и прыгнул в воду. Задерживая дыхание, поплыл к веранде. Не увидев вовремя каменной ступеньки, со всего размаха врезался в нее коленом. Когда встал, вода была ему по шею.

— Ты в порядке? — спросил Фрэнк.

Зейтун кивнул и поднялся по ступенькам.

— Кто-нибудь, помогите, — опять послышался голос, на этот раз с нотками надежды.

Зейтун попытался открыть дверь, но ее заклинило. Ударил ногой. Безрезультатно. Ударил еще. Никакого движения. Вода теперь доходила ему до груди, и он всем телом навалился на дверь. Еще раз, и еще, пока, наконец, она не поддалась.


Внутри дома по горло в воде слабо шевелилась женщина. Лет семидесяти, фунтов двести, не меньше; в раздувшемся пестром платье она походила на огромный водяной цветок. Руками женщина держалась за книжную полку, а ноги болтались в воде.

— Помогите мне, — взмолилась она.


Зейтун постарался успокоить женщину, заверив ее, что помощь не за горами. Скорее всего, она, цепляясь за мебель, провела в воде не меньше суток. У такой старой женщины, понятно, не могло хватить сил, чтобы добраться вплавь до безопасного места и уж тем более — прорубить лаз на крышу. Хорошо, хоть вода теплая. Могла ведь и не выжить.

Зейтун вытолкнул ее наружу и посмотрел на сидящего в каноэ Фрэнка. У того отвисла челюсть: он не мог поверить своим глазам.

Ни один из них не знал, что делать дальше. Даже в нормальных обстоятельствах было бы очень трудно разместить в каноэ такую крупную женщину. Да и втащить ее туда без посторонней помощи они бы не смогли. А если, предположим, все же перевалили бы ее через борт и усадили в лодку, троих каноэ явно не выдержит. Как пить дать, перевернется.

Они с Фрэнком шепотом обсудили возможные варианты. Ничего не оставалось, кроме как оставить ее и отправиться за помощью. Они поплывут на Клэборн-авеню и пригонят лодку побольше. Сообщили женщине свой план; она расстроилась — не хотела оставаться одна, но другого выхода не было.


Они быстро доплыли до Клэборн и сразу же наткнулись на то, что искали: им навстречу неслась аэролодка. Зейтун видел такие только в кино. Это была военная модель: мощная, с огромным вертикально установленным на корме двигателем с воздушным винтом.

Зейтун подумал, что удача идет им в руки, и почувствовал нечто вроде гордости: он вызвался помочь и выполнит свое обещание.

Они с Фрэнком так развернули каноэ, чтобы мимо них не проехали, и замахали руками. Аэролодка стремительно приближалась; Зейтун сумел разглядеть, что в ней сидят четверо или пятеро человек в форме. Разобраться, армейские это или полицейские, он не мог, но был счастлив их видеть. Оба они с Фрэнком махали руками и кричали: «Стойте!» и «На помощь!»

Но аэролодка не остановилась. Даже не притормозив, она обогнула каноэ и продолжила свой путь по Клэборн. Мужчины на борту едва на них взглянули.


Поднятая аэролодкой волна чуть не перевернула каноэ. Зейтун и Фрэнк вцепились в борта и сидели замерев, пока волнение не улеглось. Они едва успели обменяться изумленными взглядами, как рядом пролетела еще одна. Тоже аэролодка, тоже четверо военных на борту, и снова Зейтун с Фрэнком махали и взывали о помощи. И эта лодка их обогнула и, как ни в чем не бывало, помчалась дальше.

Так повторялось еще минут двадцать. Десять аэролодок с полицейскими или военными на борту проигнорировали их каноэ и призывы о помощи. Куда эти лодки неслись, что эти люди искали, разве не их задача оказывать помощь попавшим в беду жителям города?! Уму непостижимо!


Но вот появилось судно другого типа — небольшой рыбацкий катер с двумя молодыми людьми. Хотя Зейтун и Фрэнк уже отчаялись и не верили, что кто-либо остановится, они все же предприняли еще одну попытку: встали и принялись махать и кричать. Катер остановился.

— Нам нужна помощь, — сказал Фрэнк.

— Поехали, — прозвучало в ответ.

Один из парней бросил Зейтуну канат. Катер взял каноэ на буксир и потащил к дому, где ждала старая женщина. Недалеко от дома молодые люди выключили мотор и подрулили к крыльцу.

Зейтун опять прыгнул в воду и поплыл к двери. Как они оставили женщину в холле, так она там и болталась, почти касаясь головой потолка.


Теперь предстояло придумать, как поднять ее на катер. Вскарабкаться на борт у нее самой не получится, даже пробовать нечего. Ей не на что опереться, вода слишком глубока, а плавать она не умеет.

— Мэм, а лестницы у вас не найдется? — спросил один из молодых рыбаков.

Женщина сказала, что лестница у нее есть и хранится в гараже рядом с домом. Зейтун поплыл туда и достал лестницу. Вернувшись, он поставил ее, прислонив вторым концом к борту катера. По их замыслу женщина должна была отцепиться от книжной полки, схватиться за лестницу, встать на нее и взобраться по перекладинам на борт. С одного конца лестницу будет поддерживать Зейтун, с другого — ребята на катере, готовые принять старушку. Казалось, план гениальный.

Но не тут-то было. Женщина не могла карабкаться по лестнице. Сказала, что одна нога у нее больная, и она не может на нее наступать. Нужно приложить немало усилий, а ей восемьдесят, она больше суток не спала и совсем ослабела, плавая под потолком и думая лишь об одном: что утонет в своем собственном доме.

— Вы уж простите, — сказала она.

Тогда, решили они, остается единственный выход: использовать лестницу как носилки. Один конец они приставят к борту, а кто-нибудь из ребят, стоя на крыльце, будет держать другой. Лестницу они потом поднимут так высоко, чтобы старушка смогла перекатиться через борт, прямо на палубу катера.

Зейтун понял, что вдвоем тут никак не управиться: двести фунтов — вес не маленький. Надо будет подтолкнуть лестницу снизу. Поэтому, когда молодые люди и женщина приготовились, он набрал воздуха в легкие и нырнул. Сквозь толщу воды он видел, как женщина отпустила книжную полку и схватилась за лестницу. Потом, кое-как взобралась на нее, как на плот.

Едва женщина устроилась на «плоту», Зейтун снизу уперся плечами в лестницу и стал выталкивать ее наверх. Однажды он проделывал нечто похожее на гимнастическом снаряде в спортзале. По мере того как Зейтун распрямлял ноги, лестница приближалась к поверхности воды — становилось все светлее, потом он почувствовал дуновение воздуха у себя на лице и наконец смог вздохнуть полной грудью.

Женщина неуклюже перекатилась на палубу катера. С большим трудом ей удалось сесть. Она вымокла насквозь и тяжело дышала; к счастью, обошлось без увечий.

Зейтуну было больно и неловко смотреть, как она приходит в себя. Никому не пожелаешь оказаться в такой унизительной ситуации, да еще в таком возрасте.


Зейтун вернулся в каноэ. Фрэнк, улыбаясь и качая головой, протянул ему с катера руку и сказал:

— Да-а, это надо было видеть…

Зейтун пожал ему руку и улыбнулся.

Мужчины в катере молча ждали, пока женщина сама не решит, что пора трогаться. Они понимали, как невыносимо тяжело смотреть на свой дом в таком плачевном состоянии. В ее-то возрасте, когда на восстановление уйдет не один год… вряд ли у нее получится сюда вернуться. Мужчины тактично ее не торопили. Наконец, она кивнула, и «караван» отчалил. Катер тащил за собой на буксире каноэ, в котором сидел мокрый обессиленный Зейтун.


Фрэнк показывал дорогу к дому с белым флагом. По пути туда они услышали крики о помощи. Другая пара, муж и жена лет семидесяти, махали руками из окна второго этажа.

— Вы готовы эвакуироваться? — спросил Фрэнк.

— Давно, — ответил мужчина в окне.

Молодые рыбаки подвели катер прямо под окно, и супруги, еще крепкие и энергичные, сами спустились на палубу.

Наконец катер с шестерыми людьми на борту прибыл к дому с белым флагом. Хозяева дома присоединились к ним — теперь на борту находились уже восемь человек. Рыбаки видели пункт экстренной медицинской помощи на пересечении Наполеон-авеню и Сент-Чарлз-авеню и пообещали отвезти всех спасенных туда. Пришло время расставаться с новыми знакомыми. Фрэнк, попрощавшись, пересел в каноэ.

— Удачи вам, — сказал один из молодых людей.

— И вам, — сказал Зейтун.

Они разъехались, так и не узнав имен друг друга.


Между тем в Батон-Руже Кейти, стараясь убить время, снова каталась с детьми по городу. Чтобы отвлечься от новостей, которые с каждым часом становились все ужаснее, она периодически останавливалась у еще открытых магазинов и ресторанов. Зейтун, пока накануне вечером его телефон окончательно не отрубился, не проявлял признаков беспокойства. Но за прошедший день обстановка в городе ухудшилась. Кейти слышала, что, по непроверенным, правда, данным, участились случаи насилия, усилился хаос, погибли тысячи людей. Что там делает ее ненормальный муж? Несколько раз Кейти пыталась дозвониться до него в надежде, что ему каким-то образом удалось зарядить мобильник. Звонила она и на домашний номер: вдруг произошло чудо, вода спала, а проводка не повредилась? В ответ — гробовая тишина. Связи не было.

По радио передавали, что в Новый Орлеан направляют дополнительные десять тысяч солдат Национальной гвардии; треть из них займется поддержанием порядка. Со всей страны — из Западной Вирджинии, Юты, Нью-Мексико, Миссури — в город стягивалась еще двадцать одна тысяча военных. Как может ее муж сохранять спокойствие, когда армию подняли по тревоге?

Кейти выключила радио и снова попыталась дозвониться Зейтуну. Ничего. Она понимала, что волноваться рано, но в голове у нее роились черные мысли. Если нельзя связаться с мужем, можно ли быть уверенной, что с ним все в порядке? Откуда ей знать, жив он, ранен или уже мертв?! Или она себя накручивает? Может, он вне опасности. Ветер стих, осталась одна вода, неподвижная вода. И войска скоро туда прибудут. Не стоит тревожиться.


Вернувшись в дом брата, Кейти столкнулась с матерью. Та привезла лед. Мать поздоровалась с детьми и повернулась к Кейти.

— Почему бы тебе не снять это с головы и расслабиться? — спросила она, указывая на хиджаб. — Зейтуна тут нет. Побудь сама собой.

Кейти промолчала, хотя ее так и подмывало высказать матери все, что у нее накипело; вместо этого она принялась собираться, вымещая зло на разбросанных по комнатам вещах. Она увезет детей в мотель, в ночлежку, да куда угодно! Хоть в Аризону. В Батон-Руже не задалось. Ко всему прочему, она не знала, где сейчас Зейтун. Зачем он настоял на своем и остался в городе? По правде говоря, с его стороны это жестоко. Зейтун хочет быть уверен, что его семья в безопасности, а сам заставляет Кейти, свою жену, волноваться за его судьбу. Она дала себе слово, что при первой же возможности убедит его уехать из города. Какая разница, почему он захотел остаться! Пусть забудет про дома и имущество, его жизнь дороже.


А Зейтун у себя в Новом Орлеане был полон сил и энергии… Никогда еще он не чувствовал себя таким востребованным. В первый же день помог спасти жизнь пяти старикам в затопленном городе! Теперь-то ему понятно, ради чего он остался. Решение не уезжать было продиктовано какой-то высшей силой. Он здесь нужен.

Следующая остановка — принадлежащий Зейтунам двухэтажный дом по адресу Клэборн-авеню, 5010. Они с Кейти владели этим домом пять лет. Обычно в нем проживало от четырех до шести арендаторов.

Подплыв к дому, Фрэнк и Зейтун увидели сидящего на веранде с бутылкой пива в руке одного из своих жильцов, Тодда Гамбино. Тодд, крепкий малый лет под сорок, снимал у них квартиру все пять лет. Он работал механиком в автомастерской сети «Спиди Ойл Чейндж» и подрабатывал в аэропорту, развозя задержавшийся в пути багаж. Тодд был хорошим жильцом, всегда вовремя платил, никаких проблем не создавал.

Увидев подплывающего к дому Зейтуна, Тодд встал и уставился на него, не веря своим глазам. Спросил:

— Что ты тут делаешь?

— Ты серьезно? Заскочил поглядеть на дом, — ответил Зейтун и невольно усмехнулся, понимая, как нелепо это звучит. — Узнать, как ты.

Тодд не мог оправиться от изумления.

Зейтун с Фрэнком выбрались из каноэ и привязали его к веранде. Какое счастье снова почувствовать твердую почву у себя под ногами!

Тодд предложил им пива, Зейтун отказался и вошел в дом, а Фрэнк взял бутылку и уселся на ступеньках крыльца.


Тодд занимал квартиру на первом этаже; все свои вещи он перетащил на второй этаж. Комнаты и коридор были заставлены мебелью: стулья и столики громоздились на столах и диванах, спасенные от наводнения электронные приборы перекочевали на обеденный стол. Выглядело это так, будто кто-то в спешке выставил на продажу свое имущество.

Зейтун осмотрел дом: ущерб был, конечно, большой, но нельзя сказать, что непоправимый. Подвал затопило полностью, пользоваться им в ближайшее время не получится. А вот первый и второй этажи не сильно пострадали, что Зейтуна порадовало. Повсюду было полно грязи, ила — в основном, с башмаков Тодда, который, перетаскивая вещи, то и дело бегал из дома на улицу и обратно. В целом, все могло быть значительно хуже.


От Тодда Зейтун узнал, что вода не дошла до распределительной коробки и стационарный телефон в доме продолжает работать. И сразу же позвонил Кейти на мобильный.

— Алло, это я.

Кейти чуть не закричала от радости — только сейчас она поняла, как за него беспокоилась.

— Альхам-дулил-лах, — сказала она, что по арабски означает «Хвала Аллаху». И добавила: — Уезжай немедленно.

Зейтун сказал, что никуда не поедет. Рассказал про плававшую в прихожей женщину в раздувшемся платье: как спасал ее при помощи лестницы. Рассказал про рыбаков, Фрэнка и две пожилые пары. Он так быстро говорил, что даже рассмешил Кейти.

— И все-таки, когда ты собираешься уезжать? — спросила она.

— Да не собираюсь я никуда уезжать, — ответил Зейтун и попытался объяснить: ну, предположим, уедет он в Батон-Руж — и чем ему заниматься в доме, где одни женщины? Бить баклуши? Пялиться в телевизор, есть и волноваться издалека? Оставаясь в городе, он может отслеживать ситуацию, может оказывать какую-то помощь. Зейтун напомнил Кейти, что они владеют полдюжиной домов, за которыми нужно присматривать. Заверил жену, что находится в безопасности, что еды у него много, что он способен о себе позаботиться и постарается предотвратить дальнейшие повреждения.

— Серьезно, я хочу все видеть, — сказал он.

Зейтун хотел видеть своими глазами и то, что уже произошло, и то, чему еще только предстояло случиться. Ему была не безразлична судьба города, и он искренне верил, что может быть полезным.

— Ты и впрямь чувствуешь себя вне опасности? — уточнила Кейти.

— Честное слово, — ответил Зейтун. — Не волнуйся.

Кейти знала, что Зейтуна ей не переубедить. А вот как объяснить детям, насмотревшимся изображений уходящего под воду города, что их отец остался там по своей воле и плавает по улицам в стареньком каноэ? Она все же попыталась урезонить мужа, сказав, что в новостях сообщают про ухудшение ситуации, что появилась опасность заражения воды в результате загрязнения бензином, падалью, пищевыми отходами, просто мусором — за этим последует эпидемия.

Зейтун пообещал ей быть предельно осторожным. Сказал, что завтра снова позвонит с этого же телефона.

— Звони каждый день в двенадцать, — велела она.

Он сказал, что будет звонить.

— Держись, — сказала Кейти.


Закончив разговор, Кейти включила телевизор. В новостях доминировала одна тема — разгул преступности в городе. Все репортеры, словно сговорившись, повторяли, что Новый Орлеан превратился в «страну третьего мира». Приводились в пример неработающие больницы, отсутствие чистой питьевой воды, электроэнергии и телефонной связи. Иногда прямые репортажи сопровождались картинками: афроамериканцы изнемогают от жары возле Конференц-центра имени Эрнеста Мориала или, размахивая руками, просят о помощи с крыш затопленных домов. По неподтвержденным сведениям по городу бродят банды вооруженных мужчин, кто-то обстреливает вертолеты, посланные эвакуировать пациентов с крыши больницы. Жителей называли не иначе, как беженцами.

Кейти боялась, что из-за недостатка информации Зейтун не осознает, насколько велика опасность. Он вполне мог чувствовать себя спокойно в своем районе — ну а если в городе действительно царит хаос, который рано или поздно докатится и до их дома? Она не очень-то верила преувеличенно тревожным репортажам с расистским душком, но отрицать, что положение ухудшается, было глупо. Большинство застрявших в городе жителей отчаянно пытались уехать. У Кейти сдали нервы. Она позвонила в дом на Клэборн-авеню, но трубку никто не взял.


Зейтун в это время был в пути. Они с Фрэнком возвращались обратно на Дарт-стрит. По дороге им попались с полдюжины аэролодок. Глядя на них, Зейтун подумал, что они услышали крики и помогли кое-кому, в частности — той женщине в раздувшемся платье, исключительно потому, что передвигались на каноэ. Будь они в аэролодке, ничего бы не услышали из-за оглушительного шума двигателя. Запросто пронеслись бы мимо дома той женщины, а еще одну ночь она б не продержалась. Спасибо маленькому бесшумному каноэ, позволившему услышать почти беззвучные призывы. Спасибо пришедшей им на выручку тишине.


Зейтун высадил Фрэнка и отправился домой. Весло неслышно разрезало прозрачную воду, плечи работали в идеальном ритме. За сегодняшний день Зейтун проплыл не меньше пяти-шести миль, но совершенно не устал. Темнело; он понимал, что пора вернуться к себе, на крышу гаража, где он будет в безопасности. Но жалел, что день так быстро закончился.


Зейтун привязал каноэ к заднему крыльцу и забрался в дом. Нашел переносной гриль и вынес его на крышу гаража. Развел огонь, поджарил куриные грудки и овощи, которые заранее разморозил. Пока ел, наступила ночь; такого черного неба Зейтун в Новом Орлеане не видел ни разу. Темноту прорезал лишь одинокий лучик света от прожектора вертолета, кружившего над центром; издалека вертолет казался крохотным и беззащитным.

Зейтун умылся водой из бутылки и совершил вечерний намаз. Потом залез в палатку. У него ломило все тело, но голова была совершенно ясная; лежа в палатке, он прокручивал в уме события последнего дня. Они с Фрэнком спасли ту женщину от неминуемой смерти, разве не так? Так! Еще четверых переправили в безопасное место. Завтра работы наверняка будет больше. Попробуй, объясни Кейти или брату, Ахмаду, как он счастлив, что остался в городе. Зейтун не сомневался, что это была воля Аллаха — Аллах знал, что, оставшись, он сможет помогать людям.


От всего пережитого Зейтун не мог уснуть и через окно залез обратно в дом. Ему захотелось снова посмотреть на фотографию Мухаммеда. Зейтун запамятовал, кто еще из детей был там запечатлен, — вроде, Ахмад? — да и приятно было еще раз увидеть победную улыбку на лице старшего брата. Он достал коробку с фотографиями и, пока искал ту, что хотел, наткнулся на другую, про которую совсем забыл. На ней Мухаммед стоял рядом с вице-президентом Ливана. Зейтун не помнил, когда видел этот снимок в последний раз. Мухаммеду на нем не было и двадцати. Он тогда победил в заплыве между Сайдой и Бейрутом, на дистанции двадцать шесть миль. Зрители потеряли дар речи. Он появился как гром с ясного неба, этот Мухаммед Зейтун, сын моряка с крохотного острова Арвад, и поразил всех своей выносливостью и силой. Зейтун знал, что где-то в толпе стоял и их отец, Махмуд; он не пропускал ни одного соревнования с участием старшего сына. Правда, так было не всегда.

Махмуд хотел, чтобы Мухаммед и другие его сыновья держались подальше от моря — вот почему Мухаммед, бросив школу в четырнадцать лет, пошел работать каменщиком и попутно обучался кузнечному делу. Могучего телосложения, с квадратной челюстью, к восемнадцати годам он отрастил усы и выглядел гораздо старше своего возраста. Мухаммед был работягой и сердцеедом, его любили работодатели и обожали молодые девушки.

Махмуд, скрепя сердце, разрешил сыну подрабатывать по вечерам на рыбацких шхунах; после нескольких часов тяжелой работы в открытом море, четырнадцатилетний Мухаммед возвращался на берег не в лодке, а вплавь. Не успевали рыбаки вытащить последнюю сеть, как раздавался громкий всплеск: Мухаммед нырял с борта и, пытаясь их опередить, стремительно плыл к берегу.

Мухаммед не рассказывал отцу про свои эксперименты и уж тем более промолчал, когда несколько лет спустя решил, что станет величайшим в мире пловцом на длинные дистанции.

На дворе стоял 1958 год. Египту и Сирии предстояло слиться в Объединенную Арабскую Республику. Этому способствовал ряд политических факторов, не последним из которых был рост влияния Америки в регионе. Республика была задумана как могущественный союз, куда в дальнейшем могли бы войти Иордания, Саудовская Аравия и другие страны. Общественность горячо поддержала эту идею, толпы радостных людей запрудили улицы, сирийцы и египтяне рассматривали создание союза, как шаг к дальнейшему сближению арабских государств. Повсюду, от Александрии до Латакии, проходили торжества и парады.

Одним из праздничных мероприятий должен был стать заплыв между Джеблой и Латакией, в котором пловцам из всех уголков арабского мира предстояло преодолеть тридцатикилометровую дистанцию. Прежде в Сирии соревнования такого масштаба никогда не проводились. Мухаммед неотрывно следил за подготовкой к заплыву: наблюдал, как тренируются спортсмены, изучал их технику и график тренировок, мечтая стать одним из них. Он даже умудрился попасть в лодку команды сопровождения одного из пловцов, Мунира Диба. Во время заплыва Мухаммед, не сумев сдержаться, бросился в море и поплыл рядом со спортсменами. Мало того что не отстал от профессионалов — он еще и поразил одного из судей, который сказал: «Мальчишка отлично плавает. Быть ему чемпионом». С того дня Мухаммед только и думал о пророчестве судьи.

В тот год ему исполнилось восемнадцать; он продолжал с утра работать каменщиком и кузнецом, во второй половине дня выходил с рыбаками в море, а вечером тренировался, готовясь к назначенному на следующий год заплыву. Некоторое время ему удавалось скрывать это от отца; даже его испытательные заплывы, один — между Латакией и Джеблой, другой — между Джеблой и Баниясом, прошли незамеченными. Однако вскоре Махмуд узнал про его планы и в страхе, что жестокое море погубит старшего сына, как когда-то чуть не погубило его самого, запретил Мухаммеду заниматься плаванием. Чтобы тот рыбачил, он тоже не хотел — предпочел бы совсем отвадить его от моря. Отцу сын нужен был живым.

Но Мухаммеда было уже не остановить. Ему нелегко было ослушаться отца, и все-таки он продолжал тренироваться. На следующий год, никому из близких не сказав ни слова, Мухаммед принял участие в заплыве. Когда он в Латакии вышел на берег, его встретили оглушительные приветствия и аплодисменты. Он выиграл с огромным запасом.

Мухаммед не успел еще вернуться домой, когда старый друг отца, в прошлом сам отличный пловец, пришел к ним домой, чтобы поздравить Махмуда с победой старшего сына. Вот как Махмуд узнал, что Мухаммед Зейтун лучший пловец во всей Сирии.

Когда в тот вечер Мухаммед появился дома, сопротивление отца уже было сломлено. Если его сын так хочет быть пловцом, если ему суждено им стать, если Аллах его таким создал, то он, Махмуд, не имеет права стоять у него на пути. Отец купил Мухаммеду билет на автобус до Дамаска, чтобы сын мог тренироваться и соревноваться с лучшими спортсменами региона.

Зейтуну попалась еще одна фотография. Свою первую большую победу Мухаммед одержал в том же 1959 году на соревнованиях в Ливане. Среди многочисленных участников были и звезды мировой величины, однако Мухаммед не только пришел первым, но и установил рекорд: девять часов пятьдесят пять минут. Фото, как предположил Зейтун, было сделано во время чествования победителей. Тысячи аплодировали его брату.

Сколько тогда было Зейтуну? Около года, вряд ли больше. Из тех ранних побед он, естественно, ничего не помнил.

На следующий год Мухаммед принял участие в знаменитом заплыве между Капри и Неаполем. На тех соревнованиях собрались лучшие пловцы в мире. В фаворитах числился аргентинец Альфредо Камареро, который занимал то первое, то второе место все последние пять лет. В шесть часов утра, когда заплыв стартовал, Мухаммед был темной лошадкой; через восемь часов, подплывая к финишу в Неаполе, он и не подозревал, что опередил даже Камареро. Только выйдя на берег и услышав удивленные возгласы и свое, нараспев скандируемое, имя, он понял, что победил. «Зейтун, араб-победитель!» — приветствовали его болельщики. Никто не мог в это поверить. Сирийский спортсмен выиграл главный мировой заплыв на длинную дистанцию?! Камареро сказал, что Мухаммед — сильнейший пловец из всех, кого он когда-либо видел.

Мухаммед посвятил свою победу президенту Насеру. В ответ Насер присвоил двадцатилетнему Мухаммеду почетное звание лейтенанта военно-морского флота. Присутствовавший на соревнованиях кувейтский принц устроил в Неаполе торжественный прием в честь Мухаммеда. На следующий год Мухаммед опять выиграл заплыв и даже побил предыдущий рекорд Камареро на пятнадцать минут. После этого никто уже не сомневался, что Мухаммед — величайший пловец на длинные дистанции на открытой воде.


В детстве Абдулрахман ужасно гордился и восхищался своим старшим братом. Жить с ним в одном доме, каждый день купаться в лучах его славы — это ли не счастье?! Успехи Мухаммеда сильно повлияли на жизнь всего семейства: на то, как чувствовали себя дети, просыпаясь по утрам, как они ходили и разговаривали, как к ним стали относиться в Джебле и на Арваде, да и во всей Сирии. Стало меняться и их восприятие мира. Достижения Мухаммеда подразумевали — нет, фактически доказали — неординарность всех Зейтунов. Именно поэтому считалось, что ни один ребенок в их семье не имеет права ударить в грязь лицом.

Мухаммеда нет в живых уже сорок один год. Его невероятный взлет и преждевременная смерть повлияли на траекторию жизни семьи Зейтунов в целом и Абдулрахмана в частности; впрочем, он избегал мыслей об этом. Бывало, Зейтун страшно тосковал по Мухаммеду; в такие минуты он клеймил жестокую судьбу за то, что украла у них брата, что посмела отнять жизнь у юноши в расцвете сил. Но думать так было грешно и уж во всяком случае бесполезно. Единственное, что он мог сделать в память о брате, так это быть сильным, храбрым, честным. И стойким. Быть не хуже Мухаммеда.


Зейтун залез в палатку и забылся неспокойным сном. Всю ночь вокруг раздавался нескончаемый дикий вой обезумевших от голода собак.

Четверг, 1 сентября

К шести утра Кейти была готова: вещи собраны, дети сидят в машине. Ее сестры крепко спали, когда «хонда-одиссей» тихо выезжала на улицу. Кейти с детьми покидали Батон-Руж. Впереди их ждали Финикс и дорога длиной в полторы тысячи миль.

— Мы правда не берем Микея? — спросила Надима.

Кейти самой не хотелось в это верить, но выбора у нее не было. Она с трудом упросила Патти недельку подержать собаку у себя и дала одному из племянников деньги, чтобы тот позаботился о бедной псине. Все лучше, чем отдать Микея в приют и уж тем более тащить с собой в Финикс и обратно. Кейти побоялась, что не справится со всей оравой: четверо детей, собака…

Им предстоит провести в дороге минимум дня три, а скорее — четыре или пять. Что она делает? Безумие отправляться в четырехдневный путь в машине, набитой детьми! Да еще решиться на такой шаг, не посоветовавшись с мужем! Давно ей не приходилось попадать в подобный переплет. Но что оставалось делать? Застрять в Батон-Руже невесть на сколько недель, пока в Новом Орлеане не наладится нормальная жизнь? А как будет со школой, с одеждой — с собой они взяли запас только на два дня — и, главное, откуда брать деньги, пока бизнес застопорился?

Двигаясь по хайвею I-10 на запад, Кейти почувствовала пусть небольшое, но все же облегчение: в пути у нее найдется время, чтобы все обдумать.


С дороги она набрала номер телефона дома на Клэборн. Хотя до полудня, когда они условились созвониться, было еще далеко, Кейти подумала, что, может, Зейтун уже там. Трубку сняли после третьего гудка.

— Алло?

Мужской голос, грубый и нетерпеливый. Явно американец, явно не Зейтун.

— Позовите, пожалуйста, Абдулрахмана Зейтуна, — попросила Кейти.

— Что? Кого?

Кейти повторила имя и фамилию мужа.

— Никакого Зейтуна тут нет.

— Я звоню по адресу Клэборн-авеню, 5010… Я туда попала?

— Точно не знаю, вроде, да.

— А вы кто такой?

Пауза, а потом глухая тишина.


Только проехав около мили, Кейти сумела собраться с мыслями и обдумать странный разговор. Кто взял трубку? Всех жильцов она знала, а это явно был кто-то чужой, незнакомец, который каким-то образом пробрался в дом и отвечает по телефону. Ее охватила паника: а что, если незнакомец убил Зейтуна, ограбил дом и там остался?

Чтобы немного успокоиться, Кейти съехала на парковку перед «Макдоналдсом». Включила радио и тут же нарвалась на репортаж из Нового Орлеана. Сама знала, что слушать не стоит, но не могла оторваться. Сообщения о творящихся в городе безобразиях стали еще более угнетающими. Губернатор Бланко обратилась к «криминальным элементам» с предупреждением, что в Новый Орлеан направляются закаленные в боевых действиях солдаты с одной-единственной целью — любой ценой установить порядок. «Хочу предупредить всех громил и мародеров, — заявила она. — Войска готовы стрелять на поражение и, не задумываясь, сделают это при первой необходимости».

Кейти поспешила выключить радио, но было поздно — дети все услышали.

— Мама, они сказали, что город затопило?

— Наш дом тоже под водой?

— Они правда стреляют в людей, мам?

— Дети, умоляю, не приставайте ко мне с вопросами.

Кейти взяла себя в руки и вернулась на хайвей, твердо решив прямиком ехать в Финикс. Надо только добраться до Юко, и тогда все будет хорошо. Юко поможет ей успокоиться. У Зейтуна все в порядке, уговаривала она себя. Да кто угодно мог ответить на ее звонок. Ничего необычного в том, что кто-то пользуется чужим телефоном, если большая часть телефонных линий в городе не работает.

Какое-то время в машине было тихо, а потом дети снова набросились на нее с вопросами.

— Мам, что случилось с нашим домом?

— Где папа?

И опять Кейти в голову полезли страшные мысли. А что, если тот человек и вправду убил ее мужа? Что, если несколько минут назад она говорила с его убийцей? Кейти казалось, что она откуда-то с высоты наблюдает, как над Зейтуном сгущаются черные тучи. Из них двоих только она реально представляет, что творится в Новом Орлеане: безумие, страдания, отчаяние. У Зейтуна не работает телевизор, он не понимает масштаба хаоса. Она-то видела снимки с вертолетов, прямые репортажи с пресс-конференций, слышала истории про банды и растущую преступность, знала цифры. Кейти нервно кусала губы:

— Дети, ни о чем меня сейчас не спрашивайте. Ни о чем, поняли?

— Когда мы вернемся домой?

— Ну пожалуйста! — взорвалась Кейти. — Хоть на минуту оставьте меня в покое! Дайте подумать!

Она уже не могла сдерживаться. Слезы застилали глаза, мешая смотреть на дорогу, линии разметки расплывались. Кейти поняла, что еще чуть-чуть, и она куда-нибудь врежется. Съехала на обочину. Уткнулась головой в руль. Ослепшая от слез, прижалась лбом к рулю, вытирая нос тыльной стороной ладони.

— Мамочка, что случилось?

Мимо проносились машины.

Через несколько минут Кейти успокоилась настолько, что смогла доехать до специально отведенной для отдыха автомобилистов площадки. Оттуда она позвонила Юко.

— Не смей ехать, стой, где стоишь, — приказала Юко.

План действий был разработан за двадцать минут. Кейти придется подождать, пока Ахмад, муж Юко, не найдет подходящий билет на самолет. Ей с детьми только нужно будет доехать до Хьюстона. Там Юко устроит их переночевать у своих друзей. Ахмад вылетит в Хьюстон не откладывая, утром посадит все семейство в «хонду» и сам отвезет их в Финикс.

— Ты уверена, что это правильно? — спросила Кейти.

— Я — твоя сестра. А ты — моя. У меня нет больше родных… — ответила Юко. В тот год ушла из жизни ее мать; смерть Камеко стала невосполнимой утратой для нее и для Кейти.

От этих слов Кейти расплакалась и плакала всю дорогу.


В то утро Зейтун проснулся в десятом часу; выспаться ему не удалось — всю ночь выли собаки. Он решил сегодня их отыскать.

Помолившись, он сел в каноэ и пересек залитый водой газон. Собаки лаяли совсем близко. На улице Зейтун повернул налево, на Дарт-стрит, и, проплыв всего ничего, нашел то, что искал.

Этот дом Зейтун хорошо знал. Он приблизился — отчаянный лай раздавался откуда-то изнутри. Первый этаж затоплен, собаки — видимо, их две — застряли на втором, решил Зейтун. Рядом с домом росло раскидистое дерево. Зейтун подплыл к нему, привязал каноэ и полез по ветвям наверх и заглянул в окна второго этажа. Собак он не увидел, но слышал; они явно были в доме и почувствовали его приближение. От дерева до окна было футов десять — далеко, не допрыгнуть. Но тут ему на глаза попалась плавающая сбоку от дома толстая доска в фут шириной и футов шестнадцати длиной. Он спустился в каноэ, подгреб к доске, подтащил ее к дому и прислонил одним концом к дереву. Снова взобрался наверх, подтянул доску и положил одним концом на сук, другим — на крышу дома. Получился узенький мостик приблизительно в шестнадцати футах от земли и восьми — от поверхности воды.

Этот доморощенный мостик не сильно отличался от подмостей, которыми он привык пользоваться на работе. Наступив на доску одной ногой и проверив ее на прочность, Зейтун перебрался на крышу.

Свесившись с края крыши, он открыл окно и нырнул внутрь. Это оказалась спальня. Собаки лаяли все громче, все истеричнее. Пройдя по коридору второго этажа, он, наконец, их увидел: две собаки, черный лабрадор и собачонка поменьше, неопределенной породы; обе в клетке. Без еды, без питья. Они вполне могли его цапнуть, но Зейтун без колебаний открыл клетку, выпуская их на волю. Лабрадор пулей пролетел мимо него и выскочил в коридор; маленькая забилась в угол клетки. Зейтун отступил, освобождая проход, но собачонка не сдвинулась с места.

Лабрадору бежать было некуда. Он рванул на лестницу, но, увидев, что вода подступает ко второму этажу, вернулся к Зейтуну, в голове которого созрел некий план.

— Ждите меня здесь, — велел он собакам.


Вернувшись по доске на дерево, Зейтун спустился в каноэ и поплыл к себе домой. Там он взобрался на крышу, протиснулся в окно и спустился по лестнице на несколько ступенек, еще не залитых водой. Зная, что Кейти любит забивать морозильную камеру мясом и овощами, он, наклонившись, дотянулся до камеры, выдернул оттуда два стейка и быстро захлопнул крышку — холод был на вес золота. Прихватив две пластиковые бутылки с водой, вернулся на крышу, бросил стейки и бутылки в каноэ и последовал за ними. И поплыл обратно к собакам.

Они снова почуяли его приближение. На этот раз обе ждали у окна: Зейтун увидел их макушки. Унюхав, пусть и замороженное, мясо, собаки оглушительно залаяли и завиляли хвостами. Зейтун налил им в миски воды, и они немедленно принялись лакать. Покончив с водой, набросились на мясо и терзали его, пока оно не поддалось, чуть-чуть оттаяв. Зейтун, уставший, но очень довольный, несколько минут за ними наблюдал и вдруг опять услышал лай. Где-то еще есть собаки, а у него полная морозилка еды! И он вернулся домой за мясом.

Набив каноэ стейками, Зейтун отправился на поиски других брошенных хозяевами животных. Едва отплыв от своего дома, услышал отдаленный, но довольно отчетливый лай. Похоже, в той же стороне, где он нашел первых двух собак.

И Зейтун поплыл туда, гадая, не осталась ли в доме третья? Привязав каноэ к дереву и захватив пару стейков, он полез наверх. Добравшись до середины дерева, поглядел на соседний дом, слева. Там, за стеклом прыгали еще две собаки.

Зейтун перекинул доску с крыши первого дома на крышу соседнего. При виде человека собаки запрыгали на месте, лая как оглашенные.

В ту секунду, когда он, открыв окно, влез внутрь, обе бросились на него. Он кинул им куски мяса. Собаки вцепились в стейки и моментально про него забыли. Теперь нужно их напоить, и он опять поплыл домой за водой и миской, и опять вернулся.


Оставив окно приоткрытым, чтобы собаки могли дышать свежим воздухом, Зейтун прошел по мостику, спустился по дереву и сел в каноэ. Отплывая, решил, что пора звонить Кейти. По пути на Клэборн-авеню Зейтун обратил внимание, какой грязной стала вода. Темная, мутная, в радужных потеках масел и бензина; повсюду плавает мусор, ветки, какие-то продукты, одежда, куски обшивки домов. И все же Зейтун не унывал. Его воодушевляло сознание, что он смог прийти животным на помощь, сумел для них что-то сделать, ведь все четыре собаки наверняка бы сдохли от голода, если б он не остался в городе и не купил когда-то старое каноэ. Ему не терпелось рассказать обо всем Кейти.


В полдень он добрался до дома на Клэборн. Тодда не застал; дом был пуст. Зейтун прошел внутрь и позвонил Кейти.

— Слава богу! — воскликнула Кейти. — Славабогуславабогуславабогу! Куда ты подевался?

Они еще были на пути в Хьюстон. Кейти съехала на обочину.

— И чего ты так беспокоишься? — удивился Зейтун. — Я же обещал позвонить в двенадцать, вот и звоню.

— Кто это был? — спросила Кейти.

— Ты о ком?

Она рассказала, что звонила ему сама, трубку взял незнакомый мужчина. Зейтун напрягся; не прерывая разговора, огляделся, но ничего подозрительного не заметил: окна и замки целы, никаких признаков борьбы или пятен крови. Может, это был кто-нибудь из друзей Тодда? Зейтун заверил Кейти, что волноваться не о чем и что он обязательно разберется.

Кейти немного успокоилась. Порадовалась, что Зейтуну удалось покормить собак, что он чувствует себя нужным. И все же она против того, чтобы он задерживался в городе — и не важно, сколько еще собак он спасет от голодной смерти и скольким людям поможет.

— Я хочу, чтобы ты немедленно уехал, — сказала она. — Новости из Нового Орлеана ужасные. Сплошные убийства и грабежи. Ты тоже можешь попасть в беду.

Зейтун по голосу Кейти понял, как сильно она нервничает. Но он не видел тех ужасов, что она описывала. Если даже подобное и происходило — а она знала цену массовой информации, — то, скорее всего, в центре. У них в районе, сказал Зейтун, прямо-таки неземная тишина и покой, даже странно, и вряд ли ему грозит какая-то опасность. Может быть, сказал Зейтун, и то, что он остался в городе, и то, что купил каноэ, в общем, оказался в нужном месте в нужное время, вовсе не случайно.

— Я чувствую, что мне было суждено здесь оказаться, — сказал он.

Кейти промолчала.

— На то была воля Аллаха.

Кейти не нашлась, что сказать.

Потом они поговорили о более насущных делах. Ее мобильник всегда плохо работал у Юко в Финиксе, и Кейти продиктовала Зейтуну домашний номер подруги. Зейтун записал его на клочке бумаги и пришпилил к стене рядом с телефоном в доме на Клэборн-авеню.

— Отправь детей в школу, как только доберетесь до Финикса, — велел он.

Кейти скорчила гримасу:

— Так точно!

— Я вас всех люблю, — сказал Зейтун, и они попрощались.


Выйдя наружу, Зейтун увидел Чарли Рэя. Голубоглазый, дружелюбный, беззаботный в свои пятьдесят уроженец Нового Орлеана, по профессии плотник, жил в соседнем доме; с Зейтуном они были давным-давно знакомы. Чарли преспокойно сидел у себя на веранде, словно и не было никакого урагана.

— Ты тоже остался, — сказал Зейтун.

— Вроде того…

— Тебе ничего не нужно? Воды, например?

Чарли сказал, что пока у него все есть, но, похоже, запасы скоро иссякнут. Зейтун пообещал к нему заскочить и поплыл дальше, гадая, сколько народу осталось в городе. Если Фрэнк не уехал, если Тодд и Чарли пересидели ураган, то наверняка таких, как они, десятки тысяч. Он не одинок в своей борьбе.

Зейтун плыл и удивлялся: по всему, он должен был валиться от усталости. А он, наоборот, чувствует себя сильным и крепким как никогда.


В тот день он рискнул отплыть подальше. По дороге в центр ему встречались бредущие по пояс в воде люди, целые семьи, толкающие перед собой тазы, набитые вещами. Он обогнал двух женщин, тащивших за собой детский надувной бассейн с одеждой и продуктами. Каждого встречного Зейтун спрашивал, не нужна ли помощь; некоторые просили воду. Он готов был раздать все, что у него было. Ему постоянно что-то попадалось: то консервы, то сухие пайки, то бутылки с водой. Он складывал находки в каноэ и потом раздавал. Дома у него достаточно воды и еды, зачем обременять себя излишками?


Зейтун доплыл до эстакады над I-10 на пересечении Клэборн-авеню и Пойдрас-стрит. Вода остановилась в десяти футах от края цементной конструкции. Там собралось несколько десятков людей, ожидающих эвакуации. С вертолета им сбросили воду и продукты, и, похоже, пока они ни в чем не нуждались. Кто-то спросил, не нужна ли Зейтуну вода. Он ответил, что ему не нужна, но он мог бы взять для других. Ему выдали упаковку. Повернув каноэ, Зейтун заметил на эстакаде собак: штук шесть или семь, в основном щенки, на вид — здоровые и сытые. Спасаясь от жары, лежат в тени от машин.

Поразмыслив, Зейтун решил, что в центр ехать небезопасно, лучше держаться от него подальше. Он развернулся и поплыл домой, на Дарт-стрит.


Пока Кейти ехала в Хьюстон, Юко договорилась со своей давней приятельницей (Юко называла ее мисс Мэри), что та на ночь приютит Зейтунов. Мисс Мэри, как и Юко, и Кейти, была коренной американкой, выросла в христианской семье и приняла ислам будучи уже взрослой. Сейчас ее дом превратился в приют для спасающихся от урагана беженцев; к тому моменту, когда «хонда» подъехала к дому, там уже находились человек двенадцать или больше, все — мусульмане из Нового Орлеана и других уголков Луизианы и Миссисипи.

Мэри, женщина лет сорока, с лучистыми глазами, вышла встречать Кейти с детьми. Забрала у них сумки и так крепко обняла Кейти, что та, не сдержавшись, расплакалась. Мэри провела их в дом и показала детям бассейн на заднем дворе. Через пять минут все четверо радостно плескались в воде. Кейти рухнула на кушетку и постаралась ни о чем не думать.


Вернувшись на Дарт-стрит, Зейтун обнаружил, что его палатка плавает в воде рядом с гаражом. Вероятно, ее сдуло с крыши вихревым потоком воздуха от вертолета, подумал Зейтун. Он выудил палатку из воды и снова установил, вытерев изнутри полотенцами. Потом залез в дом и стал искать, чем бы ее придавить. Вынес на крышу стопки книг, выбрав самые тяжелые, какие только мог разыскать, и разместил их по углам палатки.

Раскладывая книги в палатке, он услышал гул приближающегося вертолета. Звук был оглушительный. Зейтун полагал, что вертолет летит по своим делам, но, высунувшись из палатки, увидел, что он завис над его домом, прямо у него над головой. Двое мужчин подавали ему какие-то сигналы.

Зейтун отмахнулся, летите, мол, мне ничего не нужно, но, кажется, они его не поняли. Один стал спускать спасательную корзину. Тогда Зейтун сообразил, что надо делать: сначала он указал рукой на палатку, затем — на себя, а потом долго тряс сжатыми кулаками с поднятыми вверх большими пальцами, показывая, что у него все в порядке. В конце концов мужик с корзиной понял сигналы Зейтуна, но напоследок решил сбросить ему коробку с водой. Зейтун старался его переубедить, но тщетно. Коробка — Зейтун едва успел увернуться — упала на палатку, придавив ее своей тяжестью, а пластиковые бутылки раскатились по всей крыше. Выполнив задание, вертолет развернулся и был таков.


Зейтун принялся заново устанавливать палатку — надо же где-то спать. Но, как и прошлой ночью, события минувшего дня вертелись в голове, не давая покоя. Он сидел на крыше, наблюдая за вертолетами, непрестанно кружащими над городом, и строил планы на следующий день: он попробует подплыть поближе к центру, заглянет на эстакаду, проверит, что стало с их офисом и складом на Даблин-стрит. На первом этаже они хранили стройматериалы, инструменты, краски, кисти, полиэтиленовую пленку, словом, все необходимое, а на втором у них был офис с компьютерами, документацией, картами, накладными, свидетельствами на право собственности на дома. Представив, что могло случиться с этим зданием, Зейтун вздрогнул: работы будет невпроворот.


Всю ночь над головой носились вертолеты. Кроме их гула не раздавалось ни звука, даже собаки не выли. Прочитав вечернюю молитву, Зейтун уснул под гудящим небом.

Пятница, 2 сентября

Утром Зейтун поднялся рано, сел в каноэ и поплыл на противоположную сторону улицы кормить своих подопечных. Те, увидев его, заскулили; он решил, что так они выражают чувство облегчения и благодарность. Он взобрался на дерево, осторожно прошел по доске на крышу дома справа и влез в окно. Бросил собакам два больших стейка и наполнил миски водой. Они набросились на еду, а он перебрался на крышу соседнего дома — к следующей паре. Эти загавкали, застучали хвостами; Зейтун бросил им на пол два куска баранины и налил воды. А потом вылез в окно, спустился в каноэ и поплыл дальше.


Пришло время проверить, что стало с домом, где был их офис. Дом находился в полумиле отсюда, сразу за Кэрролтон, застроенной складами, бензоколонками и магазинами. Вода была неимоверно грязная, на поверхности расплывались масляные пятна, покачивались обломки досок и другой мусор. Пройдись по такой воде, и зараза будет обеспечена. Правда, пока Зейтун никого еще не встретил. Город пустел с каждым днем, все меньше бродило в воде людей, все меньше было лиц в окнах, все меньше частных плавучих средств, наподобие его каноэ.

С утра моросил дождь, постепенно усиливавшийся. Налетел ветер, в воздухе потемнело. Зейтун греб против ветра, с трудом удерживая каноэ на мелких сизых волнах. По бульвару Эрхарт Зейтун доплыл до Кэрролтон-авеню и повернул на юго-запад, к Даблин-стрит. На Кэрролтон он ожидал увидеть людей — казалось, как и перекресток Наполеон-авеню и Сент-Чарлз, это подходящее место для штаба, — но не нашел там никого из представителей власти.

Зато он увидел человек восемь или девять мужчин, толкущихся рядом с автозаправкой «Шелл» — напротив их офиса. Автозаправка стояла на взгорке, и воды там было всего пара футов. Мужчины вытаскивали из помещения набитые мусорные мешки и грузили их в катер. Зейтун впервые за последние дни стал свидетелем грабежа; эти люди соответствовали описаниям Кейти, предупреждавшей его о случаях мародерства. Это явно была организованная группа преступников, воспользовавшихся ситуацией, чтобы нажиться, а вовсе не по нужде! С автозаправки они похищали деньги и ценные вещи, а орудовали бандой, чтобы ни у кого не возникло желания им помешать. У Зейтуна, к примеру.

Находясь достаточно далеко, Зейтун мог наблюдать за ними, не боясь, что они до него доберутся, а если и доберутся, то не сразу. И все же он сбавил скорость, стараясь держаться на безопасном расстоянии, и попытался сообразить, как подплыть к офису, не попавшись им на глаза.

Но было поздно: его заметил один из грабителей — молодой, в белой майке и длинных джинсовых шортах. Он расправил плечи и демонстративно повернулся к Зейтуну боком, чтобы тот мог увидеть рукоятку заткнутого за пояс пистолета.

Зейтун быстро отвел глаза. Ему не хотелось попадать в переделку, поэтому он развернулся и поплыл на Клэборн-авеню. Что ж, сегодня в офисе побывать не удастся.


Из дома на Клэборн он сразу же, хотя двенадцати еще не было, позвонил Кейти. Она с детьми пока еще была в Хьюстоне, у мисс Мэри.

— Побывать в офисе сегодня не смогу, — сказал Зейтун.

— Почему? — спросила Кейти.

— Из-за дождя, — соврал Зейтун. Ему не хотелось ее пугать.


Кейти рассказала, что ей звонят их друзья, интересуются, что и как, где они, в безопасности ли. Узнав, что Зейтун еще в Новом Орлеане, все реагируют одинаково, в три этапа: сначала изумляются, потом соображают, что речь идет о Зейтуне, человеке, умеющем сохранять спокойствие в любой ситуации, а под конец спрашивают, не мог ли бы он, раз уж все равно плавает по городу, заодно проверить, что с их домами?

Зейтун был счастлив, что его нагрузили работой, и Кейти перечислила просьбы. В частности, ей позвонили их старинные друзья, Бурмидианы. Али Бурмидиан был профессором информатики в университете Тулейна и там же руководил ассоциацией студентов-мусульман «Масджид ар-Рахма». У них было здание на Бёрт-стрит, в котором располагались исследовательский центр и общежитие для студентов из арабского мира.

Делила Бурмидиан буквально несколько минут назад связалась с Кейти и попросила, чтобы Зейтун проверил, сильно ли пострадало это здание. Зейтун обещал выполнить ее просьбу: нет проблем. Здание он хорошо знал — за тринадцать лет знакомства с Бурмидианами не раз там бывал — и представлял, как туда добраться. Ему самому было интересно посмотреть на кампус, стоящий на возвышенности.

— Завтра в полдень позвонишь, — сказала Кейти.

— Конечно, — ответил Зейтун.


Прежде чем отправиться по делам, Зейтун позвонил Ахмаду. Брат обрадовался, как ребенок, но быстро посерьезнел и заявил:

— Ты должен уехать.

— Нет, нет. Я в порядке. Все хорошо, — ответил Зейтун.

Ахмад решил воспользоваться правом старшего брата.

— Отправляйся к своей семье, — сказал он. — Я требую, чтобы ты уехал. Ты им нужен.

— Здесь я нужен больше, — возразил Зейтун. И, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком пафосно, добавил: — Это тоже моя семья.

Ахмад не нашелся что сказать.

— Заканчиваем, а то дорого… — сказал Зейтун. — Завтра позвоню.


Добравшись до университета, Зейтун увидел, что вода стоит низко и из каноэ можно шагнуть прямо на сухую землю. Он прошел в замощенный дворик «Масджид ар-Рахма» и огляделся. Повсюду на земле валялись ветки — других повреждений не было. Он только собрался заглянуть внутрь, как вдруг увидел выходящего из боковой двери человека.

— Нассер? — удивился Зейтун.


Это и впрямь оказался Нассер Даюб. Он тоже был родом из Сирии, уехал оттуда в 1995-м в Ливан. В Бейруте проник на борт танкера, даже не зная, куда тот направляется. Оказалось, что танкер шел в Соединенные Штаты, и, как только он причалил в порту, Нассер спрыгнул на землю и сразу попросил убежище. Переехал в Новый Орлеан и, пока улаживались формальности, жил в общежитии центра. В конце концов он получил статус беженца.

— Абдулрахман?

Они обменялись рукопожатием и рассказали друг другу, чем каждый занимался после урагана. Дом Нассера, в районе Бродмур, прилегающем к Аптауну, затопило. Нассер знал, что университет стоит на холме, и попросил приюта в студенческой ассоциации.


— Хочешь остаться здесь или поедешь со мной?

Нассер задумался: в кампусе он был бы в безопасности, этот район вряд ли затопит и едва ли сюда доберутся грабители, — но все же решил ехать с Зейтуном. Ему хотелось посмотреть, что происходит в городе и в каком состоянии его дом.

Нассер сбегал за своей брезентовой сумкой и сел в каноэ. Зейтун дал ему второе весло, и они отчалили.


Нассеру было тридцать пять лет. Высокий, с веснушчатым лицом и густой копной рыжих волос, тихий, но легко возбудимый; при первой встрече он показался Кейти невротиком. Нассер подрабатывал на покраске домов и время от времени устраивался к Зейтуну. Закадычными друзьями они не стали, но Зейтун обрадовался, что наткнулся на Нассера, тем более сейчас, после наводнения. У них было много общего: Сирия, эмиграция в Америку и переезд в Новый Орлеан, схожие профессии.

Они гребли и по дороге обменивались впечатлениями от увиденного, рассказывали, чем питались и где спали. Оба слышали по ночам собачий лай. Именно ночью. Нассер тоже подкармливал собак — в пустых домах, на улицах, где бы ни встречал. Присутствие в городе тысяч брошенных животных было одной из основных странностей переходного периода (после урагана, но до начала возвращения людей в свои дома).


Ветер усиливался. Борясь с почти горизонтальными безжалостными струями дождя, они проплыли мимо почтового отделения на пересечении Джефферсон-парквей и Лаффит-стрит. Парковка перед почтой использовалась в качестве пункта эвакуации. Жители, которые хотели выбраться из города на вертолетах, должны были собраться около почты, а оттуда бы их уже отправили в безопасное место.

Около почты Зейтун спросил Нассера, не хочет ли и он эвакуироваться, но тот сказал, что пока еще нет. Нассер краем уха слышал, что людей высаживали на эстакады и там бросали. Он подождет, пока не найдутся места получше, а до тех пор останется в городе. Зейтун предложил Нассеру пожить либо у него на Дарт-стрит, либо в доме на Клэборн и упомянул, что в последнем работает телефон. Для Нассера это было равносильно дару небес — он должен был обзвонить кучу родственников, сообщить им, что жив и здоров.


По пути на Клэборн-авеню они увидели плавающую посередине дороги упаковку бутылок с водой, перетащили ее в каноэ и поплыли дальше.

Когда добрались до дома, Нассер стал привязывать каноэ к столбу веранды. Зейтун только собрался вылезти из лодки, как вдруг услышал, что его окликают.

— Зейтун!

Он решил, что его зовет сосед, Чарли Рэй, но кричали из другого дома, стоящего позади дома Чарли, на углу Роберт-стрит.

— Сюда, сюда!

Кричали Вильямсы, обоим лет по семьдесят. Олвин, пастор Ново-Вифлеемской баптистской церкви, был прикован к инвалидному креслу; со своей женой Бьюлой он прожил сорок пять лет. Зейтуны познакомились с ними вскоре после того, как переехали в Новый Орлеан. Раньше они жили от Вильямсов неподалеку, и сестра пастора часто у них ужинала. Кейти запамятовала, как это началось, но сестра была старенькая, ей нравилось, как Кейти готовит, и всегда перед ужином Кейти ставила на стол лишнюю тарелку. Так продолжалось довольно долго; Кейти только радовалась, что нашелся хоть один человек, которому по вкусу ее стряпня.

— Эй! — закричал Зейтун и подплыл поближе.

— Как думаешь, ты не смог бы помочь нам выбраться? — спросил Олвин.

Пастор с женой пересидели ураган у себя в доме, но у них закончились вода и продукты. Зейтун никогда еще не видел их такими изможденными.

— Пора уносить ноги, — сказал Олвин.


При таком дожде и ветре невозможно было увезти стариков в каноэ. Зейтун пообещал им, что обязательно что-нибудь придумает.

Он поплыл вверх по Клэборн-авеню к Мемориальному медицинскому центру, зная, что там расположились полицейские и солдаты Национальной гвардии. Ливень и ветер сильно затрудняли движение. Приблизившись, Зейтун увидел, что здание кишит военными: они были везде — перед входом, на крыше, на пандусах, на балконах. Медицинский центр походил на хорошо укрепленную военную базу. Стоило Зейтуну подплыть поближе — он уже различал лица, — как двое из солдат навели на него дула винтовок.

— Стоять на месте! — прозвучал приказ.

Зейтун перестал грести. Ветер усиливался, удержать каноэ на одном месте было невозможно, Зейтун опасался, что его не услышат.

— Мне нужна помощь! — прокричал он.

Один из солдат опустил винтовку. Второй даже не шелохнулся.

— Мы не можем помочь. Двигай на Сент-Чарлз.

Зейтун решил, что его не поняли. Каноэ развернуло боком, ветер уносил его слова. Стараясь говорить как можно громче, он пояснил:

— Нужно эвакуировать двух стариков, мужа и жену. Они застряли в том конце улицы.

— Это не наша забота, — сказал один из солдат. — Плыви на Сент-Чарлз.

Теперь уже оба опустили винтовки.

— А по рации с ними связаться вы не можете? — спросил Зейтун. Неужели этот малый всерьез хочет, чтобы он на каноэ отправился в такую даль — на перекресток Наполеон-авеню и Сент-Чарлз-авеню, — хотя им ничего не стоит связаться с другим подразделением по рации? Какой от них вообще прок?

— Мы не можем никому звонить, — сказал другой.

— Как же так? — спросил Зейтун. — У вас такая техника, а позвонить не можете?!

Солдатик, совсем еще мальчишка, на пару лет старше его сына Закари, явно растерялся. Он не знал, что говорить и что делать дальше. И в результате просто повернулся и ушел.

Остальные молчали, глядя на Зейтуна и не выпуская из рук свои М-16.

Зейтуну здесь больше делать было нечего.


Он плыл к пересечению Сент-Чарлз и Наполеон-авеню, кряхтя от боли в плечах. Из-за сильного ветра приходилось прилагать вдвое больше усилий. Вода чем дальше, тем становилась мельче. Приблизившись к перекрестку, Зейтун увидел палатки, военную технику и десяток полицейских и солдат. Он вылез из каноэ и подошел к одному из военных, стоявшему на зеленой разделительной полосе посередине улицы, которую новоорлеанцы называли «нейтральной полосой».

— Тут такое дело, — начал Зейтун, — одному инвалиду нужна помощь, медицинская помощь. Срочно.

— Хорошо, мы им займемся.

— Адрес нужен? — спросил Зейтун.

— Да, конечно, давай, я запишу, — сказал военный и открыл блокнот.

Зейтун продиктовал адрес. Тот записал и убрал блокнот в карман.

— Так вы поедете? — спросил Зейтун.

— Ага.

— Когда?

— Через час.


— Все в порядке, — успокоил Зейтун Вильямсов. — Они уже едут. Сказали, через час будут.

Пастор с женой поблагодарили Зейтуна, и он вернулся в дом на Клэборн, где подобрал Нассера, и они отправились искать, кому бы еще помочь. Это было в начале второго.


За тысячу миль от Нового Орлеана муж Юко, Ахмад, с огромной скоростью вел «хонду» по Нью-Мексико. Кейти отдыхала, дети сидели сзади. Ахмад гнал без передышки семь часов; такими темпами они в субботу к обеду будут в Финиксе.

Ахмад убедил Кейти не слушать новости по радио, но даже на музыкальных каналах, круглосуточно гоняющих рок- и кантри-музыку, просачивались обрывки информации: в тот день президент Буш посетил Новый Орлеан и сильно сокрушался по поводу утраты усадьбы сенатора Трента Лотта в прибрежной части Миссисипи. Вооруженные до зубов солдаты Национальной гвардии только что вошли в Конференц-центр. Военным внушили, что им предстоят схватки чуть ли не с армией партизан, но они не встретили никакого сопротивления, напротив, увидели только измученных голодных людей, мечтающих вырваться из города. Кейти немного успокоилась, решив, что в город потихоньку возвращается порядок. «Военное присутствие, — заявил комментатор, — скоро будет повсеместным».


Разъезжая по городу, Зейтун с Нассером наткнулись на брошенный военный джип с ящиком сухих пайков. Вскоре на одной из эстакад им встретилась семья из пяти человек, и они отдали им пайки и несколько бутылок воды. Удачно получилось: Зейтун не хотел таскать с собой ничего ценного и радовался любой возможности сбыть кому-нибудь свои трофеи.


Было около пяти вечера, когда Зейтун и Нассер повернули к дому на Клэборн. Начинало темнеть.

Хоть Зейтун и был уверен, что пастора с женой уже эвакуировали, но все же решил проверить, и они, сделав крюк, поплыли к дому Вильямсов.

Олвин и Бьюла сидели на крыльце под моросящим дождем с вещами наготове. В ожидании помощи они провели там четыре часа.

Зейтун пришел в ярость. Его предали! Он почувствовал себя беспомощным: пообещал помочь пастору и его жене, а поскольку его самого обманули, получалось, что и он обманщик. Он извинился перед стариками и рассказал все по порядку: как он сначала бросился в больницу, но стоявшие на посту солдаты его прогнали, как потом отправился на Сент-Чарлз просить помощи у военных или спасателей. Пастор выразил уверенность, что помощь вот-вот прибудет, но Зейтун не захотел пускать это дело на самотек.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он.


Вернувшись на Клэборн, Зейтун с Нассером увидели небольшую моторную лодку, привязанную к веранде. В доме они обнаружили Тодда Гамбино и его новую собаку. Тодд заметил плавающую под обломками чьего-то гаража лодку и решил найти ей лучшее применение: целый день он кружил по городу, забирал мающихся на крышах и верандах людей и отвозил их на эстакады и прочие пункты эвакуации. Заодно спас собаку, отсиживающуюся на крыше дома, которую забрал к себе. Счастливый пес лежал в ногах у Тодда и что-то жевал.

Зейтун решил, что и на этот раз не обошлось без божественного промысла: Вильямсы срочно нуждались в помощи, Зейтун ничего для них сделать не мог, и тут, в нужный момент, подоспел Тодд со своей моторкой.

Тодд ни минуты не колебался. Зейтун вызвался в его отсутствие присмотреть за собакой, и Тодд отправился к Вильямсам. Он помог Олвину и Бьюле забраться в моторку и помчался с ними на перекресток Наполеон-авеню и Сент-Чарлз. На все про все ушло двадцать минут. Вскоре он уже, расслабившись, опять сидел на веранде, потягивая пиво, поглаживая собаку по свалявшейся шерсти.

— Есть вещи, которые ты должен сделать сам, — сказал он с улыбкой.

Тодд зарекомендовал себя как надежный жилец, но с этой стороны Зейтун его не знал. Пока они сидели и разговаривали на крыльце, выяснилось, что Тодд по собственной инициативе провел несколько спасательных операций, что он развез по больницам и эвакуационным пунктам не один десяток людей, всё — благодаря моторной лодке. А Зейтун-то всегда считал его непутевым, вроде как прожигателем жизни. Тодд жил в свое удовольствие, не желая связывать себя никакими правилами и обязательствами. Курил, выпивал, уходил в загулы. И вот тебе, пожалуйста, сидит с горящими глазами и взахлеб рассказывает, как перевозил людей из домов и с эстакад в безопасные места, как они радовались, завидев его лодку, и как его благодарили. Зейтун знал, что такие обстоятельства, как сейчас, заставляют людей меняться к лучшему, и был счастлив, что Тодд не стал исключением.


В ту ночь Нассер отправился с Зейтуном на Дарт-стрит. Они вытащили последний кусок баранины из морозилки и пожарили его на гриле. За ужином вспоминали, что видели и слышали за день. Нассер падал с ног от усталости и, поев, забрался в палатку и мигом уснул.


А Зейтун опять не мог заснуть. Он все еще переживал из-за пастора с женой. Никто так не бесил Зейтуна, как люди, не выполняющие обещаний. Кто был тот человек на пересечении Наполеон-авеню и Сент-Чарлз, который пообещал послать помощь Вильямсам? Почему он дал слово, хотя вовсе не собирался ничего делать? Зейтун искал ему оправдание. Может, его срочно куда-то вызвали? Может, спасатели не нашли дорогу? Но, как Зейтун ни старался, оправданий найти не мог: этот человек нарушил слово, обещал помочь, но своего обещания не сдержал.


Поняв, что сна у него ни в одном глазу, Зейтун забрался в комнату Надимы, расположился на полу и втянул носом воздух: запах его дочерей почти выветрился, на смену ему пришел запах дождя и пока еще слабый душок плесени. Зейтун ужасно соскучился по девочкам. Он мог по пальцам пересчитать разы, когда они расставались так надолго. Ему хорошо было знакомо это чувство: сначала наслаждение редкостной тишиной и покоем, потом — медленно, но верно нарастающая тоска. Он скучал по их голосам, блестящим черным глазам, по топоту их ножек на лестнице, по их визгу и непрерывному пению.


Зейтун открыл один из спасенных фотоальбомов и лег на кровать Надимы; от подушки пахло ее любимым клубничным шампунем. Ему попалась фотография времен самого первого плавания — на борту судна, капитаном которого был Ахмад. Зейтун с восхищением разглядывал свою пышную шевелюру — предмет его гордости. Весил он тогда фунтов на тридцать меньше, с лица не сходила широкая улыбка, сразу видно — юнец, наслаждающийся каждой секундой жизни. Ахмад его тогда спас, открыл ему неведомые миры.

Ахмад уехал из дому через год после смерти отца. Он отправился в Турцию учиться на врача — так, по крайней мере, решили домашние. Хотя Махмуд и запретил сыновьям связывать свою судьбу с морем, Ахмад только об этом и мечтал. Он сел в автобус, идущий в Стамбул, сказав матери, что собирается стать врачом. И вправду проучился короткое время в медицинском, но потом бросил институт и поступил в Военно-морское училище. Мать, узнав, что Ахмад станет капитаном корабля, удивилась, но не захотела ему мешать. Через два года, окончив училище, Ахмад уже бороздил Средиземное и Черное моря.

Зейтун нашел одну из фотографий брата. У него их накопилось больше, чем собственных; забавно: Ахмад не только любил фотографироваться, но и одаривал снимками родственников. Он снимал все: каждый корабль, на котором служил, каждый порт. Взять, к примеру, вот это фото: Ахмад с командой жарят что-то на гриле, какую-то живность, смахивающую на борзую. Неужели?! Вряд ли, хотя… кто знает? Зейтун долго всматривался — вряд ли это была собака, а там, кто его знает?! Надпись над ними гласила: «Пасха, 1978». На другом снимке Ахмад был запечатлен в центре Нового Орлеана. Зейтун, рассматривая фотографии брата, снятого то в одном городе, то в другом, то перед одним памятником, то перед другим, всегда думал о людях, которых Ахмад просил его сфотографировать. Должно быть, за время своих странствий он перезнакомился с кучей людей — в основном, с единственной целью: помочь ему задокументировать, что он, Ахмад Зейтун, родом из Джеблы, с острова Арвад, из Сирии, здесь побывал. Здесь — в Токио. Здесь — в Америке. Здесь — в Индии.


Пока Ахмад мотался по свету, Зейтун жил в Джебле, мечтая оттуда уехать. Родительский дом опустел, и это было невыносимо. В то время Зейтун работал в магазине стройматериалов своего брата Лютфи и каждый день слышал истории про нескончаемые приключения Ахмада, про его путешествия в Китай, Австралию, Южную Африку, Голландию. Зейтун знал, что отец никогда бы не разрешил ему стать моряком, но отца уже не было в живых… И Мухаммеда… Зейтун хотел только одного — вырваться из Джеблы.

Мать прекрасно понимала чувства сына. Она слышала, как он вышагивает по своей комнате на втором этаже, видела тоску в его глазах, когда он говорил с Ахмадом по телефону. Как-то раз она сама позвонила Ахмаду и попросила его взять младшего брата с собой. Пришло время, сказала она, Абдулрахману уехать из Джеблы, вырваться, пусть даже ненадолго, из их печального дома.

Ахмад позвонил Зейтуну и сообщил, что через полмесяца тот выходит с ним в море. От счастья Зейтун потерял дар речи. Поцеловал телефонную трубку, расцеловал мать и сестер. И в назначенное время сложил вещи в сумку и отправился в Грецию, где его ждал Ахмад.


В первом плавании Зейтун служил палубным матросом. На корабле он был самым молодым. В команде собрались люди из самых разных стран: из Южной Африки, Турции, Нигерии; все тепло встретили новичка. Зейтун был уверен, что Ахмад не дает ему спуску, чтобы не быть заподозренным в семейственности, и ничего не имел против. Он брался за любую, самую грязную и тяжелую, работу: драил палубу, красил, таскал.

Они совершили рейс из Пирея в Наксос и обратно; Зейтун был на седьмом небе от счастья. Он отпустил длинные волосы, все свободное время проводил на палубе, не сводя глаз с моря, наблюдая, как корабль режет носом волны и как они исчезают за кормой. И хотя график работы был крайне напряженным — четыре часа трудишься, четыре часа отдыхаешь, и так круглые сутки, — Зейтун не жаловался. В то время он мог обходиться без сна.

Только сейчас он понял, как нуждался в таком образе жизни. Он стал вдвое сильнее, в три раза выше. И раскусил секрет Ахмада — почему брат стал сначала матросом, а потом, не побоявшись риска, и капитаном. Встречаясь на палубе или на пути в свои — отнюдь не соседние — каюты, они обменивались многозначительными взглядами и едва заметными улыбками. Наконец-то Зейтун познал настоящую свободу. Как он жил раньше? Ахмад понял, что его младший брат не скоро еще вернется домой, в Джеблу.


Жизнь братьев — вместе и порознь — проходила в море. Вначале им было двадцать, потом перевалило за тридцать. Они ходили на пассажирских, грузовых, грузо-пассажирских судах; перевозили пшеницу из Небраски в Токио, бразильские бананы — в Лондон, американский металлолом в Индию. Возили румынский цемент в Нигерию, и не было случая, чтобы к ним на борт не пробрались «зайцы»: после стоянки в Лагосе команда неизменно обнаруживала двоих-троих и каждый раз выставляла им одно и то же условие — мы вас довозим до первого порта, а вы отрабатываете еду и проживание.

Ходить на грузовых судах было лучше всего. Обычно одну-две недели они проводили в порту, так что у команды было время хорошенько изучить окрестности. Зейтун осмотрел не менее десятка городов, высаживаясь на берег с полными карманами денег, никому ничем не обязанный. Он брал напрокат машину, объезжал близлежащие городки, обследовал побережье, посещал знаменитые мечети, встречался с женщинами, которые умоляли его остаться.

Но он был серьезным молодым человеком, пожалуй, порой даже слишком серьезным. Ни для кого не секрет, что моряки любят резаться в карты и пропустить стаканчик-другой. Но Зейтун в карты не играл и не пил, поэтому, даже когда его смена заканчивалась, продолжал работать, помогая товарищам. А когда делать уж совсем было нечего и другие члены команды или напивались или опустошали карманы друг друга за картами, он все равно не терял времени даром. На борту был небольшой бассейн; Зейтун обвязывался веревкой, другой ее конец прикреплял к стенке, и плавал. Три часа подряд. Укреплял мышцы рук и спины, испытывал себя. Он все время подвергал себя испытаниям, проверял, на что способно его тело.

В общей сложности Зейтун провел в море десять лет. На борту судна под названием «Кастор» он побывал в Персидском заливе, Японии, Австралии и Балтиморе; на «Капитан Илия» добрался до Норвегии и Голландии. Он наблюдал за стаями горбачей, серыми китами, выпрыгивающими из воды касатками и дельфинами, указывающими кораблям дорогу в порт. Любовался северным сиянием, видел метеоритные дожди над иссиня-черными волнами, неотрывно смотрел на ночное небо, такое чистое, что, казалось, до звезд рукой подать, будто они на леске подвешены к потолку. Он служил на «Нице», на «Андромеде», ходил в море до 1998-го. В тот год он сошел на берег в Хьюстоне и решил заняться исследованием суши. Так он попал в Батон-Руж, Батон-Руж свел его с Кейти, а Кейти подарила ему Закари, Надиму, Сафию и Аишу.


Зейтун совершил намаз на полу в доме, а потом улегся на кровать Надимы, гадая, где сейчас его семья, добрались ли они до Финикса, и благодаря Аллаха за то, что жена и дети в безопасности, ему ничто не угрожает, они скоро увидятся.

Суббота, 3 сентября

Утром Зейтун встал с первыми лучами солнца, помолился и проверил морозильную камеру. Мяса осталось мало, да и то почти совсем оттаяло. До завтра не доживет, сегодня его нужно съесть. Отложил часть для собак, остальное решил пожарить на гриле. Он пригласит Тодда и Нассера, может, еще кого-нибудь найдет. Получится какая-никакая вечеринка у него на крыше.


Зейтун отправился кормить собак.

— Ну, друзья, как жизнь? — поздоровался он с первой парой.

Они заскулили, съели мясо и полизали ему ноги. Каждый день собаки демонстрировали свою признательность и — одновременно — недоумение.

— Ну-ну, держите хвост трубой, — сказал он им и по шаткой доске перебрался в соседний дом, где его ждала вторая пара собак. Они скулили, пока он лез через окно.

— Да что вы так волнуетесь? — спросил у них Зейтун. — Я каждый день прихожу, в одно и то же время. Не стоит беспокоиться.


Муж Юко, Ахмад, провел за рулем всю ночь, лишь однажды сделав короткую остановку, и к середине субботы они прибыли в Аризону. И Кейти, и Ахмад так устали и измотались, что не могли спать и предпочли провести остаток дня в приятном безделье. Все пятеро детей Юко и Ахмада обожали младших Зейтунов и — особенно мальчишки — тетю Кейти. Они относились к ней, как к своей сверстнице, и она с легкостью присоединилась к их компании. Все вместе играли в видеоигры и смотрели телевизор, а Кейти старалась не думать о доме и о том, где сейчас ее муж.


Зейтун пока еще боялся возвращаться в офис на Даблин-стрит — скорее всего, там до сих пор орудовали вооруженные молодчики, — и они с Нассером занялись составлением плана на день. Решили, что поедут в Аптаун, посмотрят, не остался ли там кто, не нужна ли кому их помощь.

Двигаясь на юг по Октавия-стрит, Зейтун обратил внимание, что, поскольку гребут двое да к тому же нет ни дождя, ни ветра, каноэ гораздо быстрее скользит по воде. Они прямо-таки неслись мимо домов, над автомобилями, огибая ветки и разный мусор.

Зейтун отремонтировал чуть ли не дюжину домов на этой улице и знал, что еще сюда вернется. Чем дольше простоит вода, тем больше разрушений будет внутри.


Нассер первым увидел вертолет.

Вертолеты были везде, но редко висели над одним местом так низко и так долго, притом в районе с такой плотной застройкой. Теперь и Зейтун его увидел — за деревьями, над крышами домов; воду под ним он заметил позже. Они подплыли поближе, посмотреть, что там происходит. На поверхности воды заметили какой-то темный предмет, то ли бревно, то ли обломок балки; подгребли еще поближе и почувствовали упругую волну воздуха от лопастей винта.

Плавающий в воде предмет напоминал автомобильную камеру, такой же блестящий и округлый…

Это был труп. Никаких сомнений. Его развернуло, стала видна голова. Мужчина среднего роста, в футболке и джинсах, лицом вниз, наполовину в воде.

Зейтун посмотрел на вертолет. Они что, собираются его вытаскивать? Присмотрелся внимательнее. Нет. У человека в вертолете была в руках фотокамера, направленная на погибшего. Он поснимал некоторое время, а потом вертолет, поднявшись, развернулся и улетел.

Зейтун и Нассер держались на почтительном расстоянии. Зейтун слишком многих здесь знал и, окажись этот человек соседом или приятелем, не хотел увидеть его таким.


Ошеломленные, Зейтун и Нассер в молчании поплыли на Клэборн-авеню. Зейтун не мог себе представить, что настанет день, когда почти рядом с его домом в грязной воде будет плавать труп. Нет, такое просто не укладывалось в уме. Образ этого несчастного словно пришел из другого времени, из другого мира. Он напомнил Зейтуну фотографии с войны, на которых были запечатлены трупы, брошенные гнить на полях забытых сражений. Кто этот человек? — спрашивал себя Зейтун. Мы могли его спасти? И успокаивал себя тем, что, вероятно, тело приплыло издалека, из района, расположенного ближе к озеру. Другого объяснения он придумать не мог. Мысль о том, что человек нуждался в помощи, которая к нему так и не пришла, Зейтун от себя гнал.


Он как раз привязывал каноэ, когда в доме на Клэборн зазвонил телефон. Зейтун схватил трубку — брат Ахмад.

— Я настаиваю, чтобы ты уехал.

— У меня все нормально. С каждым днем все безопаснее, — сказал Зейтун. Про труп — ни слова.

— Мои дети за тебя беспокоятся.

Дети Ахмада, сын Лютфи и дочь Лейла, следили за событиями в Новом Орлеане по Си-эн-эн. Насмотревшись репортажей про разрушения и панику, они никак не могли взять в толк, почему их дядя до сих пор находится в этом кошмаре.

— Скажи им, чтобы не беспокоились, — сказал Зейтун. — И передай от меня привет.


Зейтун был благодарен брату за его неусыпную заботу. Все дети в семье Зейтунов были очень привязаны друг к другу, но никто так не беспокоился и не тратил столько на обмен письмами, фотографиями и телефонными звонками, как Ахмад. Может быть, потому что жил в Испании и чувствовал себя оторванным от родных. Он всегда стремился быть в курсе того, где находятся и чем занимаются его братья и сестры. Особенно пристально Ахмад следил за Абдулрахманом, настолько пристально, что однажды, несколько лет назад, позвонил ему в середине дня с более чем странной просьбой.

— Какие у тебя на сегодня планы? — спросил он.

Была суббота, они как раз собирались всей семьей на озеро.

— Ты знаешь угол Бурбон-стрит и Сент-Питер?

Зейтун сказал, что знает.

— У меня есть идея…

Ахмад объяснил, что нашел веб-сайт, на котором он может видеть прямую трансляцию с камеры слежения на этом углу. Если Зейтун встанет в определенном месте, Ахмад, сидя перед своим компьютером в Испании, его увидит.

— Ну что, согласен?

— Конечно, почему нет… — ответил Зейтун.

Он погрузил детей в машину, доехал до Французского квартала и стал искать угол Бурбон-стрит и Сент-Питер. Нашел. Поискал глазами камеру: не видно. Решил, что постоит какое-то время на углу. А на всякий случай — и на всех остальных углах. Вернувшись домой, он позвонил Ахмаду. Тот чуть не прыгал от радости на том конце провода:

— Я вас видел! Всех! Рядом с тележкой с хот-догами!

Ахмад наблюдал за ними целых пять минут, и все это время с его лица не сползала улыбка. А потом скачал одно изображение с монитора и отправил Зейтуну по электронной почте. Получив картинку, Зейтун сначала поразился, а потом рассмеялся. Действительно, вот он, а вот — дети, все четверо. Надима стоит под уличным фонарем, Закари держит на руках Сафию, а сам Зейтун — Аишу. Ахмад, знатный технофил и заботливый старший брат, постоянно присматривал — как в прямом, так и в переносном смысле — за младшим.


В ту ночь на крыше гаража Зейтун, Тодд и Нассер пожарили остатки мяса. Все отметили, что это их первое после шторма «светское мероприятие». Разговор не клеился, мрачноватые шутки не сильно поднимали настроение. Они обсуждали действия ФАУС[9], положение беженцев на стадионе «Супердоум» и в Конференц-центре. Судя по долетавшим до них — по радио или от случайных встречных — обрывкам информации, они правильно поступили, не став искать там убежище. Сообразили ведь, что ничем хорошим это не кончится. Ни одному из них не хотелось бы сидеть в клетке.

Поговорили о том, как будет выглядеть город, после того как спадет вода: везде и всюду мусор и поваленные деревья, больше похоже на дно осушенного озера. Ни на велосипеде, ни на машине не проехать. Ни на чем не проехать.

— А лошадь бы прошла, — сказал Зейтун. — Мы добудем себе лошадей. Запросто.

Все расхохотались.


Стемнело. Сквозь деревья Зейтун увидел оранжевое зарево, приблизительно в миле от них. Вскоре все трое наблюдали за разрастающейся стеной огня. По прикидкам Зейтуна горели по меньшей мере два или три здания. Присмотревшись, он вдруг понял, что пламя бушует рядом с…

— Мой офис! — вскрикнул он.

У них на складе хранились сотни галлонов краски, растворители, доски. Огромное количество токсичных и легковоспламеняющихся материалов.

— Надо ехать, — сказал он.

Зейтун с Тоддом спустились по стене дома в моторку Тодда и понеслись в направлении белых и оранжевых всполохов между домами и над верхушками деревьев. Подъехав ближе, они увидели, что горит весь квартал: пламя охватило пять домов и уже перекинулось на шестой. Без техники невозможно было погасить пожар, и придумать, каким способом можно справиться с этим ядовитым огненным адом, они не могли.


Офис Зейтуна пока не пострадал, но огонь полыхал в каких-то двадцати футах от него. Ветра, к счастью, не было; ночь наступила неподвижная, душно-влажная. Сказать наверняка, куда двинется огонь, нельзя, одно ясно — его ничем не остановить. В четырех кварталах отсюда находилась пожарное депо, но его затопило, и теперь оно стояло пустое; ни одного пожарного поблизости не наблюдалось. Телефоны не работали, служба спасения 911 не функционировала, сообщить о пожаре было некому. Оставалось только наблюдать.

Зейтун с Тоддом сидели в лодке, от жара у них горели лица. Воздух был пропитан едким запахом гари; пожар уничтожал дома с поразительной быстротой. Одним из этих домов, в викторианском стиле, Зейтун всегда любовался. Недалеко горел другой — пару лет назад он был выставлен на продажу, Зейтун к нему даже приценивался. Несколько минут — и горящие обломки ушли под воду, от обоих домов не осталось и следа. Поднялся ветер, к счастью, он дул в противоположную сторону от здания, где был офис, иначе и оно неминуемо бы сгорело. Зейтун мысленно поблагодарил Аллаха за этот скромный жест милосердия.

Вместе с Тоддом и Зейтуном за пожаром молча наблюдали несколько зевак; в отблесках пламени лица у всех окрасились в оранжевый цвет. Ночную тишину нарушал только треск огня и грохот периодически рушащихся стен и проваливающихся полов. Ни пожарных сирен, ни представителей властей. Лишь череда горящих домов, один за другим уходящих в гладкую черную пучину.


Всю обратную дорогу Тодд с Зейтуном молчали. На небо высыпали звезды. Тодд управлял моторкой, словно быстроходной яхтой. Он высадил Зейтуна на Дарт-стрит, они попрощались. Нассер уже спал в палатке.

Зейтун стоял на крыше, глядя на то разгорающееся, то меркнущее зарево. Наводнение, а теперь еще и пожар. Как тут не вспомнить главы из Корана, где речь идет о вселенском потопе, о каре, ниспосланной Всевышним. И все же, несмотря на обрушившиеся на Новый Орлеан несчастья, какой-то порядок в ночи сохранялся: Зейтун был в безопасности у себя дома, город — тих и безмолвен, звезды пребывали на своих местах.


Лет двадцать назад Зейтун служил на танкере, ходившем в районе Филиппинских островов. Однажды он стоял на капитанском мостике и беседовал с капитаном; было уже далеко за полночь.

Чтобы не уснуть, капитан, грек средних лет, любил поговорить на спорную тему. Зная, что Зейтун — мусульманин и человек думающий, он завел с ним дискуссию о существовании Бога. И начал с заявления, что в Бога совершенно не верит и что нет никакой божественной силы, которая управляла бы человечеством.

К тому моменту Зейтун провел на мостике не меньше часа, наблюдая за тем, как умело капитан лавирует среди множества островов, мастерски огибая шельфы и отмели и избегая столкновений с другими судами и бессчетными опасностями, невидимыми глазу. Архипелаг состоял из семи тысяч островов, но маяков там было всего пятьсот — не случайно, что Филиппины были печально известны большим количеством морских катастроф.

— Что произойдет, — спросил Зейтун капитана, — если вы бросите штурвал, и мы оба уйдем спать в свои каюты?

Капитан вопросительно посмотрел на него и ответил, что корабль, вероятнее всего, на что-нибудь наткнется — налетит на берег или на риф, иными словами, быть беде.

— То есть получается, без капитана корабль ходить не может?

— Получается так, — ответил капитан. — К чему ты клонишь?

Зейтун улыбнулся:

— Посмотрите наверх, на звезды и на луну. Почему звезды никуда не пропадают, почему луна движется вокруг земли, а земля — вокруг солнца? Кто ими управляет?

Капитан улыбнулся в ответ; Зейтун загнал его в угол. А Зейтун так закончил свою речь:

— Если нет высшей силы, то почему тогда звезды и луна не падают на землю, почему океаны не затапливают сушу? Людям, как и кораблю, тоже нужен капитан, верно?

Капитан, очарованный красотой метафоры, не стал спорить, молча признав свое поражение.


У себя на крыше Зейтун, стараясь не разбудить Нассера, забрался в палатку. Повернувшись спиной к зареву пожара, он какое-то время поразмышлял о наводнениях, пожарах и могуществе Аллаха, а потом забылся неспокойным сном.

Воскресенье, 4 сентября

Зейтун проснулся рано, спустился в каноэ и отправился кормить собак. Проделал обычный путь: на дерево, в окно — и раздал остатки мяса.

— Как вам мясо с гриля? — поинтересовался он.

Мясо собакам явно понравилось.

— До завтра, — попрощался он, отметив про себя, что надо взять у Тодда собачий корм.


Зейтун забрал Нассера, отвез его на Клэборн и дальше отправился один. Не зная, куда лучше поехать, он выбрал новый путь: вернуться на Дарт-стрит, оттуда двинуть на восток по Эрхарт и дальше — на Джефферсон Дэвис.

В тот день было тихо как никогда. Ни вертолетов, ни военных катеров. И людей, бредущих по воде, значительно меньше. Серо-зеленая вода в масляных разводах с каждым днем пахла все отвратительнее: мерзкая смесь из запахов рыбы, ила и химикатов.


Подплывая к пересечению бульвара Эрхарт, Вашингтон-авеню и Джефферсон Дэвис, Зейтун увидел возвышающийся над водой сухой серо-зеленый участок земли. На этом островке, на травке преспокойно паслись три лошади. Удивительное зрелище, особенно если вспомнить, о чем он и его гости говорили прошлым вечером. Лошади были одни, без наездников, без седел. Идиллическая и одновременно сюрреалистическая картина. Зейтун подплыл поближе. Одна из лошадей его заметила и подняла голову. До чего же красивое животное! Белая, тщательно ухоженная. Поняв, что Зейтун угрозы не представляет, она вернулась к трапезе. Две другие, одна — серая, вторая — черная, продолжали щипать траву. Как они там оказались, оставалось для Зейтуна загадкой; сами же лошади явно наслаждались свободой и, казалось, светились от счастья.

Зейтун понаблюдал за ними еще несколько минут, а потом поплыл дальше.


Зейтун продвигался по автомагистрали Джефферсона Дэвиса. Перенес каноэ по мосту через хайвей I-10 и продолжил путь, пока снова не оказался в жилом районе. На углу Бэнкс-стрит его окликнул женский голос:

— Эй, там!

Зейтун поднял глаза и увидел на балконе второго этажа женщину. Он притормозил и подплыл к дому.

— Не подвезешь меня? — спросила она.

На женщине была блестящая голубая блузка. Зейтун ответил, что будет рад ей помочь, и подвел каноэ к ступенькам. Пока она спускалась, у него было время рассмотреть ее короткую юбку, высоченные каблуки, вульгарный макияж, крохотную блестящую сумочку. Наконец до него дошло (что было видно невооруженным взглядом), что эта женщина — проститутка. Зейтун растерялся: как можно разъезжать по городу с женщиной легкого поведения?! Но идти на попятную было поздно.

Женщина уже занесла ногу, чтобы сесть в каноэ, но Зейтун ее остановил.

— Вы можете снять туфли? — спросил он.

Он боялся, что каблуки проткнут тонкое алюминиевое дно каноэ. Женщина сбросила туфли. Сказала, что ей нужно на Канал-стрит, и спросила, не может ли он ее туда отвезти. Зейтун сказал, что отвезет.

Она сидела на передней скамейке, вцепившись руками в борта каноэ. Зейтун, чувствуя себя венецианским гондольером, в молчании размеренно работал веслом. Ему было интересно: неужели сразу после урагана нашлись люди, нуждающиеся в ее услугах? Она была у клиента в том доме, из которого он ее забрал?

— Куда вы едете? — спросил он, не в силах унять любопытство.

— На работу, — ответила она.

На углу Джефферсон Дэвис и Канал-стрит она махнула рукой в сторону Первой объединенной методистской церкви:

— Мне туда.

Он подгреб к сложенному из розового кирпича зданию церкви, прямо к ступеням, полностью залитым водой. Его пассажирка вылезла из каноэ.

— Спасибо, золотце, — сказала она.

Он кивнул ей на прощание и поплыл дальше.


Зейтун снова оказался рядом с эстакадой на пересечении Клэборн-авеню и хайвея I-10. Уже издалека он смог разглядеть, что людей, на днях ждавших там эвакуации, на эстакаде больше нет. Остались одни машины, кучи мусора и фекалий. Он подплыл поближе, и тут что-то привлекло его внимание — клок шерсти. Через мгновение стало ясно, что это лежащая на боку собака. Зейтун вспомнил, что в прошлый раз видел здесь шесть или семь небольших собак, в основном щенков, прятавшихся в тени машин. Каноэ ткнулось носом в эстакаду, и тогда он увидел десять или двенадцать собак — тех самых и еще нескольких, в разных позах валяющихся на дороге. Зейтун привязал лодку и взобрался наверх. Его чуть не вырвало. Все собаки были мертвы. Убиты выстрелом в голову. В некоторых стреляли по многу раз — в голову, в туловище, по ногам.


Зейтун рванул в дом на Клэборн. Позвонил Кейти. Ему необходимо было услышать ее голос.

— Я видел ужасную вещь, — сказал он. Рассказал про собак. У него в голове это не укладывалось.

— Какой ужас! — воскликнула Кейти.

— Не знаю, каким надо быть извергом, чтобы такое сделать.

— Я тоже не знаю, милый…

— Зачем нужно было их всех убивать?

Они еще поговорили, стараясь найти этому объяснение. Даже если было приказано отстреливать животных, это не оправдание. В городе столько лодок — почему никому не пришло в голову погрузить собак в лодки и потом выпустить где-нибудь на волю? Минутное дело. Нет, наверное, что-то необратимо изменилось. Если такое считается разумным или даже гуманным поступком, значит, здравому смыслу пришел конец.

— Как дети? — спросил Зейтун.

— Хорошо, — ответила Кейти. — По тебе соскучились.

— Ты завтра отправишь их в школу?

— Постараюсь.

Он хотел бы, но не мог понять, почему Кейти тянет со школой. Дети должны учиться. Однако настроения ругаться с женой у него не было.

Они обсудили его планы на вторую половину дня. С одной стороны, город пустел, жителей становилось меньше, даже в центре. С другой стороны, эти лошади, проститутка, собаки… все приобретало какой-то апокалипсический, сюрреалистический характер. Зейтун подумал, что, возможно, лучше, если он останется дома, отдохнет. Все обдумает.

— Правильно, — поддержала его Кейти. Ей было намного спокойнее, когда он не болтался по улицам. — Посиди сегодня дома.

На том и порешили.


Нельзя сказать, что Зейтун не пробовал отвлечься. Он прилег на кровать Надимы, надеясь, что уснет. Но не мог перестать думать про собак. Кто убил этих несчастных животных? Таких беспомощных, таких доверчивых? Он по привычке попытался найти разумное объяснение действиям убийц. Но если они смогли добраться до собак с оружием и пулями, разве не проще было бы их покормить?


Поднявшись с кровати, он стал искать Коран. Никак не мог выбросить из головы одну главу, Аль-Хакка, «Неотвратимое». Взял книгу с Надиминой полки и нашел нужную страницу. Он помнил эту суру слово в слово:

Во имя Аллаха!

Аллаха Милостивого, Милосердного!

Неотвратимое!

Что есть неотвратимость?

Что даст тебе понять,

Что значит неизбежность?

Люди Самуд и Ад то, что грядет, назвали ложью.

Погублены за это были самудяне страшным гулом,

Что предвещал землетрясенье.

Погублены за это были и адиты

Стремительным, ревущим ураганом.

Аллах заставил бушевать его над ними

Все восемь дней и семь ночей подряд.

И будь ты там, ты б мог увидеть весь народ,

Что в смерти был подобен срубленным стволам

Дуплистых пальмовых деревьев.

Ужель ты видишь хоть одну живую душу,

Что избежала б наказанья?

И Фараон, и те, что жили до него,

И опрокинутые города в долине Тувы —

Все совершали тяжкие грехи

И отвергали каждого посланника Аллаха, —

За то их наказал Аллах сполна!

Когда ж из берегов своих излились воды,

Мы понесли вас по воде в плавучем ковше,

Чтоб это стало всем предупрежденьем

И чтоб внимающее ухо

Урок сей в памяти несло.

Зейтун вылез через окно на крышу. Грязное небо, прохладный ветер. Зейтун сел. Сидел и смотрел на город.

Содрогнулся от мысли, что собак могли убить вовсе даже не стражи порядка. Возможно, Кейти права, по городу бродят вооруженные банды и стреляют кого ни попадя.

Он прикинул, как может себя защитить. Что сумеет сделать, если бандиты придут сюда, по его душу? Пока в их районе все было спокойно. Но что, если грабители и сюда доберутся?

Темнело. Зейтун пожалел, что остался этим вечером один. Раздумывал, не поехать ли на Клэборн, рассказать Тодду и Нассеру про то, что видел.


Но Зейтун никуда не поехал, а сидел на крыше и старался не думать про собак на эстакаде. Наверно, он слишком любит животных — это его слабость, так было всегда. В детстве кого только не приносил домой! Ловил ящериц и крабов. Однажды несколько дней прятал на заднем дворе приблудного ослика, надеясь, что родители позволят его оставить и он сможет о нем заботиться. Но отец отругал его за ослика, как и за их с Ахмадом затею с разведением голубей. Если честно, идея завести голубей пришла в голову Ахмаду, а уж потом он втянул младшего братишку.

— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — спросил он как-то раз. Ахмаду было тогда шестнадцать, для Абдулрахмана он был непререкаемым авторитетом.

Ахмад заставил брата поклясться, что тот никому не выдаст секрет, повел его на крышу и продемонстрировал клетку, которую сам соорудил из проволочной сетки и дощечек. Внутри было гнездо из газетной бумаги и соломы, а в гнезде сидела птица — на взгляд Аблулрахмана, что-то среднее между почтовым голубем и горлицей. Ахмад планировал обзавестись дюжиной таких голубей, держать их на крыше, ухаживать за ними, кормить и попробовать научить их доставлять письма. Он спросил, не хочет ли Абдулрахман ему помогать. Тот сразу же согласился, и они договорились вместе заниматься голубями. Абдулрахман, младший, будет регулярно чистить клетки, а Ахмад, поскольку он старше и опытнее в делах такого рода, добывать птиц, кормить и дрессировать, когда придет время.

Они проводили на крыше все свободное время, смотрели, как голуби улетают и прилетают, кормили с руки, радовались, что птицы стали их признавать и не боялись садиться им на руки и на плечи.

Вскоре на крыше обитали уже тридцать с лишним птиц. Ахмад с Абдулрахманом строили им жилье не покладая рук, и вскоре на крыше вырос птичий город, но не из камней и самана, как дома по соседству, а из клеток, поставленных одна на другую; казалось, какие-то мозаичные хитросплетения вырастают из океана и уходят вглубь суши.

Все шло хорошо, пока про их увлечение не узнал отец. Махмуд посчитал это пустой тратой времени, а голубей — разносчиками заразы. После смерти Муххамеда он стал раздражителен и нетерпим — не случайно, мальчики при любой возможности старались улизнуть из скорбного дома. Махмуд настаивал, что это хобби отвлекает их от учебы и что, если они променяют образование на птиц, ему придется избавиться не только от голубей, но и от такой обузы, как безграмотные сыновья.

Он потребовал, чтобы они выпустили птиц на волю и разобрали птичий городок. Мальчики приуныли, бросились жаловаться матери, та попыталась вмешаться, но Махмуд был неумолим. Братья отказались уничтожать клетки; как-то утром, когда они собирались в школу, отец предупредил, что в их отсутствие сделает это сам.

Вернувшись из школы, Ахмад и Абдулрахман первым делом бросились на крышу. Птицы были на месте, клетки стояли нетронутые. Удивленные, мальчики побежали на кухню, где нашли сияющую мать. Оказалось, что, когда Махмуд вышел на крышу, птицы облепили его со всех сторон, безбоязненно садясь ему на плечи и на руки. Он так растрогался, что не смог их согнать. Птицам разрешено было остаться на крыше.


Махмуд умер несколько лет спустя. У него было больное сердце, но в Джебле говорили, что умер он от разбитого сердца. Так и не смирился со смертью своего золотого мальчика, гордости семьи и всей Сирии — его дорогого Мухаммеда.


Зейтун решил, что Нассер остался в другом доме. Видно, не захотел сюда прийти. Ладно, у Тодда есть моторка. И Зейтун лег спать в одиночестве.

Понедельник, 5 сентября

Утром Зейтун встал рано, помолился и поплыл кормить собак. Накануне он взял у Тодда мешок с сухим кормом.

— Мясо закончилось, ребята, — сказал он собакам. — Все, с концами.

Собаки не жаловались, уплетали корм за милую душу. И выглядели лучше, не такие были нервные, как в первые дни.

— Видите, я вас навещаю каждый день, — продолжал Зейтун. — Каждый день.

Потом он спустился в каноэ и поплыл на Клэборн-авеню. Тодда и Нассера он увидел завтракающими на крыльце. Зейтун прошел в дом и позвонил Кейти.

— Среди полицейских начались самоубийства, — сообщила жена.

Не всем оказалось по силам справляться с последствиями урагана. Два офицера полиции наложили на себя руки. Один, сержант Пол Аккардо, хорошо известный в городе — он руководил отделом по связям с общественностью и прессой, — был найден мертвым в служебной машине в соседнем Лалинге. Он застрелился. Второй, Лоренс Селестайн, покончил с собой на глазах у другого полицейского.

Зейтун был в шоке. У него всегда были хорошие отношения с полицейскими. И сержанта Аккардо он знал в лицо: тот часто мелькал на телеэкране и производил впечатление человека разумного и уравновешенного.

Кейти опять завела разговор про бесчинствующие банды, токсичные химикаты, бесконтрольное распространение инфекций и болезней. В очередной раз старалась убедить мужа уехать из города.

— Я позвоню попозже, — сказал Зейтун.


С Кейти связался Роб, муж Уолта; спрашивал, где они и не нужна ли им помощь. Он не поверил своим ушам, когда Кейти сказала, что Зейтун все еще в Новом Орлеане.

— Что он там делает?

— Ох, у него есть каноэ, вот он и разъезжает в нем по всему городу, — ответила Кейти, стараясь звучать как можно беззаботнее.

— Ему надо срочно уезжать, — сказал Роб.

— Я тоже так считаю, — вздохнула Кейти. — Каждый день ему об этом твержу.

Во время разговора Роб упомянул, что, спасаясь от урагана, они бросили свою кошку. Вообще-то она была уличная, вечно сбегала, они перед отъездом ее искали, но не нашли. Если Зейтун случайно окажется в их районе, попросил Роб, пусть поглядит: вдруг кошка попадется ему на глаза. Заодно мог бы взять себе бензиновый генератор, стоящий в гараже.


Кейти позвонила на Клэборн. Зейтун уже уходил. Она передала ему просьбу Роба. Для Зейтуна это был не ближний свет, мили три, не меньше, да еще надо перебираться с лодкой через хайвей, но он с радостью ухватился за это задание. Генератором он не заинтересовался: вряд ли тот поместился бы в каноэ. К тому же зная, что полиция охотится за мародерами, он предпочитал не иметь при себе ничего ценного.


Зейтун с Нассером отправились в дом Роба и Уолта. День был теплый и ясный. Решили по дороге заглянуть в дом Нассера. Проплыли по Фонтенбло до Наполеон-авеню: дом стоял на углу Наполеон и Гальвес. Нассер хотел посмотреть, нельзя ли спасти какие-нибудь вещи.

Дом стоял в воде по самую крышу. Внутрь не пробраться и ничего не спасти. Для Нассера это не стало неожиданностью — он был готов к такому повороту. Сказал:

— Поехали.


До дома Уолта и Роба они доплыли по автомагистрали Джефферсона Дэвиса. Здесь вода поднялась сравнительно ненамного, дюймов на восемнадцать. Зейтун выбрался из каноэ и подошел к парадной двери. Осмотрелся — дом не пострадал. Кошки не было видно. Зейтун подумал, не махнуть ли через забор, вдруг она прячется на задворках, но не стал рисковать — слишком подозрительно, может насторожить соседей и полицию.

Они развернулись и направились домой. На обратном пути миновали почту на пересечении Джефферсона Дэвиса и Лаффит-стрит; на импровизированной эвакуационной площадке вертолетов не было, лишь толклись спасатели.

— Ты готов уехать? — спросил Зейтун Нассера.

— Не сегодня, — ответил тот.


В тот вечер они вместе помолились на крыше гаража, а потом пожарили гамбургеры на гриле. Ночь была тихая и душная. Изредка раздавался звук бьющегося стекла, да гул низко летящего вертолета. Но в целом, казалось, в городе наступило хрупкое равновесие. Засыпая, Зейтун думал о том, как сильно он соскучился по Кейти и детям, и спрашивал себя, не пора ли ему уезжать.

Вторник, 6 сентября

После утренней молитвы Зейтун отправился к собакам и насыпал им сухого корма, которым с ним поделился Тодд, где-то раздобывший еду для своего питомца. Вернувшись домой за Нассером, он увидел, что тот его ждет со своей черной брезентовой сумкой.

— Ну что, готов? — спросил Зейтун, кивнув на сумку.

Нассер сказал, что да, он готов эвакуироваться. Зейтун огорчился, что опять остается один, но порадовался за друга: хорошо, что тот скоро окажется в безопасности. Еще больше Зейтуна порадовало, что теперь не придется тесниться вдвоем в палатке. Нассер залез в каноэ, и они тронулись в путь.


Вот и парковка перед почтой. Они вдвоем раз пять проплывали мимо этого места, и каждый раз Зейтун спрашивал, хочет ли Нассер улететь, но тот — до сегодняшнего дня — не был готов.

— Вон он, тебя дожидается, — сказал Зейтун, указывая на оранжевый вертолет, замерший на парковке.

Подплыв ближе, они увидели: что-то не так. Вертолет стоял, завалившись набок.

— Только не это, — вырвалось у Нассера.

Винт вертолета был сломан, трава вокруг почернела.

— Разбился, — сказал потрясенный Зейтун.

— Разбился, — еле слышно повторил за ним Нассер.

Они приблизились к вертолету. Кроме них на площадке — ни души; похоже, никто не пострадал. Ни дыма, ни спасателей. Авария, по-видимому, случилась накануне. Все, что осталось от вертолета, — куча искореженного оранжевого металла. Нассеру сегодня не улететь.


Ошеломленные, они вернулись на Клэборн. Зейтун позвонил Кейти. Он колебался, говорить ли ей про аварию; зная, что она расстроится, предпочел не упоминать.

— Ты устроила детей в школу? — спросил он.

Кейти сказала, что пыталась, но пока не получается.

Зейтун громко вздохнул.

— Ты как тот человек, который, потеряв верблюда, ищет поводок, — сказала Кейти, не упустив возможности подразнить мужа. Это была одна из любимых присказок Зейтуна, и он ее повторял всякий раз, когда Кейти, по его мнению, сосредотачивалась на деталях, упуская главное.

Зейтун не повеселел.

— Ну же, дорогой… — сказала Кейти.

Сейчас школа ее не особенно волновала, важнее было уговорить Зейтуна уехать из города. Над этим она ломала голову всю ночь и все утро. Мэр Нэйгин объявил принудительную эвакуацию.

— Принудительную, — подчеркнула Кейти.

Власти опасались распространения кишечной инфекции, возник риск заболеваний брюшным тифом, холерой, дизентерией. Антисанитарные условия в городе угрожали здоровью людей.

— Я не пью воду из-под крана, — сказал Зейтун.

— А как насчет вредных отходов? — не сдавалась Кейти. — Ты же знаешь, сколько всякого дерьма зарыто в землю.

Она напомнила мужу, что некоторые районы построены на месте свалок, где полно было мышьяка, свинца, ртути, бария и других канцерогенов. Что, если они начнут проникать повсюду?

Зейтун не знал, что ответить. Пообещал, что будет осторожен.

О том, что и сам начал подумывать об отъезде, он не сказал. Жить становилось все труднее, а дел — все меньше. Людей в городе осталось совсем немного, так что и помогать-то уже было некому. Были, конечно, его дома, за которыми надо присматривать, да собаки, которых надо кормить. Кто о них позаботится? Так что пока, сказал Зейтун жене, он остается, но будет осторожен. Сказал, что любит ее и через пару часиков снова позвонит.


Зейтун в одиночестве отправился в путь, но вскоре, на углу Канал и Скотт-стрит, навстречу ему выскочил небольшой военный катер. На борту было трое мужчин: солдат, человек с видеокамерой и еще один, с микрофоном и блокнотом. Они помахали, чтобы он остановился; один представился репортером. Спросил:

— Что вы делаете в городе?

— Объезжаю дома друзей. Смотрю, не нужно ли кому помочь.

— С кем вы работаете? — спросил репортер.

— С кем угодно, — ответил Зейтун. — Я работаю со всеми.


По дороге на Клэборн Зейтун подумал: а вдруг братья и сестры увидят его по телевизору? Вот было бы здорово: они узнают, что он делает что-то хорошее для города, который его приютил. Зейтуны были ребята гордые, вечно соревновались друг с другом, стремились быть первыми во всем, а мерилом были достижения старшего брата. Никто, правда, не смог подняться так высоко, как Мухаммед, ни за кем не числились подобные успехи. Но Зейтун в очередной раз почувствовал, что остался в Новом Орлеане по воле Аллаха, что Аллах его испытывает и он должен выполнить свое предназначение. И сколь бы глупым это ни показалось, надеялся, что братья и сестры смогут увидеть, как он — снова на воде, снова моряк! — помогает людям, как и подобает праведному мусульманину.


Вернувшись на Клэборн-авеню, 5010, Зейтун увидел привязанную к веранде бело-голубую моторку. А войдя в дом, наткнулся на совершенно незнакомого человека.

— Вы кто? — спросил Зейтун.

— А вы кто? — спросил незнакомец.

— Я — владелец этого дома.

Незнакомец извинился и представился, Его звали Ронни; как-то он проезжал мимо, ища, откуда бы позвонить, и заметил, что вода не достигла телефонной распределительной коробки. Тогда он зашел в дом и с тех пор заезжал сюда периодически, звонил брату, пилоту вертолета. Ронни (белый, лет тридцати пяти, рост — около шести футов, вес — фунтов двести) сказал, что работает в компании, занимающейся подрезкой деревьев.

Выгонять его Зейтун не собирался. Наоборот, он был рад, что в городе нашлась еще одна живая душа, не попавшая в беду. Оставил Ронни внизу, а сам поднялся на второй этаж проверить, работает ли душ. Там он обнаружил Нассера.

— Ты видел этого парня, как его, Ронни? — спросил Зейтун.

Нассер ответил, что да, видел, и тот показался ему довольно приятным. Они согласно решили, что больше — лучше, чем меньше, и что если человеку иногда нужно позвонить по телефону, то какое они имеют право лишать его общения с внешним миром?!


В это трудно было поверить, но душ до сих пор работал! И почему ему раньше не пришло в голову проверить?! Настоящее чудо! Зейтун сказал Нассеру, что идет мыться.

— Не задерживайся, — велел тот, — я следом.

Никогда еще Зейтун так не наслаждался, стоя под душем. Он смыл с себя весь пот и грязь и еще всякую пакость — наверняка там было немало всего. Потом спустился вниз и сказал Нассеру:

— Твоя очередь.

А сам снял трубку и набрал испанский номер Ахмада. Он хотел быстро с ним переговорить перед тем, как звонить Кейти.


И снова брат стал уговаривать его уехать.

— Ты не понимаешь, что происходит? Нам такое показывают по телевизору!

Зейтун объяснил, что хаос его не коснулся. Если не считать бандитов на бензоколонке «Шелл», поездки по городу в каноэ проходили без приключений.

— Слушай, — сказал он возбужденно, — меня могут показать по телевизору, у меня тут один малый брал интервью. Последи. И Кейти скажи.

Ахмад вздохнул:

— Короче, ты остаешься.

— Пока да.

Ахмад знал, что спорить с братом бесполезно. Но ему очень хотелось напомнить Зейтуну, что, даже если он теперь чувствует себя в безопасности, неприятности могут поджидать его за любым углом. В городе бесчинствуют вооруженные банды, сказал он. В новостях только и говорят о том, что Новый Орлеан превращается в Дикий Запад. Ахмад осознавал свое бессилие и ненавидел это чувство. Он знал, что младший брат считает его излишне осторожным.

— Очень тебя прошу, уезжай, ради своей замечательной семьи, не жди, пока что-нибудь случится!

Зейтун держал клочок бумаги с номером телефона Юко в Финиксе. Надо срочно позвонить Кейти, пока она не начала волноваться. И так он уже опоздал на десять минут. Зейтун уже прощался с Ахмадом, как вдруг услышал с веранды голос Нассера. Тот с кем-то разговаривал.

— Зейтун! — позвал его Нассер.

— Что?

— Поди сюда, тут какие-то люди спрашивают, не нужна ли нам вода.

Зейтун решил, что это такие же, как они с Нассером, доморощенные спасатели — передвигаются на лодках, ищут, кому помочь.

Закончив разговор, он поднял глаза и увидел, что в дом врывается группа мужчин, все вооружены. Повесив трубку, он пошел к входной двери.

Часть III

Среда, 7 сентября

Кейти проснулась в тревоге. Одела и покормила детей, стараясь не думать о том, что муж так вчера и не позвонил. А ведь обещал. Юко посоветовала ей не беспокоиться раньше времени. Глупо волноваться. Не прошло еще и суток; удивительно, как вообще Зейтуну удавалось поддерживать с ними регулярную связь. Кейти согласилась с подругой, но знала, что не успокоится, пока не услышит его голос.


Юко отвезла своих детей в школу и, вернувшись, занялась ребятами Зейтунов, в то время как сама Кейти металась по гостиной с телефоном в руке.


В девять позвонил из Испании Ахмад.

— Тебе Абдулрахман сегодня не звонил? — спросил он.

— Нет. А тебе?

— Со вчерашнего дня не звонил.

— Так ты с ним вчера говорил? — спросила Кейти.

— Да.

— Значит, он тебе звонил, а мне нет.

— Он как раз собирался тебе позвонить. Почему-то очень быстро оборвал разговор. Кто-то подошел к двери.

— Кто это был? — спросила Кейти; у нее душа ушла в пятки.

— Представления не имею.


Кейти позвонила в дом на Клэборн-авеню — слушала длинные гудки, двенадцать гудков.


У нее сдали нервы. Он должен сегодня позвонить, сказала она себе. Я его убью, если в полдень не позвонит.

Десять часов в Финиксе — полдень в Новом Орлеане. Кейти ждала звонка от мужа. Но телефон молчал в десять, в одиннадцать — час дня в Новом Орлеане. Когда в Финиксе наступил полдень, Кейти была на грани отчаяния.

Она снова позвонила на Клэборн. Никто не отвечал.

Юко предложила ей рассуждать логически: то, что телефон в доме на Клэборн-авеню до сих пор работал, больше похоже на чудо. Скорее всего, он просто вышел из строя. Зейтун обязательно найдет способ с ней связаться. Он в затопленном городе, говорила Юко, ему нужно время, чтобы сориентироваться.

Кейти немного успокоилась, но метаться по комнате не перестала.

Юко увезла ребят в торговый центр. Ей очень не хотелось оставлять подругу одну, но дети нервничали, глядя на издерганную мать. Юко была уверена, что Зейтун позвонит в их отсутствие, а пока почему бы ребятам немного не развлечься? В торговом центре можно перекусить, Зак может зайти в игровой зал. Домой вернуться Юко планировала часам к трем.

Кейти снова позвонила на Клэборн. И снова — тишина.

Позвонил Уолт.

— Какие новости от Зейтуна? — спросил он.

— Пока ничего.

Кейти позвонила Аднану, брату мужа.

— Меня до сих пор мучает совесть, — начала она. В прошлом их разговоре она вынуждена была сказать, что ее сестры отказались приютить Аднана и его беременную жену Абир. Ей было очень стыдно.

— Кейти, не волнуйся. Мы в порядке, — сказал Аднан.

Они с Абир и ее родителями все еще были в Батон-Руже.

Проведя в машине пару ночей, они вернулись в мечеть и с тех пор ночевали там на полу.

— Как Абдулрахман? — спросил Аднан.

— От него никаких вестей. А ты что-нибудь знаешь?

Аднану муж тоже не звонил.


Оставшись одна, Кейти, чтобы отвлечься, включила телевизор. Новостей она избегала, пощелкав пультом, нашла ток-шоу Опры Уинфри. Вернее, решила, что наткнулась именно на ее передачу. Скоро Кейти поняла, что это был репортаж, в котором повторялись фрагменты предыдущей передачи: Опра беседовала с главой полиции Нового Орлеана Эдди Компассом и мэром Нэйгином.

Компасс сокрушался по поводу огромного количества преступлений на стадионе «Супердоум». «Там были совсем маленькие дети. Их насиловали», — плакал он. «В течение трех дней мы в основном занимались раздачей продуктов, пришлось воевать с толпой, люди… как бы это сказать… вот почему люди, по моему мнению, озверели — они не были готовы. Они оказались в ловушке. Ожидаешь увидеть одно, а тут такое… Люди провели там пять дней, в этом чертовом ʽСупердоумеʼ, рядом с трупами. На их глазах убивали и насиловали. Вот это настоящая трагедия. Люди совали нам умирающих детей», — делился своими впечатлениями мэр Нэйгин.

Кейти выключила телевизор. Позвонила на Клэборн. Пять звонков, шесть, семь… Опять ходила из угла в угол. Вышла на улицу, в объятия изнуряющей жары, быстро вернулась в дом. Опять позвонила. Звонки уходили в гулкую бездушную пустоту.


Четыре часа. От Зейтуна — ни слуху ни духу.

Кейти позвонила Ахмаду в Испанию. Никаких новостей. Он весь день звонил на Клэборн, но безрезультатно.


Под вечер вернулись дети.

— Папа не звонил? — спросила Надима.

— Пока нет, — ответила Кейти. — Надо еще подождать.

Кейти, как ни старалась, не смогла сдержаться и разрыдалась. Извинилась и убежала к себе, в спальню для гостей. Ей не хотелось, чтобы девочки видели ее в таком состоянии.


Пришла Юко и села рядом с Кейти на кровать. Прошел всего один день, сказала она. Что такое один день для человека, живущего в городе без связи, без машины? Завтра Зейтун позвонит. Кейти взяла себя в руки. Они вместе помолились. Юко права, прошел всего один день. Завтра он обязательно позвонит.

Четверг, 8 сентября

Кейти проснулась в неплохом настроении. Вероятно, Зейтун даже не осознал, что забыл ей позвонить. Скорее всего, спасал очередную партию людей, животных или дома и так закрутился, что напрочь обо всем забыл. В то утро Кейти была настроена решительно: она не имеет права распускать нюни в присутствии детей. Приготовила им завтрак, притворяясь беззаботной и спокойной. Поиграла на «гейм-кьюб» с Закари и вообще все утро развлекала детей.


Периодически Кейти нажимала кнопку повторного вызова на домашнем аппарате Юко. Звонки на Клэборн оставались без ответа.

Время шло. Наступил полдень.

Кейти начала терять самообладание.

— Я должна ехать в Новый Орлеан, — заявила она Юко.

— Забудь, — ответила та и забросала Кейти практическими вопросами. На чем она намерена передвигаться по городу? Собирается купить катер? Будет прятаться от стражей порядка и сама займется поисками мужа? Юко была решительно против. — Хватит и того, что мы сходим с ума из-за Зейтуна, — сказала она.


Позвонил Ахмад. Накануне он казался спокойным, но сегодня в его голосе появились тревожные нотки. Кейти запаниковала. Если уж Ахмад, сделанный из того же теста, что и ее муж, а оба — такие же стойкие, как их отец, Махмуд, который, привязанный к бочке, целых два дня носился по штормовому морю, считал, что дела плохи, то от Кейти и подавно нельзя было ждать ничего другого.

Ахмад сказал, что постарается связаться с телеканалом, корреспондент которого брал у Зейтуна интервью. И со всеми агентствами, занимающимися розыском пропавших в Новом Орлеане людей. И с представителями береговой охраны. Кейти и Ахмад договорились созвониться, как только узнают что-либо новое.

Дата: четверг, 8 сентября 2005 года, 19.08.04 + 02.00 Кому: [email protected] По какому поводу: Ref. AMER-6G2TNL


Уважаемые господа, большое спасибо за ответ.

Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы сообщить нам хорошие новости о нем.

Он мой брат, он много лет жить в Новый Орлеан:

4649 Дарт-стрит, Новый Орлеан Новый Орлеан, Луизиана 70 125—2716

Я сам находиться в Испании, но ее жена и дети уехали за день до удара «Катрина» в АРИЗОНА, его жена: миссис Кейти Зейтун, действующий телефон 408- [не указан]

Дополнительная информация:

он остался дома без телефона, но иметь маленькую лодку и ежедневно ездить к: мистер ТОДД по адресу:

5010 Ю. Клэборн-авеню 70 125—4941 Новый Орлеан

Последний звонок был 6 сентября в 14.30 по местному времени, после этого до сих пор ни звонков ни вестей. Телефон, которым он пользовался, звонит, но никакого ответа. Я посылаю его фотографию может пригодится.

Благодарю,

искренне Ваш,

Ахмад Зейтун.

Во второй половине дня посыпались звонки от Зейтунов, живущих в Сирии. Первой дозвонилась Фахзия. Она была учительницей средней школы в Джебле и прекрасно говорила по-английски.

— Что нового от Абдулрахмана?

Кейти сказала, что за последние два дня — ничего.

На том конце провода — долгая пауза. И снова:

— Так ты ничего не знаешь про Абдулрахмана?

Кейти объяснила, что телефоны не работают, что Зейтун, скорее всего, ищет, как с ними связаться. Но Фахзию такой ответ не устроил.

— Постой, ты хочешь сказать, что ничего не знаешь про Абдулрахмана?

Кейти очень любила своих сирийских родственников, но если и они начнут давить на психику… Она извинилась и повесила трубку.

Ужинать Кейти не стала. Она вышагивала по дому, не выпуская телефонную трубку, которая будто приросла к руке. Прокручивала в голове возможные варианты: кто из знакомых и каким образом мог бы помочь. Поняла, что в городе нет ни единой знакомой души. Ее охватило отчаяние. Как такое возможно — чтобы в 2005 году в Соединенных Штатах целый город оказался полностью отрезан от мира?!


В тот же вечер, когда Кейти проходила мимо одной из спален, думая, что дети уже спят, она услышала, как Аиша шепчется с кем-то из дочерей Юко.

— Вода затопила наш дом на десять футов, — сказала Аиша.

Кейти, затаив дыхание, застыла под дверью.

— И мы не можем найти моего папу.

В ванной Кейти уткнулась лицом в полотенце и взвыла. Ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

Пятница, 9 сентября

У Кейти не было другого выбора, кроме как соврать. Она никогда прежде не обманывала детей, но сейчас это было необходимо, иначе они совсем расклеятся. Она планировала отправить их в школу в ближайший понедельник, и детям, чтобы не растеряться в новой обстановке, нужна была уверенность, что с отцом все в порядке, что с ним есть связь. Вот почему за завтраком на вопрос Аишы, не звонил ли папа, Кейти, не моргнув глазом, ответила:

— Ага, звонил, вчера вечером.

— На какой телефон? — спросила Надима — они-то не слышали никаких звонков.

— На здешний, — сказала Кейти. — Я взяла трубку после первого же звонка.

— Так он, значит, дома? — спросила Надима.

Кейти кивнула. Какими бы умными и проницательными не были дети, они все же купились на ее хитрость. По крайней мере старшие. Не важно, заподозрили Надима и Закари что-нибудь или нет, они просто хотели ей поверить. Что чувствовали Сафия и Аиша, Кейти не могла точно сказать. Во всяком случае, на время детские страхи отступили, чего никак нельзя было сказать про ее собственные.


После завтрака зазвонил телефон. Кейти схватила трубку. Звонила Аиша, другая сестра Зейтуна. Она была директором начальной школы в Джебле и тоже знала английский.

— Где Абдулрахман? — спросила она.

— В Новом Орлеане, — спокойно ответила Кейти.

Аиша пояснила, что последние несколько дней никто из братьев и сестер с Зейтуном не разговаривал. Сам он им несколько раз звонил в первые дни после шторма, а потом пропал. Аиша звонит по просьбе всех родных, и она очень волнуется.

— С ним все в порядке, — сказала Кейти.

— Откуда у тебя такая уверенность? — спросила Аиша.

Кейти не нашлась, что ответить.


Она залезла в интернет, и сразу же на нее обрушился поток жутких новостей. По подсчетам городских властей число погибших в городе и пригородах составило пока 118 человек, но мэр Нэйгин предположил, что окончательные цифры могут возрасти до десятка тысяч. Кейти проверила свой почтовый ящик. Зейтун никогда не пользовался электронной почтой, ну а вдруг… Кейти не могла исключить и такую возможность. Она обнаружила письмо от Ахмада. Он написал в еще одно агентство помощи беженцам и копию отправил Кейти.

От кого: КапЗетун

Дата: пятница, 9 сентября 2005 года 22.12.05 + 02.00

Кому: [не указано] @arcno.org

По какому поводу: ищу моего брата / Абдулрахмана Зейтуна


Уважаемые господа,

будьте так любезны, если это возможно, узнать от вас про людей, которых насильно заставили покинуть дома из Нового Орлеана, в прошлый четверг, 6 сентября, где они сейчас?

Я бы хотел навести справки про моего брата, с которым мы потерять связь, начиная с четверга, 6 сентября, после 14.30. В то время он передвигался на маленькой лодке от дома 5010, Ю. Клэборн-авеню 70 125—4941 Новый Орлеан по адресу 4649, Дарт-стрит, он там жил.

Подробности насчет моего брата:

Абдулрахман Зейтун

Возраст: сорок семь лет

Адрес: 4649 Дарт-стрит— Новый Орлеан, Луизиана 70 125— 2716. С того времени до сих пор у нас нет о нем никаких новостей.

Пожалуйста, помогите нам.

Заранее благодарю,

Ахмад Зейтун.

Малага, Испания

В полдень по Новому Орлеану Кейти позвонила в дом на Клэборн. Телефон звонил без остановки, а Кейти так хотелось, чтобы гудки прервались и в трубке зазвучал голос мужа… В течение дня она звонила еще много раз, но все тщетно. Гудкам не было конца.


Позвонили Уолт с Робом. Кейти сказала им, что о Зейтуне ничего не знает, и спросила, нет ли у Уолта кого-нибудь, кто бы мог ей помочь. Уолт, похоже, знал в городе всех и находил выход из любого положения. Он пообещал позвонить одному своему другу, федеральному маршалу[10]; тот, насколько Уолту было известно, находился в пригороде Нового Орлеана — вдруг он сможет проникнуть в город и попасть в дом на Клэборн.


В тот вечер, укладывая детей спать, Кейти заставила себя нацепить маску уверенности. Они спросили, затопило ли их дом. Она призналась, что да, затопило, но, поскольку их отец — строитель, им невероятно повезло — он сможет быстро все отремонтировать.

— И знаете, что, — сказала она, — у вас у всех в спальнях будет новая мебель!

Суббота, 10 сентября

Позвонил Уолт. Он поговорил со своим другом, федеральным маршалом. Тот попытался проехать к дому на Дарт-стрит, но не смог близко подобраться — улицы оставались под водой.

Уолт сказал, что свяжется с другим приятелем, у которого есть вертолет. Будет ли вертолету где приземлиться, как они намерены разыскивать Зейтуна, Уолт не имел ни малейшего представления; он только пообещал навести справки и вскоре перезвонить Кейти.


По привычке ровно в полдень Кейти позвонила в дом на Клэборн. Как и прежде, никто не ответил.


Снова родные Зейтуна.

— Кейти, где Абдулрахман? — прозвучал вопрос. Звонила Люси, одна из племянниц мужа. Все племянники и племянницы Зейтуна свободно говорили по-английски и выступали в качестве переводчиков для других членов семьи.

— Я не знаю, — ответила Кейти.

Трубку взяла двоюродная сестра Зейтуна.

— Ты должна его разыскать! — настаивала она.

Братья и сестры Зейтуна звонили все утро: из Латтакии, из Саудовской Аравии. Не звонил ли он Кейти? Почему она не поехала в Новый Орлеан его искать? Она что, телевизор не смотрит?

Кейти сказала, что нет, не смотрит, не может себя заставить.

Родные Зейтуна ее просветили. Город захлестнула волна грабежей, убийств, изнасилований. Там царит хаос, анархия. Родственники повторяли слова мэра Нэйгина, заявившего, что люди «озверели». По иронии судьбы, Кейти привелось услышать отчет американских средств массовой информации о состоянии дел в Новом Орлеане из уст родственников мужа, рассеянных по миру. Одному Богу известно, подумала она, каких только небылиц не наплетут журналисты.

По словам родных Зейтуна, в город были доставлены двадцать пять тысяч мешков для трупов.

— Как вы можете жить в такой стране? — спрашивали они. — Переезжайте в Сирию, здесь намного безопаснее.

Кейти не могла справиться ни с вопросами, ни с давлением с их стороны. Она чувствовала себя беспомощной, обессилевшей, испуганной. Стараясь никого не обидеть, поспешила закончить разговор.


Кейти пошла в ванную и впервые за много дней посмотрела на себя в зеркало. Вокруг глаз — черные круги. Она сняла хиджаб и ахнула: что случилось с ее волосами? До всех этих событий у нее было от силы десять седых волосков, а сейчас на лоб свисает белая прядь, шириной в ладонь.


Юко запретила Кейти отвечать на звонки из Сирии. Сама снимала трубку и объясняла родным Зейтуна, что Кейти делает все, что может, все, что в человеческих силах.


Юко и ее муж Ахмад повезли Кейти и детей в «Колизей»[11], где Красный Крест устроил пункт медицинской помощи новоорлеанцам. Там же работали различные агентства по розыску пропавших людей, собирая информацию и помогая семьям воссоединиться. Кейти привезла с собой фотографию Зейтуна и все сведения о муже, какие только смогла найти.

В спортивном зале им представилась мрачная картина. Там собрались десятки беженцев из Нового Орлеана; выглядели они так, словно только что прибыли. Раненым и покалеченным оказывали медицинскую помощь; на раскладушках спали целые семьи; повсюду валялись кучи одежды. Девочки вцепились в Кейти, не отходили от нее ни на шаг.

Работники Красного Креста записали всю информацию о Зейтуне, отсканировали его фотографию. Вели себя очень профессионально и дружелюбно, заверили Кейти, что им удалось разыскать несколько тысяч человек, разбросанных по всей стране, и что каждая новая история необычнее предыдущей. Посоветовали Кейти не волноваться: с каждым днем жизнь все увереннее входит в привычную колею.

Кейти вышла окрыленная. Вероятнее всего, Зейтун ранен. Может, даже попал в больницу, а там его накачали снотворным. Может быть, его нашли где-нибудь без сознания и без документов. Надо только подождать, пока врачи и медсестры обнаружат его в списках пропавших.

Но теперь дети были сбиты с толку. Что на самом деле: у отца все нормально или его жизнь в опасности? Как-то все запутано. Ведь мама сказала, что у него все в порядке, он в безопасности, плавает по городу в своем каноэ. Но тогда зачем сообщать о нем в Красный Крест? Почему зашла речь о списках пропавших без вести, при чем тут полиция и служба береговой охраны? Кейти хотела защитить их от всего этого, но не смогла. У нее не хватило сил. Она чувствовала себя слабой и уязвимой.


Вернувшись домой, Кейти снова позвонила на Клэборн. Звонки остались без ответа. Все это время она убеждала себя, что телефон, вероятно, не работает, но в тот день сумела дозвониться в телефонную компанию. Там ей объяснили, что, если бы телефон отказал, она бы слышала в трубке частые гудки, означающие, что линия вышла из строя. Но гудки были обычные, так что вывод напрашивался только один: телефон работает, а вот ответить на него — некому.


Аиша переживала больше всех. Ее мучили противоречивые чувства: она то отчаивалась, то смирялась. Раздражалась из-за пустяков. Не могла сконцентрироваться. Ушла в себя и часто плакала в одиночестве.

В тот вечер, после того как остальные дети уснули, Кейти примостилась на кровати у Аишы. Поддерживая одной рукой тяжелые черные дочкины волосы, другой рукой их расчесывала. То же самое Кейти делала, успокаивая перед сном Надиму; так же когда-то, искупав девочек, расчесывала волосы самой Кейти мама Юко. На обеих — мать и дочь — это действовало успокаивающе, расслабляло. Кейти тихонько напевала какую-то песенку, название которой даже не помнила; Аиша, натянутая как струна, сидела в кровати, но не противилась. Кейти была уверена, что дочка успокоится, свернется калачиком у нее на коленях и уснет.

— Ты с папой говорила? — спросила Аиша.

— Нет, деточка, пока нет.

— Он умер?

— Нет, малышка, не умер.

— Он утонул?

— Нет.

— Они нашли его тело?

— Солнышко, перестань.

В какой-то момент Кейти взглянула на щетку и вздрогнула — щетка была забита волосами. У Аиши волосы вылезали целыми прядями.

Глаза девочки наполнились слезами. Кейти всхлипнула.

Что может быть страшнее этого? — подумала Кейти. Ничего страшнее этого быть не может.

Воскресенье, 11 сентября

Прошло шесть дней с тех пор, как Кейти в последний раз разговаривала с Зейтуном. Она уже ничем не могла объяснить его молчание. И пытаться бессмысленно. Город забит спасателями; власти уверяют, что никого из жителей практически не осталось.


И все-таки она снова стала перебирать в уме возможные варианты. Если бы он все еще был в Новом Орлеане и плавал по городу на своем каноэ, то наверняка бы позвонил ей из дома на Клэборн. Если б тамошний телефон перестал работать, он уже разыскал бы другой. Случись ему столкнуться с военными, он бы попросил их помочь связаться с Кейти. Чтобы Зейтун, находясь в городе, не нашел способа ей позвонить… нет, быть такого не может!

Значит, остается одно: он уехал из города. Может, у него закончились вода и продукты. Может, он согласился эвакуироваться на вертолете или на спасательном катере. Но если бы его увезли и поместили в какой-нибудь приют для беженцев, он бы сразу же позвонил.

Кейти было известно, что в городе из воды вылавливают трупы, которых невозможно опознать. Он может быть среди погибших, сказала она себе. Твой муж мог умереть. Она знала, что творится в городе. Сообщениям о разгуле преступности она не очень-то доверяла, но допускала, что убийства случаются. Это могло быть ограбление, думала она. В один из наших домов залезли грабители, Зейтун там оказался, сцепился с ними…

Утонуть он не мог. Не мог стать жертвой несчастного случая. Она слишком хорошо знала своего мужа. Невозможно представить, что он попал в какую-нибудь переделку — Зейтун слишком умен и предельно осторожен. Даже если бы и случилась беда, он бы уцелел. Он бы выжил, дождался помощи. В полдень по Новому Орлеану Кейти позвонила на Клэборн. Долго не клала трубку — ей необходимо было услышать голос мужа! — но никто не ответил.


Пора было подумать о страховании жизни, о том, как в одиночку растить четверых детей. Сумеет ли она вести бизнес? Конечно, нет. Может, хотя бы что-нибудь похожее… Наверно, придется продать дома, которые они сдают в аренду. Или все же с этим она сможет сама управиться? Слишком много вопросов. Пожалуй, придется избавиться от фирмы, но дома сохранить. Или продать парочку домов, оставить столько, сколько она одна потянет. Оставаться жить в Новом Орлеане или переехать в Батон-Руж? А может быть, в Финикс? Если переезжать, так уж точно в Финикс.

И сколько надо ждать, прежде чем смириться с худшим? Неделю? Две? Три?


Кейти вышла в интернет и обнаружила еще одно письмо от Ахмада. В этот раз он написал на телеканал, показавший коротенькое интервью с Зейтуном. Сидя в своем кабинете в Испании, Ахмад выяснил, по какому каналу прошел репортаж, и отыскал одного из продюсеров.

От кого: КапЗетун

Дата: воскресенье, 11 сентября 2005 года 02.01.34 + 02.00

Кому: [не указано]@wafb.com

По какому поводу: районы Нового Орлеана, затронутые ураганом Катрина

Уважаемые господа,

как меня сообщили некоторые друзья в Батон-Руж, 5 сентября Вы встречались с моим братом:

Его имя Абдулрахман Зейтун, 47 лет, в Новом Орлеане, в зоне затопления, 4649, Дарт-стрит, Луизиана 70 125—2716, там он живет, наш друг видеть его в Вашем репортаже по 9 каналу TV WAFB от 6 сентября.

С того времени и до сегодняшнего момента у нас нет с ним связи. Будьте так любезны, сообщите мне, пожалуйста, когда и в какое время Вы с ним встречались? Или если у Вас есть какая-то дополнительная информация?

Заранее благодарю,

Ахмад Зейтун.

Малага — Испания

Кейти обнаружила веб-сайт с фотографиями затопленного Нового Орлеана с высоты птичьего полета. Она бродила по карте, пока не нашла Аптаун, потом несколько раз щелкнула мышью, чтобы увеличить изображение, и увидела, что стало с их районом и ее домом. Никогда бы не поверила, что вода может быть такой грязной! Выглядит так, будто город утопает в море мазута и нефтепродуктов.


Она обзвонила всех знакомых, которые, по ее мнению, могли оставаться в городе. Безрезультатно.


Юко и Ахмад ее успокаивали.

— Он человек старой закалки, — сказал Ахмад. Для крепких и независимых людей вроде Зейтуна исчезнуть на пару дней — в порядке вещей. — Теперь такие редко встречаются.

Юко старалась не подпускать Кейти к телефону и телевизору. Но до Кейти долетали обрывки информации из радиоприемника в машине. В «хонде» она прослушала еженедельное обращение президента Буша. Он, сравнивая ураган «Катрина» с событиями 11 сентября и войной с терроризмом, сказал: «Америка столкнулась еще с одним бедствием, которое повлекло за собой огромные разрушения и унесло множество жизней. Наша страна преодолеет это несчастье и станет в результате только сильнее».

Понедельник, 12 сентября

Детей пора было отправлять в школу, они и так уже пропустили почти две недели. Странно приступать к занятиям в середине сентября, но необходимо было восстановить хоть какое-то подобие порядка.

Кейти обзвонила несколько мест. Ближе всего находилась начальная школа имени доктора Ховарда К. Конли. «Приводите», — сказали ей по телефону. Это касалось девочек, старшеклассника Зака пристроить было сложнее.

Дочки разволновались. Им не хотелось идти в новую школу, где они никого не знают и их будут дразнить «беженками». Почему нельзя подождать до возвращения в Новый Орлеан? Чему их будут учить в новой школе? Здесь и учебники, и учебный план — все другое. Стоит ли огород городить? Стоит, сказала Кейти, по той простой причине, что их отец хотел, чтобы они учились. И точка.

Юко с Ахмадом купили им школьные принадлежности: папки, тетрадки, карандаши, ручки и, конечно, рюкзаки, разукрашенные Покемонами и Hello Kitty. Девочки немного успокоились, но сама Кейти, ведя их в кабинет директора школы, ужасно нервничала. На Аишу она просто не могла смотреть. В блестящих черных глазах дочери Кейти читала те же страхи, что испытывала сама: здесь, в Финиксе, на новом месте, начиналась новая жизнь, уже без папы.


На обратном пути Кейти услышала по радио последние новости из Нового Орлеана. По официальным данным погибло 279 человек. Каждый день число погибших увеличивается на сотню, а ведь спасатели только-только начали вывозить тела.

Не пора ли ей готовиться к похоронам? Прошло уже семь дней. Чем объяснить такое долгое молчание мужа? Президент Буш уже два или три раза побывал в Новом Орлеане. Если уж президент добрался до Джексон-сквер на пресс-конференцию, Зейтун-то уж точно нашел бы телефон и ей позвонил. При условии, что он жив…

Вторник, 13 сентября

Отправив детей в школу, Кейти совсем расклеилась. У нее появилось больше времени для себя, больше времени для переживаний, больше времени, чтобы строить планы на будущую несчастливую жизнь.


Каждый час она звонила в дом на Клэборн-авеню и Зейтуну на мобильный в надежде, что он сумел зарядить телефон.


Число погибших выросло до 423-х.


Кейти нашла телефон подружки Тодда Гамбино и позвонила ей. Девушка находилась в Миссисипи и тоже неделю не говорила с Тоддом. Это неспроста. Может быть, с ними обоими что-то случилось? Вот это был хороший знак. Точно, хороший. Они договорились обмениваться новостями.


Каждый день из Испании звонил Ахмад. Он говорил с представителями службы береговой охраны и флота, написал в сирийское посольство в Вашингтоне. Ничего. Изучает авиарейсы в Новый Орлеан. Что ему мешает поискать брата на месте? Ахмад нервничал: по его мнению, родня ждет, что он отправится в Луизиану — как-никак, у него единственного из всей семьи есть шанс получить американскую визу; в Сирии это практически невозможно. Жена воспротивилась его планам, но мысль о поездке крепко засела у Ахмада в голове.

Среда, 14 сентября

Число погибших дошло до 648-ми и продолжало расти.


Кейти звонила в Красный Крест каждый день. Довольно скоро Зейтуна внесли в списки пропавших еще в дюжине агентств. Повсюду были его фотографии.


Девочки ходили в школу, возвращались домой, смотрели телевизор. Спасибо, дети Юко и Ахмада их развлекали, но тоска в глазах не исчезала. Они тоже планировали жизнь без отца. Хочется ли им переехать насовсем в Финикс? Будут ли похороны? Когда они узнают, что случилось с отцом?

В бессчетные часы мрачных раздумий Кейти гадала, где она с детьми будет жить. Сможет ли она жить в Аризоне? Надо будет найти дом неподалеку от Юко. Ахмаду придется заменить ее детям отца. Они и так уже сидят у друзей на шее, но стать постоянным бременем… об этом не хотелось и думать.


Кейти вспоминала родных Зейтуна, живущих в Сирии. Дружная разветвленная семья, все друг друга поддерживают. Она с Зейтуном и детьми гостила у них две недели в 2003-м. Поездка получилась совсем не такой, как предполагала Кейти. Во-первых, выпал снег. Снег в Дамаске! До Джеблы добирались на автобусе, и всю дорогу Кейти не переставала удивляться. У нее, как она сама позже призналась, были устаревшие представления о Сирии. Она ожидала увидеть пустыню, осликов и повозки, а вовсе не шумные города-космополиты, многочисленные салоны по продаже «мерседесов» и «БМВ» вдоль ведущей на север автострады, огромное количество женщин в обтягивающей одежде и с непокрытыми головами. Тут и там встречались еще следы прежней жизни: на обочинах торговцы продавали сардины и капусту, у дороги стояли допотопные дома из необожженного кирпича, обмазанные глиной. Потом автострада приблизилась к морю; из автобуса теперь был виден необыкновенно красивый берег, уступами спускающиеся к воде холмы, мечети на склонах над дорогой, а по соседству с ними — церкви, наверно, десятки церквей. Кейти была уверена, что в Сирии живут исключительно мусульмане, но и тут, как оказалось, заблуждалась. Не первое и не последнее ее заблуждение. Кейти нравилось, что Сирия приготовила ей столько сюрпризов; стало понятно, что родина мужа — типичное средиземноморское государство: и по своему географическому положению, и из-за любви к новым идеям, и из-за страсти к еде, и благодаря культурному влиянию Греции и Италии. Кейти наслаждалась свежайшими овощами и рыбой, йогуртами, бараниной. Такой вкусной баранины ей в жизни пробовать не доводилось, а потому Кейти только ее и ела. В Джебле, красивом приморском городе, ей показали дома, которые построил дед Зейтуна, и памятник Мухаммеду. Жили они в старом родительском доме, которым теперь владел Кусай, потрясающе жизнерадостный и гостеприимный брат Абдулрахмана. Дом, стоящий на берегу, был удивительно красив: с высоченными потолками и окнами, постоянно открытыми навстречу морскому бризу. Поблизости, рукой подать, жили и другие члены семьи, двоюродные братья и сестры, дяди и тети. Все вокруг дышало историей. Как-то раз, пока Зейтун носился по городу и встречался со старыми друзьями, Кейти дома стряпала вместе с его сестрой, Фахзией. Открывая газ, Кейти что-то сделала неправильно и чуть не спалила кухню. Потом они часто веселились, вспоминая этот случай, но в тот момент им было не до смеха. Родные мужа — замечательные люди, все хорошо образованные, душевные и радушные, в их домах не смолкает смех. Может, стоит подумать о том, чтобы взять детей и поселиться в Джебле? Радикальная идея, что и говорить, но где еще Кейти может быть так хорошо? Она будет окружена заботой и поддержкой семьи, да и девочки среди многочисленных родственников легче переживут потерю отца.


С каждым днем родные Зейтуна в Сирии все больше падали духом и, кажется, примирились с мыслью, что Абдулрахман умер. В Новом Орлеане найдено так много тел погибших, почти семьсот человек. Зейтун, без сомнения, был в их числе. Думать иначе — безрассудно. Главное, нужно знать, как он умер, без этого им не обрести покоя. А еще им нужно его тело — чтобы обмыть и похоронить.

Суббота, 17 сентября

Юко запретила Кейти смотреть телевизор и залезать в интернет, но та не могла удержаться. Она вбивала в поисковую программу имя мужа, их домашний адрес, название их фирмы. Искала хоть какой-нибудь знак, что Зейтун нашелся.

Никаких упоминаний о Зейтуне не было; зато всплыли другие ужасные вещи. Везде и всюду Кейти попадались сообщения о насилии и рядом — опровержения. На одной странице писали о сотнях убийств, о плавающих в воде крокодилах, о бандах, терроризирующих город. А на другой странице извещали, что детей не насиловали, в «Супердоуме» никого не убивали, в Конференц-центре никто не умирал. Страхам, неразберихе, расистским выпадам и слухам не было конца.

Никто не спорил, что в Новом Орлеане царит хаос. Сыр-бор разгорелся из-за того, кого считать виновниками происходящего: самих жителей или тех, кто был послан навести порядок? Кейти была потрясена, когда прочитала, какое беспрецедентное количество вооруженных мужчин и женщин находится в городе.

Взять, к примеру, наемников. Сразу после урагана богатые бизнесмены и просто зажиточные граждане обратились в частные агентства безопасности в разных концах мира. По меньшей мере пять компаний отправили в Новый Орлеан наемных солдат, включая израильскую «ISI»[12]. Кейти не на шутку испугалась. Израильские командос в Новом Орлеане? Так вот в чем дело, решила она. Ее муж — араб, а по городу разгуливают израильские наемники. Она сразу же нарисовала себе всякие ужасы.

Или солдаты из «Блэкуотер, США». Эта частная охранная фирма, в которой служат исключительно ветераны американской армии и армий других стран, послала в Новый Орлеан сотни своих работников. Они находились там официально, по распоряжению Министерства внутренней безопасности, в целях поддержания порядка. Прибыли в полной боевой выкладке. Некоторые с нагрудными знаками полиции штата Луизиана.


Кейти зациклилась на оружии. Ее брат служил в Национальной гвардии, она знала, как они вооружены. Допустим, наемники из «Блэкуотер» имеют по два ствола каждый… Если прикинуть в уме, получается… сотни девятимиллиметровых пистолетов «Хеклер и Кох», сотни автоматических винтовок М-16 и автоматов М-4.

Кейти решила, что разгадала загадку исчезновения мужа. Никакие другие версии не работали; эта казалась наиболее логичной: один из солдат удачи, совершенно неуправляемый, застрелил Зейтуна. Теперь наемники это скрывают. Вот почему она не нашла никакой информации. Все шито-крыто.


Но ведь в городе также много подразделений регулярной американской армии. Наверняка они взяли все под свой контроль. По самым приблизительным подсчетам в Новый Орлеан были введены двадцать тысяч солдат Национальной гвардии, и с каждым днем их число росло. Но тут опять возникала мысль об оружии. Если у каждого из гвардейцев хотя бы одна винтовка М-16, в городе около двадцати тысяч единиц автоматического оружия. Слишком много… И если губернатор Бланко не обманывала, если эти солдаты действительно переброшены в Луизиану прямиком из Ирака и Афганистана, то ее мужу крупно не повезло.

Она заходила на разные сайты, вникала в детали. В районе Нового Орлеана 5750 солдат. Почти тысяча полицейских; многие из SWAT[13], специально подготовленные к ведению боевых действий в городских условиях. Четыреста агентов и офицеров пограничной и таможенной служб, присланные в помощь местной полиции. В их число входят сто с лишним членов спецподразделений Службы пограничного патруля[14]; обычно они вооружены гранатометами, дробовиками, таранами и штурмовыми винтовками. В городе находятся четыре команды из Службы обеспечения безопасности и порядка в портах — новые тактические подразделения Службы береговой охраны, созданные Министерством внутренней безопасности для борьбы с терроризмом; каждая команда имеет в своем распоряжении винтовки М-16, дробовики и пистолеты 45 калибра. В дополнение ко всему ФБР отправило в Новый Орлеан пятьсот своих агентов, а Служба маршалов США — группы специального назначения. Плюс снайперы. В город послали снайперов отстреливать грабителей и бандитов. Кейти сложила все эти цифры: получалось, что в Новом Орлеане не меньше двадцати восьми тысяч единиц оружия, и это — если считать только винтовки, пистолеты и дробовики.

Кейти выдохлась. Выключила компьютер и походила по комнате. Легла на кровать, уставилась в потолок. Вскочила, пошла в ванную, посмотреть на новую седую прядь.

Снова включила компьютер, снова занялась поисками мужа. Она была ужасно на него зла из-за его упрямства. Почему он не сел с ними в «хонду»? Почему не поступил так, как тысячи других людей?! Как же, он ведь исключение! Его ждут более важные дела! Какие-то особенные!

Кейти нашла очередное электронное письмо Ахмада, отправленное еще в одно из агентств по розыску пропавших. Фотографии, которые он присоединил к письму, оставались единственными снимками мужа, которые у нее были — по крайней мере, в Финиксе. Сделаны год назад, в Малаге. Они тогда всей семьей приехали к Ахмаду; снимались рядом с его домом, на пляже. Когда Кейти увидела этот пляж, она сразу же вспомнила безумную прогулку по берегу, на которую ее потащил муж, и больше уже ни о чем не могла думать. Если что-то и застревает у человека в памяти на всю жизнь, так для Кейти это был тот самый эпизод.

Пробыв в Малаге несколько дней — достаточно, чтобы старшие дети освоились в доме Ахмада и Антонии, — Зейтун с Кейти решили оставить их на все утро под присмотром родных, а самим прогуляться по берегу. Зейтуну хотелось побыть наедине с женой (маленькая Сафия была не в счет). Закари, Надима и Аиша плескались в бассейне за домом в компании Лютфи и Лейлы и, кажется, даже не заметили, что родители ушли.

Они отправились на берег; Зейтун нес на плечах Сафию. Прошли около мили по самой кромке пляжа; вода была прохладная и спокойная. Кейти давно не было так хорошо. Их поездка в Испанию, похоже, удалась; муж наконец-то расслабился, как всякий нормальный человек в отпуске. Ей не часто удавалось видеть его таким: бесцельно гуляющим по пляжу, шлепающим по воде…

Но идиллия быстро закончилась. Не успела Кейти порадоваться, что муж пребывает в праздном покое, как Зейтун уставился на что-то вдали.

— Видишь: вон там? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой. Ей не хотелось видеть то, что увидел муж.

— Тот утес, видишь?

Он заметил небольшую скалу, выступающую в море в нескольких милях от них. Кейти затаила дыхание, боясь услышать, что еще он придумал.

— Пойдем туда, — предложил он. Глаза на его просветлевшем лице горели.

Кейти совсем не хотелось куда-то идти с определенной целью. Она хотела просто прогуляться вдоль берега. Прогуляться, посидеть на песке, поиграть с дочкой, потом вернуться в дом Ахмада. Ей хотелось, чтобы это был настоящий отдых, чтобы можно было побездельничать, даже подурачиться.

— Пошли, — сказал Зейтун. — Такой чудесный день. К тому же совсем недалеко.

Они пошли к утесу; плеск воды, нежаркое солнце… Но прошло полчаса, а они ничуть не приблизились к цели. К тому же на пути им попалась небольшая каменная гряда, надвое разрезающая пляж. Подходящее место, чтобы развернуться и отправиться домой. Кейти и предложила так поступить, но Зейтун отмахнулся, заявив:

— Мы уже близко!

Какое там близко — еще идти и идти, — однако Кейти вслед за Зейтуном, державшим в одной руке Сафию, перебралась через острые камни. За ними тянулся следующий отрезок пляжа.

— Видишь? — спросил Зейтун, когда они ступили на мокрый песок. — Мы уже рядом.

Он продолжили путешествие. Зейтун посадил Сафию на закорки. Пройдя еще милю, они снова наткнулись на каменную преграду. Перелезли и через нее. Посмотрели на утес: он находился, казалось, все так же далеко. Но Зейтуна это не обескуражило.

Они шли уже целых два часа, когда на пути у них выросла внушительного размера гряда. Такая большая, что на ней стояли дома и магазинчики. Пришлось подняться по ступенькам и пройти через весь городок. Кейти настояла, чтобы они купили воды и поели мороженого. Она пила, а Зейтун ее поторапливал. Ему не терпелось идти дальше; Кейти вынуждена была последовать за мужем. Они спустились по ступенькам к берегу. Зейтун ни разу не сбился с ритма. И не вспотел.

— Уже близко, Кейти, — сказал он, указывая на утес, который оставался все таким же далеким.

— Давай вернемся, — предложила Кейти. — Какой смысл туда идти?

— Да нет же, Кейти, — не унимался Зейтун. — Как можно уйти, не потрогав его!

Кейти знала, что муж не успокоится, пока она тоже не прикоснется к этой скале. Семья всегда должна была сопутствовать ему в его авантюрах.

Зейтун не выказывал ни малейших признаков усталости. Перехватил уснувшую Сафию другой рукой и продолжал идти, как ни в чем не бывало.

Путь занял в общей сложности четыре часа: они прошагали пятнадцать миль по берегу моря и пересекли три городка на каменистых возвышенностях. Но зато теперь можно было потрогать утес.

Ничего особенного в нем не было. Каменная глыба, вы ступающая в море. Когда они наконец добрались до цели Кейти рассмеялась, и Зейтун тоже. Она закатила глаза, в ответ муж хитро улыбнулся: он давно понял, как нелепо было затевать это путешествие.

— Ну давай же, Кейти, давай потрогаем камень, — сказал он.

Они подошли к глыбе и быстро взобрались на самый верх.

Посидели там несколько минут, отдыхая, следя, как внизу волны разбиваются о камни. Какой бы дурацкой прихотью не казался мужнин план, Кейти была в хорошем настроении. Она вышла замуж за крепколобого человека, чье упрямство подчас переходило все границы. Его вера в судьбу могла кого хочешь свести с ума. Что бы он ни решил, — например, прошагать невесть сколько миль, чтобы притронуться к скале, — не отступится, пока это не сделает. Его упорство не просто раздражало, оно могло показаться странным. Но опять же, полагала Кейти, именно это и делает их союз необыкновенным. Конечно, думать так наивно, и все же: их путешествие по жизни — порой грандиозное приключение. Она выросла в Батон-Руже в многодетной семье, а теперь у них с мужем четверо замечательных детей, они побывали в Сирии, сейчас вот в Испании и могут, скорее всего, достичь любых целей, какие только перед собой поставят.

— Ну давай же, притронься, — повторил Зейтун.

Они сидели на скале, но Кейти так еще ее и не потрогала.

И вот она притронулась к камню. Зейтун улыбнулся и взял ее за руку.

— Приятно, правда? — спросил он.

После того случая это стало их семейной шуткой. Если возникали какие-то трудности и Кейти готова была отступить, Зейтун говорил: «Потрогай камень, Кейти! Ну же, потрогай!»

Обоим становилось смешно, а у нее появлялись новые силы; отчасти в этом ей помогала странная, на первый взгляд, логика: разве не глупо сдаваться? Разве не глупо опускать руки, поворачивать назад, вместо того чтобы продолжать начатое?

Понедельник, 19 сентября

Проснувшись, Кейти осознала, что в душе у нее воцарился особого рода покой. Она ощущала прилив сил и готовность строить планы. Почти две недели, ожидая вестей от мужа, она пребывала словно в параличе. Это же безрассудно. Нужно вернуться домой, на Дарт-стрит. Она вдруг почувствовала уверенность, что именно там найдет Зейтуна. Его родные в Сирии правы. Главная опасность в городе — неуправляемые банды преступников. Что вполне закономерно. По мере того как жители покидали город, грабители вели себя все более нагло и хозяйничали уже во многих районах, особенно в Аптауне. Воры проникли в их дом на Дарт-стрит, рассчитывая, что никого там не встретят, и убили ее мужа.

Она должна вернуться в Новый Орлеан, взять напрокат лодку и отправиться на Дарт-стрит. Должна разыскать мужа, где бы он ни находился. Должна его найти и похоронить. Должна положить конец мучениям.

Все утро ее не покидало это новое чувство. Пора посерьезнеть и перестать надеяться, пора приниматься за дело, и будь что будет.


Во второй половине дня стало известно, что еще один ураган — его назвали «Рита» — приближается к Новому Орлеану. Мэр Нэйгин, ранее планировавший открыть доступ в город, отменил свое решение. Ожидалось, что шторм, продвигающийся над Мексиканским заливом в сопровождении ураганных ветров, достигнет Нового Орлеана 21 сентября. Даже если Кейти и доберется до города, ураган преградит ей путь.


Надима вошла в гостиную.

— Помолимся? — спросила она.

Кейти чуть не отказалась, — она только и делала, что молилась, — но не хотела огорчать дочь и сказала:

— Конечно, давай.

Они помолились вместе на полу гостиной. Потом Кейти поцеловала дочку в лоб и прижала к себе. Мне так нужна будет твоя помощь, думала она. Бедная моя Дима, если бы ты только знала…


И тут зазвонил мобильник Кейти. Она сразу же ответила.

— Это миссис Зейтун? — спросили на том конце. Мужской голос; человек явно нервничает, «Зейтун» выговорил неправильно. У Кейти все замерло внутри. С трудом она смогла выдавить: «да».

— Я видел вашего мужа, — сказал незнакомец.

Кейти села. Ей представилось тело мужа, плавающее в грязи…

— Он жив, — продолжал мужчина. — Он в тюрьме. Я — миссионер. Был в «Ханте», это тюрьма в Сент-Габриэль. Ваш муж там. Он дал мне ваш телефон.

Кейти засыпала его вопросами.

— Простите, это все, что я знаю. Мне нечего больше добавить.

Она спросила, как ей связаться с Зейтуном, в каких он условиях…

— Послушайте, я не могу больше с вами разговаривать. Это мне может дорого обойтись. Он жив-здоров, он здесь. Это все, я должен идти.

И повесил трубку.

Часть IV

Вторник, 6 сентября

Зейтун впервые за последние дней десять наслаждался прохладным душем. Зная, что вода в любой момент может кончиться, он позволил себе продлить удовольствие на несколько лишних секунд.

Он был готов эвакуироваться. С каждым днем жителей в их районе оставалось все меньше, скоро уже некому будет помогать и не за чем присматривать. Зейтун раздумывал, когда и каким образом покинуть город. Пожалуй, дня через два, три. Он бы мог сгонять на перекресток Сент-Чарлз и Наполеон и спросить у военных и сотрудников эвакуационного пункта, как это лучше сделать. Ему и надо-то всего только добраться до аэропорта в Новом Орлеане или в Батон-Руже и улететь в Финикс. Здесь делать больше нечего, еда на исходе, да и очень уж он соскучился по жене и детям. Пора уезжать.

Зейтун спустился на первый этаж.

— Твоя очередь, — сказал он Нассеру.

И позвонил Ахмаду в Испанию.

— Нам такое показывают по телевизору! — сказал тот.

Не прерывая беседы с братом, Зейтун краем уха услышал, как Нассер разговаривает с кем-то на улице.

— Зейтун! — позвал его Нассер.

— Что?

— Поди сюда, тут какие-то люди спрашивают, не нужна ли нам вода.

Зейтун повесил трубку и пошел к двери.


В холл входили незнакомые люди. То ли в полицейской, то ли в военной форме, не разберешь. Камуфляж. Бронежилеты. Почти все в солнцезащитных очках. В руках — винтовки М-16 и пистолеты. В холле стразу стало тесно. Зейтун заметил не меньше десяти единиц оружия.

— Вы кто? — спросил один из них.

— Я — владелец этого дома. Он мне принадлежит, — ответил Зейтун.

Теперь-то он их всех разглядел: пятеро белых мужчин и одна афроамериканка. Бронежилеты мешали рассмотреть форму. Местные полицейские? Женщина, очень высокая, в камуфляжной военной форме, скорее всего, из Национальной гвардии. Все жадно озирались по сторонам, словно наконец-то попали внутрь здания, за которым долго наблюдали издалека. Все шестеро напряжены как пружины, у каждого — палец на курке. Там же, в холле, один офицер стал обыскивать Ронни, другой прижал Нассера к стене рядом с лестницей.

— Документы! — потребовал кто-то.

Зейтун подчинился. Тот взял его водительское удостоверение и, даже не посмотрев, сразу же вернул.

— Давай в лодку, — приказал он.

— Вы ведь на него даже не посмотрели! — возмутился Зейтун.

— Двигай! — рявкнул незнакомец.


Зейтуна подтолкнули к входной двери. Ронни и Нассера уже загнали в огромную аэролодку. Это было военное судно, намного больше тех, которые Зейтун видел в городе после урагана. Там были, кажется, еще два офицера: стояли, наведя на них автоматические винтовки.

В этот момент к дому подплыла моторка — Тодд возвращался домой, завершив свои спасательные операции.

— Что тут происходит? — спросил он.

— Ты кто такой? — не отвечая, задал вопрос один офицер.

— Я здесь живу, — ответил Тодд. — Могу показать документы, они в доме.

— Залезай в лодку, — прозвучал приказ.


Зейтун не запаниковал. Он знал, что в городе объявлена принудительная эвакуация, и решил, что дело именно в этом. И не сомневался, что в том месте, куда их везут, все прояснится. Единственное, что необходимо сделать — это дозвониться Кейти, а уж она сама позвонит адвокату.

Но клочок бумаги с номером Юко остался на столике рядом с телефоном. Если его сейчас не взять, связаться с женой не удастся, номер-то он наизусть не помнил.

— Извините, — обратился Зейтун к одному из военных, — я оставил там, на столе, бумажку с телефоном жены. Она сейчас в Аризоне. Без телефона я никак… — И он, вежливо улыбаясь, направился в дом. До бумажки пятнадцать шагов; ее необходимо взять — от этого зависит его судьба.

— Стоять! — крикнул военный. Схватил Зейтуна сзади за рубашку, развернул и столкнул в лодку.


Всю дорогу пленные простояли в кольце из шести солдат. Зейтун попытался разобраться, кто они, но не смог — никаких опознавательных знаков. Двое или трое — во всем черном; не видно ни нашивок, ни знаков отличия.

Никто не произносил ни слова. Зейтун понимал, что не стоит обострять ситуацию, задавая вопросы, и решил подождать до разговора с начальством: тогда можно будет все объяснить. Их отругают за то, что они не подчинились приказу об обязательной эвакуации и остались в городе, и вывезут на север вертолетом или автобусом. Вот Кейти обрадуется, когда узнает, что он наконец-то покинул Новый Орлеан.

Лодка неслась по Клэборн-авеню, потом повернула на Наполеон-авеню; впереди показался перекресток Наполеон и Сент-Чарлз.


Военные вырубили мотор и подплыли к перекрестку. Там толклись человек десять или двенадцать в форме солдат Национальной гвардии; все, как по команде, повернулись к лодке. Была там еще кучка людей в бронежилетах, солнцезащитных очках и черных кепках; эти тоже сделали стойку. Их явно ждали.

Как только Зейтун и трое его товарищей вышли из лодки, к ним подскочила дюжина солдат. На Зейтуна набросились двое в бронежилетах и повалили на землю. Он ткнулся лицом в сырую траву; выплюнул грязную жижу. Кто-то, упершись коленом в спину, схватил его за лодыжки. Ощущение было такое, будто на него навалились и держат из последних сил три человека, хотя он не дергался и не сопротивлялся. Руки ему завели за спину и надели пластиковые наручники-стяжки. Потом связали ноги, не переставая выкрикивать приказы: «Не двигаться! Лежать на месте, сукин сын! Замри, козел!» Краем глаза Зейтун видел Нассера, Тодда и Ронни: все трое лежали на земле лицом вниз, сцепив руки на шее, припертые к земле чьими-то коленями. Фотографы снимали; солдаты наблюдали за происходящим, держа палец на курке.


Их подняли с земли — удержаться на связанных ногах было не просто — и погрузили в кузов большого белого вэна. Они рухнули на скамейки, друг против друга. Ни один не проронил ни слова. Молоденький солдатик уселся на водительское сиденье. У него было добродушное лицо; Зейтун решил рискнуть.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Я не знаю, — ответил солдатик. — Я сам из Индианы.


Так их продержали тридцать минут. Из открытого кузова было видно, что происходит вокруг: военные возбужденно что-то обсуждали и вели — судя по всему, — важные переговоры по рации. Зейтун бывал на этом оживленном перекрестке каждый день. Вон, на углу, ресторан «Копленд», в котором они с семьей часто обедали. Сейчас там военный пост, а сам Зейтун — пленный. Они с Тоддом переглянулись. Тодд был весельчак, пару раз уже имел дело с блюстителями порядка — неудивительно, что, даже сидя в армейском вэне, пребывал в прекрасном настроении. Он покачал головой и закатил глаза.


Зейтун, вспомнив про собак, которых кормил, обратился к одному солдату, проходившему мимо них.

— Я тут кормил собак… — сказал Зейтун. — Хотел бы дать вам адрес, чтобы вы могли их оттуда забрать и куда-нибудь отвезти.

— Будет сделано, — ответил тот. — Мы о них позаботимся.

— Так вы хотите записать адрес? — спросил Зейтун.

— Не надо, я знаю, где они, — сказал солдат и пошел дальше.


Вэн направился в сторону даунтауна.

— Мы, что, едем в «Супердоум»? — громко поинтересовался Тодд.

В нескольких кварталах от стадиона машина свернула на полукруглую площадь перед Новоорлеанским пассажирским терминалом — вокзалом, куда прибывали и откуда отправлялись поезда «Амтрак» и автобусы «Грейхаунд»[15]. Похоже, Зейтун был прав, предположив, что их принудительно эвакуируют. Почувствовав облегчение, он уселся поудобнее. Неправильно, что ему не разрешили взять с собой личные вещи; да и обращались с ними копы и солдаты довольно грубо… Но, кажется, все хорошо кончается: их посадят в автобус или поезд и отправят из города.


За годы жизни в Новом Орлеане Зейтун не раз подбрасывал сюда друзей и родных. Вокзал был открыт в 1954 году; с тех пор величественное здание в стиле ар-деко с роскошным газоном и пальмами перед входом из-за невнимания муниципальных властей слегка захирело. На газоне красовалась причудливая скульптура цвета вырвиглаз, похожая на кучу беспорядочно и бесцельно склеенных детских игрушек. Вдали высился громадный купол «Супердоума».


Когда подъезжали к зданию вокзала, Зейтун увидел армейские и полицейские машины. Солдаты Национальной гвардии патрулировали прилегающую территорию. Терминал превратился в подобие военной базы. Человека два-три, прислонившись к «хамви»[16], трепались и курили. Эти держались непринужденно, остальные же были начеку, словно ожидая в любой момент нападения из-за угла.


Вэн остановился у бокового входа; пленников выгрузили и провели внутрь здания. Когда Зейтун с товарищами вошел в центральный зал, на них сразу же уставились полсотни пар глаз — военные, полицейские, обслуга в форме; ни одного штатского там не было. Складывалось впечатление, что вся эта операция по перевозке на вокзал, превращенный в военную базу, была проведена ради их четверки.


Зейтун занервничал. Он не увидел в зале ни гражданских лиц, ни медицинских работников, ни представителей гуманитарных организаций — никого из тех, кто должен был бы находиться на базе вроде той, на пересечении Наполеон и Сент-Чарлз. На вокзале все было по-другому. Сугубо военная обстановка; чувствовалось общее напряжение.

— Вы, что, смеетесь? — взвился Тодд. — Что происходит, в конце концов?

Зейтуна, Тодда, Нассера и Ронни усадили на складные стулья рядом с автобусной билетной кассой. С каждой минутой, казалось, интерес к ним возрастал.

Со всех сторон их окружали люди в форме: полицейские Нового Орлеана, солдаты Национальной гвардии, тюремные охранники в форменной одежде Управления исправительных учреждений Луизианы. Зейтун насчитал в радиусе тридцать футов около восьмидесяти военнослужащих и, как минимум, дюжину винтовок. На страже стояли, обмотав кулаки поводками, двое полицейских с собаками.


Тодда сдернули со стула и повели к билетной стойке «Амтрака» у стены. По бокам от него встали двое полицейских, третий — офицер, сидящий за стойкой, — начал его допрашивать. Зейтун, Нассер и Ронни остались на своих местах. Услышать, о чем спрашивают Тодда, Зейтун не мог.

Стоящие неподалеку солдаты и охранники явно нервничали. Стоило Нассеру переменить положение на стуле, как его немедленно отчитали.

— Сиди спокойно! Не дергайся!

Нассер попытался было возразить…

— Замри! — сказали ему. — Держи руки так, чтобы я их видел.


Зейтун огляделся. По большому счету, на вокзале мало что изменилось: все тот же «Сабвэй», те же билетные стойки, справочная. Только вот пассажиров нет. Вместо них — вооруженные мужчины и женщины, сотни коробок с бутылками воды и предметами первой необходимости, нагроможденные в проходах, и Зейтун с его товарищами-пленниками.


Тодд ругался с допрашивающими его офицерами — от стойки «Амтрака» до Зейтуна периодически долетали его гневные выкрики. Тодд никогда не отличался уравновешенностью, так что Зейтун не удивился, что во время допроса он пришел в ярость.

— Нам дадут позвонить? — спросил Тодд.

— Нет, — ответил офицер.

— Вы обязаны разрешить нам телефонный звонок!

Молчание в ответ.

Тодд повысил голос, выпучил глаза. Окружавшие его солдаты придвинулись ближе, выкрикивая предостережения и угрозы.

— Почему нас сюда привезли? — спросил Тодд проходившего мимо солдата.

— Вы, ребята, — члены «Аль-Каиды», — ответил тот.

Тодд язвительно захохотал; Зейтун же вздрогнул. Может, ему только послышалось?


Зейтун всегда боялся, что этот день когда-нибудь настанет. Каждый раз, когда за нарушение правил дорожного движения его останавливала полиция, он знал: не исключено, что к нему привяжутся, не так поймут, заподозрят в темных делишках, — такое вполне может взбрести в голову любому полицейскому. После событий 9/11 им с Кейти стало ясно, что слишком у многих разыгралось воображение, что получившая распространение идея подпольных ячеек, — групп потенциальных террористов («кротов»), укоренившихся в США и годами, если не десятилетиями, ждущих своего часа, чтобы нанести удар, — подразумевала, что любой верующий в любой мечети или даже все мусульманское духовенство могут ждать приказов от своих предполагаемых лидеров, находящихся в горах Афганистана или Пакистана.

Их с Кейти пугали широкие полномочия, которыми было наделено Министерство внутренней безопасности, стремящееся держать в поле зрения всех, кто родился на Ближнем Востоке или просто имел какое-то отношение к тому региону. Немало их друзей-мусульман подвергались допросам, от них требовали кучу документов, многим пришлось нанимать адвокатов. Зейтуну пока везло. Его никуда не вызывали, никто из представителей властей ни в чем его не подозревал. Бывали, конечно, косые взгляды, насмешки над его акцентом. Возможно, подумал Зейтун, одному какому-то солдату, невежественному или жестокому, просто захотелось их попугать. И решил не обращать на это внимания.


И все же внутренний голос нашептывал Зейтуну: что-то не так. Он внимательно посмотрел по сторонам, ища подтверждения своим догадкам. За ним и тремя его товарищами неусыпно следили десятки полицейских и военных. Зейтун почувствовал себя диковинным зверем, желанным охотничьим трофеем.

Минуту спустя другой проходивший мимо солдат посмотрел на Зейтуна и буркнул: «Талибан».

Как бы Зейтуну ни хотелось проигнорировать оба замечания, пропустить их мимо ушей он не мог. Теперь-то ему стало ясно, что произошла огромная ошибка и не один день понадобится, чтобы распутать клубок недоразумений. Тодд поднял шум, но Зейтун понимал, что ничего путного из этого не выйдет. Вопрос об их виновности или невиновности не здесь будет решаться, и времени на решение уйдет немало.


Зейтун застыл в ожидании.

Перед ними в неглубокой нише стояли игровые и торговые автоматы. Поверхность над автоматами по внутреннему периметру вокзала была украшена настенной росписью. Она состояла из четырех частей и занимала всю верхнюю половину стен.

Общая длина панно составляла сто двадцать футов; художник[17] постарался изобразить основные события из истории Луизианы и Соединенных Штатов в целом. Зейтун, глядя на панно, подумал, что, хоть и не раз бывал на вокзале, толком рассмотреть фрески не удосужился, и вот теперь у него есть такая возможность. Потрясающее впечатление, мрачная картина порабощения и борьбы… Жуткие цвета, изломанные линии, искаженные фигуры. Ку-клукс-клановские капюшоны, скелеты, арлекины в одеяниях кричащих цветов, раскрашенные лица. Прямо над Зейтуном льва терзал огромный золотой орел. В другой части солдаты в голубой форме строем шли на войну мимо массовых захоронений. На панно было много сцен расправ или уничтожения людей — американских индейцев, рабов, иммигрантов. И неизменно, по замыслу художника, неподалеку находились зачинщики: богатые аристократы в напудренных париках, генералы в сверкающих мундирах, дельцы с мешками денег. В одном месте на фоне затопленного города стояли в воде буровые вышки.


Следующим к билетной стойке «Амтрака» подвели Нассера. Зейтун увидел, как его и Тодда фотографируют и берут у них отпечатки пальцев.

В самом начале допроса Нассера произошла заминка: причиной стала его брезентовая сумка — женщина-офицер вытаскивала из нее пачки долларов.

— Эти деньги явно прибыли издалека, — заявила женщина.

Нассер попытался ее переубедить, но тщетно — появление денег только подогрело интерес допрашивающих.

— Они прибыли издалека, — с большей уверенностью повторила она.

Деньги разложили на соседнем столе, и вскоре вокруг образовалась толпа. Кто-то пересчитал купюры: десять тысяч долларов.

Вот тогда Зейтун впервые узнал о содержимом брезентовой сумки. Когда Нассер положил ее в каноэ, Зейтун решил, что там одежда, может, кое-какие ценные вещи. Откуда ему было знать, что в сумке 10 000 долларов США, да еще наличными.


За одним открытием последовали другие. У Тодда были при себе 2400 долларов. Их сложили в отдельную кучку на столе рядом с деньгами Нассера. А в карманах у Тодда нашли карты районов Нового Орлеана, распечатанные с сайта MapQuest[18].

— Я развожу задержавшийся в пути багаж, — попытался объяснить Тодд.

Но офицеров это не удовлетворило.

В одном из карманов Тодда обнаружили флешку, какие используют в цифровых камерах. Рассмеявшись, Тодд объяснил, что на ней только снимки повреждений, причиненных наводнением. Но власти думали по-другому.


При виде собранных на столе улик Зейтун упал духом. Большинство муниципальных служб не функционируют. На вокзале нет ни судей, ни адвокатов. Самостоятельно им с друзьями не выпутаться. Полиция и военные и так уже заведены до предела, а улики — слишком подозрительные. Зейтун приготовился к долгому ожиданию.

Тодд все больше выходил из себя. Ненадолго успокаиваясь, снова закипал от негодования. В конце концов, один из военных замахнулся, словно намереваясь ударить его кулаком по лицу. Тодд затих.


Потом настала очередь Зейтуна. Его подвели к стойке «Амтрака» и сняли отпечатки пальцев. Подтолкнули к стене, на которой фломастером были сделаны отметки для измерения роста — от пяти до семи футов. Зейтун не раз стоял здесь в очереди за железнодорожными билетами для своих друзей или работников. А теперь его в наручниках, под охраной двух вооруженных винтовками М-16 солдат, фотографировали — на том же самом месте.

У стойки у него забрали бумажник и обыскали. Задали обычные вопросы: имя, фамилия, адрес, профессия, страна рождения. В чем его обвиняют, не сообщили.

Затем его вернули на старое место и усадили рядом с Нассером и Тоддом, пока обыскивали Ронни.

Не прошло и нескольких минут, как его грубо схватили за руку.

— Встать! — приказал какой-то солдат.

Зейтун встал; трое отвели его в маленькую комнатку — что-то вроде подсобки. Внутри — голые стены и складной столик.

Дверь закрылась. Зейтун оказался наедине с двумя солдатами.

— Раздевайся, — велел один.

— Здесь? — спросил Зейтун.

Солдат утвердительно кивнул.

С момента ареста и до этой минуты Зейтуну не предъявляли никаких обвинений, не зачитывали его прав. Он не знал, по какой причине задержан. А тут еще двое солдат — в полной боевой выкладке, с винтовками — запихнули его в белую каморку и требуют, чтобы он разделся.

— Давай, шевелись! — рявкнул один солдат.

Зейтун снял футболку и шорты и, помедлив, скинул шлепанцы.

— Трусы тоже, — приказал тот же солдат.

Зейтун не шелохнулся. Если он подчинится, то уже никогда не сможет вычеркнуть этот позор из памяти, никогда не избавится от чувства стыда. Но другого выхода не было. Он, конечно, мог бы отказаться выполнить приказ, но тогда завяжется потасовка. К этим двоим прибежит подмога. В наказание.

— Делай, что тебе говорят! — последовал приказ.

Зейтун снял трусы.

Один из солдат обошел вокруг Зейтуна, на ходу поднимая ему руки. Приостановившись у него за спиной, резиновой дубинкой похлопал по внутренней стороне бедра.

— Расставь ноги, — приказал.

Зейтун расставил.

— Локти на стол.

Зейтун не мог понять, что означают эти слова.

Солдат, повысив голос, повторил приказ:

— Упрись локтями в стол.

У Зейтуна не было выбора. Он понимал, что солдаты своего добьются. Скорее всего, они искали какую-нибудь контрабанду, хотя трудно сказать наверняка. Все происходящее сегодня не вписывалось ни в какие привычные рамки.

Зейтун согнулся, услышал, как один из солдат натягивает на руки резиновые перчатки. Чьи-то пальцы быстро прощупали его анальное отверстие. Боль была резкой, но недолгой.

— Вставай, — сказал солдат, с треском снимая перчатки. — Одевайся.

Зейтун надел трусы, шорты и футболку. Его вывели из комнаты. Он сразу же увидел Тодда, орущего на охрану, угрожающего судебными исками, обещающего, что всех его обидчиков лишат работы. Вскоре и Тодда затолкали в кладовку; железная дверь заглушила его возмущенные крики.

Когда личный досмотр Тодда был закончен, их обоих повели куда-то через все здание вокзала. Зейтун мог поклясться, что поймал на себе немало понимающих взглядов — солдаты и полицейские знали, что происходит за дверью кладовки.


Зейтуна и Тодда подвели к находящимся в самом конце здания дверям — оттуда выходили к поездам и автобусам. В голове у Зейтуна все смешалось. Неужели и впрямь после всего пережитого их все-таки эвакуируют? Может, их обыскали, чтобы удостовериться, что у них нет при себе ничего ворованного, а теперь, убедившись в их невиновности, отправляют автобусом из города? Странно, однако вполне вероятно.


Но когда охранник распахнул двери, у Зейтуна упало сердце. Парковка, где обычно стояло не меньше десяти-пятнадцати автобусов, превратилась в тюрьму под открытым небом.

Примерно на сотню ярдов вглубь парковки тянулась клетка высотой шестнадцать футов, спереди огороженная сеткой-рабицей. Над клеткой нависала крыша, наподобие тех, что видишь на автозаправках. Пространство между крышей и ограждением было заполнено спиралями колючей проволоки.

Зейтуна и Тодда подвели к клетке в нескольких футах от заднего выхода из вокзала, и охранник, уже другой, открыл дверь. Их втолкнули внутрь. Дверь за ними захлопнули и заперли на ключ, а потом на висячий замок на цепи. Они успели увидеть еще двоих заключенных, каждый в своей отдельной ячейке.

— Твою мать… — выругался Тодд.

Зейтун не мог взять в толк, что происходит. Голова шла кругом от такой чехарды: сначала под прицелом винтовок тебя арестовывают в собственном доме, потом отвозят на временную военную базу в помещении вокзала, обвиняют в террористической деятельности и под конец запирают в клетке на улице. Зейтун никогда не слышал, чтобы даже в странах третьего мира допускалось такое бесправие.

В клетке Тодд продолжал вопить и чертыхаться. Он не желал смиряться, хотя, как сам заметил, подобное случалось и раньше: во время карнавала Марди Гра, например, местные тюрьмы бывали переполнены, и новоорлеанская полиция держала пьяниц и воров во временных палаточных городках.

Эта тюрьма, однако, во-первых, была более основательной и, во-вторых, построена после урагана. Повнимательнее присмотревшись, Зейтун определил, что вся конструкция — не сплошная, а поделена на отдельные небольшие ячейки. Подобные сооружения он видел раньше — у своих клиентов, имевших собак. Тюрьма была устроена по тому же принципу, что и собачьи вольеры: за общим ограждением — индивидуальные клетки. Всего Зейтун насчитал шестнадцать отделений. Да, похоже на гигантский вольер, хотя… больше это напоминает что-то еще…

Ну конечно, он видел то же самое на снимках тюрьмы Гуантанамо. Такие же сетчатые ограждения с малым количеством закрытых простенков, чтобы заключенные постоянно находились в поле зрения охраны и друг друга. Как и там, тюрьма под открытым небом; сидеть и спать, похоже, негде. Каждая камера — клетка с голым цементным полом.


Клетка, в которую поместили Зейтуна с Тоддом, была размером пятнадцать на пятнадцать футов. В ней не было ничего, кроме переносного туалета без двери и вмонтированной в пол, как стойка для велосипеда, стальной скобы высотой дюймов тридцать и шириной — сорок. Обычно такие скобы служат ориентиром для водителей автобусов и выстраивающихся в очередь на посадку пассажиров.

Напротив клетки было двухэтажное административное здание «Амтрака», сейчас занятое военными. На крыше стояли два солдата с винтовками М-16 и смотрели на Зейтуна и Тодда.

Тодд, с горящими от негодования глазами, не переставал материться и протестовать. Но охранники мало что слышали. Даже до стоящего рядом Зейтуна долетали только отдельные слова. Именно тогда Зейтун понял, что откуда-то доносится, обволакивая их, заглушая все прочие звуки, монотонный механический гул. Он был настолько однообразным и постоянным, что сразу и не заметишь.


Обернувшись, Зейтун обнаружил источник этого звука. Задняя стенка их клетки почти вплотную примыкала к железнодорожным путям, где, прямо за ними, стоял дизельный двигатель от амтраковского локомотива. Двигатель работал на полную мощность и, догадался Зейтун, подавал электричество в здание вокзала и в их импровизированную тюрьму. Зейтун смотрел на серую громадину, весом не меньше ста тонн, с небольшим бело-красно-синим логотипом наверху, и думал, что, пока они сидят в клетке, им не избавиться от этого непрерывного гула.


К ним приставили одного охранника. Он сидел на складном стуле перед клеткой, футах в десяти от нее, и смотрел на Зейтуна и Тодда одновременно с любопытством и презрением.

Зейтун решил во что бы то ни стало добиться разрешения позвонить. Он схватился за сетку, стараясь привлечь к себе внимание какого-то офицера, топчущегося у выхода из вокзала. Тодд сделал то же самое, и они немедленно получили замечание от своего охранника.

— Не притрагиваться к сетке! — рявкнул тот.

— Не притрагиваться к сетке? Это что, шутка? — переспросил Тодд.

Но охранник не шутил.

— Еще раз притронешься — башку сверну.

Тодд поинтересовался, где им дозволено стоять. Ему разъяснили, что они могут стоять в центре клетки. Или сидеть на стальной скобе. Или на полу. Но если снова прикоснутся к сетке, им не поздоровится.


Еще человек десять охранников расхаживали около выхода из вокзала. Один — с немецкой овчаркой на поводке — подошел к их клетке и постоял там какое-то время, давая понять, что их ждет в случае неповиновения.


Зейтуну было трудно стоять. Сильно болела нога; до сих пор он боли не замечал. Снял шлепанец: у ноги в подъеме был странный цвет. Что-то попало под кожу, какая-то металлическая заноза, решил Зейтун, хотя не мог вспомнить, когда и где это случилось. Кожа посередине была фиолетовая, а по краям — белая. Занозу нужно срочно вытащить, иначе нога разболится еще больше.

Зейтун и Тодд по очереди сидели на стальной скобе — по десять минут каждый. Уместиться на ней вдвоем было невозможно.


Спустя час распахнулись двери вокзала. Наружу вышли Ронни и Нассер в сопровождении трех полицейских. Охранник отпер клетку Зейтуна и Тодда, туда запихнули Ронни и Нассера, и клетку опять заперли. Снова все четверо были вместе.

Под грохот работающего дизеля каждый рассказал, что с ним произошло. Всех четверых подвергли личному обыску. Одному только Тодду сказали, за что их задержали: присвоение краденого имущества; это было единственное обвинение. Никому не были зачитаны их права. Никому не разрешили воспользоваться правом на телефонный звонок.


Нассер попытался объяснить происхождение денег у него в сумке. Усилия полиции и военных в городе были направлены на борьбу с мародерством. Все об этом знали, и Нассер, тоже опасавшийся грабителей, решил держать все свои сбережения при себе.

Его доводы не произвели должного впечатления на допрашивающих. Нассеру не удалось их убедить, что тысячи иммигрантов предпочитают хранить наличные дома, а не нести в банки, которым они не очень-то доверяют. Напрасно он объяснял, что человеку в его ситуации лучше держать деньги при себе на случай, пусть даже маловероятный, если его остановят, допросят, задержат, даже — депортируют. Наличные легче спрятать, передать кому-нибудь, переправить в надежное место до своего возвращения.

Ни один из четверых не представлял, что с ними будет дальше; понятно было только одно: ближайшую ночь они проведут в клетке.

Сирийские фамилии и ближневосточный акцент Зейтуна и Даюба, десять тысяч долларов наличными, деньги Тодда и его распечатки карт — все это говорило в пользу того, что увязли они основательно.

— Друзья мои, мы — в заднице, — подытожил Тодд.


Вариантов, как расположиться в клетке, было немного: заключенные могли стоять посередине, сидеть на цементе или прислониться к стальной скобе. Усаживаться на неимоверно грязный, в масляных потеках пол никому не хотелось. Если же они приближались к сетке, охранники тут же начинали осыпать их бранью и угрозами.


В первые часы заключения основной задачей Зейтуна было добиться телефонного звонка. Все они только об этом и просили, и всем было сказано, что телефоны не работают.

Похоже, им не врали. Они не видели, чтобы кто-нибудь разговаривал по мобильному или стационарному телефону. Прошел слух, что работают телефоны спутниковой связи и что в офисе на втором этаже есть один такой, подсоединенный к факсу.

Всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь из охраны, они умоляли разрешить им позвонить по этому или любому другому телефону; в лучшем случае, охранник пожимал плечами или мычал что-то неопределенное.

— Телефоны не работают, — сообщил один. — А вы вообще террористы. «Талибан», вот вы кто.


Начинало смеркаться. На допросы ушло три часа, да и в клетке они просидели столько же. Каждому выдали по маленькой картонной коробке с надписью «Копченые свиные ребрышки» на боку. Внутри находились одноразовые нож и вилка, плавленый сыр, пара крекеров, пакетик растворимого апельсинового напитка и упаковка свиных ребрышек. Это была готовая к употреблению еда типа военного пайка.

Зейтун сказал охраннику, что они с Нассером — мусульмане и не могут есть свинину.

— Ну и не ешьте, — пожал тот плечами.

Зейтун и Нассер поели крекеры с сыром, а ребрышки отдали Тодду и Ронни.


С приближением темноты звук работающего за спиной дизеля, казалось, становится все громче. Зейтун понимал, что, несмотря на усталость, вряд ли кто-нибудь из них сможет заснуть. На кораблях ему доводилось работать в машинном отделении, но даже там было тише. Такого грохота ему раньше слышать не приходилось. В ярком свете прожекторов двигатель выглядел как огромная стонущая от напряжения кровожадная печь.


— Мы можем помолиться, — сказал Зейтун Нассеру.

Он перехватил его взгляд и догадался, о чем Нассер думал. Они должны совершить намаз, им предписано делать это пять раз в сутки, и тем не менее Нассер нервничал. Вдруг их поведение вызовет еще больше подозрений? Что, если над ними станут издеваться или даже накажут?

Зейтун же, наоборот, не видел оснований этого не делать, пусть даже молиться придется на виду у всех.

— Мы должны, — сказал он. И подумал, что в таких условиях молиться надо чаще и с большим жаром.

— А как же быть с вуду[19]? — спросил Нассер.

Коран требует, чтобы мусульмане совершали омовение перед молитвой, а Зейтун с Нассером в клетке сделать этого не могли. Но Зейтун знал, что при отсутствии воды Коран разрешает совершать символическое омовение пылью. Так они и поступили. Подобрали с земли камешки, потерли ими ступни, головы и руки, а потом опустились на колени и совершили намаз. Зейтун заметил, что они привлекли повышенное внимание охраны, однако их это не остановило.


Стемнело, на крыше и на соседнем здании зажглись прожекторы. Ночь становилась все прохладнее и темнее, но свет не выключали, он был еще ярче, чем днем. Заключенным не выдали ни одеял, ни простыней, ни подушек. Вскоре прежнего охранника сменил на посту новый; на вопрос, где, по его мнению, им спать, он ответил, что ему все равно, где они будут спать, лишь бы он их всех видел.


В ту ночь Зейтун даже не пытался заснуть. А вдруг появится кто-нибудь из начальства, или адвокат, или какое другое гражданское лицо? Его товарищи старались кое-как устроиться на полу, подложив руки под головы. Ни один не спал. Даже если кому-то и удавалось найти удобную позу, звук работающего мотора и вибрация не давали уснуть. О сне в этом месте не могло быть и речи.


Незадолго до рассвета Зейтун навалился животом на стальную скобу. Отдохнуть в такой позе минуту-другую можно было, но никак не дольше. Тогда он попробовал прислониться к скобе спиной, скрестив руки на груди. Тоже нереально.


Ночь прошла без происшествий, если не считать регулярно проходивших мимо их клетки охранников с овчарками. Физиономия охранника, неизменная М-16 да свет прожекторов, бьющий со всех сторон по изможденным лицам пленников, полубезумных от усталости и растерянности, — вот и все, что он видел.

Среда, 7 сентября

Когда начало светлеть, Зейтун понял, что не спал ни секунды. Закрывал глаза на несколько минут, но сон не приходил. Ложиться на пол Зейтун отказался, но, даже если бы он и смог заставить себя это сделать, если бы смог справиться с паникой, со страхом за свою семью, свой дом, непрерывный гул дизеля не дал бы уснуть.


Зейтун наблюдал, как ночного охранника сменил дневной. У этого было то же выражение лица, что у его предшественника, — непоколебимая уверенность в греховности людей в клетке.


Зейтун с Нассером снова совершили вуду и намаз, а закончив, уставились на глазевшего на них охранника.


С восходом солнца Зейтун приободрился, даже воспрял духом. Он рассудил, что с каждым днем в город будет мало-помалу возвращаться порядок и что уже скоро муниципальные власти придут им на помощь. А как только помощь прибудет, настанет конец хаосу, загнавшего его в эту клетку, и разрешатся все недоразумения.

Зейтун уговорил себя, что вчерашнее было случайностью, что новый день вернет все в русло порядка и законности. Ему позволят позвонить, официально предъявят обвинения, возможно, он даже встретится с защитником или судьей. Он позвонит Кейти, а она наймет лучшего адвоката, какого только сможет найти, и через несколько часов его мучения закончатся.


Его товарищи, сумевшие урвать пару часов сна, просыпались один за другим, вставали, потягиваясь. Принесли завтрак — опять военные пайки, на этот раз с ломтиками ветчины. Зейтун с Нассером съели, что могли, а остальное отдали Ронни и Тодду.


Пока тюрьма просыпалась, Зейтун, как мог, изучал ее устройство. Длина сооружения — футов сто пятьдесят. И колючая проволока, и переносные туалетные кабинки — все совершенно новое. Ограждение — тоже, и очень хорошего качества. Зейтун знал, что до урагана ничего этого здесь не было: Новоорлеанский пассажирский терминал никогда не использовался в качестве тюрьмы. Он сделал в уме несколько приблизительных расчетов.

Чтобы доставить на вокзал сетку для ограждения, понадобилось бы не меньше шести грузовых платформ. Но ни автопогрузчиков, ни тяжелой техники Зейтун не заметил — клетки, скорее всего, были собраны вручную. Размах и скорость проделанной работы впечатляли. Когда они только успели?

Зейтуна привезли на вокзал шестого сентября, через семь с половиной дней после урагана. Даже в благоприятных обстоятельствах на строительство такой тюрьмы должно уйти четыре-пять дней. Из чего следовало, что уже на следующий день после основного удара урагана власти вовсю занялись строительством. Надо было найти и заказать сетку и колючую проволоку. Туалеты, прожекторы и другое оборудование или взять напрокат, или реквизировать.

Такой проект предполагал огромный объем планирования и слаженные действия. Обычному подрядчику понадобилось бы несколько недель на выполнение этой задачи; не обошелся бы он и без тяжелой техники. А если строить без техники, то нужны десятки рабочих. Чтобы быстро все закончить — не меньше пятидесяти, а то и больше. Откуда взялись люди? Кто выполнил эту работу? Неужели сразу после урагана подрядчики и рабочие без перерыва трудились, сооружая тюрьму? От всех этих вопросов голова шла кругом. А что самое удивительное, работы производились второго, третьего и четвертого сентября — в те же самые дни, когда жителей снимали с крыш, обнаруживали — живыми или мертвыми — на чердаках.


В середине дня Зейтун услышал нечто странное — шум автобусного мотора. Он присмотрелся: в дальнем конце парковки разворачивался школьный автобус. Вскоре из него вышли человек тридцать в оранжевых тюремных комбинезонах, среди них — одна женщина.

Это были заключенные из тюрем округа Джефферсон и города Кеннер — те, кто сидел там до урагана. Примерно за час их распределили по клеткам. Опять вспомнилась тюрьма в Гуантанамо: все заключенные с любого места видны как на ладони. Дополнявшая картину оранжевого цвета одежда только усугубляла сходство.


Как только размещение было закончено, всех предупредили насчет ограждения. Каждое прикосновение к сетке повлечет за собой суровое наказание. Странные им предлагались условия существования… Пол станет кроватью, туалетная кабинка без двери — ванной, а на торчащей из пола стальной скобе они смогут по очереди сидеть. В течение первого часа, пока вновь прибывшие осваивались в своих новых камерах, охранники не переставали орать, объясняя, где и как им стоять, к чему нельзя притрагиваться.


В клетку неподалеку от Зейтуна поместили мужчину и женщину; вскоре пополз слух, что этот мужчина — снайпер, который стрелял по вертолетам, пытавшимся приземлиться на крышу больницы.


Обед в тот день отличался от вчерашней еды. Охранники принесли сэндвичи с ветчиной, которые просовывали через отверстия в сетке.

И снова Зейтун с Нассером не стали есть.


Присутствие собак было постоянным. В поле зрения всегда маячили, по меньшей мере, два охранника, которые — наверняка намеренно — прохаживались со своими питомцами вдоль самой сетки. Время от времени пес облаивал кого-нибудь из заключенных. Кто-то из товарищей Зейтуна упомянул тюрьму Абу-Грейб и поинтересовался, когда им прикажут, раздевшись догола, составить «пирамиду» и кто из охранников, ухмыляясь, сфотографируется на их фоне.


К двум часам пополудни в тюрьме находилось около пятидесяти заключенных, но только к клетке Зейтуна и его товарищей был приставлен персональный охранник.

— Они, что, и впрямь считают нас террористами? — спросил Нассер.

Тодд закатил глаза:

— А с чего бы им засовывать нас в отдельную клетку, когда все остальные набиты под завязку?! Мы для них — лакомый кусок, крупная рыба.


В течение дня прибыло еще человек пять или шесть: их вывели из дверей вокзала и разместили в клетках. Одежда на них была обычная; скорее всего, как и Зейтуна с товарищами, их арестовали после урагана. Стало понятно, по какому принципу разделены заключенные: тех, кого перевели сюда из тюрем, привезли на автобусах и сразу загнали в клетки; задержанных после урагана сначала оформляли внутри вокзала, а потом выводили на площадь.


Зейтун краем уха слышал разговоры охранников и заключенных и понял, что военные и охрана уже дали тюрьме пару прозвищ. Кто-то окрестил ее «Южной Анголой», но большинство называли «Кэмп-Грейхаунд».


Во второй половине дня один из охранников подошел к соседней клетке, поговорил с находящимся там человеком в оранжевом комбинезоне, дал ему сигарету и ушел в здание вокзала.

Минуту спустя он снова появился с небольшой группой телевизионщиков, которых подвел к тому заключенному с сигаретой. Корреспондент — Зейтун разобрал, что это были испанцы, — коротко поговорил с арестантом, а затем подошел с микрофоном к Зейтуну и стал задавать ему вопросы.

— Нет! — закричал охранник. — С этим — нельзя!

Телевизионщиков поспешно повели обратно в здание вокзала.

— Черт побери, — сказал Тодд. — Этого малого подкупили.

Уходя, испанский оператор водил объективом из стороны в сторону, снимая панораму всей тюрьмы, Зейтуна в том числе. Сбоку к видеокамере была прикреплена яркая лампа. Зейтун пришел в ярость: его выставили преступником в клетке, в ослепительным свете прожекторов. И эта ложь будет показана всему миру.

Но вдруг вспыхнула надежда: команда ведь из Испании, значит, брат увидит его у себя в Малаге. Ахмад точно не пропустит этот репортаж — он не отлипает от экрана телевизора — и скажет Кейти, и Кейти узнает, где находится Зейтун.

Тут же, впрочем, появилась невыносимая мысль: родные в Сирии могут увидеть, в каких условиях он содержится. Что бы ни случилось, когда бы его ни освободили (если вообще освободят), он ни за что не расскажет им про свои «приключения». Ему не место в тюрьме. Он не преступник. Его держат в клетке, за ним следят, на него пялятся, как на экзотическое животное в зоопарке — бабуина или кенгуру. Такого стыда и позора их семья никогда еще не знала.


Во второй половине дня из задних дверей вокзала вывели нового арестованного. Белый, лет пятидесяти, худощавый, среднего роста, загорелый и темноволосый. Зейтун не обратил на него внимания, пока дверь их клетки не открылась и новенького не затолкали внутрь. Теперь их стало пятеро. Никто не знал почему.

Новенький был в джинсах и рубашке с короткими рукавами; во время и после урагана он каким-то образом сумел остаться опрятным и чистым. Ни на руках, ни на лице, ни на одежде — нигде ни единого пятнышка. И настроение скорее радужное, словно его обошли стороной страдания, которых не избежал почти никто в городе.

Он представился, по очереди пожав всем руки, словно на конференции. Сказал, что его зовут Джерри. Был жизнерадостен, полон энергии и непрерывно отпускал шуточки по поводу своего ареста. У Зейтуна и его товарищей после бессонной ночи в клетке под открытым небом не было сил пускаться в разговоры, зато Джерри ни на секунду не умолкал.

Он хохотал над собственными шутками, потешался над незавидным положением, в которое они попали. Не дожидаясь расспросов, сам рассказал, как его арестовали. В преддверии урагана Джерри уезжать не стал — он всегда пережидал шторм в городе. Его задачей было — защитить свой дом. Когда «Катрина» пронеслась, он понял, что продукты на исходе, а добраться пешком до магазина не мог. Его машина стояла на высоком месте и не пострадала, но у него не было бензина. Тогда Джерри отыскал кусок резинового шланга у себя в гараже и стал отсасывать бензин из машины соседа — он собирался потом покаяться, надеясь, что тот не будет держать на него зла. За этим занятием его и застукали солдаты Национальной гвардии и арестовали за воровство. Джерри считал, что это простое недоразумение, с которым власти быстро разберутся.

Зейтун не мог отделаться от мысли, что с этим Джерри что-то нечисто. Во-первых, он, похоже, был единственным, кому положение узника «Кэмп-Грейхаунда» казалось забавным. Во-вторых, его засунули к ним явно неспроста. На площади было еще пятнадцать клеток, многие из которых пустовали. Стоило ли подселять человека, уличенного всего-навсего в воровстве бензина, к преступникам, подозреваемым в грабежах и терроризме?

Джерри поинтересовался, как попали в «Кэмп-Грейхаунд» они. Тодд рассказал про каждого. Джерри заметил, что всем им крупно не повезло. Это был обыкновенный треп, Зейтун не прислушивался, задумавшись о чем-то своем, как вдруг Джерри резко поменял тему и тон разговора.

Он начал приставать к Зейтуну и Нассеру с неожиданными вопросами, которые никоим образом не вытекали из предыдущих разговоров. Пренебрежительно отзывался о Соединенных Штатах. Издевался над Джорджем Бушем и жалкими попытками его администрации справиться с последствиями урагана. Обвинил военное ведомство США в некомпетентности, подверг сомнению мудрость международной политики США в мире в целом и на Ближнем Востоке в частности.

Тодд стал с ним спорить, но Зейтун и Нассер решили не вмешиваться. Зейтуна мучили подозрения, он никак не мог взять в толк, почему Джерри оказался с ними в одной клетке и каковы его дальнейшие намерения.


— Не обижай свою мать!

Пока Джерри болтал, Зейтун повернулся и стал рассматривать заключенного, сидящего через несколько клеток от них. Белый, лет двадцати пяти, худой, с длинными темными волосами. Сидит на земле, подтянув к груди колени, и, как заведенный, громко повторяет одну и ту же фразу:

— Не обижай свою мать! Относись к ней с любовью!

Его сокамерники явно на него злились. Судя по всему, он давно уже повторял свою странную мантру, просто Зейтун только сейчас обратил на него внимание.

— Не играй со спичками! Огонь опасен! — раскачиваясь взад-вперед, выкрикнул молодой человек.

Он, конечно, не в себе. Зейтун к нему присмотрелся. У этого парня что-то не в порядке с головой. Похоже, он остановился в умственном развитии на уровне пятилетнего ребенка. Повторяет предостережения и правила, которым учат в детском саду. — Не обижай свою мать! Относись к ней с любовью!

И так — без конца. Сокамерники требовали, чтобы он замолчал, даже пинали его, но он их не замечал, словно пребывая в состоянии транса.

Если не считать соседей, его заунывная мантра вряд ли кому-то мешала — шум дизеля перекрывал все звуки. А в недоразвитом уме парня не укладывалось, почему и зачем он здесь оказался.

Один из охранников, сидящий в нескольких ярдах от его камеры, приказал парню держаться посередине клетки, откуда его хорошо видно. Двигаться вправо-влево категорически запрещено. Но бедолага этого не понимал. Он просто встал и ушел в угол. Что им руководило, оставалось загадкой. Необъяснимое несанкционированное перемещение парня вывело охранника из себя.

— Вернись на место, чтобы я тебя видел! — крикнул он.

Парень не понял, что к нему обращаются.

— Надо чистить зубы перед сном, — бормотал он. — Надо мыть руки. Сходи в туалет, не то наделаешь в кровать.

Охранник вскочил:

— Вернись на место или я тебя прибью, сукин сын!

Парень не отреагировал: сидел на корточках в дальнем углу, раскачиваясь и глядя себе под ноги.

— Считаю до трех! — заорал охранник.

Парень, словно специально, чтобы его подразнить, вытянул руку и коснулся сетки.

Это стало последней каплей. Охранник вскочил и пошел за подмогой. Вскоре он вернулся с еще одним солдатом, несшим что-то похожее на огнетушитель.

Пока они возились с замком, парень поднял глаза и, видимо, испугался. Его подхватили под руки и поволокли из клетки; глаза у него расширились от недоумения и страха.

Сделав несколько шагов, охранники опустили его на асфальт и, с помощью еще двоих, сковали ему руки и ноги. Он не сопротивлялся.

Потом они отошли в сторону, и тот охранник, который все это начал, направил на несчастного шланг и облил с ног до головы; Зейтун не сразу понял чем.

— Перечный спрей, — сказал Тодд.

Туманное облако накрыло парня, и он завизжал как ошпаренный. Когда облако рассеялось, стало видно, что он лежит, скрючившись, пытаясь закрыть глаза руками и дико воя.

— Тащи ведро! — приказал охранник.

Другой принес ведро с водой и окатил кричащего. Все это было проделано в полном молчании. Отравленный газом, промокший до нитки парень остался лежать на асфальте вокзальной парковки. Через некоторое время он перестал выть и только тихо стонал. Тогда его рывком поставили на ноги и потащили обратно в клетку.


— Спрей обязательно надо смыть водой, иначе по коже пойдут волдыри, — объяснил Тодд.


На ужин им выдали пайки с говяжьей тушенкой. Зейтун наконец-то поел. В воздухе висел запах перечного газа.


Если предыдущая ночь, по сравнению с днем, прошла более или менее спокойно, про наступившую этого нельзя было сказать: насилия только прибавилось. Вечером прибыла новая партия задержанных, теперь в «Кэмп-Грейхаунд» собралось больше семидесяти заключенных; все были озлоблены. Места убавилось, напряжение росло. Арестанты ругались с охранниками, участились газовые атаки.

Каждый раз процедура была одна и та же: заключенного вытаскивали из клетки и кидали на землю на виду у всех остальных. Ему связывали руки и ноги, иногда охранник еще и упирался в спину коленом, а потом брызгали спреем прямо в лицо. Если человек сопротивлялся, охранник давил на спину сильнее. Так продолжалось, пока наказываемый не сдавался. Тогда его обливали водой и возвращали в клетку.


Когда Зейтун был еще совсем маленьким, к ним в Джеблу приехал цирк из Ливана. Там были слоны. Чтобы заставить слона идти в нужную сторону или наказать, дрессировщик пускал в ход огромную железную палку с крюком, похожую на лапчатый лом или ледоруб. Крюком дрессировщики оттягивали и закручивали кожу слона. Зейтун вспомнил про этих дрессировщиков, глядя, как действуют охранники. Они были обучены укрощать особо опасных преступников, их методы не были рассчитаны на людей, виновных в таких незначительных проступках, как нарушение комендантского часа, мелкое воровство, распитие спиртного в общественном месте.

Ночь тянулась долго. То тут, то там раздавались крики, стоны. Перебранки заключенных то и дело перерастали в драки. Охранники вскакивали, вытаскивали кого-то из одной клетки и засовывали в другую. Но драки не прекращались. В эту ночь нервы у всех были на пределе.


Зейтун с Нассером наскребли немного пыли, потерли руки и шею и помолились.


Зейтун испытывал глубокое и постоянно растущее чувство вины. Кейти была права. Не надо было ему оставаться в городе и уж тем более откладывать отъезд после урагана, когда она каждый день умоляла его уехать. Кейти, я так виноват перед тобой, думал Зейтун. Страшно было представить, как она сейчас страдает. Ведь изо дня в день повторяла, что может произойти что-то плохое, что-то неожиданное, и как же она была права! Кейти не знала, жив Зейтун или мертв; все указывало в пользу последнего.

Он со многим бы смирился в этой тюрьме, если б только ему разрешили позвонить жене. Зейтун старался не думать, что́ она говорит детям, когда они спрашивают про отца.

Почему все-таки им не разрешают сделать один звонок? Как ни крути, логика властей непонятна. Может, затруднительно водить заключенных в здание вокзала, откуда можно звонить? Но разве это не позволило бы избавиться хотя бы от части задержанных? Из любой муниципальной тюрьмы арестованные через день-два выходят: или с них снимают обвинения, или применяют административные наказания, или их выпускают под залог.

Стало быть, запрет на телефонные звонки так же, как и применение перечного спрея к полуребенку-полувзрослому, носит исключительно карательный характер; действия охранников продиктованы сочетанием безнаказанности, жестокости, противоречивости их чувств и чисто спортивного интереса. Пользы от этого никакой; так же бессмысленно запрещать заключенным контактировать с внешним миром.


Ох, Кейти, думал Зейтун, до чего же мне стыдно, Кейти. Закари, Надима, Аиша, Сафия, простите меня за то, что оставил вас, что сейчас не с вами.


К двум или трем часам утра большинство заключенных заснули; те же, кто, как и Зейтун, не спали, вели себя тихо. Зейтун снова не захотел укладываться на пол и только дремал урывками, пристроившись на стальной скобе.

Он понимал, что такие условия не могут не сказаться на его психике. До сих пор он кипел от злости, но хотя бы сохранил ясность мысли. Теперь же ему труднее стало себя контролировать. Начали появляться дикие мысли о побеге. Он боялся, что здесь с ним случится беда. Всю ночь, слушая крики того бедолаги, не переставал о нем думать. В любых других обстоятельствах он бы бросился защищать несчастную жертву издевательств. Но сейчас вынужден был беспомощно наблюдать за тем, как того унижают, а заодно наказывают и его самого, и всех остальных, лишая их возможности проявлять человечность.

Четверг, 8 сентября

Зейтун проснулся от громких криков и брани. Перед рассветом ему удалось ненадолго отключиться в обнимку со стальной скобой. Распрямившись, он увидел, что заключенных в дальних клетках обработали перечным спреем.

На этот раз охранники никого не вытаскивали из клеток, а обрызгивали всех подряд через сетку, отчего индивидуальная доза уменьшилась, зато жгучий газ распространился над всем комплексом. Зейтун с Нассером помолились. Потом, как и остальные заключенные, все утро кашляли, прикрывая глаза и рот полами рубашек.


Рана на ноге Зейтуна загноилась. За ночь кожа вокруг посинела, больно было ступать. Зейтун часто видел, как вели себя его работники, не имевшие медицинской страховки и боявшиеся обратиться в больницу. Они игнорировали свои раны и увечья — в результате сломанные пальцы срастались вкривь и вкось, глубокие порезы воспалялись, и дело кончалось осложнениями. Зейтун не представлял, что именно попало ему под кожу, но понимал: необходимо это вытащить, и как можно скорее. Минутное дело; нужна только стерильная игла, сгодился бы даже нож. Лишь бы сделать надрез и выковырять то, что там застряло.

Боль в ноге усиливалась; товарищи Зейтуна, желая ему помочь, пытались найти что-нибудь острое, но ни у кого из них не было даже связки ключей.


Некоторое время спустя из дверей вокзала вышел и направился в их сторону мужчина в зеленом костюме медбрата, со стетоскопом на шее. Мужчина был полный, с добродушным лицом, шел вразвалку, словно утка. При виде его Зейтун испытал неописуемое облегчение.

— Доктор! — закричал он.

Но тот даже не замедлил шаг.

— Я не врач, — буркнул он и продолжил свой путь.


И снова завтрак из военных запасов — омлет с кусочками бекона. Снова Зейтун с Нассером отдали свои порции Тодду и Ронни. Правда, на этот раз им еще дали соус «Табаско» в стеклянной бутылочке, и Зейтуну пришла в голову идея. Он взял бутылочку с соусом и разбил ее об пол. Выбрал осколок поострее и сделал надрез на месте нарыва. Из надреза потекла жидкость (и откуда ее столько взялось?!) — сначала бесцветная, потом белая, потом красная. Затем Зейтун осколком расширил рану, чтобы добраться до темневшего внутри предмета, и, залив все вокруг кровью, вытащил железную занозу размером с зубочистку. Потом собрал все, какие нашлись в клетке, бумажные салфетки и обернул ногу; боль немедленно притупилась.


Весь день охрана продолжала травить заключенных — и отдельно взятых, и всех без разбора. Ближе к вечеру какой-то охранник вытащил внушительного размера пистолет и стал стрелять в одну из клеток. Зейтун испугался, что кого-нибудь убьют, пока не разглядел, что патроны не настоящие, а травматические. Жертва, держась за живот, корчилась на земле. После этого случая травматический пистолет приобрел большую популярность среди охранников. Они то стреляли по мужчинам и женщинам в клетках, то обрызгивали их перечным спреем.


Джерри не бросал попыток разговорить Зейтуна и Нассера и не скрывал, что Тодд и Ронни его не интересуют. Зейтуна он расспрашивал про Сирию, про работу и поездки к родным. Точно такие же вопросы задавал Нассеру, и все это под маской наивного любопытства и доброжелательности. Нассер, будучи скрытным по природе, полностью замкнулся. Зейтун отмахивался от вопросов под предлогом, что сильно устал. Его неприязнь к Джерри росла с каждой минутой.

Что он за человек? Почему его засунули именно к ним, когда в тюрьме чуть ли не сотня заключенных? Позже Тодд будет утверждать, что Джерри — шпион, подсадная утка; его послали вытянуть информацию из сирийцев. Конечно, он тайный агент, уверял Тодд. Зейтун подумал, что если это так, то Джерри просто горел на работе. Ел и спал вместе с ними прохладными ночами в клетке под открытым небом, без простыней и одеял, на грязном полу.


Той ночью, когда приходил черед Зейтуна пристроиться на скобе, он никак не мог найти мало-мальски удобного положения. Беспокоила боль в правом боку, в области почки. Особенно боль донимала, когда он пробовал, согнувшись, навалиться на скобу; немного стихала, только если он стоял выпрямившись. Ко всем его бедам добавилось еще и это, какой уж тут сон.

Пятница, 9 сентября

В середине дня Зейтуну с товарищами сообщили, что их увозят из «Кэмп-Грейхаунд». На краю площади выстроилась вереница школьных автобусов.

Зейтуна вытащили из клетки и, надев наручники, повели к автобусам. Там его поставили в очередь, пристегнув наручниками к другому заключенному, мужчине лет шестидесяти; когда подошла их очередь, приказали грузиться в старенький автобус. Они кое-как поднялись по ступенькам и, протиснувшись мимо вооруженного водителя и нескольких охранников, сели рядом. В этот же автобус попали Тодд, Нассер и Ронни, тоже с кем-то скованные. Никому из пятидесяти заключенных не сказали, куда их везут. Зейтун огляделся, ища Джерри, но того в автобусе не было. Джерри испарился.


Из города их повезли на север. Зейтун не перекинулся со своим соседом ни словом. Вообще почти никто не разговаривал. Кто-то, похоже, знал, куда направляется автобус; другие понятия не имели, что их ждет впереди. Многие радовались, что покинули вокзал, что вряд ли будет хуже.


Когда выехали за город, Зейтун впервые за долгое время увидел сухую землю. Это напомнило ему возвращение в порт после длительного плаванья, когда возникает непреодолимое желание спрыгнуть с корабля и пуститься в пляс или побежать куда-то по твердой и бескрайней суше.

Миль через сорок дорожный указатель сообщил, что они приближаются к городу Сент-Габриэль. Зейтун подумал, что это может быть как хорошим знаком, так и плохой шуткой. В исламе Джабраил — в Библии архангел Гавриил, известивший Деву Марию о том, что у нее родится сын, Иисус Христос, — считается посланником, явившимся пророку Мухаммеду и открывшему ему Коран. Согласно Корану, шестикрылый Джабраил сопровождал Мухаммеда, когда тот вознесся на небеса.


Место, к которому подъехал автобус, на первый взгляд походило на загородный клуб: огромный зеленый газон, обнесенный белой изгородью, как на ранчо, где разводят лошадей. Автобус повернул и въехал в ворота из красного кирпича. Надпись над воротами сообщала, куда их привезли: исправительный центр «Илэйн-Хант». Это была тюрьма строгого режима. В автобусе мало кто удивился. Повисла гробовая тишина.

Автобус проехал по длинной дороге, обсаженной ровно подстриженными деревьями. Распугав каких-то белых птиц, притормозил перед вторыми воротами, напоминающими въезд на платный хайвей. Охранник махнул рукой, пропуская автобус, и они въехали во внутренний двор тюрьмы.


Исправительный центр «Хант» представлял собой комплекс одноэтажных кирпичных строений, стоящих на идеально ухоженной территории. Заборы, увенчанные колючей проволокой, блестели на солнце. Трава была сочная и аккуратно подстриженная. Вдали пощелкивали дождеватели.


Заключенные по одному подходили к стоящим на газоне столам для регистрации. С Зейтуном беседовали две женщины — коротко и очень вежливо. Спросили про здоровье, какими лекарствами он пользуется, соблюдает ли ограничения в пище. Зейтун поразился, как корректно и уважительно они себя вели. При таком профессионализме, решил он, будет соблюдено право арестанта на один телефонный звонок — это же стандартная процедура! — и через пару-тройку дней он выйдет на свободу. В любом случае, Кейти хоть узнает, что он жив, а это важнее всего.


Их привели в раздевалку и приказали снять одежду. Зейтун разделся — в компании десятка других заключенных можно было не опасаться жестокого обращения или личного обыска. Шорты, футболку и трусы, которые он снял, забрали тюремные работники.

Всем выдали оранжевые комбинезоны с короткими рукавами. Никакого нижнего белья. Зейтун натянул комбинезон, застегнул молнию и надел свои шлепанцы.


Их группу посадили обратно в автобус и повезли по территории тюремного комплекса мимо стоящих ровными рядами строений с синими крышами. Автобус остановился у последнего ряда; вероятно, там находилось отделение строгого режима.

Всех, кто был в автобусе, повели в один из корпусов. Зейтуна провели по длинному коридору и втолкнули в камеру, явно одиночную — футов шесть в ширину и восемь в длину. Там уже сидел Нассер. Дверь захлопнулась. Дверная решетка была выкрашена в небесно-голубой цвет.


Вся камера была цементная. Торчащий посередине унитаз — из цемента. Кровать у стены — из цемента; на ней лежал резиновый матрас. В задней стене было маленькое окошко, стекло в нем заменял кусок толстого плексигласа. Сквозь мутный белый квадратик просвечивало небо.

Зейтун и Нассер почти не разговаривали. Все уже давно было сказано. Оба понимали, что дело принимает нехороший оборот. Их, двух американцев сирийского происхождения, изолировали. Когда они сидели вместе с Тоддом и Ронни, еще была надежда, что обвинения, которые им предъявят — если предъявят, — будут минимальными, например, за мелкое воровство. Но теперь их отделили от «коренных» американцев; бог весть, чем это кончится.


Зейтун продолжал верить, что один телефонный звонок его спасет. Он — известный человек, успешный предприниматель. В Новом Орлеане его имя хорошо знают. Ему бы только дозвониться до Кейти, а уж она-то горы свернет, чтобы до него добраться.

Весь день Зейтун не отходил от дверной решетки, махал салфеткой и упрашивал надзирателей разрешить ему позвонить жене. Те явно получали удовольствие, придумывая разнообразные причины отказа.

— Телефон сломался, — говорили они.

— Не сегодня.

— Линия занята.

— Может, завтра.

— А мне от этого какая выгода?

— Это не ко мне. Ты не наш заключенный.

Такое Зейтун услышал первый, но не последний раз. При оформлении в тюрьму была нарушена стандартная процедура: его не приписали к «Ханту» на длительный срок. Формально он здесь не числился, и обычные правила на него не распространялись. Вот почему надзиратели неоднократно повторяли, что за него несет ответственность ФАЧС, Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях. Они сказали, что Агентство оплачивает его пребывание здесь — как и всех, кого привезли из Нового Орлеана. Получалось, что исправительный центр «Илэйн-Хант» только «приютил» этих людей, но заботиться о них, соблюдать их права не намерен.

Наступила ночь, мало чем отличающаяся от дня. Свет выключили в десять, но шум и гам не смолкали. В камерах разговаривали, смеялись, кричали. Со всех сторон неслись непонятные звуки: шлепки, кряхтение. И запахи ночью, казалось, усилились. Омерзительно пахло марихуаной, сигаретами, потом, испортившимися продуктами, гнилью.


Зейтуна усиливалась пульсирующая боль в боку — наверно, воспалилась почка. Он никогда особо не заботился о своем здоровье, но что, если Кейти права, и он отравился какими-нибудь токсинами? А может, это реакция организма на перечный газ, которым он прилично надышался в «Кэмп-Грейхаунде»?

Но Зейтун махнул рукой на боль. Все его мысли были о Кейти. Уже прошло четыре дня, как он в последний раз с ней говорил. Она, наверное, сходит с ума от неизвестности! А как бы он себя чувствовал, если б жена пропала на четверо суток? Зейтун надеялся, что Кейти ничего не сказала детям. И вообще никому. Что Бог стал ей утешением. У Бога всегда есть план. Наверняка.


Рано утром, измученный бессонницей, голодом и окружающей его мрачной пустотой, Зейтун вспомнил 81-ю суру Корана, «Ат-Такуир» или «Тьма»:

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!

Когда свернется солнце,

Когда распадутся звезды,

Когда придут в движенье и исчезнут горы,

Когда верблюдицы, несущие во чреве последний месяц,

Будут без присмотра,

Когда в стада собьются звери,

Когда набухнут и прольются все моря,

Когда распределятся души,

Когда зарытую живьем младенца-девочку воспросят,

За грех какой она была убита,

Когда раскрыты будут свитки,

И обнажится небо,

И разожжен огонь бушующего Ада будет,

Когда приближен будет Рай,

Тогда познает каждая душа,

Что было ею уготовано вперед.

Но нет! В знак отступающих планет,

Которые восходят при закате

И исчезают при восходе солнца,

В знак все темнеющего крова ночи

И в знак зари, что выдыхает свет,

Сие, поистине, принесено

Достойным вестником Аллаха,

Кому у Властелина Трона даны и сила, и почет,

Кому дано повелевать

И верным быть перед доверием Его.

Ваш собрат неодержим.

Суббота, 10 сентября

Зейтун снова не спал. Прошлой ночью флуоресцентные лампы отключились после десяти, а зажглись в три часа утра. По-видимому, это время считалось здесь началом дня.

После молитвы Зейтун попробовал немного размяться. Хоть нога еще побаливала, он все же побегал на месте. Сделал несколько отжиманий и прыжков. Но от упражнений усилилась боль в боку, и он остановился.

На завтрак им выдали сосиски, к которым он не притронулся, и несъедобный на вид омлет. Зейтун съел самую малость и запил соком. Они с Нассером сидели бок о бок на кровати, почти не разговаривая. Зейтун мог думать только об одном: как бы позвонить Кейти. Все остальное — не важно.


Он услышал шаги надзирателя, идущего по коридору и собирающего подносы после завтрака. Как только шаги приблизились, Зейтун подбежал к решетке. От неожиданности надзиратель отшатнулся.

— Пожалуйста, мне надо позвонить, — сказал Зейтун.

Надзиратель не обратил на просьбу Зейтуна никакого внимания и через его плечо посмотрел на сидящего на кровати Нассера. Потом насмешливо глянул на Зейтуна и пошел дальше.


Час спустя в коридоре снова раздались шаги, и Зейтун снова рванулся к решетке, когда надзиратель поравнялся с их камерой.

— Пожалуйста, мне надо позвонить жене, — взмолился Зейтун.

На этот раз надзиратель чуть заметно покачал головой и перевел взгляд на Нассера, который продолжал сидеть на кровати. Затем многозначительно, с похабной ухмылкой посмотрел на Зейтуна и, подняв брови, кивком указал на его товарища. Он явно намекал, что Зейтун и Нассер — геи и что Зейтун вскочил с кровати, испугавшись, как бы их не застукали.

До Зейтуна дошло, к чему тот клонит, когда спорить было уже бесполезно: надзиратель скрылся в конце коридора. Но этот намек, что он — бисексуал и изменяет жене, привел Зейтуна в такую ярость, что ему большого труда стоило взять себя в руки.


В середине дня Зейтуна забрали из камеры и привели в маленький кабинет. Там стояла камера на штативе и рядом с ней — фотограф в форме тюремного служащего, велевший Зейтуну сесть на пластиковый стул. Зейтун сидел и ждал следующей команды, но фотограф, вдруг набычившись, крикнул:

— Чего пялишься?

Зейтун ничего не ответил.

— Какого хрена ты на меня уставился? — снова завопил фотограф.

Он долго еще грозился устроить Зейтуну веселую жизнь и обещал, что при таком поведении ему несдобровать. Зейтун не мог понять, чем спровоцировал фотографа. Тот продолжал орать, пока Зейтуна не вывели из кабинета.


Ближе к вечеру Зейтун, услышав шаги в коридоре, снова подошел к решетке и увидел давешнего надзирателя.

— Чем это вы тут занимаетесь? — спросил надзиратель.

— Ты на что намекаешь? — прошипел Зейтун. Он никогда еще не приходил в такое бешенство.

— Дружище, такие вещи в камере делать нельзя, — заявил надзиратель. — А я-то думал, ваша религия это запрещает.

Зейтун не выдержал. И, не заботясь о последствиях, обрушил на него поток оскорблений и ругательств.

Надзиратель остолбенел.

— Как ты со мной разговариваешь? Да я тебе такое устрою…

Но Зейтун уже выговорился. Отошел в дальний конец камеры и скрестил на груди руки. Останься он рядом с дверью, наверняка не удержался бы и попытался, протянув руки сквозь прутья решетки, вцепиться в надзирателя — куда придется.

Воскресенье, 11 сентября

Утром дверь камеры открылась, и к ним поместили еще четырех мужчин: все четверо — афроамериканцы в возрасте от тридцати до сорока пяти лет. Зейтун и Нассер кивнули им в знак приветствия; после недолгой перетасовки, они разобрались, кто где будет сидеть: трое — на кровати и трое — на полу, у стены. Обливаясь потом в тесноте крохотной камеры, они каждый час менялись местами.


Зейтун больше не питал иллюзий, что кто-либо из старых надзирателей разрешит ему позвонить по телефону. Он сделал ставку на какого-нибудь новичка — надзирателя или тюремного служащего — либо посетителя. По каким правилам работает тюрьма, эта или любая другая, он не знал, но видел в кино, что по коридорам ходят адвокаты и посетители. Надо найти такого человека. Кого-то из внешнего мира, кого-то, кто бы совершил доброе дело.


Сокамерники рассказали, как попали в «Хант». Всех загребли в Новом Орлеане после «Катрины». По их словам, в этом крыле тюрьмы сидят исключительно арестованные после урагана. «Мы все в ведении ФАЧС», — сказал один из новеньких. Двое были задержаны, когда перетаскивали мебель. Обстоятельства их ареста мало чем отличались от истории Зейтуна.


Один сказал, что работал в санитарной службе Хьюстона. Сразу после урагана его фирма получила контракт на очистку Нового Орлеана. Как-то утром, когда он шел из гостиницы к своему грузовику, к нему подкатила машина с солдатами Национальной гвардии. Его арестовали прямо на месте, надели наручники и отвезли в «Кэмп-Грейхаунд».

За решеткой он оказался впервые и среди «отсиживающих за ‘Катрину’» — такой термин придумали сами заключенные — выделялся тем, что пребывал в глубочайшем недоумении: как же так, ведь в Новый Орлеан он приехал по распоряжению руководства своей фирмы! Обычно он собирал мусор в Хьюстоне, но, когда после урагана шеф сообщил о новом контракте, выразил желание отправиться в Новый Орлеан. Ему было интересно посмотреть, что натворил ураган, да и в очистке города хотелось принять участие. На нем была рабочая униформа, он предъявил документы и ключи от грузовика. Без толку. Его обвинили в мародерстве и засунули в клетку на парковке позади вокзала.


Другой их сокамерник рассказал, что служил пожарным в Новом Орлеане. На работе их попросили не уезжать из города, и он остался. Он возился у себя на газоне перед домом, как вдруг из проезжавшего мимо «хамви» выскочили солдаты, заявили, что он — мародер, бросили в машину и отвезли в «Кэмп-Грейхаунд».


Зейтун уяснил себе, что большинство узников «Кэмп-Грейхаунда» прошли один и тот же путь. Почти всех доставили на вокзал утром, сразу после ареста, и отвели в офис на втором этаже, где располагался импровизированный суд в составе судьи и одного или двух адвокатов. Арестованным предъявляли обвинения, и большинству была предложена сделка: если они не станут оспаривать обвинения, то им дадут статью за какое-нибудь мелкое преступление и они должны будут незамедлительно отработать положенное количество часов на общественных работах. Тех, кто соглашался на подобную сделку, а с ней на несмываемое пятно на своей репутации, тут же переводили в центральное полицейское управление и бросали на ремонт офисов.


Боль в боку, начавшаяся у Зейтуна еще в «Кэмп-Грейхаунде», стала раз в десять сильнее. Ему как будто медленно вкручивали в почку длинный болт. Трудно было стоять, сидеть, лежать. Когда он менял позу, становилось легче, но не больше, чем на пять минут. Обычно Зейтун не обращал внимания на болячки. За многие годы он получил довольно много увечий, но к врачам обращался редко. Однако на этот раз все было по-другому. Он вспомнил, какими инфекциями его пугала Кейти, уговаривая покинуть Новый Орлеан. На этот раз без помощи специалиста не обойтись.


Раз в день в их отсек приходила медсестра. Она толкала перед собой тележку с лекарствами и раздавала заключенным таблетки.

Зейтун остановил ее, когда она проходила мимо их камеры, и рассказал про боль в боку.

— У вас есть рецепт? — спросила она.

Он ответил, что нет, — боль началась недавно.

— Тогда вам надо к доктору, — сказала медсестра.

Он спросил, что сделать, чтобы попасть к врачу.

Она велела ему заполнить специальную форму, описать боль. Врач прочтет описание и решит, нужна ли Зейтуну помощь. Медсестра выдала ему бланк и покатила свою тележку дальше.

Зейтун заполнил бланк и отдал медсестре, когда она завершала обход.


После ужина сокамерники Зейтуна обменивались историями, услышанными от других заключенных. Те, кто попал в «Хант» в первые дни после урагана, жили в нечеловеческих условиях.

Тысячи заключенных из Новоорлеанской окружной тюрьмы, включая и мелких нарушителей, арестованных за кражи в магазинах или распитие крепких напитков в общественных местах, сначала три дня провели на эстакаде над Брод-стрит. Их даже показывали по телевизору: море людей в оранжевой арестантской форме, сидящих на заваленной мусором и фекалиями дороге в окружении вооруженных охранников.

Когда наконец прибыли автобусы, их перевезли в «Хант», но не разместили по камерам, а еще несколько дней продержали на футбольном поле: тысячи людей, под открытым небом, прямо на траве, все вперемешку — убийцы и насильники рядом с мелкими воришками и задержанными за вождение машины в нетрезвом состоянии.

Туалетов на стадионе не было. Люди испражнялись где попало. Не было ни подушек, ни простыней, ни спальных мешков, ни сухой одежды на смену. Каждому выдали только по тонюсенькому одеялу. Тюрьма «Хант» была построена на болоте; ночью земля подмокала. Заключенные спали в грязи, не защищенные ни от непогоды, ни от насекомых, ни друг от друга: возникали драки из-за одеял, росло число ножевых ранений.

Питьевая вода подавалась по двум трубам небольшого диаметра, выходящим из-под земли. Приходилось подолгу ждать своей очереди; пили из сложенных лодочкой ладоней. Когда наступало время кормить заключенных, охрана, смяв бутерброды, как шары, перекидывала их через забор. Ели те, кто был сильнее и проворнее. Большинство оставались голодными.


Никто из сокамерников Зейтуна и Нассера не знал, что стало с теми людьми. Может, их до сих пор держат на футбольном поле.

Понедельник, 12 сентября

Утром четверых афроамериканцев перевели в другое место, Зейтун с Нассером опять остались одни. Делать им было нечего, кроме как ждать появления хоть кого-нибудь, кто сможет сообщить, что на свободе о них знают.


Мучительнее всего было ничегонеделанье: им не давали ни книг, ни газет, не разрешали слушать радио. Они только и могли, что рассматривать серые стены, черный пол, небесно-голубую решетку или глядеть друг на друга. Слишком много разговаривать Зейтун с Нассером опасались, полагая, что за ними следят. Если к ним в клетку под открытым небом подсадили шпиона Джерри, то уж в тюрьме строгого режима разговоры точно прослушиваются.


Зейтун сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрыл глаза. Когда уже все это закончится?

Он снова и снова перебирал в уме детали своего ареста и предшествующие часы и дни, стараясь понять, что привлекло внимание к нему и его товарищам. Может, тот факт, что в одном доме собралось четверо мужчин? Конечно, после урагана и всеобщей эвакуации, когда большая часть города опустела, их компания могла вызвать подозрение. Но ведь никто не удосужился провести расследование. Никто их не допрашивал, улик не собирал, обвинений не выдвигал.

Кейти частенько говорила, что опасается вернувшихся из Афганистана и Ирака солдат армии США и Национальной гвардии. Предупреждала, что надо сторониться военных в аэропортах и держаться подальше от казарм Национальной гвардии. «Их натренировали убивать таких, как ты», — полушутя-полусерьезно говорила она Зейтуну. Кейти не хотелось бы, чтобы их семья стала случайной жертвой войны без фронтов и без правил.


Лет двадцать назад Зейтун служил на танкере «Андромеда». Доставив нефть из Кувейта в Японию, они возвращались обратно. На дворе стоял 1987 год, разгар ирано-иракской войны. Большая часть нефтеперегонных заводов Ирана и Ирака была разрушена, отчего оба государства могли рассчитывать только на поставки нефти из других стран и постоянно старались заблокировать или повредить корабли, через Ормузский пролив доставляющие нефть противнику. Зейтун и другие моряки знали, что танкер, направляющийся в Персидский залив, мог стать мишенью для иранских или иракских военных судов и подводных лодок, стоило ему войти в воды Оманского залива. За риск морякам хорошо платили.

Койка Зейтуна располагалась прямо над баками с нефтью; было раннее утро, он спал, как вдруг где-то внизу раздался взрыв. Зейтун чуть не свалился с койки. Сразу он не понял, что произошло: то ли бак взорвался, то ли их корабль во что-то врезался. Потом сообразил, что, если бы взорвался бак, они давно уже были бы на том свете; скорее всего, или они в кого-то воткнулись, или в них кто-то. Зейтун бросился на палубу узнать, что случилось, но тут второй взрыв сотряс корабль.

В их танкер попали две иранские торпеды. В корпусе образовалась огромного размера дыра — сквозь нее легко бы проплыла моторная лодка. Однако ясно было: иранцы не хотели их топить. Будь у них такая задача, ее бы легко выполнили, они же только хотели сделать предупреждение и повредить судно.

Команда смогла довести танкер до Адена, где они провели месяц, заделывая пробоину. Пока стояли в порту, Зейтун, поразмыслив, решил, что Махмуд, его отец, был прав. Настало время и ему бросить где-нибудь якорь, завести семью, зажить спокойной размеренной жизнью — на суше. Несколько месяцев спустя он сошел с «Андромеды» в Хьюстоне и начал искать свою вторую половинку.

Вторник, 13 сентября

Зейтун с Нассером не обсуждали вероятность того, что их продержат в заключении много месяцев, даже годы. Но оба об этом думали: ведь ни одна душа не знала, где они находятся, то есть у тех, кто их здесь держит — кто бы то ни был, — полностью развязаны руки, и сидеть они тут могут до бесконечности.

Зейтун не видел впереди никакого просвета. Ему не разрешили сделать положенный по закону телефонный звонок и не было гарантии, что разрешат. От общения с внешним миром он тоже отрезан. Есть, конечно, медсестра, но она — человек подневольный. Уверять ее в своей невиновности бессмысленно, она, наверняка, выслушивает подобные заявления сто раз на дню. Более того, само заключение в отделение строгого режима в глазах служащих тюремного ведомства — лучшее доказательство вины. Охрана приучена иметь дело с людьми, признанными судом виновными.

Ко всему прочему, «Хант» — настолько закрытая тюрьма, что гражданские власти не вправе осуществлять над ней надзор, никто не приходит сюда с проверками. Зейтуна ни разу не выпускали за пределы их отсека, а из камеры выводили только в душ, да и там были решетки. Если ему неделю не разрешали позвонить, с чего вдруг сжалятся?

Оставалась одна надежда: чем большему количеству заключенных он назовет свое имя и объяснит, что невиновен, тем больше шансов, что, выйди кто-то из них на свободу, этот человек не только про него вспомнит, но и позвонит Кейти и сообщит, где он. Да, но поверит ли кто-нибудь в его невиновность? Сколько таких обещаний было роздано, сколько имен узнано и забыто?


Когда их схватили, Зейтуну не хотелось думать, что арест связан с его происхождением. Как ни крути, двое из четверых — белые американцы, родившиеся в Новом Орлеане. Но к тому времени, что их привезли в «Кэмп-Грейхаунд», ему все стало видеться в несколько ином свете. Он старался гнать от себя эти мысли, хотя… так ли уж невероятно, что его, подобно многим другим, перевезут в неизвестное место, например, в секретную тюрьму за границей. В Гуантанамо, к примеру?

Вообще-то Зейтуна такие вещи мало пугали. Не верил он и в теорию «заговора», и в то, что правительство Штатов осознанно нарушает гражданские права. Но не проходило и месяца, чтобы в прессе не упоминался уроженец Ирана, Саудовской Аравии, Ливии, Сирии или какой-нибудь другой мусульманской страны, освобожденный после многих месяцев, если не лет, заключения в одной из таких тюрем. Обычно повторялась одна и та же история: мусульманин по какой-то причине попадал в поле зрения американских властей, и спецслужбы, с благословения президента, наделенного широкими полномочиями, беспрепятственно арестовывали подозреваемого в любой точке мира без предъявления обвинений.

А разве Зейтун не оказался в подобной ситуации? Его держат в полной изоляции непонятно за что, не дают возможности выйти под залог или предстать перед судом. Что мешает Министерству внутренней безопасности внести его имя в список особо опасных преступников? Для немалого числа американцев два сирийца, мотающиеся в каноэ по затопленному Новому Орлеану, весьма подозрительны. Даже не сильно верящий пропаганде человек волей-неволей задумается.

Зейтуну было неприятно так думать. Это противоречило всему, во что он свято верил, когда дело касалось приютившей его страны. Но ведь и ему привелось услышать пару печальных историй. Про профессоров, инженеров и врачей, на долгие месяцы упрятанных за решетку под предлогом защиты национальной безопасности.

Что мешает так же поступить с маляром?

Среда, 14 сентября

Боль в боку не покидала Зейтуна. Стоило ему встать или поменять положение, как у него тут же перехватывало дыхание. Срочно нужна медицинская помощь.

Заслышав скрип тележки в коридоре, он подошел к решетке.

— Вы отдали врачу мое заявление? — спросил он у медсестры.

Та ответила, что отдала и что врач скоро с ней свяжется.


— Ты плохо выглядишь, — сказал Нассер.

— Знаю, — отозвался Зейтун.

— Очень похудел, — продолжал Нассер.

— Замучила боль в боку…

В какой-то момент Зейтуну пришло в голову, что причина боли — не инфекция и не травма, а отчаяние. Может, болезнь тут ни при чем. Может быть, так проявляет себя его злость, тоска, беспомощность. Просто ему не хочется смотреть правде в глаза. А правда в том, что его дом и город ушли под воду. Что жена и дети находятся за полторы тысячи миль от него и, скорее всего, уже смирились с мыслью о его смерти. Что сам он — зверь в клетке, упрятанный подальше от людских глаз, оторванный от остального мира. Возможно, навсегда.

Четверг, 15 сентября

Скрип колес медицинской тележки Зейтун узнал бы среди тысячи других звуков. Он бросился к решетке.

— Что сказал врач?

— По поводу чего? — удивилась медсестра.

— По поводу моего состояния, — сказал Зейтун. — Я же заполнял форму…

— А-а-а, вот вы о чем. Мне кажется, он ее не видел. Заполните-ка еще раз, — сказала медсестра и протянула ему чистый бланк.

Ни в тот день, ни на следующий она больше не появилась.


У Зейтуна, когда он вставал, кружилась голова. От голода. Складывалось впечатление, что в меню одна свинина. Из-за нервного напряжения и отчаяния Зейтун не мог есть, даже когда давали что-то более-менее съедобное.


После обеда за Зейтуном пришли трое охранников. Дверь открылась, они вошли, надели на него наручники и кандалы и вывели в коридор. Отвели в другое здание и посадили в пустую камеру. Он остался один. Хотя они с Нассером и мало разговаривали, контраст между одиночкой и общей камерой оказался разительным.


Зейтун старался вспомнить, на сколько застрахована его жизнь. Надо было соглашаться на большую сумму, как-то он не подумал. Агент страховочной компании «Олстейт» пыталась убедить его купить страховку, превышающую миллион долларов, с учетом того, что у него четверо детей и что бизнес, в основном, на его плечах. Но ему только сорок семь лет, до смерти еще далеко, рановато было задумываться о страховании жизни… Что ж, Кейти, наверное, уже проверила размер выплат и начала строить планы на будущее. Но уже без него.


От подобных мыслей — что жена вынуждена считать себя вдовой и, соответственно, планировать будущее — Зейтуна душил гнев. Он мысленно проклинал арестовавших его полицейских, тюремщиков, держащих его взаперти, систему, допускающую такое. Винил Ронни — человека, случайно появившегося в доме на Клэборн-авеню, которого он не знал и за которого не мог поручиться; вполне вероятно, что его присутствие и навлекло на них беду. Может, Ронни на самом деле виновен, может, он действительно совершил что-то плохое. Зейтун костерил Нассера с его набитой деньгами сумкой. Как можно быть таким идиотом! Кто носит с собой такие деньги?!

Кейти. Закари. Девочки. Может так получиться, что девочки вырастут без отца. Если Зейтуна переведут в секретную тюрьму, их жизнь перевернется с ног на голову: дети из хорошо обеспеченной семьи успешного предпринимателя превратятся в отпрысков предполагаемого руководителя подпольной террористической ячейки.

Даже если он завтра окажется на свободе, пятно позора уже не смыть никогда. Каково детям жить сначала в страхе, что их отец умер, а потом узнать, что его арестовали, под дулом пистолета доставили в тюрьму и держали в клетке, как крысу?

Он схватился за бок, стараясь унять боль, загнать ее внутрь.

Пятница, 16 сентября

До заключенных докатились слухи, что после обеда им разрешат выйти на улицу. Зейтун неделю не видел солнца.

Во время часовой прогулки Зейтун хотел было пробежаться, но чуть не потерял сознание. Просто ходил по площадке, выслушивая чужие истории, одну удивительнее другой.


Один мужчина рассказал, как после урагана передвигал у себя мебель, а полицейские, заметив это, вломились в дом. Он начал возмущаться, они его избили и ушли. Несколько дней спустя он пошел жаловаться на автовокзал «Грейхаунд». Там его арестовали и отправили в «Хант».


Но самая чудовищная история произошла с Мёрлин Мейтен. Один из заключенных видел про нее репортаж по телевизору. Она сидела в женском отделении «Ханта».

Мейтен была диаконессой в миссионерской баптистской церкви, ей было семьдесят три года и она страдала от диабета. Перед ураганом Мёрлин с восьмидесятилетним мужем сняли номер в одной из гостиниц в центре. Они не хотели оставаться одни и надеялись, что постояльцы и обслуга в случае необходимости окажут им помощь. К тому же гостиница стояла на высоком месте, то есть там они были бы в большей безопасности. До гостиницы Мейтены доехали на машине и заплатили за номер кредитной картой.

Прошло дня три, Мёрлин спустилась в машину за едой. Мэр Нэйгин предупредил остававшихся в городе жителей, что они должны иметь под рукой трехдневный запас продуктов, и Мёрлин забила багажник всем необходимым. Машину они оставили на парковке рядом с гостиницей. Мёрлин вытащила упаковку сосисок из термоконтейнера и пошла назад в гостиницу, как вдруг услышала за спиной крики и топот. Это была полиция; Мёрлин Мейтен обвинили в ограблении расположенного неподалеку магазина.

Оказалось, воры обчистили соседний продуктовый магазинчик, полицейские их разыскивали, и тут им подвернулась Мейтен. На нее нацепили наручники и обвинили в краже продуктов на сумму 63 доллара 50 центов. Судья, с которым связались по телефону, назначил залог в 50 тысяч долларов. Обычно в таких случаях было бы достаточно пятисот.

Мёрлин привезли в «Кэмп-Грейхаунд», где она спала на цементе. Затем ее перевели в Исправительное заведение для женщин штата Луизиана, аналог тюрьмы «Хант». Там она провела еще две недели, пока общими усилиями Американской ассоциации пенсионеров, частного адвоката и общественных защитников ее не освободили. Не последнюю роль сыграла и статья о ее злоключениях, опубликованная агентством «Ассошиейтед пресс».

Адвокатам удалось убедить судью, что престарелая женщина, проживающая в гостинице, вряд ли станет грабить магазин ради сосисок. Они доказали, что такими сосисками этот магазин вообще никогда не торговал и что Мейтен в нем не было и быть не могло: чтобы попасть в поврежденное ураганом помещение, заваленное обломками и битым стеклом, надо иметь недюжинную сноровку, каковой семидесятитрехлетняя диаконесса не обладала.


Часов около пяти Зейтун услышал, как к ним в отсек вошло несколько человек. Видеть их он не мог, но, судя по звукам, пришли четверо или пятеро. Дверь камеры в конце коридора с грохотом открылась. Раздались крики, брань; кажется, не обошлось без мордобоя. Потом несколько минут — тишина, и затем грохот закрывающейся двери. Так повторялось раз шесть.

Настал его черед. Сначала Зейтун увидел лица. Пятеро по ту сторону голубой решетки; одного он видел раньше, остальных — нет. Эти были в черном; похоже на форму полицейского спецназа. У всех щиты, бронежилеты, резиновые дубинки, шлемы. Они стояли наготове, ждали, пока откроется дверь.

Зейтун решил не сопротивляться. Чтобы даже намека на сопротивление не было. Стоял посреди камеры, подняв руки, упершись взглядом в дверную решетку.

Но они ворвались в камеру, как будто перед ними был убийца, застигнутый на месте преступления. Сыпля ругательствами, трое щитами оттеснили Зейтуна в угол, прижали лицом к цементной стене, надели наручники, нацепили на ноги кандалы.

Потом Зейтуна вытолкнули в коридор. Пока трое крепко его держали, двое обыскивали камеру: сдернули простыни, перевернули матрас, прочесали все помещение.

Двое сняли с него кандалы и наручники.

— Раздевайся, — велел один из них.

Зейтун замялся. Нижнего белья по приезде в «Хант» ему не выдали. Если он снимет комбинезон, останется в чем мать родила.

— Поторапливайся, — последовал приказ.

Зейтун расстегнул молнию комбинезона и выпростал руки. Спустил комбинезон сначала до пояса, потом снял совсем. Неловко было голым стоять в окружении людей в черной спецназовской форме. Зейтун закрылся рукой.

— Нагнись, — скомандовал один.

И снова Зейтун замялся.

— Выполняй приказ.

Зейтун нагнулся.

— Ноги шире, — велел охранник. — Обхвати лодыжки.

Зейтун не знал, кто и как его осматривает. Ждал, что опять полезут в анус.

— Ладно, разгибайся, — сказал охранник.

Пожалели, избавили от позора.

Зейтун распрямился. Кто-то ногой задвинул оранжевый комбинезон в камеру, потом втолкнули и самого Зейтуна. Пока он натягивал комбинезон, «черные» пятились назад, закрываясь щитами.

Дверь камеры захлопнулась. Команда пошла дальше — обыскивать очередную камеру с очередным арестантом.


От других заключенных Зейтун узнал, что такие проверки — обычное дело. Охрана ищет наркотики, оружие, контрабанду. Не реже, чем раз в неделю.

Суббота, 17 сентября

Уставший до изнеможения, Зейтун почти весь день пролежал не вставая. В прошлую ночь он не сомкнул глаз. Как ни старался вычеркнуть из памяти вчерашний обыск, ничего не получалось: стоило закрыть глаза, и перед ним всплывали черные фигуры по ту сторону решетки, готовые ворваться в камеру и его схватить.


Казалось, уже много недель он спал урывками — и днем, и ночью. Зейтун не мог вспомнить, когда проспал больше трех часов кряду.


Какое он имел право причинить семье столько горя? Государство, без сомнения, тоже внесло свою лепту, но началось-то все с него. Это же он сам отказался эвакуироваться. Остался присмотреть за домами, не хотел бросать бизнес. Да еще вбил себе в голову, что без вмешательства провидения тут не обошлось. Решил, что Аллах возложил на него часть своих обязанностей, дабы он восславил Его добрыми делами.

Какая глупость! Как он посмел столько о себе возомнить? Он подверг опасности не только свою жизнь, но и, соответственно, свою семью. Разве он не знал, что оставаться в Новом Орлеане, где практически введено военное положение, опасно?! Знал, конечно. Столько лет вел себя осторожно. Никогда не высовывался. Был образцовым гражданином. Но после урагана решил, что его предназначение — помогать попавшим в беду. Поверил, что это чертово каноэ позволяет ему выступить в роли поводыря и спасителя. Потерял путеводную нить, одним словом.

Он слишком многого ждал. Слишком на себя надеялся.

В Сирии, откуда он уехал тридцать лет назад, люди трезво смотрели на вещи. Тамошние политические реалии, и тогда, и сейчас, не давали оснований бездумно и слепо верить, что справедливость восторжествует. Это Зейтун, прожив в Штатах много лет, привык думать иначе. Верить, что все всегда получается, что трудности можно преодолеть, что тяжелый труд приводит к успеху, что государственная машина работает, пусть со сбоями, пусть медленно, как в Новом Орлеане, однако работает.

Но теперь все сломалось. Вернее, каждая часть государственной машины — полиция, армия, тюремная система, — предназначенная для защиты таких людей, как он, стала пожирать всякого, отважившегося к ней приблизиться. Зейтун долгое время верил, что полиция самоотверженно защищает интересы граждан. Что армия находится под оправданно жестким контролем многочисленных законов, правил, просто здравого смысла, человеческой порядочности, наконец, и ее действия разумны, на нее можно положиться.

Но теперь на всех надеждах можно поставить крест.

Эта страна ничем не отличается от других. Совершает непростительные ошибки. Его история — хороший тому пример. В процессе оголтелой борьбы с реальными и надуманными угрозами ошибок не избежать. Будут подозревать невиновных. И будут бросать их в тюрьму.


Зейтун размышлял о «прилове»[20]. Этот термин был в ходу у рыбаков, он знал его с детства. Когда на ловлю сардин выходили ночью при лунном свете, помимо тысяч этих рыб в сети ненароком попадались и другие морские твари, для которых рыбаки не находили применения.

Часто об этих невинных жертвах узнавали слишком поздно. Улов сваливали на берегу — получался серебряный холм из медленно умирающих сардин. Уставший Зейтун плюхался на песок и, прислонившись спиной к носу лодки, наблюдал, как рыба постепенно перестает трепыхаться. Иногда, опорожняя сети, рыбаки обнаруживали какой-нибудь сюрприз. Однажды это был дельфин. Зейтун навсегда его запомнил: великолепное животное цвета слоновой кости сверкало на причале, словно фарфоровое. Рыбаки подталкивали его ногами, но он не шевелился. Дельфин запутался в сети и задохнулся, не сумев подняться на поверхность за воздухом. Спохватись рыбаки вовремя, могли бы его освободить. Теперь же им ничего не оставалось, как бросить дельфина обратно в Средиземное море, на радость хищникам.


Боль в боку у Зейтуна усиливалась, рвалась наружу. Еще неделю ему тут не продержаться. Он умрет от горя, от несправедливости.


«Исправиться» в этой тюрьме невозможно. Особенно, если учесть, как с ним обращаются. Да, в той части тюрьмы, где его держат, чистота и порядок. Да, когда его регистрировали сразу по прибытии в «Хант», он видел свободно гуляющих по траве заключенных. Ну и что? Его-то двадцать три часа в сутки держат взаперти, рядом никого, не на чем глаз остановить. От такого любой нормальный человек свихнется. Серые стены, голубые решетки, личные досмотры, душевые, где через решетку на тебя пялятся надзиратели, будто мало камер слежения. Никакой пищи для ума. Ни работы, ни книг. Исправишься тут, как же. Да он здесь пропадет!

Конечно, рискованно было стараться ни в чем не уступать старшему брату, Мухаммеду. Хотя он никогда такой задачи перед собой не ставил: в затопленном городе делал все, что мог, потому что там оказался, потому так было нужно, потому что ему на это хватало сил. Но разве в глубине души у него не таилась надежда, что его семья будет им гордиться, как гордилась когда-то Мухаммедом? Разве не желание восславить брата, родных, Аллаха, заставляло его колесить по городу, выискивая возможность себя проявить? И разве не наказывает его теперь Аллах за гордыню, не умеряет таким способом его тщеславие?


Пока заключенные просыпались, ворча и ругаясь, Зейтун помолился. Помолился за свою семью, чтобы все были здоровы. Чтобы на душе у них был покой. Помолился, чтобы нашелся какой-нибудь посланец. Только это сейчас ему было нужно: чтобы кто-то сообщил Кейти, что Зейтун жив. Кто-то, кто связал бы его с той частью мира, где пока еще сохранялся порядок.

Воскресенье, 18 сентября

Все утро Зейтуна одолевала сонливость, его разморило от жары. Оранжевый комбинезон промок от пота. Он услышал объявление, что им после обеда разрешат выйти на улицу, но не знал, найдутся ли у него силы.

Он был очень собой недоволен. Одна часть его души полностью сдалась, а ту, которая еще сопротивлялась, раздирали сомнения.

В коридоре затарахтели колеса тележки. У Зейтуна не было никаких оснований надеяться, что медсестра захочет ему помочь, и все же он встал, решившись еще раз к ней обратиться. Но вместо медсестры увидел в конце коридора неизвестного мужчину, толкающего перед собой тележку с книгами в черных обложках и поочередно останавливающегося перед каждой камерой. Мужчина был чернокожий, лет шестидесяти на вид; о чем он говорил с заключенными, Зейтун не слышал, но по манере вести разговор понял, что он служит Богу. В тележке у него лежали экземпляры Библии.

Закончив очередную беседу, миссионер двинулся дальше. Зейтун его остановил.

— Здравствуйте… Понимаете… — сказал он.

— Здравствуйте, — откликнулся миссионер. У него были миндалевидные глаза и широкая улыбка. — Не хотите ли послушать про Иисуса Христа?

Зейтун замотал головой.

— Прошу вас, — обратился он к миссионеру. — Мне здесь не место. Я не совершал никаких преступлений. Но никто не знает, что я здесь. Моя жена думает, что я погиб. Не могли бы вы ей позвонить?

Миссионер закрыл глаза. Наверняка он слышал подобные заявления — и не раз.

— Прошу вас, — сказал Зейтун. — Понимаю, трудно поверить сидящему в клетке человеку, но я прошу вас… Можно, я дам вам номер телефона?

Зейтун помнил лишь номер мобильного Кейти, но надеялся, что этого будет достаточно. Миссионер посмотрел по сторонам и кивнул.

— Давайте, только быстро.

— Спасибо вам, — сказал Зейтун. — Ее зовут Кейти. Мою жену. У нас четверо детей.

У Зейтуна не было ни ручки, ни бумаги.

— Мы нарушаем правила, — сказал миссионер, ища ручку у себя в тележке. Бумаги у него не было. Оба нервничали. Миссионер слишком надолго задержался у камеры Зейтуна. Открыв Библию, он вырвал из нее страницу. Зейтун продиктовал номер телефона. Миссионер сунул листок в карман и заспешил дальше.


В душе у Зейтуна загорелась надежда. Он не мог усидеть на месте: ходил взад-вперед по камере, чуть не подпрыгивая от радости. Представлял, как миссионер выходит из ворот тюрьмы, садится в машину, достает бумажку с телефоном Кейти и прямо с дороги ей звонит. А может, позвонит из дома. Сколько у него уходит на дорогу? Зейтун отсчитывал минуты до того момента, когда Кейти все узнает. А она обязательно узнает! По его подсчетам получалось, что через несколько часов она прибудет в «Хант», чтобы его освободить. Он готов подождать, если она будет знать, что он жив. Зейтун понимал, что может пройти еще несколько дней. Но он готов ждать, лишь бы увидеть жену. Ну конечно. Он уже все себе представил. Не сегодня завтра он выйдет на свободу.


В ту ночь Зейтун изо всех сил старался уснуть. Есть все-таки человек, знающий, что он жив. Он нашел посланца.

Понедельник, 19 сентября

После завтрака к камере Зейтуна подошли два охранника и сообщили, что его вызывают.

— Куда? К кому? — спросил Зейтун. А сам подумал: «Вот, началось!»

Ответа он не получил. Охранники отперли дверь, надели на него наручники и кандалы. Потом вывели в коридор и куда-то повели; путь занял несколько минут. Зейтуна поместили в пустую камеру. Минут через пять дверь распахнулась, и один из охранников сказал, что вэн ждет. Потом передал Зейтуна другому, который повел его к выходу. Калитка открылась; снаружи стоял белый вэн. Зейтун сощурился: больно было смотреть на солнце. Его посадили в вэн, охранник уселся рядом. Вэн проехал через весь комплекс, пока не остановился перед административным зданием у главного въезда.

Зейтуна вывели из вэна и передали другому охраннику, который повел его внутрь здания. Сверкающий чистотой коридор привел их в скромное помещение с шлакобетонными стенами.

В коридоре перед дверью сидели на складных стульях Нассер, Тодд и Ронни. Зейтун удивился, что их собрали всех вместе; они обменялись недоуменными взглядами. Зейтуна провели мимо товарищей в маленький кабинет.

Там были двое мужчин в гражданском. Они сели и жестом пригласили сесть Зейтуна. Сказали, что они из Министерства внутренней безопасности. Приветливо улыбаясь, объяснили, что хотели бы задать ему несколько простых вопросов. Спросили, чем он зарабатывает на жизнь. Зейтун ответил, что он маляр и подрядчик. Они поинтересовались, почему он остался в Новом Орлеане после объявления всеобщей эвакуации. Он объяснил, что никогда не уезжает из города во время шторма и что у него есть несколько домов, за которыми нужно присматривать. Потом его спросили, откуда он знает Нассера, Тодда и Ронни; Зейтун рассказал, что его связывает с каждым. Напоследок спросили, почему у него не было с собой денег.

— А что бы я делал с деньгами в каноэ во время наводнения? — удивился он.

— Но ведь у Нассера были при себе деньги, — заметил один.

Зейтун пожал плечами. Откуда ему знать, почему Нассер таскал с собой деньги?

Весь разговор длился не более получаса. Зейтуна поразило дружелюбие этих двоих, простота вопросов. Его не спрашивали про терроризм. Не обвиняли в заговоре против Соединенных Штатов. Уже в самом конце извинились за все, что Зейтуну довелось вытерпеть, и спросили, что они могут для него сделать.

— Пожалуйста, позвоните Кейти, — сказал он.

Они обещали, что позвонят.

Понедельник, 19 сентября

Кейти была в трансе. Несколько часов назад ей позвонил миссионер. И вот снова звонок. Юко, все последние дни дежурившая у телефона, растерялась. Трубку сняла Кейти.

Звонивший представился сотрудником Министерства внутренней безопасности. Подтвердил, что Зейтун в исправительном центре «Илэйн-Хант».

— Он в порядке, мэм. У нас к нему нет больше вопросов.

— У вас больше нет вопросов? Это хорошо или плохо?

— Хорошо.

— А за что его посадили?

— В деле указано: «мародерство». Но все обвинения будут сняты.


Разговор получился кратким и деловым. Повесив трубку, Кейти поблагодарила Аллаха за милосердие. Они с Юко прыгали по всему дому, вереща от радости.

— Я знала, что он жив, — твердила Юко. — Знала.

— Аллах всемилостив, — повторяли они в один голос. — Аллах всемилостив.

Потом позвонили мужу Юко и договорились пораньше забрать детей из школы. Такое событие необходимо отпраздновать. И подумать, как быть дальше, — впереди много дел.

Первое — пора собираться в дорогу. Кейти не сомневалась: надо ехать в тюрьму. Сегодня же. Она еще не знала, где находится тюрьма, но это не помеха. Где же эта тюрьма? Поискала в интернете: Сент-Габриэль, меньше, чем в часе езды от Батон-Ружа.

Кейти позвонила в «Хант» и долго продиралась сквозь трескотню автоматических голосов, пока не вышла на живого оператора. От волнения она едва могла говорить. Как бы ей хотелось перенестись по телефонным проводам к Зейтуну!

— Я хотела бы поговорить с мужем. Он находится у вас.

— Имя и фамилия заключенного? — спросила женщина.

У Кейти перехватило дыхание. Заключенный… сказали бы еще преступник! И она, называя его имя, невольно участвует в распространении этой лжи.

— Абдулрахман Зейтун, — сказала она и затем повторила по буквам.

Послышался стук пальцев по клавишам.

— Такого у нас нет, — сказала женщина.

Кейти снова произнесла имя мужа по буквам.

Опять стук клавиш.

— У нас нет никого с таким именем, повторила женщина.

Кейти старалась держать себя в руках. Она рассказала женщине, что ей только что позвонили из Министерства внутренней безопасности и сообщили, что ее муж, Абдулрахман Зейтун, находится в тюрьме «Хант».

— Он у нас не числится, — сказала женщина и объяснила, что на тех, кого доставили в «Хант» в связи с ураганом, дела не заводились. В компьютерной системе тюрьмы нет никого из Нового Орлеана. — Все данные о них — на бумаге, а бумаг этих у нас нет. Никто из этих заключенных у нас не зарегистрирован. Ими занимается ФАЧС.


Кейти чуть не потеряла сознание. От ощущения своей беспомощности у нее закружилась голова. Номера телефона у звонившего ей сотрудника Министерства внутренней безопасности она не спросила и теперь проклинала себя за это. А тут еще ей пытаются внушить, что мужа в том месте, где его видели люди из министерства и миссионер, нет. Они что, в прятки играют? Был вообще там Зейтун или нет? Может, его уже куда-то перевели. Сначала засунули в «Хант», а потом он еще кому-то понадобился и его отправили в какую-нибудь секретную тюрьму…

Надо ехать. Она поедет в этот исправительный центр и потребует свидания с мужем. Это ее законное право. Если Зейтуна там нет, она потребует, чтобы ей сказали, куда его перевели. Другого пути нет.

Она сказала Юко и Ахмаду, что уезжает.

— Куда? — спросили они.

— В «Хант». В тюрьму.

Они спросили, уверена ли она, что Зейтун там. Нет, Кейти уверена не была. Спросили, уверена ли, что ей разрешат свидание. И в этом она не была уверена. Спросили, где она собирается остановиться. Этого Кейти тоже не знала. Она вообще не знала, что делать дальше. И разрыдалась.

Юко с Ахмадом уговорили ее остаться еще на какое-то время в Финиксе, пока она не узнает точное местонахождение Зейтуна и не разберется, чем именно может ему помочь. Поступать нужно с умом, сказали они ей. Им не хочется беспокоиться и о ней тоже.


Кейти позвонила знакомому адвокату, Рейли Олмайеру. Он им несколько раз помогал, когда у работников Зейтуна возникали нелады с законом. Отец Рейли был известным и влиятельным адвокатом в Новом Орлеане, но его сын, хотя и пошел по стопам отца, не желал на него походить — по крайней мере, внешне: например, свои длинные каштановые волосы собирал в хвостик. Офис он держал в центре, брался за самые разные дела — начиная с дорожных происшествий и кончая уголовными. Кейти была уверена, что Рейли сумеет разобраться с возникшей в «Ханте» путаницей.

Никто не взял трубку. Кейти оставила сообщение на автоответчике.


Кейти позвонила Ахмаду в Испанию. Ее звонок поднял его с постели. Но сейчас это было не важно.

— Он жив! — сказала она.

Ахмад разразился длинной тирадой, состоящей в основном из перемежающихся «Спасибо Аллаху» и «Слава Аллаху!» Потом спросил:

— Где он сейчас? С тобой?

— Нет, он в тюрьме, — ответила Кейти. — Не стоит волноваться. Я знаю, где он. Я его оттуда вытащу.

Молчание. Только слышно, как Ахмад дышит в трубку.

— Как? Как ты его вытащишь? — наконец спросил он.

Точного плана у Кейти еще нет, но она уже позвонила знакомому адвокату и…

— Тебе надо туда ехать, — заявил Ахмад. — Ты должна его увидеть и забрать. Только так и не иначе.

Кейти насторожил тон Ахмада. Похоже, то, что младший брат в тюрьме, взволновало Ахмада не меньше, если не больше, чем его исчезновение.


Вскоре из Джеблы позвонила сестра Зейтуна, Фахзия. Кейти поделилась с ней хорошей новостью:

— Мы знаем, где он находится. Пока в тюрьме. Он в порядке.

Опять долгое молчание.

— Ты его видела? — спросила Фахзия.

Кейти ответила, что еще нет, но уверена, что скоро увидит.

— Ты должна с ним повидаться, — сказала Фахзия. — Ты должна его найти.


Во второй половине дня позвонил Рейли Олмайер. Он улетел из города за несколько часов до урагана и пока находится в Батон-Руже. Над его домом в Новом Орлеане шесть футов воды.

Кейти рассказала ему, что произошло с Зейтуном.

— Не может быть! — воскликнул Рейли. — Его только что показывали по телевизору!

Рейли видел в местных новостях интервью Зейтуна в каноэ.

Кейти рассказала про звонки миссионера и из Министерства внутренней безопасности: эти люди видели Зейтуна в «Ханте».

Рейли призвал ее не отчаиваться. Про «Хант» ему уже все известно. После урагана он открыл временный офис в Батон-Руже — некоторые из его клиентов оттуда.

Судебная система функционирует из рук вон плохо, сказал он. Внести залог невозможно. Пока система наладится, уйдет какое-то время. Рейли пообещал, что добьется освобождения Зейтуна, но, учитывая, как работают — вернее, не работают — суды, сказать, когда именно, он не может.

Вторник, 20 сентября

Утром из Испании позвонил Ахмад. Он был явно очень взволнован.

— Это ты сказала Фахзии, что Абдулрахман в тюрьме?

Тон у него был суровый.

— Она спросила, и я…

— Зачем? Не надо было… — Тут его тон немного смягчился. — Давай не будем никому говорить. Не надо их волновать. Нельзя им говорить, что он в тюрьме. Нельзя.

— Я просто подумала…

— Мы им позвоним и скажем, что у него все в порядке, что он дома, что произошла ошибка. Ладно? Мы должны им так сказать. Ты не представляешь, как они разволнуются, если узнают, что он в тюрьме.

— Хорошо. Ты хочешь, чтобы я позвонила?

— Нет, я сам. Скажу, что Зейтун в порядке. Если тебе позвонят, говори то же самое. Он, мол, дома, в безопасности, все хорошо. Просто ты ошиблась. Ладно? Вот что мы им скажем. Договорились?

— Да, — ответила Кейти.

Ахмад хотел знать, в какой тюрьме находится Зейтун. Кейти сказала, что в Сент-Габриэле и что, поскольку судебная система не работает, предсказать, когда Абдулрахмана отпустят, невозможно. Но она уже связалась с адвокатом, и он занимается их делом. Теперь это только вопрос времени.


Но Ахмад смотрел в будущее — адвокаты, залоги его мало интересовали. Он категорически не хотел, чтобы имя брата ассоциировалось с тюремным заключением. Сириец, в 2005 году сидящий в американской тюрьме, — это не шутки. Кейти должна увидеться с Абдулрахманом. Он должен быть освобожден немедленно.

В очередной раз проверяя электронную почту, Кейти увидела переправленный ей Ахмадом запрос. Он искал Зейтуна, но перепутал штаты. Забил в интернет Сент-Габриэль, США, и по первому же вылезшему адресу отправил следующее сообщение:

От кого: КапЗетун

Кому: АКОСТА, АЛЕКС

По какому поводу: срочно из Испании

Полицейское управление Сент-Габриэль,

Сент-Габриэль, Калифорния

Уважаемые господа,

меня зовут: Ахмад Зейтун, из Испании

Причина: я ищу брата (эвакуированного из Нового Орлеана из-за «Катрины»). 7 сентября я потерял контакт с братом, который мы ежедневно имели по телефону, после удара «Катрины», я везде расспрашивал, чтобы о нем узнать; наконец я узнал, что полиция 6 сентября эвакуировать его из дома в Новом Орлеане и переправила в Сент-Габриэль и он там до сих пор арестован.

Будьте так любезны, по возможности, сообщите, все ли у него в порядке, нельзя ли с ним поговорить или позвонить мне за мой счет по телефону [номер не указан].

Информация о моем брате:

Имя: Абдулрахман Зейтун Дата рождения: 24.10.1957

Адрес: 4649 Дарт-стрит, Новый Орлеан, Луизиана Любезно будет от вас узнать, в порядке ли он,

Заранее огромное спасибо,

Ахмад Зейтун.

Малага, Испания

Прочитав письмо Ахмада, Кейти посмотрела на ситуацию его глазами. Что, если прокуроры, в оправдание своих действий, постараются сфабриковать дело о причастности Зейтуна, пусть и косвенной, к террористической деятельности? Придумают благовидный предлог, лишь бы оправдать его арест и продлить пребывание в тюрьме?

Кейти гнала от себя такие мысли.

Четверг, 22 сентября

Она снова позвонила Рейли Олмайеру. Он только что звонил в «Хант» и там подтвердили, что Зейтун находится у них. Кейти позвонила Ахмаду и сообщила ему последние новости.

— Да, но кто-нибудь его видел? — спросил он.

— Нет, — ответила Кейти.

— То есть нет никакой уверенности…

— Ахмад, я уверена, что…

— Ты должна поехать, — сказал Ахмад. — Прошу тебя, Кейти…

Ахмад извинился: он понимает, что слишком давит на Кейти, что замучил ее своими звонками, но у него перед глазами стоит брат в оранжевом тюремном комбинезоне, на коленях, в клетке под открытым небом. Чем дольше Абдулрахман пробудет в заключении, тем больше шансов, что дело примет плохой оборот.

— Я прилечу в Новый Орлеан, — сказал Ахмад.

— И что? — спросила Кейти.

— Я его найду.

— Не надо. Ни в коем случае! — сказала она. — Они и тебя бросят в тюрьму.

Пятница, 23 сентября

К пятнице Рейли уже знал имена некоторых судей и должностных лиц, занимающихся заключенными, поступившими в «Хант» после «Катрины». Он надеялся, что ему удастся закрыть дело, и велел Кейти немедленно отправляться в Батон-Руж, чтобы при первой возможности явиться в тюрьму. Есть шанс, что уже в понедельник ей разрешат свидание с мужем. Кейти забронировала билет и позвонила Аднану, брату Зейтуна.

— Абдулрахман? — неуверенно спросил он.

— Он в порядке, — ответила Кейти.

Аднан вздохнул с облегчением. Она рассказала ему про арест Зейтуна и сообщила, что едет его выручать.

— Остановишься у нас, — сказал Аднан. Проспав неделю на полу в мечети, они с женой на месяц сняли в Батон-Руже квартиру и пока жили там.

Аднан пообещал забрать ее из аэропорта и отвезти в тюрьму.

Воскресенье, 25 сентября

С самолетом явно что-то было не в порядке: он летел очень низко и слишком быстро снижался. Кейти была уверена, что они разобьются. Ничто, связанное с Новым Орлеаном, теперь не внушало ей доверия, даже небо над городом. Она вцепилась в подлокотники. Огляделась по сторонам: как ведут себя другие пассажиры? По селекторной связи пилот объявил, что они специально летят низко, чтобы пассажиры получше разглядели разрушения. Кейти не могла заставить себя посмотреть в иллюминатор.


Когда они приземлились, аэропорт был почти безлюден — если не считать работников охраны, полицейских и национальных гвардейцев. Складывалось впечатление, что, кроме пассажиров, сошедших с трапа Кейтиного самолета, здесь нет никого в гражданском. Все магазины закрыты. Лампы притушены. Полы завалены мусором: газетами, бинтами, какими-то предметами первой помощи.

Аднан встретил ее и повез в квартиру, которую они с Абир снимали. Кейти, уставшая от дороги и впечатлений, уснула, не раздеваясь.

Понедельник, 26 сентября

Зейтун ничего не знал о действиях, предпринимаемых Кейти и Рейли. Ему до сих пор не дали позвонить. Пока он сумел добиться только одного: давешний миссионер и те двое, из министерства, обещали позвонить Кейти. Но было неизвестно, выполнили ли они свои обещания.


После обеда Зейтуна забрали из камеры, снова надели на него наручники и привели в уже знакомое здание рядом с въездом в тюрьму. Там его провели в маленькую комнату с шлакобетонными стенами, где стоял стол и несколько стульев. По одну сторону стола сидел человек в костюме, лет пятидесяти, по другую — двое мужчин в пиджаках и при галстуках. В дальнем углу сидели на стульях трое заключенных. Это было что-то вроде зала суда.

Один из молодых за столом представился: общественный защитник, сегодня будет представлять интересы Зейтуна. Зейтун изложил суть своего дела, рассказал про ошибки, из-за которых оказался в тюрьме, потребовал, чтобы ему немедленно дали позвонить жене. Общественный защитник закрыл глаза, словно давая понять, что Зейтуну стоит замолчать.

— Вас здесь не будут судить, — сказал он. — Сегодня только определяется сумма залога.

— Но разве вы не хотите…

— Прошу вас, — сказал молодой человек, — ничего больше не говорите. Позвольте мне все сказать за вас. Если можно, просто сидите и молчите. Ни слова.

Были зачитаны выдвинутые против Зейтуна обвинения: владение краденым на сумму 500 долларов. Прокурор предложил установить залог в размере 150 тысяч.

Защитник возразил: поскольку у Зейтуна нет приводов в полицию, залог должен быть ниже — 35 тысяч.

Судья снизил сумму до 75 тысяч. На этом слушание по делу Зейтуна закончилось. Защитник протянул Зейтуну руку, они обменялись рукопожатием. Когда Зейтуна выводили из комнаты, защитник открыл папку со следующим делом. Зейтун снова попросил разрешить ему телефонный звонок. Защитник в ответ только пожал плечами.

— Какой смысл назначать залог, если я никому не могу сообщить, что нахожусь в тюрьме? — удивился Зейтун.

Ни от судьи, ни от прокурора, ни от защитника объяснений не последовало. Зейтуна отвели обратно в камеру.

Вторник, 27 сентября

Рейли позвонил Кейти.

— Все хорошо, — сказал он, — дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Мы уже знаем, на какой день назначено слушание в суде. Они не меньше нашего хотят побыстрее разобраться. Собери как можно больше свидетелей, которые смогут прийти в суд и выступить в защиту Зейтуна.

Кейти эта идея показалась разумной, задача была ясна, и она сразу кинулась ее выполнять. Но, составляя список свидетелей, вдруг сообразила, что забыла спросить у Рейли, в какой суд надо явиться. Перезвонила ему, но попала на автоответчик.

Тогда Кейти позвонила в приемную прокурора Нового Орлеана. Автомат дал ей номер телефона в Батон-Руже. Кейти позвонила туда, ожидая услышать автоматический голос, но, к ее удивлению, после второго звонка ответила женщина. Кейти попросила адрес суда.

— У нас такого пока нет, — сказала женщина.

— Как это? Я хочу узнать, где проходят судебные слушания по делам заключенных из «Ханта». Мне просто нужен адрес суда.

— Да нет у нас его, — ответила женщина.

— Суда нет?

— Нет.

— А как же со штрафами?

— Никто штрафы пока не оплачивает, — сказала женщина.

Кейти попросила соединить ее с кем-нибудь из начальства. Женщина переключила на другой номер; на этот раз ответил мужчина. Кейти объяснила: ей стало известно, что ее муж арестован и назначено судебное разбирательство. Она всего-навсего хочет узнать, где оно будет проходить.

— Мы не можем вам этого сказать, — заявил он.

— Как-как? Мне не можете сказать?

— Не можем, эта информация предназначена для узкого круга.

— Какого еще узкого круга! Я его жена!

— Мне очень жаль, но это закрытая информация.

— Ничего подобного! Это открытая информация! — закричала Кейти. — Общедоступная! И суды у нас открытые!

Она потребовала соединить ее с кем-нибудь более осведомленным. Мужчина вздохнул и попросил подождать.

Трубку взял третий по счету сотрудник прокуратуры, женщина.

— Что вы хотите? — спросила она.

Кейти заставила себя успокоиться — может быть, предыдущие двое не совсем ее поняли. Сказала:

— Я хочу узнать адрес суда. Суда, где выносят приговоры и определяют величину залогов.

— Мы таких справок не даем, — невозмутимо и твердо ответил женский голос.


Кейти сломалась. Она выла и кричала. Знать, что муж рядом, и не иметь возможности дотянуться до него сквозь стену бюрократических проволочек и некомпетентности… От бессилия и злости она зарыдала. Кейти чувствовала себя так, будто у нее на глазах тонет маленький ребенок, а она ничем не может ему помочь.

Немного успокоившись, Кейти позвонила на Си-эн-эн.

Она попала к продюсеру, женщине, и рассказала ей все: про арест мужа, про звонок из Министерства внутренней безопасности, про чинимые властями препятствия и несуществующие суды. Та пообещала разобраться и записала телефон Кейти.


Потом позвонил Рейли. Извинился. Сказал, что узнал, где будет разбирательство, — прямо в тюрьме. Попросил Кейти обзвонить всех, кого только можно, и попросить завтра к девяти утра прибыть в «Хант».

— Я попытаюсь на сегодня добиться свидания с Зейтуном, — сказал он.

Кейти молила бога, чтобы у него это получилось.

Она начала обзванивать друзей, соседей и клиентов. За два часа нашла семерых, пообещавших приехать на суд; в их числе был директор школы, где учились дочки.


Зейтуна снова куда-то вызвали. В который раз надели наручники и кандалы и посадили в белый вэн. Машина доставила его к знакомому зданию напротив въезда в тюрьму. Войдя уже в другую комнату с бетонными стенами, Зейтун увидел Рейли — первого за все время человека с воли.

Рейли улыбнулся, они тепло пожали друг другу руки.

— Я хочу отсюда выйти, — сказал Зейтун.

— За это придется заплатить, — Рейли тяжело вздохнул. — Тут такое дело с этим залогом…

Существовали две возможности. Зейтун мог заплатить 75 тысяч; если он выиграет дело, ему будет возвращено все полностью. Или же он платит тринадцать процентов от этой суммы суду и три процента — поручителю, все вместе — около десяти тысяч; эти деньги, как бы ни закончилось дело, он обратно не получит.

— Тебе не кажется, что 75 тысяч за мелкое воровство многовато? — сказал Зейтун.

Рейли был с ним согласен. Сумма залога, назначенного Зейтуну, в сто раз превышала ту, которую взимали в подобных случаях. Зейтун мог бы найти десять тысяч, но не хотел выбрасывать деньги на ветер. Глупость какая-то: будто он платит государству за то, что его месяц продержали за решеткой.

— А уменьшить эту сумму нельзя? — спросил Зейтун.

— Для этого придется с ними повоевать, — ответил Рейли.

— Ну что ж, повоюй.

— А вдруг проиграем?

— Тогда уточни, можно ли использовать мою недвижимость под залог.

— Стало быть, ты не хочешь платить столько денег?

— Нет.

Предположим, он заплатит за свое освобождение, а что дальше? Работать он не может. Пока ему в Новом Орлеане делать нечего. С другой стороны, Кейти и дети уже знают, что он жив, и ему не терпится выйти на свободу. Не получится ли так, что он заплатит десять тысяч, чтобы его побыстрее выпустили, а будет потом целыми днями слоняться из угла в угол в гостиной у Юко и Ахмада? Да, он увидит дочерей, что правда, то правда, но ведь они и так знают, что ему ничего не грозит. Не лучше ли потратить эти деньги на что-то путное, например, на их образование? Две с половиной недели он уже просидел — может вытерпеть еще несколько дней.

— Хорошо, я узнаю насчет залога под недвижимость, — сказал Рейли.

— Позвони Кейти, — попросил его Зейтун.

Среда, 28 сентября

Всю дорогу Кейти нервничала. Подъехав к «Ханту», она не могла поверить своим глазам: тюрьма была больше похожа на гольф-клуб — за аккуратной белой оградой расстилался ярко-зеленый ковер травы; какие-то белые птицы разлетались в испуге, пока она ехала по длинной дороге, ведущей к тюремным воротам.

Когда она свернула на парковку, часы показывали 8.30 утра. Кейти осталась около машины: надо было подождать, пока все соберутся. Друзья не заставили себя ждать. Первыми приехали из Лафайета Роб и Уолт. За ними — Дженнифер Каллендер, она работала с Уолтом, ее дом Зейтун когда-то ремонтировал; с ней были муж и отец. Том и Селеста Битчач, соседи по Клэборн, приехали на машине аж из Хьюстона. Из Нового Орлеана прибыл Набиль Абухадер, директор школы, в которой учились дочери Зейтунов.

Все обнялись. Никто этой ночью не спал; выглядели все ужасно. И до сих пор были в шоке от того, какая беда их сюда привела. Душу согревало только сознание, что они смогут рассказать правду про Абдулрахмана Зейтуна. Все были уверены: судья, выслушав их, поймет, что в тюрьму брошен известный в городе бизнесмен, и, вполне вероятно, Зейтуна сегодня же освободят. Может, они вместе и отпразднуют его выход на свободу.

Кейти, не в силах сдержать слезы, не уставала их благодарить.


На приехавшего последним Рейли это зрелище произвело сильное впечатление. Собрав всех вместе, он коротко их проинструктировал. Он сам еще не знал точно, где пройдет и в котором часу начнется разбирательство. Однако был уверен, что сочетание таких факторов, как прекрасная репутация Зейтуна, отсутствие приводов в полицию и набор свидетелей: все до единого — добропорядочные новоорлеанцы, — заставит судью со всяческими извинениями освободить Абдулрахмана Зейтуна.

Они ждали все утро. Молча. В конце концов, Рейли пошел узнать, что происходит. Вернулся. Чернее тучи.

— Никого из вас вызывать не будут, — объявил он.

Разбирательство отменили. Без всяких объяснений.


Теперь у них не было другого выхода, кроме как заплатить залог. Кейти придется вернуться в Новый Орлеан и разыскать бумаги, подтверждающие право собственности на офис и склад. Они используют это здание как залог.


Аднан настоял, что отвезет Кейти в город.

По I-10 они добрались до съезда в Кэрролтон; сразу же им в нос ударил жуткий смрад. К резкому запаху разложения примешивался сладковатый дурман гниющих на солнце поваленных деревьев и веток. Это было невыносимо. Кейти закрыла лицо шарфом, чтобы хоть как-то защититься от вони.

Город выглядел так, будто жители покинули его много лет назад. Тут и там, как разбросанные игрушки, стояли машины, посеревшие от отравленной токсинами воды. По Кэрролтон-стрит они доехали до Эрхарт. В одном месте дорогу преградили упавшие деревья, пришлось выехать на встречную полосу. Улицы были завалены мусором самого удивительного свойства: там были и автомобильные шины, и холодильники, и трехколесные велосипеды, и диваны, и соломенная шляпа.

И нигде ни души. Кейти с Аднаном не видели ни людей, ни автомобилей, только в нескольких кварталах от склада за ними пристроилась патрульная машина. Кейти предупредила Аднана, что разговаривать с полицейскими будет она. Они с Зейтуном давно уже разработали такую стратегию: говорила она, а Зейтун с его ближневосточным акцентом помалкивал. Так было быстрее и проще, и избавляло от лишних вопросов.

К их машине — рука на кобуре — направились двое полицейских. Один из них, подойдя, наклонился к окошку со стороны Аднана и спросил, что тот делает в городе. Кейти, перегнувшись через Аднана, протянула полицейскому свои водительские права.

— Я живу здесь неподалеку, — объяснила она. — Мы просто хотим посмотреть, в каком состоянии дом, и, если получится, забрать, что уцелело.

Полицейский выслушал Кейти, но снова обратился к Аднану:

— Что вы здесь делаете?

Прежде чем Аднан успел раскрыть рот, Кейти ответила:

— Мы работаем в строительной компании. — И вручила полицейскому визитную карточку.

Полицейский вернулся к патрульной машине. Минут десять они с напарником изучали документы, потом один подошел к Аднану.

— Ладно, езжайте, — разрешил он.

Аднан и Кейти решили прямиком направиться в офис, опасаясь, что в следующий раз удача им уже не улыбнется.

Подъехав к зданию на Даблин-стрит, Кейти увидела жалкие остатки сгоревших до основания домов. Каким-то чудом огонь остановился всего в нескольких ярдах от их офиса. Снаружи здание пострадало, но внутри, похоже, не очень сильно. Кейти подошла к двери. Ключ не поворачивался в насквозь проржавевшем замке.

Аднан что-то заметил на другой стороне улицы. Побежал к дому напротив и притащил оттуда старую-престарую поломанную лестницу.

— Я полез. Жди меня здесь, — сказал он.

Прислонил лестницу к стене и начал подниматься. Перекладины были кривые, многие сломаны, но Аднан осторожно добрался до окна второго этажа, протиснулся внутрь и пропал из виду.

Кейти услышала несколько глухих ударов и скрежет. Потом все стихло, и вскоре из-за двери раздался голос Аднана.

— Отойди в сторону, — сказал он. — Я попробую вышибить дверь.

После четвертого удара дверь поддалась и упала на землю.

— Осторожней, когда будешь подниматься по лестнице, — предупредил Аднан.

Внутри царил разгром. Казалось, дом давным-давно брошен. Потолок наполовину обрушился, тут и там виднелись проломы с зазубренными краями. На полу — серая вязкая жижа. Невыносимая вонь. Запах плесени, сырости и канализации.

Кейти с Аднаном осторожно поднялись на второй этаж. Офис было не узнать. Под ногами хлюпало. Кейти уловила мышиный запах, слышалось шуршанье в углах. Кейти открыла дверцу встроенного шкафчика, и на нее свалился десяток тараканов. Она закричала. Аднан еле-еле ее успокоил.

— Давай найдем бумаги и рванем отсюда, — сказал он.

Но ни одна вещь не стояла на своем месте. Картотечные шкафы сдвинуты, приборы с письменных столов разбросаны по всему полу. Кейти перерыла шкафы и ящики, стряхивая насекомых с немногих не пострадавших от воды папок. Некоторые папки так промокли и запачкались, что в них вряд ли можно было что-либо найти. И все же Кейти складывала их стопкой, надеясь, что в не поврежденных попадутся какие-нибудь документы, подтверждающие их с Зейтуном право на владение этим зданием. Абсурд какой-то: она прочесывает собственный дом — хотя всему городу известно, что именно здесь находится офис их компании, — и ищет обыкновенный листок бумаги, в обмен на который неведомый суд согласится отпустить ее мужа. А что, если она не найдет никаких документов? Что, если без грязной бумажки ее муж еще больше запутается в сетях буксующей судебной системы?

— Помоги, пожалуйста, — всхлипывая, попросила Кейти Аднана.

Они искали целый час. Обшаривали полки, заглядывали в каждый ящик, пока Кейти не стало казаться, что они ходят по кругу, перелистывая одни и те же папки. Но в конце концов в ящике, где она меньше всего ожидала что-либо обнаружить, нашелся акт покупки здания по адресу Даблин-стрит, 3015. Стоя на коленях, в испачканной абайе, Кейти подняла руку с документом и разрыдалась. Села прямо на грязный пол. Ее трясло.

— Вот что нам нужно, — сказала она.


С документами они поехали прямо в офис Рейли в Батон-Руже. Рейли подготовил все необходимые бумаги и отправил их по факсу в поручительскую контору. Там ему подтвердили получение документов и сообщили, что залог уплачен. Рейли позвонил в «Хант» — проверить, подготовлены ли бумаги, необходимые для гарантийного залогового взноса. Ему ответили, что все бумаги готовы, но офис уже закрылся. Было три часа дня.


Зейтуну придется провести в тюрьме еще одну ночь.

Четверг, 29 сентября

Рано утром Кейти с Аднаном отправились в тюрьму и к восьми были на месте. Они зашли в офис, где им сказали, что Зейтуна сегодня выпустят, и проводили в ту же самую комнату, где два дня назад сидели и ждали новостей друзья Зейтуна.

Одиннадцать. Молчание. Двенадцать. Ни слова. Только в час дня им сообщили, что с минуты на минуту Зейтуна освободят. Кейти было велено ждать мужа на улице — тюремный автобус подвезет его к воротам.

Зейтун молился у себя в камере.

Во имя Аллаха,

Всемилостивого и Милосердного!

Хвала Аллаху, Господу миров;

Всемилостив и Милосерден Он один,

Дня судного один Он Властелин.

— Зейтун! — крикнул надзиратель.

Надзиратель подождет, подумал Зейтун. Ему и в голову не пришло, что Кейти рядом и что он вот-вот выйдет на свободу.

Он продолжал молиться.

Тебе одному мы поклоняемся и

Тебя одного мы просим о помощи!

Веди нас по дороге прямой,

путем тех, кого Ты облагодетельствовал,

не тех, на кого пал Твой гнев, и не заблудших.

— Зейтун! — заорал надзиратель из-за решетки. — На выход!

Зейтун продолжал молиться. Надзиратель молча пождал, пока он закончит. Когда Зейтун встал, кивнул ему:

— Собирай вещички, ты сегодня выходишь.

— Что? — спросил Зейтун.

— Поторопись.

У Зейтуна подкосились ноги; прислонившись спиной к стене, он съехал на пол.


Кейти и Аднан ждали у ворот тюрьмы.

К воротам подъехал белый автобус. Кто-то прошел по салону слева направо — к двери, спустился на асфальт. Это был ее муж, Абдулрахман. Он потерял фунтов двадцать и мало походил на себя прежнего: как будто стал меньше ростом, поседевшие волосы заметно отрасли. По щекам у Кейти потекли слезы. Какой он маленький, подумала она. На нее накатила волна гнева. Будьте вы прокляты. Все, кто приложил к этому руку.

Зейтун, увидев ее, улыбнулся. Кейти шагнула к нему. Слезы застилали ей глаза. Она побежала. Ей так хотелось его защитить. Обхватить руками и закрыть от всех бед.

— Назад!

На плечо Кейти легла тяжелая рука. Охранник.

— Оставайтесь на месте! — приказал он.

Кейти переступила невидимый барьер. Охрана давно провела черту, за которую родственникам заходить запрещалось.


Она ждала; от мужа ее отделяло несколько ярдов. Пытаясь улыбаться, они не сводили друг с друга глаз. Перед ней стоял печальный старик в джинсах, джинсовой рубашке и оранжевых вьетнамках. Тюремная одежда висела на нем, как на вешалке.


Еще несколько минут, и Зейтун был свободен. Он пошел навстречу бросившейся к нему Кейти. Они обнялись и долго не отпускали друг друга. Кейти как будто обнимала скелет: лопатки торчат, ребра выпирают, тонюсенькая шея того и гляди переломится, руки как палки… Кейти отстранилась и заглянула мужу в глаза — зеленые, с золотым отливом, в длинных ресницах; все те же, но без привычного огонька. Глаза проигравшего. Тюрьма его сломила.


Зейтун обнял Аднана. Сказал:

— Поехали отсюда.

Они быстро сели в машину. Вдруг тому, кто освободил Зейтуна, взбредет в голову отменить свое решение? Всякое может быть. Они уже перестали чему-либо удивляться.


Всем троим хотелось уехать как можно быстрее. С облегчением они вздохнули, только когда, выехав за главные ворота по обнесенной по краям белым забором дороге, выбрались на шоссе. Зейтун время от времени оборачивался, проверяя, не увязался ли кто-нибудь за ними. Аднан, пока неслись по узкому шоссе, то и дело смотрел в зеркало заднего вида, стараясь убедиться, что они все дальше отъезжают от тюрьмы. Когда позади остался длинный коридор из каких-то высоких деревьев, все поверили: Зейтун и вправду свободен.


Сидевшая на заднем сиденье Кейти, подавшись вперед, гладила мужа по голове. Как же ей хотелось быть ближе к нему, обнять его, прижать к себе и взбодрить!

Не прошло и десяти минут после того как они покинули территорию тюрьмы, Кейти на мобильный позвонил Ахмад.

— Мы его забрали! — сказала она.

— Что-что? Правда?

Кейти передала телефон Зейтуну.

— Привет, брат! — сказал он.

— Это, правда, ты? — спросил Ахмад.

— Да, это я, — ответил Зейтун.

— Слава Аллаху, слава Аллаху! Ты как?

У Ахмада дрожал голос.

— Я в порядке, — ответил Зейтун. — Все хорошо. Ты что, волновался что ли? — попробовал он пошутить.

Ахмад плакал:

— Слава Аллаху, слава Аллаху…

Часть V

Осень 2008

У Кейти что-то с памятью. Постоянно какие-то провалы, цепочка вдруг обрывается — в самых важных местах, как ей кажется. А в последнее время стали происходить и вовсе очень странные вещи.


В ноябре, например, она пришла в банк, чтобы положить на счет чеки от клиентов и снять наличные на неделю. В этот банк, «Capital One», она заглядывает часто, так что все ее знают. В то утро служащие банка поздоровались с ней, как обычно.

— Хелло, миссис Зейтун, — хором пропели они; Кейти помахала рукой и улыбнулась.

Потом подошла к одному из кассиров (это была женщина), достала чековую книжку и взяла ручку. Ей нужно было выписать два чека: один — для получения наличных — и второй, чтобы перевести деньги на тот счет, с которого они выплачивают зарплату работникам. Кейти выписала один чек и отдала его кассиру; снова взялась за чековую книжку и… замерла. Она не знала, что делать дальше, не могла вспомнить, что должна сделать ее рука. Внезапно забыла, как писать, что писать и где писать. Стояла и смотрела на чековую книжку, лежащую перед ней на стойке, с каждой секундой все меньше понимая, что это такое. Никак не могла сообразить, для чего вообще эта книжка нужна, почему у нее в руке шариковая ручка.

Огляделась по сторонам, надеясь увидеть эти же предметы у других посетителей, посмотреть, как ими пользуются. Людей вокруг было много, однако это ей не помогло. Кейти окончательно растерялась.

Кассир что-то сказала, но Кейти не поняла ни слова. Посмотрела на молодую женщину: произносимые той звуки как будто, не дойдя до цели, возвращались обратно.

Кейти продолжала молча стоять перед стойкой. Сознание подсказывало, что она начинает раздражать кассиршу. Сосредоточься, приказала себе. Сосредоточься, Кейти!

Женщина опять что-то сказала, на этот раз звуки были еще более приглушенными, словно шли издалека или пробивались сквозь толщу воды.

Кейти не могла оторвать глаз от переносной деревянной перегородки, отделяющей этого кассира от остальных, очерчивая взглядом узоры овальных годовых колец на светлом дереве. И вдруг поняла, что делает, и велела себе немедленно прекратить это занятие.

Сосредоточься! — подумала она. Ну, давай же.

Руки у нее онемели; все поплыло как в тумане.

Вернись! Вернись!

И хоть и медленно, вернулась. Женщина напротив нее продолжала что-то говорить. Кейти разобрала несколько слов. Почувствовала, будто возвращается в свое тело; внезапно все встало на места.

— Вы плохо себя чувствуете? — видимо, не в первый раз прозвучал вопрос.

Улыбнувшись, Кейти небрежно махнула рукой:

— Отключилась на секунду. Такой сумбурный день…

Кассир с облегчением вздохнула.

— Все в порядке, — сказала Кейти и выписала второй чек.


Кейти забывает цифры, имена, даты. Ей нелегко сконцентрироваться. Она шутит, что потихоньку сходит с ума, и первая смеется. Она не сумасшедшая; и друзья, и она сама в этом не сомневаются — она все та же Кейти, по крайней мере, большую часть времени и для большинства знакомых, — но случаи, подобные эпизоду в банке, повторяются все чаще. Ум у нее не такой острый, как раньше; какие-то вещи она не в состоянии делать сама, хотя раньше легко справлялась. Может забыть имя работника, которого знает уже десять лет, а как-то раз обнаружила, что стоит с телефонной трубкой в руке, гадая, кому и зачем звонит.


На дворе — осень 2008 года. Зейтуны переезжают в новый дом. Вернее, это тот же самый дом на Дарт-стрит, но его заново отделали внутри, расширили, он стал в три раза больше. Зейтун спроектировал пристройку, чтобы у каждого из детей была отдельная комната, а у Кейти — кабинет, и она могла бы работать дома. Появились балкончики, остроконечные крыши, большая кухня, четыре ванные комнаты, две гостиные. О таком доме они раньше только мечтали.

Офис на Даблин-стрит был полностью разрушен. Через несколько дней после освобождения Зейтуна из тюрьмы они с Кейти туда наведались; увидели только грязь и тараканов. Крыша провалилась, внутри все было покрыто слоем серого ила. Они забрали все, что можно было спасти, и в конце концов продали здание. Офис решили перевести домой. Теперь в доме были два входа: один, как и раньше, с Дарт-стрит, другой — с Эрхарт бульвар.

После урагана Зейтуны сменили семь съемных квартир в разных домах. Здание на Даблин-стрит сровняли с землей; теперь на этом месте парковка. В доме на Дарт-стрит еще продолжался ремонт.

Зейтуны устали.


По возвращении из тюрьмы «Хант» они провели два дня у Аднана в Батон-Руже; затем перебрались в собственную студию в многоквартирном комплексе на Тита-стрит, на западном берегу Нового Орлеана. В студии не было никакой мебели, но зато она не пострадала от урагана. Первые несколько ночей Зейтун и Кейти лежали на полу на чужих одеялах, почти не разговаривая. Зейтуну не хотелось говорить о тюрьме. Не хотелось рассказывать про «Кэмп-Грейхаунд». Ему было стыдно. Стыдно потому, что его гордыня (так это, кажется, называется) стала причиной случившегося. Ему было стыдно, что на него надели наручники, раздели догола, посадили в клетку, обращались как с животным. Он хотел бы вычеркнуть эти воспоминания из памяти.

В первую ночь, как и во многие последующие, они лежали на полу, обнявшись, испытывая смешанные чувства благодарности, горечи и разочарования, и молчали.


Кейти старалась как можно лучше и сытнее кормить мужа. На следующее утро после освобождения они с Аднаном повезли его в Региональный медицинский центр Пресвятой Богородицы. Врачи не обнаружили ничего серьезного и не смогли определить причину острой боли в боку. А ведь Зейтун похудел на двадцать два фунта (пройдет год, прежде чем он наберет свой обычный вес). И волосы сильно поредели, а оставшиеся стали совсем седыми. Щеки втянулись; глаза потеряли блеск. Но постепенно силы к нему вернулись. Он окреп. Боль в боку сама по себе прошла; Зейтун окончательно убедился, что его недуг — не физический, который можно увидеть на рентгене; причиной боли было разбитое сердце, тоска.


После освобождения Зейтуна их друг Уолт дал им на время машину из своего прокатного центра, и они поехали в город.


В доме на Дарт-стрит стояла ужасная вонь: смесь запаха плесени, канализации и разложения. Кейти, опасаясь, что ее стошнит, прикрыла рот краем хиджаба. Зейтун попробовал спустить воду в одном из унитазов — оттуда выплеснулся фонтан нечистот. Вода проникла во все комнаты второго этажа. Книги на полках погибли, то же самое случилось с электронными приборами.

Дом, оставшийся без присмотра Зейтуна, который затыкал дыры по мере их появления, сильно пострадал. Зейтун, посмотрев на проломы в крыше, горестно вздохнул.

Ошеломленная Кейти прислонилась к стене в коридоре. Все их имущество было испоганено. Подумать страшно — а она так вылизывала дом…

— Ты ничего? — спросил Зейтун.

Кейти кивнула:

— Давай уедем. Насмотрелась уже.

Они взяли компьютер и кое-что из детской одежды, погрузили в багажник. Зейтун завел машину, но потом побежал обратно в дом, отыскал коробку с фотографиями, спустился вниз и тоже поставил ее в багажник. Вырулив на Дарт-стрит, он опять что-то вспомнил.

— Стоп! — сказал он. — Боже, только не это…

Зейтун выскочил из машины, оставив дверь открытой. Собаки! Сколько прошло времени? Похолодев, бегом пересек улицу. Собаки, собаки! Постучался в двери домов, где кормил собак. Тишина. Заглянул в окна первого этажа. Никого. Хозяева не вернулись.

Зейтун подошел к дереву. Доска лежала на прежнем месте; он прислонил ее к стволу, залез на дерево и подтянул доску. Перекинул ее на крышу дома справа и перешел по ней. Прежде собаки давно бы уже лаяли, но сейчас все было тихо.

Пожалуйста, только не это, подумал Зейтун. Боже, только не это.

Открыв окно, он залез внутрь — в нос сразу ударил ужасный запах. Еще не видя собак, Зейтун понял, что они мертвы. Обеих он нашел в одной из спален.

Зейтун перелез с крыши на дерево, перекинул доску на подоконник в соседнем доме. Собаки лежали прямо под окном — клубок сплетенных лап, головы подняты к небесам, будто они целую вечность ждали, когда наконец он к ним придет.


Прошло две недели; Кейти и Зейтун все еще жили в студии; дети рвались в Новый Орлеан. Зейтун нервничал. Спрашивал Кейти, похож ли он на себя прежнего. Он боялся, что дети испугаются, увидев исхудавшего и облысевшего отца. Кейти не знала, что ему отвечать. Он, конечно, пока еще не очень на себя похож, но детям необходимо увидеть отца. И Кейти с Зейтуном прилетели в Финикс, где, среди слез и объятий, произошло воссоединение семьи. Зейтуны вернулись в Новый Орлеан на машине и целый месяц спали все вместе на полу в студии.


Однажды Кейти получила письмо от Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях. Зейтунам предлагали бесплатно жилой двухкомнатный трейлер. Чтобы его им доставили, нужно только заполнить и прислать необходимые документы.

Что Кейти и сделала, не особенно рассчитывая на успех. Вот почему в декабре 2005 года она была очень удивлена, увидев перед домом громадный грузовик с белым блестящим трейлером на буксире.

Зейтун в это время мотался по городу и не видел, как устанавливали трейлер, а когда вернулся, пришел в замешательство. Трейлер не был подключен ни к воде, ни к электричеству. Он стоял на шатких цементных блоках в добрых четырех футах от земли. Ступенек, ведущих к двери, не было. Чтобы подняться на такую высоту требовалась приставная лестница. Но даже если бы удалось добраться до двери, попасть внутрь все равно было бы невозможно: грузчики забыли оставить ключи.

Кейти позвонила в ФАЧС и рассказала про проблемы с трейлером. Ей ответили, что они делают все, что в их силах, и постараются при первой возможности кого-нибудь прислать. Прошло несколько недель. Ключей так и не привезли. Каждый день Зейтуны ожидали появления кого-нибудь из ФАЧС. Трейлер стоял на прежнем месте — запертый, ни к чему не подключенный, бесполезный.

Через месяц грузовик ФАЧС сбросил около трейлера набор ступенек, фута четыре высотой. Без крепежных приспособлений. Между ступеньками и дверью трейлера оставался проем шириною в фут, который следовало перепрыгнуть, чтобы попасть внутрь. Дверь, правда, по-прежнему не открывалась — ключей пока не привезли.

Недель через шесть появился инспектор ФАЧС, который вручил Кейти ключи. Однако, взглянув на трейлер, он объявил, что из-за крена пользоваться им небезопасно. И удалился, пообещав Кейти прислать рабочих.


Зейтун с Кейти начали покупать дома поблизости от своего. Их соседка, уехавшая перед ураганом и не вернувшаяся, выставила дом на продажу; Зейтуны готовы были его купить. Они предложили всего половину от реальной стоимости здания до «Катрины», но соседка согласилась. Это была лучшая из их сделок. Незадолго до урагана они купили дом напротив и, пока шел ремонт в их собственном, жили там, а соседний сдавали.


Тем временем трейлер продолжал стоять перед домом на Тита-стрит. Он проторчал там восемь месяцев, и за все это время никто так и не удосужился подсоединить его к водо- и электроснабжению. Войти туда практически было невозможно, да и Зейтунам он теперь был не нужен, только глаза мозолил. Зейтун успел привести студию на Тита-стрит в порядок и пытался ее продать, но трейлер портил весь вид. Не находилось охотников покупать квартиру в доме с намертво застрявшим перед окнами перекошенным трейлером.

Однако ФАЧС его не забирало. Кейти звонила туда раз в неделю, напоминала, что трейлер так и стоит, они им не воспользовались, а теперь теряют из-за него деньги. Каждый раз ей отвечали, что вот-вот заберут; что тысячи людей мечтают получить такой трейлер; да и, собственно говоря, почему она старается от него избавиться?

В июне 2006 года представитель ФАЧС пришел забрать у них ключи и пообещал прислать людей за трейлером. Прошло еще несколько месяцев. От ФАЧС — ни слуху ни духу. Кейти опять туда позвонила — ей сказали, что ключей им не передавали.

В конце концов, в апреле 2007 года Кейти отправила в газету «Таймс-Пикаюн» письмо, в котором подробно описала злоключения с трейлером. К тому времени трейлер простоял перед домом — запертый и невостребованный — более четырнадцати месяцев. В тот день, когда вышла газета с письмом, Кейти позвонили из ФАЧС.

— Дайте ваш адрес, — сказал звонивший сотрудник.

В тот же день трейлер забрали.


Вслед за проблемами с памятью у Кейти начались другие, столь же необъяснимые, сбои в организме. У нее стал болеть желудок. Даже после легкой еды, например, небольшой порции макарон, живот увеличивался вдвое. Дошло до того, что она стала давиться от любой пищи. Часто кусок буквально застревал в горле, и проглотить его удавалось лишь с огромным трудом.

Кейти становилась все более неуклюжей. Опрокидывала стаканы и тарелки. Разбила лампу. Постоянно роняла мобильный. Иногда при ходьбе ее начинало качать, заносить в сторону, и, чтобы устоять на ногах, приходилось прислоняться к стене. Случалось, что руки и ноги у нее внезапно немели, когда она занималась самыми обычными делами: помогала детям делать уроки или вела машину.

— Дорогой, что со мной происходит? — спрашивала она у Зейтуна.

Кейти пошла по врачам. Один предположил, что у нее рассеянный склероз — слишком уж много было специфических симптомов. Кейти сделали эндоскопию, МРТ и рентген желудочно-кишечного тракта с барием. Потом протестировали ее когнитивные способности; проверка памяти и распознавания дала неважные результаты. В целом, все указывало на посттравматический стрессовый синдром, хотя и без врачей Кейти уже старалась с этими явлениями бороться.


Ни у Кейти, ни у Зейтуна не было желания привлекать кого-либо к суду из-за его ареста. Им хотелось, чтобы все случившееся осталось в прошлом. Однако возмущенные друзья и родные убедили их, что виновные должны быть наказаны. Зейтуны наняли адвоката, Луиса Кёрнера, и подали гражданские иски против города, штата, тюремного ведомства, полицейского управления и еще полдюжины других организаций и должностных лиц. В список включили всех, кого могли вспомнить, начиная с мэра Нового Орлеана и кончая окружным прокурором Эдди Джорданом. Знающие люди посоветовали им встать в очередь. В новоорлеанских судах уже были заведены сотни, если не тысячи дел против города, федерального правительства, ФАЧС, полицейских, Инженерных войск США. Спустя три года после «Катрины» лишь небольшая часть этих дел была рассмотрена.


Через несколько месяцев после освобождения Зейтуна Луис Кёрнер разыскал протокол его ареста. Кейти была потрясена, когда всплыло, что такой протокол существует, что кто-то потрудился его составить и сохранить. Узнав фамилии людей, арестовавших ее мужа, Кейти сначала этим удовлетворилась, но затем ее гнев еще сильнее разгорелся. Ей хотелось, чтобы восторжествовала справедливость. Хотелось увидеть этих людей, высказать им все, что она думает, наказать их. Старшим офицером в протоколе числился Дональд Лима; его имя и фамилия засели у Кейти в мозгу. Вторым был некто Ральф Гонзалес. Лима служил в полиции Нового Орлеана, Гонзалес был прислан из Альбукерке, Нью-Мексико.


Кейти выяснила, что производить аресты могла только полиция Нового Орлеана, и, следовательно, при задержании рядом с национальным гвардейцем или контрактником должен был находиться местный полицейский. Кейти с Зейтуном решили включить Дональда Лиму в судебный иск. Их адвокат связался с полицейским управлением Нового Орлеана и узнал, что Лима больше там не работает. Он ушел в отставку в 2005 году, несколько месяцев спустя после «Катрины». Его адреса в полицейском управлении не знали.

Найти Гонзалеса оказалось легко. В протоколе ареста было указано, что он — сотрудник полиции Альбукерке; осенью 2008 года он продолжал там служить и, когда с ним связались по телефону, изложил свою версию событий.

Гонзалесу, чей стаж службы в полиции в августе 2005 года составлял двадцать один год, предложили собрать команду для отправки в Новый Орлеан. Тамошнее полицейское управление обратилось за помощью ко всем правоохранительным органам страны, и Гонзалес с еще тридцатью полицейскими из Альбукерке согласились поехать в Луизиану.

Команда из Нью-Мексико прибыла в Новый Орлеан через несколько дней после урагана. Они приняли присягу в качестве «временно исполняющих обязанности» и сразу же включились в поисковые и спасательные операции. Еще до приезда Гонзалес и его товарищи наслышались о том, что происходит в городе, и были в постоянном напряжении. Они знали про перестрелки, изнасилования, про банды хорошо вооруженных и ничего не боящихся мужчин. С последними им сталкиваться не приходилось, зато смертей они насмотрелись вдоволь. Их подразделение в числе первых было отправлено в одну из больниц (Гонзалес не помнил, какую именно), где они обнаружили десятки трупов. Невозможно описать, как там пахло.

С каждым днем ситуация ухудшалась. Гонзалес и его товарищи старались не выходить по ночам на улицу. С наступлением темноты слышался звон оконных стекол и выстрелы. В городе пахло смертью и разложением. «Мы все время были начеку, — сказал Гонзалес. — Казалось, мы в стране третьего мира».

6 сентября Гонзалес был на базе на пересечении Наполеон и Сент-Чарлз. Полицейские, военные, медицинские работники собирались там каждый день, чтобы обменяться информацией и получить задания. Гонзалесу сообщили, что планируется обыск в доме неподалеку, где находятся четверо подозрительных лиц, предположительно занимающихся грабежами и продажей наркотиков. Его предупредили, что операция сопряжена с немалой опасностью и чем больше в ней будет участвовать полицейских и военных, тем лучше. Для Гонзалеса это было первое за все время настоящее боевое задание.

Надев бронежилет и вооружившись винтовкой М-16 и пистолетом, он прыгнул в лодку. Всего в лодке было еще пятеро: полицейские, гвардейцы и контрактники. Гонзалес вошел в дом одним из первых. Он увидел гору электроники и стереоприборов на обеденном столе и рядом четырех человек. Что-то в их поведении его насторожило и заставило подумать, что они «замышляют недоброе».

Команда Гонзалеса арестовала всех четверых, привезла на базу и передала в руки начальства. На выполнение задания ушло ровно пятнадцать минут. Гонзалес заверил Кейти и Зейтуна, что только это входило в круг их обязанностей. Он никогда не был в «Кэмп-Грейхаунд» и лишь понаслышке знал, что там устроена временная тюрьма. Никто из команды не позаботился о том, чтобы опечатать дом на Клэборн или собрать улики. И потом никто из них ни разу туда не возвращался.

За время пребывания в Новом Орлеане Гонзалес всего дважды принимал участие в задержаниях — этот арест был первым по счету; все остальные операции были связаны с поиском и спасением пострадавших. Десять минут спустя, после того как четверо арестованных были доставлены на базу, Гонзалес уже в другой лодке отправился искать попавших в беду людей.

У Гонзалеса спросили, что он чувствует теперь, узнав, что Абдулрахман Зейтун, немолодой бизнесмен и отец четверых детей, отсидел месяц в тюрьме строгого режима. Гонзалес, судя по всему, сожалел о случившемся.

— Если он невиновен, я чувствую себя ужасно, — ответил он. — Скажу честно: мне бы не хотелось оказаться на его месте.

Гонзалес говорил, как должна работать система: полицейские проводят расследование и аресты, а затем дело поступает в судебные инстанции. В нормальных условиях, если люди невиновны, заверял он, им бы позволили позвонить и дали возможность выйти под залог.

— Им обязаны были разрешить один телефонный звонок, — сказал он.


Найти Лиму оказалось сложнее; хорошо еще, что он не уехал куда-нибудь далеко. Он ушел из полицейского управления Нового Орлеана в 2005 году и переехал в Шривпорт, штат Луизиана.

Лима знал, что Зейтун и его товарищи сидели в тюрьме. С делом Зейтуна он был знаком, так как получил уведомление из суда, когда Кейти и Зейтун подали иск. Сколько времени другие провели за решеткой, ему было неизвестно. Лима сразу же заявил, что не имел никакого отношения к тюремному заключению: он только арестовал подозреваемых.

В 2005 году Лима жил в доме площадью пять тысяч квадратных футов на Наполеон-авеню. Во время и после «Катрины» он с другими членами семьи оставался там, охраняя дом от грабителей. В доме были два генератора и достаточный запас воды и продуктов, чтобы продержаться три недели. Вдобавок у Лимы был целый арсенал: более сорока пистолетов и автоматических винтовок. Днем он вместе с полицейскими и национальными гвардейцами прочесывал город, спасая жителей. Каждый день он встречался с другими представителями правоохранительных органов, и они составляли план дальнейших действий, деля между собой обязанности и территорию.

У солдат Национальной гвардии было полно бензина, но кое в чем они испытывали недостаток. Лима и другие полицейские взламывали небольшие магазинчики и брали там сигареты и жевательный табак, которые обменивали на бензин. Большинство гвардейцев, сказал Лима, жевали табак и курили «Мальборо», так что подобные сделки были на руку тем и другим. Лима считал грабеж необходимой частью работы. Бензин, по его словам, позволил им спасти многие жизни. А еще был нужен лично ему для домашних генераторов. Если не удавалось найти гвардейцев с бензином, Лима сливал его из легковых автомобилей и грузовиков. Сказал, что у него еще долго болело горло из-за того, что приходилось отсасывать бензин.

— В городе царил сплошной бардак, — сказал он.

Как-то раз во время очередного рейда на моторной лодке Лима увидел четырех человек, выносящих что-то из «Волгринс»[21]. Их ждала бело-голубая моторка, в которую они погрузили награбленное. С Лимой были всего два спасателя, поэтому он не рискнул преследовать мародеров, но взял их на заметку. И продолжил объезд района; повсюду он натыкался на трупы и разъяренных жителей, многие из которых были вооружены.

— Я был тогда сам не свой, — сказал он.

Два дня спустя, проезжая мимо дома на Клэборн-авеню, Лима заметил давешнюю моторку, привязанную к столбу веранды, и поспешил на базу на пересечении Наполеон и Сент-Чарлз. Там он собрал команду из полицейских и военных. Все были «вооружены до зубов» пистолетами и винтовками М-16. Лима не был знаком ни с четырьмя мужчинами, ни с женщиной, которые отправились с ним на задание. В аэролодке они поплыли к дому на Клэборн. Руководил операцией Лима.

Войдя в дом, они увидели на обеденном столе груду — ворованных, как им показалось, — вещей. В доме находились четверо мужчин; вещи на столе и мужчины выглядели подозрительно. Лима не сомневался, что это те самые люди, которых он видел выходящими из «Волгринс»; их арестовали и повезли на базу.

— Самый что ни на есть обычный арест, — сказал Лима. — Все четверо вели себя спокойно.

Команда Лимы передала всех четверых солдатам Национальной гвардии, а те посадили их в белый вэн. Лима заполнил необходимые бумаги и отдал гвардейцам; вэн увез арестованных в «Кэмп-Грейхаунд». Позже Лима увидел в «Грейхаунде» на столе принадлежащие им вещи: карты Тодда, деньги Нассера и флешки. «У этих ребят рыльце в пушку», — решил Лима.

Лима не мог сказать наверняка, что именно четверо мужчин выносили из магазина. Да и в доме на Клэборн не было ничего такого, что обычно продается в «Волгринс». Дом, как место преступления, следовало опечатать, но Лима этого не сделал. Хотя краденого там не обнаружили, он был уверен, что эти четверо в чем-то виновны; к сожалению, экстраординарные обстоятельства не позволили ему провести более детальное расследование.

Лима признал, что и в дальнейшем были совершены процессуальные ошибки. В нормальных условиях, сказал он, арестованным должны были предъявить обвинения, разрешить один телефонный звонок, предоставить защитника и через пару дней выпустить под залог. Когда он служил в полиции, его возмущала скоропалительность, с какой часто вершился суд: человек, которого он арестовал утром, к вечеру оказывался на свободе. Его, как полицейского, это бесило, хотя в данном случае такой метод отвечал «системе сдержек и противовесов».

— Но один телефонный звонок им обязаны были разрешить, — сказал он.

Лима уволился из полиции Нового Орлеана в ноябре 2005 года и с женой и дочкой переехал в Шривпорт. Там он некоторое время работал в полиции, но, по его словам, чувствовал себя «гражданином второго сорта». Сослуживцы в Шривпорте считали, что все новоорлеанские полицейские погрязли в коррупции. Вот почему он уволился и подыскивает другую работу. До того как пойти в полицию, он был биржевым маклером, и теперь подумывает, не вернуться ли к прежнему занятию.


То что рассказали Гонзалес и Лима, вызвало у Зейтунов противоречивые чувства. С одной стороны, им стало немного легче, когда они узнали, что оба офицера полиции арестовывали подозреваемых вовсе не из-за их ближневосточного происхождения. С другой — тревожило, что причиной случившегося с Зейтуном была всеобщая некомпетентность и беспорядок, а возможно, и давно начавшееся разложение в Национальной гвардии и прочих органах правопорядка. Из рассказанного однозначно следовало, что в оправдание происходившего нельзя сослаться на формулу «в семье не без урода». Слишком много оказалось этих «уродов».


Вскоре кто-то из друзей прислал Кейти по электронной почте документ, проливающий свет на состояние умов военных и представителей правоохранительных органов в Новом Орлеане в то время.

Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях не одно десятилетие было независимой организацией, но после событий 9 сентября 2001 года его включили в состав Министерства внутренней безопасности (МВБ). Исторически так сложилось, что во время катастроф национального масштаба ФАЧС наделялось широкими полномочиями — агентство руководило всеми полицейскими, пожарными и спасательными операциями. Так было и во время «Катрины», когда ФАЧС пришлось взять на себя ответственность за всех заключенных, эвакуированных из Нового Орлеана. Именно поэтому последними, включая Зейтуна, занималось МВБ.

Как оказалось, пока «Катрина» прокладывала себе путь к Мексиканскому заливу, в местные правоохранительные службы и подразделения Национальной гвардии, направленные в район Залива, был разослан четырехстраничный документ, выпущенный Министерством внутренней безопасности в 2003 году. Над его созданием работала «красная команда»[22] — специальная комиссия, в которую вошли представители МВБ, ЦРУ, Корпуса морской пехоты, агентств корпоративной безопасности и Сандийских национальных лабораторий[23].

Этой комиссии поручили определить, возможна ли «активизация террористической деятельности в условиях такого стихийного бедствия, как ураган высшей категории». И хотя авторы документа считали, что вероятность террористических актов во время или после урагана очень мала, тем не менее, они перечислили несколько возможных сценариев. «Во время урагана могут быть осуществлены различные варианты террористических действий: захват заложников, нападение на убежища для населения, кибератаки, попытки выдать себя за представителей правоохранительных органов, чтобы получить доступ в закрытые места». Не исключено, что террористы «могут рассчитывать на то, что Национальная гвардия и другие подразделения окажутся недостаточно подготовленными и не сумеют быстро среагировать <…> из-за оттока сил в другие точки земного шара».

Комиссия выделила три этапа: «до события», «во время» и «после». Перед приходом урагана, по ее мнению, террористы, скорее всего воспользовавшись случаем, «будут вести наблюдение за предупредительными мерами, чтобы определить размеры ресурсов, выделенных на борьбу со стихией, и отлаженность действий в наиболее уязвимых точках». Комиссия также предупредила, что террористы могут нанести удар по маршрутам эвакуации для создания «массовой паники», что, в свою очередь, приведет к «потере доверия к правительству со стороны населения». Угроза террористических действий во время урагана, по заключению комиссии, «из-за сложных погодных условий, непредсказуемости траектории движения урагана и трудностей с мобилизацией ресурсов незначительна». После урагана выбор у террористов будет невелик, но эффект от их действий может оказаться весьма значительным. Они «могут воспользоваться всеобщей паникой, чтобы, распространяя слухи, еще больше дестабилизировать обстановку, разжечь истерию в средствах массовой информации и создать напряженность в системе национального здравоохранения».

Комиссия дала ряд рекомендаций для уменьшения террористической опасности. Необходимо: «усилить меры безопасности (в частности, проверять документы, подтверждающие личность) в эвакуационных центрах и пунктах приема беженцев; рекомендовать всем аварийно-спасательным подразделениям, телекоммуникационным компаниям и службам восстановления энергоснабжения усилить контроль за персоналом, чтобы предотвратить попытки террористов проникнуть под видом сотрудников на стратегически важные объекты; усилить охрану и призвать к увеличению бдительности сотрудников в ключевых транспортных и эвакуационных пунктах (например, на мостах и в туннелях), обращая особое внимание на неожиданно появляющиеся в этих местах автомашины».

Члены «красной команды» полагали, что вряд ли известная террористическая организация рискнет что-либо предпринять в Соединенных Штатах во время стихийного бедствия. По их мнению, воспользоваться ураганом для прикрытия своих целей способна «небольшая ячейка, отколовшаяся от террористической группы, или одиночка <…> в частности, особы, преследующие политические цели, религиозные экстремисты или отдельные, чем-то недовольные личности».


Кейти не знала, чего от этой информации больше — вреда или пользы. В ее сознании «Катрина» давно уже отошла на второй план, хотя иногда и дает о себе знать в самое неподходящее время. Дни проходят спокойно. Кейти отвозит детей в школу и забирает, а в промежутке занимается делами компании. Когда дети возвращаются домой, она их кормит, а потом они смотрят телевизор и делают уроки.

Но буквально на днях Кейти пришлось обратиться за помощью к Надиме. У нее никак не получалось выйти в интернет. Она заглянула за монитор компьютера, но не сумела разобраться в хитросплетении проводов.

— Ди, не поможешь мне подсоединиться к интернету?

Надима пришла на помощь, напомнив матери, что ведь та сама наладила все компьютеры в доме и научила Надиму ими пользоваться. Кейти это помнила, но в тот момент не могла сообразить, какие провода куда идут, какие кнопки за что отвечают, что к чему подсоединяется.


«Кэмп-Грейхаунд» стал предметом журналистских расследований и объектом пристального внимания всего города. Даже сотрудников «Грейхаунда» и «Амтрака» потрясло преображение вокзала после урагана. Служащие за билетной стойкой «Амтрака» с готовностью показывают посетителям, где у арестованных брали отпечатки пальцев, где измеряли рост. Отметки, сделанные на стене рядом со стойкой, так и не стерты. Если хотите на них посмотреть, надо просто поднять прикрывающий их постер; все осталось так, как было во времена «Кэмп-Грейхаунда».

Как Зейтун и подозревал, тюрьма была построена в основном вручную. Сидя в клетке, он не мог даже предположить, откуда сразу, на следующий же день после урагана, набрали столько рабочих, готовых трудиться с утра до вечера. Но когда узнал, откуда взялась рабочая сила, все встало на свои места: все было сделано руками заключенных из Исправительного заведения Диксона в Джексоне, штат Луизиана, и из главной тюрьмы штата так называемой «Анголы».

Это самая большая в стране тюрьма, расположенная на 18 000 акрах бывшей плантации; когда-то там держали рабов, привезенных из Анголы. Она была предназначена для содержания самых опасных преступников и давно заслужила репутацию самой жестокой тюрьмы в Соединенных Штатах. Средний срок пяти тысяч заключенных — 89,9 лет. Исторически сложилось, что арестанты гнули спины на тяжелых работах, например, на сборе хлопка, за четыре цента в час. В начале 50-х годов в тюрьме прошли массовые беспорядки, и три десятка заключенных, чтобы не выходить на работу, перерезали себе ахилловы сухожилия.

Во время урагана Марлин Гузман, шериф округа «Орлеан», испугавшись, что окружной тюрьме, где большинство преступников еще только ожидали суда, грозит затопление, позвонил Бёрлу Кейну, начальнику «Анголы». В результате было решено открыть импровизированную тюрьму в Новом Орлеане. Кейн распорядился собрать ограждения и переносные туалеты, которых у него в «Анголе» было в достатке, и отправить их на грузовиках в Новый Орлеан. Колонна прибыла в город два дня спустя после урагана.

Кейн также послал несколько десятков преступников, многие из которых отбывали срок за убийства и изнасилования, строить клетки для новых заключенных и тех, кого переведут из окружной тюрьмы. Прибывшие из «Анголы» арестанты за два дня соорудили тюрьму под открытым небом; спали они рядом с автовокзалом «Грейхаунд». Заодно Кейн прислал охранников. Когда работа была закончена, заключенных отправили обратно в «Анголу», охранники же остались. Они-то и стерегли Зейтуна.

После того как тюрьма была построена, Кейн объявил, что теперь начинается «настоящее восстановление» Нового Орлеана. Через несколько недель в «Кэмп-Грейхаунде» сидели уже более 1200 мужчин и женщин.

Эта сложная и чрезвычайно успешная операция проводилась тогда, когда жители Нового Орлеана оказывались в ловушке на чердаках своих домов и взывали о помощи с крыш и автодорожных эстакад. Переносные туалеты в «Кэмп-Грейхаунде» работали без сбоя, в то время как в нескольких кварталах от вокзала, на стадионе «Супердоум» и в Конференц-центре, туалеты совсем не функционировали. В распоряжении охраны и заключенных были сотни ящиков питьевой воды и сухих пайков; в это же время попавшие в беду жители города дрались за воду и продукты.


Иногда кто-то обращается к Кейти, а она не понимает, что ей говорят. Такое недавно случилось в разговоре с Амбатой, женщиной, которую Зейтуны наняли помогать Кейти в офисе. Дети только что вернулись из школы, включили телевизор и поставили музыку, так что в доме было довольно шумно. Кейти и Амбата занимались счетами; Амбата что-то сказала, а Кейти не смогла ее понять. Она видела, что у Амбаты открывается и закрывается рот, но смысл слов до нее не доходил.

— Повтори, пожалуйста, — попросила она. Амбата повторила. Бессмыслица. — Извини, — сказала Кейти. — Я не понимаю, что ты говоришь.

Она не на шутку испугалась. Вскочила, побежала, выключила телевизор, стереосистему и компьютер. Чтобы убрать все помехи. Потом села за стол и попросила Амбату заново все повторить.

Амбата повторила, и опять Кейти не смогла разобрать ни слова.


Как-то раз — было это в 2006 году — Зейтун навестил брата Аднана в одной из его закусочных «Сабвэй» в центре. Зейтун иногда там обедал, вот и в тот раз заскочил перекусить. Вдруг он увидел, как в ресторан входит высоченная афроамериканка в защитного цвета форме Национальной гвардии; она показалась ему знакомой.

Минуту спустя до Зейтуна дошло, откуда он ее знает. Почти наверняка она была в числе тех, кто его арестовывал. Те же глаза, та же короткая стрижка. Довольно долго он смотрел на нее, собираясь с духом, чтобы заговорить, но так и не придумал, что сказать. А она скоро ушла.

Зейтун спросил про нее Аднана:

— Ты ее раньше видел?

— Не уверен. Кажется, нет.

— Если опять появится, задай ей пару вопросов. Спроси, была ли она в городе после урагана.

Весь день Зейтун переживал заново свой арест и последующие недели. Не то чтобы он постоянно об этом думал, но по ночам ему иногда бывало трудно заглушить ярость.

Он понимал, что нельзя жить в городе, если постоянно ждать встречи с кем-нибудь вроде той женщины в военной форме. Проезжать рядом с вокзалом — и то было тяжело. А не бывать там не получалось — рядом находился магазин стройматериалов. Зейтун научился приспосабливаться. Старался не совершать даже мелких нарушений на дороге, чтобы не попасться в руки полиции, — боялся, что они, не простив ему подачи судебного иска, воспользуются случаем и сфабрикуют против него какие-нибудь обвинения. Но старался гнать от себя такие мысли.


Одно столкновение было неизбежно.

Через четыре дня после освобождения Зейтун, выспавшись и немного отъевшись, почувствовал себя достаточно окрепшим. Ему очень не хотелось возвращаться в «Кэмп-Грейхаунд», но Кейти настаивала, и он знал, что она права. Нужно было забрать бумажник. Там лежали водительские права, а без них единственным документом, подтверждающим личность Зейтуна, оставалась справка из тюрьмы «Хант». Им предстояло лететь в Финикс за детьми, потом на машине ехать обратно; без водительского удостоверения об этом не могло быть и речи. Они искали другие варианты, но, кроме как вернуться за бумажником в «Кэмп Грейхаунд», выхода не было.

Они подъехали к полукруглой площади перед вокзалом, забитой патрульными машинами, армейскими «хамви», джипами и другой военной техникой.

— Как ты? — спросила Кейти.

— Не особенно, — ответил Зейтун.

Они припарковались и некоторое время просидели в машине.

— Ну что, готов? — спросила Кейти. Она рвалась в бой.

Зейтун открыл дверь. Они пошли к вокзалу. При входе стояли два солдата.

— Прошу тебя, ничего не говори, — сказал Зейтун жене.

— Не буду, — ответила Кейти, хотя и кипела от гнева.

— Пожалуйста, молчи, — повторил Зейтун свою просьбу. Он много раз ее предупреждал, что или его, или их обоих могут посадить за решетку. Произойти может все что угодно. Как уже и произошло.

По мере приближения к вокзалу, Зейтуна начала бить нервная дрожь.

— Пожалуйста, только не заводись, — сказал он. — Не нагнетай.

— Хорошо, хорошо, — ответила Кейти.

Они прошли мимо дюжины военных и вошли внутрь. В здании вокзала все выглядело так, как при Зейтуне. Впервые в жизни ему захотелось быть невидимкой. Он шел за Кейти, опустив голову и пряча лицо — ведь рядом могли оказаться его тюремщики.

Их остановили два солдата. Они общупали Зейтуна и проверили сумку Кейти. Потом попросили обоих пройти через металлоискатель. Зейтун осмотрелся, ища знакомые лица.

Их направили к ряду стульев в том же месте, где Зейтуна допрашивали, и велели дожидаться помощника окружного прокурора. Зейтуну не терпелось убраться отсюда как можно скорее. Очень уж знакомой выглядела ситуация; не было уверенности, что его не задержат.


Пока они ждали, к ним подошел человек с магнитофоном. Сказал, что он корреспондент из Голландии, что его друга ночь продержали в клетке и только что освободили. И стал расспрашивать Кейти с Зейтуном, зачем они сюда пришли. Кейти, не раздумывая, стала рассказывать, что ее муж был незаконно арестован, его посадили в тюрьму строгого режима, где продержали двадцать три дня, и теперь они хотят получить назад его личные вещи.

— Отойди от них!

Кейти подняла глаза. Женщина-офицер, лет пятидесяти, в камуфляжной форме. Смотрит на них волком, орет на голландца.

— Убирайся отсюда, — приказала она ему. — Интервью закончено. — Потом повернулась к двум солдатам Национальной гвардии: — Если этот человек здесь снова появится, арестуйте его и посадите в клетку.

Солдаты направились к журналисту.

Кейти вскочила и подбежала к женщине.

— Вы что, хотите лишить меня свободы слова? Интересно! Сначала забрали мужа, не разрешали с ним увидеться и даже говорить по телефону, а теперь право свободно говорить отнимаете? Черта с два! Вы вообще-то слыхали про свободу слова?

Женщина отвернулась и приказала удалить голландца из здания вокзала. Двое солдат проводили его к двери и выпустили наружу.


Подошел помощник окружного прокурора, приземистый белый мужчина, спросил, чем он может им помочь. Кейти сказала, что они хотят забрать бумажник ее мужа. Помощник прокурора отвел их в сувенирный киоск, превращенный в офис. Киоск — стеклянный куб в середине зала — был увешан футболками с рекламой Марди Гра и заставлен пепельницами. Кейти и Зейтун обрисовали ситуацию. Помощник прокурора сказал, что ему очень жаль, но бумажник проходит в деле как улика. Кейти взорвалась:

— Улика? Как водительские права могут быть уликой? Вы же знаете, как моего мужа зовут! Зачем вам права? Бумажник — не орудие преступления!

Помощник прокурора вздохнул:

— Я вам искренне сочувствую, но без разрешения окружного прокурора вы их не получите.

— Вы имеете в виду Эдди Джордана? — спросила Кейти. — Где он?

— Его здесь нет.

— Когда он появится? — спросила Кейти.

Помощник не знал.


Кейти и Зейтун вышли в зал, не особенно понимая, что делать дальше, как вдруг увидели через окно стоящего снаружи Эдди Джордана в окружении журналистов.

Кейти решительно направилась к прокурору. На нем был костюм-тройка.

— Почему нам не возвращают его бумажник? — спросила Кейти.

— Простите? — удивился Джордан.

Кейти в двух словах изложила ему суть дела и потребовала вернуть бумажник.

Джордан ответил, что ничем помочь не может, и, повернувшись к Кейти спиной, продолжил прерванный разговор.

Тут Кейти заметила неподалеку голландского корреспондента. Пускай он и другие журналисты узнают, в чем дело! И заговорила как можно громче:

— Вы арестовали моего мужа в его собственном доме, а теперь отказываетесь вернуть ему документы? Что происходит? Куда мы катимся?

Джордан пожал плечами и отвернулся.

— Мы идем назад, — сказала Кейти Зейтуну.

Зейтун не видел в этом смысла, но спорить с разъяренной женой не рискнул. Они вернулись в зал и прямиком направились к помощнику прокурора. Кейти не могла допустить, чтобы эта чертова тюремная ксива была единственным официальным документом, удостоверяющим личность Зейтуна.

— Вы должны нам помочь, — сказала она помощнику прокурора. От бешенства и отчаяния она чуть не плакала.

Помощник прокурора закрыл глаза. Сказал:

— Посмотрю, что я могу сделать.

И вышел из киоска. Через десять минут он вернулся и вручил Зейтуну его бумажник.

Водительские права и грин-карта были на месте, но наличные деньги, кредитки и визитные карточки пропали.

— А где все остальное? — спросил Зейтун.

Этого помощник прокурора не знал.

— Ничего больше не было, — сказал он.

Кейти ничуть не расстроилась. Ей сейчас нужно было только одно: доказательство, что страна считает ее мужа своим гражданином.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Кейти. — Огромное спасибо.

Она готова была обнять помощника прокурора. Он стал первым представителем власти, проявившим хоть какое-то подобие гуманности. Даже столь несложная задача: найти бумажник человека, которого держали в клетке в двух шагах отсюда, — в свете последних событий, как оказалось, требовала недюжинной храбрости и добросердечия.

Они ушли, довольные, что получили самый главный документ — водительские права. При плачевном состоянии судебной системы в городе чудом было, что бумажник вообще сохранился. Кредитные карты Кейти давно аннулировала. При необходимости их легко будет восстановить.


Тот эпизод был последним, когда Кейти пришла в такую бешеную ярость. Она смягчилась; иногда еще злится, но уже не так сильно, и не вымещает злобу на ком попало. Если раньше она бросалась в бой очертя голову, то теперь предпочитает отступить, «укрепить оборону». Она все время живет в страхе, что с ее семьей случится какая-нибудь беда. Не любит, когда дети играют на улице, хочет, чтобы они постоянно были в поле зрения, включая Надиму, которой уже тринадцать и которая ростом почти догнала Кейти. Наблюдает за ними даже ночью, хотя раньше никогда так не делала; часто встает и проверяет, как они спят. А потом долго не может уснуть.

Надима, все такая же ответственная и сообразительная, стала правой рукой матери. Восемнадцатилетний Закари живет с друзьями в Новом Орлеане и работает в одном из ресторанов Аднана. Сафия и Аиша ничуть не изменились: всё такие же беспечные, веселые, обожают петь. Все дети любят и балуют маленького братишку, Ахмада, появившегося на свет 10 ноября 2006 года в больнице Ист-Джефферсон.

Ахмад, по общему мнению, исключительно удачный ребенок. Он никогда не капризничает, да и зачем ему, когда сестры и так ни на секунду не оставляют его одного, по очереди с ним нянчатся, вытаскивают изо рта опасные предметы, читают ему книжки, наряжают в свои старые одежки.

Зейтун благодарит судьбу за то, что послала ему сына. И имя придумывать не пришлось — Ахмад; других вариантов не было.


Брат Зейтуна, Ахмад, по-прежнему живет в Испании; теперь он — судовой инспектор. Ждет не дождется, когда Абдулрахман приедет к нему в Малагу с сыном. Пора повидать племянника, своего тезку.


С некоторых пор Кейти меньше работает. Во-первых, Ахмад еще маленький, во-вторых, она неважно соображает — трудно одной справляться со всей работой в офисе. Ей помогает Амбата и другие — это позволяет перевести дух, побыть матерью, обдумать свою жизнь за последние три года.

Кейти бегает по врачам. Они пытаются разобраться, почему у нее ни с того ни с сего немеют руки, почему болит желудок, почему случаются провалы в памяти.

Врачи спросили Кейти, какой момент, связанный с «Катриной», причинил ей самую сильную травму. Она, к своему собственному — и врачей — удивлению, сказала, что это произошло, когда она уже знала, что муж жив, что он в тюрьме «Хант», но увидеться с ним нельзя и даже нельзя узнать, когда в суде состоится слушание по его делу. Самый страшный удар нанесла женщина, объявившая ей по телефону, что место судебного разбирательства — «закрытая информация».

— Я почувствовала, что сломалась, — сказала Кейти.

Ее потрясло, что эта женщина, пусть совершенно чужая, предпочла от нее отделаться, хотя не могла не понять, в каком она отчаянии. Что суды могут проходить без свидетелей, а правительство ее страны допускает, чтобы человек бесследно исчез.

— Меня это убило, — сказала Кейти.


Ранним утром, или ночью, или сидя с маленьким Ахмадом, спящим у нее на коленях, Кейти ловит себя на мысли: «Неужели это и впрямь случилось? В Соединенных Штатах? С нами?» А ведь этого можно было избежать. И не так уж многого требовалось. Просто слишком многие решили не вмешиваться. Слишком многие отводили глаза. Нашелся только один человек, понадобился только один маленький шажок из темноты к свету.

Кейти хочется разыскать того миссионера, который, повстречав Зейтуна в тюрьме, взял у него ее номер телефона. Посланца, человека, который рискнул совершить доброе дело.

Но так ли уж сильно он рисковал? Вряд ли. Нет большого риска в том, чтобы попытаться исправить зло. Не так уж это сложно, скорее наоборот. Всего лишь набрать номер телефона, продиктованный тебе сидящим за решеткой человеком, и сказать тому, кто возьмет трубку: «Я его видел». Разве это трудно? Неужели в Соединенных Штатах Америки нынче это — геройский поступок?

Так быть не должно.


Кейти тревожит, что Зейтун слишком много работает: с утра до вечера, даже по воскресеньям. Дома ест и спит, все остальное время — только работа. Непонятно, как он выдерживает — притом что, сделавшись более религиозным, еще и постится по понедельникам и пятницам. Кажется, есть он стал меньше прежнего, а работать — больше.

Друзья, которые знают, что случилось с Зейтуном после урагана, спрашивают, почему он не уехал в другой город или даже в другую страну, например, в Сирию, подальше от воспоминаний, связанных с Новым Орлеаном. Признаться, Зейтун всегда мрачнеет, проезжая мимо вокзала или дома на Клэборн-авеню, откуда их четверых забрали. Проезжая мимо дома Олвина и Бьюлы Вильямс, он быстро произносит слова заупокойной молитвы: Бьюла умерла в 2007 году, пастор — в 2008-м.

Проезжая рядом с домом Чарли Рэя, их соседа на Клэборн, Зейтун машет рукой — тот довольно часто сидит у себя на крыльце. Вскоре после урагана к Чарли явились солдаты Национальной гвардии. Они сказали, что он должен покинуть город и что они ему помогут. Подождали, пока он соберет вещи, потом перенесли его сумки в лодку. Чарли отвезли в эвакуационный пункт, откуда вертолетом перебросили в аэропорт, где вручили бесплатный билет в Нью-Йорк.

Все это произошло в тот же самый день, когда арестовали Зейтуна. Несколько месяцев спустя Чарли вернулся в Новый Орлеан и снова живет в своем доме на Клэборн-авеню.


Тодд Гамбино теперь живет в Миссисипи. Проведя в тюрьме «Хант» пять с лишним месяцев, он вышел оттуда 14 февраля 2006 года. Все обвинения с него были сняты. При обыске в «Кэмп-Грейхаунде» у него конфисковали 2400 долларов; он неоднократно пытался их вернуть, но тщетно. И никто не компенсировал ему моральный ущерб, причиненный в результате пятимесячного заключения в тюрьме строгого режима.

Выйдя из тюрьмы, Тодд устроился работать на нефтяную платформу в Мексиканском заливе, но осенью 2008 года его сократили.

Нассер Даюб просидел в «Ханте» полгода. В конечном счете все обвинения против него были сняты. Освободившись, он попытался вернуть отнятые у него после ареста 10 000 долларов. Оказалось, что никаких официальных документов, подтверждающих существование этих денег, нет. Нассер так и не получил ничего из своих сбережений. В 2008 году он вернулся в Сирию.

Ронни просидел в тюрьме восемь месяцев и освободился весной 2006 года. С тех пор Зейтун про него не слышал.


Фрэнк Ноланд с женой переехали. Из прежних соседей почти никого не осталось. Уехала и та женщина, которую Зейтун нашел плавающей в холле собственного дома — ее крики он услышал, не спеша проплывая мимо в каноэ. Новые жильцы не знают, куда она переехала, но слышали историю ее спасения.


Зейтун часто размышляет о колоссальных преимуществах простого каноэ, о том, как важно уметь не спеша передвигаться и внимательно слушать. После тюрьмы они с Кейти искали каноэ в доме на Клэборн — там Зейтун видел его в последний раз, — но оно исчезло. Сам дом был разграблен, ведь полицейские и солдаты, арестовавшие Зейтуна, оставили дом открытым, без всякой охраны. Воры беспрепятственно вынесли вещи жильцов, которые Тодд, спасая от воды, перетащил в передние комнаты.

Вещи вещами, но по своему каноэ Зейтун скучает. Он не потерял надежды, что вдруг увидит его где-нибудь на распродаже или возле чьего-нибудь дома. Он бы с радостью за него заплатил. А может, стоит купить новое? Может, на этот раз дочки им заинтересуются. Может быть, маленького Ахмада, как его дядю, отца и дедушку и множество Зейтунов до них, потянет в море.


Иногда Зейтуну не удается заснуть. Тогда он вспоминает лица людей, которые его арестовали, бросили в тюрьму, перегоняли, как зверя, из одной клетки в другую, перевозили, как багаж. Вспоминает тех, кто не смог увидеть в нем соседа, соотечественника, человека.

В конце концов Зейтун засыпает и наутро просыпается под гомон детских голосов: сколько же от четверых детей шума в большом доме, пахнущем свежей краской! Этот запах ассоциируется у Зейтуна с переменами. Да, дети до сих пор боятся воды — когда год назад лопнула труба, им долго снились кошмары, они вскрикивали по ночам. Но потихоньку страхи уходят. Ради детей Зейтун должен быть сильным и не бояться будущего. Он должен их кормить, быть им опорой, доказать им, что у Аллаха были причины их испытывать. Зейтун объясняет детям, что Аллах, вероятно, позволив бросить его в тюрьму, тем самым спас его от худшей участи.

— Все имеет свою причину, — говорит Зейтун. — Ты делаешь свое дело, поступаешь по совести, а остальное — в руках Аллаха.


Все эти годы Зейтун следил за тем, как город возвращается к жизни. Первое время было тяжело: законодатели и проектировщики без конца препирались из-за денег и условий договоров. А его дом, Новый Орлеан, не нуждается в речах, раздорах, политических распрях. Городу нужны новые крыши, окна, двери, лестницы и полы.

Многие его клиенты долго не могли получить деньги в страховых компаниях, от ФАЧС, возникала масса других проблем. Но теперь дело сдвинулось с мертвой точки. Город начал возрождаться. После урагана компания «А. Зейтун. Ремонтно-подрядные работы» восстановила или перестроила 114 домов.

Зейтун купил новый вэн и колесит в нем по городу: из Аптауна в Гарден-дистрикт, во Французский квартал, Лэйквью, на Западный берег, в Бродмур, Метери, Жантийи, Лоуэр-Нинт, Мирабо-Гарденс, — и каждый раз, завидев строительную площадку — не важно, кто там работает, — улыбается. Стройте, думает он. Стройте, стройте, стройте.

Зейтун разъезжает по городу, проверяя работу своих бригад. Проекты очень хорошие и важные. Несмотря на проблемы в экономике, дел у них по горло.

Взять, к примеру, ремонт трехэтажного школьного здания на Эспланейд-авеню. После урагана школа долгое время была закрыта, но ее можно было привести в порядок. Бригада Зейтуна замазывает щели, заделывает проломы, красит стены внутри в светло-серый, оливково-зеленый и белый цвета. Конец работы уже виден. Приятно будет узнать, что школа снова начала работать.

Зейтун понимает, что такие здания, как эта школа, проще снести и построить новые. Строителю всегда легче начинать с нуля. Но и так уже много потеряно, слишком много. Вот почему первое, о чем Зейтун спрашивает перед началом новой работы: «Что можно спасти?» И так — все последние три года.

На авеню Симона Боливара находится булочная Лейденхаймера. Красивому кирпичному дому больше ста лет; булочная до сих пор принадлежит потомкам Джорджа Лейденхаймера, иммигранта из Германии. Зейтун был очень горд, что получил этот заказ, — как всегда, когда ему попадается историческое здание. Во время шторма каменная кладка дома с честью выдержала испытание, но оконные рамы и другие деревянные части надо реставрировать или менять. Чем он и его команда и занимаются, а заодно переделывают кое-что внутри, устанавливают новые шкафчики, красят вентиляционные решетки.

Другой его проект — церковь Святого Климента на пересечении западной Эспланейд-авеню и Ричланд. Все дерево внутри нужно грунтовать и затем полировать. И снаружи церковь пострадала; надо будет отчистить стены водой под давлением и песком, заделать щели, а потом все покрасить. Зейтун намерен сам контролировать ход работ — он всегда так делает, если получает заказ в культовом здании, будь то церковь или мечеть. Он уверен: Аллах следит за тем, как все они — он, Кейти, его бригады — работают; вот почему, говорит он своим людям, все надо делать очень тщательно, вкладывая душу.


Больше всего на свете Зейтун радуется свободе и возможности жить в своем городе. Это — город его мечты, здесь он женился, здесь родились его дети, здесь он завоевал доверие соседей. Вот почему каждое утро он садится в свой белый вэн с радугой на боку и разъезжает по городу, наблюдая за его возрождением.


Всем нам было послано испытание, думает Зейтун. Вряд ли кто-нибудь захочет это оспорить. А теперь посмотрите-ка на нас, говорит Зейтун. Все стали сильнее. Все, кто был брошен Богом или страной, стали смелее, решительнее, воинственнее. Они существовали раньше и существуют теперь, в Новом Орлеане, в Соединенных Штатах Америки. И Абдулрахман Зейтун существовал раньше и существует сейчас, в этом самом Новом Орлеане, в этих самых Соединенных Штатах Америки. Ему только хочется надеяться, что он никогда больше не будет забыт, лишен прав, оклеветан. Он хочет верить и должен верить. Вот он и строит — разве строить, и перестраивать, и снова строить не есть подтверждение того, что вера его крепка? Нет ничего крепче веры строителя домов в прибрежной части Луизианы. И нет лучшего способа, чем что-то построить, чтобы доказать Аллаху и соседям, что ты был здесь, и есть здесь, и ты человек, равный другим. Да разве кто-нибудь может отрицать, что он, Зейтун, принадлежит этому городу? Если надо, он восстановит здесь каждый дом, только чтобы доказать, что он — часть города.

Разъезжая по городу днем и видя его во сне по ночам, Зейтун предается мечтам: ему представляется, что Новый Орлеан и вся страна не просто возвращаются к нормальному образу жизни, а становятся лучше, значительно лучше. Такое вполне возможно. Да, страну окутала тьма, но теперь забрезжил свет. Прогресс налицо. Медленно, иногда мучительно медленно, но мы движемся вперед. Мы убрали трухлявое дерево и теперь укрепляем фундамент. Впереди еще очень много работы, и мы знаем, что нужно делать дальше. Мы просто должны работать, говорит Зейтун жене, детям, своим работникам, друзьям, случайным знакомым. Так что давайте пораньше встанем и попозже ляжем, и будем строить, камень за камнем, дом за домом, пока все ни сделаем. Если он может нарисовать это в своем воображении, значит, это сбудется. Так было всю жизнь: сначала казавшиеся невыполнимыми мечты, потом дни, месяцы, годы напряженного труда, а затем — реальность, превосходящая твои самые невероятные ожидания.

С какой стати сейчас должно быть по-другому?

Примечания

1

«Драмарама» — детский британский сериал. (Здесь и далее — прим. перев.).

2

Построенное в 1791 г. на месте пресвитерии капуцинов здание, в котором с 1911 г. находится часть коллекций Луизианского музея современного искусства.

3

Марди Гра (букв. жирный вторник — франц.) — вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста. Во многих странах отмечают праздник Марди Гра как символ встречи весны и проводов зимы; в США особенно пышный праздник — народное гулянье с продолжительным карнавалом — проходит в Новом Орлеане.

4

В США — должностное лицо, возглавляющее департамент народного образования.

5

Система фастфуда, получившая свое название от персонажа популярных комиксов и мультфильмов, превращавшегося в силача всякий раз, когда он съедал банку консервированного шпината.

6

Хадис — предание о словах и поступках пророка Мухаммеда.

7

Район Нового Орлеана между озером Пончартрейн и Миссисипи.

8

Крупнейшая в мире розничная торговая сеть.

9

Федеральное агентство по управлению страной в чрезвычайных ситуациях.

10

Сотрудник министерства юстиции, в федеральном окружном суде представляющий исполнительную власть.

11

Veterans Memorial Coliseum — многофункциональная крытая арена, сооруженная в память ветеранов войны.

12

«Instinctive Shooting International» — израильская антитеррористическая компания, отделения которой есть в разных странах, включая США.

13

SWAT (Special Weapons And Tactics) — подразделения специального назначения в американских правоохранительных органах, использующие легкое вооружение армейского типа и применяющие специальную тактику в операциях с высоким риском (борьба с террористами, освобождение заложников и т. п.).

14

Border Patrol Tactical Unit — подразделения службы «Пограничный патруль США», предназначенные для борьбы с террористами.

15

«Амтрак» — национальная железнодорожная пассажирская корпорация, монополист в перевозке пассажиров на дальние расстояния. «Грейхаунд» — старейшая транспортная компания США; на боку у междугородних автобусов компании изображена бегущая борзая (greyhound).

16

Американский армейский вездеход.

17

Конрад Албризио (1894–1973) — американский художник, автор большого количества произведений настенной живописи (фреска, мозаика); много работал в Луизиане, в частности, его мозаичное панно украшает стены Верховного суда этого штата.

18

Американский картографический сервис, один из первых в интернете.

19

Ритуальное омовение, обязательное для совершения намаза, прикосновения к Корану и прочих ритуалов.

20

Неумышленная добыча, попадающая в сети; обычно ее выбрасывают за борт.

21

Вторая крупнейшая аптечная сеть в США.

22

«Красными командами» называют координационные группы Министерства национальной безопасности, создаваемые с целью проверки работы сотрудников и эффективности тактических программ.

23

Одна из шестнадцати национальных лабораторий Министерства энергетики США, главная задача которой — разработка, создание и испытание неядерных компонентов ядерного оружия.


home | my bookshelf | | Зейтун |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу