Book: Фьорды. Ледяное сердце



Фьорды. Ледяное сердце

Ингрид Юхансен

Фьорды. Ледяное сердце

Тетушка Хильда прожила долгую жизнь, слишком долгую для счастливой. Она с грехом пополам окончила начальную школу и этим ограничилась, само время год за годом наполняло ее великой житейской мудростью, недоступной дипломированным редакторам глянцевых журналов.

– Когда молодой женщине улыбается мужчина, красивый, как ангел, – говаривала старая тетушка Хильда, – лучше всего ей надеть башмаки и бежать, бежать без оглядки! Большая беда уже гонится за нею. Красавчик либо намерен оставить фру [1] без гроша, либо он извращенец. Нормальному мужику улыбаться не с чего. Нормальный мужик без всякой красоты хорош, если трезвый.

Если бы я слушала старую тетушку, моя жизнь сложилась бы много лучше. Но тетушка Хильда давным-давно умерла, морская вода смыла ее следы, дождь и вьюга источили крест на ее могиле. Добротный вековой дом наследники продали яхт-клубу, его перестроили в мини-отель при эллинге. Больше некому давать мне советы.

Я вспомнила мудрую тетушку Хильду, только когда беда вцепилась в меня крепкими звериными зубами.

1

По календарю давным-давно наступила весна, а зима еще хватала за шиворот, зависала на одежде хлопьями тяжелого, влажного снега. Не хочет сдаваться, как состарившаяся красавица, готовая на любые ухищрения ради призрачной молодости. Я прибавила шагу – от центральной железнодорожной станции Осло S до отеля на площади Оперы всего-то полкилометра, но идти в длинном пальто ужасно непривычно. Пришлось нацепить этот винтаж, чтобы прикрыть колени – еще покраснеют, как у школьницы, получится несолидно, как-никак первое в моей жизни собеседование. Из-за него мне пришлось оставить машину в поселке и возвращаться поездом. Знаете, как бывает: автомобильная пробка растягивается в пространстве и времени, например, в тоннеле. Ждешь, кусаешь пальцы от бессилия, а когда движение возобновляется, ты уже безнадежно опоздал. Сегодня я не могу позволить себе такого огорчительного развития событий – мне очень, очень нужна работа! Хотя бы контракт на работу, с указанием суммы ежемесячного жалования, чтобы предъявить суду и этим назойливым дамам из службы социальной опеки. Во всяком случае, адвокат советует мне поступить именно так.

Перед отелем я остановилась, чтобы перевести дух, и поглядела на здание. Похоже, эту каменную башню сложили из гигантского конструктора «Лего» сказочные великаны и растворились в воздухе, опасаясь, что жители окрестных кварталов взгреют их за такую архитектуру. Ладно, захожу внутрь.

Мимо проплывает леди в облаке модных духов. Воздух наполняет свежий, прохладный озоновый аромат. Запах скорой грозы – тревожный и неуместный среди неонового света и сверкающих стекол.

Конференц-холл, в котором будет проходить собеседование, я нашла быстро. Поблизости толпились миловидные девушки, сплошь с длинными волосами и пышными бюстами. Может, где-то рядом проходит кастинг в низкобюджетный молодежный сериал? Я не стала выяснять и быстро зашла внутрь – хочется стащить дурацкое пальто, в нем я как улитка, обреченная таскать на себе целый дом.

Быстрее, чем я успела опомниться, ко мне подскочил молодой человек в униформе, лучезарно улыбнулся и помог высвободиться из верхней одежды:

– Дрис ван Нотен [2] , прекрасный выбор, мадам! – пропел он на французском.

Вот уж не знаю – пальто я одолжила у приятельницы, так что ему виднее. В дорогих отелях полно вышколенной обслуги на любой случай, готовой сделать «гостям» комплимент без особого повода. Встречаются даже экземпляры с такой модельной внешностью, как этот: волосы несуществующего в природе золотого оттенка, загар совершенно ровный, зубы белее снега. Интересно – глаза цвета морской волны ему подарили феи или это цветные контактные линзы?

Я не оценивала его фигуру, но неуместная мысль, что парень легко мог стать звездой порнофильмов, сама собой выползла из тайников подсознания. Это сочетание белозубой улыбки на тысячу долларов и античного торса пробудило во мне желание, не свойственное мне в обычных обстоятельствах – дать на чай. Сколько чаевых прилично оставить за такую услугу? В кармане у меня лежит одна-единственная купюра в сто крон. Никакой другой мелочи нет, уверенности, что мои банковские карты еще не заблокировали, – тоже никакой. Но молодой человек улыбнулся мне совсем не заученной, странной улыбкой – словно нас связывает такой-то давний, постыдный секрет, вроде подглядывания за голой учительницей на школьном пикнике. Я вложила хрустящую бумажку в его ладонь, чтобы отделаться от этого чувства:

– Спасибо за помощь!

Надеюсь, божества древних ярлов, загнанные этнографами в ледники и пещеры, зачтут эту купюру как мое личное пожертвование на алтарь успеха и помогут мне. Потому что я здесь не в качестве «гостьи» – я всего лишь надеюсь получить работу такой же точно обслуги, только на круизном лайнере. Пока я размышляла, в конференц-зал вошли еще человек пять и расселись за эргономичным столом. Судовая компания, которую они представляют, – международная, но я сразу определяю среди них единственного истинного «норвега»: в отличие от остальных, дама с пересыпанными сединой волосами держит в руках картонную папку, куда подшиты бумажные странички без файлов. За последние полгода я вдоволь насмотрелась на такие экземпляры в секретариате суда и социальной службе. Мои земляки не верят компьютерным файлам, они и людям-то не особо верят, пока им не вручат стопку шуршащих листочков, и еще одну – с копиями всех этих бумажек, заверенными нотариусом, разумеется. Никак иначе! Поэтому я заранее прихватила с собой основательную стопочку, издалека продемонстрировав ее седеющей даме. Дама сразу улыбнулась и указала мне на стул.

Не знаю, какой гений дизайна ввел моду на столешницы из толстого стекла: наблюдать сквозь него собственные колени – специфическое ощущение, у меня лично кружится от него голова. Приходится разглядывать своих визави. Справа от дамы сидит жизнерадостный дядька со шкиперской бородкой; слева – еще две разновозрастные женщины в скучных офисных костюмах, перебирают анкеты и шушукаются – видимо, из отдела персонала; наконец, еще один мужчина сел чуть поодаль от остальных, выглядит спортивно, несмотря на бухгалтерскую лысину и очки в тонкой оправе, откинулся на спинку стула и, похоже, мало интересуется происходящим.

– Мисс Ольсен претендует на должность «Guest Relations Officer» – специалиста по урегулированию проблем пассажиров, – дама из отдела персонала старательно отчеканивала слова на английском, чувствуется, что норвежский ей не родной. – Имеет опыт работы менеджера по организации выездного обслуживания банкетов и праздников «Стафф Кейтеринг Интернейшенел Групп», менеджера галереи современного искусства, управляющей семейного отеля. Предоставила необходимые рекомендации. Замужем. Владеет английским, французским и немецким языками. Набрала максимальный балл на предварительном тестировании.

Тесты показались мне простыми на грани примитива, я бы составила гораздо более эффективные – хоть небольшая польза от психологии, которую я столько лет изучала в университете Бергена, имеется. Жаль, что я так и не удосужилась получить степень. Найти работу было бы гораздо проще.

Рекомендации тоже не совсем подделка: и кейтеринговая компания, и галерея существуют в реальности, но я там никогда не работала. Просто воспользовалась их красивыми бланками и названиями. Написала все на норвежском, потом перевела на английский в бюро переводов и заверила подпись переводчика у нотариуса, благо я соискатель вакансии в международной компании. В результате кипа документов большая, с печатями и выглядит очень внушительно.

– Вы страдаете морской болезнью, миссис Ольсен? – Спросил бородатый по-английски, напирая на устаревшее «миссис». – Вам приходилось выходить в море на длительное время?

– Нет, не страдаю. Я проводила в море по нескольку недель. Мой родной дед был китобоем, жил в рыбацком поселке на Вестеролене, я проводила там школьные каникулы.

– Значит, миссис Ольсен, вы сумеете распутать снасти или надраить палубу?

– Да. Даже парус смогу поставить, если возникнет такая нужда. Я окончила курсы яхтенных рулевых и получила сертификат. – Действительно такой сертификат у меня есть, считай, единственный подлинный документ в моей миленькой коллекции фальшивок.

– О! Это дело! Я уже готов зачислить «персону» Ольсен старшим матросом.

Дама в костюме, которая постарше, нервозно застучала карандашом по стеклу:

– Мистер Пападокис, компания не приветствует шутки на гендерную тему.

– Какие шутки, – бородатый быстро переглянулся с мужиком в очках и отмахнулся, – наоборот. Мне с кем прикажете работать?

– Значит, к мисс Ольсен у вас вопросов нет. Верно? У кого вопросы еще остались?

– У меня, – седая дама перебрала странички с моими рекомендациями и перешла на норвежский. – Фрекен Ольсен, вы не указали свой профсоюз.

– Я не вхожу в профсоюзы, – честно призналась я.

– Вот как? Это несколько нетипично…

Достаточно удачной маленькой лжи, чтобы скрыть большой обман, признался в мемуарах мистер Черчилль. Пришло время проверить, насколько хорош его рецепт. Виновато опускаю глаза и неуверенно бормочу:

– Понимаете… Здесь, в Норвегии, я работала на небольшой семейный отель. Мои наниматели экономили, как могли… иногда на налогах. Мне тоже хотелось сохранить пособия, словом, мы находили общий язык без посредничества профсоюза. Конечно, такая практика заслуживает осуждения, но она существует.

– Спасибо, мы ценим вашу откровенность, фрекен Ольсен, – поворачивается к столу мужчина в очках. В его норвежском звучит чуть уловимый акцент. Запоздало догадываюсь, что он представляет корпоративную службу безопасности. Его мне надо опасаться в первую очередь, ведь все мои рекомендации дилетантская поделка от заглавной буквы до последнего знака препинания! Но если мне удастся убедить «мистера секьюрити», работа уже не ускользнет от меня, как юркая рыбешка из сетей.

– Работа с жалобами пассажиров предполагает большую деликатность и доверие между сотрудниками компании. Мы известим вас о решении, – улыбается мне седая дама, а ее коллега в костюме уточняет:

– Напоминаю, госпожа Ольсен, для персонала, контактирующего с гостями, существуют эстетические ограничения: никакого пирсинга, татуировок на открытых частях тела, даже когда вы в форменной рубашке с коротким рукавом.

– У меня вообще нет ни пирсинга, ни татуировок, даже мочки ушей не проколоты.

– Хорошо. Спасибо. Наша беседа окончена.

Мне показалось, что златокудрый красавец, тоже присевший на стульчик у двери, разглядывает меня с избытком внимания, прежде чем встать и распахнуть двери. Покидаю зал и напоследок наблюдаю, как он приглашает внутрь целую стайку девушек – по списку. Они проходили мимо меня и таранили злобными взглядами: я-то ворвалась без приглашения, поскольку не предполагала, что такие эффектные дивы готовы соглашаться на работу официанток, горничных и аниматоров – словом, на любую работу в круизной компании класса люкс. Наверняка предполагают в такой работе большие брачные перспективы.

Через десять дней вездесущая служба доставки DHL вручила мне конверт со штампованным адресом головного офиса компании в Киле. Внутри лежал контракт и билет в один конец до этого чудесного немецкого города, а прилагавшееся письмо извещало, что моя «персона» зачислена в штат круизного лайнера «Контесса Анна».

Скоро стемнеет, в кафе зажгли газовые горелки, я протягиваю ладонь к огню, чтобы согреть пальцы. Рядом Дидрик шелестит страничками контракта, потом опускает кренделек в чашку с кофе и откусывает быстрее, чем жидкость успела капнуть на разложенные по столу документы. Смотрю на него и убеждаюсь, что самые образцовые, тоскливые буржуа выходят из радикальных левых: надо же умудриться и выбрать для посиделок в уличном кафе галстук ценой с подержанный автомобиль. Моя соседка по университетскому кампусу Брид познакомилась с Дидриком, пока работала волонтером в общественном центре помощи женщинам, вовлеченным в секс-индустрию. Помню, как подружка и меня уговаривала работать вместе с нею, но я никогда не испытывала особого сочувствия к проституткам. Зато теперь Брид – супруга именитого адвоката, специалиста по бракоразводным процессам, и сама дама с успешной карьерой. Тридцать семь часов [3] в неделю протирает локти о чиновничий стол в социальном департаменте.

Мне очень повезло, что ребята не отказались помочь по старой дружбе. Когда-то мы вместе устраивали флеш-мобы в защиту морских котиков и гигантских китов от всяких двуногих поганцев, обливали краской шубы из натурального меха в бутиках и все такое. В те счастливые времена Дидрик был обычным прыщавым студентом, я бы даже жвачкой не плюнула в его сторону. Вот мой муженек Олаф – совсем другое дело. Он носил отчаянно рыжую бороду, как у конунга Эрика Рыжего [4] , нарочито заляпанные краской брюки из кожи и уже числился восходящей звездой скандинавского андеграунда.

Слава нашла Олафа, когда он украсил копии античных статуй фаллоимитаторами на месте фиговых листочков и масками доктора Фрейда. Кураторы отобрали смелую инсталляцию для альтернативной биеннале в Антверпене, о ней рассказывали в газетах и теленовостях. Единственно, в дневных выпусках самую креативную часть прикрывали черными квадратами.

Сейчас я много бы дала, чтобы Олаф прошел мимо и предпочел какую-нибудь другую, гламурную и взрослую, девушку. Но тогда, наивная девчушка, я верещала от радости, когда Олаф назвал мои деревенские веснушки и общее состояние «архаикой». Одна моя особо везучая веснушка даже переехала в запасники музея Гуггенхайма – правда, сфотографированная с 300 кратным увеличением. Олаф вообще склонен к гигантомании и напрочь лишен чувства меры, особенно в выпивке и подружках. С тех пор, как мы переехали в Осло, пил он все больше, а творил все меньше.

Хорошее, что между нами было, с каждым днем утекало, как гелий из воздушного шарика. Однажды я поняла – ничего не осталось.

Совсем ничего!

Это осознание пришло ко мне на прошлое Рождество вместе с длинноногой девицей дезабильё [5] , которая потребовала оплатить их с коллегой сексуальные услуги, якобы оказанные Олафу, пока я ездила за покупками. Я не нашлась, что ответить! Молча выставила поблядушек за порог – в чем стояли, собрала вещи, усадила Малыша в машину и уехала в деревню, к дальней родственнице, и попросила Дидрика официально подать на развод. Но Олаф не хотел смириться с расставанием. Он тоже нашел советника – или советницу, не знаю, – и объявил, что желает « единолично воспитывать нашего общего и единственного ребенка мужского пола, нареченного Нильс », так как у него имеется собственное жилье и профессия, а у меня аж ничего нет.

Поддаваться на его эмоциональный шантаж я не собираюсь, тем более отдавать Малыша. Жить с непредсказуемым отцом-алкоголиком – что может быть хуже?

– Не знаю, как ты это сделала, Лени, и не хочу знать. Главное, что с таким контрактом можно начинать работать.

– Начинать? Дидрик, посмотри внимательно – это подлинный контракт, в нем есть печати, дата, подписи… Чем мало для суда?

– Угу. Все так – подписи, печати. Понимаешь, Лени, твой контракт всего на три месяца. Что-то вроде испытательного срока. Когда у тебя будет контракт на год, мы аргументированно заявим суду, что мать ребенка имеет постоянный источник дохода, превышающий разовые финансовые поступления его отца.

– Интересно, откуда у этого мудака взялись «разовые финансовые поступления»?

– Не хочу тебя огорчать, но твой муж (Олаф – твой супруг, пока вы официально не разведены) продал одну картину за очень приличные деньги.

– Кто мог польститься на его убогие художества?

– Наверняка опять напился с каким-нибудь русским олигархом! – поддержала меня Брид. – Нельзя как-то оспорить сделку? Без денег он сразу станет сговорчивым.

– Картина продана через интернет-аукцион анонимному покупателю. Называется «Владычица морей», налоги он внес, имеет на руках подтверждающие документы. Я все тщательно проверил, дорогие дамы. Думаете, мне клиенты зря платят деньги?

– Вот ублюдок! Продать мой портрет, чтобы испортить мою жизнь! Ему ребенок даром не нужен, вы же знаете. Слушай, Дидрик, возможно по суду признать его алкоголиком? Невменяемым на все мозги?

– Что ты выиграешь? Лишишься ребенка – его заберут в фостерную семью: у отца – алкогольный психоз, а мать не имеет средств к существованию и собственного жилья. На особняк ты не можешь претендовать – он унаследован задолго до брака…

Действительно, Олафу достался от двоюродной бабки замечательный дом в Осло, самый настоящий каменный двухэтажный особняк в старой части города, настолько дорогущий, что даже продавать его не имело смысла – налоги откусили бы больше денег, чем жадный мальчик от рождественского пряника. Пришлось перебраться из Бергена в официальную столицу Норвегии, здесь мы расписались. Я не слишком лукавила, когда припасла себе должность менеджера галереи и управляющей отеля, потому что на нижнем этаже особняка мы устроили арт-галерею, а верхние комнаты сдавали приезжим знакомым, которых у нас было великое множество, конечно, неофициально. Мне приходилось все делать самой – от стирки и готовки до переговоров с арт-дилерами и аукционистами – горбатиться по восемнадцать часов в сутки. Зато деньги у нас начали водиться. Когда родился Малыш, я даже нанимала «помощниц»: нелегальных мигранток из разных стран, пока очередь не дошла до бойкой девахи из Индии. Олаф затеял изучать с нею «камасутру», за тот случай я его простила – по глупости, и дальше обходилась исключительно своими силами.



Самому муженьку отель и галерею – очень хлопотное хозяйство – не потянуть, за пять лет я узнала его, как никто. Он будет напиваться с гостями и друзьями каждый божий день, пока не закончатся деньги, а все дела пойдут прахом.

– Пусть его дом хоть огнем горит – больше я туда не вернусь! Но и уезжать из Норвегии я не планировала. Как я могу оставить Малыша с теткой на целых три месяца?

Кожа на переносице у Брит собралась мелкими ехидными складочками:

– Лени, посмотри правде в глаза. Вы в своих арт-группах привыкли жить на не-пойми-какие деньги. То гранты, то еще какие-то подачки. Никто из вас в жизни не трудился, кроме как на общественных работах по предписанию суда.

Я не обижаюсь, нет: это «профессиональная деформация». Проще говоря, люди, вынужденные страдать в офисном заточении пять дней в неделю, считают всех, кто живет иначе, тунеядцами и асоциальными личностями.

– Ну, а как ты хотела? Богема – это плесень на сыре буржуазного общества.

Брит растянула губы в ниточку:

– Попробуй поработать, Лени, вдруг тебе понравится?

Ладно, придется попробовать.

2

Сегодня наше первое свидание с герцогиней.

Лайнер «Контесса Анна» стоял передо мной такой огромный, сверкающий и белоснежный, что дыхание перехватило. Он похож на сказочный дворец, нет – скорее на целый волшебный город. Когда лайнер отшвартуется, мои проблемы останутся на суше и за время плавания исчезнут сами собой. Я любуюсь огнями и чувствую – так и будет!

– Какая красота! Судно похоже на айсберг.

– Нет, ну что вы! «Контесса Анна» намного лучше и теплее.

Оглядываюсь – прямо за моим плечом стоит герр Рёд. Андерс Рёд, глава службы стюардов. Я новичок в судовой иерархии, хотя мои коллеги по судну следят за нею очень строго, поэтому точно не знаю, «глава службы» ниже «офицера» по статусу или выше? Но все равно чувствую душевный дискомфорт: Андерс Рёд – тот самый эффектный блондин, которому я умудрилась вручить чаевые перед собеседованием. Мы стоим в стороне от остальных, потому решаюсь воспользоваться случаем, чтобы извиниться. Наверное, это ужасно унизительно, когда суют в руку или в карман мятую бумажку:

– Простите, пожалуйста! Мне очень неловко, я приняла вас за сотрудника отеля…

– Не стоит, фру Ольсен. Я был бы плохим стюардом, если бы не заслуживал чаевых. Но я лучший, – он улыбнулся, белоснежные зубы победно сверкнули. – Это я должен просить прощения. Я принял вас за гостью, хотя редко ошибаюсь в людях. Вы выглядели очень уверенно, даже властно. Совсем не как наш обычный персонал…

Сколько спеси! Я потрясена! Считай, «прислугой» обозвал с видом настоящего принца крови. Но, боюсь, золотые кудри – еще не повод для коронации: он сам – всего лишь начальник над горничными. Я вскинула бровь и уточнила:

– Персонал? Нет, господин Рёд, вы ошибаетесь. Я здесь – офицер!

Резко разворачиваюсь и шагаю к сходням, и еще долго ощущаю спиной, где-то между лопаток, взгляд суперстюарда, такой пристальный, что затылку щекотно.

Мужчины, изменившие цвет естественного волосяного покрова, страдают нездоровым самолюбием. Кому это знать, как не мне? Правда, у Олафа, с его крашенной охряно-рыжим бороденкой, и задница менее мускулистая, и вместо прокачанного пресса отчетливо наметился пивной животик, но тенденция прослеживается.

Надо сделать глубокий вдох-выдох – даю себе обещание: не вспоминать Олафа до конца рейса. Теперь я готова бегом броситься по сходням, лишь бы скорее попасть туда, на верхние палубы, в другой, лучший, удивительный мир.

Но бегать по судну воспрещается правилами внутреннего распорядка, до выхода в море еще несколько дней, а сегодня устраивают учения на случай экстренных ситуаций. За каждым членом команды закреплен участок судна, ему предписаны определенные действия. Для персонала провели ознакомительную экскурсию по судну, раздали инструкции, планы расположения палуб и служебных помещений: среди бесконечных переходов и лестниц легко потеряться. Получаем спасательные жилеты и, поглядывая на часы, расползаемся по своим местам.

Как сотруднику, имеющему опыт яхтинга, мне достался ответственный участок: проход для эвакуации пассажиров к шлюпочной палубе. Если что, буду подвязывать гостям спасательные жилеты, следить, чтобы не толпились, и всякое такое. Но пока ни гостей, ни экстренной ситуации нет, просто перетаптываюсь в узком проходе, потом выглядываю вперед. Неподалеку от меня господин Пападокис убивает время, проверяя, как закреплены шлюпки. Мы вполголоса болтаем, пока никого нет рядом.

Сам он предпочел бы танкер или сухогруз: не мужское это дело – катать туристов в этом фарфоровом чайнике. Все здесь слишком и чересчур красиво, а вздорные северные воды не любят этого. Восемь дочек, ни одна из которых не уродилась феминисткой, вот что привело матерого кипрского морехода на круизный люксовый лайнер.

По молодости он ходил младшим мотористом на сейнере и был абсолютно спокоен, хотя вид суденышко имело обшарпанный. В машинном отделении все гудело и дрожало, выжми пару лишних узлов – и рванет к чертям собачьим!

Зато команда подобралась отличная, считай из одних норвежцев и датчан.

Под этот адский скрежет их боцман, родом с Финмарка, рассказывал великое множество старинных северных сказок. Не тех, что кончаются счастливо, нет. От большинства историй кровь у молодых ребят стыла в жилах…

…Так вот, он рассказывал, как однажды тролли забрались на высокую гору и оттуда увидали прекрасный замок. Высокий, белый, как кусочки сахара, он сиял и переливался дивными огнями. Тролли рты раскрыли от изумления и сразу же решили, что в сверкающем замке фея непременно превратит их в эльфов с крылышками на спине.

Они обрядились в лучшее платье и заторопились в волшебный замок – долго брели между скалами и обрывами, перепрыгивали через расселины во льду, не жалея штиблет, шагали по песчаным тропкам. Много дней они шли без устали и ни разу не остановились передохнуть, пока не добрались до ворот замка.

Стража пропустила их внутрь без единого вопроса. Тяжелые ворота захлопнулись за их спиной. Свет разом потух, как по мановению волшебной палочки. На запястьях и щиколотках у них защелкнулись ржавые кандалы и больно впились в кожу. Над их головами свистнул кнут, умело сплетенный из кожаных полос, и погнал их в темные, сырые подземелья. Здесь каждому сунули в руки кирку и заставили день и ночь добывать золото. В темноте и сырости их кожа огрубела, покрылась мхом и бородавками, а спины согнулись, между лопаток выросли уродливые горбы. Тонны золота проходили через их руки, но они не могли истратить на себя ни одной крупинки и очень быстро превратились в отвратительных злобных карликов.

Было в этой истории что-то неправильное и опасное, от чего дурные предчувствия горечью растекались с кончика языка, а мое бедное сердце колотилось так, что, кажется, спасательный жилет вибрировал.

– Только на старости лет, Лени, я понял, почему тролли попали в беду.

– Они не были членами профсоюза? – попыталась отшутиться я.

– Нет. Они слишком сильно хотели стать кем-то другим, – матерый морской волк вздохнул. – Так и в круизе: каждый выдает себя за другого. Пассажиры – за людей счастливых и преуспевающих, а вся обслуга мечтает превратиться в гостей. Один только морской дьявол знает, чем дело закончится. Никому здесь нельзя верить, никому.

Он закряхтел, тяжело поднялся и сделал мне знак рукой: беги, мол, на свое место.

К нам приближался проверяющий – лысоватый господин из секьюрити, знакомый мне по собеседованию, обменивается рукопожатиями со стариной Пападокисом:

– Все в порядке?

– Да, как раз говорил фру Ольсен, что наш лайнер слишком хорош и не утонет сам по себе даже с интернациональной командой, прости Господи, филиппинцев…

– Действительно, фру Ольсен, послушайте его совета: никогда не ешьте в столовых матросов или младшего персонала и без нужды не спускайтесь в нижние отсеки. От этих азиатов можно любую заразу подхватить.

Не сговариваясь, мужчины закурили. Герр Бьёрн Хольмсенсен, так зовут офицера секьюрити, постучал костяшкой пальца по запретительной табличке, прибитой к стене: дымящая сигарета, перечеркнутая в красном кружке.

– Да, не позволяйте курить здесь, когда начнется плавание. Никому, даже мне!

В Киле уже разгар весны, я поверила обманчивому солнышку, отказалась от толстого шарфа и основательно замерзла, пока стояла на сквозняке, или меня просто бьет озноб от предчувствия дороги. От непрошенных предостережений у меня испоганилось настроение, я брела по бесконечным коридорам, узким служебным лесенкам между корабельными отсеками, пока сообразила, что окончательно заблудилась. Указатели еще не успели обновить. Я выскочила в слабо освещенный холл: стены обшиты добротными панелями, в центре – полураспакованные кожаные диванчики, под люстрой стоит стремянка. Наверное, поблизости пассажирские апартаменты, из приоткрытой двери падет полоска света. Я привстала на цыпочки, вытянула шею и осторожно заглянула внутрь – здесь столько неписаных правил и судовых традиций, что попробуй разберись, у кого из коллег прилично спрашивать дорогу, а кого лучше вообще обходить стороной.

За дверями обнаружился небольшой, но отлично оборудованный тренажерный зал, единственным посетителем которого был герр Рёд. Главный стюард усердно крутил педали велотренажера. Он стащил свитер и любовался отражением собственного голого торса в зеркальной стене. Пот поблескивал на загорелой коже и подчеркивал рельеф мышц. Вообще-то, я не ценительница культуристов, но его торс не был грудой чрезмерно развитых мышц, он больше напоминал античные статуи, разве что кубики на животе были настолько рельефными, что мне невольно захотелось дотронуться до них рукой. Наверное, так кажется из-за освещения. Он повернул голову и полюбовался собственным отражением в зеркале. В районе правой лопатки я заметила выпуклый шрам в форме полумесяца. В центр шрама была аккуратно вписана миниатюрная татуировка, которую мне не разглядеть. Зато на бицепсе отчетливо просматривалось изображение жокейской шапочки и конского хлыста. Его спортивные брюки съехали и едва удерживались на бедрах, так что обнажился краешек многообещающей ложбинки между ягодицами, а сами ягодицы ритмично покачивались при каждом движении. Давно я не видела парня с такой эротичной и притягательной фигурой. Просто мистер совершенство!

Он поднял руку и поправил наушник: левое предплечье было иссечено дюжиной шрамов – не меньше. Тонкие, светлые полосы отчетливо выделялись на загорелой коже, расположенные параллельно, на одинаковом расстоянии друг от друга. Было в них какое-то странное кружевное изящество – извращенное и притягательное в своей отталкивающей красоте.

Затрудняюсь представить, чем надо изувечиться, чтобы остались такие следы. Бедный парень! Почему-то мне сделалось нестерпимо жаль его: при всей своей красоте он выглядит ужасно одиноким. Захотелось обнять, прижать к груди, погладить по волосам и утешить, как маленького мальчика. Хотя мы одного возраста – если он и старше меня, то не больше чем на год-другой.

Надеюсь, судовая компания не относит шрамы к «эстетическим дефектам», вроде татуировок, и мы будем наблюдать господина Рёда в рубашке с короткими рукавами. Жаль, если это не так. Фигура у него просто-таки очень… Из лабиринта лестниц донесся шум, я отскочила от двери, щеки огнем горят – если меня в первый рабочий день застукают подглядывающей за полуголым мужиком?!

То есть формально – ничего предосудительного в этом нет, но щеки у меня загорелись, как у школьницы, которую застукали за просмотром кабельного канала «для взрослых», я помчалась прочь почти бегом, еле нашла свою каюту и вместо того, чтобы проверять багаж, еще долго сидела на узкой коечке, пытаясь выровнять дыхание.

Всю первую корабельную ночь я спала скверно: соседка похрапывала, пересушенный кондиционерами воздух щекотал ноздри, я дважды просыпалась с ощущением, что вода заливает каюту, в висках колотили кирки невидимых троллей, а златокудрый Андерс Рёд, обнажившись по пояс, погонял их кожаным хлыстом и обворожительно улыбался.

3

По традиции, прежде, чем лайнер примет на борт пассажиров, для персонала устраивают «отвальную вечеринку». Чтобы «персонал» не чувствовал себя натуральными рабами из республики Сало [6] , которым запрещено заступать на территорию для гостей, кроме как по служебной надобности, носить исключительно форму и постоянно улыбаться, согласно «золотому стандарту», нам позволят периодически напиваться за счет компании. Точнее, «отвальных» вечеринок будет несколько в разные дни – по числу столовых и баров устройство корабельной жизни очень огорчило бы философов-утопистов, веривших во всеобщее равенство людей, потому что напоминало их родные феодальные поселки гораздо больше, чем сказочный дворец.

Я уже хорошо успела познакомиться со здешним техническим и социальным устройством. Пока лайнер готовили к отплытию, дел у меня было немного, я успела изучить все вдоль и поперек, заглянуть в каждый отсек, чтобы больше не тыкаться между переборок, как слепой котенок, а толково и быстро отвечать, если гости захотят узнать, куда и как пройти.

На самом дне иерархии, точнее, на нижних палубах, обитает «прислуга прислуги» – персонал, который обслуживает матросов, в основном индусы и китайцы. Чуть выше – собственно матросы – «команда»: за редким исключением филиппинцы и малайцы. Понятно, что над ними имеются свои надсмотрщики, по сути, эти ребята – рабы с ненормированным рабочим днем, только вместо купчей у них контракт. Они обречены тенями скользить по узким служебным коридорчикам, не покидать своих палуб и как можно реже попадаться на глаза вышестоящим. На следующей ступеньке-палубе обосновался основной «персонал», которому доверено обслуживание пассажиров и тех сотрудников, которые занимаются «гостями» непосредственно. Это вроде одной из самых высоких каст – бармены, крупье, продавцы бутиков, фитнес-тренеры и прочие. Мне посчастливилось принадлежать к этой последней касте, а значит, питаться в так называемой «офицерской столовой».

…Пока я пыталась устроиться на высоком стульчике за барной стойкой, ко мне подскочила соседка по каюте, весьма неюная, но деятельная и жизнерадостная особа по имени Эйрин, и потащила меня к своему столу:

– Слушай, Лени, можно я тебя попрошу по-соседски, подпиши мне книжку, ладно?

– Подписать книжку? – не поняла я.

– Да. Подпиши мне книжку у писательницы мадам Мэрион Дюваль.

– Никогда не слышала про такую писательницу.

– Лени, ты шутишь! Лет десять назад все девушки с ума сходили по ее книжкам, все равно как сейчас по «Сумеркам». Представить не могу, что мои повара будут готовить для такой гостьи! – Эйрин координирует закупки для ресторанной кухни, постоянно ругается с поварами и поэтому считает их «своими».

– Ты уже видела список пассажиров? – удивилась я.

– Нет, конечно, зачем он мне нужен? У меня своей головной боли хватает, – отмахнулась Эйрин. – Но мы с шеф-поваром обсуждали заказы для частных вечеринок и особые пожелания гостей. Мадам Дюваль запланировала три вечеринки: две в своем люксе и одну в малом гостевом зале. Столько сыров пришлось дополнительно заказывать! И белужью икру. Еще попробуй найди достойную икру по нормальной цене, да за два дня до отплытия. Подпишешь? Тебе ведь не сложно?

– А почему ты уверена, что у нее будут вопросы?

– У нее не будет вопросов. У пассажиров люксов только жалобы, – ухмыльнулся молодой парень, кажется, работает в казино, тоже ирландец, как и Эйрин.

Нет, здесь не игнорируют требование компании соблюдать политкорректность и пользоваться обращением «дорогой друг». Коллеги просто не упускают случая поболтать на родном языке и посидеть с соотечественниками. Мне повезло, что в студенческие годы мы с друзьями столько колесили по Европе, что успели забыть про языковый барьер. Норвежцев в команде почти нет – законопослушные соотечественники предпочитают вкушать плоды нефтяного благоденствия и наблюдать с берега, как круизные суда следуют – согласно рекламной брошюре – прямиком к «ледяному сердцу фьордов».

– Конечно, они будут жаловаться. Накупили столько дорогущей посуды для ресторана, а нормальные ножи для кухни приобрести – нет, этого нет. Хотел попросить ребят из машинного отделения заточить, так шеф запретил. Отправил за разрешением в службу безопасности. Дожили, кулинар должен отчитываться секьюрити, какие у него ножи, – насупился повар Гринджер и метнул взгляд в спину герр Бьёрна, одиноко глотавшему виски за стойкой. – Откуда он вообще взялся, этот мистер Хольмсен?

– Откуда все они. Отставник из спецслужб наверняка, – пожала плечами Эйрин. – У вас в Норвегии есть спецслужбы, Лени?

– Зачем норвежцам спецслужбы, у них кругом один снег и лед!

Даже наши ближайшие соседи – датчане – считают, что норвежцы круглый год ходят в лыжных ботинках и покланяются матери-оленихе. Чему тут удивляться? Я улыбнулась:



– Спецслужбы? Наверняка есть, надо же куда-то тратить наши налоги?

– Точно говорю, из спецслужб. Смотрите, сколько пьет и не пьянеет. Говорят, их специально этому учат.

– Ха, я бы тоже подучился, – парень из казино подмигнул ей, а потом повернулся ко мне. – Вообще, если кто-то до смерти надоест вам, фру Лени, просто спихните его за борт, когда подберемся поближе к Полярному кругу. Вода там настолько холодная, что никто не выплывает, и даже не всплывет!

– Да ладно, кому это надо – убивать пассажиров? Так мы без чаевых останемся!

– Знаете, что я сделаю, когда выйду на пенсию? Куплю круизный тур и накатаю такую длинную жалобу на безобразное обслуживание, что они заморятся читать!

Мы беспечно болтали и веселились, я поглядывала на двери и все ждала, что появится господин Рёд, – очень хотелось посмотреть, как он танцует. Но его не было.

Вечеринка заканчивалась, уставший персонал потянулся в свои каюты, напоследок герр Бьёрн поднес зажженную сигарету к воздушному шарику. Он лопнул с громким хлопком, девицы испуганно взвизгнули, мужики дружно загоготали.

Финальный фейерверк состоялся.

Улизнуть от пьяненькой Эйрин у меня не вышло, пришлось тащить ее за собой по темным коридорам и делать вид, что заблудилась. На самом деле меня неудержимо тянуло проверить одну догадку: я была уверена, что Андрес предпочел вечеринке более полезное времяпрепровождение и упражняется в тренажерном зале.

Действительно, я практически не ошиблась: он сидел в тренажерном зале, прямо на полу, в белоснежной рубашке, чуть ослабив узел галстука, – его пиджак был аккуратно развешен на спортивном тренажере – и сосредоточенно читал книгу, совсем дешевенькую, в пестрой бумажной обложке. Ни телефона, ни планшета я не заметила. Зато рядом стояла бутылка виски и полупустой стакан.

Он не улыбался, выглядел каким-то взъерошенным и усталым – мне стало ужасно стыдно. Хотя меня тянуло к нему как магнитом, разыскивать человека, который решил побыть в одиночестве, спрятавшись даже от собственных гаджетов – дурацкая идея, на трезвую голову я бы давно поняла это. Андрес поднял голову и посмотрел на двери – в его глазах мелькнуло что-то дикое. Забытые, древние и опасные желания, которые заставляют поступать вопреки всем правилам, бросать все, чем дорожишь, в ненасытный костер страсти без тревоги о завтрашнем дне. После такого взгляда я не решусь долго оставаться с ним наедине – кто знает, что может случиться между нами?

С пьяной же головой лучше отправиться спать, я подтолкнула Эйрин, которая успела водрузить на нос очки, в освещенный дежурным светом проход, она несколько раз оглянулась на приоткрытые двери, а потом недовольно прошипела:

– Видела? Ты его бутылку видела?

– Что с ней не так?

– Мы такое точно не заказывали для вечеринок. Даже для гостей не заказывали. Дорогущий вискарь, даже для дьюти-фри. Потом, все магазины на борту закрыты до самого отплытия, – Эйрин с сомнением покачала головой. – Либо денег полные карманы, и ему продали, либо с собой притащил.

– Я думала, персоналу запрещено приносить на борт собственный алкоголь.

– Запрещено? Лени, здесь запрещено только одно – попадаться!

Быстро уснуть мне не удалось, я включила ночник и потянулась за томиком мадам Мэрион Дюваль, которую моя соседка дальновидно выложила на столик. «Чертог ночных соблазнов», открываю где-то посередине:

«… пальцы герцога скользили под ее шелковым бельем, как легкий ветерок. Их движение ускорялось, пока не стало неистовым. Он сжимал груди Эжени без всякого сочувствия к ее невинности. Алый, чувственный рот опытного любовника приник к соску девушки алчным поцелуем, он прикусил ее губу, солоноватый привкус крови мгновенно разлился по языку …»

Неслабо. Просто-таки серьезная заявка на литературную вечность. Никогда не интересовалась такими книжками как читатель, огорчительно, что их называют «дамские любовные романы». Конечно, делить литературу по гендерному признаку, на «мужскую» и «женскую», типичное проявление мужского шовинизма. Я громко захлопнула книгу и хотела положить обратно, но сразу же подскочила, как подброшенная пружиной.

Обложка!

Пестрая бумажная обложка, точно такая же, какая была в руках Андреса.

Запускаю пальцы в стриженые волосы – дурацкая привычка, от которой я безуспешно пытаюсь избавиться еще со школьных лет. Нет, я понимаю, что глупо искать под подушкой у тетки, вроде Эйрин, прижизненное издание Джойса или сборник избранных статей Эдмунда Берка [7] . Но зачем молодому мужчине – даже повернутому на фитнесе и собственном совершенстве, телесном и профессиональном – читать «дамский» роман?

Ищет рецепты соблазнения невинных девиц?

Похоже, средства из романов мадам Дюваль сильно устарели для нашего времени. Я не выдержала и хихикнула, представив, как супер-Андрес лезет по веревочной лестнице из окна своей возлюбленной, злые порывы ветра срывают его черный плащ с алой шелковой подкладкой, и выясняется, что мускулистый беглец не успел надеть вообще ничего, кроме высоких сапог для верховой езды…

Фантазия вышла чересчур эротичной. Похоже, я слишком долго живу одна или чересчур плотно завернулась в простыню, и теперь она обнимала меня, как крепкие руки любовника, щекотала соски, пробуждая почти забытые ощущения предвкушения секса, – в сущности, затем и пишут такие книжки. Лет пятнадцать назад они заменяли малолетним дурочкам порнофильмы, а здесь и сейчас мне вообще не стоило брать такую в руки, щеки у меня снова горят, хотя меня никто не видит и уж тем более не заглянет в мои мысли!

Никаких влюбленностей, тем более знакомств исключительно ради секса, ни на этом корабле, ни в последующее обозримое время я не планировала. Честно, вообще не понимаю знакомств исключительно ради перепихона. Какое удовольствие можно получить от близости с человеком, с которым, кроме секса, ничегошеньки не связывает? Если бы я не была такой «архаичной» женой, наверно, спросила бы Олафа, что его так тянет ко всяким блядям? Уф… Нет! Больше ни одной мысли про бывшего.

Чтобы угомонить ретивое либидо, я встала, ополоснула лицо водой, набросила куртку и вышла подышать холодным ночным воздухом, как другие выходят покурить.

Какая-то парочка шумно развлекалась под брезентом в шлюпке.

Все здесь только и делают, что нарушают правила: занимаются сексом, завышают счета и утаивают чаевые, провозят контрабанду, шельмуют в казино, приторговывают выпивкой или собой – кому как повезет. Например, у эффектного молодого человека есть шанс на долгоиграющий роман с некогда знаменитой, но все еще состоятельной писательницей. Особенно, если он почитатель ее романов. Неплохая возможность перепрыгнуть из стюардов в касту гостей класса люкс…

Как я сразу не догадалась? Вот она – неистребимая сила гендерных стереотипов, совсем забыла, что состоятельные покровители бывают не только у особ женского пола. Мужики тоже запросто приторговывают телом. Особенно, если тело поддерживают в таком идеальном состоянии, как наш главный стюард.

Ветер очень холодный, я кутаюсь в куртку, придерживаюсь за поручни и смотрю вниз – на палубе ниже стоят прогулочные катера, пришлось пройти еще немного, чтобы увидеть море. Завтра лайнер засверкает огнями, они будут отражаться в волнах нарядными бликами. Но сегодня вода черная, как чернила, и очень страшная.

Жизнь дала мне шанс вовремя разочароваться, значит, я еще не готова влюбиться по-настоящему. Нельзя поддаваться этому мороку – мне надо продержаться на этой работе всего три месяца. Три! Это совсем не долго. Пора прекращать мечтать и браться за дела.

Я резко обогнула шлюпку, развернулась и налетела на мужчину в бушлате. Он схватил меня за руку:

– Фру Ольсен? Что вы здесь делаете?

– Я, – от неожиданности у меня во рту разом пересохло, в глазах потемнело, и я не сразу узнала герр Бьёрна. – Я вышла подышать… у меня голова разболелась.

– Значит, не пейте больше всякую гадость на вечеринках, фру Ольсен. – Он щелчком отбросил в темноту недокуренную сигарету и очень твердо взял меня под руку. – Идемте, я провожу вас до каюты, пока вы не простудились.

4

Заниматься общением с пассажирами – очень хлопотное дело. Японские туристы жаждали узнать, в каких отсеках судна разрешена фотосъемка, а где – нет. Жизнелюбивым пенсионерам было срочно нужно выяснить водоизмещение «Титаника» и как оно соотносится с водоизмещением «Контессы Анны», когда начнется качка, увидим ли мы айсберги и когда будет экскурсия на могилу композитора Грига – и все в таком духе, не считая разнообразных жалоб. К вечеру язык у меня заплетался, а во сне я видела круговерть из розовощеких, улыбающихся лиц. На сторонние переживания сил просто не оставалось. Подозреваю, самые любознательные и капризные люди со всего света приобрели туры на этот богоспасаемый лайнер.

Но когда мадам Дюваль вошла в мой офис, я сразу поняла, что это ОНА.

Автор любовных романов обязана выглядеть именно так! Дама без лишнего веса и лишнего возраста – их стерла рука пластического хирурга. Волосы цвета воронова крыла острижены в стиле фам-фаталь, тонкие брови прорисованы слишком высоко и ярко, облегающее темно-зеленое платье служило фоном для украшений, разумеется, фальшивых (пассажиры благоразумно сдают настоящие в специальный сейф, едва судно отшвартуется, и забирают их в самом конце плавания). Остро заточенные ногти впивались в клатч из змеиной кожи. Для полноты образа недоставало мундштука с дымящейся сигаретой, но курить на лайнере разрешается исключительно в отведенных местах.

За свою жизнь я видела множество мастеров перфоманса, фриков, фанатов сериала «Династия» и просто людей, лишенных хорошего вкуса. Но мадам Дюваль была совершенно другой. Однажды она преобразилась в собственного персонажа и осталась жить в этом счастливом состоянии. Возможно, такова цена славы?

– Подскажите, как заказать дополнительное обслуживание для вечеринки, – отчеканила она на правильном университетском английском, артикулируя каждый звук.

– Вы хотели бы пригласить дополнительных официантов? Или дворецкого из службы консьержей?

– Нет. Скорее горничных. Потребуется расстелить несколько… покрывал. Кое-что расставить. Потом аккуратно убрать.

– Сейчас приглашу главного стюарда. Мы все поклонники вашего таланта, мадам Дюваль… – Я быстро пододвинула томик, лежавший на столе. – Подпишите, пожалуйста.

Мадам милостиво улыбнулась, вытащила из сумочки «Вотерман» с золотым пером, чуть прищурившись, посмотрела на мой бейдж, уточнила:

– Для Лени?

– Для Эйрин, если можно. Для моей… сестры, старшей, – импровизирую на ходу.

– Ясно. Если будете читать мои романы, Лени, начните с «Плохой сестренки». Ее тираж уступает «Саре» [8] , но это моя лучшая книга. Единственная в своем роде.

Я вызвала Андреса и предоставила знаменитость его заботам. Он улыбался мне, но глаза его сохранили профессиональное бесстрастное выражение. Холодные, как две зеленые льдинки. Я тоже улыбалась ему одними губами, вместе мы улыбнулись мадам. Улыбаться гостям – наша работа. Не знаю, что он чувствовал на самом деле, и убеждаю себя, что мне – без разницы.

Есть какая-то патриархальная добротность в книгах, изданных на бумаге. Они вызывают доверие своей тяжестью, теплом, запахом. Даже самая дрянная книжка, взятая в библиотеке, хранит на страницах множество историй – загнутые уголки, следы пальцев, пятнышки, заметки, закладки и прочую память о своих многочисленных читателях. Поэтому под вечер я решила навестить девушку Аниту, которая изнывает от тоски в библиотеке, далеко не самом популярном месте на судне. После интригующих слов мадам Дюваль мне захотелось прочитать «Плохую сестренку». По дороге я строго отчитала двух стюардов, устроивших перекур в моей «зоне ответственности» – на шлюпочной палубе. Пригрозила парням, что обязательно сообщу их начальству и службе безопасности – обоих как ветром сдуло. Меня считают строгим «офицером» – на судне принято называть всех старших менеджеров «офицерами», – потому что я всегда отчитываю младший персонал, если застукаю без дела, еще и в неположенных местах. Хотя начальству я никогда не пишу кляуз на нарушителей – это было бы слишком.

Все многочисленные романы мадам Дюваль выходили в одном издательстве, в очень похожем оформлении, отличались только заголовками. Я добросовестно пыталась вспомнить название книги, которую читал Андрес, и возвращалась к мысли, что это была именно «Плохая сестренка». Но, к моему разочарованию, девчонки успели расхватать все романы знаменитой пассажирки, наличествовавшие в библиотеке. Пришлось воспользоваться принципами свободного доступа к информации и скачать копию с пиратского торента в сети. На экране любая книга утрачивает половину своего очарования, но все равно, история плохой сестрички с первых страниц показалась мне намного увлекательнее, чем «Чертог ночных соблазнов», как будто эти книги писали два совершенно разных человека.

О своих буднях рассказывала проститутка, готовая удовлетворить самые неожиданные фантазии клиентов, жаждущих испытать боль. Как можно больше боли! Столько, что маркиз де Сад подавился бы шпанской мушкой [9] от зависти. Все свободное время и заработок эта дама по прозвищу Мистрис тратила на мучительные воспоминания и поиски сестры-близнеца, с которой разлучилась в детстве.

Дело происходило в золотых двадцатых прошлого века, как и полагается романам такого рода – в самой Великой Британии.

День за днем Мистрис собирала документальные свидетельства своих воспоминаний – старые фотографии, детские рисунки, записки. Наконец, к ней в руки попадает дневник добродетельной девушки, которая служила горничной. Воспоминания самой Мистрис и записи девушки волшебным образом совпадают. ..

Я прочитала около трети и отложила планшет.

Историю порока и добродетели на фоне шокирующих эротических сцен не назовешь оригинальной. Таких романов полно писали в так называемом «галантном веке». Похоже, мадам Дюваль получила неплохое образование и пересказала курс истории литературы современным языком, просто и доходчиво, как сценки из немецкого «фильма для взрослых». Заменила старые добрые надушенные и перевитые атласными лентами розги на безликий «флогер» [10] , милое домашнее наказание в виде шлепаний платяной щеткой, выбивалкой для ковров или мухобойкой, на «спанкинг» [11] , а изготовленные из натуральной древесины, обтянутой овечьей кишкой, искусственные члены, на стандартные вибраторы из секс-шопа. Но главное – мадам Дюваль целиком и полностью избавила своих неискушенных читательниц от философских и этических обременений, свойственных ее литературным предшественникам.

Писатели эпохи париков и будуаров сдабривали многочисленные механические описания совокуплений обязательными моралите. Либертины образца де Сада или Ла Бретонн [12] были очень похожи на хиппи и тоже наивно допускали, что секс без всяких ограничений – лучшее средство против тирании и ханжества. Они были уверены, что достаточно избавиться от оков морали, как церковь и государство рухнут сами собой. Вместо хипповых коммун, эти господа запирались в собственных замках, чтобы без устали предаваться утехам плоти: пороть служанок по розовым попкам, покрывать поцелуями атласные туфельки, наряжаться в конскую сбрую и перекусывать кашками из фарфоровых ночных чаш.

Им приходилось быть выносливыми и изобретательными – в те забытые времена амфитамины и виагру еще не изобрели. Но полагаться на собственное здоровье и мускульную силу прислуги, чтобы предаваться разврату сутками напролет, было недостаточно. Поэтому сладострастники эпохи Просвещения придумывали всякие хитроумные приспособления и целые механические конструкции, вроде машины для порки, способные продлить чувственные удовольствия.

Несчастные обреченные аристократы!

Они проклинали монархию и знать не желали, что капитализм, с его промышленно-финансовой системой, выгонит их из замков быстрее толпы разъяренных крестьян. Их потомкам приходится зарабатывать деньги в министерствах, банках и офисах, а порочным страстям предаваться тайком, в свободное от работы время.

Но даже в наше время старинные механизмы, сохранившиеся с галантной эпохи, изредка всплывают на аукционах и стоят приличных денег. Олаф однажды пытался купить изъеденную ржавчиной и сломанную конструкцию, обозначенную в каталоге как «Механический любовник, конец XVIII века», хотел отреставрировать и сделать инсталляцию, сохранив интригующее название. За время торгов цена взлетела, как баллистическая ракета, ему пришлось отказаться от покупки. Вместо музея актуального искусства «Механический любовник» отправился тешить каких-то богатеньких извращенцев. Хотя сам Олаф на «механического любовника» не тянул, мысли о нем постоянно лезут в голову, даже когда я старюсь не думать вообще!

Днем вокруг множество людей, а по ночам мне одиноко, как никогда в жизни. Одиночество наваливается мне на грудь, растекается по всему телу томными струйками неясных желаний и пропитывает его до самых кончиков пальцев. Даже соседка сегодня сбежала – у нее давний роман с рыжим парнем из казино, время от времени Эйрин ночует в его каюте. Наверняка спутник рыжего тоже уходит к подружке. Этот социальный круг романов не может замкнуться, потому что моя постель пустует.

Наволочка показалась мне чужой и холодной. Постель меняют слишком часто, она не успевает пропитаться человеческими запахами и теплом и стать по-настоящему домашней. Мысленно я послала поцелуй Малышу и только после этого смогла уснуть.

На следующее утро в мою каюту постучались две молоденькие девушки из службы стюардов – одна аккуратно-нервно теребила в руках пухлый книжный томик, на обложке которого значилось: «Плохая сестренка» – и попросили разрешения войти.

Я впустила их. Если бы знать наперед, чем дело кончится, то прогнала бы их прочь. Но я не знала и просто наблюдала, как одна положила книжку на стол, а вторая плотно прикрыла за собой двери и сказала, старательно подбирая английские слова:

– Пожалуйста, миссис Ольсен, возьмите. Анита из библиотеки сказала, вы ищете именно такую книгу.

– Ой, мне неловко, спасибо. Ты успела дочитать?

Девчушка вспыхнула до кончика острого носика:

– Нет, нет, я не читаю такого. Соседка читала, – она кивнула на вторую девчонку, более бойкую, с длинной русой косой. – Мы хотели… хотели попросить вас… Вы ведь занимаетесь просьбами гостей, миссис Ольсен, и можете сказать моему начальнику, что на меня много жалоб? Меня зовут Криста Залевская.

– Но за жалобы тебя могут перевести из службы стюардов.

– Да! Поэтому я и прошу вас. Я надеюсь перевестись на другую работу, а Ната готова пойти на мое место.

Считай, половина младшего персонала на судне выслуживается ради возможности к следующему рейсу подать прошение о переводе в службу стюардов.

– Ты хочешь уйти из службы стюардов? – переспросила я, опасаясь, что неверно поняла девушку. Служба стюардов в неофициальной корабельной иерархии считается доходным местом: гости оставляют им неплохие чаевые, иногда дарят обслуге сувениры, оставляют одежду или какую-нибудь мелочовку из своих вещей в конце плавания, если повезет – довольно-таки дорогостоящую.

– Да, я очень хочу уйти…

– Но почему, Криста? – я прочитала имя девушки на идентификационной карточке, пристегнутой к поясу.

– Здесь девушек из Восточной Европы все считают проститутками, и таких действительно хватает. Но не все уезжают из дома, чтобы торговать собою. Меня воспитали в пристойной католической семье, я ничего такого даже представить не могла, когда подписывала контракт… и поняла, что не готова работать в этом вертепе.

– Каком вертепе? К тебе что, кто-то домогался? – пришлось усадить готовую разреветься девушку на свою койку.

– Нет-нет, ничего такого не было. Но все так гадко… когда мне там приходится убирать их перепачканные простыни, подбирать всякую дрянь, которую они на себя напяливают… постоянно видеть их плетки, наручники, ремни, свечи…

– Свечи? Которые жгут на Рождество?

– Ага. Только толстые, они горячим воском льют друг на друга, представляете? Заляпали и постели, и мебель – мне пришлось все отчищать… – всхлипнула девушка. Сочувствую ей от души – меня наверняка мутило бы от таких обязанностей. – Я постоянно подбираю эти их штучки, разбросанные по всем комнатам, это настолько мерзко!

– Слушай, а у кого ты убираешь? – спросила я, хотя знала ответ заранее.

– Как у кого? В «Алом люксе» – в комнатах мадам Дюваль и ее гостей.

– Ясно. А почему вам не поговорить с мистером Рёдом? Ему проще всего перевести вас на другие каюты или сектора.

– Нет, мы не можем, – вздохнула та, которую звали Ната. – Мистер Рёд… он знаете… сам со всякими странностями… Лучше не говорите ему, что мы у вас были, еще разозлится и оштрафует нас обеих.

– Оштрафует? Здесь не «Аббатство Даунтон» [13] , штрафы запрещены контрактом.

– Ну, оставит без чаевых или премиальных. Какая разница?

Действительно – разницы никакой. Почти все мы здесь стараемся и впахиваем ради денег. Как еще девчонкам без образования из Польши или Македонии столько заработать, не угодив в индустрию секс-досуга? Жаль, что я для них плохой советчик: у меня никогда не было начальника, перед которым надо лебезить и юлить.

Вообще никаких начальников никогда не было – я не умею плести интриги и здесь стараюсь держаться подальше от всяческих склок. Просто наблюдаю со стороны, как одни стучат, а другие молчат.

– Из-за жалоб тебя могут выставить в ближайшем порту без рекомендаций, вот и все. Я сама здесь работаю недавно, но попробую расспросить, в каких случаях разрешают переводы с одного места на другое…

– Будет только хуже, миссис Ольсен. Главный стюард никого здесь не слушает, кроме гостей. Если вам сложно, лучше и не надо заводиться… – девушка совсем пригорюнилась, пришлось ее срочно приободрить.

– Мне совсем не сложно, я поговорю с вашим начальником, если считаете, что это поможет. Хорошо? – Они дружно кивнули, и мы распрощались.

Теперь ничего не изменишь – я поняла это слишком поздно. Прошло всего три дня, и тело девчонки увез патрульный катер. Когда ее вытащили из воды, она не выглядела мертвой. Просто была очень бледной: кожа приобрела нереальный, призрачный цвет, морская трава запуталась в светлых косах. Голова запрокинулась, одна туфля свалилась и мелькнула босая пятка. Говорят, спасательный жилет выловили потом, он свалился, потому что не был застегнут как полагается. Я этого уже не видела – расплакалась и убежала с палубы, но еще долго слышала, как сирена патрульного катера воет над свинцовой морской водой…

5

Но пока обе девушки-стюарды были живы, я не собиралась их обманывать и стала прикидывать, в каком месте лучше переговорить с Андресом. С точки зрения психологического преимущества, важно, где организовать разговор. Лучше всего в моем офисе – только никаких формальных причин приглашать главного стюарда к себе, пока не поступит серьезная жалоба, нет. Сходить в тренажерный зал? Но это уже будет его территория. Я в жизни не интересовалась фитнесом. По-моему, нет ничего глупее, чем переставлять ноги по дорожке и таращиться в стенку или до седьмого пота крутить педали, не сдвигаясь с места, ради каких-то мышечных рельефов. Буду там выглядеть просто глупо. Оставался кафетерий.

Судовые службы начинают работать в разное время, некоторые – вообще круглосуточные, поэтому в кафетерий народ подтягивается в любой час. Офис офицера по обращениям пассажиров открывается в десять утра, к этому моменту я, как титульный «офицер», уже должна поесть. Андреса за завтраком, вообще за едой, я ни разу не встречала и решила расспросить насчет него Эйрин. Соседка настоящий старожил круизных линий – работает уже лет десять, наверное, больший стаж только у капитанов да старпомов, вряд ли кто-то знает писаные и неписаные «ритуалы плавания» лучше Эйрин.

За завтраком я со своим скучным салатиком, круассаном, джемом и кофейком устроилась рядом с Эйрин и ее рыжим приятелем, решила кое-что выяснить:

– Слушайте, а когда обедает наш главный стюард?

– Так он вообще не ест.

– Везет ему – салат настолько гадкий, что лучше бы я тоже вообще не ела.

– В смысле не ест здесь, с нами. Ему носят обеды в каюту.

В кафетерии можно есть за счет компании без всяких ограничений. Хоть лопни, но выносить еду, напитки, тем более держать продукты в каюте – серьезное нарушение.

У персонала на судне полуказарменное положение, и каюты не являются сугубо личной территорией. Пока ты улыбаешься до ушей и ублажаешь гостей или мирно обедаешь, в эту крошечную комнатушку, именуемую на английский манер «кабина» (вероятно, за сходство габаритов с раздвижным шкафом), может нагрянуть официальная проверка. Если обнаружат мусор, крошки, смятую постель или еще что-нибудь, что тянет на безобразие, выпишут бумажку с замечаниями. Три замечания – прощай, прощай, работа. Под килем, конечно, не протянут – гуманизм восторжествовал даже на флоте, – но контракт точно не продлят.

– Разве можно выносить еду?

– Отсюда нельзя. Но если купить в гостевом баре или в ресторане и сказать, что блюдо для гостей, никто не остановит.

– Стюардов постоянно гоняют за едой.

– Были бы деньги.

– А что его сосед по комнате? Не… не жалуется? – мне не по душе такой подход, но здесь работнички сплошь и рядом доносят на соседей, коллег и собственных начальников.

– Какой сосед? Он живет один.

Вообще-то отдельные помещения только у старших «офицеров», к числу которых, на мой неопытный взгляд, главный стюард никак не относится. Я уточнила:

– За какие такие заслуги?

Вместо ответа Эйрин неопределенно пожала плечами и многозначительно дернула бровью – верный признак желания посплетничать.

Я понизила голос:

– Говорят, он парень со странностями…

– Со странностями? Лени, да ты шутишь – он пидор до самого пупа, – хохотнул соседский приятель.

– Он гомосексуалист? – ахнула я.

– Поверь! Мы на них насмотрелись в прошлом рейсе. Ты только представь – геи зафрахтовали лайнер целиком для своих развлечений! Мы от них такого натерпелись, столько было жалоб – девушка, которая работала до тебя, совершенно измучалась и решила уволиться. Теперь мы таких ни с кем не перепутаем…

– Точно тебе говорю, – подхватил рыжий, – разве нормальный мужик будет маникюрить ногти или доедать за гостями десерты?

Ой, фу-уу! Я непроизвольно скривилась, потому что даже за Малышом никогда не доедаю. Но Эйрин истолковала мою недовольную мину как негодование по поводу замшелого ирландского консерватизма и пихнула рыжего под столом ногой:

– Брайан, прекрати, их в Америке даже в армию принимают.

– А в Белфасте жопников бьют.

Бывала я в Белфасте пару раз, но больше насмотрелась на ирландцев на всяких экологических акциях, эти парни могут врезать даже за меньшее или вообще без всякого повода. Толерантность вообще шутка наподобие крема, маскирующего дефекты кожи, – ложится на карту Европы неравномерными пятнами и редко выходит за границы столиц и университетских городов. Хоть в ирландской, хоть в германской глубинке люди по-прежнему не видят разницы между «квиром» [14] и «содомским грехом».

Мы с Эйрин допили кофе и пошли к помещениям администрации, соседка все никак не могла успокоиться:

– Лени, зачем тебе сдался этот извращенец? Посмотри, кругом полно нормальных мужиков, без затей. Найди себе кого-нибудь… Да хоть этого вашего герр Борна. Если он действительно отставник, у него, наверно, и пенсия будет хорошая, и связи, и все такое.

– Бьёрна, – автоматически поправила я.

Не люблю читать детективы, не испытываю доверия ни к тайным агентам, ни к другим стражам порядка. С бурных времен левацких акций я освоила десятки способов сбегать от полиции, но даже мне пару раз приходилось попадать в участок. Береговая охрана вообще открыла огонь, когда мы с ребятами метили краской бельков в Гренландии, мне рюкзак прострелили.

Воспоминания накатили на меня, как зубная боль, я напомнила:

– Эйрин, я ведь замужем.

Афишировать здесь, что я развожусь, незачем.

– Я тоже, и что? Мы все здесь приличные дамы, а не польские поблядушки. Всегда можно договориться и попасть на один круиз со своим мужчиной, – Эйрин взяла меня под руку. – Вообще, Лени, пока ты новенькая, тебе надо либо заставить остальных себя уважать, либо найти кого-нибудь, кто тебя будет поддерживать. Иначе все подряд будут валить на тебя свою работу и свою ответственность. Сядут на голову и спасибо не скажут! По-хорошему, например, стюарды должны делиться чаевыми с офицером, который может замять кляузу от гостей, а может и начальству ее отнести и выставить дело так, что они долго будут разгребать неприятности. Это принято на многих рейсах, но я тебе ничего такого не говорила – сама понимаешь…

– Конечно.

Возможно, она права. Только есть одно препятствие: в моих жилах течет кровь ярлов и скальдов, их женщины ходили под парусом, ловили рыбу, охотились и воевали наравне с мужиками, с тех времен, когда нордические племена жили рядом со своими воинственными богами. Нет, я не выгляжу как чемпионка по бодибилдингу, у меня вполне тоненькая, гибкая фигура, но современные мужики – инфантильные переростки – все равно чувствуют эту древнюю силу и никогда мне не помогают, не балуют и не дарят подарков. Я вздохнула и пошла трудиться.

За день я адски устаю от людей, мне нужно полчасика побыть одной, чтобы унять шум в голове, но сделать это непросто. Корабль кажется огромным, но здесь все специально устроено так, чтобы персонал постоянно мелькал перед глазами друг друга. Выходит тотальный контроль, которого не добиться никакими камерами наблюдения.

Пришлось изрядно попотеть, чтобы найти более-менее уединенное место. После рабочего дня я прихватываю плед, раскладной стульчик с солярной палубы и устраиваюсь у борта за шлюпками, иногда прихватив книжку.

Лайнер плавно рассекает белесый сумрак. Весенние дни становятся дольше, а Полярный круг – ближе. «Контесса Анна» уже вошла в северные воды, здесь ветер пахнет по-особому: льдом и снегом, который за века разучился таять. Прозрачный, кристальный запах без примеси цивилизации – слишком идиллический аккомпанемент для потрепанного томика «Плохой сестренки», но какой есть.

На какие страдания обрекло героиню перо мадам Дюваль?

Мистрис удалось разыскать особняк со старых фотографий. Она расспросила соседей и узнала, что здесь действительно долго работала горничной девушка ее возраста, со светлыми волосами и уволилась совсем недавно.

«Хорошая сестренка» снова ускользнула от нее!

В надежде выведать еще какие-нибудь подробности о добродетельной горничной, Мистрис свела знакомство с владельцем дома: высоким и статным брюнетом необычайной красоты. Его скулы были высокими и острыми, рот – чувственным, профиль – римским, а эротические пристрастия – весьма изысканными.

(В дамских романах всегда так: грязные негодяи наделены «необычайной» красотой, а положительные – «ангельской». Глупость, конечно, но я сразу представила себе нашего главного стюарда: Андрес мог оказаться и тем и другим – в зависимости от цвета волос. Вдруг он перекрасился из брюнета в блондина, чтобы скрыть свое преступление или порочную страсть? Нет, это маловероятно. Реальные маньяки и насильники – из сводок криминальных новостей – имеют мало общего с американским психопатом в исполнении Кристиана Бейла [15] . Среди них есть и престарелые фермеры с дряблыми щеками, доставщики пиццы с избыточным весом, учителя начальных классов, поросшие пегими волосенками, и даже облысевшие военные пенсионеры.)

Новый знакомый Мистрис препроводил девицу на чердак и просил связать его запястья и щиколотки шелковыми веревками, затем продернуть их через кольцо, вмонтированное в потолок. Таким образом, его мускулистое обнаженное тело оказалось натянутым, как струна, и таким прекрасным, что даже опытная Мистрис не сразу смогла ударить свою добровольную жертву конским кнутом. Желание затопило ее как весенняя вода, она до крови прикусила губу, зажмурилась и нанесла удар. Свист взлетел высоко над головой молодой дамы и свистнул в воздухе. От ударов на коже красавца оставались следы. Сначала нежно-розовые полоски, которые быстро исчезали, но рука Мистрис двигалась все увереннее, она впала в неистовый транс и бичевала свою жертву с большой силой. Кнут со свистом рассекал воздух, оборачивался вокруг его связанных над головою рук, грудной клетки и бедер, оставляя глубокие алые борозды, выдирал целые полосы кожи. Кровь медленно сочилась из ран, стекала вниз тонкими струйками. Вид крови отрезвил Мистрис и заставил прекратить истязание.

Но ее жертва все еще не была удовлетворена – он умолял Мистрис взять в кабинете фотографический аппарат и заснять раны как можно подробнее. Только вид собственного изувеченного тела способен принести ему истинное наслаждение

– Фру Ольсен, вы какая сестренка – плохая или хорошая?

– Что? – От неожиданного и резкого голоса меня тряхнуло, как от удара током. Я вскочила, но запуталась в пледе и уронила книжку. Она звонко шлепнулась на палубу.

– Конечно, вы хорошая…

Из сгущавшейся темноты прямо передо мной всплыло лицо Андреса. В неверном свете он казался призраком и, со свойственной потусторонним существам рыцарской галантностью, опустился на одно колено, поднял книжку и протянул мне. Я спрятала томик в карман, пробормотала что-то вроде «спасибо». Все это мне ужасно не понравилось. То есть выглядел суперстюард как всегда – суперпривлекательно, всем своим видом изображал щенячью покорность, но его глаза излучали влажный, нездоровый блеск.

– Угостить вас печенькой?

Мне следовало развернуться и уйти, но я опешила от неожиданности и уточнила:

– Какой еще «печенькой»?

– Савоярди [16] . В кафетерии такого нет, – он протянул мне палочку нежного бисквита, бледную, как его пальцы – действительно очень ухоженные.

– Неужели гости не доели? – не удержалась и съязвила я.

– Нет. Я стащил из вазочки в люксе специально для вас. Ненаказуемо, зато приятно будоражит. Вам ничего такого не хотелось, госпожа Ольсен, чтобы встряхнуться?

Включилось освещение, одна лампа оказалась прямо за спиной у Андреса, на секунду мне показалось, что его золотые волосы вспыхнули, я резко отскочила назад. Стащил для меня – значит, он разыскивал меня? Даже следил за мною? Можно сказать, я встряхнулась, и здорово, от такого открытия. Тревога всех последних дней набросилась на меня приступом беспричинной паники. Руки дрожат, а сердце колотится где-то на уровне ключиц, пришлось глубоко вдохнуть и встряхнуть головой, чтобы взять себя в руки. Я не собираюсь и дальше смотреть, как он елозит коленями по палубе и заглядывает мне в лицо, изображая миленького щеночка.

– Вставайте!

Герр Рёд безропотно поднялся и встал рядом со мной, легко опираясь на поручни.

– Это что, новая политика компании – воровать у гостей? – спрашиваю его.

– Ха-ха, – мой визави сверкнул безупречными белыми зубами. Когда мы стоим рядом, он значительно выше меня, а его улыбка выглядит снисходительной.

Эта улыбка окончательно вернула меня к реальности, больше того – ввергла в изрядное раздражение. Похоже, мистер совершенство застукал меня с дамским романом и сразу зачислил в дурехи. Очень недальновидно! Сейчас переведу разговор в формальное русло и выполню просьбу девушек – раз сама судьба предоставила мне такой случай.

– Андреас, причин смеяться мало. Гости жалуются на ваших стюардов, мне с трудом удалось отговорить их подавать официальную жалобу. Рослый темноволосый мужчина из компании спутников мадам Дюваль, – никого из компании мадам Дюваль, кроме нее самой, я не видела, но судя по обилию «высоких брюнетов» в романах, хотя бы один такой непременно затесался в компанию ее фанатов, – так вот, он просил заменить горничную по имени Криста.

– Странно. Мадам Дюваль понравилось, как эта девушка краснеет и что у нее веснушки и волосы светлые, она именно такую горничную просила.

– Можно подумать, гости выбирают стюардов, как рабов на невольничьем рынке.

– Ха-ха, как забавно! Рабы, «нижние», – неуместно рассмеялся мой визави. – «Нижние» с нижних палуб! Нет, фру Ольсен, увы. Рабов и хозяев связывает вечность и бездна чувств, а судовые стюарды больше похожи на проституток с повременной оплатой.

– В каком смысле? – я просто отказывалась верить своим ушам. Неужели он изловил меня здесь, чтобы предложить состоятельного содержателя из числа пассажиров?

– В фигуральном смысле, конечно. Это не военный крейсер, а круиз. Знаете, что это значит? Одни продают себя за деньги – другие развлекаются. Пока гости платят, они получают максимум бонусов и удовольствий. Если им нравится смотреть на блондинку – они получают в горничные блондинку. Вот и все.

Подход настолько циничный и возмутительный, что у меня даже щеки покраснели.

– Позвольте заметить, герр Рёд, девушки – это не печенье. Они полноценные люди, это настоящий сексизм – видеть во всех нас заведомых проституток!

Он склонил голову к плечу, разглядывая меня. Микроскопические капельки влаги поблескивали в волосах и ресницах, серебрились на светлой форменной куртке, он был похож на ангела, уволенного с прежнего райского места службы, так и не сумевшего избавиться от сияющего ореола в нашем грешном мире. Но есть в этой конфетной внешности что-то будоражащее и притягательное, как ворованное печенье.

– Не во всех. Вы не такая, фру Ольсен, – сказал Андрес.

– Конечно, я не такая!

– Потому что вы здесь развлекаетесь.

– Я развлекаюсь?

– Конечно. Вам ведь нравится унижать мужчин. Правда?

– Что?!!

– Признайтесь, что вам это до мурашек нравится, о прекрасная фру Ольсен.

Он что – издевается надо мною? От негодования у меня даже кулаки сжались.

– Можете меня ударить, если вам хочется… Вам ведь хочется? Верно? Нас никто не видит, а я никому не скажу.

Действительно, мне очень, очень хочется ударить его – со всей силы, наотмашь прямо по загорелой, игрушечной мордашке – и увидеть, как боль превращает ее в лицо. Но в реальности ничего такого я делать никогда не буду. Просто засунула руки поглубже в карманы куртки и резко сказала:

– Не знаю, герр Рёд, зачем вы устроили это представление, но если поступит малейшая жалоба – без разницы – от гостей или от ваших подчиненных, я сделаю все, чтобы она превратилась для вас в б-о-о-о-льшой скандал! Вас вышвырнут с работы! – развернулась и ушла не оглядываясь, а в спину мне долетало его неподражаемое, звонкое «ха-ха, ха-ха».

Я старалась шагать твердо и уверенно, но в душе царил полнейший раздрай. Отшагала половину коридора, остановилась и оглянулась – Андреса на палубе уже не было. Нет, дело не в том, что меня шокируют шутки на тему половых перверсий, нет. Дело было в другом – я никогда не встречала людей такого типа, совершенно не представляю, как себя вести с Андресом, даже как его атрибутировать, оценок «плохой-хороший» здесь явно недостаточно. Но в этой неопределенности было что-то бесконечно притягательное. Нечто подобное я испытывала на краю глубокой ледяной расщелины: безотчетно хотелось приблизиться и наклониться, чтобы увидеть дно этой пропасти, но любое движение могло увлечь вниз, в бездонную гибельную пустоту. Страх падения заставлял кровь быстрее бежать по жилам, будоражил, а потом наполнял все тело безотчетным восторгом. Такое же чувство сейчас подкрадывалось к моему сердцу.

Чем старательнее я пыталась взять себя в руки, тем быстрее ледяные мурашки страха разбегались по моей коже. Успокоить меня или хоть просто выслушать некому, впервые в жизни я осталась совершенно одна – без друзей и знакомых. Пришлось купить в баре какао с дополнительным пакетиком порционного сахара и лечь спать в носках и свитере, чтобы хоть немного согреться.

6

Следующий рабочий день начался иначе, чем обычно. На столе в офисе меня дожидался огромный букет и плетеная корзиночка с печеньем. Обе мои помощницы – они бегают за напитками для гостей и выполняют всякие мелкие поручения – утверждали, что цветы попали в офис еще до их прихода. Значит, надо выяснить, у кого есть дополнительный комплект ключей. Я позвонила Эйрин и услышала вполне ожидаемый ответ: в службе стюардов на всякий случай имеется универсальная отмычка – пресловутый «ключ от всех дверей».

Конечно, это он принес мне цветы. ОН! Больше некому.

Вид у орхидей был хищный, они сочились удушающе-сладким запахом, от которого меня стала бить крупная дрожь. Я выставила букет прочь, а печенье отдала девчонкам, хотя это не вернуло мне покоя. Тревога росла, пульсировала в кончиках пальцев, но я все еще пыталась убедить себя, что страх – всего лишь следствие недостатка информации. Стоит мне разузнать об этом парне со странностями немного больше, его выходки перестанут пугать меня. Я улучила свободную минутку и забила его имя в поисковике – устойчивый, круглосуточный доступ к Интернету, когда лайнер бороздит открытое море и сменяет акватории разных стран, – большое преимущество моей должности. Я быстренько набрала имя и фамилию Андерса в строку поиска Гугла, потом пошарила в базах резюме кьюринговых [17] агентств, поискала в Инстаграме и Фэйсбуке, но все было тщетно. Точнее, людей с такими именем и фамилией хватало, но все они были другими. Наверняка, он наврал в резюме – точно так же, как я. Работает здесь под чужим именем. Он может оказаться кем угодно!

Пришлось залпом проглотить стакан воды без газа, чтобы успокоиться. Нет, так не бывает, чтобы человек был, а аккаунта в социальных сетях у него не было. Просто я постоянно отвлекаюсь на рабочие обязанности и нервничаю, поэтому не могу ничего найти. Значит, нужно доверить поиски тому, кто умеет это лучше. Специалисту. Мне повезло лично знать одного «анонимуса», идейного борца с цензурой в Интернете, который все свободное время – при том, что все его время свободное – посвящает пропиливанию дыр в китайском файер-воле. Такому вскрыть корпоративную почту проще, чем баночку анчоусов, я без промедления отправила ему коротенькое письмо со служебным адресом герр Рёда. Через пару часов получила от него ответ – пароли с интригующей припиской:

« Будь хорошей девочкой, Лени, не смотри его фоты на ночь ».

Хакеры – такие придурки! Хорошо, пусть не придурки – тоже со странностями, зато теперь я смогу копаться в служебной почте Андреса, как в своей собственной.

Переписка главного стюарда с прачечной, отделом учета и даже помощником капитана по плавсоставу меня взволновала очень мало. Гораздо интереснее, что с корпоративного адреса он отправил добрый десяток писем на адрес сайта почитателей книг мадам Дюваль. Неужели просит автограф? Ничего подобного. В письмах были только фото, еще какие!

На студийных снимках Андрес представал в полной красе: в высоком парике и бархатном камзоле с кружевными манжетами – на зависть галантным маркизам, в сапогах для верховой езды и гусарском ментике, наброшенном на одно плечо, второе – совершенно голое, можно полюбоваться прокачанным бицепсом, а все выпуклости и углубления на мускулистых ягодицах подчеркивали лосины. Видны кубики на прессе, надменно вскинутый подбородок, а кошачьи зеленые глаза чуть прищурены. На фотографиях Андерс улыбался совсем по-другому, не той белозубой гостеприимной улыбкой, которую я привыкла видеть. Нет, это была легкая полуулыбка человека, который знает чужие тайны, множество опасных секретов.

Вот он в белом кителе, синей форменной курточке, военном френче, кожаной летной куртке… Форменная одежда всегда небрежно наброшена поверх голого тела.

Очень!

Очень избирательный вкус:

Только вид собственного тела способен принести ему истинное наслаждение … – всплыло у меня в памяти. Так госпожа Дюваль писала о клиенте «Плохой сестренки». Значит, так бывает на самом деле. Несколько фотографий представляли собой крупные планы его шрамов и татуировок. Сейчас я смогла рассмотреть, что в центре шрама в форме полумесяца, помещается затейливая эмблема в обрамлении букв М и D. Что это значит? Я повстречала принца крови, похищенного в младенчестве, и это его родовой герб? Навряд ли. В двадцать первом веке нет такого места, в котором похитители смогут прятать особу королевских кровей от папарацци больше одних суток.

Вдруг он действительно страстный поклонник творчества мадам Дюваль? М – от «мадам» и D – от «Дюваль»? Я повернула и увеличила снимок, чтобы лучше рассмотреть. Очень похоже, что шрам именно от ожога! Интересно, какие эмоции испытывает автор, когда узнает, что читатели выжигают его инициалы на теле в прямом смысле каленым железом? Ага, похоже, я нашла разгадку: сложный вензель между буквами напоминает триксель – подобие трех запятых, разбегающихся из единого центра, – пиктограмму, которую используют поклонники жесткого секса и разных форм доминирования и подчинения. М – мазохизм, D – дисциплина, выдернутые из общей связки BDSM.

Я подперла щеку рукой и задумалась – одно дело знать, что подразумевается под таким буквосочетанием: приказы и строгие наказания, которые в психологии зачастую описываются словосочетанием «заместительный секс», но участвовать в подобных затеях – совсем другое. Более-менее очевидно, что власть над «нижними», от физического тела до самых темных уголков души, пьянит и кружит голову покруче шампанского и наркотиков вместе взятых. Но что заставляет этих людей безропотно подчиняться чужим приказам? Еще и наслаждаться этим? Возможно, подчинение для них лишь прелюдия к чему-то большему? К боли? Или к страсти без всяких ограничений…

Интересный клуб получается. Я скопировала его название из темы письма в поисковик. Но компьютер бесстрастно сообщил мне, что «страница удалена владельцем». Тогда я отыскала свою заброшенную почту на джемейле и отправила с нее тестовое письмо по адресу, на который герр Рёд отсылал снимки. Но письмо вернулось с пометкой – «адрес не существует».

Пришлось вернуться к почте Андреса – я стала искать адреса корреспондентов, не относящиеся к нашей судовой иерархии, пока не добралась до самого первого письма в корпоративном почтовом ящике, полученного прямо в день нашего отплытия, в теме имело слово «Контесса», и уже хотела заглянуть внутрь.

Но вдруг на меня волной накатил необъяснимый, суеверный страх. Я отодвинулась от компьютера, разобралась еще с парой обращений гостей, отправила помощницу в буфет за водой – у нас осталась всего одна бутылка, и дождалась, пока закроется дверь. Наконец, осталась одна и отважилась заглянуть внутрь.

Первая фотография загрузилась сразу. Это была я!

Штук пять случайных «телефонных» снимков, сделанных на собеседовании: мой профиль, лицо в пол-оборота, моя улыбка, мой затылок, я напяливаю громоздкое черное пальто… Самые обычные снимки, но меня буквально подбросило со стула от их вида.

Андрес следил за мною, следил с самого начала!

Бог мой, сколько раз я подтрунивала над фанатами триллеров, мне казалось ужасно глупым, когда герои вскакивают от случайного стука или с визгом бросаются бежать от собственной тени. Но сейчас я сделала именно это – подхватилась с места и бросилась прочь из офиса, не думая о последствиях. Я спустилась на этаж ниже – с твердым намерением выскочить на палубу за отрезвляющим глотком свежего морского бриза, но едва не сшибла горничную, пылесосившую в коридоре с избыточным, как мне показалось, усердием. Она еще не успела запереть дверь каюты, в которой она прибирала. Я сделала шаг назад, чтобы дать ей возможность закончить, и непроизвольно заглянула в приоткрытую дверь – там, на плечиках, была аккуратно развешена форменная куртка главного стюарда с красиво сплетенным из шелкового шнура погоном на одном плече. Больше ни у кого такой нет. Мне остро захотелось попасть в его жилище – наверняка там нет никаких секретов, все обычное до банальности, и этот визит положит конец моим страхам. Но, положа руку на сердце, сама мысль оказаться среди его вещей, прикоснуться к миру, который хранит его тепло и запах, меня взволновала почти до головокружения.

Задача эта много проще, чем кажется. Я просмотрела расписание запланированных митингов для офицеров-менеджеров и убедилась, что я с Андресом попадаю большей частью на разные. Значит, именно в такой момент надо заглянуть в его каюту, одолжив у любого из стюардов универсальный ключ. По крайней мере, попытаюсь.

Я с трудом дотерпела до 16 часов – времени начала ближайшего ежедневного совещания, на которое меня не зовут, сверилась с графиком уборки судовых помещений, разыскала Кристу и сказала:

– Слушай, я по случайности захлопнула ключ в каюте, а моя соседка – на совещании. А у меня голова раскалывается – надо срочно взять пилюли от головной боли. Ты мне не поможешь?

– Но я не могу сходить с вами, миссис Ольсен, прямо сейчас, я отвожу белье в прачечную. – Криста виновато кивнула на тележку с несвежими простынями, которую понуро толкала перед собой.

– Ну, тогда, может, дашь мне ключ? Я бегом туда-обратно и верну тебе буквально через пять минут. Ты как раз будешь возвращаться из прачечной. Хорошо?

Девушка кивнула, отстегнула ключ от общей связки и вложила мне в руку.

Мне было ужас как стыдно обманывать наивную девчушку, и оправдывало меня только одно: если герр Рёд следит за мною, я тоже имею моральное право поинтересоваться его секретами. Времени было совсем немного, а ладони просто-таки зудели от нетерпения! Главное, действовать с осторожностью, ничего не свалить и не сломать. Я первым делом сунулась в душевую, ничего особенного, кроме дурманящего запаха какого-то редкого японского мыла, там не было. Я поглядела в зеркало, пытаясь представить в нем обнаженное плечо Андреса, но времени у меня мало, расточительство – тратить его на фантазии. Заглядываю в шкаф с одеждой – ничего, кроме нашей судовой униформы, нескольких шейных платков престижных брендов и белого шелкового шарфа от Эрмес. Подарки дам с хорошим вкусом и высоким доходом? Что дарят богатые любовницы эффектным молодым людям? И главное – за какие заслуги?

Щеки у меня покраснели: копаюсь в чужих вещах, и это меня «приятно будоражит», как сказал бы хозяин каюты. Ох, лучше печенье или бутылку виски в дьюти-фри украсть! Но отступать слишком поздно. Я перешла к обувным коробкам, стоявшим внизу. Выбрала самую большую и солидную и заглянула внутрь – бинго! Сапоги. Не просто дорогие, высокие сапоги из натуральной кожи отменного качества – сапоги для верховой езды.

Никогда раньше я не видела экипировки наездников, просто у сапог точно такой фасон, как на его татуировке. Вернула коробку на место и с гулко бьющимся сердцем подтащила поближе большой дорожный баул из черной кожи. Гуччи. Как есть Гуччи! – но закрыто на замок. Когда полиция предупреждает: « не используйте год рождения в качестве кода », мало кто прислушивается. Наш суперстюард не исключение. После характерного щелчка я погрузилась в содержимое. Сначала мне подвернулся под руку отороченный кружевом рукав камзола – выглядит как костюм из оперной постановки. Запихиваю обратно – что у нас здесь еще?

Ага, какие-то спутанные ремни, я вытащила их и встряхнула – конская сбруя! Она источала запах качественной натуральной кожи и была промаркирована логотипом компании Эрмес. Уздечка, поводья, удила – вот эта изящная металлическая конструкция, кажется, называется «трензель» [18] . Говорят, люди с широкими взглядами на сексуальное партнерство прижимают такими штуками языки друг другу – совершенно как наездники коням. Но я не особо разбираюсь в конской амуниции, Олаф делает это лучше меня, хотя он не извращенец, просто одно время частенько играл на бегах, выпивал с жокеями, чтобы приобщиться к таинствам этой профессии, и наслушался от них всякого.

На нашем лайнере много всяких развлечений для людей от просто состоятельных до неприлично богатых, однако устроить в трюме ипподром или специальную палубу для конных прогулок еще никто не додумался. Лошади слишком плохо переносят качку.

Лицо просто горит! Полыхает огнем.

Слишком бледная и тонкая кожа – мое извечное наказание, в школьные годы я краснела раньше, чем успевала соврать учительнице, что пес съел мое домашнее задание. Пришлось помахать ладонью около лица, чтобы немного остудить горящие щеки. Я запустила руки на самое дно – нащупала там конский хлыст. Толстый, тяжелый, сплетенный из тонких кожаных полос он выглядел жутковато, проще представить его в руках средневекового палача, чем наездника. Следующим я извлекла кожаный наголовник, выстроченный широкими стежками, с золотистыми заклепками и застежками на затылке. Тонкая, эластичная кожа должна закрывать все лицо, я хотела рассмотреть этот аксессуар подробнее, но маска уставилась на меня пустыми прорезями для глаз, так что внутри все похолодело. Широкая серебристая молния на месте рта скривилась в дьявольской ухмылке – мне стало так жутко, что я торопливо пихнула маску обратно, захлопнула баул и со всей силы пнула ногой, как будто имела дело с живым и очень плохим человеком. Он улетел под койку, а я выскочила из каюты и понеслась по бесконечным судовым коридорам, подгоняемая страхом.

Бежала, сколько хватило дыхания, а когда остановилась, обнаружила, что попала в торговый мини-квартал. Кругом – двери бутиков и дьюти-фри салонов. Людей здесь всегда хватает, пришлось сбавить шаг. Сердце постепенно вернулось к нормальному ритму, но я шагала, опустив голову, пока у цветочного магазина меня не окликнула знакомая девушка-флорист:

– Привет, Лени! Ну как, тебе понравился букет?

Я не сразу уразумела, о чем речь, но сосредоточилась, вынырнула из пучины эмоций и попыталась улыбнуться:

– Да! Цветы просто замечательные. Не помнишь, кто их мне отправил?

– Это было только сегодня утром, я просто не смогу забыть, даже если захочу! Мадам Дюваль сама лично составила букет, представляешь? Я предлагала камелии, но ей больше понравились орхидеи.

– Спасибо, все здорово… Побегу, меня работа ждет!

– Пока, – девушка помахала мне рукой в белой перчатке.

Значит, цветы были от мадам Дюваль, наверняка и печенье тоже. Эта новость успокоила меня достаточно, чтобы отыскать Кристу, отдать ключ и возвратиться в офис. Надеюсь, меня не успели хватиться? Прошло всего несколько минут, но мне кажется, за это время я прожила целый год, который прибавил не одну сотню седых волос!

Цокая каблуками предписанной правилами «средней высоты», я пересекла холл между каютами гостей, старясь не попасть под черный глазок камер наблюдения – болтаться здесь в рабочее время крайне нежелательно. Заскочила в поблескивающую хромом кабину служебного лифта и выдохнула.

В лифте уже была пассажирка – девушка в форме стюарда везла из прачечной на верхний, люксовый этаж тележку со стопкой чистых скатертей. Внутрь я влетела так быстро, что самая верхняя скатерть – цвета красного вина – соскользнула на пол тяжелыми волнами, девушка наклонилась, чтобы вернуть ее на место, я успела заметить на ее шее полосу, убегавшую под воротник.

Полоса была густого алого цвета – почти как простыня – и походила на поджившую рану или след от недавнего ожога. Я никогда не видела следов от удара хлыстом, но судя по описаниям мадам Дюваль, выглядеть должно очень похоже.

От моего пристального взгляда девушка напряглась, поправила воротничок, протянула руку и нажала кнопку. Запястье у нее было перехвачено эластичным бинтом.

– Что у вас с рукой?

Во мне еще кипели эмоции и удержаться от нетактичного вопроса я просто не сумела! Девушка могла промолчать или даже отшить меня за чрезмерное любопытство. Но она заученно ответила:

– Набольшее растяжение, повредила руку, когда пылесосила. Ничего страшного, – двери открылись, я вышла из лифта, а она поехала наверх. На шее у нее могло быть родимое пятно, экзема, псориаз, аллергия – все, что угодно. Люди вольны подделывать справки о здоровье или скрывать имена по множеству разных причин. Это скверно, но вполне объяснимо. Я сама поступаю так, вру ради хорошей работы, убеждала себя я. Зачем вообще было читать эту глупую, бессмысленную книгу? Зачем заглядывать в чужую непонятную жизнь?

Я пыталась успокоиться, но паника уже щекотала меня ледяными пальцами и гнала вперед. Надо что-то сделать, кому-то рассказать! Все рассказать… – колотилось у меня в висках. Пальцы буквально впились в кнопку четвертого уровня, на котором находится офис службы безопасности. Двери плавно открылись, я вышла и замерла в пустом переходе.

Что я скажу?

«Спасите! Меня преследует пряничный человечек и кормит ворованным печеньем. Помогите! Парень сфотографировал меня телефоном! Беда, беда, наш коллега таскает за собой конский хлыст!»

Нет, не годится. Впрочем, я уже поняла, что надо сказать, чтобы не выглядеть круглой идиоткой, и решительно нажимаю на звонок:

– Я могу видеть мистера Хольмсена?

Дверной замок издал тихое жужжание, щелкнул и впустил меня внутрь.

7

Место, из которого «старший брат следит за тобой» [19] , представлялось мне совсем иначе. Охранники таращились в экраны и стучали по клавиатурам, Бьёрн Хольмсен был отгорожен от своих подчиненных прозрачной раздвижной перегородкой, как супервайзер в самой обычной страховой конторе или бухгалтерии супермаркета; он привстал из-за стола и приветливо махнул мне рукой. Невозможно поверить, что все это происходит на корабле, под нами нет ничего, кроме холодной морской воды!

Хозяин конторы отодвинул газету, в которой разгадывал кроссворд, и пододвинул мне низенький стульчик. На столе, там, где я держу фото Малыша, у него стоял собственный портрет, только более молодого, в камуфляже и голубом берете на фоне живописной зеленой местности. Бьёрн проследил за моим взглядом и объяснил:

– Это Косов, я служил там в миротворческом контингенте.

Хорошо, что в мире еще существуют люди, для которых военная форма не секс-фетиш, а производственная необходимость. Мне как-то сразу стало спокойнее на душе.

– А-ага… – протянула я и облизнула пересохшие губы.

– Вам налить водички? Что у вас случилось, фру Ольсен?

Я отмахнулась:

– Спасибо, не надо никакой воды. Ничего еще не случилось, но обязательно случится! – Я облокотилась локтями о столешницу, чтобы пододвинуться к нему поближе, и перешла на внятный шепот. – Просто я думала… если кому-то стало известно… известно, что у гостей в апартаментах открытый огонь, например, свечи… он должен сообщить? Да?

– Они праздновали день рождения, – благодушно уточнил герр Хольмсен.

– Сомневаюсь. Гости там, в люксах, – я сложила кулак, оттопырила большой палец и потыкала вверх, в потолок. Еще бы знать, как сформулировать, – э… развлекают себя и друг друга… горячим воском.

Очки съехали на кончик носа герр Хольмсена, он быстро водворил их обратно:

– Вы подглядывали за гостями, фру Ольсен?

– Ни в коем случае. Мне рассказали…

– Погодите, – герр Хольмсен вытащил из ящика стола желтую сигаретную пачку и зажигалку, – вы курите, фру Ольсен?

– Нет, что вы.

– Хорошо, тогда прогуляетесь со мной за компанию?

Я кивнула, Бьёрн помог мне напялить штормовку, как у всех охранников, другую набросил сам. Мы опустились на один уровень вниз, потом вышли на палубу и остановились за шлюпками, как раз в том месте, где до вчерашнего вечера мне так нравилось отдыхать.

– Понимаете, девчонки-стюарды со мною советовались. Они не знают, как поступить; сами гостям напомнить о правилах они не решаются.

– Но они могут проинформировать своего начальника – главного стюарда.

– Могут, разумеется. Только он сам такой… странный! Девушки боятся, что главный стюард их без гроша оставит, если они пойдут и кому-то расскажут.

Герр Холм затянулся сигаретой:

– Понимаете, Лени, приватность, неприкосновенность частной жизни гостей – главный приоритет нашей компании. В апартаментах даже камер наблюдения нет. Мы не станем вламываться туда ни при каких условиях.

От порывистого, холодного ветра, который поднялся сегодня, на глазах выступили слезы, шлюпки протяжно скрипели и всхлипывали вместе со мною. Мир заволокло влажной дымкой. Мне привиделось, что по левому борту расплывается серебристое призрачное пятно. Я часто-часто заморгала, но видение не исчезло. Наоборот! Оно двигалось к нам и приобретало человеческие черты, узнаваемый облик Андреса Рёда. Какое счастье, что сегодня я пришла в этот корабельный закуток не одна; пальцы мгновенно вцепились в рукав Бьёрна, я вполголоса напомнила ему, кивнув в сторону главного стюарда:

– Выбросьте сигарету. Здесь запрещено курить, вы сами меня учили…

– Спасибо, Лени. Буду придерживаться собственных распоряжений, – он загасил сигарету прямо о ладонь – сильно! – и подтолкнул меня к дверям. – Идемте. Есть люди, от которых стоит держаться подальше. Просто не контактировать. Понимаете, о ком я?

– Ага, – я кивнула с обреченностью китайского болванчика. Рада бы я держаться подальше от этого парня, но ведь это он ищет встреч! Он, а не я! Андрес опять сюда пришел, чтобы со мною встретиться – я это чувствую на подсознательном, почти физиологическом уровне. От мыслей о его золотых кудрях и этой улыбке, этих глазах нереального цвета у меня волосы на затылке шевелятся, а кровь начинает с ускорением пульсировать в кончиках пальцев. Где-то там, на самом донышке, в смутном, потаенном уголке моей души, я тоже хотела встретить его, заговорить с ним, взять за руку – как на самом обычном свидании, или уж как получится…. Самое удручающее, я не знаю, что пугает меня больше – собственное полуосознанное желание, странности Андреса или наша сумбурная вчерашняя встреча…

Если изложить все, что здесь вчера приключилось, простыми словами такому рациональному, суховатому человеку, как герр Хольмсен, он меня будет считать эмоционально неуравновешенной или вообще клинической идиоткой. Но до конца утихомирить смутные, растрепанные страхи мне не по силам. Я попыталась их хоть как-то рационализировать и пробормотала, стискивая его локоть:

– Эти гости… мадам Дюваль… они мне букет прислали! Прямо в офис.

– Уверен, мадам просто понравилась ваша работа, вот и все. Ну-ну, Лени, успокойтесь. Поверить не могу, что вы швыряли камнями в полицейских.

– Швыряла, но я ни разу не попала! Потом это было очень давно, – добавила я. Чистая правда, мне тогда еще восемнадцати лет не исполнилось. По закону информация о правонарушениях несовершеннолетних зарыта, значит, герр Хольмсен действительно отметился в каких-то спецслужбах, если сумел выяснить про мои юношеские подвиги. Наверняка этот дядька успел разнюхать не только мои секреты, но и заглянуть в прошлое самого загадочного стюарда и даже наших гостей. Я невольно хлюпнула носом. – Поймите, у меня маленький ребенок, я не хочу сгореть здесь заживо из-за каких-то ненормальных…

Герр Хольмсен ободряюще похлопал меня по тыльной стороне ладони:

– Лайнер оборудован автоматической системой пожаротушения, причем очень чувствительной, даже не закуришь лишний раз. Если эти любители экстрима увлекутся, их каюты зальет водой, что сильно прибавит работы стюардам. Гм… но мне лишняя работа не нужна, ведь это мне придется разбираться с проблемами, если у одного из их веселой компании сорвет крышу, и кого-нибудь замордуют до смерти во время их специфических развлечений. Такие происшествия не редкость…

Ничего себе, успокоил! У меня аж глаза округлили:

– Какой ужас!

– Ничего ужасного, банальная химия. При болевом шоке в кровь резко поступает большее количество естественных эндоморфинов и блокируют боль. По сути, этот гормон действует, как героин или морфий, отключает мозг и погружает в эйфорию. Но к боли тоже есть привыкание, порог чувствительности меняется. Чтобы заставить мозг и тело производить эндоморфин, с каждым разом требуется все более травматичное воздействие. Итог предсказуем: у любителей садо-мазо не больше шансов дожить до счастливой старости, чем у придурков, которые прыгают со Стены Троллей [20] . Этих «рабов», «нижних», «саб-мессивов» – как они сами себя именуют, или мазохистов – как привыкли говорить психиатры, рано или поздно находят мертвыми. Сердечный приступ, кровопотеря, ожоги, удушение или еще что неотвратимо уносят их жизни. В таком случае доминирующий партнер рискует отправиться в тюрьму, где, по большему счету, извращенцам самое место.

Спорить с Бьёрном на этот раз мне не хотелось, хоть я не ханжа и признаю за любым человеком право распоряжаться своим телом по собственному усмотрению. Просто я никогда не рассматривала секс в таком механическом аспекте и сейчас очень живо представила безрадостную картину – трение двух тел, отношения без тени чувств, только ради боли, без любви, без взаимности! Бррр… – я поежилась.

– Пожалуйста, не переживайте так, Лени, я отправлю своих ребят проверить камеры и присмотреть за их оргией… кхм… вечеринкой. Права инспектировать каюты у службы безопасности, к сожалению, нет, но малый гостевой холл – общественное помещение. За безопасность там полностью отвечает администрация лайнера.

Я понуро кивнула, Бьёрн мне сдержанно улыбнулся:

– Спите спокойно, Лени, на случай пожара в каждой каюте есть огнетушитель.

В своей каюте я огнетушителя никогда даже близко не видела и уточнила:

– Точно в каждой? У меня нет!

– Ну, конечно, есть. Идемте, я вам покажу.

Герр Хольмсен открыл дверь каюты и старомодно пропустил меня вперед. Эйрин удивленно повернула голову – против обыкновения она была на месте, устроилась на койке и смотрела новые серии «Аббатства Даунтон», комкая в пальцах бумажный платочек. Початая упаковка его клонов дожидалась очереди на столике.

Герр Бьёрн поздоровался и поправил очки:

– Ваш огнетушитель должен быть в шкафу, проверьте, дамы.

Я заглянула в шкаф и обнаружила там только коллекцию туфель своей соседушки. Эйрин недовольно оторвалась от экрана, поджала губы:

– Да корабль быстрее потонет, чем сгорит – кому сдался огнетушитель? Я его убрала из шкафа, чтоб место не занимал. Вон стоит, – она указала рукой туда, где в темноте затаился пузатый красный баллон.

– Видите, Лени, нет никаких причин для беспокойства, – сказал Бьёрн по-норвежски и добавил, уже на английском: – Спокойной ночи, дамы!

За сегодняшний день я адски устала, как будто мне пришлось таскать мешок, набитый грешными душами, тяжелыми, как булыжники. Помассировала шею руками, включила горячую воду и стояла под душем, пока в глазах не поплыли прозрачные круги, потом юркнула под одеяло с единственной мыслью – уснуть, скорее сбежать из этого путаного мира в мягкое небытие. Но меня окликает соседка:

– Лени, ты что, ужинать не ходила?

– Не-а.

– Напрасно. Круглосуточный «офицерский» кафетерий закрыли на санитарную обработку, опять три человека отравились, слышала? Такое здесь сплошь и рядом.

– Ясно… – я демонстративно зевнула.

– Ладно тебе, подруга, не обижайся! Прости, что испортила вам перепихон, – Эйрин захлопнула ноутбук, отвернулась к стенке и засопела.

Я сначала улыбнулась – даже в мыслях не имела ничего такого. Потом испытала неловкость: вдруг Бьёрн тоже так подумал? Может, и я действительно сглупила? Не только сейчас, а вообще? Многие думают, что артистическая тусовка – эдакий распутный мирок, обитатели которого только тем и заняты, что нюхают кокаин и развлекаются сексом по принципу кто-кого-поймает. Но люди повсюду разные – и среди левых, и среди художников. Например, я технически никогда не изменяла Олафу, хотя он того очень заслуживал! Просто у меня других дел было невпроворот, а про любовника, солидного и состоятельного, или просто дяденьку прилично старше себя, даже никогда не думала, у меня вообще скверно получается общаться с людьми стабильными и предсказуемыми. Умом-то я прекрасно понимаю, что такой человек сделает мою жизнь проще и безопаснее, никто не подкарауливал бы меня на боковых палубах, не таился в темных закутках и не любовался мною с алчностью вампира, который дождался восхода полной луны.

Я прижалась лбом к прохладной стенке, закрыла глаза, но в облаках наползающей дремы мне снова привиделись зеленые глаза с легким прищуром – глаза опасного, дикого зверя, его высокие загорелые скулы и надменно выдвинутый вперед подбородок, почти физически ощущаю, что он не спит. Андреас лежит сейчас точно так же и чувствует себя таким же бесконечно одиноким, и никакой конской сбруей и прочими эротическими ухищрениями в компании престарелых состоятельных див этого не исправить. Любовь либо есть, либо ее нет – без этого главного алхимического ингредиента секс превращается в монотонное и излишне физиологическое времяпрепровождение. Если бы невидимая ледяная стена между мною и ним вдруг растаяла, и мы оказались рядом, близко-близко, я бы смогла объяснить ему, смогла бы – наверное…

Запускаю пальцы в волосы и несколько раз встряхиваю головой, чтобы отогнать непрошеные мысли. Теперь мне точно не уснуть. Зажигаю ночник и нащупываю томик «Плохой сестренки». Дочитаю ее – и вышвырну из своей жизни все-все, что с нею связано – и мадам, и цветы, и даже Андреса с его странностями.

…Мистрис продолжала развлекать своего клиента, владельца загадочного особняка. Привязала его кожаными ремнями к высокому резному креслу, завязала глаза, поднесла к самому его уху ароматный пакет из рисовой бумаги, зашуршала им у самого его уха, насладилась смятением своей жертвы и водрузила пакет ему на голову, стянула бумажные края на шее мужчины белоснежным шелковым шарфом, постепенно лишая жертву воздуха. Она скручивала и стягивала концы шарфа до тех пор, пока совершенное мускулистое тело мужчины сотрясала сладострастная судорога, во много раз превосходящая обычный любовный экстаз.

Оставив его приходить в чувства, Мистрис заглянула в гардеробную, рассчитывая сменить забрызганный естественными жидкостями наряд, состоявший из кожаного корсета, украшенного стальными пластинами, чулок, закрепленных кожаными же ремешками вместо обычных подвязок, и сапог на высоких каблуках, но остановилась, пораженная. Перед ней была униформа горничной, оказавшаяся ей абсолютно впору!

За ответами на свое недоумение Мистрис отправилась в кабинет. Угол кабинета украшало скульптурное изображение хозяина дома, исполненное в стиле обнаженной античной статуи. Обнаженный торс, мускулистые бедра, профиль из холодного мрамора, до которых дотронулась Мистрис, показались ей куда более чувственными и возбуждающими, чем живая, искаженная болью плоть. После соприкосновения с ледяной поверхностью камня желание затопило ее с такой неуемной силой, что она откинулась на массивный дубовый стол и предалась самоудовлетворению. Чтобы вырваться из пьянящих волн экстаза и возвратиться в реальность, ей пришлось до крови укусить себя за руку, только после этого Мистрис осмотрелась.

Помимо множества трудов по психиатрии, собранных на книжных полках, здесь имелась рамка со снимком двух девочек-близнецов лет семи. Мистрис взяла фотографию, чтобы поднести поближе к глазам, но перевернула при этом пузырек с красными чернилами и выпачкалась.

Ванная комната, в которую она удалилась отмыть руку, показалась Мистрис знакомой. Она узнавала и зеркальный потолок, и краны, украшенные хищными звериными головами, и даже разводы на мраморной плитке. Она опустилась на бортик огромной ванны, подставила ладони под струю воды. Прозрачный поток окрасился алым. Мистрис явственно увидала маленькую девочку с фотоснимка, которая тонет, захлебывается в этой слишком огромной и слишком глубокой ванне…

Усталость оказалась сильнее писательского мастерства мадам Дюваль, я уснула раньше, чем закончилась книжка.

Мне снилась ночь и снегопад. Рыхлые весенние снежинки пикировали вниз и таяли у самой земли, соединялись в серые водяные потоки. Вода заливала все кругом, превращала мир в бескрайнюю вязкую лужу. Кто-то копошился в этом болоте, стонал, пытаясь выбраться. Это был мой маленький сыночек! Он всхлипывал, лупил по жидкой грязи ручонками. Шапка с него свалилась, рукавицы выпачкались, курточка пропиталась брызгами грязи, но трясина не отпускала его, засасывала его все глубже и глубже.

Я попыталась схватить Малыша за руку, но в кулаке осталась только пустая рукавичка, я посмотрела на нее и закричала так, что проснулась от собственного вопля. Подскочила на кровати, стукнулась лбом о полку, не сразу сообразила, где я и что происходит, а когда отдышалась, напялила что под руку попало, выбежала из каюты и сразу же набрала номер тетушки.

Не сказать, что она обрадовалась звонку в третьем часу ночи, но, поворчав, поднесла трубку к Малышу. Я убедилась, что он жив, здоров и мирно сопит во сне.

Руки у меня продолжали трястись так, что я сломала два ногтя, пока открыла бутылку с водой. Пошарила в сумочке в поисках лекарства: самое незаменимое средство от стресса для меня – стограммовая плитка черного шоколада. Но сегодня не нашлось даже маленького кусочка, даже какой-никакой конфетки. Я ощупью отыскала свою идентификационную карточку, чтобы рассчитаться в кафетерии, но вспомнила, что он закрыт. Придется брать кошелек и подниматься в гостевой бар – за наличные коллеге всегда продадут что-нибудь вкусное, а вероятность, что начальство застукает меня среди ночи, невелика, в крайности, скажу, что это покупка для гостей.

Ночью на лайнере все иначе, чем днем. Освещение в служебных помещениях работает вполнакала, даже казино уже закрыли, кругом тихо, как перед грозой. Я буквально шарахнулась от собственного отражения в темной витрине. Это же надо быть такой идиоткой – выскочить в гостевой сектор с растрепанными волосами, без формы, в свитере и каких-то штанах. Хотя какая разница? Так или иначе, я нарушаю должностную инструкцию и заведенный порядок – значит, терять мне нечего. Я бреду дальше сквозь темень и одиночество, пока меня не настигает расплата.

Прямо мне под ноги выплеснулась полоска света:

– Мэм, простите? У вас все в порядке? – спросили на английском. Из помещения службы безопасности на гостевом этаже выглянул охранник в форменном костюме; я прищурилась, чтобы разглядеть его.

Хоть одна удача за день! С этим парнем, по имени Миша, мы немного знакомы, у него сынишка почти одного возраста с Малышом, я однажды помогала ему выбирать игрушки и одежду малому. Считается, что он израильтянин, но на самом деле, считай, всю жизнь прожил в России, там все рано женятся, и дети к двадцати двум годам заводятся не только у пакистанских эмигрантов или таких социально безответственных персон, как мы с Олафом. Еще в России ко всяким инструкциям и правилам относятся очень гибко, проще говоря – плевать хотели.

Поэтому я подошла поближе и приветственно махнула рукой:

– Привет, это я, Лени, иду в бар.

– О, Лени! Давай, заходи, – он впустил меня внутрь комнатки с мониторами и компьютером, где сидел еще один коротко стриженный парень. – Слушай, посиди здесь буквально пять минут, пока мы сходим перекурим? Тебя шеф точно ругать не будет, даже если поймает. – Ну вот, и этот туда же. Жизнь на судне однообразная до оскомы, и сплетни множатся на ровном месте. После моего вечернего визита длинные языки из службы безопасности наверняка назначили меня в подружки к своему шефу.

– Кого шеф поймает? Он спит давно, – ухмыльнулся стриженый, тоже русский.

– Ладно, посижу, только купите мне в баре шоколадку, я без формы…

– Не вопрос, купим. Какую тебе?

– Лучше всего «Тублерон».

Они ушли, я прикрыла дверь так, что осталась только узкая щелка, устроилась в кресле, как заправский охранник, развернулась к монитору и обомлела.

8

Несколько камер под разными углами показывали зал, в котором развлекалась компания со вкусом к жестоким утехам. Утверждать, что это именно мадам Дюваль с поклонниками, я не рискнула бы – все участники действа были кто в черных классических полумасках с прорезями для глаз, кто вообще в кожаных наголовниках – точно таких же, какие я нашла в багаже Андреса, – полностью скрывавших голову, со множеством хитрых застежек и дополнительной дырой для рта.

По всему помещению были живописно разбросаны полотнища из кожи, меха, алого и черного атласа. Свет отражался в зеркалах и полосах смятой серебристой бумаги, наверняка они восхитительно шуршат, если к ним прикоснуться. Живое пламя свечей вносило в эту мизансцену ноту древнего ужаса: подсвечником служил живой, настоящий человек в кожаном наголовнике, ошейнике и запястьях с острыми серебристыми шипами. Никакой другой одежды на нем не имелось, он стоял на четвереньках, свечи были расставлены прямо на голой спине, а расплавленный воск медленно стекал по коже…

Это был не единственный живой предмет мебели: другой гость вечеринки служил кофейным столиком – на его спине стоял тщательно сервированный поднос: полные чашки, бокалы, крошечные серебряные ложки, корзиночка с печеньем, молочник и еще какие-то предметы из серебристого металла. Хозяйка бала, госпожа-демоница в кожаном корсете, щелкала кнутом, дергала своего раба за цепь, продетую в кольцо на ошейнике, он осторожно перемещался, посуда раскачивалась, могла упасть и разбиться в любую секунду. Предвкушение звука разбитого стекла, криков и истязаний тревожно щекотало подушечки пальцев и разбудило мою «плохую сестренку».

Я попыталась изменить угол обзора камеры, чтобы высмотреть в этой безликой компании человека в сапогах для верховой езды. Это не более, чем мое предположение – если он там, то обязательно в сапогах, точной копии своей татуировки.

Вот они. Сапоги.

Их хозяина привязывали к высокому резному креслу, какими любят обставлять вампирские замки в классических фильмах ужасов студии «Хаммер». Татуировки не видно из-за кожаных нарукавников с кольцами, в которые тоже продевали шелковые шнуры. Я увеличила картинку насколько смогла. Рот, таившийся в кожаной прорези наголовника, притягивал взгляд, мелькнул кончик языка, опасный как змеиное жало, руки пристегивают к подлокотникам кресла строгими собачьими ошейниками. Еще я увидала его предплечье – вздувшиеся вены, напряженные мышцы и тонкие ниточки шрамов. Кровь пульсировала у меня в пальцах так, будто мечтала выплеснуться наружу и унести меня туда, чтобы я смогла прикоснуться к его шрамам, нежным, как кружево, ощутить их шероховатость, плотность, почувствовать их тепло, поцеловать…

На какой-то момент я уже готова была превратиться в «плохую сестренку» или даже в саму жестокосердую Мистрис, но мне воспрепятствовала невидимая, но явственно ощутимая преграда. Кажется, если протянуть руку, пальцы упрутся в нее, как в холодную, ледяную стену. Действу, за которым я подсматривала сквозь глазок камеры, не хватало чего-то важного. Оно было начисто лишено эмоций – страсти и драйва, которые позволяют почувствовать себя соучастником и насладиться порочными удовольствиями…

Я всем телом дернулась от внезапного звука: парни вернулись из бара, очень довольные, победно размахивая бутылкой бурбона, вручили мне шоколадку и вытащили из тумбы пластиковые стаканчики.

– По какому поводу? – удивилась я. Надеюсь, не заметят, как у меня горят щеки и что я дышу часто, как после бодрой пробежки.

– Выпьем за работу, Лени. Где еще платят за просмотр порнографии? – Мишин напарник рассмеялся, кивнув на дисплей.

Действительно, если просто смотреть со стороны – хотя лично мне это сделать совсем не просто – выглядит абсолютно как порнофильм. Свет, декорации, атмосфера, актеры: все на своих местах. Я посмотрела на экран еще раз и поняла, что ощущение тревоги и фальши у меня вызывает именно то, чего нет в этой «вечеринке». Не хватает как раз того, что отличает самый вульгарный секс ради удовольствия от постановочного зрелища – страсти и экстаза.

– Не знаю… – как ни старюсь, я не могу оторвать взгляд от экрана и просто уйти, – как-то не похоже на групповуху. Не заметно, что они получают удовольствие…

– Ого! Лени, ты что, развлекалась групповушкой?

Какие мужики убожества – у всех только одно на уме, так бы и залепила с размаху по роже! Боюсь, Андрес прав, и мне действительно нравится унижать мужчин! Даже если так, в групповухе я никогда не участвовала. Скорее наоборот: однажды пыталась пресечь это мерзкое действо, внезапно обнаруженное в собственном доме. Помню, как тащила Олафа за волосы из-под каких-то пьяных и потных девок, попутно отвесила немало пинков остальным участникам свального греха, они при этом глупо гоготали. Положа руку на сердце, даже их – актуальных художников и профессиональных постановщиков перфомансов – в такой момент мало беспокоила игра теней вкупе с расстановкой фигур на заднем плане, даже на собственный внешний вид им было наплевать.

Воспоминания заставили меня поморщиться:

– Нет, конечно, я не участвовала! Мне муж рассказывал, что это… э… весело!

– Здорово как у вас в Швеции.

– В Норвегии!

– Какая разница, я бы в жизни про такое жене не рассказал.

– Потому ты в таких вещах и не участвуешь.

– Да ладно, Лени, какое там «весело»? Люди просто деньги зарабатывают.

– Деньги? – опешила я. – Думаешь, там есть кто-то из команды?

– Конечно. Сама подумай – они друг друга прекрасно знают, едят за общими столами, живут в апартаментах рядом. Зачем им маски?

– Да кто их поймет? Может, их больше возбуждает, когда они в масках?

– Ты же сама говоришь, их не прет вообще, а если пересчитать, то в компании этой мадам четыре поклонника. Она живет одна в «Алом люксе», а у них еще два люкса с двумя спальными местами. Всего получается пять человек. А сейчас там сколько народу?

– По-моему, шестеро… или семеро. – Сложно сосчитать. Из-за масок они все выглядят похоже. Дверь хлопнула, качнулась портьера, разделявшая помещение, так и не успела заметить – кто-то вышел? Кажется, мелькнула горничная или кто-то из компании успел переодеться в униформу прислуги? И этот кто-то – вообще парень. Словом, на заднем плане проистекала какая-то возня, но мой взгляд все время соскальзывал на человека, привязанного к креслу.

Пока мы болтали, ему на голову набросили бумажный мешок, госпожа в корсете приблизилась к нему, торжественно подняла над головой белоснежный шарф, но тут случилось неизбежное. Посуда со спины человека-столика посыпалась на пол: фарфоровые чашки и хрустальные бокалы брызнули осколками во все стороны, жестокая госпожа рассекла воздух кнутом, похоже, отдала приказ еще двум типам, безропотно стоявшим на коленях по обе стороны от резного кресла. Они вскочили, схватили провинившегося за руки, подтащили к ней и развернули так, что дама могла беспрепятственно хлестать его по спине и ягодицам.

– Ничего себе заработок, – покачал головой Миша.

– Да ладно тебе, – ухмыльнулся его коллега. – Люди собственные почки за деньги продают, а тут подумаешь – получат пару раз ремнем по голой заднице, потом полгода плюют в потолок, а мы будем уродоваться на круизах до старости…

– Точно! – Перспектива настолько удручающая, что мы все дружно выпили, а госпожа снова полоснула свою жертву, рассекла кожу, кровь явственной струйкой потекла вниз и потерялась на фоне винного цвета атласа.

– Ох, ёооо… Слушай, Лени, нам шеф сказал позвонить, если дойдет до крови.

Хлыст опускался на истязаемого еще раз, он свалился к ногам госпожи, принялся целовать ее туфли на высоченных каблуках, но заработал только новый удар.

– Да, давай звонить. Мало ли что? Прибьет его, а мы виноваты останемся. Лени, извини, что выставляем тебя, – парни лихорадочно запихивали в рот жвачку. – Пожалуйста, прихвати бутылку – мы завтра заберем, ладно?

– Хорошо.

С початой бутылкой и стаканчиками в руках я быстро зашагала к служебному ходу. Но с боковой лестницы в мою сторону наползла черная тень, я прислонилась к дверной нише, пытаясь слиться с темнотой, прикусила губу и даже дышать перестала. Успокоилась, только когда разглядела герр Хольмсена, направлявшегося к комнате охраны. Надеюсь, он меня не заметил, а если заметил – не узнал. Я дождалась, пока за ним закроются двери, выскользнула в темноту и очень скоро уже лежала в своей каюте. Мой дремотный мир еще долго смущали образы обнаженных тел, пристегнутое к подлокотнику кресла запястье – совсем как в романе чертовой мадам Дюваль…

Утром Эйрин подхватилась в самую рань и стала перетряхивать и выбирать «гражданские свитера»: лайнер уже вошел в акваторию Осло. У гостей сегодня длительная вылазка на сушу, для свободных от служебных обязанностей из числа персонала тоже устраивают экскурсию по городу. Будут щелкать фотоаппаратами перед королевским дворцом и прицокивать языками в «Музее кораблей викингов», пока аудиогид бубнит им прямо в уши о языческих погребальных обрядах. Тот еще разнообразный досуг, даже в бергенском музее лепры [21] веселее.

– Ты поедешь, Лени?

– Что я не видела в Осло?

Действительно – что? Я перевернулась на другой бок, но долго наслаждаться утренним сном мне не пришлось – завыла сирена. Опять долбаные учения! На этот раз решили дрессировать неполную команду на чрезвычайный случай. Я без всякого энтузиазма оделась, запихнула бутылку на случай проверки в недра багажа, напялила спасательный жилет, понуро поплелась к шлюпкам.

Погода тоже обиженно хмурилась, солнце затаилось за серым облачным массивом. Ветер трепал отвязавшиеся углы брезента и концы канатов. Придется подвязывать. Скоро пойдет дождь, все это намокнет, отяжелеет, и будет только хуже.

Впрочем, чего хорошего мне ждать от Осло?

Ненавижу этот город! Все мои беды начались, когда я переехала в застуженную ветром столицу. Любой житель Хордаланна [22] только плечами пожмет при упоминании официальной столицы, именно потому что Осло похоже на Берген не больше, чем гипермаркет IKEA на уютную антикварную лавочку.

Когда смотришь на Осло с моря, здания выглядят, как разноцветные коробки, рассыпанные без всякого смысла. Отель «Рэдиссон» торчит выше всех, блестит стеклянными стенами, как зуб черной ведьмы, который она швырнула на берег фьорда, бормоча проклятия. Теперь ее злая сила мешает снегу, едва-едва пробившейся изумрудной зелени и синей воде соединиться в своей первозданной прелести. Цивилизаторские потуги человека день за днем уродуют его родительницу – Землю. В Норвегии это чувствуешь острее всего: здесь Северный полюс дышит в затылок, языки ледников тянутся к жилым массивам, напоминая, как легко мироздание может избавиться от паразитирующей биомассы по имени «человек». Но люди раз за разом игнорируют предупреждение, они предпочитают прожигать жизнь в круизах и таскаться по экскурсиям.

С такими горькими мыслями я бродила по палубе, дожидаясь конца учений, пока с моря не взвыли истерическим звуком полицейские сирены. Повинуясь этому зову, я помчалась на противоположный борт, там уже толпилось полно народу – на разных языках гомонили, что кто-то свалился за борт и утоп. На патрульный катер спускали лестницу, один из капитанских помощников и герр Хольмсен спустились и стали браниться с полицейскими. Какой в этом смысл, если ничего не изменить?

Девушка была мертвой, и уже не важно, кто застегнет над ней серебристый мешок для покойников. На палубу упали первые дождевые капли, я убежала к себе – не люблю плакать на людях.

Сижу на койке прямо в куртке и ботинках и хлебаю виски. Я не была знакома с этой девушкой, я видела ее всего один раз – в лифте – и запомнила только из-за алой полоски на коже, исчезавшей под воротником.

Должна я кому-то рассказать? Нет.

Наверняка будет вскрытие, ее бросят на холодный прозекторский стол, рассекут, выпотрошат, взвесят печень и легкие, как в мясном ряду. Станут долго изучать препараты кожи под микроскопом. Вся ее куцая, несчастливая жизнь будет видна на срезах.

Что я смогу добавить к этой летописи? Ничего.

Я просидела еще какое-то время, даже задремала, ощущая в голове приятную туманность. Разбудил меня шум, донесшийся из внешнего мира. Даже не стук в дверь, а так – слабое царапанье. Все равно пришлось встать и открыть. На пороге стояла заплаканная девушка-стюард по имени Криста, она была уже в куртке, с наспех собранной сумкой, свободной рукой протянула мне листок бумаги:

– Вот.

– Что это?

– Мое заявление, я ухожу. Из начальства никого не нашла, а бросать в комнате будет совсем не хорошо. Отдайте кому-нибудь, пожалуйста, миссис Ольсен.

– Криста, ты не можешь уйти сейчас, мы посреди моря! Кругом вода!

– Сяду на катер, когда с экскурсии вернутся гости, и поеду в Осло. Ни минуты здесь больше не останусь! – Она тихонько всхлипнула. – Это я виновата, миссис Ольсен, что Марика утопла. Только я…

– Почему вдруг? Что случилось?

– Меня поставили дежурить на ночь в гостевой этаж, где собирались устраивать гулянку… гости из люксов. Так мне совсем не хотелось там появляться… ну, мне посоветовали… помогли. Вобщем, я подменилась с Марикой, она сама просила. Мы уже раньше менялись. Ей очень хорошо тогда заплатили, она так говорила. Никто ничего не заметил. Ночью никто не проверяет. Да, мы все так думали. Видите, что вышло, лгать – большой грех…

Девушка повернулась и пошла по коридору, вытирая слезы ладошкой, я бежала за нею до самой палубы, пытаясь вразумить:

– Это несчастный случай. Причем здесь ваша работа, Криста? Конечно, ты виновата, что подменилась самовольно, лишат тебя за это премии – подумаешь, большое дело. Если ты сейчас уйдешь, потеряешь все деньги, из Норвегии тебя быстро депортируют домой – у тебя транзитная виза. Успокойся! Останься!

– Нет, миссис Ольсен, я не останусь. Они страшные люди! Лучше быть нищей, чем убийцей! – Она побежала к трапу на катер, расталкивая гостей, я не смогла за нею угнаться – навстречу мне спешили возбужденные пассажиры.

Среди них выделялась мадам Дюваль: в темно-серой клетчатой накидке и шляпе с высокой тульей, на нереально высоких каблуках она выглядела как реклама круизной коллекции модного дома, а не как живой человек, вернувшийся с городской прогулки. Вместо сумочки она держала в руках айпад, которым запечатлевала окружающую действительность, пока ее спутник держал зонт, так чтобы ни одна капля влаги не свалилась на шляпу мадам. Он действительно высокий, темноволосый и спортивный, больше похожий на охранника или стриптизера из первоклассного клуба, чем на фаната дамских романов. Я вообще не представляю, как должен выглядеть мужик, который зачитывается такими книгами.

Мадам Дюваль убрала свой гаджет, затем окинула меня взглядом: от взъерошенных светлых волос до небрежно зашнурованных ботинок. Посмотрела так, словно знала. Знала, что я была там, что я видела, что я чувствовала. Знала про меня что-то такое, в чем я боюсь себе признаться…

Однажды я провела ночь с девушкой.

Так вышло. Я только поступила в университет, и мы поехали кататься на яхте студенческой компанией, слишком большой, шумной и неумелой, часть снаряжения свалилась в воду и промокла, мне пришлось ночевать в одном спальном мешке с другой, едва знакомой, девушкой. У нее тоже была бледная кожа. Но не такая, как моя, здоровая и белая, как снятое молоко – другая, блеклая, болезненная, физически не способная краснеть, испещренная татуировками. Еще мочки ушей у нее были растянуты тоннелями. Ноздри и бровь украшали серебристые колечки, а через отверстие в пупке был продет маленький колокольчик. Если она поворачивалась, колокольчик позвякивал тоненько и призывно, а когда девушка шевелилась, я чувствовала кольца, продетые в соски. От моей кожи их отделяло две майки, но все равно ощущение от близости с чужим телом, прошитым сталью, тепла и дыхания, вынужденных объятий, смутных намеков на продолжение, было настолько острым и волнующим, что я никогда не решилась повторить этот опыт. Да, я была архаичной девушкой. Считай, пять лет своей отроческой жизни прозябала в забытом Богом рыбацком поселке, где нравы мало изменились со времен старика Лавранса и его дочери [23] . Когда я перебралась в Берген, мой личный горизонт всей своей живописной монументальностью заслонил Олаф, но мое тело до сих пор помнит ту давнюю ночь.

Мадам улыбнулась, чуть заметно кивнула мне и удалилась.

Я так опешила, что осталась стоять, где стояла. Вдруг рядом со мной появился Андрес и попытался выхватить листок у меня из рук. Но сегодня не его день – я не позволю чувствам, какими бы труднопереводимыми на язык слов они ни казались, взять верх, когда речь идет о жизни и смерти.

– Фру Ольсен, пожалуйста, отдайте это мне.

– Нет! – Я спрятала листок за спиной.

– Послушайте, это глупо.

Он очень изменился за эту ночь – лишился части своего лоска: под глазами лежали тени, он осунулся и побледнел. Эта бледность придала его чертам старомодное благородство, которое сохранилось разве что на портретах испанских грандов, выставленных в музее Прадо (не исключено, я все выдумываю, что Андрес просто пропустил сеанс в солярии). Главное, он больше не улыбался, даже гостям, а во взгляде появилась незнакомая твердость, это меня по-настоящему испугало, но не остановило.

– Я отдам только помощнику капитана и скажу, что утонувшая девушка ночью работала вместо другой девушки-стюарда. Вы об этом знали?

Он покачал головой, но сделал это как-то неуверенно.

– Ведь это вы разрешили им подмениться? Правда? Сами они никогда на такое не решались! Почему вы это сделали? – насупилась я.

– Послушайте, Лени, вы уже никому не поможете, и сами напрасно… попадете в неприятности. У вас могут возникнуть очень серьезные проблемы! – Надо же, он меня хочет запугать, у меня бровь дернулась от возмущения. Даже назвал меня по имени, никогда раньше такого не было. – Лучше никому не говорите, вообще никому и ничего, до конца рейса. Очень прошу, Лени, послушайте меня…

– Признательна за совет, – я сунула листок в карман и ушла, потому что в состоянии сама решить, что делать и чего не делать.

9

Бумагу я оставила в кабинете помощника капитана, из-за печального происшествия там толкалось множество народа. Наверное, это все, что я могла сделать, но я была слишком напугана, чтобы просто развернуться и уйти.

Когда я впахивала на общественных работах, меня отправили помогать по дому больным и увечным, были среди них люди вполне полноценные с виду, инвалидность которых проистекала исключительно из психиатрических диагнозов. Я не задумывалась, что кто-то из них может полоснуть меня бритвой по лицу, просто потому что забыл или не захотел принять прописанные психиатром таблетки. Ровно до тех пор, пока один чиновник из социального департамента, человек пожилой и чрезвычайно желчный, не предостерег меня:

– Знаете, фру Ольсен, почему принято считать, что в Норвегии практически нет маньяков? – спросил он, подписывая мой очередной отчет. – Потому что их никто не ловит. Мы гуманисты, позволяем своим сумасшедшим жить обычной жизнью и прикидываться нормальными, но даже специалисты понятия не имеют, что происходит у них в мозгах. Генетический сбой делает их такими или что другое – неважно. Главное, любой из них способен убить и с легкостью избежит наказания. Возможно, это звучит шокирующе, но я вижу то, что вижу – списки лиц, пропавших без вести, растут с каждым годом. Так что не заводите с ними дружбы, фру Ольсен, не задерживайтесь в их жилищах сверх необходимого и просто держитесь подальше.

Тогда этот старый замшелый бюрократ показался мне чуть ли не фашистом, а сейчас я очень жалею, что не расспросила его подробнее, как отличить маньяка от нормального человека, если у тебя нет списка освидетельствованных психически больных с печатью департамента здравоохранения.

Больше я не повторю прежней ошибки! Не успокоюсь, пока не узнаю всего, что сочту полезным. Приложив некоторое усилие, мне удалось оттащить в сторону мистера Пападокиса и спросить – кому следует сообщить, если случайно узнаешь про незаконную подработку, например, девчонок-стюардов? Но стреляный морской волк только отмахнулся: круизное судно – это не силиконовая долина, за 500–700 долларов в месяц команду из нобелевских лауреатов не набрать, понятно, каждый крутится, как может, и на многие вещи приходится смотреть сквозь пальцы. Во всяком случае, пока мы в территориальных водах Норвегии, где проституция разрешена. Он хохотнул. Но я не собиралась сдаваться так просто:

– Полиция ведь сообщит вам причину смерти девушки? Потом, после вскрытия?

– Она утонула, остальное – не наше дело. На этот раз полиции Осло не повезло – тело дурехи занесло в акваторию порта, но все равно – Бьёрну пришлось долго убеждать этих парней, что у нас не труповозка, а круизное судно! – Он жестом подозвал представителя службы безопасности к нам. – Фру Ольсен переживает, что стюарды могут заниматься… гм… не своим прямым делом.

Бьёрн отечески воззрился на меня поверх очков:

– Обратиться в полицию с письменным заявлением – право фру Ольсен. Они будут разбираться, пока им не надоест. Вас вроде неплохо знают в полиции Осло, правда, Лени?

Чего я не подозревала в наличии у герр Бьёрна, так это наличия чувства юмора, но эксперт по безопасности тут же перешел на успокаивающий тон:

– Можете мне поверить, Лени, когда человек оказывается в критической ситуации, например, в ледяной воде – без разницы, кто он и чем занимался. Важно только одно – скорость реакции. Если бы молодая дама не нахлебалась воды сразу, а успела закричать и продержалась всего пару минут, она осталась бы жива.

– Это точно, – кивнул Пападокис. – Считай, ей повезло, что тело вообще нашли. Оно зацепилось за буй, которому там взяться неоткуда. Так что родня бедолаги получит не только могилу, но и страховку. Вот если с гостями подобное случится, тогда получим уже мы, будут серьезные проблемы. Наше счастье, все гости живы и здоровы…

– Пока что живы и здоровы, – уточнил Бьёрн. – Видел? Пришло штормовое предупреждение. Боюсь, завтра придется отменять экскурсию по фьордам.

– Отменять экскурсию, конечно, морока, но если погода портится – дело серьезное. Север шутить не любит, здесь шторм поднимется за считаные минуты.

– Так что избегайте бродить по палубам, Лени, особенно ночью! – Бьёрн приобнял меня за плечи и подвел к двери. – Вы просто перенервничали с непривычки. Идите к себе, отдохните, почитайте книжечку…

По дороге в каюту я чувствовала себя редкостной дурой и в глубине души жалела, что не послушалась Андреса. Может, он и ненормальный, даже преступник, но никак не глупый человек. Лучше было промолчать! Старших офицеров волнуют исключительно гости, никому нет дела до девчонок из стран, названия которых придется долго искать на карте. Одно слово «персонал» – мы не многим лучше рабов, только что плетями не хлещут. Случись что со мной – тоже никому не будет дела. Близких, готовых броситься мне на выручку и поднять вселенский шум, у меня, считай, нет. Друзья далеко. Значит, надо сидеть смирно и меньше соваться в чужие дела – особенно если не понимаешь, что происходит на самом деле. Невеселые мысли я попыталась зачитать остатками «Плохой сестренки», которую до сих пор не вышвырнула за борт во избежание штрафа за утерю библиотечной книги. Какое-никакое, а корабельное имущество.

…Руки Мистрис сжимались на горле девчушки все сильнее, она ощущала себя точно такой же маленькой, обиженной девочкой, которая силой удерживает голову своей обидчицы под водой и кричит: «Плохая, плохая, сестренка!»

Очень скоро жертва престала сопротивляться, последние пузырьки воздуха выплеснулись из побледневших губ.

Мистрис выдернула руки из воды и оглянулась – хозяин дома стоял в дверном проеме и смотрел на нее с загадочной улыбкой. Его психиатрический эксперимент удался! Он смог вернуть Мистрис память – память о забытом преступлении, смерти ее сестры-близнеца. Трагическое происшествие раскололо личность самой убийцы. Она пыталась возместить потерю сестры и стала играть роли двух девушек одновременно – хорошей и плохой. Каждая часть ее личности не помнила ничегошеньки о другой – до тех пор, пока хозяин дома и психиатр по роду занятий, в силу своих дурных личных наклонностей, не повстречал Мистрис и не разгадал ее тайну. Он искренне полюбил измученную собственными страстями молодую женщину и хотел сделать ей подарок – вернуть цельную личность…

Его речь изобиловала научными терминами – Мистрис почти не слушала, она с ужасом смотрела на полную воды ванну. Вода продолжала течь, пока мраморная чаша не наполнилась до краев. Прозрачная, чистая, вода готова смыть все ее грехи.

Мистрис улыбнулась. Она подошла к хозяину дома, обвила руками его шею и впилась губами в чувственный рот, кончики их языков соприкоснулись в порыве страсти. Она попятилась к ванне, увлекая его за собой, потом оттолкнула, схватила за волосы, резко подтащила к краю ванны и сунула под воду.

Он сопротивлялся недолго, по его мускулистому телу прокатилась последняя сладострастная судорога, оно обмякло и выскользнуло из пальцев Мистрис. Она вышла из ванной, сорвала портьеру, завернула утопленника и, дождавшись ночи, оттащила к ближайшему каналу и столкнула в воду. Мутный поток понес его к мосту.

Мистрис следила за мускулистым телом, даже в смерти сохранившем совершенство, пока оно не исчезло из вида. Затем вернулась в особняк, тщательно вымыла руки под краном, стерла с лица хищный грим и с наслаждением искупалась в той самой воде, которая только что отняла жизнь молодого человека. Затем тщательно вытерла волосы, уложила в простой, скромный узел на затылке и вернулась в гардеробную. Она облачилась в платье горничной, подвязала передник, аккуратно расправила складки и оглядела себя в большом зеркале.

Девушка в одежде горничной поднялась в кабинет, устроилась за громоздким дубовым столом и стала просматривать в газете раздел объявлений о найме прислуги.

Сестренка готова была постучаться в любую дверь.

Кто знает, хорошей или плохой она окажется на этот раз?

Книжка заканчивалась вопросительным знаком, я все продолжала вертеть ее в руках – почему такие романы считают эротикой? Значит, кому-то это нравится, кого-то возбуждают все эти плетки, раны, ожоги, удавки на шее, сладострастные судороги, пузыри изо рта, совершенное в смерти тело утопленника? Или утопленницы?… Мне было никак не отделаться от мыслей о погибшей девушке. Герр Бьёрн прав: продержись она хоть немного, сохранила бы жизнь. Иногда вода в Осло-Фьорде ледяная, едва-едва дотягивает до 4–6 градусов по Цельсию, даже лед в ней не тает. Прозрачные, леденцовые кусочки покачиваются, пока волны не прибьют их к берегу. Можно долго любоваться ледяным крошевом, похожим на кружева. Для человека эта красота несет погибель – спазм сосудов от перепада температур способен убить даже тренированного пловца быстрее холода. Но сейчас уже весна, весь день светило солнце – это значит, что верхний слой воды прогрелся – не слишком, до семи или даже десяти градусов. Все равно это очень и очень холодно, слишком холодно, чтобы добраться до берега, но уже не смертельно. Если интенсивно двигаться, в такой воде можно продержаться – пусть всего несколько минут, и успеть закричать. Шли учения, на палубах было полно народу, ее бы сразу услышали и вытащили. Но она не закричала, тело успело остыть, его отнесло черт знает куда, далеко от борта…

Что это значит? Значит только одно: она уже была мертвой. Ее сначала утопили, оставили тело в холодной воде – чтобы скрыть настоящее время смерти, которое определяют по температуре тела. (Когда отлетела душа тетушки Хильды, она была в доме совершенно одна. Мы не знали, сколько она там пролежала, врачи настояли на вскрытии. Когда мне выдавали медицинское заключение, то объяснили, зачем это было нужно.) Труп спустили за борт, когда представился подходящий случай, а спасательный жилет выкинули следом, в итоге его нашли в другом месте. Уверена, все было именно так.

Я натянула свитер и хотела выбежать из каюты. Но убедила себя остаться на месте, только растянула ворот до самых глаз и тяжко задумалась.

Разумеется, я могу пойти к герр Хольмсену и развлечь его своей новой «гипотезой», а могу действительно написать жалобу в полицию Осло или прямо в прокуратуру. Но беда в том, что не только полиция Осло знает меня, я этих типов тоже неплохо изучила. Они весьма занятые люди: пишут отчеты и проводят совещания о том, как день ото дня улучшается криминальная обстановка, а остальное время уговаривают себя и друг друга, что Осло – самый безопасный город Европы. Если бы любознательный пьянчуга Харе Холле [24] существовал в реальности, его турнули бы со службы еще в прошлом веке. Только два фактора могут вывести герр полицейских из блаженного анабиоза: приказ министерского начальства или скандал, раздутый в прессе. Сейчас ни того ни другого не будет. Они просто переложат документы бедной девчонки из прозрачного пластикового файла, который получат из службы безопасности судовой компании в более экологичный бумажный пакет для хранения доказательств, припечатают штампом «Смерть в результате несчастного случая», и дело будет закрыто.

Закрыто для них, но не для меня. Мне еще болтаться по волнам в этой гигантской жестяной коробке два месяца вместе с убийцей! Кошмары наползали на меня из-под двери вместе с темнотой, я поджала ноги и по-детски накрылась с головой одеялом. Совсем не факт, что ее убили на вечеринке, нет у меня никакой уверенности, что там была именно она. Выходит, сделать это мог любой, абсолютно любой!

Ванны, бассейны с морской водой, душевые, раковины и крепкие руки – доступные средства, они имеются у всех. Криста, суеверная горничная, наверняка что-то знала, поэтому сбежала без всяких раздумий, но мне посреди свинцовой ледяной воды и отвесных стен фьордов скрыться будет некуда.

Что мне делать?

Интересно, если сидеть тихонько, никто не догадается, что я такая умная?

Как минимум один человек уже знает, что я говорила с Кристой и что-то пронюхала про его делишки – мой падший ангел, Андрес, не случайно взялся пугать меня. Если он сам лично выбирал и отправлял стюардов развлекать гостей, то рыльце у него в пушку. Конечно, проституция в Норвегии разрешена, но сводничество – уголовное преступление. Кто убил один раз, тому нечего терять. Значит, убийца, кем бы он ни оказался, не остановится.

Всю ночь я мучила себя, представляя картины, одну страшнее другой, практически не спала, подхватилась с койки раньше обычного и поплелась в офис и уже на дальних подступах поморщилась от тошнотворного сладковатого запаха, недоумевая, откуда ему взяться, пока не обнаружила его источник.

Прямо у дверей моего офиса стоял букет. На этот раз из лилий.

Любимый цветок декадентов былых времен имел отвратительный ржавый цвет и распространял запах падали и тлена. На лепестках застыли бурые точки, похожие на брызги запекшейся крови. Я очень хотела завопить во все горло. Но мой крик разбудит пассажиров как минимум на двух уровнях выше, пришлось ограничиться глубоким вдохом, открыть офис и внести букет внутрь. Вместо визитной карточки в него был вложен новенький томик «Плохой сестренки».

Страшные люди?!? Люди, от которых надо бежать без оглядки…

Но я не знаю, кого Криста имела в виду, когда так сказала. Компания мадам Дюваль не могла меня видеть! «Они не знают про меня!» – повторяла я, как мантру. Однако мир вокруг не спешил меняться – цветы продолжали смердеть на всю комнату, а сердце в груди грохотало, как набат.

Да, очень похоже, что на тематической вечеринке они разыгрывали сценки из романа. Да, ключевой момент в сюжете – утопление. Это ничего не доказывает – с точки зрения представителя закона. Если я хочу, чтобы меня услышали и защитили, я должна иметь более основательные доказательства…

Доказательства чего? Своих страхов?

Нет, не так. Я должна убедиться, что действительно что-то было. Успокоюсь, если ничего не было, или смогу торговаться, когда очередной прекрасный негодяй прибежит меня пугать. Понятно, что запись с камер наблюдения мне никто не позволит просмотреть еще раз. Скорее всего, ее уже стерли. Даже пытаться нет смысла, только зря подставлю ребят из охраны.

Но! Все на этой вечеринке было таким искусственным, таким постановочным…

Сомнительно, что бы все представление устроили для камер службы безопасности. Потом, это не первая их вечеринка, а в люксах официально камер наблюдения нет.

Кто-то должен был снимать. В постиндустриальную эпоху не нужны операторы, обученные крутить ручку кинокамеры, или громоздкие монтажные. Пусть профессионалы киноиндустрии, с которыми частенько выпивал Олаф, негодуют сколько угодно, но кино сегодня может снять абсолютно любой. Мне не надо ломать голову, кто именно – я вытащила пальцы из волос, – строгая хозяйка наверняка контролирует процесс и подгрузила пикантное видео себе в айпад.

Попрошу Анонимуса взломать ее игрушку! Я вытащила из стола свой планшет – практически новенький, мне так не хотелось возвращаться за старым к Олафу, что я купила себе этот. Десять дюймов и есть десять дюймов, загрузила почтовый агент и снова остановила себя: нельзя никого в это втягивать!

Если я права – то являюсь источником повышенной опасности для всех, с кем контактирую, а если ошибаюсь? Темная сторона Всемирной паутины будет считать меня идиоткой со склонностью к паранойе.

Нет. Мне придется рискнуть и поступить иначе: подменить гаджет мадам Дюваль своим разряженным девайсом и попробовать покопаться в нем, пока королева эротической прозы обозревает фьорды с экскурсией.

Слава великому яблочному королю Джобсу, который вложил в руки богатых и знаменитых вполне стандартный гаджет, избавив мир от эпидемии позолоченных мобильных брусков с кнопками из топазового стекла. Конечно, истинный фанат надкушенного яблока опознает свой драгоценный планшет из тысячи, даже отключенным. Но мадам Дюваль не похожа на энтузиаста цифровой техники – ее гаджет тоже выглядел новым, елозила пальцем по экрану она не слишком уверенно. Навряд ли у нее сложные пароли и система защиты, а с простенькими я справлюсь. Я запустила в своем планшете все энергоемкие приложения разом, чтобы быстрее разрядить. Экскурсия запланирована сегодня после ланча – времени в обрез.

Не помню, что я ела, но запила перекус двумя чашками двойного эспрессо, чтобы накопить достаточно решимости. Никакой гарантии, что мой план с подменой удастся. Я приблизилась к двери «Алого люкса», зажмурилась и пробормотала «Я ставлю эксперимент» – нас учили этой небольшой психологической уловке, позволяющей снять страх неудачи, и постучала.

– Я хотела бы поблагодарить мадам Дюваль за цветы… – объясняю еще одному высоченному красавцу, он пропустил меня внутрь.

– Минуту, я приглашу мадам.

Апартаменты действительно был обставлены с избыточным пафосом.

Поразительно, как реальность отличается от рекламных снимков и роликов! Так называемый «Алый Королевский Люкс» описывают как каюту повышенной комфортности с эксклюзивным дизайном помещений. Действительно, от круизных лайнеров ждут чего-то воздушного, светлого и волшебного! Но здесь на меня с порога опрокинулось сочетание фиолета, черного и алого. Оно подавляло, даже несмотря на рассыпанные по интерьеру золотые элементы декора, обилию которых позавидовала бы сама Донателла Версаче. В центре помещения сверкающим водопадом стекла струилась гигантская люстра. Она была включена – серое небо нагоняло мрак и портило прекрасный вид на море. Эклектики помещению добавляло уже знакомое мне готическое кресло, чужеродное, как обломок кораблекрушения. Но планшета мадам нигде не видно. Похоже, хозяйка отличается завидной аккуратностью – личных вещей на виду совсем немного. Чуть приподнимаюсь на цыпочки и пытаюсь угадать, что скрывается за приоткрытой дверью: спальня с огромной круглой кроватью под алым, как свежая кровь, покрывалом? Закуток с барной стойкой? Или ванная?

Сердце у меня подпрыгнуло к самой ямочке между ключиц – не сомневаюсь, что там стоит громадная ванна с зеркальным потолком и мраморной облицовкой. Холодный камень с серыми разводами, похожими на веточки лишайника.

Мадам появилась раньше, чем я смогла разглядеть.

Появилась, отодвинув полупрозрачную перегородку, и улыбнулась мне, нисколько не заботясь о естественности. Ее губы были подчеркнуты пронзительно-алой помадой, но в самом лице нет ничего примечательного или запоминающегося. В руках мадам Дюваль держала жилет из полярной лисы – какое безобразие, что это обреченное гламурными тварями на смерть животное до сих пор не внесено в перечень охраняемых видов! Но сегодня я не могу отвлекаться от своих целей.

– Огромное спасибо за книгу, мадам Дюваль! Цветы тоже чудесные. Смотрите, я их сфотографировала, – вынимаю планшет (он на последнем электрическом издыхании), демонстрирую ей снимок.

– Да, очень мило. – Ее четко прорисованная бровь вздрогнула. – Вы тоже очень милая, с такими наивными веснушками.

– Спасибо! – я улыбнулась во весь рот, как Джокер. Надеюсь, вышло достаточно глупо. – Ой, у вас такой жилет – это Гуччи?

– Нет, Фэнди.

– Давайте я вас сфотографирую в нем? Великолепно смотрится в таком интерьере!

Старая добрая лесть еще никогда и никого не подводила. Мадам набросила жилетку, надвинула шляпу на самые глаза, вручила мне свой планшет и эффектно устроилась на поручне кресла. Потом принялась глубоко изгибаться на фоне люстры, почему-то я подумала, что она бывшая циркачка или гимнастка. Действительно, чтобы избить взрослого, спортивного мужика хлыстом до первой крови требуется сильная рука и определенный навык. У нее крепкие пальцы и тренированные мышцы, это заметно даже через облегающий черный свитер. Я посоветовала:

– Одевайтесь теплее на экскурсию, погода грозит испортиться.

– Хорошо, – она заглянула за перегородку, видимо, перебирает гардероб.

– Я пойду, до свидания, – чуть подрагивающими пальцами кладу свой планшет на столик и уношу с собою ее.

– Да-да. До свидания!

По коридору я пронеслась, как вихрь, выскочила в боковой переход, устремилась к палубе, обеими руками прижимая к груди свой трофей.

9

Клятые стюарды! Накрапывает дождь, а у них и в мыслях нет протереть пол. Я дважды поскользнулась, пока бежала по боковому проходу к шлюпкам. Если бы не догадалась сменить туфли на ботинки, наверняка убилась. По-весеннему растрепанные тучи теснились в небе, швыряя вниз капли вперемешку с горстями ледышек, обиженное море стало серым и взволновалось. «Контесса Анна» – слишком большое и современное судно, волнам такой силы не раскачать его всерьез, вот насчет катеров, на которых гостей должны доставить в глубь фьорда, – сильно сомневаюсь. Холодный ветер пропитался запахом снега, который разучился таять – значит, конца ненастью не предвидится.

Но, даже если прогулка не состоится, пройдет какое-то время, прежде чем мадам Дюваль обнаружит подмену. Если это случится, попробую оправдаться ошибкой. Могла же тупая обслуга перепутать две абсолютно идентичные белые плоские коробочки? Я успокаивала себя, как могла, но нервы были на пределе. Казалось, каждый встречный таращится на меня, как на преступницу, и готов броситься в погоню. Глазки камер наблюдения осуждающе поглядывали на меня из всех углов.

В скудно освещенном проходе каждый мой шаг отдавался гулким эхом, которое долгим отзвуком шелестело в ушах. К лодке я бежала, не оглядываясь: мне казалось, что следом за мной по лужам шлепают чужие толстые подошвы. Я торопливо подняла угол водонепроницаемого чехла над спасательной шлюпкой и юркнула вниз. В этой темноте мне сразу стало спокойнее. Темно, тепло, разгулявшийся ветер покачивает мое убежище, как колыбель, еще немного, и я усну. Сон – здоровая реакция организма, наступающая после стресса. Но мой стресс еще только в начале, пришлось до боли ущипнуть себя за бедро. Оказывается, я неудачно сломала ноготь о веревки, но даже не заметила боли. Теперь палец саднил и пачкал кровью экран.

Потом вытру. Так, почта – надо запомнить на всякий случай ее профили под разными никами, чаты – интересно, но времени в обрез, если сама не сумею накопать ничего интересного, попрошу Великого и Ужасного Анонимуса взломать почту и ее закрытые группы на ФБ.

Быстро-быстро листаю фотоальбом – сплошное мясо! Практикующие любители эротической прозы во всей неприкрытой – в буквальном смысле – красе. Я уже готова была признать всю затею провальной, с извинениями вернуть мадам ее яблочного спутника и принять версию несчастного случая. Вдруг впечатляющая подборка мускулистых эпилированных торсов и крепких задов, разукрашенных ссадинами и ранами, сменилась прямо-таки пасторальными сюжетами. От неожиданности мне даже показалось, что лодка дернулась и заскрипела. Может, ветер усилился? Надо торопиться – моя помощница предупреждена, что я задержусь после обеда, но не целую же вечность!

Ей придется обождать еще какое-то время: на снимках замелькали стюарды за работой. Парни в униформе выглядели скучно, как в рекламном буклете или даже в резюме. Зато девушки вели себя, как настоящие актрисы: смущенно улыбались, краснели, прятали руки под передники и даже прикрывали ротики ладошками. Все они были блондинками, у многих по коже рассыпались жизнерадостные веснушки. Моя угрюмая личность с поджатыми губами выглядела диссонансом в этом ряду. Опять! Очень неприятно узнать, что тебя тайком снимают люди со странностями

Хуже только лежать под брезентом в спасательной шлюпке – скамья впивается то в бок, то в шею. Порывы ветра становятся резче, струи дождя нещадно лупят по брезенту, еще немного, и разгуляется настоящая буря, а здесь все провоняло сигаретами. Когда лодку в очередной раз качнуло, под руку мне прикатилась недопитая бутылка, под скамейку запихано полно мусора – обертки от шоколадок и упаковки от презиков. Как люди еще и трахаться умудряются в этой тесноте и духотище?

Я передернула плечами, чтобы немного размять их, перевернулась и потерла шею. Возможно, мадам питает тайную слабость к светленьким девчонкам в униформе?

Сомневаюсь…

Во всяком случае, в двух книгах я не обнаружила ни одного бисексуального эпизода. Скорее снимки девушек отправляли кому-то, чтобы получить одобрение на участие в этих своеобразных развлечениях. Если так – они точно снимали, а потом отправляли видео заказчику. Где-то он должен быть, этот гребаный фильм…

Лодку снова сильно тряхнуло. Неужели канат разорвался? Не может быть – я сама лично проверила все крепления во время последних учений. Просто ветер. Возвращаюсь к меню – Олаф любил попрекать меня тем, что я «все усложняю». Пусть так, но все мои усилия не имеют смысла, пока я не загляну в редактор видео.

Сейчас… перебрала несколько роликов, пока не добралась до заявочного кадра с мраморной ванной. Через бортик были переброшены мокрые светлые волосы. Нет, не хочу смотреть на такое! Но придется. Я должна быть уверена на сто, на двести процентов, только так я смогу решить, что делать дальше. Мой палец медленно накрыл треугольник, запускающий видео…

Ой-ё…

Ощущение, что в борт ударила очень большая волна – что-то надо мной механически звякнуло, шлюпка подпрыгнула, проплыла несколько метров по воздуху, спикировала носом вниз и стремительно полетела в холодную морскую пучину. Я бросила планшет не помню куда, успела перескочить из носовой части лодки к баку, чтобы суденышко сохранило равновесие и не зарылось носом в воду. Свалюсь в воду, промокну – все. Мне конец!

Главное, продержаться немного, совсем немного – все зависит от первых секунд.

В эти секунды мои мысли неслись в голове по кругу, искрошенные, как овощи в блендере, но все равно не поспевали за тем, что происходит. Сверху прямо в меня летел противопожарный багор, я чудом успела перекатиться – он пришпилил чехол к обшивке днища и застрял практически вертикально, в пробитые щели сочилась вода. Шлюпку швырнуло и потащило вверх, волна поднялась серьезная, с неба сыпалось мелкое, слепящее снежное крошево, лайнер нависал надо мной мрачной черной громадой. Там, наверху, тоже не сладко: ветер завывает в проходах и коридорах, лужи покрылись льдом, поручни и ступени за считаные минуты обросли ледяной коркой. Пройдет совсем немного времени – и команду выгонят скалывать лед, меня заметят и вытащат!

Главное, продержаться до этого момента, потому что ближайшая волна в щепки разнесет мое утлое суденышко о борт гигантского лайнера, никто не услышит ни треска, ни моего крика. Если только… Я ухватилась за веревку, торчавшую из люверса, намотала ее на ладонь и потянула чехол вверх, пытаясь поймать ветер – если я смогу закрепить это подобие паруса сверху за багор, как за мачту, развернуться в галфвинд [25] , то буду какое-то время скользить вдоль борта. Меня не расшибет сразу – если повезет, я продержусь достаточно долго и дождусь подмоги.

Там, наверху, сейчас не до меня: персонал убеждает гостей сидеть в каютах и сбивается с ног вокруг жертв морской болезни. Неутешительные мысли подстегнули меня, я исхитрилась закрепить крепкое, водоотталкивающее полотнище, перепрыгнула через скамью, потянула его на себя – почти как серфинг, только вместо наслаждения от скорости и ласковых солнечных лучей тебя бьет мокрый кусок ткани, а в лицо летят обжигающие ледяные брызги. Пока я елозила коленом по скамье, пытаясь закрепить нижний угол импровизированного паруса шкотом [26] за уключину, с борта судна плюхнулся в воду спасательный плот.

Мне пытаются помочь!

Пока я снова схватилась за край тряпки и попыталась подойти поближе, по тросу кто-то съехал сверху прямо на плот. Бурное море разделяло нас, льдинки впивались мне в лицо, как острые стекляшки, приходилось щуриться, глаза слезились от ветра, а лицо спасателя было скрыто капюшоном куртки, только спецжилет оранжевым пятном просвечивает сквозь снежную мглу.

С каждой новой волной трос, к которому крепился плот, натягивался сильнее, наконец, растянулся на всю длину, зазвенел, как струна, и лопнул! Плот отбросило в сторону, он отчаянно завертелся. Палатка на нем не успела развернуться – либо плот был поврежден, либо не успел наполниться воздухом, и стал погружаться все глубже. Я подобралась поближе – насколько вообще было возможно – и протянула весло человеку на нем, закричав:

– Хватайтесь, иначе утонете!

После нескольких неудавшихся попыток ему удалось уцепиться за весло, я подтянула его вместе с остатками плота к шлюпке. Вода уже уверенно перехлестывала через борта – надувные баллоны, из которых они состояли, стремительно скукоживались.

– Прыгайте! Прыгайте в шлюпку! Скорее! – я отчаялась докричаться сквозь ветер и так дернула весло на себя, что сама чуть не свалилась. От рывка человек буквально перевалился через борт, попытался выпрямиться и поправить капюшон.

От неожиданности и испуга я готова была выскочить в ледяную воду – рядом со мной оказался Андрес! Только не он! Сейчас спихнет меня в воду, огреет веслом, и все – никто не докажет, что я – не жертва стихии.

Я выставила перед собой руку, попятилась, забыв про парус и все остальное:

– Нет! Оставайтесь там!

– Лени! – он сдвинул капюшон назад – несколько бойких снежинок тут же запутались в его золотистых прядках – и тоже протянул руку ко мне. Кажется, он впервые назвал меня по имени, а не официальным, веющим прохладой «фру Ольсен». – Лени, все не так… как вы думаете! Я видел…

Шлюпка взлетала на самый гребень волны – вода больше не угрожала расшибить ее о стальную обшивку лайнера. Оглядевшись, я обнаружила, что течение отнесло нас довольно далеко от судна. При такой дрянной видимости вся надежда только на сигнальные дымовые шашки, которыми комплектуют спасательные плоты. Тщетная надежда! Плот ушел под воду раньше, чем мы успели снять с него хоть что-то полезное.

Лайнер удалялся от нас. Если капитан принял решение пережидать непогоду в открытом море, значит, просвета в этой круговерти не предвидится. Море мотало наш утлый челн из стороны в сторону, Андрес пытался удержать отяжелевший от влаги плот, все дальше свешивался за борт, вода плеснула ему в лицо:

– Черт!

Мне пришлось ухватить его за ворот спасательного жилета:

– Бросьте! Плот непригоден!

– Как же так?! Почему так?.. – Негодование Андреса напомнило мне мальчишку, которому вместо вожделенной игрушечной железной дороги бабушка на Пасху вручила сборник псалмов.

Канат опять больно врезался мне в ладонь, я крикнула:

– Лучше помогите. Надо править туда, – я без большой уверенности ткнула пятерней в смутную полоску берега. – Во фьордах вода спокойнее…

– Весь лед несет к берегу… Шлюпку затрет и расшибет о скалы!

– Нет! Волна высокая, проскочить в пролив вместе с ней – шанс выбраться живыми!

– На воде нас быстрее найдут!

Никто нас не ищет и не будет искать, пока штормит. Если вообще будут искать. Ветер относит слова, колючие снежинки залетают прямо в рот и тают на горячем языке, на теплой коже. Спор отнимает драгоценное тепло и силы, нет времени переубеждать Андреса. Я нахмурилась:

– Найдут – отлично! Если мы околеем – найдут наши трупы. Надо двигаться, чтобы согреться и выбираться самим. Быстрее выбираться!

– Лени… – Я могла разобрать только отдельные звуки да любоваться его спортивными, гибкими, как пружинная сталь, движениями. Не думаю, что раньше ему приходилось иметь дело с яхтами. Но вдвоем у нас все равно вдвое больше шансов выжить. Я страдаю настолько завышенной самооценкой, чтобы взять и поверить, будто Андрес примчался ко мне как добровольный спасатель. Боюсь, он успел натворить что-то такое, что заставило его срочно покинуть судно. Но если вместе мы утопнем прямо сейчас, будет не до разрешения романтической дилеммы, кого я повстречала на борту белоснежного круизного лайнера – ангела или демона.

Я пыталась удержать хлопавший угол ткани и крикнула:

– Потом объяснишь… Лучше помоги!

Объединив усилия, мы смогли вернуть брезенту статус паруса, кое-как выровнять лодку к ветру и развернулись к берегу, контур которого был намечен в белесой мгле. Течение было на нашей стороне, наше плавсредство быстро продвигалось к берегу, кусков и целых глыб льда вокруг тоже становилось больше – один такой здоровенный мини-айсберг мы едва успели отпихнуть веслом. Нам не надо было вычерпывать воду, поскольку пробоины от багра затянулись льдом. Но когда шлюпку стало мотать у берега, хрупкий ледок подтаял, и вода стала опасно хлюпать под подошвами ботинок.

Чем ближе мы подбирались к берегу, тем увереннее чувствовалось лукавство весенней погоды: секущая ледяная крошка сменилась влажными хлопьями, потом и вовсе туманом, густым, как сливочный суп. Разглядеть узкие, закованные в камень проливы, за которыми море разливается фьордами, непросто. Глаза разболелись от напряжения – я не могу толком разобрать выражение лица Андреса, где уж разглядеть береговую линию. Мы здорово вымотались и продрогли. Когда полупустая бутылка виски, которую я впопыхах сунула в карман, чтобы не споткнуться, и почти забыла о ней, вывалилась, я подобрала ее, открутила крышечку и отхлебнула. Умиротворяющее тепло растеклось по гудевшим от усталости мышцам, я протянула остаток Андресу – еще пригномится от холода раньше меня, придется таскать его за собой, а потом объяснять, что да как, то еще удовольствие:

– Хочешь?

Он оглядел бутылку с долей недоверия, но все же сделал глоток:

– Откуда это у тебя? Ты спряталась, чтобы напиться?

– Нет! Нашла… здесь, в шлюпке… – наш разговор снова оборвался.

Дед частенько говаривал, если кто решил выпить в море, то надобно плеснуть в воду, хоть самую малость, чтобы задобрить старинного морского духа Ньёрда, известного бедокура и выпивоху. Но я пренебрегла этим правилом, видно, суровому древнему ванну, хозяину морей и ветров, такое не понравилось. Он без промедления ниспослал нам высоченную волну, увенчанную седым гребнем из ледяных бляшек. Я чудом успела схватиться за борт шлюпки, раньше, чем меня вышибло прямо на острые камни. Нас отделяло от фьорда всего несколько секунд ужаса!

10

Шлюпку словно переместили в другую реальность.

Неистовый рев прибоя стих, ветра больше не было, а туман превратился в легкую прозрачную дымку. Юная изумрудно-зеленая травка пробивалась повсюду, голубоватые языки льда тянулись к вершинам скал и терялись в дымке. Лужицы сверкали там и тут, как рассыпанные драгоценности, а вода в самом фьорде – пронзительно-синяя и спокойная. Но никто не знает, что скрывается в ее вековой толще. Не удивлюсь, если однажды там обнаружат мифических «плотоядных арктических червей» или вполне реальных реликтовых водных хищников. Но меня пугает вовсе не это.

Шлюпку протащило по каменному коридору, превратив борт в щепки. Вода спокойно заливалась внутрь – мы, не сговариваясь, бросились сдирать промокший брезент: каждый килограмм сброшенного веса дарит нам еще несколько драгоценных секунд форы в состязании с ледяной водой.

Фьорды не просто глубокие заливы – это заполненные морем разломы в прибрежных скалах, они очень глубокие, и вода в них всегда остается ледяной, как сердце без любви. Насколько это холодно, скоро узнаю на собственной шкуре – лодка погружается все глубже. Предательская влага просачивается в мои ботинки, они тяжелеют, стаскиваю и бросаю за борт промокшую куртку – мне она больше не нужна – и лихорадочно расшнуровываю ботинки:

– Лени, ты что?

Глупый вопрос, но Андрес смотрит на меня изумленно, как пятиклашка на стриптизершу. Неужели это выглядит, как будто я собираюсь загорать топлес или заняться сексом? Объясняю:

– Нам не выплыть в одежде!

По большому счету, принципиальной разницы утонуть в ледяной воде или замерзнуть среди травы и голых камней – никакой. Но здесь, на севере, у человека настолько мало шансов выжить, что приходится дорожить каждым. Меня с детства приучили идти до конца – даже если в конце рискуешь упереться в сплошной серый камень, гладкий, как берега этого фьорда. Следом за курткой я сбросила форменный пиджак – бейдж с моим именем, приколотый к карману, выглядит особенно нелепо. Затем жилетку… Не оглядываясь на Андреса, оттолкнулась ногой от скалы, поплыла – туда, где фьорд резко сворачивает за серые скалы.

Я знаю, там он разливается, как озеро. Прекрасное и гладкое водяное зеркало среди низких зеленых берегов. Там ветки кустарников клонятся к самой воде. Там мягкая весенняя трава. Там… – ледяная вода сначала обожгла меня так, что в глазах потемнело. Все исчезло. Потом мир вернулся ко мне полосой пронзительно яркого неба, я удивилась, что каким-то образом мое тело еще держится на воде, руки и ноги движутся – никакой моей заслуги в этом нет. Я не понимаю, почему так происходит. Наверное, тело умнее разума или просто больше хочет жить. Единственное, что я знаю, – нельзя опускать голову, нельзя глотать эту чудесную синюю-синюю воду, нельзя опускать лицо вниз, нельзя позволить духам этого холодного водяного царства зачаровать меня окончательно и увлечь в бездонную синеву.

Я пыталась вдохнуть – и не могла: легкие испуганно сжались, лицо опрокинулось в воду, а рот открылся, как у рыбы. Синева заглатывала меня в свое бездонное чрево, еще немного, и я тоже стану рыбой – юркой серебристой рыбкой, которая сроднилась с холодной водой. Мое сознание уплывало в сиреневую зыбь… собственное тело казалось мне серебристым и прохладным, без страха неслось вниз, где среди немыслимых глубин стоит замок подводного могучего ванна Ньёрда. Сквозь толщу вод я устремляюсь прямо к нему – красавцу с белоснежной шевелюрой и рельефным торсом. Подводное течение окутало меня нежной пеной и несло прямо к нему, вокруг вилась стайка золотых рыбок и волнительно щекотала кожу. Морской дух приблизился ко мне, нежно провел рукою по щеке, задержал пальцы на подбородке и поцеловал. Его губы были живыми и теплыми, совершенно как человеческие!

Это тепло медленно перетекало в мое тело и возвращало мне жизнь…

Веки вздрогнули, в просвете век надо мной обозначилось серое, облачное небо, с редкими проблесками голубизны, мелкие камешки впивались в спину. Бодрый прохладный ветер прикасался ко мне, а поцелуй продолжал длиться, как связующая нить между двумя мирами. Резко открываю глаза – прямо надо мной склонился мужчина, прядь его светлых волос касалась моей щеки. Я узнала его и молниеносно вспомнила, в каком я мире, вспомнила все, что произошло с нами в штормовом море и еще раньше. Вздрогнула, резко села и оттолкнул его.

– Лени! Я хотел тебе помочь, сделать искусственное дыхание… Ты едва не утопла!

«Как та, другая, обреченная девушка?» – хотела спросить я, но не смогла. Плечи мои передернулись, внутренности свело сильным спазмом, пришлось отвернуться и наклониться – вода, чистая память о подводном мире, выплескивалась из меня обратно. Когда я успела так наглотаться? Действительно тонула? Пока пытаюсь отдышаться, кожа покрывается мелкими пупырышками от холода. Надо искать укрытие – грот, пещеру, берлогу – что угодно, закрытое место, где возможно сохранить тепло. Я попыталась встать, чтобы оглядеться, но Андрес удержал меня:

– Нет, лучше не вставай, ты совсем продрогнешь на ветру. Я не верил, что ты выживешь, даже когда вытаскивал тебя. Ты была совсем холодная, просто ледяная. Мне пришлось обнять тебя… Спасательный жилет удержал нас обоих на воде. Иначе мы лежали бы там, на дне. Лежали бы рядом с тобою, вдвоем. Только ты и я – никого больше…

Его голос, он сам – это странный, противоречивый тип – пугали меня больше, чем ледяная вода и холодный ветер, вместе взятые. Зачем он увязался за мной? Чего он хочет на самом деле? Возможно, насладиться моей агонией? Ощущение близкой опасности выплеснуло порцию адреналина в мою кровеносную систему, стало немного теплее, я готова была вскочить и броситься бежать. Но всего лишь немного откатилась в сторону, насколько смогла, и пробормотала:

– Держись от меня подальше!

– Хорошо. Но так мы сильнее замерзнем.

Мой визави собрал вокруг несколько веток и попытался поджечь этот веник зажигалкой. Комичное зрелище, толку от которого ни на грош. Не будь мне так худо и холодно, я бы рассмеялась и спросила, был ли он образцовым бой-скаутом?

Но сейчас не до глупостей – если то, что я увидала, не есть галлюцинация из-за длительного кислородного голодания мозга под водой, нам очень, просто фантастически повезло. Потому что я увидала крышу.

В Осло такие крыши, покрытые вместо рубероида слоями дерна, мха, травой или даже более значительной растительностью, принято называть «экологическими». Но здесь, в суровых малообжитых землях, такая крыша считается самой обычной, потому что прекрасно сохраняет тепло, а переплетения корешков растений не дают ей провалиться под грузом снега и льда. Такие устраивают в жилых домах, выстроенных на старинный манер, хозяйственных постройках, загородных домиках – у кого они, конечно, есть. Но самое главное, такими кровлями издревле покрывают зимовья рыбаки и охотники.

Зимовья – не такая уж редкость. Таскать на себе лишний груз по морозу никому не охота, и со старых времен повелось сваливать его в таких строениях, где он хранится между вылазками за рыбой или зверем. Зимовья считаются собственностью коммун или отдельных семей. Конечно, оказавшись в таком домике, хочется завернуть про особый дух честности и всеобщего братства, унаследованный норвежцами от викингов. Куда только девается этот дух, когда ребята дерутся на рок-фестивалях в Тромсё? Но если смотреть реалистически, при такой неравномерной и низкой плотности населения, как в Норвегии, крушить и грабить зимовья некому. Экологических поселений раз-два и обчелся, сельские общины вымирают, рыбу ловят тральщики, а перерабатывают морские платформы, больше похожие на порождение фантазии мастеров паро-панка. Про старые домики с живыми крышами просто-напросто забывают. Но во мне память о них живет с детства, когда мы с приятелями устраивали вылазки к безлюдным островам, на отшибе от обычных рыбацких трасс. Холода берегут деревянные стены от гнили и грибка, и каждую весну на крышах пробивается свежая травка. Как на этой, которую я вижу сейчас.

– Нет, мы не замерзнем, если доберемся туда, – я указала рукой в сторону покрытого травой ската крыши. – Там зимовье. – Пытаюсь встать на ноги, чтобы первой добраться до жилища, но мои колени буквально подкосились, я не упала только потому, что Андрес успел подхватить меня и, не спрашивая моего согласия, забросил на плечо. Животом я чувствовала его мышцы, его кожу, руку, которая придерживала меня за бедро – пальцы были почти горячими. Я ощущала их через промокшую ткань форменных брюк. Его тело пахло морской водой, ветром и какой-то почти животной силой. Я закрыла глаза, вынужденная смириться с собственной беспомощностью, и с недоумением ощутила, как тело наполнилось сладкой тревогой.

Андрес толкнул дверь, шагнул в пыльный древний сумрак, бережно усадил меня на деревянную скамью и опустился рядом со мною. Скудный свет просачивался сквозь маленькое пыльное оконце, расположенное у самой земли. Осматриваясь в этом полумраке, легко поверить, что время остановилось или вовсе перестало существовать.

Заглядывать в пустующее жилье всегда немного страшно. Неизвестно, как оно встретит чужака. Ребенком я слышала множество историй про троллей, которые по весне спускаются к фьордам из горных пещер и запросто могут облюбовать для себя заброшенное людьми зимовье. Случайные путники, осмелившиеся задержаться на ночь, подолгу не могут разжечь огонь, зато слышат, как тролли топочут маленькими коваными каблучками у них за спиной и прикидывают, чего стащить блестящего.

Тролли вообще такие – принимают за золото все, что блестит. Здесь им раздолье!

Оленьи рога, в количестве нескольких пар, можно было принять за атрибут языческих шаманов, если бы не паутина, которою их плотно затянуло. Все предметы мягко покрыла пыль. Под ними лежали шкуры. Одну стену полностью занимали развешенные рыболовецкие сети. На дощатой полке уцелели старообразные чугунные котлы, какой-то инвентарь и пара штофов из темного, мутного стекла. Конская сбруя свешивалась с большого ржавого крюка. Берестяной короб почернел, а грубо сложенный из камня очаг хранил следы вековой гари и копоти. Я облизнула губы, сказала:

– Надо разжечь огонь… отогреться, пока не околели…

Андрес кивнул:

– Пойти поискать каких-нибудь веток?

– Веток? Зачем? – Глупый вопрос. Любой ребенок знает, где в зимовье хранят древесный уголь на растопку. Я обхватила себя руками и стала растирать предплечья, чтобы хоть немного согреться и вынырнуть из этой сладковатой дрожи в свое нормальное состояние. – Андрес, загляни в коробку или в ведро. Насыпь угля, отогреемся, потом будем думать дальше. Ты что, никогда не был в таких местах?

– Нет. Я нигде, кроме Осло, не был, я вообще второй раз в Норвегии.

– Разве ты не норвежец?

– Норвежец, но только наполовину. Надеюсь, на лучшую половину.

Он щелкнул зажигалкой, и черные кусочки угля начали разгораться красноватым жаром, я потянулась и протянула к очагу ступни, медленно пошевелила пальцами, чтобы поочередно почувствовать каждый из них. Вроде не успела ничего отморозить, наверное, благодаря выпитому коньяку. Сейчас сниму штаны, пока они окончательно не высохли, впившись в кожу. Тело слушается меня с трудом, но все равно мне очень повезло.

– Твоя мама норвежка?

– Нет, отец. Моя мама из Кейптауна, но сейчас в подданстве США.

– Ты отлично знаешь норвежский! – похвалила я, хотя говорил Андрес с некоторой излишней правильностью, так свойственной иностранцам или выпускникам престижных американских университетов, успевшим подзабыть свой родной язык. Хотя зачем выпускнику «Лиги плюща» [27] горбатиться на такой хлопотной и финансово бесперспективной должности? Или он просто подсмотрел такую манеру речи у гостей?

От холода мысли у меня ворочались медленно, как сползающий в долину глетчер. Пока я размышляла, Андрес попытался развернуть одну шкуру, но поднял такую пыль, что пришлось высунуться в низкие двери и основательно ее вытрусить. Возникший сквозняк едва не погасил чахлый костерок. Здесь наверняка есть огниво, если пошарить по полкам, но мой сотоварищ по несчастью предпочел снова воспользоваться зажигалкой. Тролли наверняка приберут к рукам такую вещицу – выглядит как золотая, во всяком случае, очень респектабельная. Не могу удержаться от неуместного вопроса:

– Слушай, зачем тебе зажигалка? Разве ты куришь?

– Очень редко. Но всегда ношу с собой зажигалку – прикуривать гостям.

– Сейчас мы сами гости, – пробормотала я, сдерживая улыбку: Андрес как раз стаскивал вымокшие брюки и обматывался шкурой, на глазах превращаясь в натурального Робинзона. Я живо представила, как мы торчим здесь достаточно долго, его эпилированная грудь покрывается естественной растительностью, а на лице появляется сперва «трехдневная небритость», а потом настоящая борода. Интересно, ягодицы классического персонажа были такими же мускулистыми и притягательными? Ладонь сама потянулась, чтобы шлепнуть, я смогла удержать ее только в самый последний момент. Похоже, пока я болталась в ледяной воде, некие связи между моим мозгом и телом нарушилась, и теперь тело научилось творить, что ему вздумается, не дожидаясь одобрения разума. Что ж, придется водворить его обратно в цивилизованные рамки.

– Хочу поискать воду. Надеюсь, мы сможем вскипятить ее в этом ужасном котле? – он провел пальцем по запекшемуся днищу чугунка.

– Сможем. Только ищи не воду, а снег. Или лед – в тенистых оврагах его полно. – Если жертва цивилизации, вроде Андреса, возьмется искать ручей, напьемся мы не скоро.

К теплому питью у нас нашелся бонус – маленькая шоколадка, завалявшаяся в спасательном жилете Андреса. Если я посплю хоть пару часов, смогу выйти наружу и набрать чего-нибудь съестного – ягод, рыбку, птичку или… Я огляделась: здесь наверняка найдутся не только уздечки, но и силки или капкан.

Но думать о грядущем дне не осталось ни сил, не желания.

Почему мои мечты имеют свойство сбываться каким-то неудовлетворительным, тусклым образом? После визита в каюту Андреса мне целую ночь казалось, что стоит нам остаться вдвоем, вырваться из круга рутинной суеты и служебных обязанностей, как я найду тысячу нужных и правильных слов, которые все изменят. Но сейчас очевидно, что говорить нам незачем. Каждое сказанное слово будет убивать иллюзии, делать пропасть между нами все глубже. Несколько фраз – и мы уже не сможем сидеть вот так, рядом, начнем отдергивать руки после случайных прикосновений, оттолкнем друг друга и разбежимся, каждый в свой привычный мирок. Или хуже того, выяснится, что правда – тяжелая штука, наши миры могут не выдержать ее тяжести и лопнуть, как стеклянные елочные игрушки. Тысячи сверкающих осколков вопьются в наши тела и погребут под собою. Я совсем не хочу этого! Поэтому буду молчать, тем более, что моя голова пуста до прозрачности. Слов и мыслей в ней не осталось.

Улетучились.

Виновато блаженное ощущение тепла – оно туманит разум. За окном сгущалась лиловая весенняя ночь, резвые язычки пламени скользили по веткам валежника, который отыскался рядом с зимовьем. Воздух наполнялся запахами древесной смолы и покоя. Веки опускались, а голова сама собой клонилась к плечу, хотя это было плечо Андреса. Мы сидели рядом, обмотавшись шкурами, оба слишком измученные для разговоров, пытались согреться и оказались в дремотном преддверии сна.

Я проснулась резко, как от толчка. Нервное перенапряжение сказалось или угольки в очаге престали потрескивать, пришлось подняться и подбросить веток. Огонь яростно набросился на них, но тревожные алые отблески пламени безуспешно мерялись силами с темнотой. Мне вдруг стало очень страшно: мрак готов был кинуться на меня, как дикий зверь. Взгляд, чей-то взгляд скользил по моей коже, я ощущала его почти как физическое прикосновение, но не решалась оглянуться, так и застыла, почти голая, посреди комнаты, глядя на огонь – своего единственного друга в царстве тьмы и страха.

Что, если он готов удавить меня из более рациональных мотивов – чтобы не трепала языком? Он не знает наверняка, сколько я уже успела разузнать. Никто его не заподозрит, мою смерть признают еще одним несчастным случаем. Чем больше я себя пугала мнимыми и реальными опасностями, тем сильнее мне хотелось оглянуться и посмотреть на него. Спит или нет?

Высокий огонь прогорел, темнота наползала на меня, обвивала щупальцами, душила – я почувствовала, как чужие пальцы касаются моего горла, вскрикнула от неожиданности и ударила рукой наотмашь.

– Лени! – вскрикнул Андрес, прижав ладонь к носу – из ноздрей у него капала кровь, но демонические отблески пламени сверкали в зрачках, зубы, белые и ровные, как у хищного зверя, готовы впиться в кожу и прокусить насквозь. Что я знаю об этом человеке? Ничего. Даже меньше, чем ничего. Все мое знание – как тень на стене. Он следит за мной с самого начала, он прыгнул за мной в воду, может быть, только затем, чтобы потешить свою извращенную страсть и полюбоваться, как я тону. Кто знает, что творится в голове человека, который выбирает такие развлечения?

Чувство близкой опасности покалывало в пальцах и будоражило. Я медленно повернулась к нему, а он потянулся ко мне, но я оттолкнула его руку:

– Нет! Не прикасайся!

– Лени… Ты… ты опять неправильно поняла… Все не так! Это не твоя вина!

Еще не хватало, чтобы была «моя вина». Я попятилась к стене и пошарила по ней рукою в поисках чего-нибудь, чем в случае крайности можно запустить в него, и почувствовала, как мое дыхание участилось: древняя, забытая сила животных инстинктов начала просыпаться во мне. Я хотела обвить руками его совершенный торс, такой сказочно-манящий в свете огня, прикоснуться губами к его щеке, всей кожей ощутить его тепло, слиться с ним в единое целое. «Просто будь с ним, послушайся своего тела, доверься ему, – нашептывала моя собственная «плохая сестренка». – Какая разница, кто он и что скрывает, если никто не узнает, что вы были вместе…» Но я гнала ее прочь и продолжала шарить по стене в поисках хоть чего-нибудь, чем можно защититься, пока мои пальцы не запутались в ремешках конской сбруи. Полоски кожи с ледяными металлическими заклепками, я вцепилась в них, как в последнюю надежду, и попросила:

– Давайте будем держаться на расстоянии. Андрес, вы меня поняли? Верно?

Я упирала на обращение «вы», чтобы эмоционально дистанцировать его от себя. Он действительно остановился в шаге от меня, но все же достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его разогретой плоти и слышала его неровное дыхание.

– Как скажете, Лени. Я видел, как шлюпку столкнули за борт, и удивился, когда понял, что в ней человек.

– Кто это сделал?

– Не знаю. Просто человек в матросском бушлате. Я смотрел с палубы уровнем выше, хотел его окликнуть. Но ветер был слишком сильным, а время шло на секунды, надо было попытаться вас вытащить…

– Как вы узнали, что я в шлюпке?

– Я видел, как вы забрались в шлюпку. Я весь день следил за вами… Лени, – он приблизился ко мне почти вплотную, даже в неровном свете я вижу легкую щетину на его щеках. Если я шевельнусь, просто глубоко вдохну, моя грудь упрется в его.

Это уже происходит – я ощутила шрам на его животе, почти такой же шершавый и грубый, и стальное колечко, продетое сквозь сосок. Тоненькое и блестящее, как молодой месяц – моя собственная грудь напряглась в унисон этой близости, еще одно совсем маленькое, незаметное движение, и наши губы соединятся. Мы превратимся в дикие существа, забывшие о цивилизации, которым не нужны условности в виде ухаживаний и признаний. Животные инстинкты завладеют нашими телами и не отпустят, пока страсть не обратит их в пепел.

Нет! Нельзя допустить этого – я поспешно облизнула губы, – нельзя терять голову, пока рядом человек, готовый убить тебя в любую минуту! Продеваю руку в ремешок от сбруи, наматываю себе на запястье и шепчу:

– Следили за мною? Но зачем? Зачем?

– Не хотел, чтобы вы пострадали. Вы мне очень понравились, Лени, сразу. У вас такая нежная, фарфоровая кожа, такая изящная шея… Считайте, что я просто боялся за вас.

– Боялись за меня? Напрасно!

– Да, и такой решительный нрав. Вы так мало похожи на дам, с которыми я привык иметь дело…

– Кто же были эти дамы? – я спросила без тени ехидства, мне правда интересно.

– Уже не важно, – его руки уперлись в стену по обе стороны от моей талии, наши тела плотно прижались друг к другу, он почти коснулся губами моего уха и прошептал, как будто кто-то мог подслушать нас в этой глухомани. – Вы в большой опасности, Лени. Вы совсем не понимаете, что происходит.

Нет, я знаю – происходит то, что волна плотского желания уже растекается горячей, скользкой влагой между моих ног, вздымается, как волна цунами, готовая снести все на своем пути. Погибелью она обрушится на мою голову, поэтому я должна устоять. Делаю глубокий выдох и говорю:

– Я все знаю, я видела снимки девушек в планшете мадам Дюваль…

– Что?!? – От неожиданности он потерял равновесие, все же стоять босыми ногами на голом полу – испытание для «человека цивилизованного», – и всем телом навалился на меня, буквально вдавил в стену. Еще немного, и я опять начну задыхаться! Меня охватила паническая дрожь. Я сдернула со стены все хитросплетение конских поводьев, ударила его изо всей силы и оттолкнула от себя к огню.

– Нет! Не смей ко мне прикасаться!

Била его снова, еще и еще, но он только расхохотался, глубоко запрокинув голову. Не знаю, насколько ему было больно, но казалось, он просто дразнит меня, провоцирует ударить еще и еще раз – я действительно стегала его, пока не устала рука. Алые рубцы впитались в кожу на плечах и на груди, в кровавых огненных отблесках они выглядели жутко! Он рухнул передо мной на колени, прополз по полу и обнял мои бедра, от испуга и неожиданности я схватила его за волосы, попыталась оттащить. Он только улыбался – невеселой, странной улыбкой пришельца из иного мира, от которой у меня мурашки бежали по коже. Я схватила его руки, потянула вверх, свела запястья и набросила на них сбрую, насколько могла быстро затянула петлю – вышло не слишком надежно и прочно, но стянуть узел я не успела.

– Да… как же мне хорошо с тобой, Лени! Свяжи меня еще крепче! – прошептал Андрес. Его губы были призывно-влажными, он медленно съехал вниз, так что его лицо уткнулось в мой живот, щетина мягко щекотала. Следом за нею язык влажно прикоснулся к моей коже и начал соскальзывать все ниже:

– Ненормальный! Ты просто ненормальный! – Я еще наделась выскользнуть из омута собственных желаний и привязать его за руки к тяжеленной скамье. Пришлось толкнуть его, потом перевернуть на спину и усесться сверху на его грудь. Его мышцы перекатывались и вздрагивали от напряжения под моими бедрами, я чувствовала малейшее движение – и это невероятно возбуждало. Из-за маленькой потасовки наша кожа стала горячей, щекотная струйка пота скользила по спине вдоль позвоночника, и я была готова задохнуться от этого ощущения.

Мои колени сдавили его ребра так, что он тихо застонал и прикрыл глаза. Я испуганно склонилась к самому его лицу:

– Андрес? – Наши губы оказались рядом, они соприкоснулись и увлекли нас в страстный, бесконечно долгий поцелуй. Мое тело предало меня и сдалось на волю инстинктов, оно растворилось в древней животной страсти. Я выпустила из рук кожаные ремни поводьев, они сразу же развязались, Андрес стряхнул их с рук и обнял меня за талию. Затем его ладони нежно провели по моей спине до самых ягодиц, мягко сжали и раздвинули их, моя нога послушно легла поверх его плеча, его губы щекотали мои бедра, а язык заставлял плоть изнывать от предвкушения. Я откинулась назад и потянула его за собой. Обнявшись, мы рухнули на звериные шкуры, как первые люди в проклятый день своего грехопадения. Спиной я чувствовала каждую ворсинку меха, щекотную, живую и ласковую. Если бы этот огромный волк был жив, даже такому опасному хищнику я доверяла бы больше, чем своему нежданному любовнику. Едва дотрагиваясь до кожи подушечками пальцев, я провела по его изысканному шраму в форме полумесяца, по вытатуированному внутри рисунку. Его тело приняло печать порока, чтобы никогда не забывать о нем. Как далеко способна завести его жажда боли? Сейчас это не имело никакого значения – мой язык нежно скользил по его ушной раковине, достойной морского бога. Потом я прикусила его мочку со всей силы и потянула. Мои губы добрались до стального колечка в его соске, я сильно прикусила его – сталь прижгла язык холодом, как льдинка, а потом разлилась во рту привкусом крови, пока снизу в меня толчками входила его первозданная сила. Я застонала, мелко задрожала, но всепоглощающий жар устремился вверх вдоль моего позвоночника, заполнил все тело – до самого горла, изогнул и подбросил вверх электрической дугой, в которой расплавилась вся моя прежняя жизнь и весь мой разум. Только когда все закончилось и накатила блаженная слабость, наши губы снова слились в поцелуе. Он щекотал мне шею и подбородок свежей щетиной, а я просто лежала рядом, не в силах даже улыбнуться. Мы целовались и гладили друг друга еще очень долго.

– Знаешь, чего я хочу? Чтобы время исчезло, и мы остались здесь навсегда, – он снял наручные часы и, пристегнув к перекладине внизу скамьи, добавил, – только вдвоем…

Мы были вырваны из мира и предоставлены сами себе, прижимались друг к другу, как к единственной опоре в холодной и жестокой вселенной, и искренне желали, чтобы завтра не наступало никогда. Кто знает, как скоро смерть разлучит нас?

Все еще можно было исправить.

У меня был шанс все изменить и спастись, когда розовые лучи рассвета дружески потрепали меня по щеке. Я проснулась, выбралась из-под мускулистой руки Андреса: он спал крепким утренним сном, его дыхание звучало ритмичными циклами вдохов и выдохов. Оно не сбилось, пока я шлепала в старых безразмерных сапогах, обнаруженных под лавкой, на улицу. Это был мой шанс сбежать. Натянуть штаны и рубашку, прихватить спасательный жилет, набросить на плечи шкуру и мчаться подальше от этого проклятого зимовья. Отыскать пещеру, чтобы окончательно прийти в себя – все мое тело ломило, ранки и синяки саднили так, что хотелось стащить и выбросить собственную кожу, как непотребные лохмотья. Если бы я понимала, если бы предчувствовала, что будет дальше, я нашла бы силы. Я смогла бы броситься отсюда бегом, пешком, ползком. Добраться до ближайшего автобана или жилого дома и броситься к первому встречному с воплями: «Спасите! Полиция!»

Но мне даже в голову не пришло расстаться с ним хоть на минуту.

Я верила, что попала в сказку, и, согласно неотвратимой сказочной логике, мое Чудовище превратится в Прекрасного Принца, как только проснется. Хуже того – я вернулась в дом, нырнула под шкуру и прижалась к нему всем телом, пока моя духовная сущность сгорала от стыда. Некоторое время я разглядывала полосы от ударов, они покраснели и припухли. Осторожно приложила пальцы к одной горячей полоске. Жалко, что я не умею исцелять одним прикосновением, мне вообще далеко до святости. Потом ругала себя за тяжелую руку, жестокость и в особенности за то, что подвергла человека угрозе получить инфицированную гнойную рану или заражение крови – мало ли сколько здесь валялась эта проклятая сбруя? Даже если он испытывает удовольствие от такого кошмара – я-то осознанный и адекватный человек! Укоряла себя, что потеряла контроль и позволила втянуть себя в такую игру. Но когда он перевернулся, обнял меня и прижал к груди, как мальчуган – плюшевого медвежонка, забыла обо всем на свете, уткнулась ему в плечо и снова уснула.

11

Мы сидели на шкуре у огня, как первобытные люди или духи из еретического – даже по меркам язычников – культа и разбирали рыбацкие сети.

– Почему нас до сих пор не нашли? – недоумевал Андрес. – Мы не можем быть далеко от водных путей. Норвегия вообще маленькая страна!

Я пожимаю плечами: бесполезно искать людей, провалившихся в иную реальность. Нам суждено жить здесь вечно и дать начало новой цивилизации. Но произнести это предположение вслух я не решилась, ограничившись более рациональным объяснением:

– Страна маленькая, а бюрократия большая. Пока примут заявление в полиции, пока объявят розыск, пока дадут разрешение использовать технику и все такое…

– Отсюда далеко до жилых мест, как ты думаешь?

– Понятия не имею, – соврала я. Если быть честной до конца, по грубым прикидкам, к северу в 10–15 километрах находится крупная военная база НАТО. Несмотря на протест экологов и местного населения, продолжает разрушать национальную экосистему Норвегии. А если двигаться на юго-восток, начнутся рыбацкие хутора, при некотором усердии можно выклянчить у поселян немного еды или уговорить их позвонить в службу спасения. Но я твердо решила не вспоминать о лайнере, вообще о цивилизации, пока мы здесь, и положиться на судьбу. Чтобы сменить скользкую тему, я взяла его за руку, поднесла к свету, провела пальцами по шрамам и осторожно спросила:

– От чего они?

– Скарификатор. Есть такой старинный инструмент.

До чего мерзкое слово! По телу волной прокатились мурашки, а волосы на затылке щекотно зашевелились.

– Инструмент для пыток?

– Нет, совсем наоборот, это медицинский инструмент, – Андрес улыбнулся, мило и располагающе, как будто мы обсуждаем новый сериал или последнюю оперную премьеру. – Такой специальный механический нож с несколькими лезвиями, очень острыми. В Средние века его использовали для кровопусканий. Скарификатор наносил сразу несколько глубоких ран, начиналось обильное кровотечение. В старое доброе время считалось, что если пустить кровь, любая болезнь отступит.

«Нет, не любая», – подумала я, хотя с некоторых пор не уверена, что считать болезнью.

– Господи! Ты что, хотел вылечиться?

– Нет. Это была несчастливая случайность. Я был обычным мальчиком, забрел в дедушкин кабинет, он собирал всякие диковинки, из озорства схватил необычную вещицу, нажал на кнопку и сильно порезался. Но побоялся сразу сознаться взрослым, долго прятался в парке. В результате остались такие глубокие шрамы.

История звучит правдоподобно, но никаких причин верить у меня нет.

Он вполне мог рассказать, как молния ударила его в плечо, оставив причудливый ожог, или что дружки по колледжу напоили его до бесчувствия, а потом отвели к татуировщику забавы ради. Но мне очень, очень хотелось, чтобы все, что он говорит, было правдой. Я встряхнула сеть:

– Почти готово! Здесь много рыбы в озерах, в ручьях. Под снегом сохранились кое-какие ягоды. Если повезет – кролика поймаем. С голоду точно не умрем. Давай растянем сеть, проверим еще раз грузила, иначе наш улов унесет течением. – Я вскочила с такой решимостью, что волчий мех свалился с моих плеч, и я осталась совершенно голой, прикрытой исключительно сетями, которые прижимала к груди.

Андрес пододвинулся ко мне, встал на колени, подхватил сеть и поцеловал, как подол старинного длинного платья.

– Хорошо, моя принцесса Грёза [28] ! Приказывай. Я буду служить тебе вечно. Буду твоим слугой… твоим рабом. Буду целовать твои ноги… – он действительно склонился и коснулся губами моей ступни. Горячие, сухие губы сменил нетерпеливый язык, но я больше не сдамся так просто – как бы мне этого не хотелось. Я скорее отдернула ногу:

– Сначала перекусим.

– Это приказ? – Он посмотрел несчастными, щенячьими глазами.

– Если тебе так хочется.

Я только хотела сунуть ноги в эти убогие сапоги, как выяснился огорчительный факт – у нас имеется всего одна пара обуви на двоих. Пока я растерянно хлопала глазами, Андрес накрыл мою руку своей:

– Лени, я справлюсь. Не обязательно жить в рыбацкой деревне, чтобы просто забросить сетку в речку, а потом вытащить и выбрать рыбу.

– Не просто забросить, а поперек течения!

– Да-да. Я помню. Лучше отдохни. Пожалуйста, относись к себе бережно.

– Потому что я важный свидетель?

– Нет, потому что я очень дорожу тобою. Мне ни с кем не было так хорошо! Это же почти естественный секс и чувства, правда, Лени?

– Да, наверное, – я неуверенно кивнула.

– Мы обязательно останемся вместе, когда все это закончится. Хорошо?

Он поцеловал меня в макушку, не оставив времени на ответ, напялил то немногое, что набралось из одежды, сгреб сети, ржавое ведерко и вышел. Отошел на несколько метров – выглядел он комично, но отсалютовал мне рукой. Я высунулась в открытую дверь, помахала ему, прихватила новую охапку веток, чтобы подбросить в огонь.

Потом устроилась на скамье, поджав под себя ноги, уютно угнездилась среди шкур, сидела и любовалась пламенем, пока не соскользнула в сон.

Сколько прошло времени? Не знаю.

Но хорошо запомнила, как что-то скрипнуло. Совсем тихонько, но звук был чужой, незнакомый и очень… человеческий.

Неужели настоящие тролли? Ребятишкам рассказывают, что, если лежать тихонечко вечером в своей кроватке и не шевелиться, то тролли забудут об опасности, высунутся, и можно их увидать или даже поймать. Сколько раз малышней мы сооружали ловушки под кроватью или оставляли на полу конфеты в качестве приманки.

Мышь-полевка заглянула погреться?

Комнатушка еще не успела выстыть, но огонь почти прогорел. Ветки казались черными, тлеющие угли напоминали запекшиеся струпья. Все кругом помрачнело, или просто стало темно? Уже вечер? Или просто погода испортилась?

Где сейчас Андрес?

Внутри тревожно екнуло, но вылезать из теплого уюта совсем не хотелось, я просто передвинулась к окну. Неба разглядеть мне не удалось – окно было чем-то основательно завалено – похоже, той самой рыболовной сетью. Выглянуть? Но если Андреса задержали какие-то… естественные потребности? Выйдет неловко.

Я потянулась, встала и, подпрыгивая на неровном земляном полу, направилась к котлу с водой – нелепость, но даже в этой экстремальной жути мне захотелось выглядеть получше. Я склонилась над водой, опустила руки в бодрящую прохладу, умылась, подскочила к двери, распахнула ее и выглянула наружу – в солнечный мир, позвала:

– Андрес?

Нет, я не видела. Но успела почувствовать даже не запах, а тень запаха, напоминающего шлейф, который остается от хороших духов или дорогого табака. Потом мир заслонил от меня шелест смятой бумаги, солнечный свет исчез, остался там, за пределами клятого бумажного пакета. Я попыталась закричать – «Прекрати!» – но уже не успела, шею обвил шелк, убийственно нежный, как пальцы Андреса. Но сейчас чужих пальцев я не чувствовала, только сжимающуюся с каждой секундой удавку, и этот скользкий неумолимый шелк, который я пыталась сорвать со своей шеи. Я силилась вдохнуть, извивалась, царапала ступни о земляной пол, пока меня втаскивали обратно в дом, отчаянно быстро расходуя атомы кислорода, еще поддерживавшие мое тело. Они неминуемо иссякали, жизнь сворачивалась в черную, безжизненную точку…

Тело потеряло вес и объем, я неслась, набирая скорость, через черную бездну, сквозь глубокий колодец. Постепенно он наполнился светом, превратился в узкий коридор из сверкающего льда. Я брела по прозрачным плитам, стопы чувствовали смертельный холод, а глаза видели, как под толщей льда бушует адское пламя, вечный Рагнарёк [29] , где сила света бьется с ночным мороком.

Ледяной коридор уводил меня в толщу скал, туда, где в поисках золота без устали колотят молоточками тролли. Наконец, я вышла в большой подземный зал. Это сакральное место освещал костер. Скрюченный человечек в меховой одежде помешивал в котле свое волшебное зелье, которое варится тридцать лет и три года, толстая золотая цепь покачивалась на шее в такт его движениям.

На цепи болтался тяжеленный, грубо обработанный кусок золота – марка короля троллей. Правитель троллей имеет множество голов, и у каждой по три лица, он с легкостью обращается в человека – и вы никогда не узнаете его, а если поздороваетесь с ним за руку, на ладони вырастет омерзительная зеленая бородавка.

Я спрятала руки за спину.

Что правитель троллей видит в бурлящем котле? Будущее, которое еще не записано в книге судеб, он имеет власть его изменить. Он знает посмертную участь всех душ. Он знает дорогу из царства теней и обреченных, знает дорогу и в адские бездны, и в ледяную страну, где царит такой холод, что даже солнце, которое никогда не заходит, не способно согреть ее. Он много знает, этот скрюченный человечек, но всякого направляет на ложный путь, чтобы уберечь свои сокровища.

Достанет ли мне духа задать вопрос?

Мерзкий человечек смерил меня взглядом, зашелся булькающим смехом, да так, что показался его единственный уродливый зуб, и указал на глухую каменную стену.

Нет выхода.

Меня обрекли целую вечность скитаться среди мрака и холода, терять тепло и память, натыкаться на пыльную паутину в тупиках и слушать, как смеется этот мерзкий шутник. Мне не пройти сквозь скалу, один только святой Улаф [30] был способен на такой подвиг. Как я жалела сейчас, впервые в жизни, что не помню ни единой молитвы и не знаю, как воззвать к его помощи.

Страшный громовой раскат сотряс скалу, эхо умножило грохот до невиданной силы, камни покачнулись и посыпались вниз.

Сквозь щель в стене блеснул яркий солнечный свет, лучи осветили длинный и тонкий силуэт – он протянул мне руку:

– Иди! Иди к свету! – на его голове сверкнул золотой венец.

Великий конунг, сам святой Улаф, указывал мне путь.

Воздух наполнился запахом озона и свежей клейкой травы, я глубоко вдохнула…

…закашлялась, а потом задышала часто-часто, как выброшенная на берег рыба.

– Ты что! Нельзя ничего трогать! Надо оставить все как есть и вызвать полицию.

– Погоди, она, кажется, дышит. Да! Она живая!

Надо мной склонялась девушка лет пятнадцати-шестнадцати в распахнутой куртке. Ее спутника мне не видно, но, судя по голосу, паренек тоже подросткового возраста. Недавно я сама была такою.

Но сейчас пытаюсь потереть затекшую шею и не могу – руки были связаны в запястьях и закреплены высоко над головой, а ноги словно увязли в сухой траве, все тело ныло, я не сразу поняла, что целиком завернута в рыболовные сети. У самого очага валялось перевернутое ведро с мелкой речной рыбешкой, наверняка я задела его ногой и перевернула, пока вырывалась.

Рыба совсем свежая, еще трепыхается и пахнет скошенной травой.

– Сейчас, фрекен, я вас отвяжу, – девушка запрыгнула на скамью и принялась развязывать узел. Но путы оказались такими крепкими, что молодому человеку пришлось спешить подружке на помощь и пилить их складным ножиком. Я кулем рухнула вниз, наконец-то стащила с шеи удавку, которую развязала девушка, стала выпутываться из сетей. Бумажного пакета нигде не было видно. Либо он остался в том зыбком, параллельном мире, либо вовсе мне привиделся.

– На вас напал маньяк? Ужас-то какой, фрекен, – испуганно сказала девочка.

Одной рукой я терла шею, а другой потянулась за своими пересохшими штанами – еще не факт, что я смогу впихнуть себя в них, пробормотала:

– Не-не помню… – на вмурованном в стену крюке, к которому меня привязали за руки, в бессильной злобе покачивался обрезок конской сбруи. Осторожно, как змею, я подняла с пола удавку: это был галстук – форменный галстук стюарда.

Я не знаю, кто меня душил, не знаю! Я его не видела! И галстука у Андреса тоже не видела – кричало что-то внутри меня. Но дорвавшийся до кислорода разум цинично парировал: не видела – еще не значит, что не было. Любые аргументы разбивались о неоспоримый факт – Андреса здесь нет. Но есть сеть. Есть чертово ведро с рыбой.

А еще есть это: я привстаю на цыпочки и разглядываю конскую сбрую, привязанную к крюку странным, незнакомым, но очень прочным узлом. Быстро развязать его я не смогла, и так и бросила обрезки болтаться на сквозняках. Черт его знает, что делают с конской сбруей поклонники БДСМ? Может, вяжут такие эффектные узлы?

– Сейчас принесу вам колу, – засуетилась девушка.

– Погоди, Ани, лучше отойди от нее, – приятель поймал ее за руку и потянул к себе. – Посмотри, вдруг это та самая фру, про которую писали в газете? Правда, похожа?

– Ага. – Девушка кивнула.

– Говорю, надо позвонить в полицию, – он вытащил из кармана куртки телефон.

– Здесь телефон не работает, и вообще мы не можем, – смутилась девушка.

Все ясно – молодые люди тоже хотели «пригреться» в старом зимовье. Устроили романтическую прогулку на родительской машине, причем позаимствовали транспортное средство без разрешения, раз девчушка боится вызывать полицию, значит, у ее родителей.

Я облизнула губы, собрала остатки сил и успокоила своих юных спасителей:

– Ребята, полиция меня третий день ищет. Я сама сдамся, только подбросьте меня до участка. Хорошо?

– Да, вас, правда, ищут.

– Было объявление о розыске в газете?

– Ну, типа того…

– Объявление у вас с собой?

– Вроде, было в машине, я сейчас принесу.

– Эта ваша рыба, фрекен? Можно мы ее заберем? – Действительно, какой же настоящий норвежец бросит свежую рыбу. Я разрешила:

– Берите.

Пока Ани и ее приятель суетились, бегали к хэтчбеку и обратно, притащили мне бутылку с колой, початый пакет чипсов и даже громадные рыболовецкие сапоги, завалявшиеся в машине, я не только исхитрилась прикрыться, но и заглянула под скамью. Часы Андреса, пристегнутые к перекладине, были на месте. Почему он не забрал их? Забыл в спешке? Или собирался вернуться – избавиться от моего трупа? – сердце заколотилось раза в три чаще, но не стала делать такой роскошный подарок троллям – у них времени целая вечность, – отстегнула и спрятала часы в карман.

Кое-как доплелась до старого, но еще крепкого «Субару» и рухнула на заднее сиденье. Мои юные друзья газанули так, что из-под колес полетели комья грязи.

Пока мы ехали, я успела просмотреть газету: первую полосу украшала не лучшая моя фотография. Для полицейских досье вообще не принято делать художественных портретов, а рядом двумя куцыми столбиками располагался текст, мало похожий на объявление о розыске лица, пропавшего без вести.

Роковой рейс

Цепь злоключений преследует круизный лайнер «Контесса Анна».

В результате трагического происшествия погибла стюард Марика Ковач, гражданка Словении. По предварительной версии следствия, причиной гибели девушки стала преступная халатность одного из судовых офицеров, Лени Бригитты Ольсен, не проконтролировавшей надлежащим образом состояние спасательного инвентаря и отсутствовавшей на своем посту во время стандартных судовых учений. Виновница происшествия скрылась с корабля на спасательной шлюпке и в настоящее время разыскивается полицейским управлением фюльке Мёре-у-Румсдал.

Фрекен Ольсен известна как активная участница радикальных экологических и антиглобалистских акций, неоднократно задерживалась полицией, пять лет назад была приговорена к 100 часам общественных работ за антиобщественное поведение и порчу меховых изделий в корнере компании Фэнди. Супруг фрекен Ольсен проходит лечение по поводу острого алкогольного психоза и не может дать комментариев по поводу этого судового происшествия.

Осведомленные источники, с которыми связался наш собственный корреспондент, утверждают, что после указанных событий некоторые члены команды предпочли уволиться, не дожидаясь окончания контракта. Одна из уволившихся стюардов пыталась покончить с собой. В настоящее время девушка госпитализирована в реанимационное отделение центральной клиники Осло, ее состояние оценивают как крайне тяжелое. По просьбе полиции медицинский персонал не разглашает ее имени.

Пассажиры так же массово отказываются от продолжения путешествия и покидают лайнер «Контесса Анна». Возможно, скоро мы узнаем об исках к организаторам тура, вызванных ненадлежащим предоставлением услуги.

Пресс-службы туристических компаний, распространявших тур, равно как и компания-судовладелец «Recreation Sea – Marine Inc.», зарегистрированная в Панаме, воздерживаются от комментариев до окончания официального расследования.

Ни единого слова об Андресе Рёде. О втором пропавшем члене экипажа вообще не упоминалось. Тайна следствия? Нет, не думаю.

Мой милый златокудрый мальчик попользовался мною в свое удовольствие и вышел сухим из ледяной воды фьордов. Винить некого – меня предупреждали: держись от него подальше! Говорили с самого начала: никому нельзя верить. Никому. Никому!

Что компания решила все свалить на новичка, на человека с сомнительной биографией, тоже вполне ожидаемо. Только мне от этого не легче. Я отложила газету, прислонилась лбом к холодному стеклу: там мелькала сочная свежая зелень, бурные ручейки стаявшего льда мчались к фьордам как невыплаканные слезы. Пробуждающийся весенний мир был прекрасен. Почему среди такой первозданной красоты я позволила своей жизни превратиться в кошмар?

Поселение из семнадцати домиков, где обретались мои новые знакомые, не имело собственного полицейского участка. Но малышка Ани, до ужаса перепуганная мыслью, что в окрестностях орудует маньяк, и бесконечно бормотавшая, как это жутко – наткнуться на мертвую даму в рыбацких сетях, собрала мне поесть – ничего особенного: кусок пирога с брусникой, противный домашний сыр, чашку жидкого кофе, пару конфеток – и подобрала кой-какую свою одежду. Правда, пришлось пообещать, что я все барахло ей пришлю обратно, как только меня посадят в тюрьму и выдадут казенное. Ее парень выгреб из карманов небогатую наличность и протянул мне – чтобы я смогла добраться до Молде на автобусе, я еще успевала на последний воскресный рейс, тот самый, которым возвращаются из «города» родители ребят. Мы расставались почти что друзьями.

В автобусе я выспалась настолько, насколько вообще может выспаться человек, которого пытались удавить галстуком пять часов назад. Этот жуткий галстук лежит в моем кармане, наверное, я считаю его своей страховкой или просто не решаюсь выбросить, как последнее свидетельство существования Андреса в реальности. Ни в какую полицию идти я не собираюсь. Вместо этого пошла на вокзал, худо-бедно умылась в туалете, на оставшиеся копейки купила пачку печенья и бутылку самой дешевой воды, пошла к расписанию – выискивать подходящие поезда. В студенчестве мы постоянно ездили «зайцем», с тех пор поезда стали куда комфортнее. Но только для официальных пассажиров – тамбуры теснее, пролезть внутрь тяжелее из-за всяких электронных штучек. Поэтому я выбрала несколько захудалых маршрутов с пересадкой – где меньше шансов напороться на контролеров и проще бегать из вагона в вагон. Доберусь до Осло, а дальше видно будет. В поганой столице у меня хоть адвокат есть.

12

Ночь – изнанка мира, время, когда все наоборот: фонари начиняют черничную темноту, как пирог. Я смотрела в ночь через стекло, пока от мелькания огней не закружилась голова. Но спать все равно не хотелось, надо узнать, который час – вытаскиваю часы. К моему удивлению, после всех перипетий они продолжают добросовестно показывать время. Если поднести их к уху, слышно, как они постукивают – ровно, спокойно, как холодное механическое сердце.

Сердце… его сердце билось совсем иначе… нервно и страстно. Это не мог быть Андрес – да, при всех его экстравагантных пристрастиях, – когда я разматывалась из сетки, то не нашла никаких следов… хм… сексуального возбуждения. Он бы… не смогу так! Сглатываю слезы и перекладываю золотистый кругляш из ладони в ладонь, провожу по стеклу пальцем. Ремешок из пузырчатой кожи морская вода покоробила совсем немного, я защелкнула его на запястье, а потом поднесла к носу. Кожа надолго впитывает запахи: если Андрес время от времени курил дорогие сигареты, ремешок мог сохранить их – но ничего не чувствую. Вчера днем я запомнила этот запах каждым рецептором, каждой клеткой своего тела. Я смогу узнать его!

Чтобы успокоиться, я продолжала разглядывать часы – никакого другого занятия на время пути у меня все равно нет: от них веяло теплыми, домашними воспоминаниями.

Раньше мы с Олафом каждый год ездили на часовую выставку в Базель. Этот всемирный слет продвинутых толстосумов мой муженек считал отличной возможность выцедить инвесторов для творческих проектов или покупателей на свою мазню. Я бродила между витрин со всякими механическими монстрами, ценой в искусственный спутник, и слушала пространные монологи Олафа, что никакой айпэд или другой гаджет не заменит старого доброго турбийона [31] , главного знака причастности к миру социального успеха. Жаль, что толком разбираться в часах я так и не научилась. Эти я запросто признала бы настоящими.

Но настоящие часы такого класса – слишком дорого для стюарда, даже главного, и слишком роскошно для презента от пассажира. Если теоретически допустить, что любовница расщедрилась на такой роскошный подарок, то, думаю, Андресу хватило бы ума не злить каждодневным использованием такой статусной вещицы старших офицеров.

Часы слишком тяжелые и солидные для подделки, скорее не подделка, а «реплика»: более-менее качественная и очень похожая копия, порой в Юго-Восточной Азии такие продают во вполне респектабельных магазинах, по так называемым «приятным» ценам. Китайские компании вполне официально представляли на последних салонах часовые механизмы с турбийонами собственной разработки и дизайна, считается, что очень неплохие, азиатские «реплики» ничем не хуже. Стюард со свободными деньгами наверняка может себе позволить такое приобретение.

Я поглубже запахнулась в чужую поношенную куртку, зевнула, устроилась поудобнее и стала думать, что мне делать в Осло. В массе своей жители столицы – люди безнадежно законопослушные. Они могут что-то по мелочи напортачить, включить среди ночи музыку или разрешить гостям самовольно оставить машину на соседской парковке, но в серьезных вопросах верят в справедливый закон. Если я завалюсь к Дидрику и расскажу все как есть – ладно, не все, а самое существенное, – даже он поверит, что шлюпка не может упасть в воду сама собой, и скажет мне со всей адвокатской уверенностью: Лени! Иди в полицию, ничего не бойся. Закон на твоей стороне, значит, мы тебя вытащим!

Буду я до суда сидеть под стражей, потом начнутся годы рассмотрения апелляций и ожидание королевского помилования. Конечно, однажды все разъяснится. Но сколько времени пройдет до этого, не сможет ответить даже могущественный король троллей.

Меня не устраивает подобный сценарий от начала и до конца, поэтому по приезде я постучалась совсем в другую дверь.

На двери помещалась вывеска салона красоты. Когда она открылась, зазвенели китайские колокольчики, чернокожая дама величественных габаритов оглянулась, всплеснула руками, передала утюжок для выпрямления волос своей помощнице и бросилась ко мне:

– Лени! Святые заступники, где ж ты пропадала? Не дозвониться, на письма не отвечаешь, в газетах сплошной ужас, разложила таро – опасность от воды! Утопление. Уже не знала, что думать и куда бежать!

Хозяйку салона зовут Биа, она приехала в Осло из Нигерии еще раньше, чем я из Бергена, но так и не удосужилась привести в порядок свои миграционные «бумаги». Так что Биа избегает лишний раз контактировать с ЗАКОНОМ и заявлять на меня в полицию точно не побежит.

Мы подружились, когда гуляли с детьми на площадке. Иногда присматривали за малышней друг друга и вообще помогали со всякими домашними делами, а когда выпадало свободное время, сидели и трепались просто так. Биа – матушка-аббатиса в своих негритянских обрядах, и просто хорошая тетка. Я свела ее с одной знакомой художницей – у графиков сейчас туго с заказами, и еще хуже с деньгами, – зато она имеет гражданство и может арендовать на себя недвижимость. Так, общими усилиями, они открыли креативный парикмахерский салон: плетут косицы в стиле «афро», громоздят суровые панковские гребешки и красят волосы в цвета вырви-глаз.

– Олафа, правда, забрали в психиатричку?

– Правда. Что взять с такого человека? Пьет и краев не видит, сама знаешь, – мы сидели в уютной кухоньке под плетеным абажуром. Перед этим я медитировала в ванне, долго, пока не почувствовала себя цивилизованным человеком, а теперь Биа вливает в меня адское зелье – смесь водки, крепкого говяжьего бульона и каких-то кореньев. Но в мозгах от пойла действительно проясняется. Я сразу ощутила решимость: никто не позаботится обо мне лучше, чем я сделаю это сама!

– Мне звонила дилерша Олафа, – продолжает Биа, – знаешь, такая длинная?

– Ага, ее зовут Делия.

– Тоже ищет тебя, вся в мыле. Что-то там Олаф ей задолжал или не подписал…

Вздыхаю. Мне очень надо встретиться с Делией, но наличных денег у меня нет совсем. Если меня подали в розыск – сразу засекут попытку снять со счета хоть пару медяков. Значит, надо где-то занять… Хотя зачем занимать, когда у меня есть такие замечательные швейцарские часы – практически настоящие!

Ведь глупо цепляться за память о человеке, из-за которого ты угодил в беду. Такого нужно выбросить из своей жизни как можно быстрее. Я принесла часы и показала Биа:

– Интересно, что говорит магия? Если избавиться от чужой вещи, ее хозяин тоже исчезнет из моей жизни?

– Ух ты! Корпус – чистое золото! Откуда у тебя такая роскошь?

– Олаф выиграл в карты по пьянке, – вдохновенно соврала я. – Дело давнее, вот хочу их продать, очень деньги нужны. Нельзя ехать к тетушке за Малышом без гроша в карманах. Как думаешь, кому-то из ваших могут приглянуться?

Биа внимательно рассмотрела объект торга и прицыкнула языком:

– Зачем продавать хорошую вещь, о которой будешь жалеть? Заложи в ломбард.

– Как? У меня нету документов, а если бы и были, меня арестуют прямо там.

– Смотря какой ломбард. Я тебе такой подыщу, где документов не потребуется, он такой… не совсем… официальный. Типа клуб по интересам, где делают ставки на лошадей, на бокс или футбол, во что там еще играют, я не знаю. Когда проигрываются, но денег нет, приносят в залог всякое барахло. Поняла? Это безобразие содержит один мой братец.

– У тебя объявился братец? – поразилась я.

– Все мы люди йоруба [32] , родня в третьем колене, – фыркнула Биа. – Сейчас отправлю старшего сынишку сбегать и привести парня сюда…

– Разреши, я возьму твой мак-бук – проверить почту?

– Без вопросов, только у меня не мак-бук, а какое-то дерьмо, – махнула рукой Биа.

– Ничего, я справлюсь.

Никаких важных писем я не жду и вообще собираюсь заглянуть в почтовый ящик Андреса – никак не могу успокоиться. Где он? Почему о нем молчат газеты? Если он жив, благополучен и вернулся на лайнер, он обязательно будет переписываться с другими судовыми службами. Но новых писем не было. Я не удержалась и одну за другой стала открывать его фотографии. Какой у него античный профиль, этот торс под соскальзывающим с плеч кителем, мой палец невольно потянулся и погладил блестящую поверхность дисплея, так мало похожую на живую человеческую кожу.

Где он сейчас? Где он вообще может быть?

Что, если его смерть скрывают? Или ему нужна срочная помощь?

Нет, если я хочу выпутаться из этой истории, то должна начать с самого начала, понять, что стряслось на лайнере. Даже еще раньше – выяснить, что это за писательница такая, у которой образовался настолько своеобразный фан-клуб?

Открываю раздел с ее книгами на «Амазоне» – все они вышли в одном издательстве «Блэквуд Паблишинг, Инкорпорейшен», Лондон. По ссылке я проследовала на сайт издательства, открыла раздел «Контакты» – скопировала адрес редактора, некоего мистера Веджвуда. Затем заглянула в раздел «Партнеры издательства», но никаких литературных агентств там указано не было, только магазины. Привычно запускаю руку в волосы и размышляю, как пронять этого джентльмена, чтобы он немедленно разыскал свою авторшу и заставил связаться со мною, даже если мадам Дюваль успела сбежать с корабля?

Пойду ва-банк: человеку, который научился умирать, бояться больше нечего.

Я положила пальцы на клавиатуру и принялась набирать на английском:

Уважаемый мистер Веджвуд!

Меня зовут Лени Бригитта Ольсен, я являюсь давней поклонницей книг вашего издательства, в особенности романов мадам Дюваль, и состою в фан-клубе ее читателей. В силу этого обстоятельства ко мне попал айпад, принадлежащий мадам Дюваль, забытый ею в клубе.

Я хотела бы вернуть устройство его владелице, тем более что он содержит информацию о происшествиях с трагическим исходом, случившихся на борту круизного лайнера «Контесса Анна», вероятно, необходимую ей для новых творческих проектов.

Буду признательна, если Вы сочтете возможным проинформировать меня о способах связи с мадам Дюваль или ее литературным агентом.

С признательностью за понимание и сотрудничество, Лени Бригитта Ольсен .

Я с силой выдохнула, как будто от этого действенность письма могла увеличиться, и только потом нажала «отправить». Обменялась парой коротеньких записочек с Делией, согласовав время встречи, и возвратилась на кухню, где Биа живо болтала со своим «братцем». На шее парня блестела золотая цепь, толщине которой могли позавидовать и самый злобный бультерьер, и поклонница бренда Шанель. Хотя на его бычьей шее она выглядела вполне соразмерно, такому дюжему типу только в регби играть.

– Что скажешь, братец Дада? – Биа протянула ему часы.

Братец оглядел часы, прищуривая то один, то другой глаз, и вынес вердикт.

– Надо их переставить на золотой браслет, типа как от «Ролекса», поняла? Тогда твоя подруга, сестренка, выручит реально приличные деньги.

Биа вытерла руки передником и постучала косточкой указательного пальца парня прямо по лбу, благо он сидел на табуретке:

– Вот ты, брат, совсем бестолковый… – она принялась объяснять еще раз, отчаянно жестикулируя руками. – Не хочет Лени продавать! Ясно тебе? Ей надо деньги прямо сейчас – ее мужика забрали в дурдом, так она сидит без копейки и не может даже съездить за деньгами к родне. С тех других денег, которые привезет, она сразу выкупит часы обратно. Понял наконец-то?

– Чо мне толковать по десять раз одно и то же, Биа? Я, блядь, похож на аутиста? Все я прекрасно понял… – Парень поднял спортивную сумку, небрежно брошенную на пол, расстегнул – там было полно наличных. – Бледная сестра, тебе крупными или мелкими?

– Давай мелкими, – вздохнула я. Он ловко отсчитал запрошенную сумму и подцепил часы на запястье, едва-едва дотянул ремешок, чтобы он застегнулся.

– Мы расписками не пользуемся – наши писать-читать не умеют, только считать. Как вернешься, просто приходи к матушке Биа или спроси Даду-футболиста, и рассчитаемся обратно.

– Не переживай, Лени, все будет, как в банке. Меня они не обманывают, я любого из них могу по ветру развеять, – Биа резко раскрыла ладонь, подула, и во все стороны полетел невесть откуда взявшийся черный пепел.

Дада ушел, весьма впечатленный «матушкой Биа».

Биа вымыла испачканную руку под краном, потом открыла резную деревянную шкатулку, порылась в ней, вытащила кулон из легких цветных перышек, подвешенный к бисерному шнурку, и повесила мне на шею, прежде чем я успела увернуться от ее чрезмерных забот.

– Что это?

– Амулет от всех бед.

– Спасибо, Биа, только мне ни к чему. Я не верю, и кожа у меня слишком светлая…

– Тем, кто верит, амулет не нужен! Поняла? Если бы наши амулеты помогали только людям йоруба, грош цена такой вере. Пообещай, что снимешь только когда вернешься.

Хуже мне эти перышки точно не сделают, я дала обещание.

Доедаю свою любимую шоколадку, разглядываю носки свежеприобретенных ботинок из грубой кожи и размышляю, как сильно мне повезло, что в Осло существует темная сторона. Темная она не только в прямом смысле, то есть там, где живут нелегальные, полулегальные и легальные, но криминализованные приезжие всех возможных этнических типов. Если смотреть со стороны законности и правопорядка, на темной половине окажутся даже такие внешне благополучные и состоятельные люди, как арт-дилер Делия. Дистанция между уличным пушером и арт-дилером меньше, чем кажется. Оба ненавидят таможенников, налоговиков и полицию, предпочитают наличные и умеют грамотно «подсадить» клиента на свой товар.

Я толком не знаю, где Делия родилась, у нее добрый десяток паспортов, кажется, она говорит на всех письменных языках. Высоченную и худющую Делию за глаза называют «вешалкой», говорят, она начинала моделью и успела добиться некоторого успеха, когда поняла, что ее истинное призвание – актуальное искусство. Теперь она мотается по всему миру, загружает наличные в чемоданы «Луис Виттон» килограммами, перемешивает драгоценности с бижутерией, однажды на моих глазах убедила таможенника, что великолепный образчик конструктивистской графики – настенный календарь, завещанный ей полоумной бабкой, ценой всего в 100 крон. У Делии есть добрые знакомые среди карабинеров, бригадистов «Синдера Луминоса» [33] , во дворцах арабских шейхов, среди российских атташе по культуре и даже в Моссаде. При любых обстоятельствах в пухлых ежедневниках Делии всегда обнаружится телефон «одного человечка», который «обязательно поможет», поэтому я и пришла к ней.

Стою перед нелепой, но дорогостоящей пригородной новостройкой и прижимаю кнопку звонка. Делия долго разглядывает меня через прикрытые жалюзи, наконец, приоткрыла входную дверь и резко втащила внутрь:

– О, небо! Как ты меня перепугала, Лени! Входи поскорее, пока тебя никто не видел! Я тебя совершенно не узнала, думала, опять журналисты ломятся ко мне со своими тупыми вопросами.

Сразу захотелось почесать макушку – вчера Биа меня не только напоила волшебным снадобьем, но и уговорила «сменить имидж». Сколько раз в жизни я поддавалась этой волшебной иллюзии. Кажется, если выбросить все старье и купить новый гардероб или сменить цвет волос – река жизни оставит скверное русло и потечет в светлые дали. Переменится судьба или нет, но шансов, что с другой прической меня ненароком опознают по газетному фото, гораздо меньше, так что я согласилась.

Волосы у меня густые, волнистые, светло-русые, как у большинства коренных обитателей Вестеролена, но стриженные настолько коротко, что даже если их перекрасить в цвет изумрудной зелени или фуксии, внешность моя изменится очень мало. Поэтому Биа провозилась со мной за полночь, но каким-то образом умудрилась нарастить на мой несчастный скальп волосы депрессивно-черного цвета и остричь в виде строгого каре с челкой до самых бровей. Брови тоже чуть подкрасили, я сама себя сначала испугалась, но утешилась тем, что это – временная мера.

За сутки я совершено сроднилась с новым, роковым имиджем.

Делия подоткнула рукава своего самого настоящего японского кимоно, изготовленного целиком и полностью вручную, и повела меня прямиком к барной стойке:

– Какой же твой Олаф урод! Думает, продал через Интернет один несчастный холст, и дилер ему больше не нужен! Лени, сколько я сил вбухала в него, сколько расхваливала его кураторам, журналистам, аукционистам – всему белому свету! – Она налила нам обеим мартини, насыпала себе в бокал лед прямо из серебряного ведерка. Ледяные осколки попадали на стойку и даже на пол, быстро превращались в маленькие озерки воды, но Делия только рукой махнула. – Ни контракта со мной не подписал, ни доверенности – и улегся в клинику, там даже дерьмо за ним санитарка выносит, а ты, старушка Делия, крутись-вертись с таможенным оформлением как хочешь. Никакой ответственности. Гребаный монументалист! Мне такие громоздкие инсталяции в бюстгальтер не упрятать. Поражаюсь, как ты с этим убожеством прожила столько лет?

Делия отставила стакан, нацепила на нос очки и посмотрела на меня так, вроде только заметила:

– Почему ты вообще еще здесь? Лени, не повторяй моих ошибок, не торчи в Осло, тут работать невозможно! Точно тебе говорю, эти подонки из круизной компании хотят все свалить на тебя, чтобы не платить страховки пострадавшим. Не дай бог, тебя признают виновной, значит, тебе придется покрывать ущерб! Уезжай поскорее, отсидись в какой-нибудь Македонии или в турецком Кипре, пока все прояснится.

– Разве я могу уехать одна? Процедура развода в разгаре, когда процесс закончится – не представляю. Мне не вывезти ребенка, Делия. Если только ты поможешь…

– Погоди, сейчас подумаю…

Делия подперла щеку кулаком и прикусила длиннющий ноготь мизинца.

– Можно, я с твоего компьютера пока почту почитаю?

Я аккуратно касаюсь пальцем чужого дисплея, в почтовом ящике меня уже ждет приз: ответ издательства. Острые колючие иголочки нетерпения впились в подушечки пальцев, я мысленно поносила разработчиков iOS, за каждый миг ожидания.

Наконец я прочитала:

Уважаемая миссис Ольсен!

Спасибо за интерес к нашему издательству и творчеству наших авторов.

Мы не раскрываем информацию о личностях писателей, с которыми сотрудничаем, однако уведомляем Вас, что романы, изданные под общим псевдонимом «Дюваль», написаны группой авторов в рамках издательского проекта «Жестокая страсть». По этой причине никаких фотоснимков в оформлении романов не использовалось, автограф-сессий не проводилось.

Проект был закрыт в 2002 году, в связи с падением уровня продаж. Издательство не поддерживает официальных отношений с читательскими клубами поклонников изданных авторов и не фиксирует данные о деятельности подобных объединений.

Если Вы располагаете информацией о готовящемся или совершенном преступлении, пожалуйста, незамедлительно уведомьте правоохранительные органы в стране своего проживания.

С признательностью за Ваше время и внимание, Мэри Гэксвел, по поручениюМориса Ральфа Веджвуда, координатора проектовиздательства «Блэквуд Паблишинг, Инкорпорейшен».

13

Спазм сдавил мне горло, как удавка. Пришлось потереть шею ладонью, чтобы восстановить нормальное дыхание.

Конечно, женщина с крепкими, тренированными руками могла душить меня.

Конечно, ей достало бы сил разрезать стальные тросы, фиксировавшие шлюпку.

Я перечитывала эту короткую записку, пока буквы не стали сливаться и путаться. Кто она? Откуда взялась? Как попала на судно? Кто проверял ее документы?

Вопросы, вопросы – от них кружится голова и леденеет все внутри.

Что знал об этой даме Андрес? Что она сделала с ним? Мысль о прекрасном мускулистом теле, стянутом веревками и брошенном остывать среди безжизненного камня и подернутых утренним льдом озер, заставила меня резко вскочить с дивана. Мой рывок перепугал Делию. Она налила стакан воды и принялась меня успокаивать:

– Что с тобой, Лени? Ты совсем бледная. Ну, не огорчайся раньше времени! Даже если я не прорвусь в клинику к Олафу, есть одна мыслишка… Ничего не гарантирую, но попробую помочь вам с Малышом выбраться. Только денег будет стоить…

– У меня есть некоторая сумма, а если не хватит, загоним что-нибудь из работ супруга, которые он мне подарил. Только домой я не рискну идти.

– Точно! У меня есть ключи от вашего особняка, я забрала в клинике! Пришлось, правда, задобрить санитарку, зато моя договоренность с солидным Лондонским аукционом не пропадет даром. Когда все выясню, позвоню тебе.

– Куда? Я теперь без телефона. Временно.

– Ох, счастливая! Мой айфон как часть тела, вроде почки, без него я сдохну за сутки. Но так даже лучше, по мобильнику любого запросто отследят.

– Если будут новости, расскажи все Биа, а я буду при случае названивать ей из автоматов и кафешек, как в старые добрые времена.

– Договорились. Лени, тебе точно нормально? Может, поискать аспирина? Или налить тебе водки?

– Нет, ничего не надо. Мне пора, – я двинулась к двери.

– Подожди! – Делия нагнала меня с черным пальто в руках, тем самым, которое уже одалживала мне на собеседование. – Вот, надевай! Мое эстетическое чувство не выдерживает такую прическу с подростковой курточкой. Сейчас принесу тебе шарф Москино и приличную сумку.

– Делия, я еду в глухую деревню!

– Работать пугалом? Бери, потом все вернешь.

Я вздохнула, смирилась с «эстетическим чувством» Делии и позволила ей обмотать шею клетчатым шарфом, пропитанным запахом новейших японских духов «с нотками гудрона и жести», и покинула ее дом настоящей иконой стиля.

Чужой взгляд вцепился в меня сразу, раньше, чем я успела пересечь зеленую лужайку перед обиталищем Делии. Острый и точный, как прицел снайпера. Я поежилась под пальто, но сначала пыталась убедить себя, что мне примерещилось. Знаете, как бывает, когда наденешь новую или слишком яркую для себя вещь? Идешь и чувствуешь себя голой на стадионе, когда все взгляды устремлены исключительно на тебя.

Меня прошибло холодным потом: торчу посреди пустой улицы в этом черном пальто, как мишень для снайпера. Я сразу непроизвольно ссутулилась, шарф скрыл лицо до самых ушей, как черепаший домик, и, прибавив ходу, зашагала к метро.

Если хочешь избавиться от погони, надо быстро смешаться с толпой.

Сумка больно колотила меня по спине, я поняла, что практически бегу, задевая прохожих, люди действительно на меня оглядываются, пришлось сбавить шаг, но адский взгляд прожигал меня насквозь! Кажется, пальто под ним сейчас задымится, я поскорее вбежала на станцию Эллингсрудосен.

В Норвегии абсолютно незачем забираться высоко в горы, чтобы повстречать троллей. Их можно повстречать где угодно, даже в метро. Когда попадешь на конечную второй линии Эллингсрудосен и шагаешь по разбегающимся в стороны наклонным коридорам, так и ждешь, что маленькие злобные шалуны подставят ножку или дернут за полу, появившись прямо из стены. Зато строители сэкономили на облицовке, сохранив скальный монолит на стенах. На нем кое-где пробивается мох, как в настоящей горной пещере, так что троллям не грех обосноваться на одной из самых бестолковых станций европейского метрополитена. Здесь нет ни лестниц, ни эскалаторов, только лифт. Словом, людям с клаустрофобией не стоит сюда стремиться.

Гребаный лифт! Я жду его, кажется, целую вечность.

Заскакиваю в кабину и прикрываю глаза. Если бы лифт смог унести меня прямиком на Луну, к раскаленному центру земли или в другое дивное место, где я окажусь совершенно одна, где некого будет бояться, незачем прятаться и шарахаться от собственной тени! Но лифт поспешил выплюнуть меня наружу.

Станция напоминала масштабную кинореконструкцию погребальной камеры в египетской гробнице, если бы не веселенькие сине-зелененькие скамейки. Делии сильно повезло, что она ездит на машине, ее изнеженное «эстетическое чувство» не выдержало бы каждодневного контакта с этим тупиком дизайнерской мысли.

Хотя народу было неожиданно много для конечной станции, откровенно оглядываться я поостереглась, но ощущение, что в затылок вогнали бор стоматологической машины, нехотя отпустило. Мне незачем толпиться у самой платформы – спешить уже некуда, я побрела вдоль скамеек, прикидывая, как долго буду ехать до вокзала, почти успокоилась насчет слежки, как вдруг на мое плечо легла стальная длань и сильно сдавила его.

– Фру Ольсен?

Я перепугалась так, что не решилась оглянуться сразу.

– Присядьте. – Железная длань подтолкнула меня к скамье так, что я вздрогнула.

Опускаю сумку на скамейку, прикидывая, хватит ли в ней веса, чтобы резко ударить и оттолкнуть моего навязчивого собеседника. Толку-то? Бежать здесь некуда, а поезда не видно. Только привлеку к себе нежелательное внимание. Я очень медленно оглянулась и обнаружила рядом с собой герр Хольмсена!

– Здравствуйте, фру Ольсен. Вам очень идет это пальто.

Просчет. Мой просчет. Он узнал меня только из-за дурацкого пальто. Надеюсь.

– Здравствуйте. А что вы здесь… э… по случайности? – пробормотала я с глупой улыбкой села на скамью и поставила на колени сумку.

Он укоризненно улыбнулся:

– Разумеется, нет. Я дожидался вас, Лени. Когда вам потребуется спрятаться не только от полиции, вспомните мой совет – перестаньте пользоваться не только телефоном, но Интернетом тоже. Как минимум, откройте себе новый почтовый аккаунт.

Действительно, я договаривалась о времени встречи с Делией по почте, найти ее адрес можно в любом справочнике в разделе «Торговля предметами искусства». Видно, такова цена мировой гармонии: пока ты взламываешь чужой ящик и копаешься в его содержимом, кто-то другой с интересом «перлюстрирует» твою собственную переписку.

Герр Хольмсен был одет в плащ неброского цвета и берет, который мало напоминал обмундирование спецназа. Он выглядел скорее как университетский преподаватель, повстречавший студента за пределами лекционного зала, и отчитывал меня совершенно по-учительски:

– Никогда не подозревал вас в клептомании. Зачем вам, Лени, понадобилось красть чужие вещи?

– Я не крала. Просто перепутала – они же похожи. Случайно!

– Очень правдоподобно, так всем и отвечайте. Итак, что вы там хотели найти?

– Ничего, – я виновато пожала плечами. – Эта дама меня фотографировала, я хотела понять – зачем… Она никакая не мадам Дюваль, и не писательница совсем…

– Лени, пассажиры такого класса не обязаны представляться младшему персоналу тем именем, которое значится в документах и официальном списке пассажиров. Вам такая мысль не приходила в голову? Эта дама фотографировала не только вас. Каждый развлекается на свой манер. Некоторые хотят отдохнуть от самих себя и побыть кем-то другим. Поверьте, это далеко не самые экстравагантные пассажиры, которых можно встретить на круизных линиях.

Наивная глупость моего «собственного расследования» с изрядным запозданием стала мне очевидна во всей красе. Все всё знали! Что нет такого автора, нет такого человека, и даже то, что издательство не будет тратить время и деньги на претензии. Я почему-то ярко представила, как наш доблестный «Кэп» с первым помощником и мистер Пападокис жизнерадостно гогочут и потягивают виски, просматривая записи из жизни «экстравагантных пассажиров» с камер службы безопасности, пока герр Бьёрн с меланхолическим видом курит в неположенном месте.

Он курит, точно! Надо принюхаться, но уловить запах в продуваемом вентиляцией метро не просто, поэтому я невпопад спросила:

– Мне показалось, вы сменили марку сигарет, герр Хольмсен?

– Я? Нет, разумеется. В мои годы уже не отказываются от устоявшихся привычек. Всегда одна и та же марка сигарет, часов, ботинок и прочих мелочей дают чувство уверенности. Вам, наверное, тоже очень не хватает вашего гаджета?

– Наверное, – грустно вздыхаю. Ничто так не радует людей, как ощущение интеллектуального превосходства над ближними, пусть считает меня дурочкой, если ему нравится. – Мне надо извиниться перед мадам Не-Дюваль за причиненные неудобства. Надеюсь, она решила остаться на судне до конца тура?

– Какая вам теперь разница? – словно подслушал мои мысли Бьёрн. – Я очень хорошо к вам отношусь, Лени, и только поэтому намекаю , – он сделал ударение на последнем слове, – ордер на ваш арест еще не выдан. Межведомственные согласования, праздничные дни и тому подобное. Значит, у вас есть шанс уехать из страны практически легально. Если вы поторопитесь! Признаться, я очень удивлен, что вы до сих пор здесь, у вас вроде по всей Европе хватает приятелей, которые подрывают законность…

– Мои друзья не террористы!

– Надеюсь. Но они помогут вам раздобыть… гм… альтернативные документы на время проживания за границей. Но если совсем ничего не будет получаться, свяжитесь со мной. – Он протянул мне визитную карточку. – Надеюсь, вам хватит ума не тащить за собой… гм… чужое имущество. Избавьтесь от этого груза здесь.

Хороший совет. Только как я избавлюсь от вещи, которой у меня нет? Потом, я не могу уехать прямо сейчас. Мне надо убедиться… что Андрес жив и ему ничего не грозит. Я даже не буду пытаться встретиться с ним. Просто желаю знать. Вот и все.

Смотрю на табло с часами, до прибытия поезда оставалось всего несколько секунд, встала со скамейки и направилась к платформе, почувствовала мощный поток воздуха.

– Подвяжите шнурок, Лени, – заметил мне герр Хольмсен. Я сунула ему в руки сумку и наспех запихала кончики прямо в ботинок – поезд уже тормозил, открылись двери, я запрыгнула внутрь, Бьёрн поддержал меня под локоть, возвратил мое имущество.

– Уезжайте, Лени. Не ищите его. Он справится.

– Кто?

– Герр Рёд. Он представлял в рейсе судовладельца.

– Как? – вопрос повис в воздухе.

Андрес тоже все знал, знал лучше других. Знал и обманывал меня с самого начала. Забавлялся. Хотя бы деньги мне вернул, для меня-то сто крон – ощутимая сумма. Мне не надо прикидываться дурочкой, я дурочка и есть. Я с трудом сдерживала слезы.

Двери закрылись, поезд тронулся. Одна, самая непокорная и быстрая слезинка все же скатилась по щеке. Надо избавиться от мыслей о нем, от воспоминаний как от обременительного багажа. Путешествовать налегке намного быстрее и проще.

Да, надо вовремя избавляться от лишнего груза.

Пока я уговаривала себя, что всё к лучшему, проехала нужную станцию и кружила в метро битый час, пока, наконец, дотащилась до вокзала. Времени едва хватило купить билет, но это был билет не до Мадрида, даже не до Тронхейма. Когда никому вокруг нельзя верить, лучше держаться в стороне от больших городов, значит, я поеду в Ондалснес. Туристический сезон еще только-только начинается, и рейсовые автобусы в здешних краях ходят через сутки. Можно арендовать автомобиль, но я предпочитаю добираться до родных мест по воде.

Поезд увозит меня обратно в зиму.

Говоря по-правде, межсезонье – дрянное время для путешествий по норвежским фьордам и островам. Автомобильные дороги и мосты, переброшенные между кусками суши и похожие на окаменевшие языки сказочных великанов, иногда подтапливает море. Ранней весной зима часто оглядывается, сыплет снегом и подмораживает землю. «Если тебя не устраивает погода – просто подожди четверть часа, она обязательно переменится», – говорят в наших местах. Весной автомобильные дороги ненадежны вдвойне: тяжелые тучи укутают горные вершины, потом проливаются вниз мощными ливнями. После них с горных склонов сходят не только снежные лавины, но и суровые камнепады. Движение могут перекрыть в любой момент. Поэтому полагаться на автомобиль не стоит.

Родное дитя Севера, я вообще доверяю морю больше, чем суше: камень падает вниз, а вода выталкивает на поверхность.

Поэтому я выбираю паром, на худой конец, всегда можно нанять катер или попросить рыбаков подбросить тебя до ближайшей прибрежной деревушки. Здесь, на севере, люди еще не разучились помогать друг другу.

Всю дорогу я дремала, уткнувшись лицом в шарф, а когда просыпалась, мысли клубились в моей голове смутные и тяжелые, как предгрозовые тучи. Но когда я вышла из поезда, свежий морской бриз одобрительно потрепал меня по щеке, и сразу захотелось улыбнуться. Я направилась к ближайшей книжной лавочке и долго перебирала книжки на полках: психология была представлена весьма условно парой селф-хелпов на тему «Как стать богатым и счастливым за двадцать минут», отыскать среди эдакого хлама толковый справочник по патологическим зависимостям – напрасная мечта. Пришлось ограничиться покупкой блокнотика в розовых цветочках и набора цветных ручек. Никаких Молескинов здесь и близко не продавали. Мне очень пригодился бы Интернет, но после встречи с Бьёрном я остерегаюсь даже в руки брать гаджеты, любой из них превратит меня в тюленя, помеченного радиомаяком. Я бросила покупки в сумку и зашагала к ближайшему кафе. Заказала чашку чая и имбирное печенье – студенткой я всегда покупала такое перед экзаменами. Только запах имбиря способен пробудить мои мозги от спячки. Жалко, что учащейся я была не самой прилежной и психология все же сильно отличается от психиатрии. Я мало знаю о клинических проявлениях маний и о том, как именно паталогические зависимости влияют на личность. Но придется попробовать разобраться.

Начать надо не с вопроса, верить ли герр Хольмсену, а с того, что я сама знаю об Андресе? Знаю я до обидного мало: его приняли на судно в обход всех стандартных процедур, он опытный профессионал, хотя никто из коллег раньше не имел с ним дела. Он проживал в гораздо более комфортных условиях, чем полагается по статусу для персонала такого уровня. Ему прощали всякие мелкие грешки, наподобие обеда в каюте, и даже проступки крупнее – вроде сводничества между персоналом и гостями. Он с самого начала был на особом положении. Еще в нем чувствовалось образование, избыточное для такой должности. У него было полно дорогих вещей и денег…

Но самое главное, все, абсолютно все старшие офицеры, с кем я решалась заговорить о герр Рёде, в один голос советовали мне «держаться подальше от этого человека». В замкнутом социуме, будь то средневековый замок или современный круизный лайнер, сложно долго сохранять секрет.

Похоже, герр Хольмсен сказал правду. Если Андрес действительно представитель судовладельца, он больше всех заинтересован в том, чтобы главным виновником всех неприятностей объявили покойника – спрашивать не с кого! – или такую, как я. Надо признать, что я – со списком прежних задержаний, судебных разбирательств и поддельными рекомендациями – очень удобный кандидат на вакансию «главного обвиняемого». Как минимум, имидж компании не пострадает.

Но возможность избавиться от меня у Андреса была дважды. Ему незачем было убивать меня. Достаточно было дать мне утонуть, но оба раза он помог мне выкарабкаться. Буквально спас меня.

Почему?

Постукиваю кончиком ручки по исписанной страничке – жаль, что это не все, что я знаю об Андресе. Я знаю, и очень хорошо знаю, еще кое-что.

У него есть пристрастия… Очень специфические пристрастия в выборе досуга… Я действительно архаичный человек, но у меня язык не поворачивается назвать то, что я наблюдала на «приватной вечеринке» мадам, «сексом». Все же секс для меня нечто более интимное и эмоциональное – наверное, мне повезло. Не могу до конца понять, что движет этими людьми – только желание запредельного выброса эндорфина?

Нет, боюсь, не все так просто. Плохую сестренку из романа привела на темную сторону любви детская психологическая травма. Это больше, чем расхожий литературный штамп. Любой социальный работник, имеющий дело с проститутками, подтвердит – девушек приводит на улицу не только нужда или запредельная наивность. Очень многие из них страдают от проблем с личностной идентификацией и застарелых психологических травм, которые шлейфом тянутся за ними из самого детства…

Андрес рассказывал мне, как мальчишкой порезал руку каким-то адским старинным механизмом для кровопускания. Возможно, тогда он пережил настолько глубокое потрясение, что теперь получает удовольствие от боли и вида собственной крови? Возможно, по другим, неизвестным мне, причинам ему настолько нравится смотреть, как девушка тонет или задыхается и корчится в конвульсиях, что это темное чувство перевешивает здравый смысл?

Поеживаюсь под пальто от таких мыслей – получается, он просто маньяк! Запросто. Никакой гарантии, что он не врал мне про свои шрамы, тоже нет.

Очень сложно выйти победителем из игры, где действует только одно правило:

Никому нельзя верить!

Я отложила ручку и обнаружила, что основательно изгрызла ее кончик. Печенье давно закончилось, а паром успел пришвартоваться и начал принимать пассажиров.

14

– Ма?

Малыш полминуты разглядывал меня, пока узнал. Но кроха двух с половиной лет сообразил, кто я, быстрее, чем тетушка Фрита. Она отдала мне замурзанное дитя, поджала губы и скрылась в амбаре. Ветряной электрический генератор, который выстроили лет десять назад, из теткиного двора не виден, и кажется, что время здесь исчезло.

Ничего не меняется. Никогда…

Игла маяка белеет на мысе, точно как в день моего отъезда в школу. Овечки щиплют первую, нежную травку, точно как тысячу лет назад, когда на берегу бухты поставили хижины первые поселенцы, и деревянные драги викингов уходили отсюда в море охотиться на богатые купеческие суда.

Все равно я счастлива, что вернулась домой. Впервые за последние недели по-настоящему выспалась на льняных простынях с плетеными кружевами, происходящих из приданого моих прародительниц.

Никто не найдет меня здесь – кому придет в голову, что я отправила ребенка к сестре покойной тетушки Хильды? С самого детства я называла Хильду «тетушкой», она была нестарой женщиной, когда сошлась с моим овдовевшим дедом, странно было звать ее «бабушкой». Мы с тетушкой Хильдой никогда не были родней по крови, но остались близкими людьми даже после бесконечно тяжелой зимы, когда дедуля отошел в миры воинственных предков и древних духов. Дед никогда не был образцовым христианином.

Здесь, на северных архипелагах, все приходятся родней друг другу в третьем или четвертом поколениях, и это главная причина, по которой тетка Фрита позволяет нам с Малышом вторгаться в идеальную чистоту и тишину ее жилища.

День выдался солнечный, под ярким солнцем всегда хочется верить исключительно в лучшее. Итак, не важно, что пишут в газетах! Никто вообще искать меня не будет, ни здесь, ни в другом месте, пока нет ордера на мой арест. А если в ордере отказывают, на это должны быть юридические основания, к которым не относятся выходные дни. Значит, моим обвинителям чего-то не хватает. Что-то у них пошло не так…

Причем уже давно. Вот о чем я должна была подумать сразу!

Если компания-судовладелец отправляет на борт своего представителя и пытается сохранить этот факт в секрете от основного персонала, у нее имеются веские причины. Куда более веские, чем пара ящиков неучтенного виски в гостевом баре.

Если бы у меня был под рукой Интернет, я покопалась бы в информации о судовладельце или попробовала отправить Андресу письмо. «Держаться от него подальше» – хороший совет, но убедиться, что он жив, я просто обязана.

Проблема в том, что под кровом тетки Фриты компьютера нет и никогда не будет, с некоторых пор она считает, что именно этот богопротивный предмет лишил ее сына. То есть ее великовозрастный отпрыск жив-здоров и уже давно расстался со своею русской «невестой», которую выписал через сайт знакомств, но тетка Фрита успела вычеркнуть парня из своей жизни и не спешит впустить обратно. Жалко, что сейчас он в рейсе – сезон лова трески еще не закончился, у него-то доступ в сеть точно имеется.

Я вытащила заигравшегося Малыша из лужи, оттерла от грязи, мы помахали рукой овечкам в загоне и пошли разыскивать тетку Фриту. Попробую одолжить ее авто и съездить в ближайшее поселение, достаточно крупное для магазина, торгующего цифровой техникой.

Тетушка стояла на причале и, прикрыв глаза от солнца ладонью, смотрела вдаль. Настроение у нее было скверное:

– Ну-ка глянь, Лени, у тебя глаза получше, или там яхта?

Свет такой яркий, что мне тоже приходится прищуриться. День сегодня удивительный: ветер стих, мелкие рыбешки поблескивают в прозрачной воде, как серебряные монетки, а компактная яхта, уверенно заходившая в бухту, сразу пленила меня своими соразмерными линиями.

Наверняка дает хорошую скорость для своего класса.

– Не сидится людям на месте, крутят их морские черти, толкают в дорогу, – проворчала тетушка. – Сезон еще толком не начался, того гляди снег заметет. Рыбы нет! Практически нет! Людей тоже, считай, не осталось. Так нет – едут и едут. Вроде других мест мало. Сейчас начнется – бегай, открывай им отель, когда других хлопот полно.

Покойная тетушка Хильда была человеком общительным: любила поболтать с приезжими насчет заморских порядков и диковинок. Фрита совсем другая: гости ей в тягость, она лучше будет возиться со своими овцами и проверять, как зреет сыр.

– Или того хуже, пропорют сейчас обшивку о скалы, и пожалуйста! – не унималась тетушка Фрита. – Застрянут в эллинге на неделю – потом бегай, прибирайся за ними…

– Нет, с такой осадкой вряд ли, – заметила я. Тетке действительно тяжело приходится одной, придется отложить поездку в соседний городок. – Я вам помогу, тетя Фрита, – в тайне надеюсь, что гости позволят мне воспользоваться яхтенными средствами коммуникации.

Яхта начала маневр, чтобы пришвартоваться к пирсу, и оказалась достаточно близко, чтобы я смогла прочитать название: «Владычица морей». Сердце у меня бешено заколотилось – не может быть! Мне просто привиделось из-за яркого солнца. Я несколько раз моргнула, зажмурилась и снова посмотрела на борт.

Надпись осталась на месте.

Такого просто не может быть!

Я никогда не верила в совпадения, тем более сейчас. Быстренько вручила хныкающего Малыша тетушке Фрите и уверила, что сама справлюсь с гостями – незачем ей беспокоиться. Она насупилась, но больше для порядка, отдала мне связку разномастных ключей от свежеотремонтированного двухэтажного коттеджа, который здесь считается «отелем». Я осталась на пирсе одна, стояла, прикрывая лицо от солнца, и знала наперед, что произойдет дальше.

Точнее, мне казалось, что знаю.

Когда матрос бросил мне швартовый канат, сердце уже колотилось, как бабочка, запертая в стеклянной банке. Я увидела его золотые волосы, черный до синевы бушлат с поднятым воротником и сверкающими пуговицами с эмблемой яхт-клуба на хлястике. Да, я понимала, что надо развернуться и сбежать с пирса раньше, чем он обернется и увидит меня. Но не смогла…

Стояла, как будто в подошвы залили многие килограммы свинца. Внезапный порыв ветра стряхнул с меня капюшон старой штормовки, подхватил мои волосы именно в ту минуту, когда он повернулся к пирсу. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Он сильно изменился: похудел, скулы казались выше, а подбородок острее и решительней. Между бровей наметилась жесткая морщинка, которая сделала его старше и стерла из взгляда щенячью наивность, которая меня так раздражала. Какой он красивый!

Его холодная, порочная красота зачаровывала меня еще сильнее. Это притяжение было непреодолимым, как закон физики – так магнит неизбежно притягивает к себе стальную стружку. Оно было сильнее чувства опасности, сильнее страха. Все, что случилось с каждым из нас, пока мы существовали порознь, сразу утратило всякий смысл и значение. Возможно, такое чувство следует назвать любовью? Не знаю. В нем не было тепла или доверия. Только предопределенность древнего рока и сила желания.

Андрес склонился через борт и протянул ко мне руку.

Мне следовало вложить в его ладонь холодную связку ключей, развернуться и уйти. Но вместо этого я ухватилась за его ладонь, потом за другую руку и забралась на борт. Мы снова стояли лицом к лицу, наше дыхание торопилось и сбивалось в едином ритме, мы просто смотрели друг на друга и уже были одним целым, единой замкнутой системой. Никакой нужды в словах, вроде банального «Здравствуй!», у нас уже не было, слова остались в другом, лишнем и бессмысленном для нас измерении – он сжал мое запястье и повел в каюту.

Только на коротенькой лестничке я удосужилась заметить, что он слегка прихрамывает. Надо бы спросить почему, но губы пересохли, пришлось сначала их облизнуть. Андрес как раз положил руку на обшитую красным деревом дверь, а другой обнял меня за талию, пропуская вперед – наши лица оказались слишком близко, губы встретились, мы больше не хотели отпускать друг друга, срывали разделявшую наши тела одежду. Моя штормовка с хрустом улетела куда-то в сторону, пока я стаскивала за рукав его куртку, а пальцы уже впились в его тонкий кашемировый свитер, он сдернул мою простенькую клетчатую рубашку с такой силой, что пуговки оборвались и мелким дождем разлетелись по всей комнате.

Мы рухнули вниз на палас с пышным ворсом. Катались по нему, хрипло дыша, пытаясь высвободиться из одежды – этих последних оков цивилизации, и целиком предаться нашим диким, первозданным инстинктам. Джинсы застряли на бедрах Андреса, я не могла стащить их до конца. Моя рука уперлась в какую-то стальную конструкцию, закрепленную на его ноге, я заподозрила в конструкции еще одно адское приспособление для причинения боли, поспешно отдернула руку и хотела отодвинуться, но он удержал меня: опустил ладони на мои бедра и притянул к себе.

Моих усилий оказалось достаточно, его брюки соскользнули вниз, а белье на нем отсутствовало, его ладони ласкали низ моего живота, мы прижимались друг к другу все крепче. Мои ягодицы ощущали его кожу – глянцевую, абсолютно и непривычно гладкую даже на лобке. Новое ощущение всколыхнуло во мне горячую волну желания, Андрес окинул мои ненастоящие черные пряди, стал целовать обнаженную шею. Щекотно провел языком по изгибам ушной раковины, прикусил мочку уха. Моя спина изогнулась, я наклонилась вперед, позволяя нашим телам соединиться, растительность на моей вагине нежно касалась его беззащитной кожи. Я чувствовала себя дикой волчицей, забредшей в городской дом и готовой забыть дорогу обратно, повернула голову и впилась зубами в его предплечье, так что он вскрикнул, на коже остался глубокий след от укуса. Наши движения становились яростнее и жестче – любовный морок засасывал нас обоих, как черная дыра. Я была этой черной дырой, в которой начинаются и заканчиваются вселенные. Тот, кому удалось спастись, теперь лежит рядом со мною прямо на полу и продолжает дышать неровно и хрипло…

Прошло несколько минут или часов, словом, достаточно времени, чтобы я попыталась встать. Села, подогнув под себя ноги, откинула с потного лба волосы, подняла глаза и остолбенела…

…потому что увидела себя!

Над громадной полукруглой кроватью весел мой портрет – «Владычица морей».

Картина помещалась между двух иллюминаторов, высокое синее небо оттеняло такой же голубой фон, белоснежные чайки, казалось, кочуют на полотно и обратно. Прозрачный люк в потолке наполнял каюту мягким, естественным светом, а обтянутые светлой кожей стены и покрывало цвета песка только усиливали впечатление. Девушка на картине выглядела более живой и счастливой, чем я сейчас.

Вынуждена признать, Олаф – потрясающий художник.

– Тебе нравится, Лени?

Если бы я умела находить нужные слова, как художник подбирает краски. Но я – всего лишь я, поэтому смогла сдавленно выдохнуть:

– Ага…

Андрес потянулся, перебрался с пола на кровать и с усилием стряхнул с ног джинсы. Теперь мне были видны не только кубики пресса, результаты эпиляции интимной зоны и тщательно прокачанные бедра, но и сверкающая стальная конструкция из спиц и полуколец, прикрепленная к его икре.

Я протянула руку к этой загадочной железной клетке, но так и не рискнула прикоснуться, опасаясь причинить ему боль, осторожно спросила:

– Зачем это?

– Остеосинтез. Я сломал ногу…

– Когда? – я пододвинулась ближе к нему и нежно потерлась щекой об его колено.

– Там, во фьордах. Вытряхивал улов из сетки, поскользнулся на одной рыбешке, свалился и ударился о камни, – он подхватил меня под руки, втащил на прохладные простыни – теперь мы снова лежали рядом:

– Какой ужас! Как же ты смог добраться до зимовья?

– На вертолете, – у меня едва рот не открылся от недоумения. Андрес отодвинулся, любуясь мною, как картиной, затем погладил меня по щеке и объяснил. – Я провалялся какое-то время в траве у реки, потом мой яркий жилет заметил военный летчик, меня подняли на борт вертолета, отвезли на базу и не отпускали, пока не оказали медицинскую помощь. Мне стоило больших трудов убедить их вернуться к зимовью, но тебя там не было. Лени, зачем ты сбежала? Сбежала от меня?

Я испытующе глянула на него, пытаясь увязать концы в этой истории, уточнила:

– А рыба?

– Какая рыба?

– Твой улов. Ты что, столько времени таскал его за собой?

– Нет. Нет, конечно, он остался там, около речки. Лени! Послушай, я искал тебя. Все это время искал. Я не знал, где ты! Счастье, что твой муж рассказал мне про эллинг…

– Мой бывший муж!

– Да, он сказал, что вы разводились, когда мы обсуждали сделку.

– Ты расспрашивал Олафа обо мне?

– Нет, не совсем. Когда я увидел это чудо, я даже свою яхту переименовал и стал расспрашивать о модели. Ты тоже думаешь, что нелепо – влюбиться в девушку с картины? – Я неопределенно пожала плечами, он тут же поцеловал меня в то, что оказалось ближе, продолжил: – Но герр Олаф ответил, что любая картина – всего лишь плод фантазии художника. Действительно, в жизни ты намного красивее! Мы с тобой были созданы, чтобы встретиться и остаться вместе, – он отодвинулся от меня и медленно провел указательным пальцем по моей шее, почти как скульптор, оценивающий совершенство собственной работы. – Признайся, что у тебя никогда не было такого умопомрачительного секса, как со мною?

Он посмотрел на меня немигающим змеиным взглядом так, что я поежилась, как от порыва студеного ветра, а на душе опять стало тревожно, и захотелось отодвинуться от него на кровати подальше. Наверное, мне никогда не по силам будет понять его до конца, мы остаемся чужими людьми, которых мало что связывает, кроме этой яркой, феерической телесной близости. Если вообще что-то связывает. Но Андрес действительно прав – он чувствует мое малейшее намерение, самый тонкий оттенок желания, когда дело доходит до секса, я сладко потянулась и улыбнулась ему.

– Ты, правда, бегала голышом по бутику, где торгуют шубами?

Глупо отрицать факт, о котором в очередной раз написали во всех газетах.

– Да.

– Наверное, потрясающее ощущение… Когда сразу столько народу любуется твоим голым, совершенно голым телом…

Под этаким взглядом я ощутила потребность прикрыться простыней.

– Я не ради ощущений это делала!

– Тогда зачем?

Вздыхаю и предпринимаю попытку объяснить:

– Хотела привлечь внимание к проблеме: убивать животных ради меха – это варварство! Но в зажравшемся потребительском обществе нет другого способа привлечь внимание людей к проблеме, кроме как раздеться догола и облить эти идиотские шубы краской. Действительно, журналистов было полно, и вообще собралась толпа народу, пока приехала полиция. Олаф тоже устраивал голый перфоманс: выкрасил воду в историческом фонтане, и плескался там в чем мать родила, пока его не повязали.

– Герр Олаф слишком корпулентный тип, – Андрес чуть заметно поморщился. – Думаю, смотреть на твою наготу было гораздо приятнее. Очень, очень приятно…

Он коснулся пальцами ямочки между моими ключицами и потянулся к груди, но я ускользнула от него и переместилась на самый краешек кровати:

– К наготе можно относиться по-разному. В таких акциях нет ни грана похоти, даже эротики – только чистый эпатаж. Игра на публику и прессу, вот и все. – Я не стала терять много времени, втолковывая эти элементарные вещи Андресу, а спросила напрямик: – Когда Олаф успел рассказать тебе, где меня искать?

– Уже потом, когда я тебя увидел, сравнил с картиной и понял, что это больше, чем случайное сходство.

Вот оно, значит, как, Андрес меня сфотографировал, чтобы показать снимки Олафу? Насколько «случайно» я вообще попала на эту работу? Объявление мне прислали на электронную почту вместе с прочим спамом, когда я начала размещать резюме в Интернете. Колокольчики тревоги громче зазвенели у меня внутри. Андрес продолжал:

– Я связался с ним еще раз и спросил, как разыскать его бывшую супругу, он ответил, что не знает. Но велика вероятность, что ты уехала к тетке, на старый эллинг. Я помнил, что ты с Вестеролена, а твой дедушка был китобой. На этих островах не так много рыбацких поселков, где есть старые эллинги, вычислить это место было несложно.

Как Андрес ухитрился связаться с Олафом, если мой бывший муж сейчас в ургентном отделении психиатрической клиники и даже такая пробивная особа, как Делия, не может к нему попасть? Каждый раз, когда я думаю об Андресе Рёде, вопросов у меня больше, чем ответов. Просто поразительно, насколько чужим и опасным он умеет быть. Я села на кровати, обхватила колени руками и пристально вглядывалась в изгибы темно-зеленой морской травы, которыми фантазия Олафа наградила меня вместо волос.

Иногда взгляд на себя со стороны оказывается очень отрезвляющим!

Горькая правда такова: мудак продал меня маньяку.

Судя по цене его художественного приобретения и этой яхте – весьма и весьма состоятельному маньяку. Надо было встать и уйти, как только я осознала этот факт, но мое тело растеклось по атласным простыням, как медуза на горячем песке, оно не способно было услышать голос разума, который выл, как сирена:

Уходи! Беги от него, Лени! Беги!

Что-то больно укололо меня в бедро, когда я неловко повернулась на кровати. Похлопала по простыне в месте укола и нащупала связку ключей, вытащила их, встряхнула на ладони и показала Андресу:

– Если ты планируешь ночевать в отеле на берегу, я тебе открою номер, включу электричество и водонагреватель, приготовлю постель.

Я спрыгнула с кровати, оглядела каюту в поисках двери в душевую комнату, он попытался удержать меня за руку:

– Лени, куда ты торопишься?

– Меня ждет Малыш.

– У тебя здесь есть приятель? – удивленно переспросил Андрес.

– Нет, нет. Это мой сыночек. Вообще-то его зовут Нильс, но мы все, домашние, называем его просто Малыш. Он остался с тетушкой Фритой, моей дальней родней, и будет капризничать, потому что мама задерживается надолго.

Если бы я родилась в Нью-Йорке или еще каком гигантском мегаполисе, наверняка знала бы, что большинство маньяков – мужчины европеоидной внешности старше двадцати пяти лет с чрезвычайно высоким уровнем интеллекта. Меня бы научили в школе, что в разговорах с людьми, к которым не испытываешь достаточного доверия, категорически нельзя упоминать имена родных и близких, а также сообщать места их проживания. Но я выросла здесь, в безопасном месте, где детей пяти-шести лет запросто отпускают на соседние острова с подвернувшимися рыбацкими барками или катерами, а на праздниках и ярмарках стайки малышей шастают вообще без сопровождения взрослых.

Жизнь еще не научила меня бояться ВСЕГДА.

15

Еще в университете я читала статью, где с подтверждением психологическими тестами доказывалось, что привлекательность «больших денег», богатства тесно связана с сексуальной притягательностью. Так, топ-модель с многомиллионными гонорарами всегда будет более сексуально притягательна, чем ее менее оплачиваемая товарка, и, уж конечно, чем просто высокая, костлявая девушка с соседней улицы. То же самое верно и с мужчинами: потрепанный жизнью мультимиллионер с заметным животом и лысиной всегда будет более популярен у дам, чем, например, моложавый человек среднего достатка или малоимущий красавец. Дело не в деньгах самих по себе: социальный успех, богатство и сексуальная притягательность способны существовать только вместе. Это три слагаемых того, что называют «харизмой», утверждал автор.

Во многом он был прав – Андрес обладал некой ощутимой, притягательной силой.

Я готова была найти тысячу причин, чтобы задержаться рядом с ним на яхте. Все его странности и тайны уже казались мне простительными и объяснимыми. Дальше – больше – я уже ничего не желала знать о его прошлом и его…гм… своеобразных увлечениях. В конце концов – каждый имеет право на приватность.

Даже то, что Андрес ни разу не заговорил со мной о происшествиях на лайнере, я сочла добрым знаком и удалилась за прозрачную дверь. Никакой душевой там не оказалось, зато была устроена искусительная джакузи.

– Слушай, а где у тебя душ?

– Идем, я тебя отведу – душевая кабинка в тренажерном зале.

Если бы я не была голой, то заглянула бы в рубку и расспросила ребят про ходовую часть: люблю яхты и не очень понимаю, зачем выходить в море, чтобы качать мышцы, запершись в специальном зале. Эту роскошную яхту наверняка строили по спецзаказу, здесь отличное парусное вооружение – поставь паруса, и будет тебе физическая нагрузка на свежем воздухе посерьезнее любого фитнеса. Но мой смущенный харизмой мистера совершенство разум и здесь услужливо подсунул оправдание: Андресу с переломанной ногой не до прелестей свежего ветра.

Я прошмыгнула между шаговой дорожкой и еще каким-то монструозным приспособлением, чтобы качать бицепсы, и долго стояла под стремительными струями воды. Завернулась в халат, пожертвованный мне хозяином, и пошла обратно, по пути случайно зацепила пульт, и вокруг меня мощно грянула симфоническая музыка – я не большой знаток, но первый концерт Белы Бартока [34] опознать в состоянии, настолько это произведение не похоже ни на что другое, – и чуть не подпрыгнула на месте.

– Ты слушаешь Бартока, когда качаешься?

– Что здесь предосудительного? Не все, кто занимается на тренажерах, кайфуют от «Рамштайн». – Мне стало неловко: я тоже иногда слушаю «Рамштайн», хотя предпочитаю панк с элементами этно-рока, но Андрес безусловно более образованный и аристократичный молодой человек, чем я. Не знаю почему, но мысль о разных социальных кругах, к которым мы принадлежим и которые редко пересекаются даже в самом демократическом и толерантном обществе, одновременно и огорчила, и отрезвила меня. Я вспомнила, что мне следует быть настороже. Держаться с этим человеком очень и очень осторожно, потому что, хотя закон один для всех, но применяют его по-разному.

Пока мы оделись и поднялись на палубу, погода успела перемениться. Туман поднимался над водой нежной вуалью, небо стало свинцово-серым. Воздух пропитался холодом и тревогой. Наверное, тетушка права, и ночью пойдет снег.

Последний снег перед запоздавшей весной!

Окликаю парня из команды и советую поставить дополнительный якорь на случай, если погода окончательно испортится. Здешняя бухта коварна – местами подводные скалы доходят до самой поверхности воды и острые, как шило. Если судно хоть немного снесет из фарватера, есть реальный шанс пропороть обшивку. Пока мы с ним разговариваем, разглядываю узлы на такелаже: я очень хорошо запомнила узел, которым связали уздечку у меня на руках. Действительно, есть привычки, которые никогда не меняются, и есть действия, которые люди совершают автоматически, не задумываясь о последствиях. Если мне требуется соединить разорванную веревочку, я обязательно завяжу один из десятка «морских» узлов, которые знаю. Но тот узел был очень своеобычный – сроду такого не видела, я так и не поняла, в чем его секрет. Как ни пыталась, я не смогла завязать похожий. Наверняка поклонники БДСМ имеют свои собственные хитрости, может, у них принято вязать особые хитрые узлы, чтобы партнер не вывернулся из паутины веревок? Воспользуется ли Андрес таким навыком для практических нужд?

Сомневаюсь. Он считается вроде капитана яхты и не будет без крайней нужды самолично подвязывает концы. Надо бы при случае осмотреть его вещи; но такой парень как Андрес скорее выбросит кроссовки, если порвались шнурки, и всю куртку целиком, если порвалась тесемка в капюшоне, чем попытается быстренько связать два обрывка, как привыкла делать я.

Старинный, кованый ключ скрипнул в замке, я налегла плечом на тяжелые двери и пропустила вперед Андреса, который ковылял за мною, опираясь на тросточку.

День был еще в разгаре, но безудержный солнечный свет сменился серым сумраком. Я взяла коробок с длинными спичками, чиркнула и поднесла голубоватый огонек к дровам в камине. Как только поленья вспыхнули, стены, сложенные из потемневших от времени деревянных балок, приобрели особый серебристыми флер, даже воздух здесь пахнет по-особенному. У меня было твердое намерение спуститься в кухню, включить паровой котел, чтобы прогреть комнаты и уйти, но у самой двери в подвал мой единственный гость заступил мне дорогу и поймал за руку:

– Лени, пожалуйста, не убегай от меня больше! Чем я тебя мог обидеть?

Поразительный человек! Его кошачьи зеленые глаза смотрели на меня с почти детской наивностью, а улыбка выглядела искренней и растерянной.

– Андрес, ты меня не обижал, ты меня обманывал от начала и до конца!

– Останься, пожалуйста. Без тебя мне было так одиноко, так тяжело. Ты мой единственный близкий человек, кто знает про меня столько… А я даже не представлял, где тебя искать. Полицейское расследование скоро закончится, у компании нет к тебе претензий…

Если допустить, что ангелы действительно существуют, даже у них есть лимит терпения, мне далеко до ангелов, мой лимит благонравия исчерпался. Я готова была оттолкнуть Андреса с дороги и уйти, если бы не отсветы пламени на его коже. Они напоминали мне о нашей ночи во фьордах, полной дикой страсти и искренности, почти изжитых в цивилизованном мире. Все, на что меня хватило, это выдернуть руку из его ладоней и вспылить:

– Что? У компании нет ко мне претензий? Зато у меня к компании претензий – масса! Я не понимаю, что происходит, Андрес!

В каминной трубе натужно засвистел ветер, а сумрак сгустился, стал ощутимым и плотным, я подошла к щитку у двери, открыла его, щелкнула переключателем. Верхний свет не может добавить ясности нашим отношениям, но его тусклая желтизна придала мне уверенности.

– Да, я очень виноват… Навлек на тебя столько неприятностей, позволь мне хотя бы сейчас позаботиться о тебе, хорошо? Так будет лучше. Лучше для всех.

– Меня дважды пытались убить, это ты называешь «неприятности»? Это, по-твоему, лучше? Лучше чего?

– Лени, выслушай меня, пожалуйста! Умоляю тебя!

Еще секунда – и Андрес снова бухнется передо мной на колени, я буду его отталкивать, пинать, бить чем-под-руку-попало, возможно, даже снова свяжу. От такой мысли затылок под непривычными волосами защекотало от предвкушения того, что может случиться между нами снова. Я так и представила наши сладострастные стоны и тела, иступленно впивающиеся друг в друга среди огненных бликов камина. Все опять окончится сексом, никакого разговора опять не получится, если я позволю ему и дальше манипулировать собой. Чтобы не превратиться в безнадежную нимфоманку, я отодвинулась от Андреса подальше:

– Нет! Нет! Нет! Не надо ничего объяснять!

– Лени, выслушай меня, пожалуйста! – Он попытался поймать мою руку, но я увернулась. – Понимаешь, я думал, если буду с женщиной, которая мне нравится, в равных социальных ролях, все будет проще… Я думал, что будет легче завести нормальные отношения, я никогда раньше не заводил отношения с приличными девушками. Как я мог быть уверен, что зависимый человек относится ко мне искренне?

– Зависимый – в каком смысле?

Андрес выглядел безмерно несчастным и беспомощным. С тросточкой в руке, не в состоянии опереться на ногу – пришлось пододвинуть к огню старое, уютное кресло и усадить его – он успел перехватить мое запястье раньше, чем я отошла, и удержал рядом с собой. Его прохладные пальцы легли на мою пульсирующую жилку. Наверное, он почувствовал, что мое сердце сразу забилось быстрее.

– Моя семья владеет круизной компанией, «Контесса Анна» – одно из наших лучших судов. Вот. Получалось, что я – твой «большой босс» и вообще состоятельный человек…

Состоятельный? Скорее скромный, подумала я. Он далеко не просто состоятельный, а до неприличия богатый. Значит, часики были настоящие. Надо было запросить с названного братца моей чернокожей приятельницы вдвое больше. Но с другой стороны, так их проще выкупить. Я вздохнула.

– Такое сильно влияет на отношения, правда, Лени? Если один человек вынужден подчиняться другому без своего желания, неважно – по службе или в частных отношениях, это неправильно. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной меня развлекать…

До чего же самовлюбленная тварь! Мое отношение к нему менялось от самого дорогого, почти материнского, до слепящей ненависти, но ни в одной из крайностей я не могла удержаться надолго, эта смена настроений волновала, будоражила и затягивала сильнее секса. Если я хочу сохранить здравый смысл, вообще какой-то разум и выбраться из этой передряги без потерь, надо прекратить играть по его правилам раз и навсегда!

– Андрес, лично мне ты больше не «босс». Считай, что я уволилась. – сказала я, старательно изображая спокойствие, хотя получилось у меня очень плохо.

– Ха-ха, – он неуверенно рассмеялся. – У тебя такой решительный характер, Лени! Хочешь меня ударить?

– Нет. Хочу, чтобы ты оставил меня в покое! – Потому что самой мне не по силам расстаться с ним, я готова была сорваться на крик от собственной беспомощности.

– Лени, я не могу. Раз я втянул тебя во все это, я должен остаться с тобой, пока все не закончится. Мне спокойнее, когда ты рядом.

– Во что ты меня втянул? – не поняла я.

Он взял меня за обе ладони и потянул к себе, пришлось сесть на подлокотник кресла. Андрес провел ладонью по моему обтянутому потрепанными джинсами бедру:

– Видишь ли… Я несколько лет посещал один клуб. Развлекался…

– Могу себе представить.

– Нет. Не думаю, что можешь. Это был просто секс, один только секс, ничего личного. Таких отношений не может быть с девушкой нашего круга, из достойной семьи, а мне не хотелось никаких других, пока я не встретил тебя, Лени. Понимаешь? – Андрес виновато опустил глаза, а потом слова взглянул на меня из-под ресниц так пронзительно, что я кивнула, хотя не могла до конца понять его, как ни старалась. Он продолжал: – В клуб всегда старались приглашать новых девушек, чтобы не возникало никаких привязанностей, которые могут все испортить…

Я заерзала на подлокотнике:

– Не представлю, как привязанность может испортить секс.

– Как тебе объяснить… для девушек – это работа. Поэтому они не сделают ничего, что не было оговорено и разрешено заранее. Ничего. Как бы сильно их ни уговаривали.

– В каком смысле «ничего»?

– Не нанесут существенного вреда здоровью, не изувечат… Вот так, наверное. Но попалась одна умненькая девчонка, приезжая из Хорватии. До восемнадцати лет ей оставалось всего пару месяцев, но она еще считалась несовершеннолетней и успела заключить соглашение с Интерполом, в обмен на гражданство сдала весь наш веселенький бордель. Владельца заведения отправили в тюрьму, а многие завсегдатаи оказались вынуждены идти на компромиссы с Интерполом, чтобы информация об их досуге не просочилась в публичное пространство. Я из очень консервативной семьи, пойми! Круизный бизнес – наш фамильный, уже много поколений; это весьма чувствительный сегмент рынка, который очень зависит от имиджа компаний… Любая негативная информация сразу влияет на рейтинги популярности судов. В сущности, на круизных линиях год за годом проводят досуг одни и те же люди, классность лайнеров и сервисы у круизных компаний схожие, приходится бороться за каждого пассажира топ-класса…

Не удивительно, что человек, жизнь которого протекает в узеньком фарватере между «фамильным бизнесом» и тренажерным залом, пускается во все тяжкие, чтобы хоть как-то раздвинуть эти рамки.

– Мне тоже предложили «помогать» Интерполу, как будто у меня был выбор. Они расследовали случаи изготовления порнографии, содержащей сцены жестокого обращения или убийств…

Тут я точно свалилась бы с подлокотника, если бы он не удержал меня за талию.

– Андрес, ты смеешься надо мной или издеваешься? Неужели я выгляжу деревенской дурочкой, которой можно задурить голову историей про снаффы [35] ? Вспомни, кто мой бывший муж? Да я сотни раз слышала про «мокрые» фильмы от ребят из «Догмы» [36] , которые заходили к Олафу выпить, а потом блевали в нашей уборной. Знаешь, что я слышала?

– Что?

– Только одно. Никаких снаффов нет! Это байка, городская легенда. Вроде историй про людей, которых похищают и разбирают на органы для трансплантаций.

– Лени, но случаи убийства и расчленения с целью продажи органов – реальность! Рынок нелегальных трансплантатов – самый дорогой после наркоторговли и торговли оружием. Про «черные» трансплантации писала даже судья международного трибунала в Гааге! Если факты не обнародуют широко, еще не значит, что их нет. Когда речь идет о больших деньгах, поставить блок на публикацию информации довольно просто…

– Ты видел хоть один такой фильм?

– Эти ленты снимают не для того, чтобы запустить триста копий на показы в 3D.

– Значит, ты лично снаффов не видел. – Я встала, посчитав, что разговор, который привел в тупик мистификаций, пора закончить.

– Нет. – Он вдохнул, как перед прыжком в воду: – Но я лично говорил с заказчиком.

Мы некоторое время сидели молча, наблюдая, как оседают в камине прогоревшие дрова и крошечные искорки отскакивают на камень, из которого сложен камин.

– Кто он?

– Не знаю. Устанавливать личность – не моя прерогатива, но мы обсудили декорации, возможное развитие событий…

– Он хотел, чтобы девушку утопили?

– Он хотел, чтобы все было, как в финале книги мадам Дюваль. Любой ее книги. Этот человек большой поклонник серии «Жестокая страсть», далеко не единственный поклонник. Существовал целый клуб для любителей жесткого секса (вроде нашего прежнего), где специализировались на том, что разыгрывали сцены из романов этой писательницы. Эксперты Интерпола считали, что там уже снимали снаффы раньше и принимают такие заказы. Я отправил хозяйке клуба свои фотографии и предложил им устроить тематическую сессию на лайнере, в качестве основы мы выбрали «Плохую сестренку». Люди из Интерпола остались довольны, чтобы контролировать ситуацию, мне в помощь прислали девушку – профессионального агента, я устроил ее горничной, чтобы она имела возможность присматривать за этой компанией. Спецы из Интерпола дали мне команду отправить «заказчику» отчет, что все готово к съемкам…

– И ты отправил?

– Да, отправил. Больше заказчик со мной не связывался.

От этой истории веяло какой-то постановочностью, как от «приватной вечеринки» мадам Дюваль, за которой я наблюдала, только искусственность эта была еще более холодной и страшной. Так иногда бывает на сильном оперном спектакле, когда прекрасная музыка вдруг пугает до дрожи, гораздо сильнее самого реалистического боди-хоррора. Всего несколько тактов вдруг рассекают душу, как скальпель, и холод заполняет все твое беззащитное естество. Я невольно понизила голос и пробормотала:

– Надеюсь, этот человек… заказчик… передумал.

– Нет. Мне перечислили согласованную сумму, когда девушка утонула.

– Ка-какой-то кошмар.

– Девушка, которая утонула, была агентом… Во время вскрытия в ее легких нашли морскую воду, но с более высоким содержанием соли, чем в воде Осло-Фьорда. Как у нас в судовых бассейнах. В них иногда добавляют дополнительную морскую соль – как естественную дезинфекцию.

Значит, я была права! Еще тогда, на лайнере, мне пришла мысль, что девушку утопили именно в морской воде из бассейна. Похоже, Андрес мне не врет – во всяком случае, врет не во всем. Вдруг он такая же потенциальная жертва, как та девушка? Как я? Возможно, ему даже хуже – в конце концов, он ни в чем не виноват: каждый человек волен распоряжаться своим собственным телом по своему собственному выбору! Интерпол не имел никакого права превращать его в объект шантажа и использовать вслепую. От возмущения щеки у меня залились краской, он погладил меня по тыльной стороне ладони, нежно запустил пальцы под манжет свитера, прижался щекой к моему плечу и прошептал:

– Лени, мне так нравится, когда ты краснеешь…

– Андрес, погоди. Скажи, ты посылал мне цветы? Тогда, на корабле? Хотя бы раз?

– Нет… Лени, извини… Мне как-то в голову не пришло. – Он выглядел смущенным. – Так неловко вышло, теперь ты думаешь, что я к тебе отношусь, как к какой-то прислуге? То есть… прости… как к младшему персоналу?

– Да причем тут вообще ты! Послушай меня, – я быстро рассказала про букеты, которые меня здорово напугали, как потом подменила планшет, как нашла в нем фотографии стюардов обоего пола, и даже про видео, которое так и не успела посмотреть. Единственно умолчала, как подглядывала за «приватной вечеринкой» мадам, сейчас у меня почти не осталось уверенности, что я видела именно его.

Пока я говорила, лампочка несколько раз мигнула, мне пришлось прерваться:

– Погоди, я сейчас принесу свечи из кухни, во влажную погоду электричество иногда отключается.

Надо спускаться в полуподвальный этаж. Под ногами поскрипывали половицы, пока я включала отопительный котел. Потом привстала на цыпочки, повернула газовый вентиль, сделала небольшую ревизию съестных припасов, чтобы быстро приняться за готовку, если потребуется; и, прежде чем покинуть кухню, вытащила из старинного пузатого буфета свечи, взяла с полки рогатый подсвечник, похожий на атрибут языческих богов, и вернулась в холл, к своему единственному гостю.

Андрес стоял у окна и любовался запоздалыми хлопьями снега, которые плавно опускались на землю, чтобы сразу растаять от весеннего тепла.

– Здесь так славно, так патриархально, – он вздохнул. – Даже не верится, что свет электрический, как работает генератор совсем не слышно.

– Мы не пользуемся генераторами, они только вредят экологии. Поселок подключен к ветряной электростанции. Жалко, отсюда не видно, но это выглядит здорово! Неподалеку целое поле утыкано маленькими стальными вертушками, как железными цветами. Хочешь, сходим посмотреть – это недалеко, справа от шоссе.

– Давай лучше пообедаем вместе? На яхте? Мне будет совестно, если тебе придется возиться с ужином ради меня одного. Действительно, как прислуге. Позволь мне сделать ради тебя хоть такую малость! Согласись, прошу тебя!

Он склонился ко мне, его золотые локоны коснулись моей щеки так нежно, что я невольно выдохнула:

– Хорошо.

На яхте обед готовят к шести, было еще полно времени, я успею проведать Малыша и предупредить тетушку, чтобы не дожидалась меня к ужину. По дороге из отеля я хотела еще заглянуть на яхту и отправить кого-нибудь из матросов помочь Андресу доковылять обратно – выглядел он скверно, от переменчивой погоды или от нагрузки у него разболелась нога. Но он уверил меня, что это лишние хлопоты. Он немного посидит у огня в тепле, и все пройдет. Я принесла ему большой клетчатый плед, пару подушек и сварила какао, засыпав в него дополнительную ложку сахара. Глупо, конечно, но мне всегда кажется, что сладкое – лучшее средство от любой хворобы и душевной тоски.

Когда я пришла, тетушка как раз запихивала Малыша в свитер – сделать это было непросто, потому что он прижимал к себе ледянку. Сынишка обожает снег и, конечно, устроит страшный крик, если лишить его вечерней прогулки. Поэтому тетушка Фрита пообещала взять его с собой – загонять овец. Лучше бы им прихватить с собой телефон и фонарик, заметила я: снег вроде бы прекратился, но неизвестно надолго ли. Словом, погода дрянная, электричество того и гляди вырубится. Но тетушка только губы поджала и принялась недовольно бурчать – мобильную связь она считала совершенно лишней выдумкой и бессмысленной растратой. На мобильник, который я привезла ей вместе с Малышом, никто, кроме меня, ни разу не позвонил. Да и мне трезвонить день-через день нужды не было – куда Малыш отсюда денется? Он же не ангел, чтобы улететь, и не рыба, чтобы уплыть. Собрать овец в тридцати шагах от дома она и сама в состоянии, даже собаки не держит: кормить еще да слушать, как зверюга гавкает и подвывает ночами – кому это нужно? Без фонарика она тоже обойдется прекрасно.

Может, она и старая, но уж никак не слепая!

Вообще, раз я взялась помогать, шла бы лучше к приезжим, а не стояла над душой. Она всю жизнь справлялась без помощников и сейчас обойдется.

Под такое умиротворяющее ворчание я переоделась – никакой особой одежды у меня при себе нет, пришлось ограничиться народной рубашкой с кружевами, которую я последний раз надевала на праздник святого Ханса [37] лет пять назад. Амулет древнего культа «людей йоруба» очень уместно смотрелся на фоне грубого льняного полотна. Насколько возможно, я упорядочила расческой не-мои черные волосы, замоталась в длинное черное пальто, сквозь снег и ветер двинулась к пирсу.

16

Яхта болталась у пирса так, что даже издалека было ясно – дополнительный якорь ставить никто не думал. Андрес еще не вернулся, но один из матросов помог мне взобраться на борт. Двое его коллег переговаривались у бака, насколько я поняла по отрывочным фразам на английском, которые донеслись до меня: они ухитрились утопить якорь. Морские суеверия относят такое происшествие к числу самых худых примет. Рассказывают, в давние времена за такое матроса обматывали линем и заставляли нырять в прибрежную муть, пока не отыщет пропажу. Или хуже того, привязывали к якорной цепи вместе с пушечным ядром или просто валуном побольше и сбрасывали в воду на замену якорю. Надеюсь, Андрес не сторонник таких традиций и просто устроит головомойку своим матросам.

Разгуливать по яхте в отсутствие хозяина мне неловко, единственное, что я себе позволила, – снять пальто и заглянуть на камбуз, о чем сразу пожалела. Там хозяйничал строгий дядька в колпаке и шейном платочке, суливших много мишленовских [38] звезд. Ошпарил меня таким взглядом, что я покраснела, как отварной лобстер – несмотря на то, что отлов этих членистоногих в Норвегии запрещен, – и прикинулась, что ошиблась дверью. Положа руку на сердце, кушать очень хочется, я надеялась стянуть какой-нибудь ма-а-аленький кусочек из сырной тарелки.

Наверное, это очень удобно – всегда иметь под рукою французский ресторан.

На кухне – слово «камбуз» было неприменимо к этому царству хрома и высоких кулинарных технологий – я сделала небольшое открытие. Наблюдая сложные пирамиды из тарелок и абсолютно избыточное количество бокалов на все случаи алкоголя, я поняла, что Андресу интереснее обсуждать нюансы сервировки или винную карту, чем орать на бестолковую матросню. Он – прирожденный стюард, если такое вообще возможно. Но «грязную» работу кому-то тоже надо делать: я уже собиралась пойти на палубу, взгреть матросов и отрядить кого-то в отель, убедиться, что все благополучно, когда хозяин яхты наконец-то вернулся.

От холодного ветра или благодаря отдыху Андрес выглядел не таким бледным: живым и заметно повеселевшим.

– Лени, эта прическа тебя удивительно преобразила. Ты выглядишь, как настоящая миледи, хозяйка готического замка. Моя госпожа, – он усадил меня за стол, на котором посуды оказалось намного больше, чем продуктов, пригодных в пищу. – Хочешь, я буду твоим лакеем, буду тебе прислуживать за обедом?

– Нет! Андрес, сядь, ты меня пригласил обедать, значит, давай обедать!

Он покорно сел рядом со мной.

– Сегодня утром, когда я тебя увидел, решил, что ты мне привиделась…

– Андреас, это фьорды! Здесь нет видений – только тролли и драугры [39] , – рассмеялась я. Он накрыл мою руку своей ладонью – часов на запястье не было. Я провела пальцами по светлой полоске кожи. – Ты сильно переживал из-за часов?

– Да, хронометры – из тех вещей, к которым очень привязываешься. С другими часами мне как-то неуютно. – Он вздохнул. – Я заказал точно такие же, с ремнем из акульей кожи, но придется ожидать почти три месяца, их делают под заказ…

– Старые люди рассказывают, что тролли любят воровать у путников, но если их задобрить, пропажа обязательно вернется.

– Лени, ты действительно веришь в троллей? – он недоуменно посмотрел на меня. Да, в этой жизни все когда-нибудь бывает в первый раз – я сегодня впервые обедаю с парнем, у которого отсутствует чувство юмора. Напрочь! Надеюсь, так только кажется, потому что норвежский для Андреса не родной язык. Я ответила:

– Не вполне. Зато я верю, что часы к тебе вернутся.

– Каким образом? – Мне показалось, что он занервничал.

– Естественным. Это я их взяла.

– Значит, они у тебя были все время?

– Да. Только я их оставила в Осло.

Мы вместе рассмеялись – дружно и беззаботно, считай, первый раз за все время нашего знакомства, и, наконец, выпили. Я плохо разбираюсь в вине и оставила его выбор на вкус Андреса.

Шеф потчевал нас форелью под тонким белым соусом, салатом из сладкого цикория, воздушным овощным муссом, в котором я распознала привкус свеклы. На десерт было фломбировано парфе. Огонь на блюде прогорел за считаные секунды, оставив неуловимый шлейф из ароматов рома и натуральной ванили, раньше, чем успел растопить замороженную начинку. Действительно, было очень вкусно.

Я облизывала ложечку, сверкающую, как украшение с рождественской елки, и думала, что единственный десерт, который я смогла бы предложить гостям к ужину в отеле, – имбирное печенье. Вполне возможно – из супермаркета. Я настолько живо представила печеньки, как они лежат в буфете на тарелочке и вкусно пахнут, что даже в носу защекотало от запаха, а подстегнутый воспоминаниями мозг сразу же заработал с удвоенной скоростью. Я допила вино и спросила:

– Скажи, почему ты уверен, что человек, с которым ты говорил, – заказчик?

– Мадам, которая называла себя «Дюваль», его так назвала. Меня не посвящали в подробности. Я на определенных условиях предоставлял интерьер и создавал возможность съемок, скажем так. Хотя мадам обещала держать меня в курсе…

– Она могла тебя обмануть. Маркиз де Сад в «120 днях Содома» описывает типа, сексуальное возбуждение которого усиливалось, когда он нарушал данные обещания…

– Это метафора. Таким дамам платят именно за то, чтобы они не испытывали личной эмоциональной вовлеченности… в процесс.

– Тем более. Ей было легко тобою манипулировать!

– Поэтому на лайнер и прислали профессионального агента – поддерживать меня.

– Скорее ее прислали тебя контролировать.

– Какая теперь разница? Ничего хорошего действительно не вышло. Девушка погибла по моей вине. Она сказала, что сама справится, а я могу отдыхать. Пока я развлекался с мадам, ее утопили… – Он замолчал и уставился в стекло графина невидящим взглядом. Мне стало обидно, что Андреса втянули в чужую гнилую игру, даже не проинструктировав толком. Если он не обманывает меня, как обычно, а действительно был в тот вечер у мадам – убить девушку он не мог, и сама мадам не могла. Значит… был кто-то еще. Сообщник. У меня мелькнула догадка, которая могла ободрить Андреса.

– Как это может быть твоя вина? Подумай, ты даже не знаешь, зачем прислали агента на самом деле. – Мы сидели на полукруглом диване, эффектно повторявшем линии кровати в спальне и огибавшем стол. Я пододвинулась поближе к нему и понизила голос: – Знаешь, я поняла, почему так вышло с девушкой…

Он тоже пододвинулся ко мне, теперь мы оказались так близко, что наши локти столкнулись, между ними проскользнули легкие электрические искорки.

– Помнишь, эта мадам фотографировала персонал? Стюардов, меня, ребят из охраны, всех подряд. Я только сейчас поняла зачем! Она отправляла все фотографии тому, кто мог опознать агента! Они убедились, что на лайнере есть агент, и изменили планы. Кто-то слил им информацию об операции. Ясно?

– Допустим, ты права. Зачем им убивать агента, если они все отменили?

– Наверняка что-то она выяснила. Перед тем, как сбежать, другая девушка, Криста, рассказала мне, что они уже менялись с этой Марикой. Марика прибиралась у мадам после вечеринки в каюте, и ей очень хорошо заплатили. Интересно, за что?

– Я не знал, что они уже менялись. Какое безобразие! Надо к черту разогнать всю эту команду! Вообще запретить ставить на рейсы тех, кто ходил вместе более двух раз. Одна компания бездельников! Недокомплект в шлюпках, непроверенные плоты. Плевать они хотели на инструкции, воруют все подряд и прикрывают друг друга! А судовладелец потом выплачивает страховки и получает иски от пассажиров! – Он допил вино одним длинным глотком.

Пока Андрес негодовал, моя мысль совершила еще один логический круг:

– Скорее всего, эта девушка разузнала, кто провалил всю операцию.

– Что?

– Марика узнала, кто двойной агент, и ему пришлось утопить девушку и отменить все, что планировалось. Но тебе заплатили, чтобы ты считал убийство частью съемок, боялся, переживал и лишний раз не трепал языком. Думаю, так и было.

Голова Андреса склонилась к плечу, он задумался и погрустнел:

– Возможно, ты права.

– Ты знаешь, где сейчас эта мадам?

– Нет. Я помог ей высадиться в Тромсё, как и многим другим гостям.

– Надо как-то ее найти, – я потянулась к его компьютеру. – Есть же какие-то сайты – блоги, где она предложит свои услуги? Она не сможет долго сидеть без денег, правильно?

Он досадливо поморщился:

– Лени, расследованием должны заниматься профессионалы. Видишь, как опасно самочинно вмешиваться в такие дела. Лучше бы я сразу все рассказал матери…

Втайне я удивилась, что мать Андреса жива и способна как-то влиять на его жизнь, хотя никаких причин считать его сиротой у меня не было.

– Причем тут мать? Андрес, как ты не понимаешь? Человек, который убил девушку, рассчитывает и тебя подставить. Сделает виноватым во всем, что случилось. Никто тебе не поможет, никакие профессионалы!

– Лени, я не собираюсь изображать детектива, я даже такие книги не читаю.

– Хорошо! Сиди и читай сборник кулинарных рецептов кухни – фьюжен. Я ухожу!

Я попыталась резко вскочить, он поймал меня за руку, локтем зацепил большой вазон с цветами. Ваза упала и покатилась по столу, посуда со звоном разлетелась в разные стороны, клюквенный соус, который подали к парфе, заляпал мне всю рубашку пятнами цвета свежей крови. По коже растеклось противное липкое ощущение.

Было очень жаль любимый предмет гардероба. Конечно, он сделал это специально! Конечно, мне хотелось ему врезать с маха и очень сильно. Конечно, я обманывала себя, когда думала, что смогу встать и уйти. В глубине души я прекрасно понимала, чем закончится наш обед и вообще любая встреча, мне не следовало соглашаться. Но я вела себя, как алкоголик, который искренне верит, что каждая новая рюмка – последняя.

Я слушала, как Андреас ругает себя за неловкость, смотрела, как он перебирает вещи, подыскивая подходящий для меня пуловер, согласилась надеть его, а рубашку оставить здесь для стирки. Начала расстегивать пуговку за пуговкой и исподтишка наблюдала, как меняется хозяин «Владычицы морей». Его чуть вздернутые вверх светлые брови, придававшие лицу доверчивое, почти детское выражение, выпрямились, на лбу залегла складка, сразу превратившая его во взрослого, страстного человека. Даже идеально прямой античный нос, кажется, стал острее, как нос гончей, почуявшей добычу. Он резко повернулся, совершенно забыв о больной ноге, и потянулся ко мне всем торсом.

Темная, иррациональная сила овладела мною – если бы я посмотрела в зеркало, наверняка увидала бы «плохую сестренку», которая стоит за моим плечом и подталкивает вперед. «Он врет, он все время тебя обманывает. Он все знает, он видел, что случилось, – злобно шептала невидимая сестренка мне прямо в уши. – Ты ему нужна только для секса, больше ни за чем. Он считает тебя еще одной шлюшкой на своем пути, годной только доставлять ему удовольствие, расхваливать его стати, при этом «не испытывать ничего личного». Но передо мной были двери с матовым стеклом, и никакого отражения в них нет, я развернулась и резко бросила испачканную рубашку прямо в Андреса, вошла внутрь ванной и решительно открыла воду.

По мере того, как ванна наполнялась, струя мягко зазвенела мне:

«Лени-Лени, он тебя утопит! Нельзя снова попадать в воду вместе с ним!»

Но я уже стащила джинсы, отшвырнула прочь и перебросила ногу через бортик. Будем считать, что это следственный эксперимент, которого не может позволить себе ни одна полицейская система мира. Сможет он отказаться от своих экстравагантных развлечений ради куда более банального секса, зато со мною – самой владычицей морей, или попробует утопить меня как ту, другую, бедолагу?

Сладкое предвкушение опасности щекотало затылок, тысячи крошечных пузырьков ласкали тело так сладостно, что я зажмурилась. Горячие струи воды сменялись холодными, и здравый смысл напрочь растворился в них.

Когда я открыла глаза, он стоял за моей спиной. Его ладони коснулись моей кожи, переместились от ключиц к груди, прикрыли соски и нежно сдавили их – я видела отражение его обнаженного торса в зеркале, могла любоваться его загорелой кожей:

– Лени, я хочу к тебе… – прошептал он, склонившись к моему уху.

– Нет. – Я строго сдвинула брови. – Я тебе запрещаю.

– Лени, разреши мне, ну пожалуйста… – он опустился на скользкий бортик ванны.

– Нет! У тебя железяки на ноге, ты заржавеешь, как Железный Дровосек из сказки.

– Они из очень качественного материала, такой не умеет ржаветь. Вообще их скоро снимут, – он с нежданной лихостью перемахнул через бортик, вода выплеснулась на пол.

Два тела соприкасались скользко, как две большие рыбины. Его руки обвили меня, а губы коснулись моей шеи, я перевернулась так, что оказалась у него на коленях, и прижалась к нему, он чуть-чуть подтолкнул меня наверх, его губы страстно целовали и прикусывали мою грудь, а руки уверенно ласкали ягодицы. Казалось, он в моей власти – не только его тело, но и душа. Каждый миллиметр моей кожи, каждая клеточка таяла от наслаждения, а вода закипала от нашей страсти. Наши пальцы переплелись с водяными струями и друг с другом. Я откинулась назад, мои бедра скользнули вверх, потом медленно опустились вниз – я могла оттолкнуть его, а могла впустить его напряженную, изнывающую от желания плоть внутрь, в самую глубину себя. Я готова была позволить ему слиться со мною, стать частью моего разгоряченного страстью тела, моего темного «я» – дикого и необузданного существа, о котором я не подозревала еще недавно. Моя плохая сестренка рвалась наружу и требовала свободы! – ногти все глубже впивались в его кожу, наши движения ускорялись. Я в последний раз взлетела вверх – к самому прозрачному потолку, к небу, на котором не было звезд, одни только черные тучи – и рухнула на его мокрую гладкую грудь и впилась в его губы своими, прикусила их так, что ощутила во рту привкус крови. Мы с головой погрузились в бурлящую воду. Ароматная пена сомкнулась над нами – если сейчас утонем, то вместе.

Мы вынырнули в реальность и пытались отдышаться. Вода сильно расплескалась, ванна была наполовину пустой, сейчас у нас было гораздо больше шансов поскользнуться на мокром полу и свернуть шею, чем утонуть. Вместо полотенца мы, обнявшись, замотались в банный халат Андреса, подтрунивая друг над другом и хихикая, выбрались в каюту, еще долго целовались, нежась на роскошной кровати.

Потом я села и запустила руку в волосы – хотела убедиться, что этот кошмар, именуемый «новая прическа», не слишком пострадал от воды. Они были почти сухими, достаточно было встряхнуть головой, чтобы вернуть форму стрижке. Но вернуть чувство реальности телу было не так просто. Я потянулась и сладко зевнула:

– Слушай, Андрес, а ты мог бы связать девушку?

– Зачем?

– Как это зачем? Для удовольствия, наверное… Для чего еще вы их связываете?

– Нет, это не моя специализация. Я не умею, – он растерянно улыбнулся мне. – Секс вообще не для удовольствия.

Ничего себе. Я просто опешила.

– Секс ради удовольствия – большой грех, неужели ты не читала Библию, Лени? – Наверное, это шутка такая? Что же сейчас между нами было: не-секс или не-удовольствие? Хотя в его привычной системе жизненных координат секс – наказание и боль. Сложная система психологических самоограничений, подсознательный или рационализированный запрет получать телесное удовольствие тоже может быть следствием психологической травмы – я же знала, учила когда-то все это.

Пока я соображала, как реагировать, Андрес нажал кнопку на пульте, кровать вместе с нами плавно развернулась, а занавеси из светлой замши раздвинулись, открыв панорамное окно. Перед нами открылся вид на бухту. Потрясающе!

Снег стаял еще не везде и выглядел лиловым, высоко-высоко между небом и землей парили призрачными светлыми пятнами скалы и горные пики. Море шумело спокойно и ровно. Тучи расслоились, пролив на землю толику лунного света. Природа лучилась серебром в своей первозданной красоте.

Ни единого электрического огонька не разрушало этой дивной картины.

Ни единого!

Я соскочила с кровати и принялась лихорадочно натягивать одежду:

– Лени, что не так?

– Электричество вырубилось по всему поселку! Мне надо идти. Проверить, как там тетушка и Малыш, они вечером ходили гулять…

– Погоди, – он тоже стал одеваться.

Мы выбежали на палубу почти одновременно.

Мрак заливал берег, как чернильное облако, выпущенное спрутом, но шевелился и дышал, подобно черному чудовищу. Снег давно закончился, ветер дул крепкий и холодный, с берега доносилось беспокойное блеяние овец. Что-то стряслось, тетка не бросит их на выпасе в такую погоду. Страх заползал мне под воротник, я побежала к борту, подбирая пальто, готовая спрыгнуть на пирс.

– Подожди меня, Лени, я пойду с тобой! Позволь, я тебя провожу…

Яхта неодобрительно качнулась:

– Какой «провожу», Андрес? Лучше иди к своей команде, пусть включают прожектора, эхолоты и выходят в море, пока возможно. Иначе они утопят твою яхту, точно как якорь! Не матросы, а натуральные упыри!

Никогда, никогда нельзя называть вслух адских созданий. Звук их имени открывает врата ада, как воровская отмычка, и зло выходит на землю уверенной поступью.

Но я забыла об этом.

Я вообще ни о чем не могла думать, кроме одного – как там Малыш? – решительно вырвала руку из ладоней Андреса.

– Лени, постой! Лени, я не могу отпустить тебя одну!

– Андрес, кого мне бояться? Видишь, – я обвела рукою пустой пирс, – здесь нет ни одной яхты, кроме твоей. У соседей темно, никто не выходит за теткиными овцами, потому что их нет дома. Они застряли в городе, значит, автомобильную дорогу закрыли из-за погоды. Нигде и никого нет! Ясно тебе?

Я дождалась следующей волны, когда борт яхты чиркнул о пирс, спрыгнула вниз, со всех ног бросилась к теткиному дому.

Темнота смотрела на меня, готовая расхохотаться.

17

Подвернувшихся по пути неумных овечек я направила в примыкавший к загону овин и помчалась к дому. Входная дверь бессильно хлопала под порывами ветра. Пытаюсь прикинуть, сколько времени она открыта – подтаявший снег полоской лежит у порога. Снег даже в дом замело, никаких следов на нем нет, я толкнула двери, вошла и сразу же споткнулась – темнота кругом!

Надо разыскать фонарь, я попыталась нащупать ящик кухонного шкафа, но рука улетела в пустоту, зато глаза успели немного привыкнуть к мраку. Теперь я могла различить вывернутые брошенные ящики, открытые дверцы шкафов – содержимое смели с полок прямо на пол, теткино барахло валялось под ногами неравномерными грудами. Битые чашки и банки хрустели под подошвами. То, что я приняла за сугробы, было пухом из распоротых перин и подушек. Даже если фонарь остался цел, искать его бессмысленно.

Я орала во все горло, звала тетку и сына по именам и просто кого-нибудь, кто меня слышит. Дверца шкафа глухо хлопнула в ответ. Никто не откликнулся.

Распахнутые двери амбара зияли черным ужасом.

– Тетя! – крикнула я, хотя уже знала, что никто не ответит. Я вбежала внутрь, протянула руки к старому стеклянному фонарю, куда можно вставить свечку.

Пальцы так тряслись, что я не сразу сняла его с гвоздя, никакого огарка в нем нет. Спичек у меня тоже нет. Пришлось развернуться и бежать к отелю, кровь колотилась в висках стальными молоточками. Кто?

Кто мог устроить здесь разгром? Кто здесь мог побывать? Только один человек.

Андрес опоздал на ужин. Значит, он. Больше некому.

Я посмотрела на пирс. Он был пуст.

Яхта отчаливала, бестолково моталась на волнах.

Теперь я осталась совсем одна.

Никого нет. Никого.

С разбега пнула ногой двери отеля, но они были заперты. Конечно, я оставила Андресу ключи и велела закрыть, когда уйдет. Он запер, он вообще послушный мальчик – слушается и маму, и разных чужих тетей.

Пришлось бегом обогнуть дом – запасной ключ от черного хода всегда хранится в специальной выемке под порогом. Я не сразу попала в замок, бросилась к кухонному столу, выхватила из подставки нож для разделки рыбы, запихнула его за ремень джинсов, теперь свечи, спички…

Кого мне бояться?

Я не знаю! Не знаю!

Закрыла стекло фонаря, отправила коробку со спичками в карман, вместе с несколькими запасными свечами, и побежала из поселка, прикидывая, где могли гулять тетушка с Малышом. Иногда они ходят к валунам за автострадой, если верить сказаниям – это троица окаменевших троллей, или к озеру. Сомневаюсь, что они могли уйти далеко. Снег быстро таял, кругом лужи, наверняка берег озера топкий, как болото.

Нет, скорее тетка пошла к «девичьей протоке», так называют маленький ручеек с каменистыми берегами, который берет начало у озера, наделяет поселок от старого кладбища и впадает во фьорд.

Огонек от фонаря плясал под ногами – толку от него мало, но эта искорка света помогает мне не свихнуться окончательно. Я стараюсь вообще не думать о том, что происходит сейчас. Еще тетушка Хильда вздыхала, что дожила до времени, когда на кладбище зарыто больше народу, чем живет в поселке.

Люди приезжают сюда только в туристический сезон – яхтсмены, рыбаки и альпинисты, разъехавшиеся по городам поселяне с родней, которые не захотели продать дома и по-прежнему любят проводить здесь отпуска. Правильно было бы называть это место «водным кемпингом» или «классическим отелем с пирсом и эллингом», «поселком» его называют только в силу традиции.

Свежий ветер разорвал пелену туч и позволил луне мне помочь. Белесые потоки света пролились на землю – кругом были только холмики снега, лужи и грязь, да мокрым асфальтом поблескивала в отдалении автострада.

Тени от валунов наползали друг на друга.

Никого здесь нет. Никого.

Придется идти к протоке. Я – взрослый человек с зачатками образования и четко сознаю разницу между реальностью и фольклором. Но сворачивать с утоптанной дорожки и двигаться вдоль кладбища было жутко. Еле-еле заставляла себя переставлять ноги по траве, покрытой предутренним инеем. Двигаться я старалась тихо, даже прикрыла полой фонарь, как будто огонь мог растревожить покойников.

Вдруг среди могильных камней мне причудилось какое-то движение. Темнота выцвела, посветлела и засверкала в лунном свете – я отступила в тень скалы и затаилась. Пальцы свело от нервного напряжения, я хотела перекреститься, хотя не делала этого со дня конфирмации, но не получалось разжать кулак. Сияние обрело форму человеческой фигуры и поплыло прямо на меня. Фигура казалась мне огромной, как древний великан!

Но я не стала дожидаться и выяснять, способен ли призрак пройти сквозь преграду, а резко выставила перед собой руку с фонарем.

– Лени?! – он шарахнулся от света, должно быть, испугался не меньше меня.

В круге маслянистого света я видела лицо Андреса. Его волосы и одежда были покрыты сверкающими кристалликами инея. Кожа побледнела – от испуга или от холода, – и глаза казались огромными, темными и незнакомыми. Любая определенность лучше неизвестности – ледяное кольцо страха на моем горле ослабло, я смогла вдохнуть и спросила, четко выговаривая каждое слово:

– Что – ты – здесь – делаешь?

– Я? Вот. Твое украшение. – Он вынул из кармана кулак, протянул мне и раскрыл ладонь. На ней лежало украшение из легких цветных перышек. Надо же! Я действительно забыла амулет Биа в его каюте. Но приблизиться к Андресу и протянуть руку за амулетом я не решалась, из опасения, что он может схватить меня.

– Что ты здесь делаешь? – повторила я, впиваясь пальцами в рукоятку ножа.

– Я не знал, что здесь кладбище, а когда понял, не мог решить, куда лучше свернуть. Ты сказала, надо идти вправо от автомобильного шоссе…

– Ты! Это ты был в доме тетки?

– Нет, – с его губ сорвалось прозрачное белое облачко. Если бы оно окрашивалось в какой-нибудь цвет, когда человек врет, жизнь стала бы много проще.

– Зачем ты остался? – крикнула я.

– Хотел тебе помочь, побыть с тобою до утра, пока приедет полиция…

– Ты вызвал полицию?

– Да… То есть нет… то есть – они сами. Они мне позвонили сами. Правда!

Спиной я почти прижалась к скале и очень медленно, осторожно перемещалась в сторону большой лужайки, на которой часто щиплют травку тетушкины овцы. Здесь, рядом со скалой, снег растаял еще не везде, а в центре полянки темнел пугающий холмик.

Андрес так и стоял, протягивая ко мне руки, и продолжал говорить:

– Звонили из полицейского департамента Осло, сообщить, что Криста Залевская скончалась в госпитале.

– Криста? – переспросила я, потому что не помнила ее фамилии и вообще не была уверена, что девушка-самоубийца, о которой я прочитала в газете, именно Криста.

– Да, ее имя было Криста. Полиция очень обеспокоена, Лени. Теперь ты – самый главный свидетель. Ты – последний свидетель. Лени, послушай…

Мне было холодно и страшно – Андрес прав. Я говорила с Кристой и видела снимки в планшете, я знаю больше других, даже больше, чем сам Андрес.

Зачем я все ему рассказала?

Я развернулась и быстро-быстро пошла через полянку, жидкая грязь хлюпала у меня под ногами, а брызги разлетались во все стороны.

– Лени, погоди! Подожди, мне за тобой не угнаться, – он прыгал через лужи в некотором отдалении от меня, опираясь на тросточку и размахивая свободной рукой. Я шла впереди и все увидела первой.

Именно я!

…Снежный круг. Это был абсолютно ровный, правильный круг. Я полностью обошла его несколько раз, прежде чем решиться вступить на его незапятнанную, девственную белизну. Скулы сводило от холода и страха. Я сделала несколько шагов к центру и медленно опустилась на колени рядом с телом, протянула руки вперед и позвала по имени: «Фрита!» Потом дотронулась до ее щеки, но пальцы наткнулись на мертвый холод. Сколько часов тетя пролежала так, уставившись в небо пустыми глазами, прежде чем я опустила ей веки? Что случилось с нею?

Не знаю. Я ничего не знаю.

Крови нигде не было видно. Следов тоже.

– Лени, не трогай ее! Оставь все как есть до приезда полиции! – Я взлетела с места, бросилась к нему, схватила за полы бушлата и принялась изо всех сил трясти:

– Ты вызвал полицию, потому что знал, да? Ты уже видел? Ты это сделал?

Я трясла его так сильно, что голова раскачивалась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы, и, казалось, вот-вот оторвется.

– Нет, Лени, – клянусь тебе, нет! Я никогда ее не видел!

Андрес сделал попытку вырваться из моих рук, но я держала очень крепко:

– Говори, что ты сделал с моим ребенком? Где Малыш?

– Не знаю… Лени, я хочу тебе помочь, правда, отпусти меня…

Я оттолкнула его с такой силой, которой сама не ожидала, он грохнулся в лужицу прозрачной весенней воды. Откинула пальто и показала ему нож.

– Не смей ко мне близко подходить! Убью своими руками, – и побежала к озеру, выкрикивая на ходу. – Малыш?! Где ты? Малыш…

На подошвы налипла грязь, я задыхалась от постоянного бега, практически сорвала голос и совершенно не представляла, который час, но мысленно уговаривала солнце скорее взойти, не потому что ждала полицию – на нее у меня мало надежды, – просто ничего не видела от темноты и слез. У самого озера я поскользнулась на липкой грязи, упала и покатилась по крутому берегу вниз. Когда падала, выронила фонарь, он обогнал меня, налетел на камень и разбился вдребезги. Мне повезло больше: я катилась до самой воды, несколько секунд сидела и тупо смотрела на ледяные мурашки водной глади.

Потом услышала звук, похожий на тихое попискивание. Для утренних пичуг слишком рано, я обхватила руками лоб, чтобы сосредоточиться, и прислушалась. Звук повторился, теперь я отчетливо слышала всхлип. Поднялась на ноги и внимательно осмотрелась вокруг. Повизгивание доносилось от кривой березки, склонявшейся к самой воде, я подбежала к дереву, раздвинула липкие от набухающих почек ветки и увидела Малыша – он сидел, как птичка, в развилке веток. Если он до сих пор не свалился, значит, привязан. Я попыталась дотянуться до него:

– Малыш, потерпи, сейчас мама тебя снимет…

С ножом в руках мне было не добраться до него так просто – я попыталась влезть наверх, но хрупкие ветки ломались и гнулись подо мною. Поискала камень, чтобы встать на него и дотянуться, но не увидела ничего подходящего. У меня просто нет выбора – Малыш и так здесь неизвестно сколько, он замерз, голодный, напуганный – но живой! Пока что живой. Каждая лишняя минута проволочки для него как пытка. Я выбралась из веток, посмотрела наверх и крикнула:

– Андрес! Спустись сюда, если сможешь – помоги мне!

Я слышала, как песок шуршит под его ногами, наконец, он поравнялся со мною.

– Пожалуйста, поддержи меня, – его пальцы коснулись моей талии под расстегнутым пальто. Надо же – руки показались мне теплыми – как странно, я уже успела продрогнуть до костей. Потом, уже когда он опускал меня, я поняла, что Андрес в тонких лайковых перчатках.

Но сейчас мне было не до его перчаток. Главное, я дотянулась до веревки, обычной бельевой веревки, которых наверняка было полно в тетушкином жилище, и одну за другой быстро перепилила их ножиком. Здесь опять полно этих хитрых узлов, распутывать которые у меня попросту нет времени. Едва ли их вообще возможно развязать.

Мой бедный сыночек – я придерживала его одной рукой, чтобы он не свалился. В другой был ножик, который сильно мешал обнять всхлипывающего малыша и прижать к себе. Автоматически я отдала свою единственное оружие Андерсу и потерлась носом о холодную щечку сына. Надо быстрее переодеть его, напоить чем-то теплым – главное, он живой!

С Малышом на руках я бежала к поселку и не оглядывалась, пока не услышала, как Андрес споткнулся за моей спиной. Мне пришлось посмотреть на него – он выбирался из выбоины, полной воды, присел на корточки и шарил вокруг руками:

– Кажется, нож уронил, никак не найти… – лунный свет упал на его лицо, так что тени сложились в зловещую гримасу, а безупречные зубы блеснули, как оскал.

Меня трясло от переживаний и холода, я шарахнулась в сторону и крикнула:

– Ты специально это сделал! Признайся!

– Нет, что ты, Лени! Я поскользнулся…

– Не приближайся ко мне и моему ребенку! – Терять время на выяснение я не стала и просто побежала дальше. Малыш хныкал не переставая.

Почти не соображая, отыскала какие-то вещи Малыша в теткином доме, потом метнулась в отель. Там тепло, бойлер успел прогреть помещение за день, пока не отрубилось электричество. Я зажгла сразу все горелки, не думая, сколько газа осталось в баллоне, чтобы было теплее. Поставила греться одновременно и воду, и молоко и стала переодевать Малыша.

Андрес тоже притащился к отелю, следом за мной, и неловко топтался в кухне.

Пальцы у меня еще не до конца согрелись и слушались плохо, я еле-еле стащила с ребенка сапожки, потом расстегнула замок на курточке, а когда начала снимать ее, наткнулась на шуршащий прозрачный файл. От неожиданности я отдернула руку, и файл плавно спланировал к моим ногам, но Андрес успел поймать его.

– Что там еще? – поморщилась я. Тетка-покойница не держала запаса канцелярских принадлежностей. Андрес положил находку на стол и разгладил рукой, теперь, даже глянув через плечо Малыша, я увидала в файле фотографию Кристы и короткую распечатанную на принтере очень крупными буквами записку:

Рада находке?

Не хочешь потерять навсегда?

ПРИЗНАЙСЯ до 12 дня что

Удавила ее подушкой

Время пошло

Сожги это сразу

Ноги у меня буквально подкосились, пришлось схватиться рукой за торец буфета, чтобы не упасть. У меня было жуткое чувство, что автор записки – кто бы он ни был – все время наблюдал за мною, слышал каждое мое слово и даже читает мои мысли. Он и сейчас смотрит на меня. Почти физически я ощущала его изучающий взгляд, но когда чуть-чуть уняла сердцебиение, то встретилась со взглядом Андреса, он держал файл с запиской в руках, но смотрел на меня. Времени стоять и медитировать нет – свободной рукой я выдернула бумажку из файла, быстро поднесла к газовой горелке.

Пламя моментально ухватилось за угол и поползло вверх.

– Лени, что ты делаешь? – вскрикнул Андреас.

– Следую инструкции. – Кто угодно мог это написать, даже он. Что у него принтера на яхте нет, что ли? Огонь подобрался к самым моим пальцам, я выронила обуглившийся обрывок на пол. Я топтала огарок ногой и не могла сдержать слез: чем я заслужила весь этот ужас, конца которому не видно?

– Андрес, у тебя телефон работает? Дай мне, пожалуйста…

– Лени, ты не должна этого делать, надо просто дождаться полиции…

– Полиция? Чем она поможет? Полиция знает, кто эти люди? Где они? Кто им помогает? Да-ни-черта! Наоборот. Если у них были помощники на корабле, значит, есть свои люди и в полиции Осло, в Интерполе, в аду и невесть где еще… – орала я так, что дрожал фарфор на полках.

– Лени, что с тобой? Успокойся, прошу тебя, – нельзя придумать фразы глупее в настоящих обстоятельствах. Но Андрес не замечал вопиющей бессмысленности своих слов, я не стала тратить времени на споры с ним – в конце концов, это мой ребенок, и только мне решать, как поступать в его интересах. Из шкатулки в шкафу я вытащила запасной комплект ключей от теткиного «Ниссана» – мне остается только молиться, чтобы этот древний хлам оказался на ходу и бензина хватило до ближайшей заправки.

– Лени, ты что, серьезно собираешься это сделать? Сдаться полиции?

– Уже делаю. – Я направилась к двери, чтобы осмотреть машину, но Андрес преградил мне дорогу, схватил за руку и попытался отобрать ключи.

– Перестань, Лени. Ты сделаешь большую глупость, сама попадешь в тюрьму ни за что, и расследованию воспрепятствуешь… Я не могу тебе этого позволить. Не могу снова тебя потерять из-за глупости…

– Пусти меня! Отдай!

– Нет, Лени! Ты и так наделала много ошибок…

Перепуганный нашими криками, Малыш расплакался, мне пришлось бежать к нему, наплевав на ключи. Налила ему в чашку молоко, покачивая из стороны в сторону, чтобы быстрее остудить. Если человек верит в силу и власть полиции – какая разница, где я с нею встречусь? Здесь, в Осло или еще где? Почему он не позволяет мне уехать? Почему? Телефон-то мог одолжить – какая разница – один раз вызвать полицию или два раза, если вызов из одного и того же места? Тут я снова вздрогнула: с чего вдруг я решила, что он действительно вызвал полицию? Я не знаю.

Ничего о нем я не знаю. Точно! Вообще ничего.

Даже его настоящего имени. Я запоздало спросила:

– Слушай, а паспорт у тебя с собою? Или права – хоть что-то? Представь, приедет полиция, у меня никаких документов при себе. Вся надежда на тебя.

– Беда… – Мой самозваный защитник похлопал себя по карманам. – Боюсь, мои документы остались на яхте.

Ну, разумеется, иначе и быть не могло. Ледяной страх снова замкнул обруч на моей шее и торопливо нашептывал мне – уходи, беги, спасайся! Время дорого !

Я выглянула в окно: небо над бухтой приобрело глубокий сапфировый цвет, значит, утро приближалось с неотвратимостью товарного поезда. Надо взять себя в руки, я подошла к буфету, открыла створку. Стала переставлять чашки-блюдца, не оглядываясь, попросила его:

– Андрес, пожалуйста, разожги камин в холле, я хочу уложить Малыша в тепле, спички на каминной полке.

– Ты точно не сбежишь, Лени?

– Как я могу сбежать? Я не брошу ребенка, посмотри, как он намучился! Я не буду снова тащить его по холоду, у меня и руки устали, просто отваливаются.

Аргумент подействовал, и мой соглядатай отправился в холл. Взяла с блюдечка еще одну палочку печенья, сунула его Малышу, шепнула ему на ушко:

– Кушай, Малыш. Потерпи. Сейчас поедем в гости… – и усадила его в большую бельевую корзину, чтобы не свалился со стула или диванчика. Потом заглянула в чулан, натянула старый толстый свитер – может, в нем меня перестанет бить дрожь? Сняла с гвоздя зюйдвестку – на замену пальто, покрытому коркой грязи, и еще немного пошарила по полкам, пока не отыскала нужное…

18

Дрова отсырели, Андреас чиркал спичками, подносил чахлый огонек, зеленоватые искорки разлетались во все стороны, тухли, и все приходилось начинать сначала. На фоне посветлевшего неба за окном его профиль выглядел тонким и легким, как рисунок тушью. Но плечи сутулились, и было заметно, что он измучился не меньше моего. Если буду разглядывать его слишком долго, точно расплачусь. Поэтому я быстро подошла к нему, опустилась рядом на корточки, обняла за плечи и поцеловала в затылок.

– Прости, что я на тебя накричала, – я взяла его за руку и потянула к себе. – Давай больше не будем ссориться. Хорошо?

– Хорошо… – Он тоже поцеловал меня куда-то в висок, я взяла его за руку, нежно погладила по пальцам, потом погладила по второй ладони. Сгребла его запястья в горсть и подула на них. Мы сидели у камина на маленьком коврике, как влюбленная парочка. Я уверенно приближала наши руки к каминной решетке, он не сопротивлялся…

Времени у меня всего мгновенье, но я должна успеть! Выхватываю из-под свитера бельевую веревку, на которой заранее сделала скользящую петлю, нахлестываю на его руки, свободный кончик быстро пропускаю под каминной решеткой раз, еще раз под всей связкой делаю и закрепляю узлы. Они не такие гурманские, как у моего неведомого врага, но вырваться из них ничуть не проще. Веревка прочная – я проверила это еще в чулане, несколько раз растянув ее.

Теперь он полулежал на полу, надежно привязанный к каминной решетке. Не вывернется, не сможет развязать узел зубами. Почти все…

Я наклонилась над ним, пошарила рукой по его бедрам.

– Лени, что ты задумала? – мечтательно улыбнулся Андрес, пришлось улыбнуться в ответ, но получилось плохо. Запускаю пальцы в его карман – сейчас, что-то подцепила – мой защитный амулет, вернула его себе на шею, чтобы не мешал. Он выжидательно смотрел на меня. Я переместила руку в другой карман – ага, наконец-то нашла! Я извлекла наружу ключи от «Ниссана», подбросила их в ладони, подмигнула ему:

– Андрес, ты слишком большой оптимист! – прихватила плед с кресла и вышла. Если он действительно вызвал полицию, долго мерзнуть на полу ему не придется. Но где-то там, в тайном закутке души, мне было очень жалко оставлять его здесь, совсем одного…

Малыш успел задремать, свернувшись в большущей корзине, как щеночек. Зато теперь недовольно хныкал, пока я уматывала его пледом и устраивала в машине – против всех правил, прямо на переднем сиденье. Мне спокойно, только когда он рядом, когда я могу дотронуться до него рукой и убедиться, что он теплый, живой и дышащий.

Теткин автохлам, наверное, такой древний, что на нем дешевле ездить, чем сдать на свалку. Я повернула ключ раз, потом еще раз – меня прошибло ледяным потом: что делать и куда бежать, если машина не заведется? Но двигатель все же заработал – нехотя и ворчливо. Осторожно сдала задом из гаража и покатила к шоссе с выключенными фарами. Здесь я знаю каждый камень, доберусь до любого места с завязанными глазами.

Стрела автомобильной дороги перенесла меня через мост, я прибавила скорости, но включила дальний, только когда добралась до указателя «Маяк – 7 км», чтобы не испугать семью смотрителя, резко вынырнув из предрассветного марева. Собралась с духом и свернула на язык шоссе, устало тянувшийся к маяку.

Когда я была маленькой, частенько смотрела на маяк из нашей бухты и думала – если бы башня превратилась в гигантскую консервную банку, сколько всякого вкусного уместилось бы в ней!

В реальности в громадном маяке и доме рядом с ним умещалось только многочисленное семейство смотрителя герр Эйнара – человека почтенного настолько, что все в округе называют его «папаша Эйнар». Смотритель жил на скалистом мысе при маяке столько, сколько я себя помню, и всегда в этом большом семействе можно было обнаружить как минимум одного маленького ребенка и как минимум одного рыжего пса.

Стучать пришлось очень настойчиво, наконец, во втором этаже открылись ставни, и высунулась заспанная Нора, супруга внука хозяина. Когда-то мы вместе учились в начальной школе, ее второй сынишка младше Малыша, считай, на год, поэтому тетка Фрита регулярно отдавала Норе одежки, из которых вырос Малыш: не потому, что семейство Эйнаров нуждалось, а потому что тетке было жалко выбрасывать любое добро. Бедной Норе приходилось принимать подарки и благодарить, потому что она боялась обидеть сварливую фрекен Фриту.

– Открывай, это я – Лени!

Ставни захлопнулись, через какое-то время распахнулась входная дверь.

– Лени? Правда, ты.

– Кто еще по-твоему? Мужики ваши дома?

– Нет. Папаша поехал за треской на Хадселё [40] , а мой в городе застрял. Камнепадом засыпало дороги, проезд перекрыли, не знала? Какое к ним дело или стряслось чего?

Нора в наброшенном поверх пижамы клетчатом платке впустила меня в дом.

– Тетушка Фрита умерла.

– Ох-ох-ох, – Нора даже пальцы прикусила, чтобы громкими причитаниями не перебудить домашних. – Какие дела! Я у ней моток шерсти одалживала и отдать не успела. Скверно это, задолжать покойнице. Хочешь, тебе верну прямо сейчас?

– Нет. Лучше одолжи мне дробовик папаши Эйнара.

– Да мне не жалко, бери. Только он же заперт в железном ящике, папаша его всегда запертым держит – мало ли дети или сам напьется. А ключ при себе носит, никому сроду не оставлял, пьяный же он его в замок и так и сяк не вставит. – Она виновато развела руками. Действительно, я успела забыть, что старый хрыч Эйнар не только богобоязненный, но и чрезвычайно законопослушный человек.

– Ясно, тогда я оставлю у тебя Малыша, а сама поеду в полицию.

– К чему тебе ехать, Лени? Позвони, пусть пришлют вертолет или катер.

– Как я позвоню, у нас электричества нет, считай, сутки.

– Ох, беда-беда, что за напасть такая, – причитала она, провожая меня в гостиную. Пока Нора устраивала моего сынишку на диване, я вытащила из кармана сильно помятую, забрызганную водой визитную карточку Бьёрна Хольмсена и почувствовала, как сильно вымоталась за эти дни. Мне очень нужна поддержка, просто взгляд со стороны на кошмар, в котором я оказалась. Он снял трубку со второго звонка:

– Это Лени Ольсен… Герр Хольмсен, простите за ранний звонок… Понимаете, я еду в полицию, в Сортлан, подскажите, пожалуйста, как следует поступить, чтобы ленсман [41] отправил меня прямо в криминальный отдел?

– Убить кого-нибудь.

– Нет, я серьезно. Мне действительно надо сообщить об убийстве.

– Серьезно, так серьезно. Почему именно в Сортлан, Лени?

– Был крупный обвал, и другое шоссе перекрыли, – скороговоркой объяснила я.

– А вы проедете? Какая у вас машина?

– Старенький внедорожник.

– Лени, вы очень упорный человек, – я жестом подозвала юркого, прыщавого парнишку, племянника Норы, прибежавшего на звук наших голосов, попросила карандаш, накарябала на визитке фамилию чина из KRIPOS [42] , которую продиктовал мне герр Хольмсен, и поблагодарила. Отдала трубку Норе:

– Лени, оставайся у нас. Куда ты спешишь? За пару часов ничего не изменится.

Да, отсидеться здесь – заманчивое предложение. Я вспомнила идеально подогнанные стальные створки дверей: хотя главный враг семейства Эйнаров – непогода и наводнения, маяк выстроен прочно, как крепость.

За узкими окнами царил предрассветный мрак. Несколько секунд я вглядывалась в темноту: не придумано еще таких стен, сквозь которые не сможет просочиться зло. Вспоминаю, как Андрес стоял и улыбался среди кладбищенских плит. Что-то было в его улыбке такое… Нет, не желание и даже не вожделение. Что-то чужое и непривычное, что сложно объяснить простыми словами. Его темная натура влечет и затягивает, как обрыв, как бездонная пропасть, невозможно понять его до конца.

Может, он давно распутал веревку и бредет среди мокрых валунов и обледеневших кочек, направляется прямо сюда…

Нет, никого нельзя втягивать в это. Это – только мое дело.

Я подозвала паренька:

– Слушай, у папаши Эйнара ружье для подводной охоты есть?

– Ага. Гарпунное, только старое оно, дрянное. Прошибает такую дыру, что от рыбы мало остается, всю в клочья разносит.

– Тащи сюда!

– Лени, ты собралась нырять по такой-то погоде? – всплеснула руками Нора.

– Не, это ей для туристов, правда, Лени? Видала, к ним в бухту вчера такая яхта зашла, что ух! Просто суперская!

– Типа того, – неопределенно протянула я, примериваясь к гарпунному ружью. Какое же оно большое и тяжеленное! Спусковой крюк не заржавел, ходит легко, сам гарпун тоже заточен остро – на крупную рыбину.

На прощанье я поцеловала Малыша, наказала парнишке запереть все запоры и присматривать за тетушкой. Обнялась с Норой, взяла с нее слово, что не впустит того, кого не знает в лицо, а если полиция не появится здесь до полудня, позвонит и вызовет их еще раз. Проверила бензин. Положила ружье на сиденье рядом с собой и поехала…

С трассы мне не было видно моря во фьордах, только зеленые холмы и ложбины с прожилками позднего снега. Время ночи, когда в горах вовсю бесчинствуют тролли, было на исходе. Рассвет разогнал тяжелые тучи, по небу плыли облака с нежными розовыми брюшками, а снег на ледниках походил на подтаявшее мороженое.

На трассе я была одна, поэтому разогналась, насколько позволял этот четырехколесный металлолом, в котором даже радио испортилось раньше, чем русские запустили искусственный спутник. Как мой кузен на такой вообще ездит? Хотя он, как любой вменяемый житель северных островов, ездит редко, а больше «ходит» на катере.

Асфальт все же очень мокрый, на повороте меня занесло так, что я чуть не вылетела с трассы. Пришлось сбросить скорость, и очень своевременно – иначе влетела бы в здоровую груду камней, осыпавшихся со скалы прямо на шоссе.

– Черт… – пришлось открыть дверцу и высунуться наружу, оценивая масштабы бедствия. Какой дурак придумал понастроить по всей Норвегии однополосных дорог? Как всегда, чиновники сэкономили…

Если откатить пару крупных камней, можно обогнуть этот затор. Во всяком случае, попробую, я сдала назад, вышла из машины и начала перетаскивать камень за камнем. С виду небольшие, но какие тяжеленные! У меня заныло в пояснице, я выпрямилась, потянулась, глубоко вдохнула перенасыщенный кислородом холодный воздух и запрокинула голову, прикидывая, как давно случился обвал.

Интересно, камни осыпались ночью, когда бушевала непогода, или всего час назад? Они могли обрушиться прямо на меня! Вон, между ними валяется свежий окурок с золотым ободком. Никто и никогда не знает, где случится следующий обвал, именно поэтому трассы перекрывают для проезда.

Возвращаюсь за руль и стараюсь осторожно выруливать…

Нет! Заднее колесо все же оказалось за пределами асфальта, несколько раз бессильно провернулось в грязи. Машина забуксовала, увязла так, что дала крен назад. Я открыла дверцу, сплюнула сквозь зубы. Пришлось снова вылезать. И несколько раз сильно пнула колесо ногой – ничего не изменилось.

Надо набрать веток или травы, чтобы напихать под колесо, иначе мне придется торчать здесь, в компании троллей, пока муниципальные власти не соизволят прислать работников расчистить завал.

Не факт, что это случится быстро и я успею в полицию до двенадцати.

Я устало побрела в сторону кустарника, тени от каменных глыб потянулись следом за мной, как живые. Наверняка у меня просто разыгралось воображение. Я сделала еще несколько шагов, но мерзкий страх успел вцепиться в воротник и не хотел оставлять меня. Пришлось откинуть капюшон, чтобы лучше видеть, что происходит по сторонам, чуть повернула голову. Что-то двигалось среди камней, что-то живое…

Птица? Лиса? Волк?

Здесь нет волков. Нет, и никогда не было. Наверное, пес заплутал в непогоду.

Мне нечего бояться, у меня есть ружье… Тяжеленное ружье, я смогу отогнать любую собаку… Только надо вернуться за ним в машину…

Спокойно, без резких движений. Я медленно и осторожно повернулась – ожившая тень двигалась вместе со мной, повторяла мои движения, как будто была мною, той темной стороной, которая отделилась от меня и зажила собственной жизнью.

Плохая сестренка… Она есть у каждого.

Когда она подходит так близко, надо иметь мужество, чтобы встретиться с ней взглядом, заглянуть в ее ледяное сердце.

Тень росла, увеличивалась, поднималась в полный рост. Я уже могла рассмотреть свое черное длинное пальто со следами засохшей грязи. Вязаные перчатки – мои перчатки. Я пятилась назад, к машине, и не решалась поднять глаз – боялась, что встречусь взглядом сама с собой.

Но никакого лица не было!

Только адская маска. Черная кожа, серебристый замок вместо рта. Сверкающие ледяные глаза в прорезях…

Страх парализовал меня, как лютый холод, маска уже протягивала руки ко мне, готовая схватиться за тесемки от капюшона и затянуть их, чтобы я больше никогда не смогла вдохнуть:

– АААА!

У меня уши заложило от собственного крика, мелкие камушки посыпались со склона вниз, я оттолкнула чудовище двумя руками, развернулась и бросилась в машину, но не успела захлопнуть дверцу.

Она настигла меня – плохая сестренка всегда быстрее, – что-то набросила на шею, я пыталась схватиться за это – бельевая веревка! Моя веревка…

Пальцы бессильно соскользнули вниз – на автомобильное сиденье. Концы веревки перехлестнулись и затягивались все туже, я чувствовала чужие пальцы даже через одежду, точно как тогда, во фьордах.

Зло было близко, оно нависало прямо надо мной.

Я снова чувствовала этот головокружительный, сладкий табачный запах и холодный стальной курок под пальцами. Мысли убегали от меня, мир таял и плавился, сворачивался в темную точку, я прикусила губу, чтобы боль не дала мне умереть раньше времени, собрала все силы и спустила курок…

19

…Сначала меня окружал белый туман, густой, как молоко. Потом я поняла, что это белые стены. Я смотрела на них сквозь пелену сомкнутых ресниц, пока не догадалась полностью открыть глаза. Теперь мне была видна капельница: подвешенный пластиковый пакет, из которого медленно убывает жидкость. Я попробовала повернуть голову – шея болела, но у меня получилось. Мне стала видна большая прозрачная ваза с цветами. Милыми белыми цветочками – это камеи!

Постепенно я поняла, что это не ледяной ад или какая-нибудь еще валгалла, а вполне заурядная больничная палата. Попробовала приподняться на локтях, чтобы оглядеться – у меня получилось, но закружилась голова, и я рухнула обратно на подушки. За окном я успела увидеть кусок вполне заурядного городского пейзажа. Потом мне приносили лекарства, питье и еду в самой обыкновенной посуде. Меня впервые в жизни радовала такая нормальность окружающего мира.

Доктор навестил меня и уверил, что я быстро поправлюсь: у меня посттравматический шок и легкая простуда – последствия переохлаждения. В остальном мое тело пострадало мало, шейные позвонки уцелели, рубца от удавки тоже не останется. Мне разрешили звонить по телефону, завтра ко мне допустят офицера из службы международного полицейского сотрудничества KRIPOS.

Герр офицер мог не показывать мне своих документов. Внешность у него была слишком заурядная для преступника. Вместе с ним пришел комиссар Интерпола – голос невыразительный, речь скучная. Оба начали с извинений – своей жизнью я обязана в первую очередь собственной хорошей реакции и крепкой руке. И своему украшению, в котором запуталась веревка, которой меня пытались удавить. Но самое главное – гарпунному ружью, конечно. Оказывается, я успела нажать на спусковой крючок раньше, чем преступник меня окончательно задушил.

Нет, я не убила его, поспешил успокоить герр полицейский.

Но гарпун отбросил тело преступника и нанес ему массивную рану, которая сопровождалась серьезной кровопотерей. Но все равно он пытался уйти от преследования, оказал сопротивление и был застрелен при задержании. Оказывается, мы с «плохой сестренкой» друг друга стоим, подумала я, умеем бороться до самого конца.

Первый офицер открыл папку, аккуратно разложил на больничном столике фотографии и попросил меня опознать человека на них.

Мне совсем не хотелось смотреть туда, но пришлось приподняться на локтях и вытянуть шею, чтобы увидеть. Стоп!

Я уселась на кровати, свесив босые ноги, сгребла фотографии и перебрала их: вот тело среди камней в луже крови, лица не видно из-за кожаной маски. Хорошо видны ремни и замочки на затылке – точно такую маску я видела на недоброй памяти «вечеринке» мадам Дюваль. Вот его перевернули – маску сняли – она в руках следователя. Я с недоверием посмотрела на полицейских:

– Это точно он?

– Вне всякого сомнения, фру Ольсен. Вам известен этот человек?

– Да. Я знала его как герр Бьёрна Хольмсена, старшего офицера службы безопасности на круизном лайнере «Контесса Анна», если это его настоящее имя.

– Имя настоящее. Герр Хольмсен служил в контингенте войск ООН, пока не оказался под следствием за превышение должностных полномочий. Однако его вина не была доказана. После увольнения он работал в частных корпоративных структурах, обеспечивающих безопасность.

– Ничего себе безопасность! Меня, например, судили просто за то, что я бегала гол… за мелкое административное правонарушение! Как он смог меня разыскать? – Я никак не могу до конца поверить, что преступник – именно Бьёрн.

– При помощи радиомаяка – он спрятал такую штуку в вашей сумочке.

Лихо! Я вспомнила, как собственными руками отдала сумку герр Хольмсену на станции метро, пока завязывала шнурки. Офицер показал мне штучку, зажатую между большим и указательным пальцами.

– Фру Ольсен, очень сложно доказать воинские преступления в районе боевых действий, – виновато вставил мистер из Интерпола и протянул мне еще несколько снимков. Кожаные ремни болтались на крюке в зимовье.

– Вы их завязали, фру Ольсен?

– Нет. Нет, конечно! Зачем мне связывать саму себя? И таким узлом я не смогла бы.

Представитель Интерпола кивнул и сделал пометку в протоколе.

– Не удивительно, узел весьма специфический. В специальных частях бойцы фиксируют таким образом контровку [43] деталей парашюта.

– К моему огорчению, это был не единственный специфический прием, по которому возможно идентифицировать действия герр Хольмсена в этом деле. Его автомобиль обнаружили спрятанным в сухом эллинге. Фрекен Ольсен, Фрита-Агнесс была удушена пастушьим хлыстом, следы от конца хлыста идентифицированы на ее шее. Это так же традиционная тактика косовских албанцев – длинный хлыст позволяет избежать непосредственного контакта с жертвой. Эксперты зафиксировали характерную окружность из снега и грязи, которая образовалась в процессе вращения хлыста…

– Вам налить воды, фру Ольсен?

– Нет. Не нужно.

Людям сложно менять привычки – любимая марка сигарет, ботинок, часов, печенья. Мелочи, которые со временем перестаешь замечать: манеру выжимать пасту из тюбика, сворачивать фантик от конфеты, чиркать спичкой, завязывать узлы и все такое.

Помнится, герр Бьёрн сам говорил мне об этом. Я горько вздохнула – он был хорошим психологом. Гораздо лучшим, чем я. Представляю, как он от души веселился, когда я шарахнулась от собственного пальто. Еще он говорил: самое главное, собраться и продержаться первые минуты, чтобы выжить. Не думаю, что герр Хольмсен считал меня умной дамой, способной воспользоваться его советами.

Но я выжила, значит, чему-то успела научиться…

– Вероятно, нам пора идти. Подпишите протокол, фру Ольсен. Здесь и здесь.

– Мы будем вынуждены пригласить вас для уточнения показаний еще раз, когда завершим дело. Идут проверки служебного соответствия в аппаратах полиции Осло и Интерпола, у герр Хольмсена определенно имелись подельники среди официальных лиц. Пожалуйста, оставайтесь в городе до завершения следственных действий.

– Ее арестовали? Даму, которая называла себя «Мадам Дюваль»?

– Подали ориентировку в международный розыск.

Прежде чем покинуть палату, полицейский офицер строго глянул на меня:

– Фру Ольсен, настоятельно рекомендую вам в случае угрозы жизни обращаться только и непосредственно в полицию! Если будет нужда, вас включат в международную программу защиты свидетелей.

– Большое спасибо, я так и поступлю, как только угроза возникнет… – Нет, на самом деле я не планирую звонить в полицию по такому деликатному поводу, как мое физическое существование. Просто готовлю почву, чтобы задать один вопрос, который не дает мне покоя. Обязательно нужно выяснить, где был Андрес, когда меня душили. Никто не покажет мне трупа Бьёрна, я сама не видела, как снимают кожаный шлем. Одни только тролли наблюдали собственными глазами, что происходило среди фьордов и пустошей на самом деле. Только они ничего и никому не скажут.

Мне придется выяснить самой. Потому что с некоторых пор я хорошо усвоила один урок: никому нельзя верить. Никому!

– Извините, я хотела бы узнать – герр Рёда, Андреса Рёда, отвязали?

– Вероятно, отвязали, раз он давал показания.

Я повернулась к полицейскому офицеру, расплывшемуся в двусмысленной улыбке, пока мне отвечал дяденька из Интерпола.

– Вы лично отвязывали герр Рёда?

– Нет, фру Ольсен. Я работаю в центральном аппарате здесь, в Осло.

– Но возможно кто-то сфотографировал его, перед тем как отвязать?

– Сфотографировал? Нет. Фру Ольсен, вы можете быть абсолютно спокойны. Полиция Норвегии не вторгается в частную жизнь граждан. Всего хорошего.

Двери за ними закрылись.

Но я недолго оставалась одна.

Нора прислала ко мне племянника с головкой домашнего сыра и отчетом, что Малыш жив, здоров, кушает с аппетитом и часами играет с собакой.

Биа принесла мне одежду, целую коробку имбирного печенья, долго болтала со мною. Я готова поверить в великую силу ее талисманов. Дидрик – адвокат – с супругой Брид принесли мне ноутбук, шоколадки и добрые вести о выплатах по страховому полису и солидной компенсации от компании-нанимателя, конечно, если я воздержусь от судебного иска. Но все это были не те визитеры, которых я ждала.

Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, я ждала его, а когда укладывалась спать, проводила пальцами по тонкому золотому корпусу часов – Биа выкупила их у братца на деньги со страховки и принесла мне сюда.

Я подобрала целый перечень литературы о патологических пристрастиях, зависимостях и перверсиях, читала и пыталась понять, что со мной происходило за это время. Что происходит с ним каждый день.

Прошло целых три дня, но Андрес так и не появлялся…

Из привычной больничной дремоты меня выдернул скрип окна. Приоткрытая створка надсадно скрипела – о-оххх… За белым жалюзи вырисовывалась мощная темная тень. Я сразу села на кровати, сглотнула и положила палец на кнопку вызова медперсонала, громко спросила:

– Кто здесь?

– Как кто? Твой муж, законный. Лени, открой окно, быстрее иначе я упаду и убьюсь!

– Ты что вообще одурел, Олаф? Лезть по пожарной лестнице… – Мне пришлось втянуть бывшего муженька за шкирку, пока он не обрушился на пол грузной тюленьей тушей. – Ты про двери не слышал? Нет? Как ты вообще сюда попал?

– Приехал на такси. Лени, меня никто не впустит через двери в больничной пижаме из другого лечебного учреждения. Но как я могу нежиться в дурдоме, когда тебя убивают?

– Мою жизнь бережет вся полиция Осло! Ты можешь убираться!

– Нет, Лени! Давай помиримся – мне без тебя было очень худо. Правда. Я практически бросил пить, но обязательно напьюсь, если ты меня выгонишь! – Он потрогал меня за наращенные прядки. – Этот кошмар сам отпадет, или надо что-то делать?

– Олаф, оставь в покое мою прическу! Я не собираюсь жить с человеком, который меня продал.

– Продал?

– Конечно. Ты же продал мой портрет неизвестно кому, еще и разболтал, что я поехала к тетке на эллинг. Когда ты это сказал своему покупателю?

Он удивленно поднял брови и потеребил бороду, охряная краска вымылась, стали видны седые прядки.

– Лени, да откуда я могу помнить? Я такую ерунду не запоминаю никогда.

– А ты напряги интеллект. Что ты вообще знаешь про своего покупателя?

– Сейчас. – Олаф прикрыл глаза. – У него впечатляющий торс, проработанный просто как на гипсах в академии. Правда, футболка в обтяжку, как ты не любишь. Профиль тоже недурен, но анфас, – он презрительно скривился, – подбородок мягковат, линия нижней губы плывет. Нет, анфас я его рисовать не стал бы… Лени, на кой он тебе сдался, этот покупатель? Человек ни хера не разбирается в актуальном искусстве.

– Что?

– Конечно. Ты видела его яхту? Сплошная безвкусица, понятно, что он вывалит деньги за любой китч.

– Значит, мой портрет – это безвкусица и китч? Так?

– Ну, не лучшая моя работа, откровенно говоря. Хочешь, я тебе таких пять штук нарисую? Даже лучше. Анфас-профиль, аксонометрия…

Он взял меня за подбородок, повернул голову и профессионально прищурился.

– Хотя холст-масло – это все не мое. Чистая архаика. Я что, блядь, похож на прерафаэлита? Нет! Я – монументалист! Знаешь, Делия предлагает устроить мою выставку в Москве, в арт-центре Vinzavod. Поедем вместе? – Олаф обнял меня за плечи, вроде я уже согласилась. – Я сделаю специально для выставки нечто радикальное, типа беспредметной инсоляции! Представь, аксонометрические лучи пересекаются, возникает силуэт. Я вижу, как он парит в воздухе…

Единственное, о чем мой бывший муженек обожает говорить – это он сам и его великое творчество. Я отодвинула его к окну:

– Олаф, возвращайся в клинику, иначе еще не такое увидишь!

– Лени, глупо ссориться из-за каких-то случайных девок. Я же творческий человек, мне нужна… э… эмоциональная подпитка. Всего лишь.

– Если тебе нужна такая подпитка, незачем было жениться и заводить семью!

Я серьезно намеревалась выпихнуть обрюзгшее тело Олафа в окно и посмотреть, как оно превратится в живописную кляксу на асфальте, но дверь в палату открылась, и сразу несколько пар глаза воззрились на нас, как на живую скульптуру.

В центре стоял мой лечащий врач, доктор Николсон.

– Простите, фру Ольсен. Меня не известили, что у вас посетитель. Я торопился сообщить вам хорошую новость – вы достаточно окрепли, чтобы продолжить лечение дома. Ваш адвокат и ваш… знакомый приехали за вами.

Справа от доктора сверкал очками Дидрик, из-за его плеча выглядывало резкое лицо Делии, а с другой стороны стоял Андрес и держал на руках Малыша. Материнский инстинкт заставил меня вскочить, подбежать и выхватить ребенка из его рук.

Что я про него знаю? По-прежнему ничего. Мы толком ни разу не поговорили, нас не связывает ничего, кроме секса! Я понятия не имею, как он относится к моему ребенку и вообще к детям.

– Мы хотели устроить тебе сюрприз! – объяснил Дидрик, поправил очки и виновато добавил: – Я понятия не имел, что вы с Олафом помирились…

– Помирились? Дидрик, ты что – шутишь? Он сюда проник вообще незаконно, и ты как адвокат меня должен оградить от этого социально опасного типа! – Я отпихнула Олафа так, что он отлетел к стене, сшибив медицинский столик, и заорал:

– Ну все, фру Ольсен, забудь, что можешь получить развод запросто!

Делия, решительно цокая каблуками, пересекла палату и клещами впилась в локоть моего бывшего супруга.

– Сейчас я тебя огражу от этого человека, Лени! – Она потащила Олафа к двери, вытолкала в коридор и шипела при этом, как змея: – Пойдем со мной. Сейчас же, Олаф! Ты знаешь, сколько я только что заплатила за твое такси? Ты в своем уме? Нет? Так сидел бы в дурдоме… Ладно, я договорюсь, чтобы тебя вычеркнули из списка психов… Терплю тебя исключительно ради выставки, – их голоса стихли в дальнем конце коридора.

Доктор долго смотрел им вслед, потом взял Дидрика под локоть и повел утрясать какие-то детали с документами на покрытие страховых взносов и налоговыми вычетами. Мы с Адресом остались одни в тишине больничной палаты, если не считать Малыша и новенького плюшевого медведя, которого сыночек усердно тискал в руках. Я устроила обоих маленьких медвежат на своей кровати, вынула из ящика часы и протянула Андресу:

– Вот, возьми.

Он застегнул чуть подпорченный ремень на запястье.

– Лени, прости меня…

– За что? – по большому счету, это мне следовало извиниться за то, что привязала его в отеле и столько времени не верила ему. Да и сейчас не слишком верю. Нет, конечно, стыдно не верить человеку, который спас тебе жизнь, не дав утонуть в ледяной воде, а потом пытался предостеречь от глупых, необдуманных поступков. Хотя, с другой стороны, как я могу знать наверняка?

– Полиция запретила посылать тебе цветы с именными карточками, мне тоже пришлось валяться в больнице из-за ноги. Спасибо, что сберегла мои часы от троллей. – Он попытался улыбнуться и протянул мне изящную ювелирную коробочку. – У меня тоже есть для тебя подарок.

– Что там? – Я взяла коробочку и ощутила ее приятную фактуру и форму.

– Открой.

– Сейчас…

С большой осторожностью я подняла крышечку и обнаружила там кольцо со сверкающим камнем цвета морской волны, покоившимся среди россыпи брильянтиков поменьше. Они сияли, рассыпая по стенам радужные блики, а у меня сперло дыхание от их красоты и внушительного размера.

Выглядит не просто роскошно, но очень респектабельно, практически так же солидно, как костюм, в котором Андрес пришел меня навестить. Драгоценности для настоящей леди, из тех, которые передают по наследству. Но я нисколько не чувствую себя «леди», наверное, поэтому не решилась примерить кольцо сразу и подняла глаза на дарителя, который усердно пытался встать на одно колено:

– Андрес! Перестань, это лишнее! Пожалуйста, встань! Нет, лучше сядь. Сядь сюда. – Я пододвинула к нему стул, а сама устроилась на кровати рядом с Малышом.

Он послушно опустился на стул, взял меня за руку:

– Лени, извини, но я слышал, как ты сейчас беседовала со своим бывшим супругом и хорошо сказала, что двое людей должны стать семьей, если им никто не нужен, кроме друг друга… – Ничего такого я не говорила даже близко, то есть сказала, но в совсем обратном смысле. Но от неожиданности я не стала перебивать Андреса. – Мне никто, кроме тебя, не нужен, правда. Давай останемся вместе, давай поженимся…

Он взял колечко и медленно надел мне на палец – оно было холодным, как кусочек льда. Я чувствую себя ужасно глупо – стою перед самым красивым мужчиной, которого встречаю, в больничной пижаме и не знаю, что ответить. В поисках поддержки оглянулась на Малыша – он пытается добраться до печенья, мало интересуясь моими сомнениями.

Я вздохнула и погладила камень: бриллианты не умеют принимать тепло солнечного света или человеческого тела и всегда хранят свой ледяной холод.

– Андрес, я не могу. Я не могу… так сразу, – я попыталась стянуть кольцо, но оно село очень плотно, буквально впилось в кожу. Я смотрела на холодный зеленый холодный камень и думала, что нас связывает. Действительно, почти ничего личного – мы с ним постоянно оказывались в каких-то стрессовых ситуациях и почти не разговаривали. Например, я не знаю, что он предпочитает на завтрак или как зовут его матушку. Единственная ниточка, что нас связывает, – это секс. Как по мне, слишком мало для долгой и счастливой совместной жизни. Но просто так взять и вышвырнуть его из своей жизни, потерять раз и навсегда я тоже не готова. Это будет слишком жестоко – для нас обоих. Я вздохнула и неопределенно протянула: – Понимаешь…

– Да, Лени, я понимаю. Мы очень разные люди. Но нам всегда было хорошо вместе, правда? Этого достаточно, – он оплел мои пальцы своими и нежно сжал. От этого прикосновения все хорошее, что было между нами, сразу всплыло в моей памяти. В уголке глаза закипела слезинка, я с трудом удержала ее.

– Нет, не в этом дело… Мне надо сперва… получить развод!

Да, именно так.

– Я готов ждать, сколько потребуется. Лени, пожалуйста, давай будем считать этот день нашей помолвкой?

– Хорошо… – тихо ответила я.

Полиция рекомендовала мне поселиться в квартире, которую они предоставляют важным свидетелям. Я была не против – другого дома у нас с Малышом пока нет.

Не знаю, сколько мы здесь задержимся, но за это время мне придется решить, что делать дальше. Вернуться в родной поселок на Вестеролене и заниматься тетушкиным отелем? Переехать к Андресу? Сейчас он живет на яхте, либо в отеле – сомневаюсь, что там будет комфортно Малышу. Подыскать жилье в Осло? Нам, всем троим?

Задумавшись, я наблюдала, как темнота поглощает оставшийся без дела дисплей компьютера. Андрес – насколько можно доверять такому человеку?

Позволить ему всегда быть рядом с собой? Рядом с Малышом? С моим ребенком! Можно ли помочь ему измениться и однажды забыть свою темную сторону?

Чтобы окончательно разобраться, я в тот же вечер написала заявление, что желаю возобновить занятия на факультете психологии, и отправила в университет Бергена.

Примечания

1

Фру – сокращение от «фрекен»: сударыня, госпожа, дама – обозначение или обращение к замужним или уважаемым женщинам в Скандинавских странах.

2

Дрис ван Нотен (Dries Van Noten) – европейский модельер и дизайнер, происходящий из Бельгии.

3

В Норвегии действует 37 часовая рабочая неделя ( прим. переводчика ).

4

Конунг Эрик Рыжий Торвальдсон (950–1003) – исландский вождь и мореплаватель, основатель первого поселения европейцев в Гренландии, герой народных саг. Прозвище получил за цвет волос.

5

Дезабильё ( фр .) – в одном белье, без пристойной одежды.

6

Республика Сало – вымышленное фашистское государство, служащее фоном для событий в экранизации романа маркиза Де Сада «100 дней Содома», осуществленной П. Пазолини в 1975 г.

7

Джеймс Джойс – ирландский писатель, Эдмунд Берк (1729–1797) – консервативный философ ирландского происхождения.

8

«Sarah» («Сара») – псевдобиографический роман о мальчике-проститутке, изданный под псевдонимом JT LeRoy в 2000 году издательством Bloomsbery. Одна из самых шокирующих и высокотиражных литературных мистификаций, созданных в нулевых годах.

9

Шпанская мушка – природный афродизиак, особенно популярный во времена маркиза де Сада. В большом количестве может вызвать токсическое отравление, даже смерть.

10

Флогер – плетка для «эротической порки», с узелками или бусинками на нитях.

11

Спанкинг – удары по ягодицам специальной шлепалкой или подручными плоскими предметами.

12

Никола Ретиф де ла Бретонн – писатель и философ эпохи Просвещения, скандализировал общество романом «Совращенный поселянин», изобиловавшим откровенными сценами совокуплений. Специфика этих сцен в сочетании с именем писателя дала название сексуальной девиации «ретифизм» – использование обуви, конской сбруи, кожаной одежды и аксессуаров как сексуальных фетишей.

13

«Аббатство Даунтон» – британский сериал, изображающий идиллическую картину взаимоотношений хозяев и прислуги в начале ХХ века.

14

«Квир» – сообщества людей, отрицающие жесткие модели гендерного поведения и избегающие связанных с ним стереотипов, при этом сторонники квир-идеологии не обязательно гомосексуалисты или подвержены половым перверсиям.

15

«Американский психопат» – резонансная экранизация одноименного романа Э. Б. Истона.

16

Савоярди – сорт итальянского бисквитного печенья.

17

Кьюринговое агентство – агентство по найму персонала на суда.

18

Трензель – приспособление для взнуздывания и управления лошадью, крепится к удилам и фиксируется во рту животного. Наравне с другой конской сбруей служит сексуальным фетишем и используется в некоторых специфических садомазо-практиках.

19

«Старший брат следит за тобой» – фраза из романа-антиутопии Джорджа Оруэлла «1984», ставшая нарицательной.

20

Стена Троллей – скальный массив в Норвегии, популярный у роу-джамперов – прыгунов с закрепленным за ногу канатом из прорезиненных нитей или альпинистской веревкой. Роу-джампинг в естественных природных условиях сопряжен с высоким риском гибели и травматизмом.

21

Бергенский музей лепры создан в память Армоэра Хансена, первооткрывателя бацилл проказы.

22

Фюльке Хордаланн – территориально-административная область Норвегии, столицей которой является Берген.

23

Кристин, дочь Лавранса – героиня цикла романов о средневековой деревенской жизни норвежской писательницы, лауреата Нобелевской премии по литературе, Сингрид Уинсет (1882–1949).

24

Харе Холле – полицейский инспектор, персонаж детективного цикла норвежского писателя Ю. Несбё, публикующегося с 1997 года по настоящее время.

25

Галфвинд – курс парусного судна, при котором ветер дует поперек его пути.

26

Шкот – разновидность каната, относящегося к судовому снаряжению.

27

«Лига плюща» – объединение восьми старейших, престижных и дорогостоящих частных американских университетов, наиболее известные из которых – Гарвардский, Колумбийский, Принстонский, Йельский.

28

«Принцесса Грёза» – неоромантическая драма в стихах Эдмона Ростана о стремлении к совершенной красоте, достижимой лишь ценою смерти.

29

Рагнарёк – последняя апокалиптическая битва в скандинавской мифологии.

30

Святой Улаф (Олаф) – особо почитаемый в Северной Европе святой, которому приписывается способность сдвигать камни и целые горы, известен также как борец со злыми духами, в том числе троллями. Исторический прототип св. Улафа – Олаф Шётконунг, король Швеции (980–1022).

31

Турбийон – балансовый регулятор в устройстве механических часов, обеспечивающий точность хода, наличие которого существенно повышает стоимость механизма. Используется с конца XVIII века и стал традицией для наручных часов престижных марок, хотя в современных условиях это не единственное возможное устройство, гарантирующее точность хода.

32

Йоруба – обобщенное название группы племен, проживающих на юго-западе Африки (Нигерия, Бенин, Конго), также в США, странах Латинской Америки и Карибского бассейна (Куба, Гаити и т. д.). Традиционная вера племен йоруба – макумба, наиболее широко известны такие культы макумба, как вуду, сантерия, растафарианство.

33

Синдера Луминоса – ультралевопартизанская группа, действующая в Латинской Америке.

34

Бела Барток (1881–1945) – самобытный венгерский композитор, пианист и музыковед, широко использовавший в творчестве элементы венгерского фольклора и авангарда.

35

Снафф-муви («мокрые фильмы») – документальные порнофильмы, запечатлевшие процесс жестокого насилия или убийства, зачастую снятое под заказ для некого богатого зрителя с извращенными вкусами. Истории о жертвах снафф-муви, изготовителях и заказчиках жесткого кино часто становятся сюжетами художественных триллеров, фильмов ужасов и детективов.

36

«Догма-95» – объединение режиссеров, созданное в Копенгагене в 1995 году, участники объединения подписали Манифест, декларирующий принципы их работы, одним из которых являлась анонимность режиссера. Наиболее известный выходец из Догмы – Ларс фон Триер.

37

Праздник святого Ханса – ночь с 23 на 24 июня, один из старейших народных праздников в странах северной Европы, сохранившийся с дохристианских времен, схожий по смыслу со славянским праздником «Ивана Купалы».

38

Мишленовские звезды – система оценки ресторанов в самом влиятельном профессиональном рейтинге «Красный гид Мишлен».

39

Драугр – в скандинавской мифологии дух воина, не погребенного надлежащим образом. Превратившийся в призрак, Драугр, злой и мстительный персонаж, может утопить судно или извести человека, но иногда выступает посредником между миром живых и мертвых.

40

Хадселё – один из островов в составе архипелага Вестеролен.

41

Ленсман – полицейский чин в Норвегии, глава полицейского подразделения административного округа.

42

KRIPOS – аббревиатура, обозначающая национальную службу уголовного розыска полиции Норвегии.

43

Контровка – фиксация положения контрольных точек взаимодействующих деталей с помощью специальных прочных шнуров – как правило, термин используется в военном деле и парашютном спорте.


home | my bookshelf | | Фьорды. Ледяное сердце |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу