Book: Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)



Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)

Владимир Хазан

Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Опыт идентификации человека, который делал историю. Том II: В Палестине (1919–1942)

Часть IV

Любовь к электричеству

Глава 1

Горизонты предстоящего1

Как бы глубоко еврей ни был предан России, – никто из русских этому не поверит, т. к. в глубине души они сознают, что такая собачья преданность после всего пережитого русским еврейством является аномалиею, а потому – неестественна.

О. Грузенберг2
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)

Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)

Стык времен: на пути в Палестину

В Париже Рутенберг появился 25 мая 1919 г. Он называет эту дату в письме к А.М. Беркенгейму (от 16 июля 1919 г.) (RA):

Приехал в Париж 25-го мая.

Ориентировавшись, поставил себе задачу: обеспечить для России через Центросоюз возможно большее количество необходимых товаров.

Во французской столице Рутенберг остановился в отеле d’Iena, где прожил лето и осень 1919 г. В это время он окунается в круг проблем, связанных с кооперативным движением, в которое вошел, находясь в Москве, год с лишним назад. В структуре Центросоюза Рутенберг занимал должность начальника индустриального отдела (Chief of the Industrial Department). Тесные узы сотрудничества связывают его с упомянутым А.М. Беркенгеймом.

Александр Моисеевич Беркенгейм (4 ноября 1878 – 9 августа 1932) родился в Москве в зажиточной еврейской семье. С молодости был склонен к литературно-журналистскому труду – печатался в русско-еврейском журнале «Восход» (см.: Колонизационное движение русских евреев в Палестину и Аргентину // 1897. № 2, 3, 6, 7; 1898. № 3). В 1903 г. окончил Дрезденскую высшую техническую школу. В студенческие годы вступил в партию с.-р. (от филеров он получил кличку «Залетный», см.: В недрах Московской охранки // Русское слово. 1917. № 1631. 13 июля. С. 2; см. указание на его местопребывание в сообщении Азефа из Германии от 9/22 февраля 1902: «<…> в Дрездене Беркенгейм <…>», Письма Азефа 1994: 71). Принимал участие в революционных волнениях 1905 г., за что подвергся аресту и ссылке (его арест среди других упоминается в воспоминаниях М. Вишняка, см.: Вишняк 1954: 124). Был близко знаком с А.М. Ремизовым, который вспоминает о нем в книге «Иверень». С 1909 по 1914 гг. вел доставшееся ему в наследство от отца лесоторговое дело и одновременно принимал активное участие в российской кооперации, заниматься которой начал в 1906-07 гг., находясь в Архангельске. С 1915 г. полностью отдается кооперативной работе в качестве вице-председателя Центросоюза. После Февральской революции член московской городской управы, возглавлял продовольственный комитет. На II Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов, стоявших за Учредительное собрание, выступал (вместе с Н.Д. Кондратьевым) с докладом по вопросу продовольствия (на заседании ЦК партии эсеров 22 июля 1917 г., обсуждавшем кандидатов в Учредительное собрание, его кандидатура признана спорной, см.: Протоколы Центрального комитета 2000: 5). Испытывая подозрительное отношение со стороны новой власти, Центросоюз продолжал тем не менее функционировать в советской России, см.: Врангель 1992: 388-89. В ночь на 1 сентября 1918 г. Беркенгейм был арестован на волне репрессий в связи с покушением Ф. Каплан на Ленина, см. запись арестованного тогда же С.П. Мельгунова (речь идет о тюремной камере в страховом обществе «Якорь»: «Освоившись, видишь знакомых. Вот лежит грузная фигура кооператора Беркенгейма, арестованного в связи с принадлежностью его к с.-р. партии», Мельгунов 1964а: 29, 35-6), ср. в письме С. Ан-ского к Р.Н. Эттингер от 27 сентября 1918 г.: «Но с момента покушения на Ленина и с началом режима красного террора пошли в Москве и в Петербурге такие аресты, такая бешеная расправа, что я мог ожидать с часу на час ареста. В течение первых дней были арестованы все, кому не удалось вовремя скрыться, между прочим, Мякотин, Пешехонов, Волк-Карачевский, Беркенгейм, Арманд, Руднева и около десяти и менее видных с. – ров» (Ан-ский 1967: 130). В декабре 1918 г. покинул Москву и выехал во Францию с целью основать отделы Центросоюза в различных европейских странах. В его задачу входило добиться по линии Центросоюза снятия блокады, от которой жестоко страдало население России. Беркенгейму удалось организовать такие представительства в Лондоне, Париже, Берлине, Стокгольме и Нью-Йорке. Чекисты, однако, восприняли эту акцию по-своему, см. в «Красной книге ВЧК»: «Д.С. Коробов, А.М. Беркенгейм и В.Н. Зельгейм в 1919 году обманным путем выехали за границу, где, захватив имущество и капиталы Центросоюза, объявили себя “независимым акционерным обществом”, установили связи с кооперативными организациями на территории, занятой Колчаком и Деникиным» (Красная книга 1989, II: 319). В 1920 г. московский суд заочно приговорил Беркенгейма к смертной казни как «врага советской страны» и «за попытку свергнуть советскую власть в России экономическим путем». Его интервью с корреспондентом эмигрантской газеты «Варшавское слово» см. в: Отмена блокады 1920: 2. В начале 20-х гг. около года жил в Палестине (Yaari-Poleskin 1939: 152; см. приводимое ниже письмо к нему Рутенберга) и работал в рутенберговской Хеврат ха-хашмаль. В 1923 г. уехал во Францию для ликвидации дел, связанных с Центросоюзом, а оттуда в 1924 г. перебрался в Польшу, где проживала его семья. Здесь в июне 1925 г. принял пост директора «Союза еврейских кооперативных обществ Польши». Умер в Грефенберге (Чехословакия). См. книгу в память о нем: Berkeneim 1932.

Именно Беркенгейм обратился к тем, кто хорошо знал Рутенберга и мог выступить в его поддержку, когда против него в английской печати развернулась злобная антисемитская кампания (середина 1921 – начало и лето 1922 г.), целью которой было оболгать предприимчивого инженера, задавшегося целью использовать водные ресурсы Палестины как источник электроэнергии (см.: A.P.P. 1922: 2). Цель была простая: выбить почву из-под ног непрошенного инициатора-еврея, который взялся, как представлялось недоброжелателям, за неслыханно прибыльное дело на территории, находящийся под мандатом Королевства Великобритании. В его защиту выступили тогда Н.В. Чайковский и А.Ф. Керенский (см.: Gilbert 1975: 658); среди тех, кто вступился за Рутенберга, был также Н.Д. Авксентьев3.

Беркенгейм был первым, кто сообщил Рутенбергу о том, что англичане первоначально отказали ему во въездной визе в Палестину. 5 сентября 1919 г. он телеграфировал ему из Лондона (RA):

Your visa refused stop hand Krovopuskov all materials stop shall try be Paris middle September stop please refrain all general steps binding cen-trosoyus without preliminary sanction4.

Последняя фраза была, по всей вероятности, реакцией на заявление Рутенберга об отставке. Решение было принято, как это всегда у него бывало, в один присест, под давлением происходивших событий – кровавых еврейских погромов на Украине и охватившей мир антиеврейской истерии. Еще недавно вроде бы не строивший планов относительно земли предков, Рутенберг теперь твердо решил поселиться в Палестине. В упомянутом заявлении об уходе с поста начальника индустриального отдела он после изложения просьбы обосновывал ее следующим образом (RA, недатированная копия):

Мотивы для отставки недостаточны, конечно. С указанными трудностями управился бы, но имеются другие, более важные.

Кругом непроглядное жидоедство. Не безосновательное. Если бы я не был евреем, я был бы черносотенцем. В последние месяцы на Украине вырезано по меньшей мере 120.000 евреев. Самым диким, варварским образом. Знаю, что в России будет вырезано еще больше. При каком бы то ни было правительстве. Большевистском, деникинском, савинковском или другом. Это неизбежно. Не могу при этих условиях быть и русским и евреем. Не могу совместить этого. Не могу принимать участия в каких бы то ни было русских делах. Мне очень трудно. Но ничего не поделаешь. Не могу. Не позже второй половины августа уезжаю в Палестину. Там видно будет.

Это было в духе Рутенберга – поднимавшееся из глубин его не знавшего компромиссов существа неумолимое упрямство, проявлявшее себя в ситуациях, внешне вроде бы не предвещавших никаких крутых поворотов и с чисто обыденной точки зрения шедшее вразрез со здравой логикой. Мысль о втором «возвращении в еврейство» («неутомимый перебежчик из одного стана в другой», по Грузенбергу) была, судя по всему, окончательной и бесповоротной. Как показали дальнейшие события, за этим неколебимым решением действительно наступил последний – палестинский – период его жизни.

Еще до публикации письма об Андро в бурцевском «Общем деле» он отправил туда материал, который появился в № 54 от 20 августа на первой странице под повелевающе броским заголовком «Союзники должны посылать в Россию своими представителями только демократов!» В нем говорилось:

Союзники усиленно требуют от Колчака и Деникина доказательств того, что они являются защитниками демократических принципов и при первой возможности соберут Учредительное собрание.

Мы, русские демократы, можем только радоваться такой настойчивости наших союзников.

Мы рады этому тем более, что мы знаем, что сами Колчак и Деникин искренно идут навстречу всем демократическим течениям в России. Но для того, чтобы быть последовательным и чтобы от усиленных напоминаний о демократических задачах действительно выиграли бы именно эти демократические принципы, союзники прежде всего обязаны, посылая в Россию свои миссии, отправлять туда своих испытанных демократов.

Кого же все время до сих пор посылали своими представителями в Россию наши союзники-французы, англичане, американцы, итальянцы для переговоров и для ведения дел с правительствами Сибири, Архангельска, Крыма, на Кавказ – к Колчаку, Деникину, Чайковскому?

Назовите нам среди них хоть несколько громких демократических имен, которые могли бы говорить о себе как об испытанных демократах и в России и у себя дома.

Понять в России демократов и демократию и хорошо сойтись с ними могут только те, кто хорошо понимает демократию у себя дома и умеет с ней сойтись.

Можно ли сказать, например, что полковник Фрейденберг, недавно сыгравший такую роль в Одессе, – демократ?

Мы не раз настаивали на том, что одесские и крымские события должны быть обследованы специальной комиссией. Сегодня мы снова настаиваем на этом. К сожалению, мы не слышали о том, чтобы для изучения страшных событий в Одессе и Крыму была назначена комиссия для выяснения виновности русских и союзников.

Еще раз повторим – союзники должны посылать в Россию своих представителей для ведения дел с Колчаком и Деникиным только испытанных, искренних демократов.

Это нужно и для нас, и для союзников.

Для союзников еще, быть может, важнее, чем для России.

Трудно сказать, чего большего ожидал Рутенберг от публикации этого письма, приобретшего на газетных страницах характер обращения-воззвания, хотя и опиравшегося на требование, безусловно, справедливое, выстраданное горьким одесским опытом, но при отсутствии конкретного контекста все-таки достаточно риторическое и безадресное. Посылая его В.А. Бурцеву, он рассчитывал на то, что тот, с его безошибочным чутьем горячей темы и журналистской сноровкой, сумеет организовать вокруг этого материала какую-то кампанию, – вышла же простая публикация, не более. Рутенберг остался неудовлетворен и в тот же день выразил главному редактору «Общего дела» свое недовольство (написано на почтовой бумаге Union central des Sociétés Coopératives de toute la Russie «Centrosoyus» (Российский центральный союз потребительных обществ)):

Paris, le 20 août 1919

Владимиру Львовичу Бурцеву,

49, Bd Saint Mishel

Paris


Дорогой Владимир Львович.

Я Вам дал письмо мое к Нулансу, чтоб Вы сорганизовали агитацию в прессе по исключительной важности для России вопросу, а Вы пропечатали его в хронике, суть не в том, чтоб увековечить мое имя на столбцах «Общего дела», а, повторяю, Вы должны всеми мерами поставить агитацию за поднятый вопрос в прессе, и с точки зрения, мной сформулированной.

Не сомневаюсь, что Вы это сделаете и поручите подходящему и ответственному лицу заняться этим делом, самым важным сейчас для России.

Крепко жму руку

П. Рутенберг


P.S. Уезжаю на несколько дней в Лондон. Если Вам понадобятся какие-нибудь разъяснения, обратитесь к K.P. Кровопускову Hotel de Paris.

П<етр> Р<утенберг>5

С упоминаемым здесь (а до этого в приведенной выше телеграмме Беркенгейма) K.P. Кровопусковым Рутенберг познакомился скорее всего в Одессе.

Адвокат, доктор права Константин Романович Кровопусков (1881–1958) в начале своей политической карьеры примыкал к социал-демократам (1899–1905). В 1911–1912 гг. жил в США, после чего представлял в Одессе крупное американское предприятие, выпускавшее сельскохозяйственные машины. После Февральской революции был избран товарищем одесского городского головы (и одновременно исполнял обязанности американского вице-консула в Одессе). Осенью 1918 г. участвовал в Ясском совещании антибольшевистских сил России и представителей стран Антанты, после чего вошел в состав сформированной на этом совещании делегации для переговоров с союзниками об оказании военной помощи. После эмиграции в 1920 г. в Париж был занят активной общественной деятельностью, являясь членом многочисленных организаций, связанных с помощью беженцам (более подробно см.: Серков 2001: 434-35).

У нас нет сведений о том, в какой форме проявлялся интерес Рутенберга к переговорам, которые вели уполномоченные командованием Добровольческой армии, и среди них Кровопусков, в Риме, Париже и Лондоне с правительствами союзных держав. Однако почти несомненно, что он был в курсе этих переговоров, поскольку поддерживал тесные отношения с кругом лиц, имевших к ним прямое касательство. Еще один член русской делегации на этих переговорах – С.Н. Третьяков (1882–1944), представитель семьи текстильных фабрикантов, основавших знаменитую Третьяковскую галерею6, упоминается в письме к Рутенбергу деятеля Центросоюза Г.В. Есманского, написанном из Марселя 19 июля 1919 г. (RA):

Сообщаю Вам некоторые сведения, которые имеют известное значение:

1) С.Н. Третьяков при проезде через Марсель в частной беседе между прочим сказал следующее: Английское правительство согласно принять известное участие в операциях против Петрограда, но при одном непременном условии, что, кроме Англии, никакое из других государств не должно это участие с нею делить. При наличии последнего условия Англия готова помогать не только деньгами, продовольствием и вооружением, но даже и людьми.

В том же письме сообщалось о Е.П. Ковалевском:

Здесь некоторое время находился по дороге в Новороссийск – Евграф Петрович Ковалевский, который, если я не ошибаюсь, был министром народного просвещения в одном из русских кабинетов. В свое время в Петрограде он стоял также во главе какой-то кооперативной организации. Теперь он поехал в Новороссийск и Екатеринодар, официально в качестве курьера, неофициально же в качестве лица, долженствующего на месте обследовать, что Кубань и Дон могут дать в отношении сырья Франции в обмен на товары. Е. Ковалевский производит впечатление человека, весьма слабо разбирающегося в этом деле. Между прочим им было сказано, что франц<узским> правительством уже официально открыт кредит (номер он не мог сказать не потому, что не хотел, а потому, что это еще окончательно не оформлено) в размере 50 милл<ионов> франков на участие Франции в товарообмене с Россией. Вчера Ковалевский уехал в Константинополь7.

Обмен письмами с Есманским продолжался и тогда, когда Рутенберг поселился в Палестине. 22 апреля 1920 г. Есманский писал ему туда из Марселя:

Сегодня послал Вам заказной бандеролью книгу «La question du phone» par L. Bordeaux. Предполагаю в ближайшее время послать Вам еще целый ряд материалов. Очень прошу Вас только мне подтверждать каждый раз их получение.

Думал, было, Вам написать о наших Центросоюзных делах, но потом решил, что Вы, получая несколько французских газет, наверно, достаточно в курсе дела, и я своими сообщениями нового ничего не прибавлю. Могу только сообщить, что моя итальянская поездка (11/2 мес.) не имела в результате образования конторы, так как наши сферы решили не ссориться с Литвиновым8, тем более что итальянская кооперация, ныне находящаяся всецело в подчинении настроенной экстремистски итальянской соц<иалистической> партии, признает только Литвинова и «советскую кооперацию».

Приехал из Одессы И.Н. Керножицкий9, профессора А.Н. Анцыферов10 и С.О. Загорский11. Ожидаем приезда на этой неделе

Н.М. Михайлова12.

Принялся за изучение автомобильного и тракторного дела. Всего Вам доброго. Жду Ваших сообщений.

Г.В. Есманский

Спустя неделю Рутенбергу написал приехавший в Марсель и упоминаемый Есманским И.Н. Керножицкий (RA):

29 апреля 1920

Адрес Кон<стантиноп>ль: Cenrtosoyus, Galata

Hovaghimian Han


Многоуважаемый Петр Моисеевич.

В дни советской власти в печати было сообщено, что Вы вошли в состав правительства Крыма.

Когда Союзкредиту приходилось очень трудно, я часто утешал своих товарищей, – вот придет вместе с Вами новая власть и все раны скоро будут залечены. И как велико было общее разочарование, когда вместо жданных пришел Шиллинг13 со Штемпелем (главнокомандующий и градоначальник).



К великому моему сожалению, не удалось найти Вас и среди кооператоров, в которых, увы, пришлось сильно разочароваться.

Сейчас еду в Константинополь. Надеюсь в июне побывать вновь в Париже. Очень рад буду, если удастся повидать Вас.

Всего, всего наилучшего Вам желаю,

Ив. Ник. Керножицкий

В RA сохранилось еще одно письмо И.Н. Керножицкого, датированное 11 декабря 1921 г., в котором автор путает Моисеевича с Васильевичем и из которого вытекает, что на первое письмо Рутенберг ответил почти без промедления. Однако отправленное, согласно указанному адресу в Константинополь, письмо, судя по всему, в течение полутора лет терпеливо искало адресата, менявшего города и страны:

Baden bei/Wien

Habsburgerstrasse 35


Многоуважаемый Петр Васильевич!

Ради Бога не взыщите, если переврал Ваше имя-отчество. Но Вас лично я никогда не забуду. И мне было тоже приятно найти случайно Ваше письмо от 14/V пр<ошлого> г<ода>, что я немедленно же решил написать Вам хоть пару слов и одновременно осуществить давнишнюю просьбу моего старшего 15-лет<него> сына попросить Вас выслать коллекцию местных почтовых марок. Стоимость их возвращу с благодарностью. Если эта просьба исполнима, не откажите марки направить по адресу, указанному в начале.

Кроме того, буду очень благодарен, если найдете возможным сообщить мне хоть пару слов о своем житье-бытье. Удалось ли Вам сохранить присущие Вам уверенность и бодрость<?> Со своей стороны, я Вам очень благодарен за слова ободрения в Вашем предыдущем письме. Но с горечью должен сознаться, что за время скитальничества мне особенно пришлось разочароваться в людях, почему мне особенно приятно вспоминать таких людей, увы, редких, как Вы.

От всей души желаю Вам всего, всего наилучшего и крепко жму Вашу руку.

И. Керножицкий

На днях уезжаю за поисками «куска хлеба» в Болгарию, почему прошу мне адресовать так: М. Кассев для меня. Акцион<ерное> о<бщест>во «Труд», Рущук, Болгария.

В то же время, что и Рутенберг, в Париже находился хороший его знакомый по США, известный сионистский деятель Н. Сыркин (см. прим. 17 к II: 5), входивший в состав американской делегации на Парижской мирной конференции. В нее вошли также и другие американские еврейские деятели, кого Рутенберг хорошо знал по Нью-Йорку: президент АЕКом Л. Маршалл и его видные члены – С. Адлер (1863–1940), известный адвокат, филантроп, еврейский общественный и сионистский деятель Б. Флекснер (1865–1945) и др. Руководил американской делегацией Дж. Мак (1866–1943), к тому времени президент АЕКон.

О своей встрече с Рутенбергом в Париже Сыркин, полагавший, что он расстрелян большевиками (об этом уже шла речь выше), рассказал в очерке «Моя встреча с Пинхасом Рутенбергом», опубликованным в варшавской идишской газете «Haint».

Для меня была большая, необыкновенная радость, – писал Сыркин, – когда я узнал, что Пинхас Рутенберг в Париже, и когда вскоре он пришел увидеться ко мне в отель. За парой бутылок вина – и да не обидится на это пролетариат: была и бутылка настоящего шампанского – мы в хорошем ресторане, в тесном кругу провели вечер, где было много-много воспоминаний и споров.

В этой беседе, между прочим, Рутенберг, по словам Сыркина, сетовал на свой российский вояж в погоне за революционной химерой – лучше бы остался в Америке, где его деятельность в конце концов привела бы к зримым результатам – созданию Еврейского легиона.

Ему так горячо хотелось отправиться с легионом в Эрец-Исраэль и поднять еврейский флаг над Иерусалимом! – восклицает Сыркин (Syrian 1919: 3).

Было ли это минутным сожалением или в рутенберговской душе действительно шевельнулось сомнение в целесообразности принятого им участия в проигранной битве за российскую свободу и демократию, сказать трудно. Нет оснований не доверять свидетельствам современников, тем более когда речь идет не о мемуарном, а, что называется, репортажном жанре (очерк Сыркина появился в печати 1 августа 1919 г.). В то же время не стоит забывать об общем эмоциональном состоянии Рутенберга, в котором он находился, когда они встретились. Чувства, которые он переживал, вряд ли сводились к простому сожалению о тактическом промахе, неверно сделанном шаге. Речь нужно вести о чем-то неизмеримо более значительном и важном. По всему видно, что Рутенберг корил себя не из-за напрасного путешествия в Россию, а испытал полное разочарование в том, как велась борьба с большевизмом. Он пережил шок от того, что увидел, заглянув за кулисы так называемой большой политики, а главное – глубокую личную драму: цель, ради которой была предпринята поездка, оказалась не только не достигнутой, но более того, привела к обратному – катастрофическому – результату: потревоженное революцией положение евреев обернулось настоящим геноцидом.

При всем при этом жизненный оптимизм Рутенберга поколеблен не был. Его настроение этой поры выразительно отражено в письме, написанном летом 1919 г. жившему в США известному еврейскому (идишскому) поэту, переводчику Танаха на идиш Иегуашу (наст, имя: Иегуаш-Шломо Блумгартен 1872–1927), в котором, как и в «заявлении по собственному желанию», он напрямую связывал окончательное решение перебраться в Палестину с погромами Гражданской войны (см.: Rutenberg 1919: 3):

Мой дорогой Йегуаш!

Вы, очевидно, пребываете в пессимизме и в печали, но вы не правы. Да, сейчас горько, но будет хорошо. Может быть не нам самим, но ведь это не важно.

Мир образуется.

Правда, при этом требуется много крови и кровь на десерт должна именно быть еврейской, поднесенной при этом под страшным, злобным погромным соусом.

Но в жизни ничего не пропадает зря, особенно кровь.

Мы, маленькие человечки, играем каждый свою роль в колоссальной мировой трагедии, которая всего лишь завершила свою первую главу. Мы малы, слабы и страшно измучены. Мы не видим и не можем видеть далекие, великие перспективы, которые наметили история, мировые процессы или Господь. Но мир движется вперед и красивая, светлая и достойная жизнь наступит. Даже если еще 20 миллионов людей были бы истреблены в ближайшие годы, все равно солнце будет светить как раньше, будут расти красивые цветы и красивые женщины будут любить и рожать новые здоровые поколения.

Иногда я думаю, что великая библейская идея о 40-летнем истреблении в пустыне гнилых, заплесневелых людских элементов реализуется сейчас, но в более сжатые сроки, при новом хирургическом вмешательстве14.

Многие из наших хозяев жизни полагают, что сейчас они заново начнут «добрую спокойную» жизнь. Эта карта уже разыграна даже у вас в Америке. К «старой» жизни уже не вернуться.

Горько и тяжко сейчас, особенно в России и более всего нам, евреям. Но не страшно: все будет «all right».

Вы жалуетесь на низкий уровень благотворительности в Америке. Вдумайтесь в эту безумную идею, которая должна сейчас реализоваться – исход из России в Эрец-Исраэль; идея – безумная и великая, но это единственный выход. Другого я не вижу. Быть может, это стоит погромов…

Вдумайтесь и помогите.

Цукерман едет в Нью-Йорк со страшными материалами; но его материалы всего лишь капля из того, что произошло, и особенно из того, что произойдет с евреями в России.

Мои планы: я решил в августе перебраться в Эрец-Исраэль. На месте я решу, чем там можно заняться. Планы наших местных правителей мало чего стоят. А оттуда, быть может, зимой, я приеду в Америку.

Ваш Пинхас Рутенберг.

Итак, как и возвращение в Россию после победы там демократической революции, решение ехать в Палестину не лежало у Рутенберга на поверхности и, на первый взгляд, мало корреспондировало с чисто внешними биографическими событиями. Как и тогда, это решение было продиктовано скорее глубинными процессами его незамиряющейся с бурной и драматической действительностью личностью, адекватно прочувствовать и понять которые можно, лишь соотносясь с широким историческим контекстом.

В начале было слово

Рутенберг прибыл в Палестину, по всей видимости, в октябре 1919 г.15 Сосредоточение его интересов исключительно на местных делах и, соответственно, отключение от прошлых дел произошло не мгновенно, да и большой вопрос, наступило ли последнее когда-нибудь у него вообще – при том что трудно назвать второго человека, для кого «местные дела» значили бы так много, как для Рутенберга. При всей зацикленности на чем-то одном он был все-таки человеком многослойным и поливалентным, – умевшим строго и аскетично подчинять свою волю главному делу, но и тут же, хотя бы подспудно и тайно, чутко оберегавшим напластования своего богатого и разнообразного прошлого. Дело было, конечно, не в прошлом самом по себе, не в его, так сказать, «мемуарном» содержании, а в той стержневой для рутенберговской жизни теме освободительной борьбы, идеалам которой он остался верен до конца своих дней.

В первые годы пребывания в земле предков два главных вопроса требовали безотлагательного вмешательства его деятельной натуры, невзирая ни на какой палестинский couleur locale, и оба связанные с Россией, – это большевизм и еврейство. То и другое в физической удаленности от нее и при отсутствии непосредственного контакта приобретали характер рассудочный и проектный. Там же, где Рутенберг испытывал ограничение своим действиям, он брался за перо. Итогом размышлений на тему «Россия и еврейство» явилась неизвестная нам статья, скорее всего безвозвратно утраченная, в которой он предлагал план, «как обустроить Россию» с точки зрения решения еврейской проблемы, когда, естественно, произойдет чаемое падение большевизма.

Об этой статье, написанной примерно через год после приезда в Палестину, мы узнаем из ответного письма к нему 3. Гиппиус, датированного 5 ноября 1920 г., в котором говорилось следующее (RA):

Мы с удовольствием прочли Вашу статью. Она очень интересна, хотя кое-где показалась мне противоречивой. На мой взгляд, факт создания, – или воссоздания, – Палестины благоприятно меняет и упрощает вопрос. И мы, граждане будущей России, вероятно, постараемся разрешить его таким, самым естественным путем: евреи будут в нашей стране считаться подданными иностранными, и пользоваться защитой государства наравне с другими иностранцами. Что касается тех, которые пожелают натурализоваться, т. е. стать русскими подданными (или гражданами), то это их добрая воля, и после того, как они эту свою волю исполнят, станут русскими гражданами, – столкновенья между ними и другими гражданами страны будут рассматриваться как внутренние русские дела, и виновные будут караться сообразно с внутренними действующими законами страны, перед которыми будут равны все ее граждане. Это до такой степени просто и справедливо, что всякое другое решение будет лишь натяжкой.

Вы скажете, что это теория, а на практике может быть другое. Но я думаю, что этим нельзя смущаться, и если верен принцип, то

в конце концов он войдет в жизнь. И еврейских погромов так же не будет, как не бывает татарских или… китайских, в другом случае.

Вот с точки зрения этого принципа я и нахожу некоторые противоречия в вашей статье. Но, к сожалению, не имею времени сейчас коснуться их, так как нужно вернуть статью, и Влад<имир> Ананьевич Злобин ждет моего письма.

Привет от Дм<итрия> С<ергееви>ча, жму вашу руку и желаю вам самого скорого успеха.

3. Гиппиус


5 ноября 1920

Paris

11 bis Av. Colonel Bonnet

Не исключено, что Гиппиус взвешивала возможность напечатать текст Рутенберга в готовящемся как раз в это время сборнике «Царство Антихриста», который вышел в 1921 г. в Мюнхене. Помимо Д. Мережковского («Царство Антихриста (Большевизм. Европа и Россия)», «Крест и Пентаграмма», «Л. Толстой и большевизм» и «Записная книжка. 1919–1920») и самой Гиппиус («Петербургский дневник», «История моего дневника», «Черная книжка», «Серый блокнот»), в сборнике приняли участие Д. Философов («Наш побег») и В. Злобин («Тайна большевиков»). Возможно, именно этим, в конце концов неосуществленным ее намерением объясняется фраза о необходимости вернуть статью и что «Влад<имир> Ананьевич Злобин ждет моего письма», т. е. окончательного решения. Если такое предположение действительно справедливо, остается только пожалеть, что приговор Гиппиус, печатать или не печатать статью Рутенберга, показавшуюся ей, как она пишет, противоречивой, оказался в конце концов отрицательным.

Не менее, однако, противоречивой в отношении российских евреев была позиция самой Гиппиус. Как можно заключить из ее письма Рутенбергу, она, подобно ему, ставила решение еврейского вопроса в зависимость от новой, пока еще во многом потенциальной и непроявившейся, однако в определенном смысле вполне представимой и прогнозируемой геополитической ситуации: возникновения Палестины как центра собирания мирового еврейства. Но в отношении тех, кто не пожелает перебираться в «воссозданную Палестину» и сделает выбор в пользу России, все, как видим, остается у Гиппиус «по-старому»: евреи мыслятся «в остатке», в качестве группы населения, производной от христианских приоритетов. И только если они «станут русскими», т. е., по Гиппиус, примут христианство, тогда появится основание рассматривать их как полноценных граждан. Противоречие, обнажаемое этим подходом, хорошо согласовывалось с общими взглядами Гиппиус на еврейскую проблему. Здравый и реалистичный учет «палестинского» фактора как нового требования сообразовывать религиозно-философскую и социально-политическую проблематику иудео-христианского диалога с объективными процессами национальной жизни отнюдь не мешал ей усыпать свой дневник многочисленными антисемитскими высказываниями, в частности ту его часть, что была опубликована в «Русской мысли» П.Б. Струве несколькими месяцами позднее письма Рутенбергу (март-апрель 1921). Не случайно, откликаясь на эту публикацию в парижской «Еврейской трибуне», Б. Мирский (Миркин-Гецевич) назвал автора «идеологом озлобленной обывательщины» (Мирский 1921: 3). Ср. столь же резкую реакцию на гиппиусовский дневник адвоката и литератора, а в политической «табели о рангах» меньшевика-оборонца В.М. Шаха (1880–1949) (Шах 1921: 2).

Статья Шаха была главным образом вызвана статьей Гиппиус «Антисемитизм?», опубликованной в бурцевском «Общем деле» (Гиппиус 1921: 2–3), где странным образом начисто отрицался российский антисемитизм – в народе, в армии, среди интеллигенции, а ответственность перекладывалась на плечи имперских властей. Лучшим, однако, опровержением этой неискренней позиции служил ряд собственных высказываний Гиппиус – упомянутые антисемитские записи в ее дневнике, скажем, эксплуатирующие одну и ту же евангельскую формулу о признании еврейской вины за пролитую Христову кровь (Гиппиус придает этому провербиальному образу резко обличительный характер). Первая сделана 16 февраля 1918 г.:

Кровь несчастного народа на Вас, Бронштейны, Нахамкесы, Штейнберги и Кацы. На вас и на детях ваших (Гиппиус 2001-06, VIII: 401).

Вторая – ровно через 21 год, 16 февраля 1939 г. в Париже, когда Гиппиус на прогулке встретила поэта Д. Кнута и собиравшуюся стать его женой и перейти в еврейство А. Скрябину, дочь композитора:

Гуляли поздно, встретили Кнута с его противной женой (б<ывшей> Скрябиной). Это жена его уже десятая. Перешла в жидовство, потому что Кнут стал не столько поэтом, сколько воинствующим израильтянином.

«Кровь Его на нас и на детях наших» (Гиппиус 2001-06, IX: 201).

Как ни пыталась, однако, Гиппиус отрицать российский антисемитизм и объяснить еврейские погромы внешними причинами и обстоятельствами, мрачная реальность легко доказывала обратное. Рутенберг, слух об отзывчивом могуществе которого в оказании самой разнообразной помощи уже в начале 20-х гг. перешел далеко за палестинские границы, получал обильную информацию, что называется, из первых рук. Вот, к примеру, письмо, адресованное ему из самого адова пекла украинских событий (писала когдатошняя одноклассница по ромен-скому училищу) (RA):

23 декабря 1922 г.

Уважаемый Петр Моисеевич!


Сегодня получила Ваше письмо. Чрезвычайно Вам благодарна за радость, которую Вы им доставили. Я пишу «радость», потому что уверена, что, если это только в Вашей возможности, Вы нам поможете. Но прежде всего я должна описать Вам последние годы нашей жизни. О событиях внутри России Вы, конечно, знаете. Каждая перемена власти была гибельной для таких местечек глухих, как наше Городище. Пришел Деникин – месяц грабежей и даже убийств, ушел Деникин – то же самое, затем наступление поляков, приход и уход разных войск, – все сплошные муки. Подробно писать об этом в письме нет возможности. Затем пришло и еще худшее. Начался бандитизм. И вот 2 года тому назад в одно утро ворвалась в местечко банда. Началось сплошное бегство евреев из местечка. Мы тоже все бросили на произвол толпы и удрали куда глаза глядят. И, действительно, оставшиеся в местечке погибли. Дома разграблены. Год беженства был для нас полон горя, и в конце концов мы принуждены были возвратиться в Городище. Аптека наша перешла в государственную собственность. С большим трудом удалось мужу поступить на службу, которая почти не дает на жизнь. Детям учиться негде. (У меня 2 девочки 16-ти и 12-ти лет.) Жизнь здесь для нас очень тяжелая. Переехать в большой город у нас нет средств. Ввиду всего вышесказанного, а также сильнейшего антагонизма между еврейск<им> и русск<им> населением на Украине мы надеемся уехать из России. Куда, спросите Вы. Единственно подходящее Палестина. Петр Мойсеевич, если можете, сделайте это для нас возможным.



Вы, конечно, понимаете, что в письме не могу Вам всего изложить. Не удивляйтесь, что я именно к Вам обращаюсь с подобным делом, но, во 1-х, у меня, кроме Вас, никого за границей нет, и, во 2-х, мне говорили, что Вы работаете по палестинскому вопросу.

Если это т<аж же правдоподобно, к<аж и звание лорда16, то, конечно, Вам трудно что-либо сделать для нас. Во всяком случае я Вас убедительно прошу не оставить мое письмо без ответа (заказным). Вы о себе ничего не пишете, и я не знаю, просить ли Вас об этом, это, кажется, уж будет слишком много, да и Вы, вероятно, всегда очень заняты.

В ожидании ответа

Уважающ<ая> Вас Р. Магидова


Вы пишите, что через 4 недели едете в Палестину, а где же постоянное Ваше жительство?

М. Городище Киевской губ.

Черкасск<ого> уезда

Отрицаемый Гиппиус российский антисемитизм, проявившийся в годы революции и Гражданской войны с немыслимой бесчеловечностью и в непредсказуемом масштабе, был именно тем главным мировым событием, которое заставило Рутенберга распроститься со многими его недавними политическими иллюзиями, жизненными проектами и человеческими связями. Несбыточность того, что еще несколько лет назад из Нью-Йорка казалось столь соблазнительным и достижимым: торжество социалистических идей в России и как следствие этого – национальное равноправие и окончательное решение еврейской проблемы, заставило пересмотреть стратегию, а вместе с этим провести разграничительную черту, по крайней мере, видимую, внешнюю, между своим – еврейским – миром и тем, в котором осталась его прошлая тень17. Основанием тому послужили не абстрактные, а реальные события. Так, в конце 1921 г. к нему обратился не прерывавший с ним все это время отношений Савинков18 с предложением за определенную плату приостановить еврейские погромы в армии «зеленых». «Зелеными» в России, на Украине и в Белоруссии в годы Гражданской войны называли дезертиров или людей, скрывавшихся от мобилизации как белых, так и красных. Фактически они вели партизанскую войну против тех и других, занимаясь мародерством, грабежами и убийствами, и в особенности беспощадны были по отношению к евреям. Савинков идеологически и политически возглавлял это движение, см.: Савинков 1920.

Ответ Рутенберга был отрицательным. После этого поползли слухи о том, что сделка, оплачивающая лояльность погромщиков, все-таки состоялась. Рутенберг обратился к Савинкову за объяснениями и 6 февраля 1922 г. писал ему из Лондона (RA, копия):

Дорогой Борис.


Несколько месяцев назад ты предложил мне, чтобы евреи дали деньги твоей организации, которая сумеет повлиять на «зеленых», чтобы они не устраивали в России еврейских погромов.

В декабре прошлого года здесь, в Лондоне, после обсуждения вопроса с моими друзьями, ты получил от меня отрицательный ответ.

Теперь с разных сторон в разных городах (Лондоне, Париже, Берлине) до меня доходят слухи, что «Савинков получил через Рутенберга деньги от сионистов».

На вопросы, непосредственно ко мне обращенные, я отвечал, что это неправда, что Рутенберг для тебя никаких денег от сионистов не получал и не получает. И поскольку мне известно, Сионистская организация или какое бы то ни было лицо, к ней причастное, тебе денег не давали и не дают.

Самая возможность появления таких слухов для меня непонятная. Но ясно, что они компрометируют политически Сионистскую организацию и меня лично. Тебе хорошо известно, что я уже давно не вмешиваюсь в русские дела. И в данном случае кто-то использует авторитет моего имени для совершения недвусмысленных операций.

Для еврейского народа эти слухи могут иметь результатом, согласно установившемуся в России истинно православному ритуалу всех партий, жестоко-кровавые еврейские погромы.

Для тебя это второстепенная деталь. Для меня интересы еврейского народа стоят на первом плане. И поскольку это от меня может зависеть, я интересы эти охранять обязан.

Прошу тебя принять меры к тому, чтобы эти слухи и разговоры прекратить. Если ж ты этого не сделаешь или сделать не сумеешь, я сам сделаю необходимое.

Привет.

П. Рутенберг


Пересылаю тебе это письмо через Софью Александровну19.

По тону письма чувствуется, что Рутенберг полагал именно Савинкова главным распространителем этих слухов, хотя в этот же день тот ему ответил полным разуверением в своей к ним какой-либо причастности (RA):

Дорогой Петр,


Я очень огорчен возникновением тех слухов, о которых ты пишешь. Источник их мне неизвестен; могу лишь ручаться, что не я являюсь таковым.

Я рад сделать все возможное, чтобы положить конец сплетням. Я готов публично заявить то, что и соответствует действительности, т. е., что я никогда ни от каких еврейских организаций, в том числе и сионистских, денег не получал и что единственный раз, когда обратился с просьбой, получил отказ. Но желательно ли такое заявление? Суди сам.

Будь здоров.

Душевно Твой

Б. Савинков

Нет оснований подозревать Савинкова в разжигании националистических чувств у той массы людей, которую он возглавлял как председатель боровшегося с большевизмом «Русского политического комитета». Однако сдержать темные и варварские инстинкты того сброда, который представляла армия «зеленых», было не в его власти. В брошюре «Накануне новой революции» (1921) Савинков, обращаясь к теме погромов Гражданской войны, писал:

Мне всегда, от рождения, был чужд антисемитизм. Я с детства не мог понять, как можно ненавидеть человека единственно потому, что он не той же расы, что я, или он не той же религии. Пуришкевич казался мне изувером. Но Пуришкевич существовал, существовал как реальный факт, как живой и действующий со всей ему присущей энергией человек. И как реальный факт существовал антисемитизм.

Пуришкевича больше нет, но антисемитизм жив и поныне.

И далее, в отличие от Гиппиус, закрывавшей глаза на реальные факты и отрицавшей, что Россия погрязла в дремучем, зоологическом юдофобстве, Савинков предлагал глаза на реальность не только не закрывать, но, наоборот, широко их раскрыть. При этом мысль его звучала крайне неутешительно:

Мне он <антисемитизм> так же чужд, как был раньше. Но ведь кроме меня, кроме нас, не различающих, кто эллин и кто иудей, есть миллионы думающих и чувствующих иначе. Есть крестьяне, ненавидящие весь еврейский народ потому, что отдельные комиссары-евреи реквизуют у них скотину и хлеб. Есть красноармейцы, ненавидящие весь еврейский народ потому, что отдельные «политруки»-евреи гонят их на убой. Есть добровольцы, ненавидящие весь еврейский народ потому, что отдельные члены «Чека»-евреи расстреливают их семьи. Таких крестьян много. Таких красноармейцев много. Таких добровольцев много. Нельзя скрывать от себя этой истины. Нельзя на все закрывать в ослеплении глаза.

Всех антисемитов расстрелять невозможно.

Всех антисемитов разубедить невозможно.

Всех антисемитов научить уважать человеческое достоинство невозможно.

Как же быть: как же прекратить позорнейшие, гнуснейшие, жесточайшие и постоянно повторяющиеся погромы?

Наказания за погромные действия, был убежден Савинков, только паллиатив, они не решают и не решат эту проблему раз и навсегда. Это позорное явление прекратится, возможно, как не без справедливости, но и не без известной абстрактно-уто-пической патетики полагал автор, когда Россия «станет свободным и истинно демократическим государством». Не конкретизируя эту, по тем временам и впрямь более чем туманную перспективу, Савинков в заключение переключался в иной, индивидуальный, вполне, вероятно, искренний, однако не менее отвлеченный, а зная о его предложении, сделанном Рутенбергу, и не лишенный ложной патетики регистр:

Мне, русскому, больно за еврейскую боль. Мне, русскому, совестно за русскую необузданную жестокость. Я, русский, хочу мира и свободы для всех: как для русских, так и для евреев. И, борясь на новую, третью Россию, я борюсь и за мир всему миру, и за братское сожительство всех народов. Я борюсь и за многострадальный еврейский народ (Савинков 2006: 472-73).

В приводившихся в предыдущей главе неопубликованных воспоминаниях О.О. Грузенберга имеется главка, посвященная Савинкову, к которому знаменитый адвокат относился с той же враждебностью, что и к Рутенбергу, – за авантюризм и циническое мировоззрение, которые, как ему казалось, не подчинялись никакой нравственной силе. Как гуманист, стоявший на страже законности и сознававший себя хранителем бесценного дара человеческой жизни, Грузенберг видел в Савинкове человека, с легкостью переступившего самую сокровенную Божескую заповедь: не убий, и не только переступившего, но и бравирующего этим. Вспоминая свою встречу с ним, Грузенберг писал:

Савинков цинично назвал себя «мастером красного цеха», т. е убийцею по ремеслу. Какие мотивы руководили им, когда он отнимал у инакомыслящих высший по своей неповторимости дар: жизнь?

Он предствлялся пылкой, самоотверженной молодежи мучеником, а старикам – жертвою царского режима, вынудившего его стать убийцею. Чужая душа всегда потемки. Приходится разгадывать эту душу по делам, приведшим ее в столкновение не только с писаным, но и божеским законом: не убий!

Мое знакомство с Савинковым случайное. Не зная, даже не видя его, мне довелось оказать ему, по просьбе добрых людей, услугу. Он был арестован в Севастополе по обвинению в преступной пропаганде. По моему ходатайству он был освобожден, и я забыл о нем: мало ли кому приходится защитнику оказывать услуги.

В первый год моих эмигрантских скитаний с семьею на руках мне пришлось принять в Париже службу в «Delegation Juive auprès de la conference de la paix». Мне, вольному человеку, никогда не знавшему над собою начальства, учреждение это показалось странным. Великая война была закончена, Версальский мир заключен, вершители людских судеб уже разрабатывали втихомолку планы новых войн, а еврейская делегация при конференции по заключению мира продолжала существовать. Выходила как будто нелепость, но вскоре мне убедительно разъяснили, что учреждение это далеко не бесполезное: необходимо было рассеянному по всему миру, но неумирающему народу иметь в доминирующем центре тогдашней Европы какое-нибудь учреждение, которое помогало бы следить за судьбами своих братьев в разных странах, оберегать их хотя бы самочинно.

Я стал юристконсультантом этого учреждения, сносился с общественными деятелями новообразовавшихся государств, сразу почувствовавших вкус к «еврейскому вопросу»: вчерашние рабы спешили обзавестись собственными рабами.

В возрожденной Польше появился ретивый погромщик Булак-Булахович20: его идеалом был считавшийся беспримерным Кишиневский погром, к которому, надо отдать справедливость, он приближался быстрыми шагами. Я снесся со своими коллегами – чистокровными поляками – и от них узнал, что Булак-Булахович – правая рука… Савинкова! Вот до чего, подумал я, докатился этот прославленный переворотчик (вспомнилосъ организованное им ярославское восстание!) Я поставил себе задачею собрать против Савинкова доказательный материал – и добиться предания этого погромщика в обличим революционера суду.

Совершенно неожиданно ко мне вскоре явился в Комиссию Савинков. Надо сказать, что наружность его, манера держаться, говорить произвели на меня благоприятное впечатление.

Между нами произошел следующий диалог:

Я. О волке толк, а вот и волк.

Савинков. До меня дошли слухи, что Вы собираете материал против меня. Собирайте, но ничего, кроме сплетен, не добудете. Не может быть погромщиком тот, любимый сын которого рожден еврейкою21.

Я. Этот довод не убедителен: не мало примеров, что недовольство своей женою-еврейкою пробуждает едва тлеющее антисемитское чувство.

Савинков. Это из области беллетристики, – на досуге ее читаю, но живу и действую не по ней. Я составлю для Вашего сведения записку, но не для самозащиты (я привык к тому, что на меня собак вешают), а только для того, чтобы Вы – защитник моих товарищей по революционной борьбе, не попали в обидный просак.

На этом мы и расстались.

Действительно, через несколько дней мне доставили подписанную Савинковым записку. Она показалась мне мало убедительною: трудно было установить водораздел, отделяющий Савинкова от Булак-Булаховича22.

Пути-дороги двух «старых приятелей» – Рутенберга и Савинкова – разошлись окончательно. Впрочем, раскол в отношениях наступил у Савинкова не только с палестинцем Рутенбергом. В Париже он переживал едва ли не полную изоляцию – бывшие соратники отвернулись от него, относясь с настороженностью, подозрением и откровенной неприязнью. «Петлюра стоит Савинкова и Савинков – Петлюры», – писал Керенский в статье «Польша Пилсудского» (1920) о бывшем военном комиссаре Временного правительства и человеке недавно ему лично достаточно близком (Керенский 1922b: 105). Отторжение от Савинкова, окончательно завершившееся его неожиданным отречением от антибольшевистской борьбы, началось, в сущности, задолго до московского процесса23.

Рутенберг же, который, казалось бы, полностью отошел от российских дел и погрузился в деятельность, не имевшую вроде бы общих точек соприкосновения с проблемами российской политики, бывшими или настоящими, остался в гораздо более тесном контакте с эсеровской эмигрантской колонией, о чем речь впереди.

От Сионистской комиссии (Исполнительный комитет Всемирной сионистской организации) Рутенберг (вспомним о его инженерной специальности) был направлен в Палестину с целью разработки и осуществления проектов, связанных с дренажом и орошением почв. Когда он ступил на палестинский берег, ему был без малого 41 год – не совсем тот возраст, когда жизнь начинают как бы сызнова. Но он был полон сил – физических и моральных, в голове роилось множество идей и планов. И потом – не пропал вкус к открытию еще неопробованных в прошлом опыте дерзких предприятий и переживанию еще не испытанных эмоций. Словом, впереди было немало дела.

____________________________________________________________________

1. Основное содержание главы изложено в статье: Хазан 2006: 55–77.

2. Письмо Грузенберга Найдичу от 2/15 января 1920 г. // Грузенберг 1991: 82.

3. В отзыве-рекомендации на Рутенберга, которую, по всей видимости, Беркенгейм попросил у Н. Авксентьева, последний, не следуя в точности, особенно в гапоновской части, действительному содержанию биографических событий, однако все же не нарушая их общего характера, писал (копия, RA):


1, rue Jacques Offenbach

Paris


My dear Berkenheim,


You are asking me how long I have known Mr Rutenberg and what is my opinion of him.

My acquaintance with Mr Rutenberg dates from 1905, but I have heard a good deal about him before. He is a straightforward man, profoundly sincere, idealistic and yet able to serve his ideal by deeds. He is a man whose word never diverged from his action. He is a man of great and stubborn will power. This is the reason why he always and invariably enjoyed great influence and esteem in those circles of the best Russian democratic and liberal intelligentsia in which he moved. Mr Rutenberg played a great part as organizer in the labour movement which followed the flag of Father Gapon. He was the inspirer, intimate adviser and guide of Gapon. You can imagine how shocked he was when he learned that the man with whom he worked for the cause of Russia and the workers was a police agent and a provocateur. You can imagine how he suffered morality thinking that he

himself has unwittingly been assisting the disgusting police machinations of Gapon. Gapon on his return from abroad resumes, under the mask of revolutionary his activity among the workers and would again ruin hundreds of them as he did on January 9. Mr Rutenberg decided to forestall this danger by proving to the workers beyond any doubt who Gapon really was. Mr Rutenbergs conversation with Gapon, heard in the next room by a few of the more influential workers, who trusted Gapon implicitly, at the traitor, stained by the blood of their comrades the workers could not hold themselves back. They rushed into the room and killed Gapon. The incident has deeply shaken Mr Rutenberg as he himself relates in his memories.

Mr Rutenberg was destined to play a great part in the March revolution of 1917, as a close collaborator in the Provisional Government. I shall only mention the last few days of the life of that Government. Mr Rutenberg was then appointed Assistant Governor General of Petrograd and Petrograd district. Resolute and direct as ever, a man of iron will, loyal to the end to the ideals of democratic Russia, he insisted on decisive and ruthless struggle against Bolshevism which was decomposing Russia. In the fateful days of the Bolshevik rising of October 1917, he was one of the organizers of the defense of the Winter Palace with the Provisional Government against the Bolsheviks.

He was arrested together with the other members of the Provisional Government and when in prison was the most hated of all the prisoners. When, therefore, all the members of the Provisional Government were released Mr Rutenberg was still kept in prison. For a long time we feared that he would not be let out alive. In prison he continued to hold himself with perfect tranquility, dignity and complete disdain of danger.

He later took an important and again an active part in the democratic struggle in the South against the Bolshevik dictatorship.

Now, as I understand, he has thrown his lot in with all the idealism and stubbornness characteristic of him, with the cause of his fellow Jews in Palestine, and has in this sphere as before, in the sphere of the Russian intelligentsia succeeded in gaining respect and high estimation.

There are briefly the facts and my impression of Mr Rutenberg.

Very sincerely yours,

N. Avksentieff


Перевод:

Дорогой мой Беркенгейм,


Вы спрашивали у меня, как долго я знаю г-на Рутенберга и каково мое мнение о нем.

Я знаком с г-ном Рутенбергом с 1905 года, но и до этого слышал о его славных делах. Это честный, глубоко искренний человек, идеалист, готовый доказать практически верность своим идеалам. Он принадлежит к людям, у которых слово не расходится с делом. Он обладает колоссальной непреклонной волей. По этой причине он неизменно пользовался в России огромным влиянием и уважением у передовой либерально-демократической интеллигенции, в среде которой вращался. Г-н Рутенберг сыграл важную роль как организатор шествия рабочих, которое возглавил о. Гапон. Он был вдохновитель, ближайший советчик и проводник Гапона. Можете вообразить, как был он потрясен, узнав, что человек, с которым он сотрудничал во благо России и рабочего люда, – полицейский агент и провокатор. Можете вообразить, как он морально страдал, сознавая, что невольно превратился в помощника грязных полицейских махинаций Гапона. По возвращении из-за границы Гапон, под маской революционера, возобновил свою деятельность среди рабочих и вновь погубил бы сотни из них, как это было 9 января. Г-н Рутенберг решил предотвратить эту опасность, предъявив рабочим неопровержимые доказательства, кем на самом деле являлся Гапон. Их, Рутенберга и Гапона, разговор слушали в соседней комнате несколько наиболее влиятельных рабочих, безоговорочно до этого доверявших предателю, запятнавшему себя кровью их товарищей. Сдержать себя они уже не могли – ворвались в комнату и убили Гапона. Произошедшее глубоко потрясло Рутенберга, который сам пишет об этом в своих воспоминаниях.

Г-ну Рутенбергу выпало сыграть значительную роль в Мартовской революции 1917 г. как ближайшему сотруднику Временного правительства. Я упомяну только несколько последних дней пребывания этого правительства у власти. Г-н Рутенберг был назначен помощником генерал-губернатора Петрограда и Петроградского района. Человек твердый и непреклонный, обладающий железной волей и преданный идеалам демократической России, он повел настойчивую, решительную и безжалостную борьбу против разлагающего страну большевизма. В роковые дни Октябрьского переворота 1917 г. он был одним из организаторов обороны Зимнего дворца, в котором оставалось Временное правительство.

Вместе с другими членами Временного правительства он был арестован и <для нового режима> стал самым ненавистным из всех заключенных. В результате, когда других членов Временного правительства начали освобождать, г-н Рутенберг все еще оставался в тюрьме. Долгое время мы боялись, что он не выберется на свободу живым. В застенке он продолжал держать себя с абсолютным самообладанием, достоинством и полным презрением к опасности.

Позднее он вновь сыграл важную и активную роль на Юге России в борьбе демократических сил против большевистской диктатуры.

Ныне, как я понимаю, он, со всем присущим ему идеализмом и твердостью, бросил жребий в дело своих еврейских собратьев и в этой сфере, как и прежде среди российской интеллигенции, добился уважения и выдвинулся на передние роли.

Таковы вкратце факты и мое представление о г-не Рутенберге.


С совершенной искренностью,

Ваш Н. Авксентьев


4. Перевод:

В визе Вам отказано точка передайте все материалы Кровопускову точка постарайтесь быть в Париже в середине сентября воздержитесь от каких-либо шагов сдерживающих деятельность Центросоюза без предварительного согласования.


Через три дня, 8 сентября, тот же Беркенгейм телеграфировал ему о положительном решении визовой проблемы и предлагал немедленно приехать в Лондон:


Your visa granted telegraphed Paris please come London immediately.


5. ГА РФ. Ф. 5802. On. 2. Ед. xp. 766. Л.17–17 об.

6. Эмигировавший в Париж в 1920 г. С.Н. Третьяков был одним из инициаторов создания Российского торгово-промышленного и финансового союза (Торгпрома), зам. председателя которого он стал. Союз являлся одной из самых активных антисоветских организаций в эмиграции. Тем не менее в конце 20-х – начале 30-х гг. Третьяков был завербован ОГПУ и под псевдонимом Иванов начал работать на советскую разведку. Сыграл значительную роль в акции похищения руководителя Российского воинского союза ген. Е.К. Миллера (см. в письме H.H. Берберовой к Николаевскому от 8 ноября 1946 г., которая пишет о Третьякове как о главном советском рычаге в деле похищения Миллера, HIA В. Nikolaevskii Collection. Box 472. Folder 28). В период оккупации немцами Франции разоблачен как советский шпион, арестован в августе 1942 г. и казнен.

7. Евграф Петрович Ковалевский (1865–1941) никогда не был министром народного просвещения, хотя действительно много им занимался: служил в Министерстве народного просвещения; являлся автором законопроекта о всеобщем школьном образовании; был членом комитета санкт-петербургского городского попечительства журналов «Министерства народного просвещения», «Русская школа», «Народный учитель»; как депутат III и IV Государственных дум был товарищем председателя комиссии по народному образованию; в 1912–1916 – почетный член отдела ученого комитета по начальному образованию; в 1906–1912 – председатель, в 1915 г. член, в 1916 почетный член постоянной комиссии по устройству народных чтений: в 1906–1912 – член правления Санкт-петербургского общества грамотности и др.

8. Максим Максимович Литвинов (наст, имя и фамилия Меер-Генох Мовшевич Валлах; 1876–1951), советский государственный деятель, дипломат; зам. наркома (1921–1930, 1941–1943) и нарком (1930–1939) иностранных дел. В это время член коллегии Наркоминдела и полпред (и одновременно торгпред) в Эстонии.

9. Иван Никодимович Керножицкий (1879–1962) до Первой мировой войны издавал и редактировал одесский двухнедельник «Южный кооператор». В 1920 г. был отправлен за границу с грузом зерна в обмен на товары, но в Советскую Россию не вернулся. Первое время скитался по Европе. Осев в Париже, был разносчиком газеты «Последние новости», впоследствии владел книжным магазином «Офеня». См. его некролог: Русские новости (Париж). 1962. № 876. 16 марта.

10. Алексей Николаевич Анцыферов (Анциферов; 1867–1943), профессор политической экономии и статистики. Получил юридическое образование (окончил Московский университет). Преподавал в Харьковском университете и Харьковском технологическом и коммерческом институтах, а также на Харьковских Высших женских курсах. После эмиграции из России жил сначала в Лондоне, затем в Париже, где был председателем Русской академической группы. Один из создателей и руководителей Русского института права и экономики при Парижском университете. Один из инициаторов создания Международного института по изучению социальных движений и создатель Русского института сельскохозяйственной кооперации в Праге и Риме. Подробную биографическую справку и оценку его научных работ см.: Елисеева, Дмитриев 1998: 23-9.

11. Семен Осипович Загорский (1882–1930), экономист, преподавал политическую экономию в С.-Петербургском университете, на Высших курсах Лесгафта, в частном университете при Психоневрологическом институте. После Февральской революции был директором одного из департаментов Министерства труда. Сотрудничал в петроградской газете «День» и «Киевской мысли». После эмиграции был приглашен известным французским политическим деятелем и историком А. Тома в созданную им при Лиге Наций Международную организацию труда (Загорский заведовал русским отделом). См. о нем: Корицкий 2004: 233-39.

12. Николай Михайлович Михайлов (1873-?), учился на естественном отделении физико-математического факультета Московского университета. Работал в системе кооперации с 1907 г. После Февраля 1917 г. член правления Центросоюза, член Московской городской управы и товарищ председателя продовольственного комитета. После прихода к власти большевиков бежал на юг – руководил Южным управлением Центросоюза. Эмигрировал в 1920 г., жил сначала в Лондоне, потом в Праге, а с 1927 г. – в Париже.

13. Николай Николаевич Шиллинг (1870–1946), генерал-лейтенант (с мая 1919), участник Первой мировой войны. В Добровольческой армии с декабря 1918 г.; в сентябре-октябре 1919 – генерал-губернатор и командующий войсками Новороссии; с декабря 1919 по март 1920 – командующий войсками Новороссии и Крыма. 8 февраля 1920 г., после захвата Красной армией Одессы, эвакуировался на кораблях Черноморского флота в Крым, где в феврале-апреле 1920 г. продолжал командовать войсками Новороссии. С апреля по ноябрь 1920 г., после образования Русской армии генерала Врангеля в Крыму, переведен в резерв. В эмиграции жил в Чехословакии, одно время возглавлял местное правление Зарубежного союза русских военных инвалидов. После занятия Праги Советской армией в мае 1945 г. арестован НКВД, но в скором времени освобожден по состоянию здоровья и старости. Умер в Праге.

14. Ту же мысль Рутенберг высказал в статье «Еврейская армия» (Di varhayt. 1917.10. апреля):


Только через меч и кровь во взаимной борьбе противоположных национальных и социальных сил рождается новая и лучшая человеческая жизнь.

Жестокий путь, варварское средство, которое наши поколения не в силах изменить.

Так было до сих пор. Так это и сейчас.


15. А не в 1918 и не в 1922, как ошибочно утверждается в некоторых источниках, см. соответственно: Katznelson 1961-84, VI: 2; Савинков 2006: 586.

16. Ходили слухи, что англичане пожаловали Рутенбергу титул лорда.

17. Народная молва передает такую сцену:


В России Рутенберг был революционером. Однажды в Эрец-Исраэль прибыл германский еженедельник, в котором рассказывалось об истории русской революции. Автор, эсер, сообщал много интересных подробностей. Среди прочего, его рассказ коснулся Гапона, Азефа и Рутенберга, свершившего суд над провокатором. В еженедельнике был помещен групповой снимок русских революционеров-эсеров. На нем был также запечатлен Пинхас Рутенберг. Кто-то показал ему этот снимок и спросил:

– Это в самом деле вы?

– Да, – последовал ответ, – только с тех пор я объевреился…


18. В частности, 22 апреля 1919 г. Рутенберг писал Савинкову из Константинополя, предлагая в долг деньги (ГА РФ. Ф. 5831. On. 1. Ед. хр. 174. Л. 38):


Если нужно, могу дать тебе ненадолго (недели 2–3) франков 200–300.


19. Софья Александровна Ярошенко, мать Савинкова, см. прим. 53 к II: 4.

20. Станислав Никодимович Булак-Балахович (часто: Булахович) (полная фам.: Бей-Булак-Балахович; 1883–1940), офицер царской армии, участник Первой мировой войны (в чине штабс-ротмистра). В Гражданской войне был первоначально командиром полка на стороне Красной армии, затем перешел на сторону белых, сам себе присвоив звание генерала (1919). Сподвижник Савинкова, который вместе с ним создал на территории Польши армию, вторгшуюся на территорию Белоруссии. Под руководством «батьки» Булак-Балаховича армия приобрела широкую славу своими грабежами и погромными зверствами. О нравах, царивших в армии, и о самом «батьке» см., напр.: Вендзягольский 1962-63, 72:168-97).

21. Подразумеваются Е.И. Зильберберг и их сын Лев Савинков, см. I: 2.

22. NUL Arc. Ms Var 322/4.

23. Один из бывших савинковских соратников, В.И. Лебедев, уже после того как произошло его отречение от Савинкова, писал в эмигрантском журнале «Воля России», что конец этого человека был последним доказательством его предательской натуры и чуждости подлинному революционному делу (Лебедев 1924: 188-89).

Глава 2

Прощай, оружие?

Рутенберг – редкое явление в еврейском мире. И именно потому что он – не человек мудрствований, а человек страстный, человек страданий, ведущих к смерти.

Н. Сыркин1

«Так надо»

По прибытии в Палестину времени на то, чтобы осмотреться, у Рутенберга не было: уже весной следующего, 1920 года, он вынужден был воочию столкнуться с арабским террором, живо напомнившим мрачные страницы российской истории – анти-еврейские погромные зверства. В конце XIX – начале XX в. в Палестине вошла в моду шутка, что антисемитизм, пустивший корни среди арабов, свидетельствовал об их прогрессе в сторону современной цивилизации (см.: Friedemann and Struck 1904: 71). Палестинский юмор не отличался большой веселостью.

Напряженные отношения между арабами и евреями обострились накануне еврейской Пасхи и арабского праздника Неби Муса (исламская ипостась пророка Моисея). Предчувствуя, что арабы готовят вооруженное нападение, представители еврейских отрядов самообороны (хагана) обратились в конце марта 1920 г. к английской администрации с требованием разрешить ношение оружия, чтобы в случае надобности быть готовыми защитить себя. Военный губернатор Иерусалима полковник Р. Сторрс2, к которому непосредственно было обращено это требование, ответил решительным отказом, заверив, что власти предпримут все необходимые меры для обеспечения безопасности еврейского населения. Тем не менее опасения надвигающегося погрома осталось, и лидеры иерусалимской самообороны – Рутенберг и Жаботинский, обладавшие особым даром предчувствовать обстановку и имевшие богатый жизненный опыт для того, чтобы без нужды не полагаться на чужие обещания, решили действовать на свой страх и риск. Им удалось собрать отряд количеством примерно 600 человек, которому предстояло, начнись какие-либо кровавые столкновения в Иерусалиме, противостоять арабским погромщикам (Wasserstein 1978: 63).

Любопытно, что Сторрс, который как английский чиновник не отличался особенно большой симпатией к евреям и проводил политику, мало отвечавшую их интересам, по-человечески испытывал к Жаботинскому и Рутенбергу несколько иные чувства. По крайней мере то, что и как он писал о них в книге своих воспоминаний, не только лишено враждебного отношения, но и пронизано неприкрытым восхищением. «Нельзя было представить себе более доблестного, более блестящего офицера и более развитого партнера (companion), чем Владимир Жаботинский», – замечал Сторрс, и после краткого растолкования этого суперлатива, где делался выразительный акцент на магнетизме личности Жаботинского, переходил к Рутенбергу3, изображая того красками, которыми обычно рисуют фольклорных богатырей: начиная с героико-античного сопоставления («perhaps the most remarkable Roman of them all» – возможно, самый замечальный римлянин из них всех <т. е. лидеров ишува>), кончая передачей его внушительной внешности и впечатляющего прошлого. Рутенберг под пером Сторрса приобретал завораживающе-мистическую доминанту: он был

полнотелый («thick-set»), мощный, всегда одетый в черный костюм, с головой, будто вытесанной из гранита, и манерой говорить низким голосом, с угрожающими интонациями, как бы сквозь плотно сжатые зубы.

Именно здесь Сторрс упоминает рассмотренную выше легенду о том, что Рутенберг

на закате предсоветской эпохи советовал Керенскому спешно ликвидировать большевистских лидеров, и если бы тот внял его совету, то в России мог быть установлен иной режим, нежели тот, что царит сегодня.

И далее, поистине зачарованный своим визави, бывший иерусалимский военный губернатор сравнивал построенную Рутенбергом электростанцию на Иордане с ним самим, являвшуюся как бы его угловатым и сфинксоподобным каменным воплощением. Завершался этот вдохновенный спич запоминающимися словами о Рутенберге-друге и Рутенберге-враге: «преданный друг» («а faithful friend») и «disagreeable enemy» (Сторрс употребляет эпитет, который в данном сочетании трудно в точности перевести на русский язык – ‘нежелательный', ‘непримиримый враг' от которого можно ждать любых неприятностей – словом, враг в наиболее полном смысле слова) (Storrs 1937: 440, то же: Storrs 1939: 433).

В специальном обращении к лидерам арабских националистов – Джамалу Хусейни и Арефу ал-Арефу Сторрс предупредил о том, что во время процессии мусульман (по обычаю, в этот праздник в Иерусалим стекаются многочисленные арабы-паломники) недопустимы никакие противоправные действия – беспорядки и насилие по отношению к евреям.

В 1920 г. праздник Неби Муса отмечался в начале апреля. Подогретая националистическими речами толпа, которая вопреки обещаниям своей верхушки о том, что процессия будет носить сугубо мирный характер религиозного шествия, быстро превратилась в озверевшую массу. Начался погром. Были убиты 6 евреев и более 200 ранены, две еврейские девушки, 21 и 15 лет, изнасилованы, надругательству и разграблению подверглись синагоги, уничтожены священные для евреев свитки Торы. Грабежи, поджоги и разбой потрясли своей жестокостью людей, живших далеко за пределами Палестины. Отряды хаганы хотя и проявили максимум отваги и решительности, не могли противостоять значительно превосходящим их по численности арабам. Британские власти не только не спешили погасить погромный разгул, но и тайно способствовали ему, а по окончании наряду с организаторами арестовали тех, кто погрому противостоял4. Так, 19 членов хаганы, включая ее руководителя Жаботинского, были взяты под стражу. 13–14 апреля их судил английский военный трибунал, вынесший суровый судебный вердикт. Обвинение сводилось к следующему: незаконное ношение оружия, заговор и вооружение граждан с целью вызвать насилие, грабеж, разрушения, убийства, нарушение порядка. Создавалось впечатление, что не арабы, а именно хагана организовала погромные бесчинства и кровопролитие. Приговор был зачитан в центральной иерусалимской тюрьме 19 апреля: самую крутую меру получили четверо: руководители арабских убийц Ареф ал-Ареф и будущий «великий муфтий» Хадж Амин эль Хусейни (1893–1974)5, с еврейской стороны – Жаботинский и Малка: 15 лет каторжных работ с последующим выселением из страны.

Лидеры еврейского ишува, включая Рутенберга, хорошо понимали, что погром стал возможен благодаря попустительству британской администрации. Приходилось бороться не с одним, а сразу с двумя врагами – арабским национализмом и равнодушием английской бюрократии, разумеется, крайне незаинтересованной в беспорядках, но еще более сопротивлявшейся нарушению существовавшего status quo, что дало бы арабам формальный повод к выражению недовольства мандатной властью. Вооружать еврейскую молодежь, собранную Жаботинским и Рутенбергом с целью обороны, англичанам было явно не на руку, однако с таким же великим подозрением они относились даже к безоружным формированиям, которые позднее сами же и предложили, ощущая потребность в людских ресурсах. Поэтому вопрос о создании в Иерусалиме боеспособного отряда еврейской самообороны был спущен на тормозах, и арабские боевики не преминули воспользоваться этим благоприятным для них обстоятельством.

Погром в Иерусалиме, организованный и проведенный в своем роде по сценарию российских, потряс еврейскую общественность во всем мире: Палестина – единственная надежда в дни поголовного истребления еврейства – сама подверглась погрому. В архиве Л. Моцкина6 сохранилось письмо, адресованное ему членами Временного центрального комитета Сионистской организации юга России (The Zionist Organisation of South Russia). В этом письме, написанном из Копенгагена 19 апреля 1920 г., говорилось:

Погром в Иерусалиме! Не будет конца отчаянию, когда узнают, что там сейчас произошло.

Что произошло? В момент, когда еврейство ждет с минуты на минуту окончательного подтверждения своих прав на страну, в момент казавшегося приближения нашего национального воскресения, – и там, где правят не разлагающиеся банды наших исторических врагов, а наши друзья и покровители, с которыми мы прочно связали судьбу нашего народа. Там, при наличности строжайшего военно-оккупационного режима, при наличности воинских сил, достаточных для военных операций, а не только для отпора хулиганской толпе, при наличности значительной администрации, там, в городе еврейского большинства, открыто, беспрепятственно подготавливается погром, ведется явная агитация, с которой не борются, несмотря на все наши предупреждения, там при хладнокровно-безучастном отношении власти развертывается погром со всеми деталями российских погромов, с грабежами, поджогами, избиениями, сотнями раненых, убийствами и преследованиями. А администрация, не дающая помощи нападаемым, препятствует им в самозащите.

Мы, наученные горьким опытом, знаем, что это значит. Мы знаем, что такие события не могут иметь места, если власть их не желает и сама не подготавливает их. И мы вправе задать себе этот вопрос. Что же происходит с нами? Не поддались ли мы самообману, не играют ли нами, не стоим ли мы перед национальной катастрофой <?>.

Недовольство робостью и соглашательской позицией руководителей еврейской массы, которые не могут настоять на решении проблемы въезда в страну – запрет англичан оказывается неумолимым, а обещания – пустыми. Разочарование в еврейской среде, которая ропщет на свое руководство, и идея создания еврейского легиона становится все более и более актуальной среди тех, кто еще вчера относился к этой идее с известной настороженностью или отрицательно.

Вы знаете, что громадное большинство российских сионистов отнеслось в свое время отрицательно к идее легионов. Причины всем известны. Но с той поры изменились все условия, и если в свое время эта идея таила в себе опасность для «ишува», то теперь редкий из нас не чувствует, что идея еврейской воинской силы в Палестине является наиболее актуальной задачей нынешнего момента. И когда доходят вести о том, что препятствия к увеличению легионов не внешние, а внутренние, ибо эта идея не встречает действенного сочувствия наших вождей, то это порождает сильнейшую оппозицию среди российских сионистов, справедливо считающих, что клочки бумаги не будут иметь серьезного значения без наличности необходимой реальной силы и что создание этой силы является первостепенной задачей момента7.

По следам арабских беспорядков англичане назначили комиссию для их расследования. 28 мая Рутенберг был приглашен на нее в качестве свидетеля. Ниже приводятся выдержки из его свидетельских показаний (мы сочли целесообразным дать их не в свободном пересказе, a per se: протокольные подробности и тщательная детальность, с которыми Рутенберг вел этот рассказ, важны в данном случае для восстановления целостной картины произошедших в апреле 1920 г. трагических событий)8:

Вопрос. Известно ли Вам что-либо об отряде <еврейской> самообороны?

Ответ. Я был инициатором формирования этого отряда. 27 февраля я видел, как проходила одна из первых <арабских> демонстраций, и это зрелище произвело на меня большое впечатление. Я знал, что рано или поздно погрома в Иерусалиме не миновать, как это не раз бывало в России. Я беседовал на эту тему с руководителем еврейского ишува и предложил обратиться к Верховному наместнику с просьбой о запрещении подобных демонстраций. Наместник, однако же, отклонил эту просьбу, и вторая демонстрация прошла 8 марта. Я ее также наблюдал и убедился в том, что ничем хорошим для евреев это не кончится. Я встретился с кем нужно в иерусалимских еврейских кругах, изложил им свою точку зрения на данный предмет, и нами было решено, что: 1. оборона необходима, 2. эта оборона как по соображениям стратегическим, так и с точки зрения ее эффективности не должна носить конспиративный характер, 3. организацию отряда обороны возложить на Жаботинского, который присутствовал на том заседании, 4. после того как будет собрано достаточное число людей для отряда, обратиться к властям с предложением его легализовать и обеспечить оружием.

Из-за колоссальной загруженности сам я не смог принять участие в подготовительной работе. Я уехал по своим делам в Галилею, а когда вернулся, оказалось, что Жаботинский уже собрал человек 300–400. Я обратился к начальнику штаба английской армии полковнику Уотерс-Тейлору и объяснил ему сложившееся в Иерусалиме положение, каким оно мне представлялось. Я сообщил ему об организации отряда самообороны и попросил о том, чтобы правительство официально вооружило его. Полковник мне ответил, что решение этой проблемы находится в компетенции Верховного комиссара и пообещал доложить о ней генералу Болсу. Через несколько дней я получил через д-ра Идера9, члена Ва’ад-Гацирим10, ответ от генерала Болса, который писал, что не считает возможным вооружение еврейской молодежи в Иерусалиме.

Положение тем временем становилось критическим. Со всех сторон к нам поступали сообщения о надвигающемся еврейском погроме. Мы всячески пытались отыскать оружие. По своим каналам объявили о том, что евреи, имеющие оружие, обязаны передать его отряду самообороны. Лейтенант Жаботинский вновь обращался к военному губернатору <Сторрсу> и просил легализации и вооружения отряда.

В эти дни меня не было в Иерусалиме, но я знал, что Жаботинский сообщил Сторрсу о существовании отряда еврейской самообороны. Кроме того, нельзя допустить, чтобы власти не имели никакого представления о нем – лейтенант Жаботинский проводил с ним каждое утро военные занятия.


Вопрос. Где проводились занятия?

Ответ. Насколько мне известно, вблизи школы Лемель.

Я вернулся в Иерусалим в пятницу 2 апреля и узнал, что в этот день начался праздник Неби Муса и что все участвующие в шествии арабы покинули город. Мне сообщили также, что хагана и полицейские, находясь в разных его частях, контролируют ситуацию и пока все тихо. Мы были уверены, что опасность погрома миновала, и в воскресенье утром я принялся за обычную работу. Первая весть о погроме достигла меня в 10.30 час. Оказавшись в больнице Ротшильда, я увидел прибывающих туда раненых. Я разыскал Жаботинского, и он рассказал мне об обстоятельствах, сопутствовавших началу погрома, об участии в нем арабов-полицейских и о том, что английские власти препятствовали действиям хаганы, оказывавшей сопротивление погромщикам…

Лейтенант Жаботинский и я отправились к военному губернатору. Мы встретили его неподалеку от больницы Ротшильда и предложили ему, в связи с создавшимся положением, опереться на нашу помощь – помощь хаганы. Полковник Сторрс ответил, что он очень занят и пригласил нас встретиться с ним через час. А до этого времени отправиться в еврейский квартал и успокоить жителей. Чтобы не быть задержанными, мы попросили полковника Сторрса выдать нам пропуска или офицера для сопровождения. Военный губернатор ответил, что если мы не станем вмешиваться в события и если у нас нет оружия, нас никто не задержит. Мы сказали, что имеем оружие. Тогда присутствовавший при этом лейтенант Гауе потребовал от нас разоружиться. Поскольку Жаботинский был офицером запаса британской армии, он не смел ослушаться приказа военного губернатора, но я отказался разоружаться. Я попросил полковника Сторрса разрешения на ношение оружия, указав ему на то, что погромщики не щадят ни стариков, ни женщин, ни детей и мое право оказать им помощь – а как это можно сделать, не имея при себе оружия? Лейтенант Гауе заявил, что он вынужден сдать меня одному из офицеров. На мой вопрос, означает ли это, что я арестован, полковник Сторрс ответил: «Нет», но попросил последовать за ним в его кабинет. Я подчинился, но через несколько минут туда явился нарочный и попросил нас вернуться. Полковник Сторрс доказывал мне, что вместо помощи я создам лишь дополнительные проблемы, на что я в свою очередь указал на просчеты с его стороны. На новое требование сдать оружие я вновь отказался. Тогда он сказал, что считает необходимым пригласить меня и Жаботинского к себе и посоветоваться относительно тех мер, которые следует предпринять, но пригласить вооруженного человека он не может. Я согласился сдать пистолет на то время, что буду в его доме, и договоренность была достигнута. Нас было четверо: лейтенант Гауе, лейтенант Жаботинский, полковник Сторрс и я. Открывая заседание, полковник Сторрс сказал: «Мне известно, что несколько дней назад вы доставили в Иерусалим партию оружия». Лейтенант Жаботинский не возражал: «Да, это так». Полковник Сторрс заметил, что в таком случае он должен нас арестовать. Мы ответили, что находимся в его власти. Он попросил указать, где размещаются наши люди и где хранится оружие? На это мы спросили его, планируют ли власти использовать хагану для защиты еврейского ишува7. Коль скоро это так, мы готовы предоставить данные о бойцах хаганы и оружии, а сами – перейти в полное его подчинение, но в таком случае мы просим обеспечить нас дополнительным оружием, так как то количество, что имеется в нашем распоряжении, крайне скудно. Но если им руководят иные мотивы, то в сложившихся обстоятельствах у нас просто нет морального права раскрывать места расположения хаганы и тайники, в которых хранится оружие.

Мы ждали ответа полковника Сторрса, но услышали от него, что решить этот вопрос может только генерал Боле. Он попросил нас явиться к нему в офис между тремя и четырьмя пополудни, когда надеется уже иметь на руках ответ Верховного комиссара, и тогда обсудить конкретные шаги, которые необходимо предпринять. Мы вышли из его кабинета, и когда я попросил полковника Сторрса вернуть мой пистолет, он возразил, что якобы и я, и Жаботинский сдали оружие без всяких условий и поэтому он не может вернуть мне его.

В четыре часа мы вновь явились к полковнику Сторрсу, у которого находился полковник Брамлей. Они поставили нас в известность о том, что намерены предпринять власти, чтобы избежать новых волнений. Мы согласились с этим, но упорно стояли на той точке зрения, что необходимо разоружить арабов-полицей-ских и, если власти сочтут это необходимым, то вооружить, под нашу ответственность, еврейскую молодежь. Полковник Брамлей предложил создать специальные полицейские подразделения. Это встретило поддержку с нашей стороны, однако полковник Сторрс от такой идеи отказался. Я предложил объявить военное положение, на что полковник Сторрс сказал, что поставит этот вопрос перед Верховным комиссаром. Я и Жаботинский приняли несколько других их предложений. Только под давлением полковника Брамлея полковник Сторрс уступил нашим требованиям, касавшимся пропусков. При этом на меня и Жаботинского была возложена ответственность за примерное поведение еврейского ишува. Мы могли продолжать использовать хагану в целях самообороны, опираясь теперь на обещание полковника Сторрса, что если удастся нейтрализовать массовое возмущение еврейского населения, ни один из ее бойцов не будет арестован. На деле этого не случилось, потому что была арестована целая группа, и единственная вещь, которая нам оставалась, – это городское патрулирование. Погром, который продолжался в понедельник и в особенности во вторник, заставил, однако, власти разрешить силам хаганы принять участие в защите еврейского ишува. Во вторник я был приглашен в офис военного губернатора, где находились полковники Сторрс, Брамлей и Бодди. Последний, обратившись ко мне, сказал, что власти согласны использовать наших людей. Когда на вопрос, сколько человек мы могли бы им передать, я ответил, что не менее 500–600, то услышал, что двухсот будет вполне достаточно. Полковник Бодди сообщил, что получено разрешение сформировать невооруженную группу, которая следила бы за порядком в городе. Он спросил, могу ли я поручиться за этих людей? Я ответил утвердительно. Он же заметил, что, возможно, уже сегодня понадобится участие хаганы, однако количество бойцов и время сбора еще нужно обсудить, и о решении меня известит военный губернатор.

Поздно ночью мне передали, что в 8 утра в четверг (это было 7 апреля) наши люди должны явиться на Русское подворье11. Поскольку пропусков у нас на руках еще не было, собрать 200 человек оказалось невозможно. Но сотню, несмотря на это, предупредить удалось, и люди явились в нужное место и в нужное время. Полковник Брамлей проверил каждого из них и каждого привел к присяге. Однако через час было сообщено, что власти приказали приостановить всю нашу затею.

Целью хаганы являлась одна лишь защита еврейского ишува от заранее спланированного нападения арабов, и я убежден, что если бы в первый день власти привлекли хагану для отражения этого нападения, резня не возобновилась бы во второй и третий день.


Вопрос. Когда был арестован г-н Жаботинский?

Ответ. В среду 7 апреля…


Вопрос. Советовался ли военный губернатор с Жаботинским, способствовал ли он его аресту?

Ответ. Да, с ним советовались. Ведь именно он отобрал сначала 100, а потом 200 человек. Жаботинский знал их лучше меня. Когда я попросил его отобрать 200 человек, он постарался призвать всех добровольцев, чтобы отобрать из них самых достойных. Полковник Сторрс тотчас позвонил мне и сообщил, что Жаботинский собрал весь наличествующий контингент хаганы и что это непозволительная акция. Мне не были известны намерения Жаботинского, и я поспешил к месту сбора. На мой вопрос он ответил, что для отбора 200 человек ему необходимо было собрать весь отряд, о чем я и доложил Сторрсу, которого удовлетворило это объяснение.


Вопрос. Отдавали ли вы или Жаботинский какие-то распоряжения своим людям?

Ответ. Да, мы требовали от них сохранять спокойствие, не реагировать на словесные оскорбления, не действовать по собственной инициативе, без распоряжений Жаботинского. Дисциплина, должен отметить, была строжайшая…


Вопрос. Можете ли вы ответить на такой вопрос комиссии: не послужило ли вооружение одной части населения проявлению недовольства другой его части?

Ответ. Во-первых, другая часть населения – арабы, давно тайно вооружались; во-вторых, нелегальное вооружение евреев началось лишь за несколько дней до погрома и потому время было слишком коротким для того, чтобы успеть пробудить недовольство; в-третьих, планы арабов сложились намного раньше, чем началась работа по созданию хаганы.


Вопрос. Вы указали на то, что хагана вооружилась накануне 4 апреля. Все ее члены получили оружие в один и тот же срок?

Ответ. Отряд хаганы насчитывал примерно 500 человек. Насколько мне известно, оружие имели 20–30 человек.


Вопрос. Вооружение хаганы происходило против воли властей?

Ответ. Да, поскольку мы хотели сами контролировать ситуацию и быть совершенно уверенными в отражении существующей для ишува опасности. Факты доказывают, что мы оказались правы… (цит. по: Sefer toldot ha-hagana 1954-64,1/2: 922-25).

Из этого подробного рассказа видно, что приведенное выше колоритное описание полковником Сторрсом импозантного Рутенберга, сделанное задним числом, на самом деле мало корреспондировало с его реальным отношением к одному из руководителей еврейской самообороны, да и ко всему еврейскому ишуву в целом. Как всякий английский чиновник, проводивший на Востоке «гибкую» двурушническую политику, Сторрс и на этот раз нарушил свое обещание о том, что никто из членов хаганы не будет арестован. Ничтоже сумняшеся англичане решили возложить ответственность за собственные просчеты на руководителя хаганы Жаботинского. По жестокой логике неправедного суда он был признан одним из главных виновников произошедших в стране беспорядков.

Сообщение об аресте Жаботинского и других членов хаганы вызвало широкий протест в Эрец-Исраэль и среди евреев всего мира. Протест носил разнообразные формы, включая и столь причудливые, о которых вспоминает биограф Жаботинского Ш. Кац:

Один из руководителей «а-Поэль а-Цаир», Иосиф Агаронович, предложил тель-авивскому муниципалитету переименовать улицу Алленби в улицу Жаботинского. Муниципалитет отказался. Агаронович с группой молодежи в одну ночь заменили все уличные таблички. На следующий день работники муниципалитета восстановили прежние таблички. Ночью их снова подменили.

История продолжалась несколько дней. Циркулировала байка, что полковник Сторрс, отправившись как-то вечером к приятелю, проживавшему по улице Алленби, провел в дороге полчаса, пока шофер безуспешно искал адрес. В конце концов он выяснил, что улица, описанная ему прохожими как улица Жаботинского, и была на самом деле той, которую он искал (Кац 2000,1: 430).

Вот что писала в эти дни (23 мая 1920) издававшаяся в Париже «Еврейская хроника»:

Кто такой Жаботинский – об этом не приходится долго говорить в русско-еврейской прессе. Русское еврейство уже давно привыкло видеть его в первых рядах борцов за его национальное достоинство и народное возрождение. Во время войны он поступил волонтером в английскую армию и в чине лейтенанта сражался в рядах еврейских легионов за еврейскую Палестину. Когда в Иерусалиме вспыхнул погром, он стал во главе еврейской молодежи, готовой грудью своей защитить родной народ. Английские власти парализовали действия В.Е. Жаботинского, и несмотря на это он был арестован с 19 молодыми евреями… «за незаконное хранение оружия». Над всеми состоялся военный суд, который приговорил Жаботинского к 15 годам, а его товарищей по процессу – к 3 годам тюремного заключения.

Этот неслыханный по несправедливости приговор вызвал всеобщее возмущение в еврействе. Предприняты шаги к скорейшему пересмотру этого приговора. Английский военный министр Черчилль заявил в парламенте, что он затребовал все документы по делу Жаботинского.

В последний момент получилось официальное сообщение, что главнокомандующий английскими войсками в Палестине уменьшил наказание Жаботинскому до одного года простой тюрьмы, а его товарищам по процессу – до 5 месяцев.

Был еще один извод этой несправедливости, быть может, Жаботинскому даже неизвестный, но поскольку он касался русской литературы, с которой руководитель еврейской самообороны в Палестине состоял в давних и близких связях, достойный упоминания. Не самый, разумеется, крупный, но все же достаточно популярный беллетрист H.H. Брешко-Брешков-ский разразился в 1923 г. романом «Под звездой дьявола», в котором развивал в общем-то основательно потрепанную, но весьма прилипчивую к определенному роду сознания тему о мировой еврейской опасности. В романе фигурирует персонаж под тройной фамилией, означающей на разных языках по сути одно и то же: Вайсберг-Белогоров-Монтебианко. Еврей, рожденный в России, он после революции 1905 года оказывается в Палестине и становится там «одним из столпов сионизма». При этом он является британским подданным и заканчивает Первую мировую войну полковником английской армии. Кто-то из действующих в романе лиц, глядя на этого оборотня с тройной фамилией, «мысленно откинув назад этак лет пятнадцать», представляет себе

курносого молодого человека, привезшего в холодный северный Петербург из солнечной экзотической Одессы-мамы тощий чемоданчик и большую развязность. Вот он в редакции крупной газеты, юный Вайсберг, подписывающий «Белогоровым» свои отчеты о собачьих выставках, о митрополичьем служении и о продовольственных заседаниях городской думы. Через год это уже передовик левой «идейной» газеты, а через пятнадцать лет неофициальный диктатор Палестины… (Брешко-Брешковский 1923: 91).

Не нужно было быть особенно проницательным, чтобы усмотреть в этих более чем прозрачных аллюзиях биографическую повесть Жаботинского – не точную копию, конечно, но все же некий вполне узнаваемый скелет: приезд из Одессы в Петербург; деятельность в качестве русского журналиста; британская армия, в которой он дослужился до капитана; заметная роль, которую он играет в Палестине… Монтебианко – итальянская калька – с немецкого-идишского Вайсберга и русского Белогорова – как будто бы намекает на итальянское происхождение литературного псевдонима Жаботинского Альталена – «качели». Монтебианко в романе Брешко-Брешковского – палестинский министр, каковым Жаботинский, понятное дело, не был, но именно в этом качестве его почему-то воспринимали в среде русских эмигрантов, о чем у нас уже шла речь (см. прим. 10 к III: 1).

Размашистой кистью писатель рисует захватывающую судьбу этого антипода своим романным резонерам:

Итак, английским полковником или чем-то вроде этого, плюгавый, подслеповатый еврейчик вернулся в Палестину, чтобы приложить руку к созданию своего нового отечества. Вернулся с громадными связями, до панибратства с самим Ллойд Джорджем включительно. В его распоряжение поступали колоссальные суммы от мировых банкиров – американского Якова Шифа и английских Альфреда Мондта и Сасуна. <…> Словом, Артур Монтебианко почувствовал под собою очень твердую почву. Каждому еврею до смерти хочется быть военным, командовать, носить форму, принимать честь, козырять. Все это, конечно, в глубоком тылу, не подставляя своего драгоценного лба под пулю. Так и Артур Монтебианко. Щеголяя своею формою английского полковника, приступил он <к> организации еврейских батальонов. Он сделал себя чем-то вроде военного министра Палестины. Его батальоны держались вызывающе по отношению к туземным арабам. Воинственное конное племя, вместе с Магометовым Кораном впитавшее презрение к жидам, арабы немного потрепали обнаглевших легионеров Вайсберга. Ну, конечно, гвалт на весь свет – арабы громят евреев! Наместник Палестины еврей, как и подобает английскому наместнику, поставленный Ллойд Джорджем, некий сэр Самуэль, начал с помощью английских штыков кровавые репрессии против арабов. Душою этих карательных экспедиций был Артур Монтебианко (Брешко-Брешковский 1923: 80).

Разумеется, портрет сего «презренного еврея» был бы не полон без его цинично-антипатриотического отношения к бывшей родине, России, на которую он взирает как на часть своих обширных мировых владений. Развивая популярный антисемитский тезис о том, что Красная армия во главе с Троцким является орудием «мирового еврейского заговора», Брешко-Брешковс-кий вкладывает в уста Монтебианко, бывшего Вайсберга, «саморазоблачительные» монологи об истинных движущих силах мировых войн и революций, которые, в сущности, есть не что иное как хитроумно-дьявольское сплетение еврейских интриг:

Что такое Троцкий?.. Сильный, дьявольской энергии человек, но Троцкий и 24-х часов не просуществовал бы, если бы он не был нужен тем, подходя к которым я <…> ставлю твердую точку. В любой момент и в любом направлении мы можем бросить два-три, даже четыре миллиона этой серой скотинки, как называл ее знаменитый Драгомиров, только несколько под другим углом, чем называем мы; Драгомиров ее жалел, – нам ее ничуть не жалко! Перефразируя слова Бисмарка, мы можем сказать, что русский народ – это навоз для удобрения посева еврейской мощи, еврейского величия. Красная армия – это пугало, которым мы шантажируем одряхлевшую, страдающую старческим маразмом тела и воли Европу. Красная армия – наше пушечное мясо. Россия наш плацдарм. Европа больше боится этой вшивой, голодной, одичавшей пустыни с ее армией, идущей под красною звездою, чем боялась России императорской, на знаменах которой было написано «Бог, Царь и Отечество» (Брешко-Брешковский 1923: 115).

В фамилии Вайсберга и иноязычно-производных от нее мог содержаться еще один ассоциативный пласт: Белогоров перекликался с Красногоровым-Рутенбергом. Эта лингвистическая игра не наше изобретение. Рутенберга действительно так называли современники, например, X. Вейцман, см. в его письме жене от 29 декабря 1914 г. (Weizmann 1977-79, VII: 134).

Ассоциативная связь героя Брешко-Брешковского с Рутенбергом могла возникнуть и по другому, уже нелингвистическому поводу. После отплытия из Одессы в апреле 1919 г. Рутенберг, как известно, в Россию больше никогда не возвращался. Однако в разные периоды и при разных обстоятельствах его жизни возникали весьма странные, а порой и просто занятные сюжеты, основной темой которых был его приезд в Россию. Едва ли не первым об этом заговорил Г. Бостунич, среди многочисленных нелепостей книги которого «Масонство и русская революция» есть и такая: «посвятив» и попа Гапона, и Рутенберга в масоны, он пишет, что первый был

убит за попытку изменить, по приговору своих же, масоном инженером Рутенбергом, благополучно здравствующим и мечтающим осчастливить своим приездом будущую Россию (Бостунич 1922: 121-22).

Иными словами, Рутенберг начала 20-х гг., по предположению автора исследования о мировом жидомасонском заговоре, являлся одним из главных проектировщиков международного плана еврейской экспансии России. Его приезд в образе нового царя Иудейского будет означать окончательное ее падение.

Палестина эпохи британского мандата расценивалась в антисемитском дискурсе как «обходной маневр» еврейства, якобы не достигшего задуманного в первой русской революции.

Она якобы понадобилась евреям как плацдарм для установления мирового господства и, в более частном плане, сведения счетов с ненавистной Россией. Выражая этот достаточно распространенный взгляд, некто Я. Демченко писал, что,

несмотря на успешную революцию в России и весьма удачливое начало ее, произошел большой затор в ходе ее, обусловленный малограмотностью и здравым смыслом русского мужика и мещанина, недостаточно вошедших во вкус еврейской публицистики, и потому евреям пришлось совершить обходное движение на Персию и Турцию с целью вызвать гигантскую катастрофу: немецко-славянско-русскую войну или даже общеевропейскую войну с целью все-таки повалить Россию (цит. по: Вершинин 1933: 84).

Таким образом, в этом крайне негативном и опасном для русского народа персонаже Брешко-Брешковского, в котором сосредоточилась тяга к мировому владычеству, преломились не столько индивидуальные, сколько общие искаженно-антисемитские представления об антирусском и антироссийском еврейском духе. Роман в своей «еврейской» части по существу представлял беллетризованную аналогию того примитивного клеветнического доноса на Рутенберга, что родился в недрах добровольческой контрразведки и имел целью политически оболгать и унизить его. Цель писателя была примерно та же, пусть и при отсутствии персонального объекта и конкретного повода.

Возвращаясь к Жаботинскому, содержавшемуся в Аккской тюрьме, следует сказать, что протест против английского не-правосудия, который поначалу был столь мощным, вскоре начал терять силу: в первую очередь это было связано с тем, что 25 апреля международная конференция в Сан-Ремо утвердила мандат Великобритании на Палестину12, а Франции – на Сирию и Ливан. Эта новость, восторженно встреченная в Эрец-Исраэль, приглушила и оттеснила на задний план вопиющий по своей несправедливости и антидемократизму суд над Жаботинским и борцами хаганы. Их обида была тем более острой, что ни в одном из решений конференции данная беззаконная акция даже не упоминалась, как будто ни арабского насилия, ни английского неправедного суда, буквально несколько недель назад потрясших мир, не было вовсе. Еще более острым было сознание того, что снижение протестующего накала санкционировал возглавлявшийся М. Усышкиным Ва’ад-Гацирим. Сионистские вожди полагали, и, возможно, не без причины, что в обстановке принятых исторических сан-ремских решений евреям разумнее не поднимать большого шума и держать «народное волнение» в узде. Этот тактический шаг вступал, однако, в явное противоречие с тем, что решение о создании национальной еврейской обороны было принято Жаботинским не единолично и не в частном порядке, а отражало мнение всех палестинских лидеров, собравшихся в конце 1919 г. на специальное заседание по данному вопросу. В этом отношении ключевой смысл приобретает фраза Рутенберга из публикуемого ниже его письма осужденному Жаботинскому:

Юридически и морально я ответственен за инициативу организованной самообороны, даже за Ваш арест и каторжную тюрьму. Ибо я заставил Вас согласиться заняться организацией Иерусалимской самообороны, несмотря на Ваш упорный отказ во время знаменитого совещания.

Несмотря на то что в начале мая приговор был смягчен, 6 мая группа Жаботинского обратилась с коллективным письмом к еврейским общинным организациям и политическим партиям. В письме содержался законный упрек, что они забыты теми, чьи распоряжения выполняли и во имя кого жертвовали своими жизнями. «Мы найдем иные методы, если за нас не поведут борьбу», – говорилось в письме. В нем содержался откровенный призыв игнорировать Ва’ад-Гацирим и адресовать свой протест правительствам Европы и Америки, включая, разумеется, британское.

После этого письма узников Аккской тюрьмы посетил давний друг Жаботинского Л. Яффе (см. о нем прим. 33 к III: 1) и передал, что в стране среди евреев готовятся демонстрации протеста против английского произвола.

7 июля, после назначения Верховным комиссаром Палестины Г. Самюэля13, была объявлена всеобщая амнистия для осужденных, и «дело Жаботинского» и его товарищей было закрыто – они вышли на свободу14. Однако сам этот эпизод носил достаточно драматический характер, и приводимое ниже письмо Рутенберга, адресованное в Аккскую тюрьму, лишний раз об этом напоминает. Дата на нем отсутствует, но из контекста вполне ясно, что оно относится к июню 1920 г. (упоминаемую в нем голодовку заключенные объявили 6 июня15).

Письмо проникнуто открытым и откровенным политическим позитивизмом. В нем Рутенберг – при всем разумеющемся несходстве ситуаций – достаточно инверсивен по отношению к собственной роли, которую он когда-то играл в злополучной истории о непризнании эсеровским ЦК замешанности в убийстве Гапона. Ныне Жаботинский как бы занял его место оставленного без поддержки «одинокого героя», а возмужавший и поднаторевший в политической науке Рутенберг пытается убедить своего товарища в «несвоевременности» протеста. Спасает ситуацию, однако, отсутствие у автора письма холодной партийной чопорности и «олимпийского» безразличия, жертвой которых он когда-то сам побывал. Рутенберг хотя и суров, но не бесчувствен – и понять попавшего в беду товарища способен, и пожертвовать своими амбициями, чтобы ему помочь, готов. Это резко отличает данную ситуацию от памятного инцидента с эсеровским ЦК.

Вместе с тем осуждающий тон в письме присутствует, и, как бы его ни оценивать, он является прямой функцией развившегося сознания «объективного вреда», который может нанести общему делу «субъективная польза». Продвинутость Рутенберга по диалектическому курсу признания демагогической максимы «коллектив – все, единица – ничто» вроде бы налицо. Его аргументы выглядят трезво и весомо, хотя сквозь призму минувшего основная мысль автора письма о том, что протест Жаботинского «со товарищи» объективно наносит урон сионизму, выглядит в особенности небесспорной. Впрочем, ответ на вопрос, прав ли был Рутенберг или нет, принадлежит скорее моральной, нежели исторической стороне затронутой темы. Одно несомненно: любивший и высоко ценивший Жаботинского, относившийся к нему, еще со времен Легиона, не просто по-приятельски корректно, но истинно дружески, Рутенберг, однако, избирает для письма тон холодно-деловитый, даже жесткий. Но именно этот тон сильнее любых слов сочувствия обнажал его действенную заботу об узниках британской Фемиды. Речь Рутенберга (а текст послания в известном смысле носит характер публичной речи, форму «открытого письма» – не случайно в заключении автор говорит о необходимости его опубликовать) рассчитана не столько на обвинительный или менторский эффект, сколько проникнута мыслью о слабости предпринятых Жаботинским политических шагов. Рутенберговская интонация, не лишенная осуждающей прямоты, в точности соответствовала основной задаче послания – разрядить излишнюю нервную атмосферу, возникшую не только вокруг ареста Жаботинского и его группы, но и в их собственных душах (недаром сквозным лейтмотивом через текст проходит повторенное несколько раз слово «истеричный»). Повторяем, мы не стремимся выяснить в данном случае правоту каждой стороны, а скорее подчеркиваем умно-холодный расчет Рутенберга, прекрасно понимавшего, с кем он имел дело. Жаботинский относился к той категории деятетелей, кому не нужно было дважды напоминать, что политическая борьба требует железной выдержки. Отсюда безусловная уверенность Рутенберга, что он будет правильно понят. Судя по всему, так оно и вышло: его письмо – урок практической политики, который он преподал одному из самых ярких деятелей сионистского движения, будущему лидеру ревизионизма, – было воспринято без обиды и в рамках общественных, а не личных «отношений»16.

Дорогой Владимир Евгеньевич!


Уезжаю. Видеть Вас перед отъездом не смогу.

Жаль. Но помочь нельзя. Каждый день дорог. Оставаться нельзя.

Хотелось бы видеть Вас, просто и хорошо попрощаться с Вами. Хотелось говорить с Вами о деле, о Вашем письме к еврейскому народу и других, дошедших до меня о Вас сведениях.

Отношусь к ним определенно отрицательно. Говорить с Вами лично о них не могу. Поэтому пишу.

Вы знаете, что я во многом, очень многом не согласен ни с ваад-Гациримом, ни с Вейцманом, ни с другими нашими лидерами. Знаете давно уже. И внешнюю и внутреннюю политику их считал и считаю неправильной. Часто очень вредной и губительной для нас.

Но положение наше исключительно тяжелое. Трагическое. Одной критикой его не изменить. Единственное наше спасение в организации существующих у нас сил для практической, реальной работы. Покуда такой снизу сорганизованной, реальной силы не будет, у нас не будет других лидеров, других учреждений. И быть не может.

В нормальное время можно (и надо) позволить себе откровенность о далеко не совершенных достоинствах лидеров наших. В теперешнее военное время, перед лицом опасности, перед лицом могущественных, разброженных и озлобленных против нас врагов этого делать нельзя. Нельзя компрометировать даже плохих наших лидеров, даже плохие учреждения. Покуда не собраны силы, покуда нет практической возможности старое заменить новым, более или менее лучшим и работоспособным, нельзя деморализовать массы. Вносить в них разврат, анархию, отчаяние или самое худшее – самообман.

Выдавать в такое время такие тайны – значит себя ослаблять и врагов наших укреплять. Самое страшное преступление военного времени.

Преступление это Вы совершаете.

Импонентное начальство наше не имеет сил и мужества не только Вас наказать, но даже Вам это сказать.

Вы это знаете.

И тем меньше права Вы имеете пользоваться его импотентностью. Тем больше обязанность на Вас лежит использовать Ваш авторитет и влияние на молодежь, чтоб сделать ее спокойной, а не истерической, работающей, а не митингующей, дееспособной, а не словоизвергающей. Делать это тихо, упорно, без лишних слов, без привлекающих внимание врага эффектов, отвлекающих внимание и разряжающих энергию собственных сил.

Это Ваш долг, обязанность. А поступаете Вы как раз наоборот. Истерические митинговые речи небольшой истерической группы, взвинченной Вашими письмами молодежи, посылка митингом к Вам делегации с заявлением верноподданности, «нахождения в Вашем распоряжении» – полнейший абсурд, митинги и забастовка школьников, «требующих» Вашего освобождения, – нелепая суета импотентных «общественных деятелей», перепуганных Вашими ультиматумами, скандалом объявленной голодовки, и торжественная телеграмма «делегатов» в печать, что Вы голодовку отменили и т. д. – все это опошляет, разменивает на мелочи исключительно важный политический факт существования наших собственных первых политических «каторжан» в нашей «собственной» стране. Независимо от того, заслужили ли они действительно эту каторгу или нет. По-моему, не заслужили. Ибо ничего серьезного для защиты населения самооборона сделать не сумела, хотя и хотела.

Если б ишув самостоятельно протестовал, в какой угодно форме сорганизовался для борьбы за собственное достоинство, конкретно выражающейся в Вашем освобождении, такое движение имело бы политический смысл и ценность. Когда же все делается под <В>ашей угрозой, под опасением Вашей голодовки – это движение дешевое, унизительное, бессловное, бесцельное. И бесполезное. Не движение это, а гримаса, конвульсия, истерика группы истеричных, легко возбудимых импотентных людей.

И я считаю это политически вредным.

Чувствительных интеллигентов <В>ы смутите, испугаете, терроризируете. И будут сыпаться суетливые успокоительные телеграммы. По существу унизительные и вредные. Но толку, практического дела от них не получится.

Разве это Вам нужно <?>.

Конечно, Вы правы, что Ваше сидение в тюрьме – живой символ, оскорбление, издевательства английской администрации над еврейским народом. Конечно, Вы правы, что ишув забыл Вас. Поволновался и забыл. И зашелся обыденной маленькой жизнью своею. Маленькой политикой, маленькой спекуляцией и торговлей, маленькими интересами своими.

Безусловно правы.

Но это не значит, что Вы имеете основание и право поносить и оскорблять его.

Если у нас с Вами имеются силы, знание, умение быть полезными массе, если мы претендуем на руководство ею и имеем высокую цель быть в передовых рядах ее, не может быть речи о требовании признания, компенсации и пр.

Если масса неправильно поступает, мы должны указать ей ее ошибки, направлять тем или другим способом, даже заставлять ее идти желательным путем, но неуспех наш доказывает только нашу собственную вину, наше неумение, а не вину и неумение народа.

Вы можете быть самого отвратительного мнения о каждом еврее в отдельности. Но все евреи вместе составляют Его Величество Еврейский народ17, горем и кровью своими оплачивающими <sic> величайшие ценности, им созданные и создаваемые, великую роль им в мировой истории выполняемую.

Перед этим «ценным» каждый из нас, как бы велик или мал он ни был, обязан стоять руки по швам. Иначе теряется пропорция. Оскорбления к массам не пристают. Оскорбляя народ, Вы только себя оскорбляете. Никто нас с Вами не просил спасать <sic> еврейский народ. Много веков он обходился без нас с Вами и дальше обойдется, и ни о каких требованиях к нему не может быть и речи. Плох он или хорош – его надо брать таким, каков он есть. Если Вы сердитесь, значит не годитесь на претендующую Вами роль18.

Знаю Вас достаточно хорошо. Знаю, что все эти истины для Вас известны. Поэтому тон и содержание Ваших писем и поступков объясняю только недоразумением, неудачной, несчастной формой проявления чувств и мыслей, заслуживающих лучшего и большего внимания и уважения, чем они фактически встретили.

Это не комплимент. Вы прекрасно знаете, что Вы талантливый и ценный человек, поэтому Вы больше других ответственны за свои слова и поступки и больше других обязаны быть самостоятельным в своих словах и поступках.

Единственное лицо, к которому Вы имеете право и основание предъявлять претензии, обвинения, требования, – это я.

Если за самооборону сидеть в тюрьме надо, то больше чем кому бы то ни было другому надо было сидеть мне. Юридически и морально я ответственен за инициативу организованной самообороны, даже за Ваш арест и каторжную тюрьму. Ибо я заставил Вас согласиться заняться организацией Иерусалимской самообороны, несмотря на Ваш упорный отказ во время знаменитого совещания. Вместе с Вами несу ответственность за каждый шаг самообороны до Вашего ареста и единоличную ответственность за все время после этого ареста. И если я остался на свободе, то обязан был сделать все возможное для вашего всех освобождения или для политического использования вашего сидения. Чего я с определенного времени не делаю. Ибо занят, сильно занят своей работой. Правильно или неправильно, но я считаю эту работу, доведение ее до практического конца самым важным в нашей теперешней жизни. Совместить с этой работой что бы то ни было другое я физически не в состоянии. И отступить от этого решения не смог бы, даже если бы Вам угрожала большая опасность, чем тюрьма.

Возможно, что я не прав и поступаю нехорошо, но иначе поступать не считаю себя вправе. Знаю, что больше кого бы то ни было другого я мог бы помочь Вам и политически удовлетворить Вас. Поэтому все Ваши обвинения Вы могли бы направить только против меня. Даже против Ва’ад Гацирим, сделавшим в меру его сил и понимания все, что мог. Я это знаю. И подхлестывать его, оскорблять, вызывать молодежь на публичные оскорбления единственно существующего, плохого, очень слабого, мало авторитетного, но единственного покуда представляющего еврейство учреждения, поступать так, значит приносить делу, которому Вы искренне служите, вред.

Еду в Лондон. При настоящих условиях невозможно сказать, когда доеду. Одно ясно и само собой разумеется, что как только доеду, сделаю все возможное, чтобы ликвидировать Ваше сидение. Если к тому времени Вы не будете уже все освобождены. В чем почти уверен. Во всяком случае немедленно извещу Вас о действительном положении дела. Политики «Гатиква» я ведь не придерживаюсь19. И точно извещу, если придется сидеть – будете сидеть. А делать будете только то, что по холодному и спокойному расчету целесообразно и полезно. Даже кипятиться будете по холодному расчету. Так надо.

Содержание этого письма в том или другом виде я должен бы опубликовать. Сделать это до моего отъезда не смогу. Сделайте это сами.

А теперь желаю Вам и всем Аккским товарищам от души спокойствия и бодрости в вашей исключительно ответственной роли.

Крепко обнимаю. Сердечно люблю и глубоко уважаю

Ваш П. Рутенберг20

Наряду с уже отмеченным эпитетом «истеричный», в письме несколько раз использован образ «импотентов»:

Импонентное начальство наше не имеет сил и мужества не только Вас наказать, но даже Вам это сказать.

Вы это знаете.

И тем меньше права Вы имеете пользоваться его импотентностью.


…нелепая суета импотентных «общественных деятелей»…


…гримаса, конвульсия, истерика группы истеричных, легко возбудимых импотентных людей.

Для физически и физиологически сильного и полноценного Рутенберга слабосилие, отсутствие мужской потенции ^мужественного начала) в любой области – любви, творчестве, политике и пр. – было наиболее унизительной характеристикой, в особенности в отношении не оправдавшего доверия лидерства. Наверное, здесь уместно вести речь о его персональной стилистике, вообще об образно-психологических моделях, одна из которых – мужская сексуальная потенция (vs импотенция) – служила метафорическим эквивалентом и формой описания «смежных» индивидуально-человеческих или коллективно-социальных качеств, см. в его статье «Хватит болтовни – пора за работу» в газете «Di varhayt» (1916. 30 сентября):

Существующий Исполком конгресса импотентен, дискредитирован.

То же в его докладе Клемансо, который цитировался в III: 2:

Местное население занятых добровольцами областей не сочувствовало им и не откликалось на объявленную ими мобилизацию. Добров<ольческая> армия оставалась численно импотентной.

Или в письме к А.М. Беркенгейму от 30 октября 1922 г., где, говоря о каких-то недоброжелателях, он едко пишет, что все можно было бы устроить,

если бы наши «друзья» не были так мизерабельно мелочны и импотентны (RA).

Обращает на себя внимание образ из «армейско-строевой» поэтики Рутенберга: «руки по швам» («Перед этим "ценным” каждый из нас, как бы велик или мал он ни был, обязан стоять руки по швам»). В большом письме, написанном когда-то Савинкову (19 февраля 1908 г.), в котором он пытался объяснить характер и мотивы своего поведения в деле Гапона, Рутенберг рассказывал о том, как, приехав к Азефу советоваться, он застал того в мрачном настроении. «У него не ладились дела в П<етербурге>, – писал Рутенберг, – и он нашел возможным по-чему-то в самой грубой форме сорвать на мне злобу». И далее не без иронии замечал:

С точки зрения безупречной дисциплины, я должен был, конечно, с руками по швам, молча выслушать гневавшееся начальство и продолжать «советоваться».

В письме Жаботинскому образ «солдата революции», подчиненного букве и духу «безупречной дисциплины», окрашен иной ценностной семантикой – место разоблаченных и исчезнувших кумиров занял «Его Величество Еврейский народ». Трансформация эта знаменательна, как вообще знаменательно наполнение устойчивых стилистических форм в речи Рутенберга новым содержанием и смыслом.

Но особенно интересна в его письме Жаботинскому, если говорить об автонарративной стороне, упругая мысль о долге, своеобразный акафист «так надо». Ср. в приводившемся в И: 5 письме тому же Жаботинскому (от 5 февраля 1916):

Горы работы. Это доставляет мне много. Бьюсь как рыба о лед. Но выбьюсь все-таки. Падать душой не приходится. И <В>ас подбадривать тоже нечего. Надо.

Или в письме к А.М. Беркенгейму от 30 сентября 1922 г., которое полностью будет приведено ниже:

Sacher действует как мой представитель. Никаких сношений по этому поводу с Сион<истской> орган<изацией> ни в Пал<естине>, ни в Лондоне, никаких частных писем по этому поводу с Вейцм<аном> или наш<ими> он иметь не может. Это очень важно и является моим категорическим требованиям. Почему? – долго ему сейчас объяснять. Но так нужно.

Этот изоблюбленный рутенберговский оборот, к которому он зачастую прибегал в эпистолярной риторике (надо полагать, что то же случалось и в обычном речевом обиходе), появляется даже в тех ситуациях, которые вроде бы мало для этого подходят, типа письма бывшей жене от 27 февраля 1921 г., где он предлагает ей оформить, легализовать развод, поскольку

при советском режиме это сделать легче. Сделай. Так надо (см. II: 4).

«Так надо» имеет здесь странную смысловую семантику как будто бы кем-то заповедованного свыше долга, хотя понятно, что если кто и устанавливает в данном случае строгую обязательность между супругами, то это сам Рутенберг, превыше всего чтящий железное подчинение человека великому закону необходимости. Ср. еще в приводившемся выше (II: 3) его письме Горькому от 3 апреля 1925 г.:

Как ни стараюсь, а глупому слову «должен» до сих пор не разучился.

Закавыченность слова «должен» поддается здесь довольно простой грамматической экспликации, но вот в письме к дочери от 22 июня 1929 г. наличие кавычек грамматически не объяснить. Создается впечатление, что кавычки означают своего рода навьюченную на слово провербиальную вековую ношу (RA):

Последнее время все хвораю. А работы много, т. е. не успеваю справиться с нею. Поэтому чувствую себя постоянно плохо и удрученным, и в голове и на душе у меня пусто и ничего мне не хочется и ничего не надо. А «должен» делать много.

В приведенном письме Жаботинскому бессердечно-требовательное должествование преодолевало все рубежи ригоризма:

А делать будете только то, что по холодному и спокойному расчету целесообразно и полезно. Даже кипятиться будете по холодному расчету. Так надо.

Риторическое заострение – «кипятиться будете по холодному расчету» – было чрезмерным, как кажется, даже для эсеровского дисциплинарного устава. Впрочем, для самого адресата подобная риторика отнюдь не звучала чуждо или раздражающе – партнеры говорили на одном языке. Именно понимание этого обстоятельства, подчеркнем еще раз, водило рукой Рутенберга. В письме он беседовал с единомышленником, втолковывал ему то, что, сложись ситуация иначе, Жаботинский сам не преминул бы объяснить кому-то третьему – поэтому любые директивные перегибы и увлечения были здесь и извинительны, и, так сказать, корректны.

Пожалуй, ни с кем другим из того круга, который принято называть соратниками, единомышленниками и друзьями, Рутенберг не позволял себе такой доверительной откровенности, как с Жаботинским. Их переписка, хорошо представленная в RA и в Jabotinsky Archives (Jl), свидетельствует об этом достаточно красноречиво. Душевно-человеческая близость усиливалась пусть не полным, но все-таки ощутимым сходством политических позиций и ключевых концепций строительства еврейского государства, не идентичыми опять же, но во многом сотрудничающими формами и способами решения проблемы межнациональной арабо-еврейской распри, вообще – близкими по духу подходами к многообразному спектру происходящих в Палестине событий.

При всем том, что Рутенберг был «центрист» и в Эрец-Исраэль за ним закрепилась репутация человека надпартийного (a man above party), стремившегося занять место в стороне от борьбы, «над схваткой», знавшие его люди подчеркивали преобладание в нем ориентации Жаботинского («правых», ревизионистов), нежели противоположного ему по взглядам лидера рабочей партии, «левых» («мапайников») Бен-Гуриона (Dikovskii 1986: 68-9). В 1934 г. Рутенберг предпринял попытку их, Жаботинского и Бен-Гуриона, примирить (см., напр.: Schechtman 1961, И: 247-51), – не его вина, что достигнутое соглашение не было одобрено референдумом Гистадрута (профсоюза).

Позднее, в 1939 г., Рутенберг поддержал деятельность подпольной вооруженной организации ЭЦЕЛ (Irgun tzvai leumi – Национальная военная организация; создана весной 1931 г.), давал на нее деньги (Shaltiel 1990, И: 518). 19 мая 1939 г. он должен был встретиться в Хайфе с руководителем ЭЦЕЛа Д. Разиэлем, арестованным в аэропорту Лода в тот момент, когда он собирался вылететь на эту встречу (Sefer toldot Hahagana 1954-64, III/l: 57; Niv 1965-80, II: 237). Встречу инициировал сам Рутенберг через два дня после публикации Белой книги М. Макдональда, опасаясь, что она вызовет у ЭЦЕЛа законное негодование и приведет к яростному террору против англичан.

Разиэль летел на самолете, принадлежавшем компании Хеврат ха-хашмаль и специально присланном за ним Рутенбергом. Занимая в это время (вторично) пост председателя Ва’ад Леуми, Рутенберг был заитересован в том, чтобы действия ЭЦЕЛа против англичан не переходили определенной черты – об этом он и хотел договориться с Разиэлем. Самолет за главой ЭЦЕЛа был послан, чтобы избежать многочисленных проверок на дорогах, пока тот добирался бы на машине из центра страны до Хайфы и рисковал быть арестованным английской полицией.

Встреча Рутенберга и Разиэля все-таки состоялась. Произошла она через некоторое время в иерусалимском отеле King David, куда по просьбе Рутенберга англичане доставили Разиэля. Рутенберг полагая, что при всех тяжелейших условиях, в которые мандатные власти поставили еврейский ишув в Белой книге, Великобритания в целом играет важную роль в борьбе с гитлеровской Германией, и сейчас не время сводить с ней счеты. Разиэль ответил согласием.

Некоторые из биографов Рутенберга считают, что его политический центризм был связан с усталостью и разочарованием от участия в общественной жизни. Это было своего рода сильнейшей реакцией на революционное прошлое, раскаяние в нем. В результате в Палестине произошло как бы естественное ослабление бурления крови в жилах: принятие политических решений давалось с величайшим трудом, отсюда – сосредоточение в основном на прагматической, деловой стороне и почти полное забвение «словаря политической жизни» (vocabulary of political life) (Lipsky 1956: 127). Центризм Рутенберга, пишет тот же автор, позволял разным политическим силам держать его в своем резерве как «темную лошадку», которую можно будет использовать в подходящий момент.

Если это и так, то следует сказать, что «центристская» позиция оказалась по-своему далеко небезуязвимой, поскольку вызывала двойной огонь – и слева, и справа. Если непростые отношения с «левыми», мапайниками и сионистской Экзекутивой (Вейцманом и пр.) объяснялись тем, что Рутенберг не мог смириться с их чрезмерно уступчивой и соглашательской политикой, то «правые» нередко упрекали его за то же самое, но с более радикальных позиций. Поэтому стремившийся к некоей политической уравновешанности и сбалансированности, в особенности в роли председателя Ва’ад Леуми (Национальный комитет – высший исполнительный орган еврейского ишува в подмандатной Палестине), Рутенберг нередко становился объектом беспощадной критики с обеих сторон.

В бурную политическую жизнь было вовлечено едва ли не все взрослое население ишува. При этом резкость высказываний в жарких спорах никого не смущала – дипломатическая сдержанность и изысканные манеры приживались в Палестине с трудом. Временами нелицеприятная критика исходила от людей, по-житейски крайне Рутенбергу симпатичных – крайне незаурядных лично и социально. Так, принадлежавший к «правому» лагерю известный адвокат и общественный деятель доктор Авраам Вейншал (1893–1968), обозревая годовой срок пребывания Рутенберга на посту председателя Ва’ад Леуми, атаковал его в довольно острой статье, хлестко названной «Живой мертвец» («Hamet ha-hay»):

Подводя ныне итоги <этой деятельности>, мы с горечью констатируем, что Рутенберг знаменует собой силу Еврейского агентства, его обширные возможности. Больше того, неотъемлемую анти-сионистскую часть этого агентства. Вместо того, чтобы быть идеей живого и автономного ишува, г-н Рутенберг олицетворяет сегодня закулисные переговоры и уступки. Вместо того, чтобы его имя обрело связь с финансовой самостоятельностью <Эрец-Исраэль>, оно связано сегодня с фондом помощи – тема, о которой даже неприятно писать. Китайская стена, отделяющая Ва’ад Леуми от ишува, атмосфера секретности, которая заполнила образовавшийся здесь вакуум, – все это также связано с именем Рутенберга. Выясняется, что рутенберговская эпоха была довольно плачевной (Weinshai 1930).

Попытки «центриста» Рутенберга найти выход из глубоких противоречий политической жизни ишува далеко не всегда приносили желаемый результат. Временами складывались ситуации, когда критиковавший «левых» за уступчивость англичанам, Рутенберг, с точки зрения «правых», проявлял ничуть не меньшую слабость и политическую аморфность. Показательно в этом смысле отношение к нему Жаботинского после публикации англичанами Белой книги (июль 1937)21, в которой, на основании выводов королевской комиссии под председательством В.Р. Пиля, принципиально был одобрен план раздела страны на два государства – еврейское и арабское. Посетивший Палестину в августе– октябре 1937 г. Д. Кнут так рассказывал в «Альбоме путешественника» (1938) о том, какую крошечную территорию получали евреи в результате этого дележа:

Что такое Палестина?

Узкая береговая полоска между Средиземным морем и Иорданом. Ничтожная территория, вмещающая при том страшные горы и пески бесплодной иудейской пустыни.

Какова емкость этой страны? Сколько она может вместить евреев? Область догадок – и загадок!

Английская комиссия 1921 года определила Холон (к югу от Тель-Авива) как «мертвую землю», объявив, что «в Палестине нет больше места и для кошки».

Недавно королевской комиссии Пиля показали ту же «мертвую» землю в живом виде – на дюнах поставили прекрасный рабочий поселок (последнее слово урбанизма), распланировали город, заранее насадили в центре его обширные парки…

Кончилось тем, что когда в английской палате кто-то запротестовал против ничтожных размеров площади, отводимой евреям авторами проекта раздела Палестины («Ведь на такой площади можно разместить лишь крошечную часть еврейского народа…»), ему ответил докладчик:

– Почтенный джентльмен плохо знает евреев. Кто-кто, но они сумеют устроиться (Кнут 1997-98,1: 246).

Жаботинский, который не разделял оптимизма английского парламентария, считал, что по отношению к деятельности комиссии Пиля Рутенберг проявил странную и несвойственную ему нерешительность и легковерие в обещания англичан о еврейском государстве. Называя эти обещания «ребяческими расчетами», он писал Рутенбергу 9 августа 1937 г. из Лозанны (RA):

<…> Sor Pietro mio22, Вам это покажется странным, но наше разногласие по вопросу о разделе Палестины really hurts me23. Я как-то не узнаю Вас именно потому, что Вы всегда заняты, не любите болтовни и веры в чудеса. Мне и теперь не верится, чтобы Вы верили в ребяческие расчеты, что поселим много новой публики в чулане, где сейчас уже плотность населения равна германской; или что мыслимо (или даже допустимо!) выселение десятков тысяч арабов, чтобы на их место ввезти евреев, etc., etc. О Негеве даже Вейцман больше не говорит. А у меня пред глазами восточная Европа. Где наш отказ от большого National Home означает:

а) через несколько месяцев после медовой недели – отчаяние среди евреев; б) еще раньше – открытый гитлеризм, т. е. превращение уличного антисемитизма в законный. Не могу себя заставить поверить, что для Вас все это скрыто и неважно. В чем же дело, что с Вами случилось?

<…> Простите за эту епистолу; конечно, я не собираюсь Вас наставлять. Но в первый раз мне просто непонятно и больно за Вас или «через» Вас (как говорят в Одессе).

Несмотря на разногласия, Рутенберг в особенности ценил в Жаботинском, называвшем его лидером «несионистской партии в сионизме», бескорыстно-человеческое, «внеидеологическое» к себе отношение. Но главное – покоряли его ум, талант, врожденное благородство и тот масштаб личности, которого Рутенбергу, по-видимому, недоставало в прочих. Следует думать, что будь на месте вождя ревизионистов какой-нибудь узкий доктринер, сама идеология этой партии потеряла бы для Рутенберга половину своей привлекательности.

Их доверительные отношения выражались, в частности, в отношении к президенту Всемирной сионистской организации X. Вейцману, которого тот и другой ставили не очень высоко. Узнав, что Рутенберг намерен сопровождать Вейцмана в его поездке в США, Жаботинский изо всех сил пытался воспрепятствовать этому. В письме к Рутенбергу, специально написанном по данному поводу, он внушал тому мысль, что такая поездка не добавит ему славы в кругах американских сионистов (RA):

60, Bd Montparnasse

Париж 17.1.1930


Дорогой Петр Моисеевич,


С Новым годом.

Мне пишут из Лондона, что, по тамошним слухам, Вас взяли в Америку вместе с Х<аимом> Е<взоровичем>. Хочу надеяться, что это выдумка. Но если нет – еще раз напоминаю Вам то, что сказал Вам в Иерусалиме в присутствии Шварца. Это была бы непоправимая ошибка. Х<аим> Е<взорович> всегда старался взять с собою в Америку того человека, который в данный момент популярнее его. Это укрепляет его позиции. Нехорошо и грешно теперь укреплять позицию деятеля, каждый шаг которого теперь – яд для сионистского дела. И то, что Вы попадаете в банальное, сто раз измызганное положение его «лейтенанта» (и Z<ionist> О<rganization> A<merica>, и проданная ей печать именно так осветят Вашу поездку), тяжко и непоправимо отзовется на Вашем имени и влиянии. Простите, что даю непрошенные советы, но Вы представляете ишув, к которому я принадлежу и который мечтает видеть в Вас виновника поворота, а не подпевалу старой гнили. Ради Бога не пачкайте себя.

Все-таки надеюсь, что все это басня, и если так – простите.

На днях буду в Лондоне.

Ваш В. Жаботинский

Из лагеря мапайников ближе всех к Рутенбергу был, пожалуй, Б. Кацнельсон, и тоже по чисто личным причинам. Однако столь свободных и доверительных интонаций, как в письмах к Жаботинскому, мы нигде более у Рутенберга не найдем. Вот один – не из самых ярких, но типичных примеров: письмо середины 30-х гг., в котором он информирует Жаботинского о ходе местных дел – репатриации евреев из Германии, новых идеях британского Верховного комиссара, арабской организованности и дезорганизованности евреев и пр. (RA, недатированная копия):

Дорогой Владимир Евгеньевич.

Вернувшись в Палестину опять проболел две недели. С корабля прямо в постель. Старость – «состояние» неизбежное.

За время моего отсутствия из страны <sic> положение наше не улучшилось. Настроение prosperity уже немного подмочено. Хотя посещение кафе и танцев очевидно не изменилось. И спасение еврейских капиталов из Германии в форме привоза «китайских» безделушек, хрусталя, парфюмерии дамской и подобных предметов первой необходимости для страны – продолжается. И мы «обогащаемся». Какой-то экономический кризис несомненно приближается. Знаменитые капиталы начнут перевозиться в Европу (это уже теперь делается, особенно новыми банками, специалистами по немецким евреям). Будет нехорошо. И правительство «поможет» нам нашими же деньгами из общегосударственной, т. е. арабской кассы.

High Commissioner «любим» и арабами, и евреями. Устроил это несомненно талантливо. При помощи этой любви вводит legislative council, который и евреям, и арабам нужен как болячка. Муниципальные выборы прошли скандально. Кажется, на пять лет. И несмотря на блестящие успехи мы, евреи, позорно провалились. А арабы добились огромных успехов. Ввиду их дисциплины и дельных лидеров. Нам думать о таких пустяках некогда было. Заняты все «внутреннимы» трудностями принципиального харатера. На эту тему многое, конечно, сказать можно. Фактическое положение ясно. Оно катастрофично. Во всех направлениях. Злополучный united фронт вопрос жизни и смерти для нас. И как можно скорее. Иначе гибель. В конце сентября в Лондоне будут решаться вопросы огромного для нас значения. Даже Бродецкий24 добьется большего, т. е. меньших цорес25, если будет говорить от имени всех.

Еще раз обращаю Ваше внимание на это.

Выезжаю в конце будущей недели, во всяком случае скоро, в Лондон. Надеюсь, увидимся.

Всего Вам доброго

П. Рутенберг

В мае 1921 г. арабы устроили новый погром – на сей раз эпицентром стал район Тель-Авива-Яффы. Во время беспорядков погиб выдающийся еврейский писатель Иосеф Хаим Бреннер (1881–1921). Рутенберг стал во главе обороны Тель-Авива. О его деятельности в этом качестве существуют воспоминания Мани Вильбушевич-Шохат, упоминавшейся в I: 3. М. Вильбушевич-Шохат еще с российских времен подозревала Рутенберга в неправедном суде над Гапоном и играла роль едва ли не «палестинского Манасевича-Мануйлова», знаменитой «Маски», автора версии о том, что в деле убийства священника-провокатора замешаны какие-то «темные» расчеты – сведение счетов с нежелательным свидетелем или конкурентом. В воспоминаниях о днях кровавого арабского разгула в мае 1921 г. она писала о Рутенберге:

Рутенберг в эти дни назначил себя самого руководителем обороны Тель-Авива и его окрестностей. Он давал нам разные распоряжения, не имея даже минимального представления о том, что происходило вокруг, и без всякого анализа создавшегося положения. Главным требованием было эвакуировать жителей из тех мест, в которых, по его мнению, недоставало оружия и людей для защиты. Так, он потребовал покинуть Микве-Исраэль, а также лагерь, в котором располагался гдуд ха-авода неподалеку от Петах-Тиквы, и сосредоточить основные силы в Тель-Авиве. Фактически это был приказ. Или руководящее требование. Мы, группа добровольцев, состоявшая в основном из членов организации ха-шомер, кто сразу же после начала беспорядков образовал отряд обороны города, воспротивились этому решению. Принцип, который мы отстаивали, сводился к тому, чтобы не оставлять ни одного из тех мест, где началось строительство еврейского ишува. Мы не спорили с Рутенбергом. Делали вид, что подчиняемся ему, дабы не поколебать его авторитет, но действовали так, как считали нужным (Goldstein 1991:151).

Помимо общей – на фоне смерти Гапона – нелюбви к Рутенбергу, в столкновении с ним в мае 1921 г. сыграл свою роль конфликт хаганы и ее предшественника ха-шомер – организации, созданной репатриантами 2-й алии и выполнявшей в 1909–1920 гг., до возникновения хаганы, функции еврейской самообороны. Ха-шомер фактически основал и возглавлял муж Мани Исраэль Шохат (1886–1961), принявший также участие в организации хаганы, но затем из-за несогласия с теми принципами, на которых основывалась ее деятельность, вышедший из состава руководства. Одним из тех, кто в наиболее острой форме противостоял И. Шохату, был молодой и напористый Элиягу Голомб (1893–1945), руководивший в хагане группой милиции, набранной из наиболее отчанных и стойких еврейских ребят. Э. Голомб принадлежал к поколению «детей» палестинского ишува. В Палестину он был привезен ребенком, в 1913 г. окончил первую еврейскую школу в Тель-Авиве – гимназию Герцлия. Невзирая, однако, на возраст, Голомб, как и члены его группы, и в вопросах идеологии, и по основным проблемам военной тактики расходился с И. Шохатом, требовавшим для группы ха-шомер условий автономного подразделения внутри хаганы.

По-разному относясь к организационным проблемам, те, кто создавал хагану, были едины в одном – молодой еврейской обороне недостает опыта и оружия; первое – дело наживное, для приобретения второго следует сделать все возможное и невозможное. Широко известной стала присказка Голомба:

Когда есть оружие без организации – в конце концов организация сложится, но когда есть организация без оружия – в конце концов нужно распускать организацию (Golomb 1953, I: 224; Sefer toldot Hahagana 1954-64, II/l: 129).

Неприязненные отношения сложились и между группой ха-шомер, с одной стороны, и Рутенбергом как руководителем обороны Тель-Авива – с другой. Ревностно относившегося к тому, когда наряду с его мнением существовало чье-либо другое, Рутенберга, конечно, приводила в ярость независимость поведения супругов Шохат и их группы. Кроме того, он явно проигрывал им, проведшим в Палестине уже несколько лет, в знании местных условий. О неприятии его «руководящих указаний» или по крайней мере молчаливом сопротивлении ему красноречиво свидетельствует приведенный фрагмент из Маниных воспоминаний (см. также: Sefer toldot Hahagana 1954-64, II/l: 123; И/2: 1274). Однако личной неприязнью дело не ограничивалось.

За майскими 1921 г. событиями последовала довольно запутанная история, в которой отразились многие противоречивые стороны жизни молодого еврейского ишува вообще и характера Рутенберга, занявшего в нем лидирующие позиции, в частности. Речь идет о понаделавшей много шума поездке Мани Шохат в США с целью сбора денег для покупки необходимого хагане оружия.

По прошествии лет Маня говорила, что сама эта поездка была официально санкционирована Рутенбергом:

Сам он на какое-то время покинул Палестину и оттуда распорядился телеграммой, чтобы я немедленно отправлялась <в США>26. Я понимала, что группа Брандайза27 поможет мне только в том случае, если казначеем созданного фонда, существование которого должно было храниться в строжайшей тайне от англичан, станет абсолютно им <Брандайзу и его людям> доверенное лицо. Я предложила Генриетте Сольд28 стать казначеем, и та согласилась. Но за несколько часов до отплытия Генриетта Сольд мне сообщила, что отменяет нашу договоренность: как президент «Хадассы» она не имеет морального права заниматься нелегальной деятельностью, поскольку, если вдруг ее роль обнаружится, это может нанести урон престижу «Хадассы» в Америке (Goldstein 1991: 154).

Далее Маня рассказывала о том, как Рутенберг, с чьим мнением американо-еврейские круги серьезно считались, просил из «политических соображений» на время прервать деятельность по отправке оружия.

Мы находимся перед утверждением Декларации Бальфура, – по словам Мани, писал Рутенберг в письме, обращенном к «группе Брандайза», – и если что-либо обнаружится, это может принести большой вред (там же).

Маня, по ее словам, была потрясена: ей казалось, что Рутенберг сошел с ума. А спустя некоторое время выяснилась причина отказа Г. Сольд от ее предложения. Как считала Маня, когда Рутенберг, вернувшись в Эрец-Исраэль, узнал о том, что обошлись без него и что не он будет главным распорядителем фонда, его обиде и раздражению не было границ. И тогда он решил вмешаться и нарушить своим авторитетным словом налаженное дело. Рутенберг, заключает Маня,

верил в успех лишь тех предприятий, где победителем являлся он один, и вел себя в соответствии со своим характером и своими амбициями. Если деньги добыты Шохат или Бен-Цви, это не может привести к положительному результату. И поскольку его принципом было – для достижения цели все средства хороши, в этом деле он избрал принцип самый резкий. И чтобы все полностью прекратить без лишних споров, послал <в США> упомянутое выше письмо (там же).

Изложенная здесь версия Мани Шохат, как вообще всякая версия, должна быть, безусловно, принята во внимание. Однако поскольку в ней правда переплетена с полуправдой, а некоторые истинные мотивы ее деятельности аккуратно замалчиваются и основное обвинение ложится на ненавистного ей Рутенберга, следует придать этому рассказу более панорамный и более объективный характер.

Официальной целью Маниной поездки в США, куда она должна была отправиться не одна, а вместе с Берлом Кацнельсоном, был сбор денег для организовавшегося в Эрец-Исраэль Рабочего банка (Bank ha-poalim) и финансирования экономики, которая находилась в крайне плачевном состоянии. Одним из главных инвестиционных центров была поднимаемая Рутенбергом гидроэнергетика (Shapira 1984: 117).

В США Маня уже однажды побывала, это было в 1907 г., когда она предприняла поездку из Палестины для аналогичного сбора средств на оружие, но в тот раз не для обороны ишува, а для еврейской самообороны в России.

Кацнельсон сначала отправился в Прагу, где 10 июля участвовал в заседании Комиссии Поалей-Цион.. Среди других там, между прочим, обсуждался вопрос о строительстве Рутенбергом электростанции на реке Яркон. В сентябре Берлу предстояло участвовать в 12-м Сионистском конгрессе, который должен был состояться в Карлсбаде. Находившаяся в Париже и потерявшая с ним связь, Маня стала разыскивать Кацнельсона через Палестину. С этой целью 23 июля 1921 г. она написала письмо помощнику Рутенберга Икутиэлю Багараву29, в котором с дальним тактическим прицелом, понимая, что для американского вояжа ей понадобится поддержка, передает горячий привет его всесильному боссу (Shochat 2005:106). К самому Рутенбергу, однако, Мане пришлось обратиться гораздо раньше, чем она предполагала. Уже через несколько дней, 4 августа, безнадежно застрявшая в Париже из-за ограниченного въезда в Америку, Шохат была вынуждена просить его о помощи:

Здравствуйте, Рутенберг.


Попала в глупую историю, из-за того что Берл Каценельсон <sic> не соизволил до сих пор отвечать на письма. Я не попала в Америку третьего числа, т. е. вчера, ибо думала 6/8 встретиться с Берлом. Вчера же, после отхода парохода, получаю извещение, что Берл остается здесь до после конгресса и в то же время получается телеграмма из Америки в Cunard Line, что процентная норма на август переполнена для пассажиров Палестины и до сентября никто не может быть взят на пароход. А т<ак> как я не взяла с собой из

Палестины документа, что я не эмигрант, то, следовательно, надо сидеть до октября. Это абсурд. Я здесь никакой пользы принести не могу. У меня в Европе связей нет, а в Америке очень хорошие. Вся моя надежда в Америке, что я убежду <sic> «Vorwerz» помогать нам для палестинских дел. Без «Vorwerz» мы в Америке сделаем гроши, и овчинка выделки не стоит. Для этого мне Берл не нужен, он в этом помочь не может. Я приготовлю почву до его приезда в разных областях. Не могу я здесь в письме объяснять этого. Да и Вы длинных разговоров не любите.

Для того, чтоб я могла уехать теперь, я должна получить от американского посольства письмо, удостоверяющее, что я еду в Америку по делам рабочего Банка (можно выдумать и другое дело), вернусь через 3 месяца и к процентной норме не отношусь. Я вчера же ночью из Шербурга отъехала в Париж, чтоб здесь через протекцию получить таковое письмо. Но оказалось, что люди, могущие мне это сделать, уехали из Парижа. Остается только надежда на Вас. Вы можете через Zioniste Comission получить такого рода свидетельство, удостоверить в американском амбасаде и прислать сюда, в Париж. <…>

Теперь судьба моя в Ваших руках. Помогите.

Если я поеду через месяц, я теряю главного моего приятеля из «Vorwerz», он уезжает в Европу, кажется, в Россию.

Жду заступничества Вашего.

Крепко жму руку Вашу с чувством искренней привязанности.

Маня30

Последняя фраза о привязанности была чистым блефом: ничего подобного к Рутенбергу Маня, конечно, не испытывала. Тот наверняка это хорошо чувствовал, однако в интересах дела («так надо») умел становиться выше личных симпатий или антипатий. Так или иначе Маня в Америку попала.

Несмотря на то что Рутенберг способствовал этой поездке (а по словам Мани, был даже ее инициатором), впоследствии он действительно попытался дискредитировать Шохат в глазах американо-еврейской общественности, и для этого имелись веские причины. Помимо тех, что упоминает Маня: официальной – не дать англичанам повода для недовольства перед решением Лиги Наций об утверждении их мандата на Палестину31, и той, что она выдвигает в качестве основной: ревностное отношение Рутенберга к чужим успехам, якобы оттесняющим его на задний план, была еще одна, о которой Шохат умалчивает. Но именно эта причина главным образом и вынудила Рутенберга пойти на беспрецедентный шаг: лишить кредита доверия лицо, выполнявшее по существу общее и нужное дело. Он подозревал Маню (и ее мужа), и не без основания, в сепаратистских настроениях – в том, что под маркой сбора пожертвованных американскими евреями денег на оружие для хаганы Шохаты фактически закупали оружие для ха-шомер. Эти подозрения возникли не у одного Рутенберга, их разделял и Э. Голомб, который находился в состоянии острой полемики с супругами Шохат и их товарищами по ха-шомер как по вопросам идеологическим, так и по вопросам, связанным с обороной ишува (Shochat 2005:107).

Одним из поводов, усугубивших подозрения Голомба, послужил так называемый инцидент с ульями. Оружие отправляли в Палестину в ульях с двойными стенками. Партии прибывали на пароходе в Хайфу, и их разгрузкой занимался кооператив «Кармель», которым руководил бывший член ха-шомер Ицхак Розенберг. Груз предназначался для Йегуды Вольфзона, в прошлом также члена ха-шомер. Во время одной из разрузок, 17 декабря 1921 г., ящик, в котором находились улья, упал со спины рабочего-араба на землю, разбился, его содержимое вывалилось на землю. Разразился шумный скандал – о нелегальной транспортировке евреями оружия узнали и арабы, и англичане. 300 пистолетов и 17 000 патронов были конфискованы. Розенберга арестовали, но за отсутствием доказательств его замешанности в этой незаконной акции вскоре отпустили. Однако главное заключалось в том, что Голомб о прибытии партии оружия ничего не знал, и о ней ему фактически стало известно только благодаря этой случайности (см. об этом: Sefer toldot Hahagana 1954-64, II/l: 130; Shochat 2005: 108).

Чтобы воспрепятствовать сепаратистской деятельности супругов Шохат, Голомб послал в Вену (закупка оружия для Эрец-Исраэль осуществлялась через Вену) доверенных ему людей – Моше Шертока32 и Дова Хоза33, проследить за происходящим на месте, а затем, во второй половине декабря 1921 г., отправился туда сам.

Сепаратизм Исраэля и Мани Шохат проявлялся и в дальнейшем: так, в 1925 г. Исраэль вел тайные переговоры с Москвой

о сотрудничестве своей группы с советской разведкой (эти переговоры не увенчались успехом), а собственный оружейный склад «ха-шомерники» хранили в тайне вплоть до 1929 г. (см.: Краткая еврейская энциклопедия 1976–2005, IX: 737, X: 304), хотя сама эта организация официально прекратила свое существование еще в 1920 г.

Именно желанием сорвать планы сепаратистов объяснялось то, что Рутенберг, лично знавший Г. Сольд, напрямую обратился к ней с просьбой прекратить оказывать какую-либо помощь Вильбушевич. Его письмо к Сольд обнаружить не удалось, однако в RA имеется ее ответ:

Jerusalem

November 3,1921

Mr. P. Ruttenberg <sic>

Jerusalem


Dear Mr. Ruttenberg:

I am receipt of your letter of November 1. You have been correctly informed, I wrote to two of my friends concerning Mania Shochat. One letter was addressed to Miss Seligsberg, under date June 20. The other letter was addressed to Mrs Guggenheimer, under date June 21.1 am attaching copies of the letters. Judge for yourself whether I have interfered in matters of delicacy and importance without consulting the persons I know to be competent therein.

I am bound to tell you, however, pacifist though I was during the whole of the Great War, what is happening here is beginning to produce a revolution in me. I should be glad to have the opportunity of speaking to you on the subject.

As for Mania Shochat, I have such deep admiration for her that even where she and I cannot walk the same path, I am ready to say that the reasons for her walking along her road must be as cogent as mine for walking along mine. More of this, too, when I see you.

Very truly yours,

Henrietta Szold34

Из этого письма трудно, да и, как кажется, невозможно заключить, что первоначальный отказ Г. Сольд стать казначеем фонда по приобретению оружия как-то был связан с Рутенбергом и его обращением к ней. Скорее напротив, Сольд, хотя и в лаконичной форме, но достаточно внятно дает ему понять, что Маня внушает ей «глубокое восхищение» («deep admiration»). Ее отказ, судя по всему, действительно был вызван опасением, что эта история может приобрести огласку и в таком случае иметь для нее неприятные последствия: как отнесутся, если узнают, к акции закупки оружия в руководимой ею «Хадассе», основная цель которой состояла в содействии здравоохранению и просвещению в Эрец-Исраэль?

Однако через некоторое время, когда в ноябре 1921 г. в связи с 4-й годовщиной Декларации Бальфура арабский террор вспыхнул вновь, президентша «Хадассы» свое решение изменила: чувство еврейского патриотизма возобладало в ней над всякими иными чувствами, и уж во всяком случае над теми личными распрями, какими ей могли представляться отношения Рутенберга и Шохат. Нужно полагать, что именно этот смысл имеют ее слова о произошедшей в ней революции.

Маня, конечно, была недалека от истины, когда писала, что Рутенберг всячески стремился воспрепятствовать успеху ее миссионерской деятельности в США – главную причину этого мы попытались объяснить. Но он был далеко не единственным, кого сильно смущало то обстоятельство, что во главе важнейшего финансового проекта, связанного с жизненно важной для Эрец-Исраэль темой – закупкой оружия для обороны ишува, – может оказаться такая авантюристическая личность, как Вильбушевич-Шохат. Еще одним ярым противником Мани и ее деятельности в США был X. Вейцман, избранный за год до этих событий президентом Всемирной сионистской организации. На роль того, кто взял бы под контроль все стекавшиеся на хагану средства, он выдвигал инженера М. Новомейского (см. о нем прим. 30 к I: 3), который и был в это время казначеем хаганы. В одном из писем, адресованных «группе Брандайза» от 21–22 октября 1921 г., Вейцман писал:

Cannot concur <in> employing <of> Shochat as desirable (Weizman)35.

Правда, с самим Вейцманом Л. Брандайз и его группа находились в состоянии конфликта из-за несогласия с принципами деятельности Всемирной сионистской организации. Столкновение произошло на Лондонской сионистской конференции в 1920 г., где Брандайз изложил свой план экономического развития Эрец-Исраэль, который был отвергнут. Этот спор, затрагивавший самые основы сионистской политики, продолжался и в дальнейшем: Брандайз подвергал главный орган сионистов суровой критике за то, что он оставляет в стороне решение наиболее первостепенных и существенных проблем, к которым он относил энергичную подготовку экономических условий в Эрец-Исраэль для массовой алии. План Рутенберга по ее электрификации, естественно, принадлежал к одному из главных в перечне таковых условий. Однако, несмотря на натянутые отношения с Вейцманом, Брандайз, судя по всему, поддержал его требовательную просьбу относительно Мани Шохат – в таком тонком вопросе, как сбор денег, любой негативный сигнал воспринимался с двойной настороженностью.

На фоне этой разрушительной работы по отношению к миссии Шохат в Америке неожиданной и в конце концов спасительной поддержкой явилось поведение Голомба, который, несмотря на свои жестокие споры с организацией ха-шомер, все-таки полагал, что Маня делает за океаном дело большой важности. 23 января 1922 г. он просил М. Шертока, который учился в Лондоне, добиться от Вейцмана письма в ее поддержку, чтобы снять отрицательное впечатление, произведенное на «группу Брандайза» письмом Рутенберга. По всей видимости, Голомб не очень отчетливо представлял себе отношение к Мане президента Всемирной сионистской организации и не знал о том, что Вейцман уже высказал о ней свое отрицательное суждение. Ясно, что из миссии Шертока ничего путного выйти не могло.

Несмотря, однако, на негативную реакцию, которую вызвала деятельность Вильбушевич по сбору средств в Америке, и активное ей сопротивление со стороны Рутенберга, Вейцмана и др., ей удалось собрать свыше 20 ООО долларов – сумму по тем временам немалую. Эти деньги составили общий фонд Исраэля Шохата и Элиягу Голомба – двух враждующих лидеров хаганы, делавших одно общее дело.

Бывший вместе с Маней в США Б. Кацнельсон практически никакого участия в сборе «оружейных» средств не принимал. Его отношения с Рутенбергом вообще носили совершенно иной, противоположный Маниному, характер. Но об этом речь пойдет в следующей главе.

______________________________________________

1. Syrkin 1919: 3.

2. Рональд Сторрс (Ronald Storrs; 1881–1955) родился в семье священника. Его служебная карьера была целиком связана с Ближним Востоком, Средиземноморским регионом и Африкой, где в те годы властвовали англичане (Сторрс говорил о себе: «anima naturaliter Levantina»): служил на египетской таможне (1904-9), затем – секретарем по делам Востока в штаб-квартире в Каире (1909-17); с 1917 по 1920 – военный губернатор Иерусалима; в 1920-26 – губернатор (позднее – окружной комиссар [District Commissioner]) Иерусалима; в 1926-32 – губернатор Кипра; в 1932-34 находился в северной Родезии, где при загадочных обстоятельствах стал инвалидом.

3. При этом Сторрс здесь же, ничего не утаивая, вспоминает о том, как однажды ему пришлось «to offer both men the alternative of disarming or being put under arrest» (предложить им обоим <т. е.

Жаботинскому и Рутенбергу> или сложить оружие, или отправиться под арест) (Storrs 1937: 440, то же: 1939: 433).

4. Как пишет исследователь этой проблемы,


сразу после вспыхнувшего погрома к Сторрсу явились Жаботинский и Рутенберг в качестве представителей хаганы. Признав, что имеют в своем распоряжении подготовленных людей, владеющих оружием, они потребовали разрешить использовать их с целью обороны еврейских кварталов. Это требование было отклонено. Не располагая в Иерусалиме постоянно действующими полицейскими формированиями, английская администрация делала ставку исключительно на армию. Было решено не рассредоточивать солдат среди множества узких и извилистых улочек Старого города, а создать живой кордон вокруг городских стен, чтобы воспрепятствовать всякому, кто захотел бы проникнуть внутрь. Самим войскам было также запрещено входить в город. Результатом этого стало то, что погром не прекращался и его жертвами прежде всего оказались старики, женщины и дети. Несколько погромщиков были убиты выстрелами с крыш еврейскими снайперами. Однако активистов еврейской самообороны англичане арестовывали. Задержаны были и представители Сионистского комитета, пытавшиеся передать тем, кто находился внутри городских стен, продовольствие и медикаменты (Wasserstein 1978: 65).


5. Хадж Амин эль Хусейни стал иерусалимским муфтием в 1921 г. Годы спустя, в 1940 г., Рутенберг на секретной встрече в Лондоне с Р. Локкартом предложит физически его ликвидировать как главное препятствие на пути добрососедских отношений между евреями и арабами в Палестине (см. об этом в V: 1).

6. Лео (Арье Лейб) Моцкин (1867–1933), деятель сионистского движения; один из инициаторов создания Комитета еврейских делегаций на Парижской мирной конференции и его руководитель; глава Исполнительного комитета (Экзекутивы) Всемирной сионистской организации (1925-33). Составитель классической книги о еврейских погромах в России («Die Judenpogrome in Russland», Köln, 1909), в которой большое внимание уделялось вопросам самообороны, а также редактор книги «Les pogroms en Ukraine sous les gouvernements ukrainiens (1917–1920)» (Paris, 1927), посвященной погромам на Украине в годы гражданской распри.

7. CZA А 126/501.

8. Спустя много лет показания Рутенберга были опубликованы в переводе на русский язык, см.: Бен-Хорин 1932. Здесь приведены в нашем переводе.

9. Д-р М.Д. Идер (1865–1936), член Ва’ад-Гацирим, см далее.

10. Ва’ад-Гацирим (доел.: ‘Совет представителей (делегатов)’ – Сионистская комиссия – орган, возглавлявший и координировавший в 1918-21 гг. сионистскую организацию в Эрец-Исраэль. Предложение о его создании выдвинул X. Вейцман 6 ноября 1917 г., он же стал первым председателем (с октября 1919 до ликвидации в сентябре 1921 г. возглавлялся М. Усышкиным). Образован решением правительства Великобритании как «консультативный орган при британской администрации в Палестине по всем делам, касающимся евреев или могущим повлиять на создание национального очага для еврейского народа». По решению 12-го Сионистского конгресса, деятельность Ва’ад-Гацирим была прекращена, а его функции переданы в образовавшееся бюро Правления Всемирной сионистской организации в Иерусалиме.

11. Русское подворье – квартал в центральной части Иерусалима, пространственным фокусом которого является собор св. Троицы. Квартал был приобретен Россией в середине XIX в., и здесь было устроено подворье для приезжающих в Святой город русских паломников – гостиница, постоялый двор, больница, богадельня и пр. В годы британского мандата все здания Русского подворья были приспособлены под административные учреждения, включая тюрьму. После Второй мировой войны, когда в стране нарастало еврейское антибританское движение, Русское подворье было окружено рядами колючей проволоки и превращено в военный опорный пункт, который местные жители прозвали «Kiriat-Bevin» (Бевин-град) – по имени английского министра иностранных дел Э. Бевина (1881–1951).

12. Несмотря на международное признание британского мандата, противодействие палестинских арабов и антисемитские выступления в самой Англии тормозили принятие необходимых политических решений и инициатив. Сопротивление было такой силы, что палата лордов оказалась даже вынуждена в конце июня 1922 г. принять решение об аннулировании мандата (это решение было вскоре отменено парламентом с большим перевесом голосов: 292 против 31), и 1 июля английское правительство опубликовало постановление о мандате, в котором легализовались регулирующие его государственные механизмы.

13. Верховный комиссар (High Commissioner) сэр Герберт Самюэль (Herbert Samuel; 1870–1963) появился в Палестине в начале июля 1920 г. В данной связи исследователь пишет:

Верховный комиссар сэр Герберт Самуэль прибыл в Яффо в июле 1920 г., одетый в белый парадный китель с золоченым шнурком и в стальном остроконечном шлеме колониального правителя на голове. Несмотря на этой бравый вид, больших шансов на успех у него не было. Как еврей, чья позиция поддержки сионистов была хорошо известна, он сразу же вызвал подозрительное отношение со стороны арабов. Хотя вряд ли приходилось рассчитывать на то, что он мог бы удовлетворить эйфорические ожидания евреев. Как администратор, у которого отсутствовал опыт жизни в британских колониях и знание арабского мира, он ступал на территорию, имевшую весьма зыбкие очертания (Shepherd 1999: 56)

14. Любопытно, что Р. Сторрс, который во всем этом деле сыграл не последнюю роль, в письме к Жаботинскому от 30 июля 1920 г. трогательно интересовался здоровьем его сына Эри:


I hope the boy is better now (JI8/3 – 1 a).


15. Та же дата стоит под черновиком письма-обращения в Ва’ад-Гацирим (см. о нем далее), в котором Рутенберг сообщает о своем отъезде и пишет о том, что расходы, предоставленные в его распоряжение «для целей самообороны», пересланы им для «контроля г. С<околову?> с распоряжением предоставить эти отчеты со своими замечаниями Вам» (.RA).

16. Нам неизвестны в отношениях Рутенберга и Жаботинского какие-то еще столь же откровенные случаи наставническо-критических монологов. Однако совершенно естественно, что глубокое взаимное уважение, которое они питали один к другому, не отменяло чувства критической интерпретации слов и действий друг друга. Укажем в качестве иллюстрации на оставшуюся, разумеется, Жаботинскому неизвестной реакцию Рутенберга на следующий фрагмент из его письма (от 19 мая 1935 г.), в котором он рассказывал о Еврейской морской школе в Чивитавеккии и восхищенно писал о начальнике школы итальянском капитане Никола Фуско как примере редкого юдофильства (RA):


Отношение к нашим <еврейским кадетам в школе> прекрасное; глава школы, капитан Fusco, «кандидирует» на Пат<т>ерсона, и, по-видимому, искренне. Чтобы за этим были какие-либо намерения to rope us into something more ambitions – не думаю. Пока не чувствуется. Что чувствуется – это обычное теперь в Италии желание очаровывать заграницу; а главное – просто очень серьезный интерес к хорошей группе молодежи.


Рутенберг отчеркнул это место в письме и резюмировал: «Наивно».

Английский военный инженер полковник Джон Генри Паттерсон (1867–1947), символ юдофильства в еврейских кругах, стоял во главе Еврейского легиона (Отряда погонщиков мулов).

О Еврейской морской школе в Чивитавеккии см.: Хазан 2007с: 203–231.

17. Ср. в статье Рутенберга «Еврейские беды – хороший бизнес» (Di varhayt. 1916. 12 августа):


Его величество еврейский народ сильнее, чем его сиятельство еврейский министр или еврейский миллионер.


18. Парафраз известного выражения из сатиры Лукиана: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав».

19. «Гатиква» – надежда (иврит) – гимн сионистского движения, с 1948 г. государственный гимн Израиля (сл. Н.Х. Имбера); здесь в смысле – утопической надежды.

20. Письмо приводится по копии, хранящейся в // 8/3 – 1а. Впервые опубликовано в: Хазан 2006b: 319-26.

21. Белой книгой назывался отчет о политических мероприятиях английского правительства, представляемый парламенту. Известно всего шесть таких книг, в которых фигурировала Палестина: Белая книга Черчилля (1922); Белая книга Пасфилда (1930); Белая книга от июля 1937 г., о которой идет речь; Белая книга от ноября 1937 г.; Белая книга от ноября 1938 г. и Белая книга Малькольма Макдональда (май 1939).

22. ‘Мой синьор Петр’ (итал.).

23. ‘действительно задело меня' (англ.).

24. Ашер (Зелиг) Бродецкий (1888–1954), английский сионистский деятель, профессор математики. Родился в Украине, но с 5 лет жил в Лондоне. Обучался в Кембриджском и Лейпцигском университетах. Защитил диссертацию на степень доктора математики. Преподавал в Брюссельском, а затем в Лидском университетах (1920–1949). В 20-40-е гг. глава Сионистской организации Англии и один из руководителей Всемирной сионистской организации, член правления Еврейского агентства. С 1935 по 1950 г. президент Всемирного совета Маккаби (еврейское спортивное общество), после этого – почетный президент. Президент Еврейского университета в Иерусалиме (1949-52).

25. ‘бед, несчастии (ашкеназит, идиш).

26. Речь идет об июле 1921 г., когда Рутенберг находился в Лондоне в связи с решавшимся там вопросом об электрической концессии (см. об этом в следующей главе).

27. См. И: 5.

28. Генриетта Сольд (Henrietta Szold; 1860–1945), основательница и первый президент женской американо-еврейской организации «Хадасса».

29. Родившийся в России Икутиэль Багарав (1894–1980) был привезен в Палестину в 1905 г., в девятилетием возрасте. Принадлежал к первому выпуску еврейской школы в Тель-Авиве – гимназии Герцлия (1913). В годы Первой мировой войны был добровольцем в турецкой армии. Один из членов отряда хагана Жаботинского-Рутенберга. Разглядев его среди сверстников, Рутенберг в 1921 г. взял Багарава себе в помощники; эту роль тот исполнял до последних дней основателя и руководителя Хеврат ха-хашмаль. После смерти Рутенберга до 1959 г. продолжал работать в руководстве электрической компании.

30. State Archive of Israel (Jerusalem). Ben-Zvi Collection. P 2120/33.

31. О том, что Рутенберг был глубоко озабочен предстоящим решением и делал все от него зависящее, чтобы повлиять на него, свидетельствует его письмо А.М. Кулишовой от 20 декабря 1921 г., приведенное в II: 3.

32. Моше Шерток (Черток; с 1948 г. – Шарет; 1894–1965), израильский политический и государственный деятель. В Палестину был привезен в детском возрасте. В первой половине 20-х гг. учился в лондонской Школе экономических и политических наук. По возвращении в Эрец-Исраэль работал в социалистической газете «Davar» (в 1929–1931 гг. редактировал еженедельное приложение к ней на английском языке). К идеям Рутенберга об использовании гидроэнергетических ресурсов Палестины первоначально отнесся с недоверием (Shapira 1984: 117). С 1931 г. – секретарь Еврейского агентства {сохнут). В 1933 г. избран главой его политического отдела (одна из ключевых должностей в Эрец-Исраэль) и оставался на этом посту до образования государства Израиль. Впоследствии занимал посты министра иностранных дел (1948–1956); короткий период (с 25 января 1954 по 3 ноября 1955) был главой правительства. В последние годы жизни – директор издательства «Ат oved».

33. Дов Хоз (1894–1940), общественный деятель в Эрец-Исраэль, один из лидеров рабочего движения. Привезен в Палестину в 12-летнем возрасте. Вместе в Э. Голомбом, И. Багаравом и др. составлял первый выпуск гимназии Герцлия. В годы Первой мировой войны, как и Голомб, записался добровольцем в турецкую армию, дослужился до чина офицера. После объявления Декларации Бальфура (ноябрь 1917 г.) дезертировал из турецкой армии, за что был заочно приговорен к смертной казни. В 1918 г. вступил в Еврейский легион. В годы британского мандата являлся одним из основателей и руководителей профсоюзного движения. Был женат на сестре М. Шертока (вместе с ней и дочерью разбился в автомобильной катастрофе).

34. Перевод:


Дорогой г-н Рутенберг:

Я получила Ваше письмо от 1 ноября. Ваша информация совершенно верная: относительно Мани Шохат я написала двум своим друзьям. Одно письмо, датированное 20 июня, было адресовано мисс Зелигс-берг, другое, от 21 июня, – мистеру Гугенхаймеру. Я прилагаю копии этих писем. Судите сами, вмешивалась ли я в дела столь деликатные и важные, не посоветовавшись с людьми, в них компетентными.

Я обязана сказать, однако, что хотя я в течение всей Великой войны принадлежала к пацифистам, то, что случилось здесь, произвело во мне революцию. Я была бы рада иметь случай поговорить с Вами об этом.

Что касается Мани Шохат, я пребываю от нее в столь глубоком восхищении, что полагаю: тем путем, которым идет она, я пройти бы не сумела. Я готова сказать, что мотивы ее действий, должно быть, столь же убедительны, как и мотивы моих. Об остальном – когда увидимся.

Преданная Вам,

Генриетта Сольд


35. Не можем согласиться с использованием Шохат как нежелательной <персоны> (англ.).

Глава 3

Игра мирового значения

…Я полагаю, что электрический свет открыт вовсе не для того, чтобы несколько богачей освещали свои пышные салоны, а для того, чтобы при его освещении мы решали вопросы человечества. Один из них – и притом вопрос не второстепенной важности – еврейский вопрос. Решая его, мы работаем не только для себя, но для многих других, страждущих и обремененных.

Т. Герцль. Еврейское государство1

Господин Рутенберг! Вы осветили страну ваших предков. В России, где вы показали себя смельчаком, вас поздравляли с тем, что вы боролись с тьмой. Здесь арабы обвиняют вас в том, что вы украли у них воду.

А. Лондр. По следам Вечного жида2

В своей книге «La juif errant est arrive» (Paris, 1930), переведенной в том же году на русский язык под названием «По следам Вечного жида», Альбер Лондр, совершивший в конце 1920-х гг. исследовательско-приключенческую поездку по миру с целью проследить за жизнью Вечного жида и побывавший в Восточной Европе и Палестине, обращается к переселившимся туда евреям, и в частности к Пинхасу Рутенбергу, – эти слова-то и приведены выше в качестве одного из эпиграфов.

А. Лондр, вероятно, знал о том, что Рутенберг послужил Л.Н. Андрееву прототипом героя повести «Тьма», и именно этот смысл (или, скажем, аккуратней: и этот тоже), по-видимому, лежит за его словами о борьбе с тьмой. В одном из своих монологов исповедующийся перед проституткой герой достигает верхних нот в выражении извечного соперничества света и тьмы:

Зрячие! Выколем себе глаза, ибо стыдно… ибо стыдно зрячим смотреть на слепых от рождения. Если нашими фонариками не можем осветить всю тьму, так погасим же огни и все полезем в тьму. Если нет рая для всех, то и для меня его не надо – это уже не рай, девицы, а просто-напросто свинство. Выпьем за то, девицы, чтобы все огни погасли. Пей, темнота! (Андреев 1913, II: 171-72).

Другая ипостась упоминаемой им борьбы связана с деятельностью Рутенберга в Палестине в качестве основателя и главы электрической компании. Строительство гидроэлектростанций в этом небогатом водными ресурсами крае хотя и преподносится, в соответствии с замысловатой арабской логикой, в виде образа кражи воды, но, безусловно, ассоциируется с прогрессом, а в рассказанной в дни 60-летия Рутенберга на страницах палестинской газеты «Ha-boker» («Утро») забавной истории – вообще напоминает причудливую восточную сказку. Некий Я. Шапиро повествовал в ней о том, что когда в начале 30-х гг. в страну начали приезжать немецкие евреи, бежавшие из гитлеровской Германии, они, как правило, не знавшие иврита, поначалу полагали, что «свет», «электричество» передаются в Палестине словом «Рутенберг» – так часто они звучали как синонимы в речи местных жителей (1939. № 989. 5.02. S. 2). А один из палестинских колонистов, по-видимому, не в силах сдержать рвущегося из груди эмоционального восторга, превратил его в хотя и беспомощные, но искренние вирши (RA):


Посвящается Рутенбергу

И вот, как в первый день творенья,

Сказал Творец «да будет свет».

Так в первую эпоху возрожденья

Пустынной родине Вы дали свет.

И силы новые в нее Вы влили,

Вы две реки соединили,

И, натолкнувшися на гору, ее Вы смыли,

И карту Палестины изменили.

Так гения размах с восторгом созерцая,

Я шлю привет герою наших дней.

На «любви к элетричеству» построены многие метафоры судьбы Рутенберга, однако всего любопытней его собственная попытка воспользоваться одной из них. В повести С. Ан-ского «В новом русле» (Ан-ский 1907), в которой рассказывается о революционизации российского еврейства, чутко зафиксировано появление в еврейском лексиконе новых слов, таких, например, как «организация» (имелся в виду Бунд) или «электрики», т. е. социалисты. «Электриками» их называли потому, что они отрицали существование души и вместо нее якобы признавали некий пар – «электру», с помощью которой живет человек. В дневниковой записи от 12 августа 1932 г. «главный электрик» еврейского ишува, основатель и директор компании Хеврат ха-хашмаль, называет себя «революционером-электриком» (.RA). Это непривычное словосочетание, оставшееся у автора дневника непрокомментированным, в котором сведены воедино его бывший и настоящий «статусы», искушает, кроме прочего, предположением о генетической связи «революционера-электрика» с повестью Ан-ского.

Однако даже если это не так, в любом случае Рутенберг с помощью андреевской «Тьмы» подготовил удачную метафору своей будущей палестинской жизни и деятельности. Повесть, как мы отмечали выше, вызвала яростные споры, и преобладающей была негативная реакция, шедшая из разных, зачастую прямо противоположных лагерей. Одним из тех, кто, наперекор многим, увидел в повести зерна нового гуманизма, был поэт и критик Н. Минский. Споря с Мережковским, с его пониманием андреевской повести как «проповеди самодовольства», «призыва к сладчайшему усыплению в небытии», Н. Минский писал, что

…едва ли во всемирной литературе отыщется другое произведение, в котором чувство самодовольства было бы преодолено до такой глубины, почти абсолютной, как во «Тьме». Может быть, ни в какой другой литературе, кроме русской, этот рассказ не мог бы появиться. В нем заключается завет какой-то новой любви, с культурно-европейской точки зрения, может быть, и непонятной, любви как бы бездейственной и не греющей, а на самом деле, наиболее энергичной и сжигающей (Минский 1909: 216-17).

Понятное дело, Рутенберг прямого отношения к литературно-философским дебатам вокруг повести не имел, но, послужив когда-то Андрееву биографическим импульсом к ее созданию, он уже не мог быть абсолютно независимым от метафорической магмы, в которой неразрывно связывались прототипика и фантазия, реальная жизнь и динамика авторского вымысла.

Тот же Минский, возможно, в полемическом задоре несколько, пожалуй, преувеличивая, писал о том, что

герой «Тьмы» не придуман Андреевым, что этот герой не кто иной, как вся дореволюционная русская интеллигенция, вся русская литература, вышедшая из народа в своих настроениях и вернувшаяся к нему в своей любви (там же: 217).

Нет оснований утверждать, что Минский мог знать о существовании реального прототипа героя андреевской «Тьмы» (хотя такой вариант вовсе не исключен), но даже если его высказывание свободно от каких бы то ни было осложняющих намеков, оно все равно интересно тем, что выводит заглавную метафору рассказа – борьбу тьмы со «светом разума и свободы» – из самых глубин жизни и литературы:

Разве Достоевский не погрузился добровольно во тьму наших «исконных начал», лишь бы быть вместе с народом во мраке суеверия и рабства, чем отдельно от него в свете разума и свободы. Разве Толстой добровольно не ушел в тьму неделания и непротивления, чтобы быть вместе с народом во мраке невежества, чем отдельно от него в свете культуры. Разница между ними и героем «Тьмы» та, что они идеализировали народную тьму, возвели ее в перл созданья, а анархист Андреев идет во «тьму», называя ее тьмою (там же: 217-18).

Овеществление безметафорической победы света над тьмой – некая общая схема рутенберговской жизни. В 1926 г. в Палестине побывала Ирма Линдгейм (1886–1978), сменившая на посту президента «Хадассы» упоминавшуюся выше Г. Сольд. И. Линдгейм описала свой палестинский визит в книге «Бессмертное приключение» (именно так она назвала это свое путешествие) и, в частности, рассказала о том, как в Хайфе стала свидетельницей незабываемого момента, когда вспыхнула первая лампочка:

Мне посчастливилось оказаться в Хайфе, когда там была пущена в ход новая электростанция Рутенберга. Это было потрясающее событие. Внутри изящного бетонного строения стояли громадные безмолвные машины. В уже наступавших сумерках они выглядели подобно отдыхавшим чудовищам. Две керосиновые лампочки отбрасывали световые блики, которые не столько служили источником света, сколько чуточку рассеивали тьму Когда темнота окончательно сгустилась, присутствующие сгрудились в машинном зале. Здесь были сэр Герберт Самюэль, Пинхас Рутенберг, рабочие и сотни тех, кто пришел сюда из простого любопытства. Все были настроены в один лад с происходящим. Ради этого момента стояли в темноте, затаив дыхание. Мотор был запущен, и вспыхнул свет. В Хайфе наступила новая эра. Электричество, энергия, индустрия. Арабы выступили против рутенберговского проекта, но и для них он вскоре обернется радостью, когда они оценят новые возможности, которые он в себе несет (Lindheim 1928: 270-71).

При всех неожиданных изломах рутенберговской судьбы палестинский «крутой поворот» был, как кажется, самым стремительным и непредсказуемым. Там, где у обычных эмигрантов или репатриантов уходят десятилетия на устройство своих дел (поиск работы, установление круга общения, деловых и бытовых контактов и пр.), Рутенберг «поднялся» мгновенно: даже не считая того, что он сразу выдвинулся на первые роли в обороне ишува, главное дело своей жизни в Земле обетованной, с которым до сегодняшнего дня связано его имя, он политически и технически обосновал, основал и устроил в течение каких-нибудь полутора-двух лет.

Безусловно, этот поистине ураганный жизненный ритм должен был кем-то оплачиваться. Больших собственных средств у Рутенберга не было, и все основные расходы на его зарплату и техническую подготовку проекта взяла на себя Сионистская организация (Shaltiel 1990, I: 112). Но сама оперативность в производстве проекта доказывает обоснованность утверждения М. Новомейского, хорошо знавшего Рутенберга, о том, что он прибыл в Палестину с совершенно четким планом ее электрификации. Причем план этот, как пишет тот же Новомейский, возник и сложился у него задолго до приезда сюда – еще в Италии или в США (Novomeiskii 1962:13).

Новомейский, сам блестящий инженер, который, идя по стопам Рутенберга, через несколько лет, в 1929 г., также добьется от английской бюрократии (хотя с неизмеримо большими трудностями и временными оттяжками) разрешения на концессию по добыче и переработке солей Мертвого моря, пишет далее, что воплощение рутенберговского плана требовало наличия трех условий: разработки детального технического проекта, получения разрешения от мандатных властей и умения добыть нужные, и немалые, деньги на его реализацию.

Для решения трех этих условий, – считал Новомейский, – был необходим высококвалифицированный инженер, человек с деловой жилкой, имевший богатый практический опыт и сочетавший предприимчивость и коммерческий склад со связями в финансовом мире. Рутенберг, в прошлом революционер и опытный конспиратор, должен был найти в себе самом умение сыграть все три роли одновременно. Он представил британскому правительству подробное техническое описание проекта, для чего воспользовался визитом в Палестину министра колоний Уинстона Черчилля – добился у него аудиенции и лично изложил ему свои идеи. После этого начались официальные переговоры о санкционировании проекта. Летом того же года <1921>, когда он уже покидал Лондон и отправлялся в Иерусалим, явившийся на железнодорожный вокзал чиновник министерства колоний сообщил ему, что в принципиальном виде вопрос решен положительно3[1].

Следующим этапом, рассказывает Новомейский, было превращение вчерашнего революционера в финансового гения:

Человек из другого мира, чуждого наживе и коммерции, презиравший до сих пор всякого рода финансовые сделки, он, когда оказалось нужно, преуспел и на этом поприще: связался с бароном Эдмондом Ротшильдом в Париже и добился его согласия участвовать в предприятии, вложив в него сто тысяч фунтов стерлингов – сумму по тем временам гигантскую4. Совершив эту операцию, Рутенберг сумел с помощью Ицхака Найдича привлечь также деньги из Keren ha-iesod5 <…> (Novomeiskii 1962:13).

Окончательное разрешение от английских властей на строительство электростанций Рутенберг получил 21 сентября 1921 г. Собственно, разрешений было два. Согласно первому, он должен был в течение двух ближайших лет создать электрическую компанию на финансовой основе в 100 ООО фунтов стерлингов, которая, используя воды реки Яркон, обеспечила бы электроэнергией и гидрооросительной системой область Самарии, т. е. центральную часть Палестины. Второе разрешение касалось проекта более обширного и было связано с построением электростанции на реке Иордан и обязывало Рутенберга в следующие два года расширить компанию до размеров финансовой стоимости в миллион фунтов стерлингов и обеспечить светом и ирригационными возможностями всю Палестину, включая Заиорданье (Shaltiel 1990, I: 114). Поставленные задачи, которые, впрочем, сам директор утвержденной компании определил заранее, были далеко не из легких.

Несмотря на то, что имя Рутенберга гремело на каждом углу, многие имели о его деятельности весьма смутное представление, связывая ее не с каторжным каждодневным трудом, а главным образом с финансовым успехом. Несколько раз посетивший в начале 20-х годов Палестину английский журналист Базил Ворсфольд (Basil W. Worsfold) и написавший по впечатлениям от своих поездок книгу «Palestine of the Mandate» так передает свои впечатления от встреч с Рутенбергом:

Использование водных ресурсов Иордана для обеспечения Палестины электрической энергией превратилось в столь известное предприятие, что имя его организатора господина Пинхаса Рутенберга сделалось смутно знакомым множеству газетных читателей. Я употребляю слово «смутно», потому что идея электрификации Палестины, которая ассоциируется с широко обиходным, но недостаточно точным понятием «концессии Рутенберга», не без помощи плутовства английской администрации вызывает в сознании возможность финансового успеха, обязанного не столько персональным заслугам, сколько благосклонной судьбе (Worsfold 1925:175-76).

Ирония Ворсфольда была более чем оправданна и уместна: пасторальный эпитет «благосклонная» никак не подходил к судьбе Рутенберга в первые годы его пребывания в Палестине. Любой малейший успех приходилось оплачивать колоссальным физическим и моральным напряжением, не только пробиваясь сквозь козни врагов, но и обходя подножки «друзей» и постоянно занимаясь терапевтическим самовнушением мысли о том, что «нервов не существует» (фраза из его письма А. Беркенгейму от 30 сентября 1922 г., см. ниже).

Для того чтобы выбить у англичан право на электрическую концессию, Рутенберг приложил все имеющиеся в его распоряжении ресурсы дипломатической изобретательности, международных связей, воли и терпения, упорства и упрямства. Приехав в Лондон, где в то время находился Рутенберг, Б. Кацнельсон рапортовал 30 июня 1921 г. Комиссии Ahdut ha-avoda в Эрец-Исраэль:

Положение дел у П<инхаса Рутенберга> трудно предсказать. Сбываются наши скептические предположения относительно получения концессии. Вещи, которых запрещено касаться – то, о чем говорят и в Эрец-Исраэль, – вопрос о Верховном комиссаре Палестины, концессии и мандате, в страшной опасности6. Вопрос о концессии отложен неспроста. Что же касается мандата, то следует предположить, что он отдан на доработку. И мне также кажется, что передача концессии находится под большим вопросом. Во всяком случае я вижу, что П<инхас Рутенберг> строит сейчас станции на Ярконе (на тот случай, если не выйдет с Иорданом). Эти дни являются решающими для него и для всех нас. Он очень обрадовался моему приезду, и это тоже убедило меня в том, что положение его нелегкое. Я, до того как он получил вашу телеграмму, пытался внушить ему мысль, что создавшееся тяжелое положение требует моей поездки в Прагу7. Не знаю, насколько это поможет, но мой долг использовать любую малейшую возможность. Он поначалу был против, но потом со мной согласился (Katznelson 1961-84, IV: 251).

Спустя несколько дней, 2 июля, тот же Кацнельсон пишет об изменении дел к лучшему (письмо Д. Блох-Блюменфельду) – о начавшихся переговорах, связанных со строительством первой электростанции на Иордане (там же: 255). 5 июля он сообщает Комиссии Ahdut ha-avoda, что Рутенберг получил разрешение строить станцию на Ярконе (там же: 258).

В конце концов англичане проявили заинтересованность к проекту Рутенберга и даже дали на строительство первой электростанции в том месте, где Яркон впадает в Средиземное море (тогда это место располагалось вблизи Тель-Авива, ныне оно находится едва ли не в центральной части города), банковскую ссуду: помимо прочего, их привлекал еще тот немаловажный момент, что совместная работа должна была объединить еврейских и арабских рабочих и приостановить не прекращающиеся между двумя народами стычки на национальной и религиозной почве.

Еще до получения разрешения от английского правительства, по инициативе руководителей Ahdut ha-avoda – того же Кацнельсона и Бен-Гуриона, Рутенбергу было отпущено на нужды концессии 750 лир стерлингов: деньги эти отчислили из суммы, которую Ahdut ha-avoda получила от Э. Дж. Ротшильда (Shapira 1981, I: 191). То же самое еще в марте 1921 г. сделал Keren ha-iesodj о чем говорилось выше в воспоминаниях Новомейского. Сумма, которая поступила из главного сионистского фонда, была неслыханная, если учитывать его тогдашнюю бедность, – 53 ООО фунтов стерлингов8. Однако именно сионистская Экзекутива (Исполком Сионистской организации), и в первую очередь ее президент Вейцман, явились поначалу для Рутенберга главной помехой на пути, который открылся после разрешения англичан на приобретение концессии. Вопрос стоял о том, кто кому будет подчиняться. Обе стороны, отстаивая обоснованность собственных претензий, перешли некие приличествующие рамки.

Подробный разбор всех подробностей этого инцидента дан в книге Э. Шалтиэля (см. Shaltiel 1990,1: 115-19). Мы лишь кратко воспроизведем его основное содержание.

Отношения между Рутенбергом и Экзекутивой обострились зимой 1921-22 г. Властный Рутенберг решил вести себя независимо и без согласования с руководством Сионистской организации вступил в переговоры с Э. Ротшильдом, на которых определилась степень участия могущественнейшего еврейского благотворителя в проекте электрификации Палестины (в конечном счете оно выразилось в кругленькой сумме). Реакция сионистских вождей не заставила себя ждать, и на заседании в феврале 1922 г. Вейцман атаковал Рутенберга не столько по правилам боевой науки, сколько вне всяких правил. Так, вопреки всему тому, что говорилось им до сих пор, Вейцман заявил, что Рутенберг, как он выразился, «украсил себя чужими перьями», т. е. воспользовался не ему одному принадлежавшим успехом. В качестве наказания непослушного и строптивого инженера Вейцман предлагал вообще лишить его права представительства от лица концессии, поскольку он не имеет никакого другого интереса, кроме личного.

На том историческом заседании Вейцман вспомнил врученное Рутенбергу письмо от 28 октября 1920 г., в котором его податель наделялся полномочиями вести любые переговоры от лица Сионистской организации по поводу приобретения электрической концессии и, обычно европейски сдержанный и умеренный, на сей раз он разразился гневной речью. Оперируя протоколом этого заседания, Э. Шалтиэль дословно передает негодование сионистского президента, заявившего, что без его, Вейцмана, вмешательства ни двери Министерства колоний, ни двери Министерства иностранных дел перед Рутенбергом вообще не открылись бы, и только благодаря его, Вейцмана, участию английские чиновники выказали ему доброе расположение и дело завершилось успехом (Shaltiel 1990,1: 116).

Далее распалившийся глава Сионистской организации заявил, что принял решение не утверждать участия в рутенберговском проекте без тщательной проверки тех данных, на которые опирается его описание, и всячески отстаивал прерогативу Экзекутивы рассматривать себя как орган, за которым во всем этом деле остается последнее и решающее слово (там же: 117).

В основе этого спора-конфликта лежало то, что Рутенберг и Вейцман – каждый по-своему – видели и воспринимали будущую электрическую компанию с точки зрения политической иерархии и соответствующей ей административной субординации: то ли ее полного и безусловного подчинения Сионистской организации, то ли столь же полной и безусловной независимости. Как это зачастую бывает в сложных и спорных ситуациях противостояния интересов, правота обеих сторон имела свои объяснения и резоны. Вейцман был решительным противником того, чтобы в палестинском ишуве образовалось независимое «княжество» в виде рутенберговской концессии, а Сионистская организация оказалась бы неким служебным органом при ней. Рутенберг же со своей стороны расценивал участие Сионистской организации в получении прав на концессию как самое минимальное и не видел причин – после достигнутой им победы – приглашать к праздничному столу на правах хозяев кого-либо еще. О том, что его точка зрения фактически не расходилась с реальным положением вещей, свидетельствует, в частности, письмо к нему самого Вейцмана от 13 октября 1921 г. В нем президент Сионистской организации, отмечая неординарность рутенберговских усилий и выговаривая победителю за индивидуализм и «собственнические инстинкты», а также настаивая на совместной радости от достигнутого результата, вместе с тем признавал свое маргинальное участие в этом проекте:

Дорогой Петр Моисеевич,


<…> Исаак Адольфович <Найдич> передавал мне, что Вы очень сердитесь на меня и остальных (кажется, слово «сердитесь» здесь слишком слабое) из-за того, что не писал Вам и пр., и пр. Признаю, что действительно – намеренно – не писал, потому что по существу не знаю, с одной стороны, как ответить на Ваши требования, а с другой, Вы всегда говорите другим (людям со стороны), что не хотите иметь дела с нами <Сионистской организациейх Письма эти передаются здесь из рук в руки, и о них говорят во враждебных нам кругах. Я ничего не знаю о Вашем проекте и намерениях, не видел даже разрешение на концессию и решил выждать, когда все до конца прояснится. <…> Я также мог бы многое сказать о <Вашем> отношении к Сионистской организации и ко мне, но я знаю, что не могу позволить себе роскоши выразить свое недовольство или гнев – я должен молчать!

Я надеюсь увидеть Вас и все полностью довыяснить. Однако Вы совершаете большую ошибку, если думаете, что ни я, ни кто-то другой не в состоянии оценить важности и масштаба Вашего предприятия и той преданности и любви, которые Вы при этом обнаруживаете, но ведь все мы проливаем нашу кровь…

С нетерпением ожидаю Вас увидеть.

С дружескими чувствами,

X. Вейцман (Weizmann 1977-79, X: 296).

На этом фоне – правда, без дипломатической ретуши и политеса – и проходило в феврале 1922 г. упомянутое заседание сионистской Экзекутивы. Рутенберг воспринял эти – «централизационные» – настроения как покушение на его единовластие. Реакция его была еще более яростной, чем негодование Вейцмана. 10 марта 1922 г. он отправил ему угрожающее письмо, в котором сказался весь воинственный рутенберговский нрав, пробуждавшийся с особой силой, когда кто-то пытался перейти ему дорогу (печатается по копии из RA):

Еду в Америку.

Уезжаю с чувством злобы и глубокого неуважения к вам. Ко всем.

Вы, экзекутива сионистской организации – самое больше не-счастие злополучного народа нашего.

Моя поездка в Америку для вас далеко не безразлична. По поводу нее вы несомненно много говорили, обсуждали, что-то решали и что-то сделали. А мне ни звука не сказали. У меня за спиной.

У Вас и у других имеются свои личные дела, личные интересы, жизнь. «Сионизм» для каждого из вас источник славы, честолюбия, самоуспокоения, «мицве»9, что хотите. Но себя при этом вы не забываете.

Я отдал всего себя – для еврейского народа, для Палестины еврейской. Отдал без остатка. Каждый день, каждый час моей жизни и работы проходят на фоне рек крови и безграничного горя. В прошлом и настоящем. Проходят на фоне светлой большой жизни в будущем. Для строения которой имею высокую честь и большое счастье свои скромные силы, свою руку приложить. Никакого «вознаграждения» мне не надо. Кроме внутреннего интимного сознания успеха дела. Которого добьюсь. Несмотря на все ваши намеки; на сознательную злостность и бессознательную бездарность.

Не сомневаюсь, что вы что-то сделали, чтобы помешать мне в Америке. Но если мои подозрения верны – горе вам.

Не трогал и не трогаю вас публично, чтобы не разрушать иллюзии, не вносить опасного разлада, чтобы сохранить свои силы и энергию на более чистоплотное и полезное, чем борьба с вами.

Но если мои подозрения верны! Я сильнее вас, много сильнее.

К двойной игре не привык.

Берегитесь.

П. Рутенберг10

Через три дня, 13 марта, Рутенберг обратился с письмом аналогичного содержания к ближайшему другу Вейцмана И. Найдичу. В финальной фразе крайняя амбивалентность и противоречивость рутенберговского характера едва ли не достигает своего crescendo – подозрительное и мстительно-негодую-щее чувство к Экзекутиве неожиданно сменяется обезоруживающим признанием в любви к адресату (переписка между ними, сохранившаяся в RA, убеждает в абсолютной искренности Рутенберга) – RA, копия:

Дорогой Исак Адольфович.


Уезжаю в Америку с тяжелым чувством против всех вас. Много неприятного мог бы написать Вам о поведении Ваших товарищей в Лондоне за последнее время. Но вы ведь «правительство» злополучного еврейского народа, и в качестве такового претендуете, что про вас нельзя дурного сказать. Единственное, пожалуй, хорошее – что экзекутива понимает, что надо покрываться авторитетом «представителей» народных. <…>

Вы тоже избегали писать мне пред отъездом. Тоже скрываете что-то от меня.

All right! Как бы только вы все не переинтриговали. Самих себя, конечно. Если только мои подозрения правильны, что вы написали в Америку, чтоб мне мешали, будет нехорошо.

Могу молчать, чтоб сохранить силы и энергию для более важной и неотложной работы, чем борьба с вами. Могу молчать. Но при условии, что вы мне не будете мешать сознательно. Не писать в Америку вы не могли. А написали несомненно что-то нехорошее. Ибо мне ни звука не сказали.

А Вас лично все-таки сердечно люблю.

Всего Вам лучшего.

П. Рутенберг

В пору их, Рутенберга и Вейцмана, знакомства (см.: II: 4) Вейцман, который был и по возрасту старше своего гостя, и по месту, занимаемому в еврейском мире, известнее его, поспешил взять по отношению к Рутенбергу патерналистский тон: в уже упоминавшемся по другому поводу письме жене от 29 декабря 1914 г. он, шутливо калькируя фамилию «Рутенберг», называет его «Красногоровым» и далее пишет:

Я старался договориться с Красногоровым, чтобы он ничего не делал без моих указаний. Постепенно удалось его убедить, но один Бог ведает, что будет дальше. Они горазды там все запутывать (Weizmann 1977-79, VII: 134).

Когда Вейцман обнаружил, с каким крепким, самостоятельным и вовсе не нуждающемся в педагогическом обращении человеческим материалом в лице Рутенберга-Красногорова он имеет дело, его патерналистский тон пошел на убыль, но отношения между ними – при сохранении, конечно, внешней корректности – почти всегда оставались шероховатыми. Помимо антагонизма персонального – характеров и самолюбий, здесь проявилась еще некая, что ли, «политическая» несовместимость: разность социальных темпераментов и способов достижения поставленных целей, что, безусловно, усугублялось острой борьбой за лидерство.

Коллизия Рутенберг – Вейцман была хорошо известна их современникам. Л. Липский пишет о том, что временами столкновения Рутенберга с Вейцманом, чьи политические методы он не разделял, приобретали непримиримый характер, хотя в открытую публичную полемику с главой сионистов он пускался редко (Lipsky 1956:127). Но в узком кругу Рутенберг позволял себе высказывать о Вейцмане вещи крайне для того нелестные – он был искренне убежден, что в кресле президента Всемирной сионистской организации сидит «не тот» человек, которого заслуживал еврейский народ. М. Беркович в книге «Western Jewry and the Zionist project, 1914–1933» приводит любопытную запись упоминавшейся выше Г. Сольд – о ее разговоре с Рутенбергом, состоявшимся 3 октября 1930 г. Несогласная с оценкой своего собеседника, Сольд тем не менее записала его слова о том, что

д-р Вейцман должен оставить свой руководящий пост, поскольку то, что он делает, и бесчестно, и несерьезно (neither honesty nor seriously) (Berkowitz 1997: 36).

В своих воспоминаниях «Trial and Error» Вейцман известное внимание уделяет и Рутенбергу. Касаясь проблемы политического руководства, он пишет, что напрасно Рутенберг в последние годы оставлял то, что у него получалось лучше всего, – инженерную деятельность, и вмешивался в политику:

Он был человек, чья роль в жизни Эрец-Исраэль как крупнейшего строителя была несравнима ни с кем другим. Его отдача, savoir-faire <умение, профессионализм> были здесь, вне всякого сомнения, самой высокой пробы. Впрочем, его успехи в инженерной деятельности могли быть еще более впечатляющими. Но, к великому сожалению, он, как множество других жителей Эрец-Исраэль, был увлечен политикой, не понимая, что по своей натуре и характеру он вообще не способен стоять во главе политической организации такого уровня сложности. В политических делах он представлял собой смесь детского простодушия и гипертрофированного самолюбия. И постоянно был озабочен тем, чтобы накопить гигантскую сумму – скажем, 50 миллионов долларов (деньги для сионистских проектов очень большие лет двенадцать-пятнадцать назад) для того, чтобы скупать земельные участки и заниматься потом массовым расселением на них людей (Weizmann 1966/1949: 362).

В качестве одного из упреков этой стороне деятельности Рутенберга, который занимался скупкой земель у арабов, чтобы производить еврейскую колонизацию на законных, а не захватнических основаниях, Вейцман говорит об искусственном вздутии цен и маклерских манипуляциях при купле-продаже. Аргумент этот не выглядит бесспорным – особенно при отсутствии конструктивной альтернативы: любая деятельность, в принципе, может сопровождаться негативными эффектами – это еще не свидетельствует о ее бесполезности или простодушии того, кто ей занимается.

Проблеме закупки земель Рутенберг уделял серьезное внимание. Об этом свидетельствуют многие материалы, отложившиеся в RA, из которых мы отберем лишь одно его письмо М.Г. Поляку в связи с обращением известного в еврейском ишуве общественного деятеля, одного из первых плантаторов в Эрец-Исраэль, писателя и публициста Моше Смилянского (1874–1953).

М. Смилянский приехал в Эрец-Исраэль из России в 1890 г., в шестнадцатилетнем возрасте. Приобретя в 1893 г. обширный земельный надел, поселился в Реховоте. На купленной земле стал разводить апельсиновые сады и виноградники. После Первой мировой войны стал одним из инициаторов создания Hit’ahdut ha-ikkarim (Объединения еврейских земледельцев) и его главой. В вопросе раздела палестинской территории Смилянский ратовал за мирное разрешение споров между евреями и арабами, и поэтому как человек, облеченный общественной властью, стремился достичь таких политических моделей сосуществования, которые устраивали бы оба народа. Несмотря на свое тяготение к правому лагерю, Рутенберг как трезвый политик понимал, что без договоренности с арабами на разрешение конфликта надеяться не приходится, и в 1936 г. вошел в так называемую kvutsat ha-hamisha («группу пяти»: Г. Фрумкин, И.Л. Магнес, М. Новомейский, М. Смилянский и он), которая, не получив согласия и разрешения от Экзекутивы, вела тайные переговоры с эмиром Трансиордании Абдаллой ибн Хусейном (1882–1951) (Shaltiel 1990, И: 458-61). Результатов эта деятельность никаких не принесла, поскольку Экзекутива прекратила переговоры и отклонила все звучавшие в их ходе предложения. Однако сам по себе прецедент был весьма знаменательный. Помимо всего прочего, он свидетельствовал о том, что проблема приобретения евреями земель у арабов имела для Рутенберга важный политический интерес, и странно, что Вейцман не фиксирует своего внимания на этой стороне дела.

Оставаясь в рамках легитимного приобретения земель, Рутенберг прилагал интенсивные усилия для поиска необходимых финансовых источников колонизации. Одним из тех, к кому он по разным поводам обращался за помощью, в том числе для ассигнования средств под земельные проекты, и был М. Поляк. Об этой примечательной личности, о которой, к сожалению, имеется не так много сведений, следует сказать особо.

Михаил Григорьевич Поляк (1862? – март 1954) родился в Нижнем Новгороде в семье владельца известного в России общества нефтеналивных пароходов «Мазут» Гирша (Григория) Абрамовича Поляка (? – 1897) (см.: Дижур 1968:178-9). В семье, кроме Михаила, было еще двое сыновей: Соломон11 и Савелий12, и две дочери, одна из которых, Соня, вышла замуж за инженера Гинцбурга (в 20-е гг. они проживали в Германии, после прихода Гитлера к власти перебрались в Англию), другая – за химика Бейлина. Михаил, который окончил математический факультет Петербургского университета, вместе с братом Савелием стал основной опорой Поляка-старшего: им удалось расширить дело отца и наладить нефтяную торговлю с западными странами. Компаньоном российского общества «Мазут» состоял парижский дом Ротшильда (Фурсенко 1962: 29–42). Еще до Первой мировой войны братья по совету Э.Дж. Ротшильда закупили акции нефтяной компании «Шелл», благодаря чему после большевистского переворота и бегства из России они не только не потеряли своего состояния, но и оказались еще более богаты. Савелий остался в Париже, а Михаил перебрался в Палестину, которую впервые посетил в 1908 г., вторично – незадолго до Первой мировой войны13, в 1914 г., и затем после ее окончания – в 1920 и 1922 гг. В 1923 г., частично задействовав деньги Савелия, он основал в Хайфе цементное производство Nesher Cement Works, которое существует и поныне.

Начиная с 20-х гг., Михаил Поляк вкладывал огромные суммы в экономическое развитие Эрец-Исраэль, финансируя или ссужая в виде ипотеки многочисленные большие и малые проекты. После его смерти, поскольку он, как и брат Савелий, никогда не был женат и не оставил наследников, часть его бумаг попала в RA – Рутенберг, которого Михаил Григорьевич пережил на 12 лет, считался одним из близких ему людей.

Деловая переписка, сохранившаяся в архиве Поляка (фактически – в RA), свидетельствуют о том, что он обычно быстро и охотно откликался на просьбы своих корреспондентов. Так, например, без промедления ссудил деньги руководителю Ва’ад-Гацирим (Сионистской комиссии) М. Усышкину, обратившемуся к нему 26 мая 1920 г. со следующей просьбой (RA):

М.Г.

Михаил Григорьевич,


Я нахожу нужным арендовать для передачи в аренду евреям дома, принадлежащие арабам и расположенные в районе <С>тены <П>лача. Для этой цели покорнейше прошу Вас дать мне одну тысячу египетских фунтов, каковую сумму я обязуюсь Вам возвратить без процентов не позже чем через двенадцать месяцев со дня получения от Вас. Если Вы найдете возможным исполнить мою просьбу, благоволите деньги внести на счет мой в Anglo Palestine С° Ltd в Иерусалиме.

М. Усышкин

Или – другой пример: пожертвование хайфской еврейской общине 800 фунтов на приобретение земли для увеличения кладбища (RA):

Хайфа, 6-го сентября 1944 г.


Господину

Михаилу Поляку

Хайфа


Глубокоуважаемый и дорогой друг!

С особым удовлетворением мы сим выполняем приятный долг и от имени всех евреев гор. Хайфы выражаем Вам благодарность и благословение за Ваше великодушное пожертвование в сумме 800 пал<естинских> фунтов (восемьсот пал<естинских> фунтов) для целей приобретения земли – увеличения площади кладбища Хайфской общины.

Да будет воля Дающего жизнь всему живому, да продлит Он ваши дни и годы и да исполнятся в Вас слова Псалмопевца:


«В старости они приносят плоды,

полны силы и сока молодости»

(Псалтирь, 92)


С глубоким уважением

М. Г. Левин,

Председатель еврейской общины


Аарон Торн-Гиблер,

Председатель кладбищенского совета


Иегуда Гетин

Пом<ощник> Председателя «Хевра Кадиша»


<На полях:> «На пути правды – жизнь, и на стезе ее нет смерти» (Притчи Соломоновы, 12)

«Венец славы – седина, которая находится на пути правды» (Притчи Соломоновы, 16)

Однако случались в альтруистической и меценатской деятельности Поляка и осечки. Предложение Рутенберга, который действовал по просьбе Смилянского (о чем зашла речь выше), Поляк отклонил. Рутенберг писал отправившемуся в Париж Поляку 26 ноября 1937 г. (.RA):

Дорогой Михаил Григорьевич.


Рад, что Вы уехали отсюда и можете спокойно отдохнуть. Дела тут не блестящи покуда.

Был у меня вчера Смилянский. Один из ценных наших мешу-гоим14. Не знаю, известно ли Вам, что увлечение его последних лет это покупка земель вокруг Бершевы. Он уже купил там 40000 дунамов15, отмеченных на карте зеленым карандашом. Из 30000, отмеченных красным карандашом, около деревни Asluj на 13000 д<унам> в одном блоке можно уже получить кушан. Земля эта стоит £ 1,75 за дунам. Кроме 3 % табу расходов. Ему не хватает £ 8000, чтобы закончить сделку, с которой надо торопиться. Приехал он ко мне, чтобы дал денег или под залог имеющихся у него £ 16 000 в деле Huleh16 или чтобы купить 6000 дунамов этой земли. Я, к сожалению, ничего сделать в данном случае не могу. А Вы, по-моему, могли бы. И не в виде займа, а прямой покупки этих 6000 дунамов земли. Вижу ясно, что это очень важно. И деньги далеко не выброшенные. Юлиус Симон сейчас по поручению правительства делает недалеко от этой земли бурения для воды. Сказал Смилянскому, что напишу Вам и поддержу его просьбу. Ответ необходимо знать как можно скорее. Надеюсь, что он будет положительным. Тогда распорядитесь соответственным образом и дайте знать мне или Смилянскому, с кем надо от Вашего имени иметь здесь дело.

Сердечный привет Савелию Григорьевичу.

Вам всего доброго желает

П. Р.

Ответ от Поляка пришел быстро, но, увы, неутешительный.

5 декабря он писал, что не имеет в данный момент свободных средств и от сделки отказывался (RA):

Дорогой Петр Моисеевич,


Любезное письмо Ваше от 26.XI я получил. К стыду моему, я должен признаться, что я тяжелодум и не способен принимать решения такого порядка так скоро, как хотелось бы. Это тем более трудно, что, как Вы вероятно знаете, я в последнее время сделал большие затраты на покупку земли на Кармеле. Я буду искать пути помочь делу, которому Вы сочувствуете, и если найду, Вам сообщу, но Вы, конечно, себе легко представляете, как это трудно. Пользуюсь случаем пожелать Вам всего, всего лучшего, а наипаче здоровья.

Крепко жму Вашу руку.

М. Поляк


Сердечный привет Вашим

15 декабря Рутенберг переслал ответ Поляка Смилянскому, который, будучи человеком настырным и с характером, от своего замысла решил не отступать. Настаивая на преимуществах проекта, он пытался убедить Рутенберга обратиться к Поляку еще раз (RA, письмо на иврите):

Уважаемый и дорогой друг П. Рутенберг, приветствую и благословляю!


Кто мне поможет? С большим сожалением прочел ответ г-на Поляка. Теперь помочь мне должны только Вы. Если же нет – напишите еще раз и постарайтесь повлиять на Поляка, поскольку Вы оказываете на людей магическое воздействие.

Разумеется, не дипломатическая лесть Смилянского стимулировала новую активность Рутенберга, который обратился к Поляку вторично. 20 декабря Рутенберг писал ему (RA, копия):

Дорогой Михаил Григорьевич.


Думаю, что если не помочь Смилянскому вовремя, будет сделана ошибка. Большая. Позже непоправимая. Эти 6000 дунамов земли будут Вашей частной собственностью среди нескольких десятков тясяч дунамов земли частной собственности других евреев. Если partition17 осуществится и эта территория отойдет к арабскому государству, эта земля будет или еврейским форпостом в этом государстве, или вместо ее дадут взамен землю на территории еврейского государства, или за нее заплатят. Во всяком случае будет о чем торговаться. Упускать возможности такой зацепки и по £ 1,75 за дунам – нельзя. Вы знаете, что не люблю советовать другим, что делать <с> их деньгами. Но положение сейчас настолько серьезное, что считаю своим долгом обратить Ваше внимание на это дело.

Думаю, что Вам надо это сделать. Если решите утвердительно, это надо делать скорее. Несмотря на Ваше тяжелодумство. Через Вашего личного дворенного, конечно. Пусть свяжется со Смилянским.

Пусть покуда немногое изменится к лучшему.

Савелию Григорьевичу сердечный привет.

Вам всякого добра.

На сей раз цель была достигнута: Михаил Григорьевич перед напором Рутенберга, действительно, не устоял и деньги на покупку земли в распоряжение Смилянского были предоставлены.

Не беремся утверждать наверное, знал ли Вейцман об этой и о многих других подобных ей операциях, в которых прямым или опосредованным образом участвовал Рутенберг и в которых именно с его именем было связано достижение благоприятных результатов. Разумеется, президент Сионистской организации не мог не быть осведомлен по крайней мере о наиболее удачных земельных сделках, к которым был причастен Рутенберг и которые, даже если и шли ему в индивидуальный зачет, в конечном счете отражались на развитии ишува. Однако в воспоминаниях упоминаются не они, а приводятся лишь труд-нопроверяемые данные о негативных аспектах купли-продажи земли.

Безусловно, во всем этом сказывалось вольное или невольное «сведение счетов» с Рутенбергом, пытавшимся превратить Palestine Electric Company в самостоятельную империю и потому мало считавшимся с принятой иерархией. Вслед за описанием Рутенберга, который якобы не состоялся на политическом поприще, Вейцман рассказывает:

Я был поражен и изумлен, когда получил годовой отчет палестинской электрической компании, которой руководил Рутенберг. Отчет состоял из двух разделов. Первый раздел был связан с деятельностью компании, второй – включал атаку на национальные фонды Сионистской организации и основные направления плана, согласно которому все средства на строительство «национального дома» в Эрец-Исраэль следовало передать в руки руководства электрической компании! (Weizmann 1966/1949: 362-63).

Не входя в детали этого конфликта, нельзя не заметить, что в изложении Вейцмана планы Хеврат ха-хашмаль выглядят как безусловно «захватнические». В то же время у Рутенберга и его окружения была своя правота и логика: электрическая компания являлась самым крупным в стране производством, именно она во многом определяла ее экономическую жизнь, и в этой ситуации сосредоточение основных финансовых ресурсов в одних руках выглядело не столь уж неразумно.

Не забудем того, что воспоминания писал человек, ревностно и пристрастно относившийся к Рутенбергу, по существу его многолетний оппонент, которому, помимо всего прочего, было важно подчеркнуть собственную правоту и политическую прозорливость. Естественно, что Вейцман мог быть недостаточно объективным к Рутенбергу, в особенности касательно тех сфер, где чувствовал себя вполне компетентным. В то же самое время переписка между ними не оставляет ощущения перманентной распри. Даже там, где обе стороны склонны к резкой взаимной критике, сохраняется вполне уважительный и даже дружелюбный тон, как, скажем, в письме Рутенберга от 15 сентября 1928 г., где он пишет (RA, копия):

Убедительно прошу Вас работать со мной искренне, без задних мыслей, чтобы я не должен был тратить энергии и нервов зря. Их мало у нас. Во мне Вы можете быть уверены.

Впрочем, несмотря на сдержанность и соблюдение внешних приличий, взглядов своих Рутенберг не скрывал и открыто о них Вейцману сообщал. Так, предположим, он был одним из противников создания Еврейского агентства (Ha-sohnut ha-iehudit le-Eretz-Israel), в задачи которого входила связь между евреями Эрец-Исраэль и стран рассеяния. Вопрос о создании этого органа возник давно: название и основные функции Еврейского агентства были установлены еще в июле 1922 г. при утверждении Лигой Наций британского мандата на Палестину (сама же эта проблема начала обсуждаться еще раньше). Однако только к концу 20-х гг. стали проявляться первые признаки организацию/! ЕА, первое – учредительное – заседание состоялось в Цюрихе в 1929 г. Половина делегатов были сионистами, вторая половина – представляла несионистские еврейские организации. По уставу, президентом ЕА становился президент Всемирной сионистской организации (в 1929-31, а затем в 1935-46 им был Вейцман).

Рутенберг, повторяем, относился к идее учреждения ЕА резко отрицательно – он видел в нем не оправданную необходимостью лишнюю бюрократическую структуру, потребующую вложения средств, которые могли бы пойти на другие, более важные, на его взгляд, цели. Но дело было не только в этом. Став во главе электрической компании, Рутенберг начал измерять весь комплекс многоплановых проблем, связанных с построением еврейского «национального дома» в Палестине, не политическими (читай: сионистскими) мерками, нередко привносимыми борьбой разных партийных и индивидуальных интересов и устремлений, а хозяйственно-экономическими факторами и потребностями, дававшими четкое «материальное» представление о причинах и результатах деятельности – то ли явной победы, то ли явного провала18. Деятельность Экзекутивы Сионистской организации с Вейцманом во главе временами выглядела в его глазах не более чем мелким политиканством и отвлечением интеллектульной энергии и финансовых средств от главного дела. Его главная головная боль – поиск источников для того, чтобы электрическая компания не стала всего лишь эффектным сионистским мероприятием, зависящим от доброй воли и щедрости еврейских филантропов, привела Рутенберга к мысли, что эта зависимость рано или поздно загубит дело. Филантропические ссуды, в которых главную роль играла политика, определяемая Сионистской организацией, были вещью крайне ненадежной, упиравшейся в сложнейшую схему групповых или персональных влияний – политических симпатий или антипатий, притяжений и отталкиваний. Только освободившись от этой зависимости – став в 1926 г. частью General Electric Company и получив регулярное финансирование из британского государственного бюджета, Рутенберг обрел свободу от попечительства Сионистской организации, предубежденное отношение к которой у него осталось, как кажется, до конца дней.

Вряд ли мнение отца палестинской электрификации в связи с ЕА было хоть сколько-нибудь справедливым. Существующее до сегодняшнего дня, ЕА сыграло (и продолжает играть) в истории Эрец-Исраэль и Государства Израиль важнейшую роль координационного, пропагандистского и организационного центра связи и взаимодействия с евреями диаспоры. Однако Рутенберг, который вообще считал, что многое из того, что делает Всемирная сионистская организация и ее президент, и особенно в вопросе уступок англичанам, недопустимо, и в частности возникновение ЕА вызвало у него глубокое неприятие:

Организация Jewish Agency идет полным ходом, – писал он Вейцману 12 февраля 1929 г. – Считаю ее самым большим несчастьем для Палестины из всех созданных Вейцманом несчастий. Ничего, очевидно, не поделаешь. Чувствую себя неловко в положении «единственного умного еврея». Но жизнь, очевидно, умнее меня. Еврейская Палестина не осуществима, должно быть. Cant help it (.RA, копия).

В ответ на не дошедшее до нас письмо И.А. Найдича Рутенберг открыто определял причину своего конфликта с Сионистской организацией, зачастую, по его мнению, не столько способствующей строительству еврейской Палестины, сколько профанирующей и губящей большое и сложное дело (RA, недатированная копия):

Дорогой Исаак Адольфович,


Вы стараетесь сформулировать причины нашего расхождения и, по-моему, бессознательно находите эти причины совсем не там, где они на самом деле обретаются.

Если бы я «разочаровался» в еврейских рабочих, мне нечего было бы больше делать в Палестине. И если бы я считал, что только безымянный капитал из City может их дисциплинировать и вызвать большую продуктивность, мне тоже там нечего было бы делать.

Дело совсем не в этом.

Смысл конфликта в том, что я считаю, что Z<ionist> О<rganization> по существу своему не способна вообще заниматься вопросами какой бы то не было продуктивности, а еврейских рабочих особенно. Считаю, что, занимаясь этой продуктивностью, вы деморализуете и разрушаете человеческий материал, подобного которому нет нигде.

Рутенберговская оппозиция Вейцману стала в особенности острой в вопросе публикации англичанами Белой книги 1930 г. Отчет, подготовленный Министерством колоний (министр – лорд С. Пасфилд) в 1930 г., привел Рутенберга в бешенство, и он, намереваясь сделать своим сторонником барона Э. Дж. де Ротшильда, обратился к нему с телеграммой, в которой, обвиняя английское правительство и потакавшего ему Вейцмана в недальновидности, писал о том, что жертвой этих политических игр окажется еврейский ишув. Он требовал от Ротшильда немедленно вмешаться и обратиться с письмом к английскому правительству до того, как Белая книга будет опубликована. Эту телеграмму, копия которой хранится в RA, цитирует в своей книге Э. Шалтиэль (Shaltiel 1990, I: 277-78). Ученый останавливается также на другой ру-тенберговской телеграмме, которая была послана посредством Дж. Вармасера, секретаря Э. Ротшильда, ему самому и его сыну Джеймсу. В телеграмме говорилось, что Вейцман якобы знал об отчете Министерства колоний (его готовил Хоуп-Симпсон) еще в конце августа 1930 г., когда Рутенберг в Берлине присутствовал на заседании Совета Еврейского агентства, а затем, в начале сентября, – на заседании президиума Сионистской организации, и скрыл от него этот факт (Shaltiel 1990, I: 277). Трудно сказать с полной уверенностью, насколько обоснованными были подозрения Рутенберга. По крайней мере, хорошо известно, что после опубликования Белой книги Вейцман подал в отставку с поста президента Еврейского агентства, в результате чего английскому премьер-министру Р. Макдональду пришлось 13 февраля 1931 г. направить на его имя письмо, в котором говорилось об отмене целого ряда наиболее суровых антиеврейских положений Белой книги. Так что не исключено, что Рутенберг в этом случае был не прав, и Вейцман на самом деле ничего знал о готовящихся англичанами политических мерах.

И все-таки, исключая, разумеется, приведенное выше письмо от 10 марта 1922 г., переписка Рутенберга с Вейцманом не создает ощущения жесткой взаимной вражды. Наоборот, Вейцман многократно проявлял живой интерес к рутенберговским делам, вникал, стремился помочь. Письмо, которое он написал ему в связи с превращением палестинской электрической компании в структурную единицу британской экономики (то, что автор письма называет «окончанием первого и тяжелого периода <…> мытарств» Рутенберга), отмечено вроде бы неподдельной радостью, хотя Вейцман не мог не понимать, что и без того независимый Рутенберг становится в этой ситуации совершенно административно недосягаемым для сионистов (RA):

Дорогой Петр Моисеевич!


Приехал три дня тому назад19 и хочу Вам раньше всего послать слово сердечного поздравления с благополучным окончанием первого и тяжелого периода Ваших мытарств. Надеюсь, что теперь сможете приступить к большому делу. Я слышал, что Вы жаловались на то, что я Вам не ответил будто бы на письмо. Мне показалось, что письмо не требовало никакого ответа и к тому же все «внутренности» дела мне очень мало знакомы. Мне только казалось – и еще теперь кажется – что не надо Флекснера совсем оттолкнуть. Он ужасно тяжелый человек, несомненно, но меня больше в этом деле интересует Варбург, который всегда был горячим поборником В<аших> дел, и жаль было бы, если бы он почувствовал обиду20. <…>

Надеюсь, что с Варбургом Вы как-нибудь сойдетесь.

Я остаюсь здесь до 23-го и потом еду на мытарства в Америку. В<ера> И<саевна>21 и я будем очень рады, если заедете.

<…>

Ваш X. Вейцман

Рутенберг отвечал ему (5 октября 1926) – копия RA:

Дорогой Хаим Евзерович,


Спасибо за доброе слово и добрые пожелания. Упоминаемая Вами жалоба – недоразумение. Жалуюсь обыкновенно только самому себе. На бессмысленную растрату сил и энергии. Очень малых. И моих, и других. Но жалобами не поможешь. Много, очевидно, быть не может.

От души желаю Вам бодрости и успеха. Привет Вере Исаевне.

П. Рутенберг

Как всякий сильный человек, Рутенберг действительно не привык жаловаться на невзгоды судьбы. А причин для жалоб было более чем достаточно. Несмотря на крепкие связи в мире европейской политики, финансов, дипломатии, журналистики и пр., с которыми должны были считаться враги и конкуренты, он – из-за своих первопроходческих идей и интенций – вызывал на себя столь мощный критический огонь, которому могла противостоять только очень сильная личность.

После того как план электрификации Палестины стал приобретать зримые очертания и формы, атаки на Рутенберга приобрели непрерывный характер. Выше уже говорилось о том, что в мировой антисемитской прессе, прежде всего английской, начиная примерно с середины 1921 г., против него велись планомерные, хорошо организованные кампании.

В одном из первых материалов на эту тему – в редакционной статье «Water-Power from Jordan» в лондонской «The Times» (1921. May 18. P. 7), где Рутенберг был преображен в «бывшего начальника полиции в правительстве Керенского» («Chief of Police in the Kerensky Government»), говорилось о его «коварных» планах в отношении утилизации водных ресурсов Палестины. В начале августа 1922 г. этот управляемый чьей-то недоброй, но настойчивой рукой финансово-политический скандал достиг кульминации. 1 августа английские газеты, словно по общей указке, поместили на первых полосах материалы, которые должны были «разоблачить» Рутенберга и подорвать к нему кредит доверия со стороны правительства и парламента. В воздухе запахло серой, как не пахло, пожалуй, с азефо-гапоновских времен. Впрочем, «Маска» при всей ее коварной казуистике могла бы поучиться искусству демагогии и политиканства у изощренных английских коллег. И тем не менее заказанного эффекта не произошло – прозвучавший мощный артиллерийский залп цели своей не достиг и, несмотря на хорошую организацию, антирутенберговская кампания в конце концов провалилась.

Помимо западных друзей и сторонников Рутенберга, его имя отстаивали друзья-эсеры: А.Ф. Керенский, Н.В. Чайковский, Н.Д. Авксентьев. Вот что, например, сообщала на своих страницах в информации «Kerensky Vindicates Rutenberg» («Керенский берет Рутенберга под защиту») газета «Denver Jewish News» (1922. August 2):

Recent attacks in the press against Pinhas Rutenberg, the Jewish engineer who obtained important concessions from the Palestine Government, have caused Kerensky, former head of the Provisional Russian Government, to come to the defence.

“I have heard of the press attacks on Rutenbergs honor,” Kerensky cables to newspaper here, “and cannot remain indifferent, I know Ruten-berg thoroughly. I know him as a man of irreproachable honor and irreproachable morality. I consider it my duty to vindicate his good name. As my colleague in the Provisional Government, Rutenberg proved fearless in the maintenance of order and in adopting strongest measure against the coup detat of the Bolsheviks. He has consistently served the Russian cause22".

В своем письме Керенскому от 12 августа 1922 г. Рутенберг благодарил бывшего российского премьера за эту защиту (RA, копия):

Дорогой Александр Федорович!


Вчера вернулся сюда из Лондона. Узнал подробности разыгравшейся здесь в мое отсутствие жестокой борьбы против меня черной сотни (английской на этот раз) за то, что не дал им сделать из Палестины сладкий пирог. Они, конечно, остались в дураках. Вместо вреда принесли своей борьбой моей работе большую пользу.

Сердечно спасибо за Вашу защиту.

Всякого доброго Вам,

Ваш П. Рутенберг

Выше уже шла речь о том, что важную роль в мобилизации вставших на защиту Рутенберга сил сыграл А. Беркенгейм, который в начале 20-х гг. оставляет свою деятельность на посту одного из руководителей европейского Центросоюза, переселяется – на короткий, правда, срок – в Палестину и становится правой рукой Рутенберга в Хеврат ха-хашмаль. Письмо Рутенберга к нему из Лондона (от 30 сентября 1922 г.) дополняет новыми штрихами и красками многие происходившие в ту пору события: конфликт с Вейцманом (из конспиративных целей автор письма избегает называть его имя и величает «"наш” самый большой Х<аим>»), а главное – источник организованной травли в английской прессе. Главную роль в этом играл упоминаемый в письме предприниматель Орфидес Мавроматис, бывший турецкий подданный греческого происхождения. В свое время, еще до начала Первой мировой войны, Мавроматис добился от турецкого правительства разрешения на электрическую концессию в Палестине. Впоследствии, когда законы и указы Оттоманской империи рухнули вместе с ней самой и таковой «ордер» был предоставлен Британией Рутенбергу, Мавроматис потребовал признать его «первородство» – принадлежащее якобы ему законное право на концессию. С этой целью он подал в международный суд в Гааге иск, в одном из пунктов которого говорилось, например, что, передавая концессию в руки Рутенберга, британское правительство фактически действовало в пользу Сионистской организации и тем самым ущемило интересы нееврейского населения Палестины. Вейцману и Рутенбергу, каждому от себя, пришлось письменно свидетельствовать о том, что Сионистская организация и электрическая компания являются организациями независимыми друг от друга и не обладают правом взаимного представительства (более подробно см.: Shaltiel 1990 – по индексу имен).

По всей видимости, хранящаяся ныне в RA пачка писем Рутенберга к Беркенгейму была после смерти последнего в 1932 г. передана их автору. Публикуемое ниже письмо в особенности интересно с точки зрения описания борьбы Рутенберга с сетью интриг вокруг концессии. Борьбы, в которой зримо проявились наиболее решительные бойцовские качества, воспитанные в соответствующей обстановке революционной работы.

30 Sept<ember> <1>922

Секретно


Дорогой мой Александр Моисеевич.

Группа финансистов City с sir Robert Perks во главе23 (большая сила) избрали своим орудием Mavrom<atis’a> и втихомолку, очень энергично работают, чтобы сломать концессию. Почти все подробности уже в моем распоряжении. В моем распоряжении также факт, что «наш» самый большой Х. их поддерживает. Цель его, очевидно, скомпрометировать или ослабить Рутенберга. Я этому не мог верить, ибо это не только преступно, но и нелепо, но это так. Организую необходимую машину для предстоящей очень серьезной борьбы. Метод:

а) Нервов не существует.

b) Я невинен и ничего не знаю; со всеми в хороших отношениях.

c) Меняю свое отношение к Ec<onomic> Board, соглашусь на их участие даже 20 ООО и все силы направляю на возможно скорое образование компании.

NB. Участие Ec<onomic> Board обезоружит значительную часть врагов в City и даст мне там опору.

d) Работа и личные отношения с Col<onial> Office24.

e) Подготовка прессы.

f) Личные разговоры, обеды и т. д. с представителями разных фирм и финансовых групп, питая их надеждами.

Могу безусловно рассчитывать на Джойнт25 (и старика26), на брандейсистов27 и фактически на амер<иканских> сионистов (что очень важно). Вызываю сюда Берла <Кацнельсона> и других, чтобы их сорганизовать и связать с Labor Party. Ожидается, во всяком случае, подготовляется новый запрос в парламент по поводу Mavrom<atis а> и кампании в прессе.

Они себе сломают шею. Это несомненно. К несчастию, я никому всего сказать не могу. Но это all right. Я управлюсь, и на этот раз события, кажется, складываются исключительно благоприятно для нас. Опасность невероятно большая. Но, сыгравши игру удовлетворительно, мы выйдем из борьбы очень сильны.

Кардинальным условием для меня – успешная и быстрая Ваша работа. Пишу Вам жесткое официальное письмо за проволочки в работе. Майерчик и Кассель несомненно ответственны за митингование по вопросам, не стоящим выеденного яйца. Возьмите всех в руки, и одно важно: продвижение работы, быстрое. Все остальное пустяки. Никакие оправдания задержек не меняют положения и несущественны. Контракты несущественны. Станция должна быть готова и давать энергию хотя бы нескольким улицам28. Остальное приложится позже. Арабы должны работать в возможно большем числе.

Это исключительно важное орудие в моих руках, и я рассчитываю, Ал<ександр> Моис<еевич>, на Вас. Письмо это и другие подобные показывайте Багараву (больше абсолютно никому), советуйтесь с ним, у него хорошая голова на плечах, и сообщайте мне все, что найдете нужным. Я здесь управляюсь. Можете быть спокойны. Но я должен быть спокоен, что у вас все удовлетворительно.

Sacher'y29 говорить ничего об общем положении не следует. Но о Perks е и Mavrom<atis е> надо объяснить.

High Commiss<ioner>[2] получил от sir Rob<ert а> Perks а письмо, датированное 14 Sept<ember>, по поводу Mavrom<atisa> концессий. У High Commiss<ioner> должно быть письмо Mavrom<atisa> от 23 августа с требов<анием> утвердить концессию на ирригацию

Иорданской долины. Пусть S<acher> увидит Бентвича31, прочитает письма, возьмет с них, если возможно, копии и заставит ответить Бент<вича>, что о Яффе и Иордане говорить не приходится. Пусть S<acher> напомнит Ником<бу>32, что я согласился на его просьбу не настаивать на ирригации в концессии, по его настоянию, по политическим соображениям, но demand of Commission33 представил и имею письмо его в получении demand. Письма Perks а и Mavr<omatis а> по существу абсурдны и как таковые должны быть рассматриваемы и соответственным тоном отвечены.

О Ерусалимской концес<сии> Mavrom<atisa> я поручил Natbou у спросить advise34 Sir John Simons. Написал <в> Col<onial> Office, что они не имели права признавать valide35 эту концессию, что это может сделать только суд. Куда мы дело это отправим и затянем его возможно дольше.

Sacher действует как мой представитель. Никаких сношений по этому поводу с Сион<истской> орган<изацией> ни в Пал<естине>, ни в Лондоне, никаких частных писем по этому поводу с Вейцм<аном> или наш<ими> он иметь не может. Это очень важно и является моим категорическим требованием. Почему? – долго ему сейчас объяснять. Но так нужно. И все его сношения по этому пов<оду> могут вестись в конфиденциальной переписке только с Вами лично и Багаравом или со мной.

Вы официально деловые сношения ведите только через Office. Никаких сношений переписки ни с Вейц<маном>, ни с Гальпер<иным>, ни деловых, ни частых не ведите. С Усышкиным36 будьте в хороших отношениях, но ничего не говорите. Вообще никаких action по поводу общего положения не предпринимайте, кроме определенных шагов, о которых ясно буду писать Вам. По мере возможности буду держать Вас au courant37.

Вы ничего не сообщаете мне об общем положении в стране.

В City говорили, что Бентвич уйдет за то, что он допустил выдачу концессии мне. Обсудите с Bauer от, следует ли об этом сказать Ником<бу>. Не упоминая источника – меня.

В City говорят, что я должен был оставить Палестину, п<отому> ч<то> моей жизни угрожала опасность со стороны арабов. Откуда до них могли дойти подобные известия? Подумайте об этом и напишите.

City имеет много информаций, часто правильных. Это значит, что у них довольно хорошая еврейская агентура и в Палестине, и здесь. Мне надо знать нити ее.

Дорогой мой Алекс<андр> Моисеевич. На нас лежит огромная ответственность за успех. Провал и «оправдание» его может быть предметом только исторических мемуаров, никому неизвестных.

Мы должны успеть. Я со своей задачей управлюсь. Вы должны мне помочь и управиться с Вашей частью работы и ответственности. Не сомневаюсь, что управитесь. Но проникнитесь важностью элемента времени.

Мы сейчас нашей маленькой работой играем игру мирового значения. И выиграем ее. Не может быть причины в том, чтобы кто бы то ни было в Палестине подозревал существование подобн<ого> положения.

Ваш П. Рутенберг

В том, что, действуя, с одной стороны, напористо, а с другой – трезво и рационально, Рутенберг не позволил определенным английским политическим и финансовым кругам, говоря его собственным языком, приготовить «из Палестины сладкий пирог», заключалась одна из несомненных исторических заслуг этого человека. И когда он называл себя «продуктивным фактором еврейской Палестины» (в письме Я. Полескину от 24 августа 1932 г., которое будет приведено в следующей главе), то в его словах звучали отнюдь не бравада и бахвальство, а объективная констатация того реального вклада в развитие страны, значение которого было, вне всякого сомнения, одним из самых весомых и продуктивных в истории еврейского ишува.

Силы, отдаваемые делу, были безмерны. Постоянная занятость – один из центральных мотивов многих писем Рутенберга, взявшего на себя колоссальную по физическим и нервным затратам ношу.

На письмо Ваше от 9-го отвечаю только сегодня, – пишет он Жаботинскому 24 ноября 1928 г. – Неопровержимое доказательство моей азиатской дикости. Но имеются оправдывающие вину обстоятельства. Я действительно занят. И занятость мою определяют ожидаемое половодье, дожди и другие факторы «от Бога», которые во что бы то ни стало надо предупредить и перехитрить вовремя. Забросил решительно все. Кроме иорданских работ, ничего не делаю сейчас38.

Мысль о том, что нужно «предупредить и перехитрить» факторы, определяемые не только человеческой, но и Божьей волей, не локализовалась у Рутенберга исключительно в ситуативном эпистолярном жанре, а имела своего рода экзистенциальную перспективу. «Богоборческая» тема звучит, например, и в его недатированной дневниковой записи, возможно, по времени совпадающей с этим письмом Жаботинскому (RA):

Очень трудно, но можно преодолеть то, что идет «от человека». Но как преодолеть то, что «от Бога»? И главное: как быть тому неге-рою, которого жизнь все время заставляет бороться с неподчиненными ему силами?

В этой записи точно и полно проявился весь Рутенберг, обладавший удивительной способностью оказываться в таких жизненных обстоятельствах, которые вынуждали его бороться, и в целом небезуспешно, «с неподчиненными ему силами».

_______________________________________________________________

1. Герцль 1896: 8.

2. Лондр 1930: 171.

3. См. далее сообщение Б. Кацнельсона 5 июля 1921 г. в Комиссию Ahdut ha-avoda (Рабочего союза), что Рутенберг получил разрешение строить электростанцию на реке Яркон в Тель-Авиве.

4. Ср. в письме X. Вейцмана Дж. Маку от 5 ноября 1920 г.:


Проект Рутенберга, который, как Вам, конечно, известно, с технической и финансовой точки зрения уже утвержден советниками барона Эдмонда <Ротшильдах Барон относится к проекту с величайшим интересом и гарантировал немедленную выдачу начальной ссуды в 100 000 фунтов стерлингов из требующихся 800 000 – для того, чтобы приступить к работам (Weizmann 1977-79, X: 107).


Позднее Э. Ротшильд даст деньги и самому Новомейскому для освоения минеральных солей Мертвого моря и производства поташа (Morton 1962: 207).

5. Keren ha-iesod (доел.: ‘Основной фонд) – главный финансовый орган Всемирной сионистской организации и Еврейского агентства.

Об И. Найдиче см. прим. 12 к предисловию.

6. См. прим. 12 предыдущей главы.

7. Как было сказано выше, в Праге 10 июля 1921 г. состоялось заседание Комиссии Поалей-Цион, касавшееся вопросов электрификации Палестины.

8. Помимо перечисляемых здесь главных, так сказать «официальных», источников финансирования электрической компании, существовали более скрытые ресурсы в виде частных пожертвований или покупки акций; об одном из таких акционеров пишет историк и журналист Бен-Цион Кац, вспоминая начало 20-х гг., когда он оказался в эмиграции в Берлине:


Среди тех, кто бежал в Берлин из советской России, был еврей со странной фамилией Насатисин, прибывший из далекой Сибири. Он появился в берлинском отделении Сионистского агентства и заявил, что хочет передать в Национальный еврейский фонд 10 тысяч фунтов стерлингов. По его словам, эти деньги хранились в лондонском банке. В то время за такую сумму в Берлине можно было приобрести порядка 20 самых лучших домов. Никто этому не поверил, но на всякий случай послали чек в Лондон, откуда прибыла обещанная сумма. Все это походило на чудо. Насатисин рассказал, что в свое время, живя в России, он иногда по субботам посещал синагогу. В дни, когда была провозглашена Декларация Бальфура, некий Яков Гальперин, приходивший туда же, попросил совершить пожертвование в пользу Эрец-Исраэль, и он, Насатисин, пообещал, что когда у него появится возможность передать туда 10 тысяч фунтов стерлингов, он сделает это. Сам он тогда в точности не знал, сколько денег лежит на его счету за пределами России. Он вел торговлю льном, и в годы Первой мировой войны через Архангельск добрался до Лондона как торговый агент.

С Англией у него не было никакой связи, но он знал, что в лондонском банке хранятся его деньги. Выяснилось, что на его счету лежит 600 тысяч фунтов стерлингов. Когда об этом стало известно, он постарался, чтобы слухи о деньгах не проникли в Россию, где оставалась его жена. Но как только она появилась в Берлине, покровы с тайны спали. На 25 тысяч фунтов стерлингов он приобрел акции электрической компании, которую в это время создал в Эрец-Исраэль Рутенберг, столько же он вложил в предприятие Новомейского на Мертвом море. 5 тысяч фунтов стерлингов были даны Жаботинскому для развития издательского дела на иврите (Katz 1983:132); см. также: Shaltiel 1990,1:165.


9. ‘Хорошее, богоугодное дело' (идиш).

10. Впервые письмо опубликовано в: Хазан 2006: 72-3.

11. Соломон Григорьевич (1859–1937), д-р медицины. Масон, см. биосправку о нем: Серков 2001: 656. Сообщение о смерти: Последние новости. 1937. № 5774. 14 января. С. 1; написанный Г. Слиозбергом некролог «Памяти д-ра С.Г. Поляка»» см.: Последние новости. 1937. № 5779.19 января. С. 4.

12. Савелий Григорьевич (? – 1940), адвокат. Директор правления о-ва «Мазут». Член совета Азовско-Донского коммерческого банка. Член правления Восточно-Азиатского нефтяного товарищества. В эмиграции в Париже, несмотря на огромное состояние, жил крайне скромно. Как пишет Г. Свет,


ютился в небольшой комнатушке «Гранд Отеля», у Большой Оперы. Здание отеля, оцениваемое во много миллионов, одно время было собственностью братьев Поляк, однако Савелий довольствовался там скромной комнатушкой (Свет 1957: 2).


Сообщение о его смерти см.: Последние новости. 1940. № 6884. 1 февраля. С. 1.

Именно на квартире Савелия Григорьевича Ан-ский впервые прочитал свою в будущем широко известную пьесу «Дибук». На этом чтении присутствовал Ф. Сологуб. Р.Н. Этингер так описала впечатление, произведенное Ан-ским на слушателей:


Ан-ский казался нервным и читал тихим, несколько унылым голосом. После чтения начались прения. Слушатели откликнулись сдержанно на «фантастичность» сюжета, подчеркивая трудность постановки пьесы. Семен Ан-ский, подавленный, не возражал. Вдруг брюзгливо вмешался до того хмуро молчавший Соллогуб <sic>: «Пустые слова! Не поняли глубины Вашей драмы, идеи торжества любви над смертью. Это большая, замечательная вещь!» Он с раздражением нахлобучил шапку, кивнув на прощание одному Ан-скому. Оставшиеся в смущении скоро разошлись» (Эттингер 1980:14).


13. Примерно в это же время, в 1913 г., в Палестину приезжал и Соломон Григорьевич, совершивший эту поездку с еврейскими писателями Ш. Ашем и Д. Файнбергом.

14. ‘сумасшедших (иврит).

15. Дунам – мера площади: 1 дунам = 1000 м2,1/10 га.

16. Эмек Хула – долина между горами Верхней Галилеи на западе и Голанскими высотами на востоке.

17. ‘раздел (англ.). Речь идет о разделе Палестины на еврейское и арабское государства.

18. Ср. с любопытным в этой связи высказыванием в письме к нему Жаботинского (от 9 ноября 1935 г.) (RÄ):


Завидую Вам искренно – хорошо строить вещи осязаемые, они даже для неосязаемого более полезны, чем то, что мы все, ловцы ветра в поле, представляем.


19. Письмо написано из Oakwood а.

20. Бернард Флекснер, см. IV: 1. Феликс Мориц Варбург (1871–1937), банкир, филантроп, член АЕКом.

21. Вера Вейцман (урожд. Хайцман; 1881–1966), жена X. Вейцмана. Родилась в Ростове-на-Дону. Училась на медицинском факультете Женевского университета (1900-06). В 1906 г. вышла замуж за Вейцмана. В 1913-16 гг. служила в Манчестере в Medical Officer under Manchester Corporation. Одна из основательниц целого ряда международных организаций: WIZO – Womens International Zionist Organization (1918), Magen David Adorn (1930) – еврейской медицинской помощи, и Youth Aliyah Movement (1934) – молодежной алии в Эрец-Исраэль.

22. Перевод:


Нынешние атаки в прессе на Пинхаса Рутенберга, инженера-еврея, который добился того, что получил концессию от Палестинского правительства, заставили Керенского, бывшего главу российского Временного правительства, встать на его защиту.

– Я слышал о нападках прессы на честь Рутенберга, – телеграфировал Керенский сюда <в Лондон>, – и не могу стоять в стороне. Я хорошо знаю Рутенберга. Я знаю его как человека, безукоризненно честного, отличающегося безупречной моралью. Я считаю своим долгом защитить его доброе имя. Служа Временному правительству, Рутенберг проявил свое бесстрашие в установлении правопорядка и борьбе с государственным большевистским переворотом. Он верой и правдой служил российскому делу.


23. Барон Роберт Уильям Перке (Robert William Perks, baronet; 1849–1934), английский политик и промышленный деятель.

24. Министерство колоний.

25. Джойнт (American Jewish Joint Distribution Committee) – Американский объединенный еврейский комитет по распределению фондов (основан 27 ноября 1914 г. по инициативе Ф.М. Варбурга, Дж. Г. Шиффа и Л. Маршалла).

26. Э.Дж. Ротшильд.

27. Т. е. лобби Л.Д. Брандайза.

28. Речь идет о первой электростанции на реке Яркон, которую Рутенберг обязался ввести в строй 21 сентября 1923 г., т. е. на все работы у компании оставался всего один год. Это обещание было выполнено даже раньше срока: 23 июня 1923 г. Тель-Авив получил первые плоды деятельности Рутенберга и его людей.

29. Гарри Сахер (Harry Sacher; 1881–1971), адвокат, редактор, политический журналист, деятель сионистского движения. Родился и умер в Лондоне. Получил образование в Лондонском университете (1900-01), Оксфорде (1901-04), Берлине (1904-05) и Париже (1905). В 1909 г. приобрел право адвокатской практики. В том же году был редактором манчестерского еженедельника «Zionist Banner» (вместе с Л. Симоном). Еще в студенческие годы образовал в Англии первое студенческое сионистское общество. С 1905 до 1909 г. и с 1915 по 1919 г. входил в редколлегию газеты «Manchester Guardian». В 1909-15 гг. работал в газете «Daily News». Редактор сборника «Zionism and the Jewish Future» (1916), который сыграл важную пропагандистскую роль накануне появления Декларации Бальфура. В 1920 г. отправился в Иерусалим с целью заняться там адвокатской деятельностью и остался в Палестине на 10 лет. Был близок к Вейцману. В 1927-29 гг. член палестинской сионистской Экзекутивы, а в 1929-31 гг. – член Исполкома Еврейского агентства в Иерусалиме и Лондоне. В 1930 г., после возвращения в Англию, возглавлял книжное издательство Marks&Spencer. В 1932-34 гг. был одним из редакторов журнала «Jewish Review». Автор большого количества газетных и журнальных статей, фельетонов, памфлетов на сионистские темы, а также книг: «Israel: The Establishment of a State» (1952) и «Zionist Portraits and Other Essays» (1959).

30. Т. е. Г. Самюэль.

31. Норман де Маттос Бентвич (Norman De Mattos Bentwich; 1883–1971), адвокат, английский деятель сионистского движения. В 1920–1931 гг. занимал должность генерального прокурора в британской мандатной администрации в Палестине. Сыграл важную роль в том, что электрическая концессия была передана в руки Рутенберга. Несогласный со многими действиями английского правительства, в 1931 г. ушел в отставку. С этого времени до 1951 г. преподавал в Еврейском университете в Иерусалиме. В 1951 г. вернулся в Англию.

32. Стюарт Френсис Никомб (Ньюкомб) (Stewart Francis Newcombe; 1878–1956), полковник, представитель британской Военной миссии в Палестине.

33. ‘требование Комиссии’ (англ.).

34. ‘совет (англ.).

35. ‘законной’ (франц.).

36. Авраам Менахем Мендл Усышкин (1863–1941), сионистский деятель. В 1919-21 гг. руководитель Сионистской комиссии – чрезвычайный орган, который в 1918-21 гг. возглавлял и координировал сионистское движение в Эрец-Исраэль; позднее – член Ва’ад-Леуми. С 1923 г. президент Еврейского национального фонда. На 19-м Сионистском конгрессе в Люцерне (1935) был избран председателем Исполкома Всемирной сионистской организации.

37. ‘В курсе дела (франц.).

38. Д3/16/3-1а.

Глава 4

«Надо работать спокойно, скромно и без шума»

…Вы человек способностей недюжинных.

М. Горький о Рутенберге1

Несмотря на широкую известность и популярность в Палестине, Рутенберг, верный своему характеру, вел жизнь достаточно замкнутую – ни с кем близко не сходился, был «сам по себе», поглощенный бесконечной работой, осуществлять которую более или менее успешно мог лишь человек его личностного диапазона, напористости и финансовой независимости.

Как складывалась его интимная жизнь, еще далеко не старого мужчины, полного сил и деятельной энергии? В Палестине ходили на сей счет разные толки. Один из мемуаристов свидетельствует, что у Рутенберга было немало «приходящих» женщин и была даже какая-то «жена», жившая в Париже, от которой он имел двух сыновей (Dikovskii 1986: 70), но, как кажется, этому источнику доверять следует с предельной осторожностью.

Враг пошлости и любого рода непристойностей, привыкший к джентльменскому обхождению с женщинами, Рутенберг менее всего старался пробуждать у окружающих интерес к эротической стороне своего существования. Не считая нужным держать отчет перед людской молвой, в особенности женской, за свободу и право распоряжаться собственными чувствами по своему усмотрению, он тем не менее иной раз был вынужден отстаивать суверенитет приватной жизни и напоминать любопытствующим об их не очень достойном поведении. Делал он это, как всегда, не выходя из рамок приличия, но достаточно резко, атакующе, не щадя адресата и называя вещи своими именами. Одной из таких дам, по имени Мира Гецалеловна, Рутенберг сделал нравоучительное внушение на данную щекотливую тему в письменном виде. В этом любопытном документе, сохранившемся в виде копии в RA, в котором аргументация приведена автором в пронумерованном порядке, он, в частности, писал:

<1> Мне известно, что одним из объектов, заполняющим Ваше свободное время, это обсуждение с Вашими знакомыми моих «половых переживаний» (не нахожу более подходящего определения). Знаю также, что выражаемые Вами мнения и разыскиваемые Вами «факты» получают быструю и широкую циркуляцию не только в Палестине, но и в Европе. Хочу Вам высказать мое мнение по этому поводу.

Допустим, что имеющиеся у Вас «факты» точны, что существует такая женщина, в которую я влюблен и с которой даже живу. Если бы я нашел нужным сделать это известным «обществу», я не нуждался бы в Вашей или Розы Марковны помощи и сделал бы это сам. Если не делаю этого, значит у меня имеются достаточные для этого причины, и ясно, что хочу это держать в секрете. Если этот секрет случайно стал Вам известен, распубликование его элементарно некорректно, не gentlemen ски.

2. Вам, как и всем, известно, что веду в Палестине очень тяжелую жизнь. Не преувеличивая, даю Палестине вообще и Вам, следовательно, в частности, много. По каким-то причинам я не женат и живу одиноко, что, естественно, мне, как и всякому живому человеку, явно тяжело. Вы достаточно взрослый и образованный человек, чтобы это понимать. Предположим, что Вам случайно лично, не по слухам, пришлось бы убедиться, что у меня имеется женщина, с которой живу. По-моему, Вы должны бы интимно радоваться этому, farginen mir2 и отнестись к этому с уважением и с соответствующей деликатностью.

3. Подобные сплетни меня ведь скомпрометировать не могут. При некультурности нашего общества меня как мужчину только своим неправым гоготом всякий будет одобрять, но женщина, имя которой Вы произносите, скомпрометирована. По какому праву Вы это делаете? Не знаю Вашей жизни, но знаю жизнь вообще и уверен, что Ваша личная жизнь, наверное, не без подобных «пятен».

4. А так как информации точной Вы получить не могли, ибо через замочную скважину меня целующимся с называемой Вами женщиной не видели, то как назвать факт рассказываемых Вами «фактов» <?>

5. Пишу Вам не для морализирования или воспитания Вашего или боязни, что меня это компрометирует. Меня интересует, как культурные, интеллигентные женщины нашего молодого поколения могут психологически занимать часы своего досуга таким недостойным, унижающим их времяпрепровождением. Если бы они действительно ни на что другое не годны были бы, было бы очень грустно. Думаю, что это не верно.

В противоположность личной, его производственная и общественная жизнь протекали на виду у всех. С годами потребность в решении не частных, а «мировых» проблем в Рутенберге не только не иссякала, но, как кажется, только усиливалась. В Палестине такой «мировой» проблемой стало ее обустройство – электрификация, превращение пустыни в развитый и цветущий в техническом, культурном, образовательном и пр. отношениях уголок земли. Окажись эта задача меньшего размаха и притягательной силы, нет полной уверенности, что он не дал бы увлечь себя другой, более обширной и более грандиозной идеей.

В палестинском ишуве Рутенберг занимался не только электроэнергетикой. Он был адресом для решения многочисленных и разнообразных вопросов обыденной человеческой жизни, начиная, скажем, с просьбы привезти из Европы редкое лекарство, кончая обращением к нему за советом относительно выбора репертуара тель-авивского молодежного театра. Во всех этих случаях, количественный и тематический объем которых необозрим, его помощь или хотя бы мнение и совет ценились по самому высокому курсу – «Ваше мнение дороже денег» (см. ниже).

Вот некто С. Шлаповерский спрашивал Рутенберга, как лучше продать редкие произведения искусства (RA):

Господину П. Рутенбергу в Хайфе


Милостивый Государь!

Обращаюсь к Вам с настоящим письмом по следующему поводу: приехав года два тому назад в Палестину, я привез с собою некоторое количество произведений русского искусства. Среди моих картин имеются работы Левитана, Констант, и Евг. Маковских, Конст. Брюллова, Айвазовского, Боголюбова, А. Бенуа, Савицкого и др. Среди бронзы – Антокольского (Joaн Грозный в уменьшенном виде), Лансере и др. Большая часть этих вещей находится временно в музее им. Дизенгофа в Тель-Авиве.

Я хочу часть вещей продать и полагаю, что они могли бы Вас интересовать.

Если Вы пожелали бы кое-что из этих вещей приобрести для себя – я готов сообщить Вам о них более подробные сведения или лично приехать к Вам в Хайфу.

Я надеюсь на Ваш любезный ответ.

С совершенным почтением.

С. Шлаповерский


P.S. При сем прилагаю фотографию «Ивана Грозного», находящегося в Тель-Ав<ивском> Музее.

12.111.1938

А организаторы палестинского павильона на нью-йоркской выставке просили встречи, чтобы выслушать его общее мнение

и, в частности, получить согласие на устройство стенда возглавляемой им электрической компании (RA):

8. XII. 1938

Глубокоуважаемый Петр Моисеевич,


С радостью узнали о Вашем приезде. Просим свидания:

1. Мы устраиваем Палестинский павильон для Нью-Йоркской выставки. Хотим Вам показать весь наш план, выслушать Ваше мнение, а – главное – получить Ваше согласие на план устройства Вашего стенда. Мы разработали весь план, но раньше чем приступить к его осуществлению, должны же с Вами посоветоваться.

2. Мы отменили наши передвижные выставки в Европе и нашу плавучую выставку. Вместо этого мы открываем там наше отделение, организуем передвижную выставку по Соед<иненным> Штатам, хотим вообще использовать Палест<инский> павильон для палестинской работы. Мы очень хотели бы рассказать Вам подробно о всех наших планах. Вы знаете, какое значение мы придаем Вашему мнению.

Словом, мы просим Вас назначить нам свидание: либо в Тель-Авиве (это было бы, конечно, удобнее всего), либо в Хайфе (мы приедем специально).

Так как вопросы (особенно Вашего стенда) очень срочные, мы будем Вам очень признательны, если встреча сможет состояться через несколько дней.

Заранее спасибо.

С уважением и преданностью,

А. Евзеров


Да, торжественно обещаю ни на стенд, ни на наше американское дело денег у Вас не просить. Ваше мнение дороже денег!!

Автор второго письма – Александр Эммануилович Евзеров (в Палестине принял фамилию Эйзер; 1895–1974), один из основателей торговли и промышленности в Эрец-Исраэль (написано на бланке компании «Mischar ve-Taasia» (Trade&Industry)). Одним из самых известных его достижений была организация «восточных ярмарок», символ которых – летающий верблюд – оказался распространен до такой степени, что даже описан в книге русского эмигрантского поэта и прозаика Ант. Аадинского, приезжавшего в Палестину в качестве сотрудника парижской газеты «Последние новости»; одна из глав его книги «Путешествие в Палестину» (1937), родившейся по итогам этого визита, так и называется – «Крылатый верблюд» (об А. Евзерове см.: Кнут 1997-98, И: 210-12, 313-15; Хазан 2001: 299, 372, 373; Хазан 2003а: 38–42; Хазан 2005а: 50).

Впрочем, обилие проектов, которыми Рутенберг занимался, было чрезмерным для физических возможностей одного человека, и в 30-е гг., начав это понимать, он старался оградить себя от увлечения новыми:

Уважаемый Господин Руттенберг <sic>


Пишу по-русски, я недавно в стране и не привык писать по делу «иврит».

Я из России, всю жизнь, до и после революции, занимался лесным делом.

Имею проект организации фабрики в Палестине, сырьевой базой должна служить Сов<етская> Россия, вернее, русский лес. По мнению многих, Вы единственный человек, который мог бы организовать это дело в нужном масштабе.

Прошу назначить мне время для доклада по этому делу, в Хайфе или Тель-Авиве.

Т<аж к<аж я имею службу, то прошу В<а>с назначить в Хайфе только в субботний день, в Тель-Авиве же в любой день недели после 7-ми часов вечера.

С уважением и почтением Я.И. Коган

12/III 35 г.

На письме рукой адресата значится: «Не могу заниматься никакими новыми проектами Р<утенберг>».

Именно к Рутенбергу стекались просьбы от известных деятелей еврейской культуры – писателей, ученых, издателей и пр., живших как в Эрец-Исраэль, так и за ее пределами. Так, например, в RA сохранилась его переписка с известным организатором еврейской культуры, издателем и педагогом Ш. Персиц3. В поисках работы к Рутенбергу обращался живший в Эрец-Исраэль литератор и фольклорист А. Друянов4, вынужденный зарабатывать на хлеб насущный вовсе не фольклорным или литературно-критическим трудом. В RA сохранились его письмо Рутенбергу и ответ последнего:

Тель-Авив З.И <19>27

Господину П.М. Рутенбергу

Здесь


Многоуважаемый Петр Моисеевич,


Мне нужна служба, roe-heshbon5 я оставляю и уже известил об этом правление банка. Я был бы очень рад и благодарен, если бы Вы нашли возможность истолковать мою работоспособность в Вашем деле. Надеюсь, что и Вам не пришлось бы пожалеть об этом.

От М.Я. Дизенгофа6 я слышал, что Вы предполагаете лишь через несколько месяцев приступить к Вашим большим начинаниям. Это заставляет меня думать, что я не должен ждать от Вас немедленного ответа. Но я позволю себе просить Вас отметить у себя, что в Вашем распоряжении может оказаться полезный и работоспособный служащий. Полагаю, что имею право считать себя таковым.

С истинным почтением

Ал. Друянов

Рутенберг писал в ответ:

Многоуважаемый г. Друянов.


Мирон Яковлевич <Дизенгоф> уже обратил мое внимание на то, что Вы свободны. Я ему сказал, что имею в виду пригласить Вас для моей работы. Но сейчас определенного ответа дать не могу. Штат будет составляться по моем возвращении из Лондона приблизительно в мае.

Можете быть уверены, что буду иметь Вас в виду.

Всего Вам лучшего.

P.R.


9. 2. <19>27

Tel Aviv

Естественно Рутенбергу – кому же еще? – писала вдова классика еврейской литературы Д. Фришмана (1859–1922), взывая о помощи и посылая в дар собрание сочинений своего покойного мужа (.RA):

Warszawa 26/II 1933

Многоуважаемый Петр Моисеевич.


К моему великому сожалению, Вас не застала в Хайфе во время моей бытности там. Возможно, что Вам пришлось слышать, что я – вдова Давида Фришмана – была в Палестине и распространяла сочинения моего покойного мужа. Так как я не имела возможности обратиться к Вам лично, я принуждена сделать это письменно. К несчастью, я переживаю теперь такое тяжелое время, что я буквально не имею совершенно средств для себя и семьи.

Одновременно высылаю Вам первые восемь книг издания Давида Фришмана и буду Вам неизмеримо благодарна, если Вы захотите их принять.


Мой адрес:

L. Fryszman

Marszatkowska 81 m 4

Warszawa


С совершенным почтением

Лили Фришман

Обращения к Рутенбергу, сыпавшиеся со всех концов света, вроде бы должны были вселить в него чувство собственной значимости или хотя бы той важной самоуспокоенности и удовлетворенности жизнью, которые дают власть и слава. Нельзя сказать, чтобы он не сознавал себе цену, но чувства самодовольства или почивания на лаврах, к счастью, его миновали.

Самоощущение Рутенберга в 30-е гг. хорошо демонстрирует инцидент с историком и писателем Яковом Яари-Полескиным, автором многократно упоминавшегося сочинения «Pinhas Rutenberg: Ha-ish ve-peulo» («Пинхас Рутенберг: человек и его деятельность») (Tel Aviv, 1939).

Коротко суть его заключалась в следующем.

Летом 1932 г. к Рутенбергу обратился живший в Тель-Авиве Я. Яари-Полескин с предложением описать его жизненный путь как «героя дня» и вообще «героя нашего времени». Решив, по всей видимости, сыграть на обычном чувстве всякого лидера, заинтересованного в том, чтобы добавить несколько ярких красок к собственному облику, Полескин наткнулся на незапланированный отказ. В I: 3-й уже шла речь о возможных скрытых причинах этого отказа, связанных с общей негативной реакцией Рутенберга на интерес к своему прошлому. В его интимной связи с ним существовал ряд табуированных тем, и любой результат их описания как бы заведомо был отрицательным. Очевидно, так проявляло себя недоверие Рутенберга к тем, кто, не имея никаких прав или веских оснований, брался судить о его биографии, ставшей «историческим фактом». Как бы то ни было, ясно одно: те события, героем и очевидцем которых он был, и в особенности связанные со смертью Гапона, предательством Азефа и последующим конфликтом с ЦК, представляли для Рутенберга строго запретную зону, к которой он старался никого не допускать. Полескин, по существу, просил выдать ему пропуск для проникновения в этот сокровенный заповедник.

Не очень уверенно владея русским языком (его письма к Рутенбергу, написанные по-русски, по причине плохого владения их автором языком заменяются здесь пересказом; приводимые цитаты нами подправлены), Полескин убеждал своего корреспондента в том, что он и есть именно то лицо, которое способно адекватно воспринять и понять тайны истории и, как результат, раскрыть «городу и миру» величие и незаурядность рутенбер-говской личности и судьбы. Не зная Полескина лично и не будучи знаком с его книгами (к тому времени тот издал 12 книг), но не испытав на основании его писем большого доверия к просителю, Рутенберг, повторяем, ответил решительным и категорическим отказом.

Дело было, конечно, не только в том, что в Полескине он не ощутил автора, способного к столь серьезному предприятию. Рутенберг не нуждался, и, как кажется, вполне искренне, в дополнительной – отлакированной литературным или историкобиографическим вмешательством – славе. Полагаем, что фраза из публикуемого ниже его письма Полескину – «И Ваше желание содействовать Вашей книгой возможности такой героической роли для меня бесцельно» – с абсолютной точностью выражала его отношение к вопросу об «ergo monumentum». Запретить любознательному Полескину, искренне, наверное, боготворившему обнаруженного «героя дня», да к тому же связывавшему с проектом его жизнеописания некоторые свои финансовые планы, Рутенберг, естественно, не мог, хотя черным по-белому дал понять, что не позволяет ни описывать свою биографию, ни рекламировать ее. Действия, идущие вразрез с этим, он квалифицировал как «поступок, вредный для еврейской Палестины». А фразой о том, что «надо работать спокойно, скромно и без шума», вынесенной в заголовок данной главы, можно было бы вообще выразить несуетливый пафос его каторжного труда последних лет. Вот это письмо в полном объеме (RA, копия):

Дорогой мой Полескин,


Ни одной из Ваших книг не читал. Поэтому не могу судить, хорошо или плохо Вы их написали. Но по письму Вашему ко мне вижу, что в разнице между биографией и сенсационной рекламой Вы не разбираетесь. Кроме того, Вы ошибаетесь по существу. Я не собираюсь играть роли ни «героя дня», ни «героя нашего времени», ни вообще какого бы то ни было героя. И Ваше желание содействовать Вашей книгой возможности такой героической роли для меня бесцельно. Поэтому не могу разрешить Вам писать ни мою биографию, ни рекламировать меня.

Если Вы действительно хороший сионист, как пишете, мой долг сказать Вам мое определенное мнение, что опубликование подобных биографий сейчас определенно вредно. Надо работать спокойно, скромно и без шума. Иначе окончательно погибнем.

Остается вопрос Ваших личных интересов. Если не опубликуете Вашу книгу обо мне «сейчас», Вы можете потерять «большой заработок». Мотив, конечно, серьезный, но недостаточный для того, чтобы сделать поступок, вредный для еврейской Палестины. Мотив также недостаточный для того, чтобы я бросил все мои срочные и важные дела и обязанности и занялся Вашей книгой обо мне.

Ваша угроза, если не займусь немедленно Вашей книгой, Вы ее «все равно» опубликуете, и неточности и неправильности ее будут на моей ответственности, – такая угроза или легкомыслие или шантаж. Шантажировать меня трудно. Мне нечего скрывать в моей жизни. А легкомыслие преступно. В данном случае Вам пришлось бы иметь дело с историческими событиями большой важности, для изложения которых у Вас достаточно данных нет. И быть не может. События, к которым надо относиться с почтением и осторожностью. За отсутствие почтения и осторожности Вы можете жестоко поплатиться. Гораздо дороже, чем хорошим заработком.

Не знаю, сумел ли я изложить достаточно ясно мое мнение о Вашем предприятии.

По-хорошему мой совет Вам оставить эту затею. Сейчас во всяком случае.

Желаю Вам успеха в других Ваших начинаниях

PR


7.8 <1>932

H<aifa>

Полескин, однако, решил не уступать. Как-никак связанный профессией с искусством убеждения, он в письме от 21 августа, пусть и на плохом русском языке, но пространно и детально вновь попытался внушить «авторитетному» корреспонденту (его определение) неотразимые преимущества своей идеи. Высказав сожаление, что Рутенберг не может «читать искреннее, честное письмо без задних мыслей и без <…> конспиративного навыка» и переходя в атаку, Полескин ссылался на другую, как он писал, «авторитетную личность в еврейском мире», а именно – на Жаботинского,

который, да, нашел время читать несколько из моих книг, совсем другого мнения о моем писании.

И далее на жесткую категоричность Рутенберга отвечал не менее решительно:

…как интеллигентный человек вы же должны знать, что никакой писатель не должен спрашивать разрешение <…> у той личности, о которой он хочет писать, как писать о нем. И я тоже пример приведу вам. О Муссолини уже вышло 10 книг, очень плохие для него. Разве эти писатели спрашивали его разрешение?

Несмотря на впечатляющие исторические параллели и ряд других риторических ходов, цели своей Полескин вновь не достиг. 24 августа Рутенберг отвечал ему:

Уважаемый г. Полескин.


О Ваших книгах мнения не высказывал. Писал Вам, что не читал их. Допускаю возможность, что они очень ценны. Ответил Вам на Ваше письмо только. К сожалению, очень неудачное. Оскорблять Вас в какой бы то ни было мере не имел в виду. Вы это прекрасно понимаете, но скрывать мое мнение по серьезным вопросам не привык.

Уловив в намерениях корреспондента придать книге ненавистную ему экзальтированную форму и потому стараясь убедить его в том, что она сама по себе убивает всякое доброе журналистское, литературное или историко-биографическое начинание, Рутенберг писал далее:

По существу – главным несчастьем нашим считаю пьянство, само-одурманивание разговорами, писаниями о вещах, о делах, о людях.

Всегда преувеличенными, экзальтированными. Нельзя забывать, что мы живем в важное время. В буквальном смысле этого слова. Что мы очень слабы. Что наши враги очень сильны. Вся еврейская пресса, касающаяся Палестины, выродилась во вредный наркоз, поглощающий непродуктивно огромную часть наших собственных сил и энергии. Это с одной стороны. А с другой, дает врагам нашим ценные для нас и для них сведения и материалы о нашей силе и о нашей слабости. Концентрируя их внимание на дела, на людей, которые должны бы оставаться в тени, покуда по крайней мере не созреют и окрепнут.

Из этого Рутенберг, не без некоторой, конечно, тактической хитрости выводил необходимость соблюдения для себя лично едва ли не конспиративной обстановки:

Знаю, что представляю собою продуктивный фактор в еврейской Палестине. И именно меня надо оставить в покое. Мною много злоупотребляли и много большого вреда принесли. Не мне лично, конечно.

На аргумент Полескина о том, что такая книга смогла бы оказать правильное воздействие на еврейскую молодежь, упрямый и не поддающийся убеждениям Рутенберг парировал:

Вопрос молодежи большой и важный. Но при теперешних обстоятельствах ее можно спасти не биографиями. Ее необходимо занять. Но не сказками, даже очень красивыми, а делом. А это не так просто.

Финал письма, правда, подавался в смягченной форме, и Рутенберг, идя навстречу просьбе Полескина, обещал с ним в скором времени встретиться:

Ничего не имею, конечно, против того, чтобы с Вами встретиться. Но я последнее время не совсем здоров. И очень занят. Буду в Tel Aviv е недели через две, вероятно. Тогда увижу Вас.

С уважением,

ПР

Получив от Рутенберга первую отповедь, Яари-Полескин от своего замысла тем не менее не отступил, и, как мы уже имели случай отметить, скорее все-таки к счастью, нежели к сожалению. Хотя ему было бесповоротно отказано в доверительной поддержке со стороны автора, хранителя бесценной исторической информации, никто не мог запретить пользоваться доступными источниками, которые он продолжал накапливать. В марте 1936 г. Полескин вторично обратился к Рутенбергу, напомнив о своем предложении, и 18 марта вновь получил однозначный отказ. В ответном письме, написанном на следующий день, 19 марта, он выражал по этому поводу сожаление и надежду – сожалел о том, что его предложение по-прежнему неприемлемо, и надеялся на то, что времена когда-нибудь изменятся к лучшему. А в ожидании этих времен, уверял настойчивый автор, он не станет сидеть сложа руки и продолжит сбор материала для книги. В письме говорилось о том, что несмотря на безвыходное экономическое положение, он тратит последние суммы на приобретение ценных исторических сведений.

Вообще же это письмо представляло отчаянный крик о помощи. Из него мы, кстати, узнаем, что некоторое время назад Полескин, будучи болен, уже обращался к Рутенбергу с просьбой прислать деньги на лечение, и суровый, но милосердный Пинхас Моисеевич эту просьбу выполнил. Ныне Полескин, в очередной раз загнанный судьбой в угол, обращался к герою своей будущей книги и просил оказать ему финансовую помощь. Мы не располагаем материалами относительно того, как отреагировал Рутенберг на новую просьбу писателя, но можно почти не сомневаться, что и на этот раз она не была оставлена без внимания.

Помимо прочего, письмо Полескина представляет интерес как свидетельство того бедственного положения, в котором находились писатели в экономически нищей еврейской Палестине, вынужденные с трудом существовать на свои скудные литературные заработки. Полескин, проживший к тому времени в Палестине 31 год, писал об отсутствии в доме продуктов питания, об отключенном из-за неуплаты элекричестве, о том, что он за гроши вынужден продавать свою библиотеку, дабы хоть как-то свести концы с концами.

В ряде писем он уговаривает Рутенберга купить у него коллекцию газетных и журнальных вырезок, которая собралась у него за несколько лет сбора материала на книгу. Полагая, что для адресата они представляют интерес – то ли по причине объяснимого человеческого тщеславия, то ли как объективная биохроника, Полескин писал, что им проработано 1000 единиц источников. Весь этот огромный, занимающий целый шкаф, архив, добавлял он, может быть передан его законному владельцу всего за 50 фунтов7.

Рутенберг, у которого не было не только охоты, но и лишнего времени читать пространные письма Полескина (вспомним из приводившегося ранее письма к нему М. Вильбушевич-Шохат: «Да и Вы длинных разговоров не любите»), отвечал ему со сдержанной прямотой. Сдержанность была в данном случае не только данью вынужденной вежливости, но и признанием известных заслуг Полескина как человека, по-своему добросовестного и тщательного, действительно собравшего необозримую библиотеку газетно-журнальных вырезок на разных языках, на которых писали о Рутенберге: русском, английском, немецком, французском, итальянском, идише, иврите. Самого Рутенберга, повторяем, это интересовало чрезвычайно мало, но больного и голодающего писателя было по-человечески жаль, безотносительно к его заслугам перед литературой и исторической наукой ему следовало хоть чем-то помочь.

В I: 3 уже приводилось письмо Полескину (от 2 сентября 1939 г.), в котором, получив книгу о себе, Рутенберг давал ей в целом суровый и негативный разбор. Реакция героя, естественно, расстроила автора. На письмо Полескина (от 10 ноября), в котором он попытался выставить какие-то контраргументы, а заодно продать свой архив (15 больших томов), Рутенберг отвечал:

11 ноября <1>939

H<aifa>


Дорогой мой Полескин

Очень занят. Жестокой, срочной, тяжелой работой. Письма Ваши очень длинны. Не только отвечать на них, но даже читать их физически трудно.

Письмом моим не имел в виду огорчать Вас. Сказал Вам мое мнение о книге на тему, по существу важную. Независимо касательства к ней моего имени.

Материалы Ваши, по-моему, не представляют никакой ценности. Что тот или другой корреспондент газеты написал по вопросу, о котором он ничего почти не знал и мало понимал, не представляет собою исторической ценности. Я этим заниматься, сейчас во всяком случае, не могу.

<…> Попрошу Шапиро передать Вам десять ф<унтов>, чтобы помочь Вам в это тяжелое время.

Выбросьте из головы, что подозреваю Вас в погоне за большими деньгами, когда пишете книги.

С пожеланием добра

П. Рутенберг

В другом, недатированном, письме ему Рутенберг, начинавший уже испытывать нешуточное раздражение от нескончаемых посланий, которыми бомбардировал его Полескин, где – в который раз! – растолковывал внятно усвоенный адресатом мотив, вновь просит быть в письмах лаконичнее, поскольку «нет возможности их читать». И вновь вступает в спор с докучливым писателем, продолжавшим доказывать ему, и, пожалуй, не без справедливости, важность сохранения всего написанного о нем:

Ваши объяснения, – пишет Рутенберг, – неправильны. Тем, что кто-то где-то пишет обо мне, не интересуюсь. Здесь, покуда я являюсь активным фактором нашей жизни, никто не имеет права путать мне мои карты. Даже концентрированием внимания на мне, когда я считаю это практически вредным.

Кроме официальных документов, материалы Ваши обо мне – собрание статей поверхностных, некомпетентных корреспондентов сенсационных или несенсационных газет. Никакой ценности не имеют. Несколько серьезных документов Вы как-то достали. Случайных. Опубликование части их – о роли Тавфика8 напр. – определенно вредно. Человек этот играет сейчас и будет играть большую роль в нашей судьбе. Напоминание о его грехах молодости обойдется нам дорого.

Некоторые идеи Ваши «блестящие», как сравнение с Moshe rabeinu9, отталкивающе неприличны.

О моем согласии на разрешение продажи земли евреям, которое Вы «тактично замалчиваете», ничего не знаю.

В искренности Вашей не сомневаюсь. Но при всем Вашем добром желании книга поверхностная. И при настоящих обстоятельствах – вредная.

В одном из последних писем к Рутенбергу доведенный до отчаянного безденежья писатель просил своего всемогущего адресата выхлопотать ему любое место в электрической компании. Эту просьбу тот мог выполнить еще меньше, чем согласиться признать книгу Полескина заслуживающей внимания:

Работы у себя дать Вам не могу. Во 1-х, Вы для нее не годитесь. Уже пробовали. Во 2-х, обязан многих сейчас рассчитывать и новых людей приглашать невозможно.

Как приличному человеку нуждающемуся охотно помог бы денежно. Но денег у меня сейчас нет.

Нежелание Рутенберга служить моделью охотнику-биографу напоминает то, что произошло примерно в то же время между X. Вейцманом и М.В. Вишняком. Последний решил написать книгу о президенте Всемирной сионистской организации, но, обратившись к нему за сведениями, так же, как и Полескин, получил отказ. Правда, в отличие от Рутенберга, упорно не желавшего никого пускать в зорко и ревниво оберегаемое прошлое, Вейцман самолично работал над собственной биографией и его нежелание делиться с кем бы то ни было сведениями о себе проистекало из автомонополизации этой темы. Вишняк пишет об этом так:

Когда на приеме артистов «Габимы» у Найдича я обратился к Вейцману с просьбой дать о себе сведения, он отказался на том основании, что пишет свою автобиографию. Мое возражение, что это не имеет значения: он пишет «изнутри», биограф – со стороны, извне; он не может написать о себе, например, что он умный, я могу и т. д., – не произвело никакого впечатления10. И своим братьям и сестрам Вейцман запретил давать мне какие-либо сведения о себе или семье. Благодаря, однако, содействию Герш<она> Марк<овича> Света11, этот запрет частично удалось обойти: один из братьев Вейцмана прислал мне восемь небольших, но бесценных страничек с биографическими данными (Вишняк 1970: 110-11).

При всей богато одаренной натуре у Рутенберга подчас недоставало запасов дипломатического терпения, и его не истерический, не суетный, но совершенно не выносящий лукавства, бесхитростно-самолюбивый темперамент приходил в нетерпеливое движение от всякой конфликтной искры, вспыхивавшей в особенности там, где не выполнялись вовсе или выполнялись как-то не так его требования и распоряжения. Необходимо признать, что рутенберговский стиль управления, с несомненным уклоном в авторитарность, не был, кроме прочего, рассчитан на «замирение» человеческих отношений с помощью врожденного добродушия или разумной «политической игры». В тяжелом искусстве руководить он не то чтобы по каждому поводу отдавался первым эмоциям (его психологическая замкнутость этого как раз-таки не допускала), но не умел обходить столкновения стороной – предупреждать их или делать вид, что ничего серьезного не произошло. В этом смысле самым непростительным проступком в его глазах, не говоря о разумеющихся подлости или предательстве, было отступление от установленных им правил, которое, как всякий автократ, беспокоящийся о своем респекте и имидже, он приравнивал к развязному легкомыслию и безответственности. Воспитанный в духе серьезного, в известном смысле даже фанатичного, служения делу, истовой преданности ему, Рутенберг ни врагам, ни друзьям не прощал неуважение к авторитетам. Именно с этим были связаны его главные трение и конфликты в производственной жизни и в общественной деятельности.

Нельзя не отметить, что, будучи дитем своего времени и определенной среды, Рутенберг перенес в собственную деятельность многое из того, от чего сам настрадался в годы революционной молодости. Нет ничего необычного в том, что как глава Palestine Electric Company он в каком-то смысле реализовал модели поведения, сложившиеся в школе революционного террора. В этом были, разумеется, свои сильные, но и свои слабые стороны.

В заслугу ему следует сказать о редчайшем – даже для тех, кто, как и он, вырос в сени старомодных заветов и привычек, – чувстве ответственности. К сожалению, на том фоне, на котором строились его деятельность и отношения с людьми в Палестине, это только усугубляло душевное напряжение. Нежелание или неумение гасить электрические разряды больших или малых конфликтов со временем все более и более отрицательно сказывалось на здоровье: больное сердце не упускало случая быть отмеченным очередным рубцом почти после каждого такого столкновения.

Далеко не во всех из них Рутенберг был стопроцентно прав, бывали и такие, где он и вовсе бывал неправ. RA хранит множество немедицинских документов, по которым вполне объективно можно изучать историю его болезни. Вот один из них – письмо Моше Шертоку (Чертоку), в то время молодому профсоюзному деятелю, по поводу особенно острого инцидента, произошедшего в руководимой Рутенбергом компании, к которой он привык относиться как к собственному детищу.

История завязывается в конце 1928 г., когда в Хайфе был построен металлообрабатывающий завод по производству столбов для линии электропередачи, обслуживающей готовящуюся вступить в строй рутенберговскую электростанцию на Иордане. Главой заводской администрации стал инженер Шалом Пахтер. Не успели работы вступить в надлежащую стадию, как на заводе вспыхнул конфликт, связанный с дневным заработком рабочих, который разрастался и наконец перешел в острую стадию забастовки. Рутенберга в это время в Палестине не было. Когда его помощник Икутиэль Багарав запросил, как быть в этой ситуации, Рутенберг ответил из Лондона телеграммой, в которой однозначно предлагал объяснить бастующим, что если к установленному сроку они не вернутся к рабочим местам, завод Пахтера будет закрыт (никаких других заказов в хозяйственно неразвитой Палестине завод не имел). Однако Багарав, полагавший требования рабочих справедливыми, проигнорировал распоряжение босса. По возвращении из Европы Рутенберг воспринял произошедшее как предательство со стороны ближайшего помощника, как легкомысленное поведение со стороны поддержавшего его Моше Шертока и как нарушение трудового договора со стороны рабочих. Была назначена комиссия для выяснения причин забастовки и отказа выполнять распоряжение руководителя компании. Комиссию возглавил сам Рутенберг. Вывод, к которому он пришел, был неумолим: главным виновником забастовки, угрожавшей поставить на грань срыва важнейшую в стране работу, от которой фактически зависела вся остальная ее жизнь, был профсоюз, под чьим «благотворным» влиянием в рабочей среде возникли паразитические, на его взгляд, настроения, упала дисциплина, проявились своеволие и потеря чувства ответственности.

2 июля 1929 г. Рутенберг обнародовал решение, к которому пришел в результате выяснения причин, приведших к забастовке:

Пахтер должен выплатить рабочим разницу, установленную комиссией <36 груш в день, а не 33, как было12>, никакой компенсации за дни забастовки рабочим выплачено не будет (цит. по: Shaltiel 1990, II: 610).

Наиболее пострадавшей от этого скандала стороной оказался Багарав. Э. Шалтиэль пишет, что, полный обиды на собственную компанию, на партию, в которой состоял, – Ahdut ha-avoda, на профсоюз, которые не сумели его защитить от несправедливых, как он считал, обвинений Рутенберга, Багарав во все эти адреса направил письма об увольнении, уехал в Цфат и заперся в одной из гостиниц. Рутенберг отправился на его поиски. После тяжелого обмена мнениями («hetikhu ze be-ze milim kashot») Багарава все-таки удалось вернуть на прежнее место (Shaltiel 1990, И: 610).

Близкое знакомство Рутенберга с одним из действующих лиц этой в высшей степени неприятной истории, Шертоком, произошло еще в начале 20-х гг., когда оба участвовали в создании отрядов хаганы. К той же деятельности, кстати, был близок и Багарав, обладавший не менее крепким, чем его будущий начальник, характером.

Спустя короткое время после того как страсти улеглись, Рутенберг, получив от Шертока письмо, в котором тот высказывал ему ряд претензий, писал в ответ (RA, копия):

Дорогой мой Черток,

Понятия не имел, что Вы были в officee, когда мне сказали о Вас. Я сидел в автомобиле, уезжая по срочному делу, когда мне сказали, что Вы у телефона. Не мог ответить, что позвоню Вам, когда вернусь. Оскорблять Вас не имел в виду. И Вам учить меня хорошему обращению с людьми не приходится. Вы еще слишком молоды для этого. Кроме того, Вы слышали, вероятно, что я вообще человек очень занятый и последнее время больной, и если Вам надо было видеть меня по важному делу, Вы могли снестись, чтобы устроить свидание со мной за полмесяца, а не за полчаса до Вашего отъезда. Сообразили ведь сделать так и сумели говорить со мной по другим поводам. Совсем недавно еще.

Что касается сущности Вашего письма, то Вам известно, что в делах P<alestine> E<lectric> C<ompany> я обходился до сих пор без Ваших советов и могу обойтись и сейчас без них. It is no your damned business. По какому праву и на каком основании Вы позволяете себе вмешиваться в отношения с моим персоналом, объяснять мне, что кто вынес на своих плечах и как я могу себя скомпрометировать тем или другим моим решением. Ничего в этом деле не зная и ничего в нем, следовательно, не понимая. Вы бы лучше хорошо подумали о той невероятной легкомысленности некоторых, Ваших лично, поступков в деле стачки Пахтера, принесших неоценимый вред рабочим Палестины, интересы которых Вы обязаны сохранять и защищать всемерно. О «душе» дела, не Вами созданной, Вы должны были думать до того, как натворили Ваши непростительные глупости, а не после. И нужны ли Багарав и Кац для сохранения этой души, я более компетентен судить и решать, чем Вы. Самый факт Вашего вмешательства и особенно его форма – недопустимый скандал, непростительный.

Знаю, что Багарав разговаривал с Берлом <Кацнельсоном> и Вами о деле. Для Вашего сведения – дело еще не кончено. Если Багарав и Кац останутся в P<alestine>E<lectric>C<ompany>, это значит, что они признали <на> сто процентов, не под давлением или боязнью, а внутренне, интимно, что они виноваты. Во всем, во всех отношениях. И им дорого придется платить, чтобы вернуть мое прежнее доверие к ним.

Расскажите Берлу содержание Вашего письма ко мне и покажите ему это. Обращаю его внимание на то, как Вы, наше молодое поколение и надежда, легкостью Ваших мыслей и поступков, как много зла Вы можете принести.

Знаю, Черток, что Вы хотите думать и поступать гораздо лучше, чем это выходит у Вас на деле. Well, Вы уже не мальчик, и пора добиться соответствия между желанием и поступками. Давно пора. Чтобы не оказалось поздно.

П. Рутенберг

20 July <1>929

H<aifa>

Письмо Шертока, на которое отвечал Рутенберг, приведено в Приложении IX. Суровый рутенберговский приговор о «легкости мыслей и поступков» молодого поколения, которую он вычитал в письме Шертока, был совершенно в данном случае несправедлив: молодой журналист ни в чем, как кажется, не нарушил положенной субординации и не перешел границ допустимого такта. Письмо дышало искренней болью за дело, и его автор менее всего производил впечатление непрошеного и назойливого советчика.

Нужно проявить большое душевное усилие, – писал он Рутенбергу, – чтобы преодолеть все происшедшее и восстановить нарушенное равновесие. Теперь главное не установить вину – виноваты все, и порчей крови все ее искупили, – а создать возможность дальнейшей работы. Вы один способны на такое душевное усилие, ибо Вы больше всех и всех ответственнее. Вы будете отвечать за все – перед собой и перед другими. Тут должен действовать призыв к высокой сионистской ответственности, носителем коей Вы всегда являлись в моих глазах. Потому что недопустимо, чтобы на таких важнейших стратегических пунктах нашей позиции наша сила и боевая способность зависели от личных трений, к<ото>рых мы не в силе преодолеть.

Рутенберг, однако, прочитал письмо по-своему: как попытку вторгнуться во владения, где он привык ощущать себя хозяином и справляться без чужого совета. Созданную им электрическую компанию и все происходящее в ней он оценивал как собственное, сугубо приватное дело и, подобно собственному прошлому, зорко оберегал от внешнего посягательства, даже когда оно приобретало такие безобидные и более того – глубоко сочувственные формы, как в случае с Шертоком.

К концу 20-х гг. Рутенберг достиг вершины успеха: в его распоряжении было самое крупное в Палестине производство, у него были слава, почет, деньги, власть. Он вполне мог считать свой жизненный проект удавшимся. О том, что это чувство его так и не посетило, мы скажем в последней части книги. Сейчас же хотелось бы коснуться еще одной важной темы – Рутенберг и русская эмиграция.

________________________________________________

1. Письмо Горького Рутенбергу (3(16) мая 1911) // Горький 1997-(2007), IX: 38.

2. Написано на идише – дословно: ‘не завидовать мне', т. е. радоваться за меня.

3. Шошанна Гиллелевна Персиц (урожд. Златопольская; 1893–1969), дочь сионистского деятеля, промышленника и филантропа Г. Златопольского (см. о нем прим. 4 к VI). Получила еврейское и общее образование: прекрасно знала иврит, еврейскую историю и литературу. В 1917 г. совместно с отцом и своим мужем Йосефом, религиозным евреем, окончившим Московский университет (юридический факультет) и иешиву (религиозную школу), открыла в Москве изд-во «Оманут», выпускавшее учебную литературу на иврите (в 1918 г. переведено в Одессу, затем – в Германию и в 1928 г. – в Тель-Авив). Их дом в Москве, который посещали крупнейшие представители еврейской интеллигенции (Х.-Н. Бялик и др.), был центром еврейской культуры. С 1925 г. жила в Эрец-Исраэль. Член кнессета (1949-61).

4. Алтер (Ашер Авраам Абба) Друянов (1870–1938), в 1900-05 гг. секретарь Одесского комитета по заселению Палестины, которую в первый раз посетил в 1906 г., но затем в 1909 г. вернулся в Россию. В 1909–1914 гг. был редактором журнала «Ha-olam», главного органа Всероссийской сионистской организации. Вместе с Х.-Н. Бяликом и И.Х. Равницким редактировал периодические сборники еврейского фольклора «Reshumot» (1918-26). В 1921 г. поселился в Эрец-Исраэль. Письмо к нему М.А. Осоргина от 5 июля 1930 г. см.: Хазан 2001: 291-94.

5. Написано на иврите: ‘главного бухгалтера, финансового контролера.

6. Меир Дизенгоф (1861–1936), первый мэр Тель-Авива.

7. Нам неизвестно, приобрел ли Рутенберг у Яари-Полескина собранную тем коллекцию газетно-журнальных вырезок. Судя по тому, что в RA данный материал представлен в большом количестве, возможно, на этот вопрос следует ответить положительно: вряд ли Рутенберг занимался подобной работой самолично.

Одновременно с этим укажем, что в Архиве Жаботинского (JI 208 р) имеется подготовленный Яари-Полескиным (пронумерованный и отпечатанный на машинке) каталог материалов о Рутенберге, появившихся в периодической печати, а также папка с газетными вырезками о нем. Каталог, который насчитывает 1339 названий, был подготовлен Яари-Полескиным после смерти Рутенберга: на титульной странице указаны даты его рождения и смерти: 1879–1943 (нужно: 1942).

8. Имеется в виду Тавфик Абу ал-Худа (Tawfiq Abu al-Huda; 1894–1956), иорданский политический деятель; глава Исполнительного комитета Трансиордании.

9. Moshe rabeinu (‘пророком Моисеем’) написано на иврите. Уподобление еврейских политических и общественных деятелей библейским патриархам и пророкам – распространенное клише в сионистской поэтической риторике. Ср., например, обычное сравнение основоположника сионизма Т. Герцля с Моисеем (см. об этом: Хазан 2001а: 68).

10. Здесь Вишняк дает сноску:


И на самом деле, когда появилась автобиография Вейцмана, в ней ни слова не говорилось об интеллектуальных достоинствах автора. Но все его окружение, самые выдающиеся единомышленники и коллеги, не исключая Теодора Герцля, были изображены более чем критически; что по существу, хотя и кружным путем, приводило к тому же самому.


11. Гершон Маркович Свет (1893–1968), русско-еврейский журналист. Учился в Киевском университете. После установления власти большевиков эмигрировал в Германию. В 20-е гг. жил в Берлине, где занялся журналистикой. Покинул Германию в 1933 г., до 1935 г. прожил в Париже, а затем перебрался в Эрец-Исраэль. Поселился в Иерусалиме. Издавал журнал «Musica Hebraica» (вышло два номера в 1938 г.), работал в редакции газеты «Ha-aretz», палестинским корреспондентом нью-йорской «Vorwerts». В1948 г. переехал в Нью-Йорк. Был постоянным автором «Нового русского слова», парижской «Русской мысли», тель-авивской «Ediot aharonot». Умер в госпитале Lenox Hill в Нью-Йорке.

12. Груш – монета достоинством в 10 миллим, 1/100 часть палестинской лиры, введенной в обращение в 1927 г.

Часть V

«…Я не заметил у вас отрицательного отношения к тому, чем мы жили раньше…»

(Рутенберг и русская эмиграция)

Глава 1

«Подателя сего всячески вам рекомендую»

После революции он отошел от нее и от России, целиком погрузившись в сионистское движение и строительство еврейской Палестины.

М. Вишняк
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)

Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)

В книге «Из записной книжки беженца» С. Владиславлев вспоминал о том, как И. Бунин когда-то рассказывал

про принца Петра Ольденбургского, что встретил его как-то у Фундаминского-Бунакова, где в то же время был Зензинов и другие эсеры. И принц, очень довольный этим обществом, восклицал: «Господи! Да какие вы все хорошие, симпатичные! Если бы Коля (Николай Второй) вас знал, все в России пошло бы иначе, не нужно было бы никакой революции» (Владиславлев 1963: 81).

Рутенберг не присутствовал на этой идиллической встрече, но вполне можно представить, что мог бы тоже показаться принцу «хорошим и симпатичным» и задним числом ликвидировать свои «грехи» перед самодержавием. Причем вовсе не за заслуги перед палестинской гидроэнергетикой, которой он занялся, отойдя от «русских дел», а именно за то, что, духовно (а по большей части – материально) оставаясь в обществе бывших друзей и единомышленников, сохранил глубокие чувства и «дум высокое стремленье», так поразившее Петра Ольденбургского при ближайшем рассмотрении.

В этой части книги мы намерены развеять одно устойчивое заблуждение относительно Рутенберга: по мнению ряда исследователей, оказавшись в Палестине и переключившись на сугубо национально-региональные интересы, он отошел от своих прежних связей, привязанностей и знакомств, а вместе с этим – от идей и настроений, которые разделял в течение предыдущей жизни. Ср. характерный образчик такого представления – в комментариях С.В. Шумихина:

После Октября уехал в Палестину отошел от политической деятельности, разрабатывал планы обводнения и электрификации юга <?> Палестины (Амфитеатров-Кадашев 1996: 631).

Если касаться темы Рутенберга – «обводнителя» и электрификатора, то следует сказать, что его деятельность в равной степени распространялась по всей стране, а не только происходила на юге, но в данном случае речь не об этом, а о том, что его связи с русской эмиграцией вовсе не оказались прерваны и носили более сложный и многообразный, чем принято думать, характер.

Рутенберг регулярно бывал в Европе, в центрах эмигрантского рассеяния – в Париже, Берлине, Праге, Лондоне, и даже если эти визиты носили по большей части характер стремительных налетов – совершались спонтанно, попутно, проездом, это не отменяет самой его вовлеченности в жизнь определенной части российской диаспоры (а в ранние советские годы – не только диаспоры). Он постоянно встречался с друзьями прошлых лет, присутствовал на различного рода собраниях2, посещал концерты3 и вообще в глазах «русских парижан» был едва ли не равноправным членом эмигрантской колонии, лишь живущим в иных широтах.

Его благодарит В.Н. Бунина за помощь кружку «Amaur» (AMis AUteurs Russes) – ‘Друзья русских авторов’(^М):

1936 г. 8 ноября

Глубокоуважаемый Петр Моисеевич!


Кружок «Amaur» поручил мне принести Вам глубокую благодарность за Вашу щедрую помощь.

Я лично тоже благодарю Вас.

Прилагаю квитанцию.

Уважающая Вас

В.Бунина


P.S. Если увидите Цетлиных, передайте им, что И<ван> Ал<ексеевич> завтра поедет в Рим.

В. Б.

К нему обращается В. Руднева, жена его друга эсера В.В. Руднева (1879–1940), одного из редакторов журнала «Современные записки» (письмо б/д, написано на почтовой бумаге этого журнала) (RA):

Дорогой Петр Моисеевич! Очень жалко, что не видела Вас на лекции Ж<аботинского> у нас в Париже. И повидала бы с удовольствием, и есть дело, о котором я уже писала Вам в Палестину. Письмо Вас не могло застать и теперь повторяю его содержание – ибо хочу получить тот или иной ответ. В двух словах изложу нашу просьбу к Вам. Один наш общий друг, которого и Вы знаете, И.Н. Коварский4, впал в большую нужду. И мы, группа его товарищей (по секрету от него) берем на себя обязательство помогать ему полгода-год. Вы поможете? Мы два года содержали семью Фабриканта5. Тогда было нетрудно собирать 1000 ф<ранков> в месяц – все мы были богаче. Теперь же мы мечтаем о меньшей сумме, чтобы обеспечить для И<льи> Н<иколаевича> с семьей квартирную плату, мы разделились на «буржуев» и «пролетариев». Бурцев, Фондаминский, Гавронская Л.С., Цетлина облагаются по 25 ф<ранков> в месяц, и мы, все остальные, по 10 ф<ранков> в месяц. Прошу очень позволить нам записать и Вас в список буржуев. Я знаю, что Вы облагаетесь со всех сторон или, может быть, Вы по каким-либо другим соображениям не хотите участвовать в нашем деле – по-дружески ответьте прямо – мне или Илюше Ф<ондаминскому>. Всего Вам хорошего в Новом году. Главное – здоровья. С большим приветом, В. Руднева

При подготовке к 80-летнему юбилею П.Н. Милюкова к Рутенбергу обращается председатель Юбилейного комитета А.И. Коновалов с приглашением принять участие в знаменательном событии в жизни либерально-демократической эмигрантской общественности (RA)6:

Paris, 1е 9 Decembre 1938

Многоуважаемый Петр Моисеевич,


По инициативе ряда общественных, литературных и научных деятелей в Париже возник Комитет по организации чествования Павла Николаевича Милюкова в связи с исполняющимся в начале 1939 года 80-летием со дня его рождения. Комитет объединяет лиц, принадлежащих к разным политическим и общественным группам, но единодушных в признании исключительной роли Павла Николаевича в области русской культуры, науки и публицистики. Юбилейный Комитет выделил из своей среды исполнительный орган – Президиум и Бюро, состав которых Вы найдете в прилагаемом при сем списке7.

Президиум полагает, что представители русской общественности в Хайфе – Палестине пожелают разделить почин Юбилейного комитета и настоящим просит Вас сообщить, согласны ли Вы взять на себя организацию в Хайфе – Палестине Комитета или объединить группу лиц, почитателей П.Н. Милюкова, которые достойным образом и в соответствии с местными условиями отметили бы 80-летие со дня рождения выдающегося русского историка, публициста, общественного и политического деятеля. В случае Вашего на это согласия Президиум просил бы Вас ныне же войти для этой цели в сношения с местными представителями русской общественности и поставить Президиум в известность о результатах предпринятых Вами шагов.

Если бы по характеру местных условий оказалось бы затруднительным сконструировать особый Комитет, Президиум просил бы Вас оповестить отдельных представителей русской общественности о предстоящем чествовании, имея в виду возможность отклика в индивидуальном порядке.

Одновременно Президиум считает обязанным осведомить Вас о намеченных формах чествования Павла Николаевича. Юбилейный комитет постановил:

1. Собрать и выпустить отдельным изданием «Материалы для биографии П.Н. Милюкова»;

2. Устроить торжественный прием в присутствии юбиляра представителей русских общественных организаций и отдельных лиц, пожелающих приветствовать Павла Николаевича;

3. Организовать совместно с Ассоциацией иностранных журналистов во Франции завтрак с широким участием французских и иностранных литераторов, ученых и парламентариев.

Самое чествование состоится в Париже 22-го и 23-го марта 1939 года.

Прошу принять уверение в совершенном уважении и искренней преданности.


Председатель Комитета

А. Коновалов


<От руки:> Шлю мой сердечный привет. Сожалею, что просьбу свою не могу передать Вам лично.

С уважением к Вам, А. Коновалов

Чествование Милюкова проходило у него на квартире 22 марта (Хроника 1995-97, III: 548). Мы, к сожалению, не знаем о том, присутствовал ли там Рутенберг и вообще, какова была степень его участия в юбилейных торжествах во Франции или Палестине, однако нет сомнений в том, что он занял ненавистную для антисемитов всех стран позицию поддержки этого события. И, стало быть, ему также предназначалась та доля желчи и раздражения, которую изливал на юбиляра и на его окружение один из представителей праворадикального лагеря эмиграции, назвавший свою гневно-пламенную статью «Дедушка русской революции»:

Для многочисленных русских евреев, по тем или иным причинам проживающих за границей, и для левых кругов русской эмиграции, к счастью, малочисленных, наступил знаменательный, высоко-тор-жественный день: их любимому вождю и учителю, выразителю их лучших дум и чаяний, Павлу Николаевичу Милюкову, исполнилось восемьдесят лет (Мейер 1971:105).

В Записной книжке Рутенберга имеется запись, сделанная для памяти (RA):

Юбилей Павла Ник<олаевича> Милюкова – 23 марта. Поздравить!

В I: 1 приводилось письмо Л.Г. Дейча Рутенбергу, в котором шла речь о финансовой помощи, связанной с упорядочением, хранением и публикацией наследия Г.В. Плеханова. Два заключительных фрагмента из этого письма как не относящиеся к теме были опущены. Вот они:

1. Перед отъездом из Москвы мы с женой пришли на помощь одному существующему там образцовому детскому дому, в котором больше 50-ти сирот бедных, отчасти из голодных губерний. На днях мы получили от заведующей трагическое письмо, в котором она сообщает, что если мы не сможем организовать отсюда значительную помощь как присылками «Ага»8, так и деньгами, то придется закрыть этот образцовый приют, и сироты очутятся на улице. Я надумал обратиться с просьбой о содействии к Mrs Fels9, с которой, как я слышал, Вы хорошо знакомы. Как Вы полагаете, имеет ли смысл мне написать ей – выйдет ли что из этого?

2. Мой друг А. Зунделович сообщил мне, что обратился к Вам с просьбой о принятии его на службу. Присоединяю и свою просьбу: не говоря уже про то, что он оч<ень> нуждается, это на диво способный, аккуратный, честный человек, быстро осваивающийся с любым делом; я уверен, что куда бы Вы его ни определили, он окажется неоценимым работником.

Не представляется возможным установить, было ли что-либо сделано в отношении первой просьбы Дейча, но сама по себе ситуация, когда старый революционер призывал палестинского инженера принять участие в судьбе московского «образцового детского дома» и тем самым поспособствовать борьбе с беспризорщиной в Советской России, выглядит крайне незаурядной. Что касается второй просьбы, имени А. Зунделовича среди сотрудников Рутенберга нам найти не удалось: как мы убедимся далее, исполнять просьбы такого характера он не мог по чисто физическим причинам – их количество в десятки, а то и в сотни раз превышало наличие реальных рабочих мест в Electric Palestine Company.

* * *

Выше уже шла речь об отношениях Рутенберга с бывшим премьер-министром Временного правительства А.Ф. Керенским, который летом 1922 г. вместе с другими эсерами (Н.В. Чайковским, Н.Д. Авксентьевым) встал на его защиту от оголтелой травли в антисемитской английской печати. Отношения Керенского и Рутенберга и дальше сохранили отпечаток взаимного уважения и помощи. Не исключено, что Рутенберг принимал участие в профессиональной судьбе сына Керенского Глеба (1907–1990). В RA сохранилось письмо к Рутенбергу М. Гавронской от 26 сентября 1927 г., которая просит посодействовать в устройстве «где-либо на заводе в Германии или другом месте на службу» Глеба Керенского.

Он, – писала Гавронская, рекомендуя молодого инженера, – окончил политехнич<еский> институт, и очень ему нужна работа. Я подумала, что Вы могли бы что-либо сделать или посоветовать, так как у Вас есть связи в Германии и дела с заводами. Буду Вам очень признательна.

Нет никаких документальных данных, свидетельствующих о том, что именно Рутенберг помог Глебу Александровичу в устройстве на службу. Однако, судя по тому, что с 1928 г. тот начал работать в English Electric Company, где у всесильного Рутенберга имелось немало личных связей, не исключено, что назначение младшего сына бывшего главы Временного правительства не обошлось без его вмешательства10.

Особую роль Рутенберг сыграл в поисках источника финансирования еженедельника Керенского «Дни».

«Дни» как ежедневная газета начала выходить в Берлине 29 октября 1922 г. Спустя почти три года она перебралась в Париж и с 16 сентября 1925 г. выходила там, а в 1927 г. (с № 121) ее возглавил Керенский. Однако материальное положение «Дней» с течением времени становилось все хуже и хуже, и 29 апреля 1928 г. Керенский писал Рутенбергу (RA):

Газету уже требуют в России, и я не могу примириться с мыслью о ее закрытии. Хочу и Вас заразить этим чувством.

30 июня газету все же пришлось закрыть, и вместо нее появился одноименный еженедельник (позднее, с 1931 г. – двухнедельный журнал). № 1 еженедельника «Дни» вышел 9 сентября 1928 г., он просуществовал до 4 июня 1933 г.11 (всего вышло 173 номера). В том, что «Дни» смогли возникнуть в виде еженедельника и бесперебойно выходить в течение почти пяти лет, известная заслуга принадлежит Рутенбергу. Об этом, в частности, свидетельствует письмо главного редактора, сохранившееся в RA (отпечатано на машинке):

Париж, 5-го марта 1929 г.

Милый Петр Моисеевич,


Случайно узнал, что Вы в Лондоне. Мне писал Глеб, что он видел Вас на Промышленной Выставке, где он давал объяснения в отделе своей фирмы.

Не знаю, заедете ли Вы на обратном пути в Париж и, заехав, дадите ли мне знать или проскочите так же, как и на пути в Лондон. А у меня, конечно, к Вам все то же дело.

Почти год прошел с тех пор, как мы говорили с Вами летом в Париже и, благодаря Вашему внушению, «Дни» получили достаточно солидную поддержку. Как Вы знаете, с тех пор мне пришлось перейти на еженедельник (он высылается Вам на лондонскую контору и, надеюсь, пересылается).

«Дни», в их новом виде, имеют большую информацию, оригинальную из России, и читателями как будто одобряются. Для России мы имеем особое, подогнанное под условия пересылки, название. Оно идет туда, но далеко не в том количестве, какое вполне свободно сейчас можно бы было проталкивать.

Издание «Дней» мне бы не хотелось сейчас ни останавливать, ни свертывать – развитие событий в России этого не позволяет. Во всяком случае «Дни» должны просуществовать до июля будущего, 1930-го, года. У меня есть твердое ощущение, что за этот год какие-то переломные события обязательно наступят.

Как ни велика разница в размерах Ваших сборов и моих, мне для продолжения существования «Дней» приходится делать чрезвычайные и постоянные напряжения. Помните, в прошлом году Вы сказали: допустить закрытие «Дней» невозможно. Пока этот запрет осуществляется. Но для дальнейшего мне нужна опять некоторая Ваша помощь.

К январю 1930-го года найти деньги есть еще время. Но сейчас необходимо обеспечить до конца год 1929-ый… Тут мне не хватает шестьсот фунтов, которые можно внести в три, даже <в> четыре срока.

Милый Петр Моисеевич, я твердо рассчитываю на Вас и уверен, что эту маленькую сумму Вы мне найдете, не касаясь вовсе прошлогоднего источника, к нему я очень прошу не обращаться12.

Мне трудно убеждать Вас в совершенной необходимости моего, скорее даже Вашего дела. Оно нужно и вносит свою роль в общую борьбу.

Жду и крепко жму руку

А. Керенский


P.S. Передайте мой привет М.А. <Новомейскому>. Читал в «Рассвете» о Ваших успехах13. Звоните, если будете в Париже.

Любопытно, что Керенский с некоторым объяснимым креном в сторону дипломатической риторики, но, вероятно, все же не совсем безосновательно, пишет о том, что финансовая поддержка «Дней» является не столько собственно его, главного редактора, делом, сколько делом Рутенберга, как будто палестинский инженер служил по меньшей мере финансовым директором парижского эмигрантского еженедельника14.

Следует заметить, что это лишь один из многих примеров того, как Рутенберг добровольно принимал на себя функции мецената или «толкача» по отношению к разнообразным эмигрантским проектам и инициативам. Позднее, как это вытекает из публикуемого ниже письма Фондаминского Рутенбергу от 6 августа 1936 г. (см. V: 3), он продолжал поддерживать Керенского (и/или издание двухнедельного журнала «Новая Россия», который тот издавал в Париже во второй половине 30-х).

В эти годы Палестина рассматривалась в эмигрантской среде как одно из возможных мест приложения сил: евреи-эмигранты стремились в Землю обетованную далеко не всегда по сионистским убеждениям, а нередко потому, что оказывались невостребованными в Европе или из-за отсутствия жизненного выбора (одну из достаточно экзотических историй о том, как там оказался русский моряк, дворянин и православный, см. в нашей книге «Одиссея капитана Боевского», Хазан 2007с). Однако в силу политических обстоятельств (искусственное сдерживание британскими властями притока в страну евреев) и по причине социально-экономической отсталости возможности устройства в Палестине даже высококлассных специалистов – инженеров, врачей, людей «свободных профессий» и пр., были крайне ограниченными. К Рутенбергу стекался нескончаемый поток писем – просьб, предложений, ходатайств, рекомендаций из эмигрантской Европы. Впрочем, не только из Европы и не только от эмигрантов: писали даже из Советской России. В RA имеется адресованное ему письмо от екатеринославских субботников, или, как они себя величали, «месиан-сионистов», с просьбой помочь им добраться до Палестины.

Субботники – секта, основанная на законоположениях иудаизма, возникшая в среде русских крестьян на рубеже XVII–XVIII вв. Впоследствии она охватила разные социальные слои – мещан, выходцев из купечества, даже казаков. Субботнические общины, которые при царском режиме квалифицировались как распространители еврейской ереси среди христиан, сурово преследовались. Переселение субботников в Землю обетованную началось в конце 1880-х – начале 1890-х и продолжалось вплоть до 20-х годов, т. е. происходило уже при советской власти. Обычно субботники селились в Галилее, основывая там сельскохозяйственные колонии, которые через несколько десятилетий полностью ассимилировались и слились с еврейским населением.

Трудно отследить, удалось ли Рутенбергу в данном случае выполнить просьбу обратившихся к нему субботников, но сам факт их обращения к нему, равно как и содержание их письма, представляет известный исторический интерес (RA)15:

Месиан Сионисты

Субботники, исполняющие закон Бога Живого


ЗАЯВЛЕНИЕ

25/6 месяца 1926-го


Антона Даниловича Панфилова.

Мир Вам Братья от Бога и любовь от него, и я желаю вам всего хорошего в делах ваших. Имею к вам я великую просьбу и прошу не оставьте по Божьей милости. Просьба наша такая: дайте нам свое Разрешение, чтобы нам можно было получить визу и паспорт и приехать к вам по слову Божьему, ибо Бог сказал чрез рабов Пророков, что в последнее время соберу своих избранных и переведу на Сион и буду царствовать с ними, то мы следя писание замечая близко время пришествия нашего Спасителя и великого Пророка, который будет царствовать тысячелетия избран. Дабы нас не постигли бедствия среди этого развращенного мира, ибо нам и теперь очень плохая жизнь, между воронами и разбойниками, обманщиками и самозахватами с лицемерами соженных в совести их, ибо они закона Божьяго не знают и делают все ненасытно, нам нельзя участвовать в кооперативах, учреждениях и скоро нельзя будет ни купить, ни продать, так как я не один, а семей 20, около ста душ, то мы решили хлопотать своею горячею любовью и потоками слез, дабы нам выйти от них, ибо есть написано выйдти народ мой от нее чтобы не участвовать в грехах ее и не подвергнуця язвами ее; но хлопот труден, нигде ничего не узнаешь, мы как-то обращались в гор. Харьков к евреям-сионистам, были в синагоге Центральной, то нам говорили Братья Евреи, что вас очень желали бы хлеборобов, рекомендовал это сродник Духачова, министра в Палестине внутренних дел, так что мы были в организации и никакого дела не получилось, это было еще в 21 г. Мы обратились в другое место, в Московский Пассажирско-трактатное Акционерное общество Союз-флот; аттеда нам дали руководство в въезд в Палестину на таких условиях: I/ проезд одной души или человека стоит 3-й класс 110 р., за паспорт 200 р. и 10 проц. на <К>расн<ый> Крест, тамож<ня> 3 р., ище до пристани 15 р., да харчи 17.50 долла<ров>, и это для нас невыносимо, да неужели нам здесь погибать, что у нас таки малые средства, мы хотели бы, чтобы казна нас перевезла на свой счет, хозяйства наши продали бы и на эти деньги мы устроились в Палестине и не обременяли Государство. Ну и это дело в сторону, мы начали шаталя во все стороны, как то в Екатиринослав, в Одессу и еще в Москву, то нас направляют к вашей милости в Иммиграционный Отдел Палестинского Сионистского Комитета в Иерусалиме, то прошу вашей любви обильной, милости, не оставьте нашей просьбы, пришлите нам разрешение и дешевый тариф или бесплатный проезд, и если вы нас оставите, Бог вам Судия. Мы будем еще плакать и ожидать великой милости от творца нашего, который сотворил небо и землю и море и все, что в них, мы обратились в Великобританскую Миссию, то Миссия посылает нас в советскую власть. Вот прилагаю совет Миссии, если есть у вас сострадательность, то прошу не оставьте нашей просьбы, дайте нам наставление в скором времени, в нас слышно, что избирают патриарха на всю вселенную, который должен гнать Избранных Божиих Соблюдающих закон Бога живого. Я как найменыний Брат во христе бывший пресвитером церкви Божьей 19 лет празднуем праздники Божия, как то: Опресноки, Пятидесятницу, трубный день, день Очищения, Кущи, завет мы приняли, желаем принять на пути, ссылаемость на Иисуса Навина, 5 глава ст<ихи> 2 по 10, что Бог снимет с нас нечестия нынешнего духовного Вавилона, и это мы сознаем печать праведности и еще пророк Иеремия говорит в г<лаве> 31, с<тихи> 31 до 35. С<вятой> Апостол Пав<ел> гов<орит> г<лава> 8, с<стихи> 8 по 13, Евреям и 10 г<лава>, с<тихи> 16–17 и 11 с<тих> 27 и Исай г<лава> 59, с<тихи> 20–21.

И еще раз прошу не оставьте нашей просьбы дайте нам ответ вскоре чтобы нам на кущи быть в вас ибо время близко и незамедлите как женщину в родах не продлить ни одного часа.

Совершенным почтением, остаюсь жив-здоров, чего и вам желаю.


Антон Данилович Панфилов.


Адрес мой: Екатеринославской губ. Новомосковский уезд, Перешенинский район Ивано-Михайловский Сельсовет получить указанному лицу

Рутенберг в Палестине – без преувеличения – представлял собой «бюро по трудоустройству» и «отдел кадров» в одном лице. Однако даже его возможности и желание помочь не шли ни в какое сравнение с тем несметным людским потоком, которому он был вынужден отказывать, будучи бессильным удовлетворить такое количество слезных просьб и обращений.

Положение осложнялось еще тем, что в роли просителей выступали давно и хорошо известные ему люди, как, например, инженер С.П. Тимошенко, его однокашник по роменскому училищу, хлопотавший, разумеется, не за себя, а за своего ученика Гольдмерштейна, а тот в свою очередь за двух стариков-сионистов.

Всемирно известный ученый-механик, в прошлом профессор Киевского политехнического института, а в эмиграции – профессор Стэнфордского университета Степан Прокофьевич Тимошенко (1878–1972) встречался с Рутенбергом в Палестине, которую он посетил в 1933 г. Свои впечатления от поездки и встреч с Рутенбергом Тимошенко годы спустя описал в «Воспоминаниях» (см.: Тимошенко 1963; переизданы в Киеве в 1993). В RA сохранилось его письмо, написанное через некоторое время после этой поездки:

Hotel du Parc

Menton, France


14 марта 1934


Дорогой Пинхус Михайлович,

После встречи с тобой в Палестине я побывал в Каире, в Афинах и в Неаполе. Сейчас живем в Menton. Место здесь приятное, проживем, вероятно, здесь март и апрель. Посетил меня мой бывший ученик по Киевскому Политехническому Гольдмерштейн и, узнав, что я тебя знаю, попросил написать о двух стариках-сионистах. Все нужные сведения о них имеются на прилагаемой бумажке. Со слов Гольдмерштейна я понял, что без поддержки перед Английской администрацией дело может тянуться неопределенно долго, и старики могут умереть раньше, чем достигнут земли обетованной. Если сможешь помочь получению разрешения на въезд, пожалуйста, уведомь Mr. I. Vegrin, 130 ave de Versailles, Paris, и British Consul at Riga.

Палестина мне понравилась, и я постараюсь побывать в ней когда-нибудь опять.

Твой С. Тимошенко

Рутенберг ответил на это письмо (.RA, копия):

Дорогой Степан Прокофьевич,


Прилагаю копию письма директора Emmigratur. Если они могут прислать свидетельство, что £1000 имеются получать визу <sic>16. Дай знать, протолкаю здесь. Недели через три уезжаю в Лондон.

Всего тебе доброго. Привет твоей жене.

П. Рутенберг


12 Апр. <1>934

Просили Рутенберга не только за евреев, и не только в связи с Палестиной. Зная его крепкие связи в самых разнообразных европейских сферах, писали буквально со всех уголков мира.

В недатированном письме, относящемся к 30-х гг., М. Будберг, о знакомстве которой с Рутенбергом упоминалось в И: 3, просила помочь приехавшему в Лондон с семьей князю Н.Э. Голицыну (RA):

Милый Петр Моисеевич,


Так я и забыла спросить Вас – может ли помочь письмо от Вас к Head of Engineering&Design Dept, of Metropolitan Vickers, Manchester (Stratford) о моем маленьком protege Николае Голицыне? Простите, что надоедаю Вам, и если думаете, что поможет, черкните туда слово.

Так было хорошо посидеть с Вами и повидать Вас. Всего Вам доброго и приезжайте скорее.

Всегда Ваша,

Мария Будберг

Николай (Ника) Эммануилович Голицын (1879–1958) эмигрировал из Советского Союза довольно поздно, в сентябре 1932 г. Сделать он это сумел благодаря счастливому совпадению: его однофамилица (а возможно, какая-то дальняя родственница) оказалась замужем за племянником президента Германии Пауля фон Гинденбурга. Н.Э. Голицын и его жена Ирина Дмитриевна (урожд. Татищева; 1900–1983), с которыми «гэпэушники» уже начали работу и склоняли к тайному сотрудничеству, решили сыграть на этом и эмигрировать на Запад. После личного обращения Гинденбурга к Сталину их действительно выпустили. Прибыв первоначально в Германию, они затем перебрались в Англию. Обращение М. Будберг к Рутенбергу как раз и было связано с тяжелым временем в их жизни – беженцев, попавших в неласковые условия европейского кризиса. Мы не располагаем сведениями относительно того, принял ли Рутенберг какое-либо участие в судьбе князя – в мемуарах, написанных И.Д. Голицыной (см.: Galitzine 1976, в русском переводе: Голицына 2005), речь идет о российских и советских годах, – но само обращение «железной женщины» именно к нему весьма показательно.

В другом письме к Рутенбергу (год не указан) Будберг просила за немецкого журналиста-еврея Задека, отправлявшегося в Палестину. Судя по контексту, из этих двух именно оно было первым (RA):

14 ноября

Многоуважаемый Петр Моисеевич


Вас м. б. удивит, что решаюсь писать Вам после такого короткого знакомства (2 раза в Sorrento и раз у Mr Dugdale), но поводом этому служит вот что: в Палестину едет один немец, еврей, один из бывших редакторов Berl<iner> Tag<eblatt>, и если он обратится к Вам, мне очень хотелось попросить Вас помочь ему советом. Его имя – Zadek.

К тому же сейчас в Палестине один из моих больших друзей, Sir Andrew MacFabyan, который, я знаю, стремится встретиться с Вами.

Собираетесь ли Вы в Англию? Если да, то я очень надеюсь, что мы встретимся.

Простите за навязчивость, но я уверена, что Вы не осудите меня.

Алексей Максимович – в России, в этом году в Италию не поедет.


Искренно уважающая Вас,

М. Будберг


3, Willoryhly Str.

W. С. I

Разумеется, нелепо было бы утверждать, что переселение Рутенберга в Палестину и его деятельность там не провели резкой черты между временами и не обозначили совершенно иного, нового этапа в жизни вчерашнего революционера, – об этом речь шла в предыдущей части. Именно это основное содержание рутенберговской деятельности, ставшее естественно и органично основным содержанием жизни, имел в виду знавший его с давних пор член партии эсеров, один из редакторов журнала «Современные записки» М.В. Вишняк в своем замечании, вынесенном в эпиграф данной главы. Но и Вишняк, достаточно далекий от тех проблем и ценностей, которыми жил Рутенберг в это время (и лишь в силу возникшей необходимости решивший к ним приобщиться, но в конце концов так и не приобщившийся), не мог знать всей сложной полифонии рутенберговских коммуникаций и интересов, касавшихся русской эмиграции в Европе, – иначе поостерегся бы в полной мере их проигнорировать.

Нам уже не раз приходилось отмечать глубинную суть личности Рутенберга-революционера. Неизменность этой сути проявилась и в Палестине, где, как казалось, Рутенберг вместе с подданством поменял содержание и образ жизни. Однако новое местожительство, иные занятия и даже новая система ценностей и строй идей вряд ли могли коренным образом поколебать созревшую в молодости веру в то, что мир подлежит революционному очищению от тех, кто стоит на пути исторического прогресса, свободы и демократии. Чтобы в этом убедиться, достаточно привести обнаруженный Э. Шалтиэлем в Public Record Office (London) отчет P. Брюс Локкарта о секретной встрече с Рутенбергом в Лондоне 23 мая 1940 г. В ходе этой встречи якобы «отошедший от политики» Рутенберг предлагал англичанам воплотить в жизнь два конкретных террористических плана. По первому (который уже упоминался на страницах нашей книги), хозяевам международного мандата на Палестину необходимо было позаботиться об устранении великого муфтия Иерусалимского Хадж Амин эль Хусейни, который, как считал Рутенберг, был главной причиной нестабильной обстановки в регионе. «Вы знаете меня и вам известен мой главный жизненный "рекорд”», – такими словами Рутенберг начал свою беседу с Локкартом, подразумевая под «рекордом» ликвидацию Гапона. И далее продолжал:

То, что я скажу здесь вам, нельзя, чтобы вышло за пределы этих четырех стен. Бывают в истории времена, когда приходится жертвовать жизнью одного, чтобы спасти жизни многих. Существует простые и весьма эффективные средства избавиться от муфтия, и ими следует воспользоваться безотлагательно (цит. по: Shaltiel 1990, II: 579).

Другая тема, которую он поднял в беседе с опытным представителем британских спецслужб и которая была отражена в отчете последнего Foreign Office, касалась предмета, далекого от «местных», т. е. собственно палестинских реалий и вплотную касалась мировой политики. Рутенберг, пишет Шалтиэль,

развернул перед Брюс Локкартом пространный анализ серьезных ошибок, допускаемых политикой Англии в отношении Советского Союза. Сталин, утверждал он, действует стремительно, вооружась гитлеровской методикой. Он рассчитывает, что обе стороны измотают себя в борьбе против друг друга, и им будет не до русских. Недалек тот день, когда большевики окажутся перед необходимостью искать для себя коалицию, и Британия может ослабить этот процесс. Прежде всего нужно дать соответствующие инструкции английскому послу в Москве, чтобы он действовал в нужном направлении. Кроме того, Британия должна увеличить помощь Советскому Союзу, который испытывает экономические трудности, и в обмен на это Сталин будет вынужден пойти на известные политические уступки. Наконец, в последнем предложении с предельной полнотой отразилось жизненное кредо Рутенберга: по его мнению, нельзя обойтись без подрывной деятельности. С этой целью он предлагал подготовить и забросить в СССР диверсионную группу, задачей которой была бы деятельность против его блока с Германией. Рутенберг говорил о регионе, где такая деятельность отличалась бы наибольшей эффективностью – Украине, откуда он был родом. Именно там в наибольшей степени проявляются настроения недовольства, оттуда следует начать заниматься подрывной работой против сталинского режима. К этой деятельности следует привлечь эмигрантов, которые хорошо знают страну и тамошние условия. Рутенберг даже список лиц, пригодных для этой операции, приготовил, словно с тех пор как он действовал в России не минули десятки лет. И в этом списке значились имена его друзей эсеров: Керенский, Зензинов, Руднев, Вишняк, Авксентьев (там же: 580).

Трудно поверить в то, что этот не просто неосуществимый, но совершенно абсурдный и гибельный план принадлежал Рутенбергу: кажется, никому в эмиграции со времен Савинкова не приходило в голову ничего более самоубийственного – отправить хорошо всем известных эсеровских деятелей, людей уже немолодых и не вполне здоровых, с кем автор этой более чем рискованной авантюры вряд ли к тому же согласовал свой проект, для подпольно-диверсионной работы в Советском Союзе!

Он и в самом деле как будто соревновался здесь с Савинковым, который перед тем как отправиться в 1924 г. в Советскую Россию решил исповедаться перед В. Бурцевым. Бурцев всячески старался отговорить его от этой авантюрной затеи, роковой финал которой сомнений не вызывал. Б. Прянишников так описывает эту беседу:

Но уговоры <Бурцева> не действовали. Отчеканивая каждое слово, побледневший и взволнованный Савинков продолжал стоять на своем:

– Моя поездка в Россию решена. Оставаться за границей я не могу. Я должен ехать. Я не могу не ехать!

Бурцев развел руками и смолк, понимая тщету своих уговоров. Выпрямившись и приняв боевую позу, Савинков продолжал:

– Я еду в Россию, чтобы в борьбе с большевиками умереть. Знаю, что в случае ареста меня ждет расстрел. – И с гневом и с презрением в голосе он воскликнул: – Я покажу сидящим здесь, за границей,

Чернову, Лебедеву, Зензинову и прочим, как надо умирать за Россию! Во времена царизма они проповедовали террор. А теперь не то что террор, но даже вообще отреклись от революционной борьбы с большевиками. Своим судом и своей смертью я буду протестовать против большевиков. Мой протест услышат все! (Прянишников 1993/1979: 63).

План Рутенберга ничем не уступал патетическому безумию Савинкова: для него он предлагал, вспомнив давние времена, использовать «засидевшихся за границей» эсеров.

Как и следовало ожидать, англичане этот план отвергли (Shaltiel 1990, И: 580). Но нас в данном случае интересует не столько естественная и ожидаемая реакция на него британского Foreign Office, сколько сама отчаянно-невыполнимая идея, пришедшая в голову человеку, как будто бы оставившему политику и замкнувшемуся в своих технических делах по обводнению и электрификации Палестины.

Поведение Рутенберга в этом эпизоде напоминает то, как реагировал на российские события 30-х гг. другой бывший член эсеровской партии, бывший министр юстиции в первом составе коалиционного советского правительства И. Штейнберг. После бегства из нацистской Германии, куда он эмигрировал в 1923 г. из России, И. Штейнберг отправился в Южную Африку, где, как он полагал, можно было подготовить земли для массовой эмиграции евреев. Все его жизненные планы и интересы сосредоточились на воплощении этой идеи. Тем не менее европейские события, и в первую очередь то, что происходило в это время в Советском Союзе, сохраняли для него живую и непосредственную актуальность и временами вытесняли местные заботы и проблемы. Об этом, в частности, свидетельствует его письмо брату, А. Штейнбергу, в Лондон от 16 августа 1936 г., которое он пишет из глухого и экзотического места – городка Mate King по дороге из Иоганнесбурга в Родезию («…как можно сосредоточиться на тутошнем, когда вот сейчас я купил "Sunday Times” и все полно утешительными вестями из Европы»):

<…> Зиновьев + 15 ком<мунистов> преданы суду за «терроризм» с участием Троцкого! Очевидно, поймали каких-то троцкистов, кот<орые> – как на процессе Абрамовича-Суханова – покажут, что надо. Недурное начало для новой сов<етской> конституции <…>17

Возвращаясь от И. Штейнберга к рутенберговско-локкартов-ской секретной встрече, отметим, что Вишняк, конечно, не мог знать о планах бывшего товарища по партии, хотя его фамилия и звучала среди наиболее подходящих, на взгляд Рутенберга, антибольшевистских диверсантов. Оказавшийся в силу трудностей эмигрантского существования перед сложным выбором страны обитания, он в 1935 г. решил поселиться в Палестине. За полтора года до этого, в январе 1934 г., письмом из Парижа Вишняк просил Рутенберга за своего родственника (RA):

Дорогой Петр Моисеевич!


Подателя сего, моего родного кузена – Моисея Исаковича ЭСТРИНА всячески Вам рекомендую не столько в качестве своего родственника, сколько как очень милого, способного, энергичного и добросовестного молодого человека.

По профессии он инженер-архитектор германской выучки, и, судя по тому, что я слышал, и по выданным ему рекомендациям, – незаурядный. Если Вы возьмете его к себе на работу или пристроите на другом месте, Вам не придется, думаю, сожалеть.

Во всяком случае буду Вам очень признателен за посильное в этом направлении содействие.

В том же письме, между прочим, он спрашивал Рутенберга:

Слышал я, будто Вы имеете отношение к какому-то издательству на еврейском языке. Если это факт, а не легенда, – может быть позволительно поставить вопрос об издании на еврейском языке моего «Ленина», вышедшего год тому назад на французском языке и имевшего очень хорошую и большую прессу?

Речь шла о книге Вишняка «Lenin», вышедшей в 1932 г. и высоко оцененной как французской, так и русско-эмигрантской критикой. В частности, В. Ходасевич писал в «Современных записках» (1933. № 52. С. 468):

Те количественно скудные и качественно бледные черты, которые можно извлечь из имеющихся материалов, собраны М.В. Вишняком с величайшей тщательностью и использованы очень умело… Похвалы заслуживает и та объективность, которую М.В Вишняк проявляет по отношению к своему герою, бывшему при жизни и остававшемуся после смерти его политическим врагом.

Обращался ли Рутенберг в какое-либо еврейское издательство для перевода и издания книги Вишняка, мы сказать не беремся, однако известно, что в Эрец-Исраэль она не выходила.

К намерению Вишняка переехать в Палестину, поселиться там и полностью превратиться в еврейского публициста Рутенберг отнесся вполне сочувственно.

Он предназначал меня в редакцию газеты «Давар», – писал Вишняк впоследствии в своих мемуарах, – либо для работы по исследованию роли русских евреев в истории революции и социализма в России. Я должен был для этого освоить иврит полностью как живой язык, а не так, как я его запомнил по детскому изучению Библии и молитвам. За визой Рутенберг посоветовал мне съездить на открывающийся в 1935 году очередной 19-й съезд сионистов в Люцерне (Вишняк 1970:108).

На 19-й сионистский конгресс, проходивший с 20 августа по 4 сентября 1935 г., Вишняк поехал как корреспондент «Последних новостей». Там, по его словам, он

был хорошо принят сионистами, в частности, редактором «Давара», талантливым и привлекательным Берл Кацнельсоном8; присутствовал на заседании фракции «Мапай», слышал Бен-Гуриона, Шарета, Шазара и других прославленных ораторов и лидеров, но так называемой трудовой визы, которая выдавалась бесплатно, не получил (там же: 108).

После возвращения из Люцерна он пишет Рутенбергу (RA):

122, Bd Murat Пятница, 6-ое сентября <1>935 г.

Paris (XVI)


Дорогой Петр Моисеевич!

После 16-тидневного пребывания в Люцерне вернулся домой. О впечатлениях рассказывать было бы очень долго. Частично они опубликованы в сегодняшнем № «Посл<едних> Новостей»19, частично появятся в «Посл<едних> Нов<остях>» в пятницу через неделю. Кое-что я послал в «Давар»20 и нью-йорский «Форвеэртс» <sic>.

Самое приятное впечатление я вынес от Берла Каценеленсона <sic>. Беседовал с Чертоком о визе21. После ряда разговоров (с Добкиным) он пришел к следующим заключениям:

Так как мне больше 45 лет, то достать для меня сертификат дело не невозможное, но очень, очень трудное. Кроме того, хотя я «испекся», все же быть на все 100 % уверенным в том, что я при всех обстоятельствах останусь в Палестине и брать с меня в этом смысле присягу, – не приходится. В этих условиях проще всего мне приехать с визой туриста с тем, что позднее ее мне превратят в постоянную или, что еще проще, по мнению Каценеленсона, – получить визу капиталиста, что предполагает получение мною временной ссуды, на месяц-другой, по личному ко мне доверию, тысячи фунтов стерлингов. Положенная на мое имя в один из больших банков Палестины, сумма эта может быть невозбранно переведена мною собственнику денег на следующий же день по моем приезде в Палестину…

Обо всем этом Кац<нельсон> хотел лично с Вами поговорить в Цюрихе, – он собирался Вам позвонить по телефону из Люцерна или написать. Не думаю, чтобы он это сделал, так как он с утра до поздней ночи забит всевозможными делами и разговорами. Посему и рапортую Вам от себя о положении дела.

Буду ждать Ваших указаний, как действовать, так как подача прошения английскому консулу о визе одного порядка обрекает на неудачу возможность получения визы другого порядка. До получения от Вас указаний предпринимать ничего не буду.

С искренним приветом

М. Вишняк


P.S. Марья Самойловна просила Вам написать, что она вчера вернулась из Экслэ-Бэн22, от Михаила Осиповича23, и очень рассчитывает на встречу с Вами при Вашем проезде чрез Париж. Если Вы не остановитесь в Париже или будете слишком заняты – она просит Вас заранее ее о том уведомить, чтобы она могла с Вами списаться.

Ни в своих репортажах-отчетах с конгресса, ни в разговорах с сионистской верхушкой и лидерами ишува Вишняк не пытался создать впечатление человека, озаренного внезапным сионистским откровением свыше и осчастливленного тем, что он попадет в палестинскую землю. К сионистскому проекту он относился сдержанно, без показной горячности, и вынужденности своего переезда в Палестину, по крайней мере от людей ему близких, не скрывал. Вместе с тем как историк и политолог, наделенный трезвым аналитическим умом и тонкой проницательностью, он, пользуясь позицией журналиста-наблюдателя извне, затронул в газетных репортажах с конгресса целый ряд крайне любопытных аспектов, которые совершенно иначе воспринимались теми, кто принадлежал миру сионистской мечты и деятельной работы по ее воплощению. Так, для него, собиравшегося поселиться в Палестине, но знавшего древнееврейский язык, как он сам признается, на детском уровне, было важным и поучительным воочию убедиться в том, что из символа национального возрождения иврит сделался реальной формой общения большого количества людей. Наряду с этим Вишняк констатирует наличие тесной сопряженности европейского мироустройства с тем, что происходило в Эрец-Исраэль, и не только, что само собой понятно, в плане политическом, но – и в социальном, правовом, культурном.

Сионистское движение, – писал он в одном из репортажей, – связывает свою судьбу с развитием и утверждением древнееврейского языка как единственного языка будущей еврейской государственности. Всячески поощряя его применение, сионизм достиг уже того, что для поколения, родившегося в Палестине, и для многих вне Палестины иврит стал родным и разговорным, иногда единственно понятным языком. Из символа возрождения древнееврейский язык уже превратился в необходимую принадлежность обиходной жизни.

На самом конгрессе не раз раздавались возмущенные голоса не понимающих ни идиш, ни немецкого – да переведите нам, о чем вы там говорите, на человеческий, понятный древнееврейский язык!.. И все же лидеры конгресса, Вейцман, Бен Гурион, Гольдман и др. свои основоположные речи предпочли произнести не на иврит. И не потому, чтобы они не владели им, а потому, что хотели быть понятыми подавляющим большинством аудитории, и прежде всего – печатью.

Предназначенные не только для сионистов и даже не для одних только евреев, сионистские конгрессы, пока они созываются не у себя в Палестине, а в Европе, не могут не считаться и с европейскими привычками и пониманием. Это в такой же мере относится к языку конгресса, как и к его длительности, и, что гораздо важнее – к общей атмосфере и характеру происходящей на нем политической борьбы (Вишняк 1935b: 4).

Впрочем, для Вишняка оставался чуждым не только сионистский опыт, но и еврейские традиции, которые ему, ассимилированному еврею, казались затрудняющими современную жизнь: например, соблюдение субботы. В том же репортаже он сообщал, что конгресс, дабы избежать раскола, должен был пойти на удовлетворение требований партии раввинов, добившейся того, что пункты о соблюдении субботы и кашрута легли в основу еврейской государственности.

Не считаясь ни с нуждами хозяйства, ни с явлениями природы, – замечал не без легкого, хотя вполне ощутимого сарказма Вишняк, – с ведром в страдную пору и дождем в засушливое лето, они <партия раввинов> защищали обязательность субботнего отдыха как величайшего социального благодеяния для трудящихся. Они отстаивали субботу и как предписание закона, духовно и душевно многообразными нитями связанного со всей жизнью и бытом еврейства не только в его историческом прошлом, но и в современности (там же).

К слову сказать, вряд ли Рутенберг, не принадлежа к числу «богобоязненных евреев», относился к этому иначе. Достаточно привести в качестве примера его субботнюю поездку в Цфат, которую он совершил на правах хозяина вместе с лордом Руфусом Дэниэлом Исааком Редингом (Rufus Daniel Isaacs Reading; 1860–1935), председателем правлени British Electric Company (1923-35), в прошлом вице-королем Индии (1921-26), первым евреем, удостоенным в Англии титула маркиза. За эту поездку он подвергся суровой критике в палестинской еврейской прессе (Zakai 1934).

25 сентября 1935 г. Вишняк писал Рутенбергу (письмо отпечатано на машинке) (RA):

122, Bd Murat Париж, 25.IX <1>935

Paris (XVI) <рукой>


Дорогой Петр Моисеевич!

Очень Вам благодарен и за письмо, и за предоставление 60 фунтов24. Я не ответил Вам тотчас, потому что поджидал Фондаминского. Но он задержался в Данциге, и я не хочу дольше откладывать ответ.

Мне сообщили, что туристической визы консул теперь не ставит на нансеновских паспортах. Кроме того, так как собираемся мы в Палестину с Марьей Абрамовной, то и залог должен был бы быть вдвое больше: не 60, а 120 фунтов. При таких условиях я стал искать – и нашел – лицо, обладающее тысячью фунтов и готовое мне их временно доверить. Я отправился к Исаку Адольфовичу <Найдичу>, и он меня благословил на получение «капиталистической» визы. Через несколько дней отправляюсь к консулу. А пока что – вчера же – я и Найдич послали письмо Бен-Гуриону в Лондон с просьбой предоставить мне бесплатный проезд в Палестину. Мотив – и общего характера: «Посл<едние> Новости» поручили мне написать 12 фельетонов о новой Палестине, – если я на свой страх и риск там окажусь, – и это может быть полезным и «коз сионистам»25

Теперь приступаю к ликвидации квартиры26 – завтра подписываю отказ от контракта – и парижской 16-летней жизни. К 1 ноября думаю быть готовым в путь-дорогу.

Получили ли Вы вырезки моих фельетонов о Конгрессе и амфи-театровского – о Вас?

С искренним приветом от Марии Абрамовны и меня

М. Вишняк27

«Благодетель», предоставивший в распоряжение Вишняка залоговые тысячу фунтов, здесь назван открытым текстом: им был Исаак Адольфович Найдич, имя которого Вишняк в своих написанных позднее воспоминаниях решил утаить. В них он пишет:

Почему – осталось неизвестным, но за визой дело не стало. Не знаю, кто из моих доброжелателей, хотевших, чтобы я отправился в страну предков, добыл для меня так называемую капиталистическую визу, за которую надо было внести тысячу английских фунтов в качестве залога, – я ее не внес, а имя «благодетеля» мне осталось неизвестным (Вишняк 1970: 108).

Очень похоже, что причиной, почему имя Найдича оказалось неназванным, явилась их размолвка, вызванная книгой Вишняка о Вейцмане. Выше уже заходила речь о трудностях, с которыми столкнулся решивший написать ее Вишняк. Когда английский вариант готов был увидеть свет, узнавший об этом герой передал через Найдича, своего друга юности, запрет на печатание. По его словам, она могла «повредить его переговорам с арабами».

Как мне передавал на следующий день Найдич, – рассказывал Вишняк в тех же воспоминаниях, – Вейцман был в чрезвычайном возбуждении, шагал по комнате, стучал кулаком по столу. В необычном для него нервном состоянии был и Найдич, просивший меня экстренно приехать. Он настаивал, чтобы я выполнил просьбу его лидера и отказался от английского издания книги. Я доказывал всю нелепость и недопустимость такого требования, продиктованного честолюбием, а вовсе не интересами еврейского народа или сионистского движения. Невзирая на наши личные отношения, еще из Москвы шедшие, лояльный по отношению к лидеру Найдич никак не соглашался со мной и в заключение от просьб и уговоров перешел к угрозе: «Если Вы опубликуете книгу мы объявим ее лживой!..» Это, конечно, только поддало мне жару. Я ответил длинной тирадой, смысл которой сводился к тому, что все, не исключая и того, что кое-кому пришлось не по вкусу, взято из официальных протоколов сионистских конгрессов, – ибо я знал, о чем пишу и с кем могу иметь дело. Нет ни одного вымышленного факта. И неужели сионисты склонны завести свой Index librorum prohibitorum на манер Ватикана?!

Мы расстались вежливо, но более чем прохладно. Больше Найдичи меня с женой не приглашали к себе ни на Пасху, ни в другое время (Вишняк 1970:111).

Английский перевод книги Вишняка о Вейцмане увидел свет, и, как это ни парадоксально, когда годы спустя сионистский лидер ее прочитал, он пришел в полный восторг и даже писал автору, не вполне, по всей видимости, искренне, что никогда не говорил о его работе ничего порочащего – она заслуживает высокой оценки. Его опасения касались того, что книги о нем (а их якобы было несколько) отвлекали интерес от биографии, изложенной им самим.

Но в этом, конечно, никто не виноват, – завершал свое письмо Вейцман. – Я не могу никому помешать писать обо мне, если он того хочет (там же: 112).

Все это, однако, случится по прошествии лет. Возвращаясь же к переселению Вишняка в Палестину, которое поддержал и Рутенберг, следует сказать, что оно так и не состоялось. Вишняк дает этому следующее объяснение:

Моя поездка не состоялась по ряду причин.

Прежде всего произошло расхождение с Рутенбергом. Когда я осведомился, как, по его мнению, могу я существовать в Палестине, он заявил: у Фондаминского я оставил для вас 300 фунтов (английских), чтобы вы могли первое время посвятить изучению языка. Я искренне поблагодарил за великодушие, но отказался принять щедрый дар, не видя и отдаленной возможности его вернуть. Вместо этого я предлагал найти мне любую работу на полдня за 10 фунтов в неделю с тем, чтобы вторую половину дня я уделял изучению языка. Рутенберг был известен своим авторитарным нравом и не переставал быть авторитарным, даже когда бывал предупредителен и доброжелателен. И в данном случае он упорно настаивал на своем, что было совершенно неприемлемо для меня. Почти одновременно возобновились массовые нападения арабов на евреев и насилия над ними, которые в стране назывались беспорядками, а извне и со стороны напоминали недоброй памяти антиеврейские погромы. Это тоже не располагало к переселению в страну предков. Наконец, подвернулась интересная литературная работа – заказ написать о новом французском премьере, первом социалистическом премьере в истории Франции, Леоне Блюме (там же: 109).

Завершая рассказ о несостоявшемся переезде Вишняка в Палестину, заметим, что он обозначил там свое присутствие тем, что в апреле-мае 1937 г. его книга о Блюме печаталась в переводе на иврит в социалистической газете «Davar».

Встречался Рутенберг в эмиграции и со старейшим революционером, членом партии с.-р. Е.Е. Лазаревым, уже принимавшим ранее участие в нашем повествовании в связи с инцидентом, связанном с убийством Гапона (см. И: 2). В RA имеется два его письма, адресованные Рутенбергу в Палестину, – одно с проставленной датой – 26 сентября 1935 г., другое недатированное, относящееся, судя по контексту, к апрелю 1936 г. Первое письмо, фрагмент из которого приводился ранее (см. I: 3), в связи с вояжем В.М. Чернова в Палестину, свидетельствует, между прочим, о том, что Рутенберг навещал Лазарева в Праге («Помните, дружище, ваш последний визит ко мне…»). Развивая в этом письме злободневную тему европейского политического кризиса, автор предупреждал о врагах еврейской Палестины:

Настали новые времена. Объявился Гитлер и Муссолини. Готовят новую войну. Муссолини хочет взять Абиссинию, а за ней – Египет и Палестину вашу… Берегитесь!.. Англия не может этого допустить! Не допускайте и вы: Муссолини много будет злее Англии…

В Женеве развертывается страшная драма. Чем кончится – увидим. Я – оптимист и думаю, что войны не будет. Но… на всякий случай пишу это письмо…

Свое письмо, как мы узнаем из него же, Лазарев отправил в посылке вместе с первым томом книги «Моя жизнь» (Прага, 1925). В письме он так комментирует это издание:

Я выпустил ее в долг в типографии, надеясь, что по подписке среди русских товарищей я оплачу свой долг, и типография вновь напечатает следующий том. И вот, так как Вы носитесь по всему свету и имеете русские связи, то я прошу Вас – рекомендуйте сию книгу – сказание о былом. Сообщите желающим ее иметь мой адрес, и я буду присылать, если нужно, с надписью. Пока не умер, хочется выпустить еще тома два. Материалов достаточно на несколько томов28.

И далее – по заведенному обычаю многих рутенберговских корреспондентов – Лазарев между прочим обращался с просьбой:

Но вот что, дорогой мой друже. У меня имеется к вам специальная просьба. М<ожет> б<ыть>, Вы помните нашего товарища М. Левина. Он сначала жил с нами в Праге, когда я издавал «Волю России». Но потом переехал в Берлин, где живет уже с десяток лет. У него имеется сын Моисей, который в этом году кончил высшую школу по строительной части. Его послужной лист я при сем прилагаю. Написан отцом. Вы знаете, какой ужас идет теперь в Германии насчет неарийской расы? И вот отец просит меня обратиться к Вам и попросить Вас испросить для его сына разрешения от английского правительства на въезд в Палестину, где он будет очень полезен по своей специальности. Левин дает здесь все нужные данные. Адрес его: Берлин – Шарлоттенбург 9, Кейзердамм 80. Герр М. Левин. Ответьте мне или прямо ему, известив меня. Он хочет вырвать сына из этого ада.

<…> Должен добавить, что мать этого юноши и жена Левина, будучи еще девицей, принадлежала к нашей партии и была арестована в тайной типографии, судилась и отсидела 3 года в тюрьме. Она еще жива. Я надеюсь, что Вы не откажетесь оказать свое содействие юноше Моисею Левину и его родителям. Вы можете вызвать его как своего секретаря… или техника, инженера и т. п.

В финале письма Лазарев возвращался к событиям прошлого, последний рубеж которых – выход в Советском Союзе книги Рутенберга об убийстве Гапона и конфликте с эсеровским ЦК – был к тому времени отмечен уже десятилетней давностью. Тем не менее живший этим прошлым, Лазарев сообщал Рутенбергу о советской публикации его записок (на тот случай, если он вдруг об этом ничего не знал!) и предлагал написать к ним «изменения и дополнения».

Пока мы живы, – убеждал он своего адресата, – давайте передадим в историю события в их истинном виде.

Как это ни шло вразрез с обычным Рутенбергом, всячески отстранявшим от себя собственное прошлое, данное письмо пробудило в нем неожиданный интерес к подготовленному П.Е. Щеголевым изданию «Убийства Гапона». В свое время он полностью проигнорировал появление книги и не стал – хотя бы из простого любопытства – просить сестру или бывшую жену прислать ему экземпляр: та и другая, как мы помним, готовы были это сделать (или даже книга была отправлена, но адресат ее не получил). Теперь же, судя по письму к нему С.П. Постникова от 15 декабря 1935 г., которое приводилось в И: 2, он просил Лазарева достать для него эту книгу. С.П. Постников, напомним, писал Рутенбергу:

Егор Егорович Лазарев передал мне, что Вы интересуетесь книгой Ваших воспоминаний, изданной в советской России.

Предложенных Лазаревым «изменений и дополнений» Рутенберг, конечно, не делал, но книгу эту послал в Палестину, очевидно, именно Постников (в следующем письме Лазарев пишет, что достать ее не сумел): по крайней мере она до сегодняшнего дня имеется в библиотеке в хайфском Доме-музее Рутенберга. Вряд ли бывший хозяин библиотеки стал бы проявлять интерес к книге своих воспоминаний, если бы та стояла у него на полке…

Обычной в этих случаях копии рутенберговского ответа Лазареву обнаружить в RA не удалось. Но из его второго письма Рутенбергу мы узнаем, что тот посоветовал Левину записаться в сельскохозяйственную квуцу (коммуну), чтобы вместе с ней попасть на прародину. Покоренный энтузиазмом еврейской молодежи, Лазарев пишет Рутенбергу письмо, первая часть которого проникнута восхищением перед рвением сионистсв воплотить в жизнь народную мечту, – это напомнило ему «священный энтузиазм» народников 70-х гг. И хотя он замечает, что «время придет, когда те же молодые люди поймут, что физическим и духовным энтузиазмом нельзя разрешить сложного еврейского вопроса», это не отнимает у сионистского проекта, в глазах автора письма, его высоких целей, поскольку «для полноты жизни на земле постановка высоких целей абсолютно необходима».

Письмо, конечно, производит странное впечатление: русский человек, живущий за много тысяч километров от Палестины, читает что-то вроде сионистской лекции тому, кто знает палестинскую действительность не из газет и чужих рассказов, а непосредственно из собственного опыта, притом знает лучше, чем кто-либо другой. Однако нельзя не отдать должное добрым намерениям и несколько наивному дидактическому пафосу старого русского революционера, уважительно пишущего слова «сионист», «сионистский» с большой буквы.

Вторая часть письма Лазарева интересна тем, что он вновь возращается к «делам давно минувших дней» – к книге Гутенберга. В частности, представляет Постникова, рассказывает о Пражском архиве, где тот служит, о рукописи рутенберговских записок, каким-то образом попавшей в его руки, комментирует постниковское письмо к Рутенбергу, признавая сделанное тем предложение неудачным (вероятно, Рутенберг не слишком лестно отозвался об этом предложении Лазареву). Письмо не лишено некоторого стариковского озорства по поводу недавней рутенберговской женитьбы. И высокой оценки рутенбер-говской личности: «Русская интеллигенция вправе гордиться тобой». Словом, оно заслуживает быть приведенным полностью29:

Дорогой, милый Мартын…


Позволь мне тебя назвать по-прежнему… Мне уж 81 год, и я всем своим старым друзьям говорю на ТЫ. Прежде всего я очень тронут твоим товарищеским отношением к моей литературной работе. Твой чек, присланный мне, меня очень тронул, и я все собирался написать тебе, но с ежедневной суетой все откладывал. Но вот уже несколько дней идут телеграммы из Палестины о кровавых столкновениях евреев с арабами. Яффа и Хайфа являются театром трагических столкновений30. Меня страх берет – не коснулось ли это столкновение и тебя? Ради бога – черкни в доказательство, что ты жив.

Вот уже больше двух месяцев как сюда приехал из Палестины Соломон Зархи. Он лет 4О<-ка>. Сионист. Во время войны воевал с большевиками и искренне верил в осуществление Рая на земле. Но наконец – разочаровался и, чтобы заглушить охватившую тоску, уехал в Палестину и там 12 лет весь отдался Сионистской работе в тамошних колониях и земледельческих коммунах. Он рассказывает о том священном энтузиазме, который переживали мы, народники, в 70-х годах прошлого столетия, когда мы так же отказывались от всех благ культурной жизни, надевали лапти и шли в «народ». Точно так же охвачена теперь и Сионистская молодежь, которая оставляет своих родителей, богатых и бедных, и идет в земледельческие коммуны, чтобы физически и морально подготовить себя к переезду в Палестину для построения заветного ДОМА для рассеянного по всему свету народа еврейского. Ведь Палестина есть та земля Ханаанская, в которой жили патриархи их: Авраам, Исаак и Иаков…

Нужно осушать болота, орошать пустыни и обращать их в плодородные поля и сады. Для этого надо научиться в поте лица физически работать. Не евреи-торгаши и коммерсанты нужны для этого, а молодежь, охваченная духовным энтузиазмом, чтобы быть способным <sic> выполнять эту священную миссию создания еврейского Дома в Земле Ханаанской. Для этого в разных странах Европы еврейская молодежь образует специальные земледельческие коммуны, чтобы после часто нескольких лет труда и моральной подготовки удостоиться права въезда в Палестину для вступления в местные Сионистские земледельческие колонии. Теперь я понимаю, почему ты советовал Левину записаться в рабочую артель. Таких артелей-монастырей у Сионистской молодежи только здесь, в Чехословакии, больше 20. В Польше и того больше. В этих коммунах живут своим трудом даже дети богатых родителей. Член коммуны может временно уйти в город, быть носильщиком на ж<елезной> д<ороге>, но свое жалованье он должен вносить в свою коммуну, которая и распределяет коммунальные средства по потребностям. Одним словом, каждый должен подвергнуться испытанию и выработать из себя ревностного и идейного Сиониста-работника. И вот Соломон Зархи прислан из Палестины Сионистской организацией, чтобы объехать все эти европейские приуготовительные или испытательные коммуны, обследовать их и духовно, и морально помочь им. И он сам проникнут этим священным энтузиазмом. Я пережил этот молодой энтузиазм в 70-х годах и смотрю снисходительно на это движение. Я знаю, что время придет, когда те же молодые люди поймут, что физическим и духовным энтузиазмом нельзя разрешить сложного еврейского вопроса. Но пусть. Для полноты жизни на земле постановка высоких целей абсолютно необходима. Палестина – маленькая страна, а всех евреев на свете многие миллионы. Но пока и то хорошо, что Сионисты стараются превратить Палестину в Рай на земле… И я вижу, что они понемногу достигают этой цели… в сердце своем.

Как я ни старался достать для тебя и для себя по экземпляру брошюры «Убийство Гапона» – не мог этого сделать, говорят, распродано…

Я читал эту брошюру. Там много есть старого и тебе известного. Отмечены твои разногласия с ЦК партии, и особенно с Черновым, письмо которого тут приведено. Редакция отмечает, что ЦК не давал тебе раскрыть все карты. И выражает сожаление, что не знает, как тебя найти, чтобы предложить изложить без помех всю истину. В свободное время, дорогой, все-таки ты напиши для будущего поколения, как все это было. А то выходит: вместе с Рачковским предателя убить МОЖНО, а одного – НЕЛЬЗЯ…

Постников – это наш товарищ, эсер, служащий в здешнем, Пражском Русском Историческом Архиве. А этот Архив – замечательное и многомиллионное учреждение, где собраны все издания и материалы до войны и после войны. Кроме официальных, тут собираются и покупаются очень ценные архивы частных людей. Тут есть и мои, и Бабки Брешковской, Савинкова – людей всех партий, игравших какую-нибудь крупную политическую роль. К Постникову как-то попала и твоя рукопись. Чтобы не отдавать ее в Архив, он и задумал – не возьмешь ли ты ее себе, в надежде, что ты что-нибудь пожертвуешь на издание брошюр по истории эсеровской партии… Я рукопись твою «черновую» не читал и не видал. Я знаю только, что в нынешний критический век у всех нужда в деньгах на всякие партийные издания. Я нахожу его подход очень неудачным, но и винить его не могу. Он думает, что ты человек состоятельный и не откажешь внести свою лепту. У него вышло глупо – будто он хочет продать тебе твою собственную вещь. Ну да Бог с ним! Поступи как знаешь: эту рукопись – тебе ли прислать или в Архив передать? Это твое дело. Моя книга уже наполовину оплачена. Буду готовить следующий том.

Боюсь, как бы не пришлось уйти на тот свет. Дурак я был, что много время непроизводительно стратил. Надо бы давно за свои материалы сесть. Да и до сих пор разные дела отвлекают. Прямо минуты свободной нет. А среди окружающих товарищей – нужда страшная. Прямо глядеть тяжело. А помочь силы нет. Ну, будь здоров, дорогой мой. Что бы там с нами ни было, но я считаю тебя своим старым другом и товарищем. Только скажи: у тебя, говорят, жена: та ли это персона, которая была у меня отдельно и с тобой? Или той нет уже и это новое существо? Ты не сердись на меня за нескромные вопросы. Я теперь живу один-одинешенек. Моя жена умерла здесь в 1932 году. Ты для меня один из членов моей духовной семьи.

Будет время – не забудь любящего тебя всей душой Егора Лазарева, которому 7 сего Мая исполнится 81 год. Я подготовляю теоретическую книгу, составленную из моих писем к товарищам и по разным вопросам. Она будет тоже очень интересна. Когда выйдет, я тебе пришлю. За невозможностью теперь помещать статьи в журналах, я поневоле излагаю свои мысли и опыт в прошлом в письмах к товарищам, рассеянным по всему свету.

Итак, мой дорогой Петр, Мартын и проч., и проч., и проч., от души крепко обнимаю тебя и благодарю сердечно за помощь твою. Если почему-либо и для кого-либо тебе понадобится книга моя, ты напиши, и я вышлю. Если нужно, дай имя, я напишу и посвящение.

Поцелуй за меня свою жинку. Чтобы не ревновал – поцелуй за меня, сколько душа хочет: все приму на свой счет. Будь здоров, дорогой. Я знаю, ты выполняешь крупную общественную функцию. Работай же ничтоже сумняшеся.

Русская интеллигенция вправе гордиться тобой.

О том, что это письмо дойдет до тебя и что ты жив и здоров, черкни словечко. Буду ждать с нетерпением.


С любовью Егор Лазарев.


Меня дразнят: Егор Егорович, а имя твоего отца забыл. Удостой и просвети.

Тесные отношения поддерживал Рутенберг и с В.Л. Бурцевым, о чем следует рассказать особо.

_____________________________________________

1. Вишняк 1970: 108.

2. См., например, в письме к нему В.Л. Бурцева от 5 января 1936 г. (которое полностью будет приведено в следующей главе) (RA):


Случайно вчера я Вас встретил на собрании. Если бы не эта случайность, я и на этот раз не видел бы Вас.


3. См., например, письмо к нему Евгения Ивановича Сомова (1881?– 1962), секретаря С.В. Рахманинова, относящееся, правда, не к одному из европейских, а к американскому вояжу Рутенберга в марте-апреле 1922 г. (RA):

31 марта 1922


Дорогой Петр Моисеевич,

Так как Вы выражали желание быть на концерте Рахманинова, то посылаю Вам билет. К сожалению, я не мог достать билета рядом с нами и взял ближайшее место.

Мои дамы очень хотят Вас видеть и надеются, что Вы выберете время и проведете у нас вечер. Кстати, ознакомитесь с кулинарными способностями Елены Константиновны (по обстоятельствам времени, мы живем без прислуги). Скажите только, когда Вы будете свободны. Что насчет понедельника или среды будущей недели?

Очень буду рад Вас встретить и поговорить.

Ваш Евг. Сомов.


4. Об И.Н. Коварском см. прим. 38 к III: 2.

5. Вероятно, имеется в виду Владимир Осипович Фабрикант (?-1931), эсер, член БО; масон (Берберова 1997/1986: 206).

6. Письмо отпечатано на машинке на специальном бланке Comite de celebration du 80-e anniversaire de m. Paul Milioukov.

7. К письму прилагался следующий список:


Председатель Юбилейного комитета – Коновалов А.И.

Товарищи председателя:

Авксентьев Н.Д.

Алданов М.А.

Альперин A.C.

Титов A.A.

Юренев П.П.


Генеральный секретарь комитета: Ступницкий А.Ф.

Секретарь комитета: Полонский Я.Б.


Бюро комитета:

Агафонов В.К. Михельсон А.М.

Алекандров A.A. Могилевский В.А.

Вакар Н.П. Николаевский Б.И.

Вишняк М.В. Одинец Д.М.

Волков Н.К. Поляков A.A.

Демидов И.П. Ремизов А.М.

Ельяшев Л.Е. Рубинштейн Я.Л.

Зеелер В.Ф. Руднев В.В.

Зензинов В.М. Фундаминский И.И.

Метальников С.И. Элькин Б.И.

Миркин-Гецевич Б.С.


8. АRA (American Relief Administration) – организация, созданная для оказания помощи европейским странам, пострадавшим в ходе Первой мировой войны (1919-23, рук. Г. Гувер); в 1921 г. в связи с голодом в Поволжье ее деятельность была разрешена на территории Советской России.

9. Мэри Фелс (Mary Fels; 1863–1953), жена и помощник американо-еврейского общественного деятеля и филантропа Джозефа Фелса (Joseph Fels; 1853–1914), который в 1909 г. учредил Fels Fund of America. После смерти мужа М. Фелс продолжила его дело. Была близка к сионистскому движению и субсидировала ряд социальных проектов в Палестине.

10. Г.А. Керенский в течение многих лет работал инженером в этой компании. Был женат на англичанке Мэри Хьюдсон. В годы Второй мировой войны служил в Королевских инженерных войсках. Ему принадлежит перевод на английский язык нескольких книг отца,

написанных в подлиннике по-русски: «The Crucifixion of Liberty» (1934), «The Murder of the Romanovs: The Authentic Account» (1935; в соавторстве с П. Булыгиным).

11. А не до 1932 г., как сказано в монографии, посвященной проблемам эмигрантской печати (Яковлева 1996: 36).

12. Возможно, этим «источником» был И.И. Бунаков-Фондаминский: в двух других сохранившихся в RA письмах Керенского Рутенбергу – от 20 и 24 апреля 1928 г., лицо, от которого «Дни» «получили достаточно солидную поддержку», обозначено буквой Б.

13. «Рассвет» – издававшийся в Париже еженедельник партии сионистов-ревизионистов (гл. ред. В. Жаботинский, редакторы – М. Берхин и И. Шехтман). Керенский что-то путает: «Рассвет» в примыкающее к письму время ничего о Рутенберге не сообщал.

14. К теме Рутенберг-Керенский см. также письмо Фондаминского от 6 августа 1936 г., которое приведено в последней главе данной части.

15. Письмо отпечатано на машинке. Приводится с сохранением грамматических особенностей оригинала. Впервые опубликовано в: Хазан 2006b: 326-28.

16. О механизме получения такого рода – «капиталистической» – визы для въезда в Палестину см. ниже в письме М. Вишняка Рутенбергу от 6 сентября 1935 г.

17. The Central Archives for the History of the Jewish People (Jerusalem). P 159. Box 3. Folder 16.

18. В тексте: Каценеленсоном. С той же ошибкой его имя напечатано в: Вишняк 1935: 5 и далее в следующем письме к Рутенбергу.

19. Материалы-отчеты М. Вишняка о конгрессе были напечатаны в «Последних новостях» от 24 августа, 6 и 17 сентября 1935 г., см.: Вишняк 1935: 5; Вишняк 1935а: 3; Вишняк 1935b: 4.

20. В палестинской газете «Davar» статей Вишняка о конгрессе, во всяком случае подписанных его собственным именем, не появлялось. Несколько позднее была опубликована его статья «Rabotav ha-rishonim shel ha-natsionalsotsializm» («Первые господа национализма») (1935. № 3156. 26. 09).

21. О Чертоке/Шертоке (Шазаре) см. прим. 32 к IV: 2.

22. Эксле-Бэн (Aix-les-Bains) – один из самых древних городов французской Савойи, известный своим термальным курортом. Расположен у подножья горы Ревар на берегу горного озера ля Бурже, самого большого естественного озера Франции (величина – 44 кв. км).

23. Речь идет о супругах Марии Самойловне и Михаиле Осиповиче Цетлиных, см. о них прим. 32 к I: 2.

24. £60 – такова была стоимость установленного британской администрацией персонального депозита (залоговой суммы) для въезжавших в Палестину.

25. Над «коз сионист» надписано рукой на латыни: cause sioniste (здесь: ‘истинным (подлинным)’ сионистам).

26. Вишняк снимал в Париже квартиру по адресу: 122, Bd Murat (XVI).

27. Последняя фраза и подпись – от руки.

28. Получив книгу, Рутенберг, хорошо понимавший, каково материальное положение старого социалиста, выслал ему чек, за который тот благодарил его в следующем письме.

29. Письмо отпечатано на машинке на бланке «Volná myšlenka česko-slovenská».

30. Арабские беспорядки вспыхнули 19 апреля 1936 г. и продолжались фактически до осени. Было убито 16 евреев, множество ранено, поджогам и разграблению подверглись многие еврейские дома.

Глава 2

Очарования и разочарования Дон-Кихота русской эмиграции1

Бурцев был Дон-Кихотом русской эмиграции.

А. Седых2

В.А. Бурцев, Коминтерн и арабские беспорядки в Палестине


Имя Владимира Львовича Бурцева (1862–1942), известного «охотника за провокаторами», общественного и политического деятеля, историка и издателя, публициста и литератора, в широком представлении не нуждается, хотя замечание исследователя полуторадесятилетней давности о том, что «поразительная биография Бурцева лишь частично отражена в его мемуарах и не вполне удовлетворительно в справочных изданиях» (Будницкий 1992: 110), остается вполне актуальным и поныне.

Шерлок Холмс революции, Бурцев относился к разряду людей легендарных. Посвятивший свою жизнь «погоне за провокаторами», он превратился в того «честного фанатика», как назвал его А. Спиридович (Спиридович 1991/1930: 47), который поражал окружающих своей неистовой и неистощимой преданностью этой роли. И.И. Манухин вспоминал, что когда после прихода к власти большевиков Бурцев оказался заточенным в Петропавловскую крепость, он

упросил меня выхлопотать ему камеру рядом с камерой С.П. Белецкого <бывшего директора Департамента полиции и товарища министра внутренних дел (1910-16)> и теперь с увлечением перестукивался с ним, дабы выведать все ему интересное3.

Когда возникла возможность, свидетельствует далее Манухин, перебраться в тюремную больницу Крестов, т. е. обрести более щадящие условия, он,

увлеченный беседами с С.П. Белецким, не пожелал воспользоваться свободой, которую новая власть ему предоставила <…>.

И только тогда,

когда Белецкого перевели в больницу Крестов, он просил перевести его туда же. Там они содержались в одной палате и даже лежали на смежных койках (Манухин 1958: 106).

Ср. о том же у В. Зензинова – с еще большим заострением:

Когда уже при большевиках В<ладимир> Л<ьвович> попал в тюрьму, судьба свела его с Белецким, бывшим директором департамента полиции – Бурцева нельзя было от него оторвать, они даже спали, кажется, на одной кровати (Зензинов 1943: 362).

Отношение Рутенберга к Бурцеву, точнее сказать, к людям его профессии, не было однозначным4. В связи с присланным Савинковым каким-то человеком Рутенберг писал ему из Генуи 6 ноября 1912 г., прося не устраивать более подобных свиданий:

Видишь ли, у меня к старости все растет неприятное ощущение при столкновении с лицами некоторых профессий, в том числе к Бурцевской, лиц полезных и нужных для истории и человечества, но мне неприятных. Тем более когда эти господа холуи при всем прочем. <…> В провокаторах не состоял, а о других провокаторах нового сообщить ничего не могу5.

Знакомство Бурцева и Рутенберга имело протяженную историю – «Аридов век», как выразится Бурцев в одном из публикуемых ниже писем. Напомним, что ДГ впервые появилось в бурцевском «Былом»; новая встреча автора и редактора состоялась в революционном Петрограде и продолжилась в большевистском заключении, где оба оказались вследствие известных событий; была еще рассмотренная нами выше публикация материалов Рутенберга в «Общем деле» Бурцева в 1919 г., после бегства из России…

Новый виток их отношений приходится на конец 20-х -30-х гг., свидетельством чему является несколько бурцевских писем, имеющихся в RA. По ним крайне трудно восстановить непогрешимо полную и детальную картину связей автора с его палестинским корреспондентом, но некие общие контуры, которые мы постараемся воспроизвести, они, несомненно, передают. По времени и соответствующим ему сюжетам эти связи можно разделить на два периода: первый – конец 1929-го – начало 1930 г., когда, раскинувший широкие сети разоблачительной антибольшевистской деятельности, безустанный сыщик Бурцев старался выявить шедшее из Москвы и достигшее Палестины тайное влияние Коминтерна; второй – 1936 г., когда он стремился мобилизовать для борьбы с ненавистным ему советским режимом неожиданно «подобревшего» к нему Рутенберга (а вместе с ним и другого известного палестинского инженера, своего давнего знакомого, близкого к русскому революционному движению, – Моше Новомейского).

Упомянем также тот заслуживающий внимания будущих биографов Бурцева факт, что Рутенберг поддерживал неистового разоблачителя коммунистов финансово. Как известно, Бурцев вел в Париже крайне нищенское существование, с головой уйдя в борьбу с ненавистным большевизмом. Посетивший его Р. Гуль следующим образом описывал более чем непритязательный бурцевский быт:

Былой редактор «Былого» и «Общего дела», былой разоблачитель Азефа, чье имя тогда обошло газеты всего мира, жил на первом этаже в не просто бедной, а нищенской крохотной квартирке: комнатушка с кухонькой. Беспорядок и неубранность в квартирке были несусветные. Книги, газеты, пачки «Общего дела» заваливали все. Владимир Львович занимался одним: борьбой с большевизмом, пусть даже в одиночку! (Гуль 2001: 197)6.

О том же пишет А. Седых, развивая вынесенный в эпиграф данной главы образ Дон-Кихота-Бурцева:

Всю жизнь этот человек сражался с ветряными мельницами, высоко поднимался на крыльях и больно разбивался при падении на землю. В некоторой степени был он куда более одинок, нежели рыцарь Печального Образа, – не имел даже верного оруженосца, всю жизнь прожил схимником, удивленно взирая на чужой и ко всему равнодушный мир своими подслеповатыми глазами. Был он фанатиком идеи. Карфаген следовало разрушить, и этим разрушением был он настолько поглощен, что о других, материальных сторонах жизни никогда не думал (Седых 1979: 90).

Седых вспоминает далее, что

борьба с большевиками и с большевицкой провокацией, – вне этого Бурцев не видел никакого смысла в жизни. Было вообще непонятно, как этот человек существовал, – земными благами он не интересовался и тратить деньги на себя, на свои личные нужды считал величайшим грехом. Если случайно в руки Владимира Львовича попадали несколько сот франков, он немедленно бежал к типографу и заказывал очередную свою брошюру.

О слабости этой хорошо знали друзья, заботившиеся о Бурцеве, и, в конце концов, перестали ему давать деньги, – платили за комнату в отеле, покупали для него обеденные талоны в русской студенческой столовой, а Владимир Львович, прищурив глаза, смотрел на людей с укором:

– Как же так? Сколько денег зря потратили! А у меня как раз есть работа о Пушкине, и я хотел ее издать… (там же: 90-1).

Аналогия Бурцева с Дон-Кихотом была широко распространенной среди тех, кто хорошо его знал. Не только сами писатели, но даже их герои прилагают к нему этот привычно звучащий рядом с его именем провербиальный образ. В романе Н. Брешко-Брешковского «Белые и красные» на вопрос «А где сейчас Бурцев?», один из персонажей, прототипом которого послужило реальное историческое лицо – известный мастер сыска Владимир Григорьевич Орлов, тот самый, который, возможно, был замешан в составлении доносов на Рутенберга (см. III: 2), – отвечает (речь идет о времени большевистского переворота):

– В Крестах, к сожалению. Большевики упрятали. Он слишком много знает про них, чтобы получить свободу. Знает, кто сколько получал от немцев… Упрямый человек! Они ему говорят: «Откажитесь от ваших разоблачений, и мы вас выпустим». Слышать не хочет. Ни за какие коврижки! А что ему стоит? Пообещай, а потом, уже на свободе, очутившись за пределами досягаемости, дуй эту сволочь и в хвост и в гриву! Упрямый старикан, Дон-Кихот!.. (Брешко-Брешковский 1926,1: 79).

См. также в некрологе Бурцева, написанном В. Зензиновым:

Всю свою жизнь Бурцев был enfant terrible и Дон-Кихотом. Кстати сказать, на Рыцаря Печального Образа он внешне походил сам настолько, что мог бы изображать его без грима – достаточно было снять очки (Зензинов 1943: 363).

См. еще к этому статью Н. Альбуса и С.П. Мельгунова «Последний из Дон-Кихотов (К 10-летию кончины В.Л. Бурцева)» (Альбус, Мельгунов 1952: 155-60).

Итак, новый импульс отношениям Бурцева и Рутенберга придала вспышка арабского террора: 23 августа 1929 г. в Палестине – Иерусалиме, Хевроне, Цфате и ряде других городов – произошли антиеврейские беспорядки, продолжавшиеся несколько дней. Прямым поводом к ним послужил спор евреев и арабов о Стене Плача: иерусалимский муфтий Хадж Амин эль Хусейни открыто обвинил евреев в использовании ими в культовых целях мест арабских святынь.

Арабы хотели устроить резню евреев в Палестине; задача евреев – ответить на это священной войной, – писал в эти дни известный еврейский писатель Шолом Аш. – Если это называется грехом, то все мы за такой грех. Происходящее в Палестине явилось для нас хорошим экзаменом, – мы открыто говорим об этом всему миру. Не только в Палестине, но где бы то ни было любая попытка насилия против евреев должна встретить ответную реакцию. Именно об этом просят нас наши братья, замученные в Палестине, и преподнесенный нам урок мы хорошо запомним. Было бы неплохо, чтобы и другие это запомнили (цит. по обзору: The Hebrew and Yiddish Press // Jewish World. 1929. September 26. P. 24).

Хотя в приводившемся в I: 2 очерке-репортаже О. Дымова о Рутенберге последний и ответствует бодро и оптимистично на вопрос, что он думает о происшедших в Эрец-Исраэль кровавых событиях, вряд ли, если эти бодрость и оптимизм на самом деле имели место, были не наигранными, а проблема легко и просто разрешимой. В дневнике Рутенберга имеется недатированная запись, относящаяся, по всей видимости, к данным событиям (RA):

Неужто правы те, кто говорит, что резней руководят московские агенты? Если подтвердятся самые крайние подозрения и слухи, это приведет к мировому антибольшевистскому скандалу. Нельзя, однако, поддаваться панике и торопиться с выводами.

Эта запись при всей ее сдержанности и краткости свидетельствует о тех сомнениях, которые посещали Рутенберга в связи с распространившимися слухами о том, что в организации вооруженных выступлений арабов против евреев важную роль играли коммунистические происки и козни. Одним из главных инициаторов и пропагандистов такой интерпретации палестинских событий был Бурцев, и вполне вероятно, что приведенное ру-тенберговское размышление является своеобразной реакцией на нее.

Для жителей еврейского ишува не было секрета в том, что действия местных коммунистов направляла «рука Москвы». Разумеется, речь шла не о вооруженных столкновениях, толчком к которым, как понимали все, служила религиозно-национальная рознь, а об общей атмосфере пропагандистского подстрекательства к «освободительной борьбе».

«Передовым» отрядом борьбы с капиталом в Палестине была коммунистическая организация, насчитывавшая несколько сотен человек (подробно о деятельности Коминтерна в Палестине см.: Dotan 1991). Ее лидером был Вольф Авербух (клички: «Даниэль», «Абузиам» и др.; 1890–1937?), который, начиная с 15-летнего возраста, принимал участие в российском революционном движении. После прибытия в 1922 г. в Эрец-Исраэль он через короткое время был вынужден уйти в подполье. В руководящее ядро палестинских коммунистов входили также Йосеф Бергер-Барзилай (наст, имя Ицхак Желазник 1904-78), Нахум Лещинский и Моше (Меир) Куперман. Коммунисты имели свою типографию, в которой печаталась пропагандистская литература на иврите и арабском. В августе-сентябре 1929 г. В. Авербух в Эрец-Исраэль отсутствовал: незадолго до этого Коминтерн вызвал его в Москву (Berger-Barzilai 1968: 92). Зато в стране находился представитель Коминтерна чех Богумил Шмераль (1880–1941), в прошлом, до Первой мировой войны, представитель чешской социал-демократии в австро-венгерском парламенте, затем один из основателей коммунистической партии Чехословакии – вообще фигура крайне заметная и важная в международном коммунистическом движении (см. его книгу, изданную в советской России: Чехословаки и эсеры. М.: ГИЗ, 1922). В своих воспоминаниях, изданных много лет спустя после описываемых палестинских событий, Й. Бергер-Барзилай рисовал портрет полнотелого гиганта, в очках, медленно и тяжело ступавшего по земле, которого легко можно было принять за представителя крупной европейской фирмы, что и значилось в его фальшивых документах (Berger-Barzilai 1968: 93-4).

Совершенно ясно, что о присутствии в Палестине коминтерновского агента не было известно не только британским властям, но и рядовым палестинским коммунистам. При этом Й. Бергер-Барзилай объясняет появление Шмераля в Палестине его «ссылкой» подальше от Праги и вообще Европы, на которой настоял Сталин, видевший в чешском коммунисте угрозу собственному величию и авторитету (там же: 94).

Когда начался арабский погром и Шмераль из расположенной неподалеку от Иерусалима арабской деревни Бейт-Цафафа, где была его резиденция и где находилась типография коммунистов, был переведен в более безопасное место, он начал проявлять признаки беспокойства: если факт его присутствия в эти дни в Палестине обнаружится, предстоит давать тяжелые объяснения, и тень подозрения неизбежно падет на Коминтерн (там же: 92). Поэтому было сделано все возможное, чтобы, спасая репутацию коммунистического интернационала, помочь его посланцу покинуть эти края, пока его след не был в них обнаружен. Вспоминая об этом почти сорок лет спустя, Бергер-Барзилай пишет, что небольшая группа коммунистов, включая его самого и упомянутых выше Лещинского и Купермана, знавших о секретном визите Шмераля в Палестину, дала тогда клятву не разглашать никогда и ни перед кем эту священную тайну (там же: 100).

По версии хлебнувшего полной мерой от коммунистического режима Бергера-Барзилая7, который в конце жизни вроде бы не должен был ничего утаивать или лукавить, ни местные коммунисты, ни посланец Коминтерна никакого отношения к провоцированию арабских беспорядков не имели. Для самих палестинских коммунистов эти беспорядки явились полной неожиданностью и фактически были направлены против тех целей, во имя которых они трудились не покладая рук, – создания единого безнационального фронта борьбы против английского капитала и его еврейских и арабских защитников и апологетов. Однако, как свидетельствует Бергер-Барзилай, в освещении этих событий взяла верх иная интерпретация.

Европейские круги, включая и коммунистов, например немецких, увидели в выступлении арабов мятежно-освободительную акцию и, стало быть, связали националистический экстремизм с языком коминтерновских лозунгов. Первым движением палестинских коммунистов, как вспоминает Бергер-Барзилай, было опровергнуть эту точку зрения, но словесное опровержение оказалось бы слабым аргументом, и поэтому было решено подчиниться развитию событий и ждать руководящих указаний из Москвы (там же: 102).

Москва вскоре в самом деле отреагировала – пришло письмо от В. Авербуха, в котором было ясно сказано, что Коминтерн решил расценить произошедшие в Палестине события как проявление революционных настроений арабских масс (там же: 103). Этим Москва как бы утверждала свое превосходство в борьбе за политическое влияние на Ближнем Востоке. Однако тем самым она одновременно брала на себя ответственность и за организацию кровавого палестинского инцидента.

Бурцев, который внимательно отслеживал проявлявшиеся в разных географических широтах большевистские аппетиты, своим острым политическим нюхом учуял то, что Бергер-Барзилай и его друзья поклялись держать в строжайшей тайне. В RA имеется машинописная копия его статьи под названием «Русские большевики добрались до Палестины». Статья была прислана автором Рутенбергу в начале января 1930 г. (см. публикуемое ниже его письмо, где об этом говорится). В ней утверждалось, что к августовским событиям приложили руку коминтерновские агенты, для достижения своих целей сознательно подливающие масло в огонь в и без того горячем регионе. Приведем этот документ полностью:

РУССКИЕ БОЛЬШЕВИКИ ДОБРАЛИСЬ ДО ПАЛЕСТИНЫ

Русские большевики уже несколько лет как обратили серьезное внимание на Палестину. Они добрались уже до Египта, Геджаса, Абиссинии, Турции, Персии. Естественно, что они не могли не постараться завоевать себе влияние и в Палестине.

В настоящее время в Палестине имеется у русских большевиков коммунистическая партия, главным образом из русских евреев, – правда, не особенно большая. В ее организацию входит не более 500 человек. Но все-таки 500 человек и при присылаемых огромных средствах, и при поддержке мировой организации Коминтерна коммунистическая партия в Палестине представляет уже и теперь огромную опасность. Это она устроила в прошлом году ужасную резню в Палестине. Коммунистическая партия в Палестине постоянно пополняется коммунистами-пропагандистами из России. Когда московское правительство дает разрешение на выезд евреев из России в Палестину, то оно неизменно вводит в эту партию отъезжающих своих агентов. Эти агенты дорогой изучают едущих с ними переселенцев, а по прибытии в Палестину они пополняют ряды местной коммунистической партии и также помогают вербовать новых своих агентов.

Коммунистическая партия в Палестине финансируется из Москвы Коминтерном. Кроме специальных субсидий, палестинские коммунисты получают ежегодно 25 тысяч долларов на развитие своей пропаганды. Свою работу они ведут главным образом среди евреев и арабов.

Среди арабов у коммунистов имеется несколько видных вожаков-шейхов, которые находятся на постоянном жалованьи у Коминтерна. Эти арабские вожаки действуют по указаниям московских комиссаров-коммунистов. За последнее время они приняли деятельное участие в антиеврейских арабских выступлениях, кончившихся во многих местах массовым истреблением евреев. Одна из задач, которая поставлена коммунистами перед этими арабскими вожаками, заключается в том, что они обязаны развивать систематическую вражду к англичанам и парализовать их деятельность как в Палестине, так и в Каире, Суэце и т. д., а также подготавливать население против англичан на случай восстания или войны.

Руководство деятельностью палестинских коммунистов идет из Москвы от Коминтерна через Константинополь и отчасти Берлин, где имеются всегда руководители восточного отдела Коминтерна, так называемые резиденты.

Финансовые вопросы решаются палестинскими коммунистами главным образом через Берлин, центр пропагандистской работы у большевиков на Востоке.

В Москве в Коминтерне одним из видных деятелей Восточного отдела является известный большевик Пятницкий8. Он однажды, не так давно, приезжал тайно в Палестину для ревизии и для того, чтобы дать местным деятелям специальные инструкции. У палестинских коммунистов имеются: 1) уполномоченные от ГПУ, 2) уполномоченные от Разведупра (военная разведка) и 3) организаторы операционной работы.

Среди палестинских арабов пропагандистская работа большевиков ведется, помимо Коминтерна, и с Аравийского полуострова – из королевства Геджаса. В его городе Джедди имеется представительство большевиков – агент и генеральный консул СССР татарин Хакимов (Керим Абдурахукович).

Правительство Геджаса и его король Ибн Сауд относятся очень сочувственно к русским большевикам, и большевики дорожат этой связью. Они обещают геджасскому правительству поддержку против англичан, что особенно ценится геджасским правительством. Затем большевики на льготных условиях стараются доставлять геджасскому правительству нужные им товары: керосин, мануфактуру и т. д.

В 1928 г. в Аравию ездила советская торговая экспедиция под флагом <«неразб.»> Во главе экспедиции стоял бывший первый секретарь советского посольства в Японии Астахов9. Эта экспедиция направлялась собственно в Йемен10, тоже независимое государство, но по дороге заехала в Геджас и там передала советскому

генеральному консулу Хакимову 80 тысяч долларов для организации арабских выступлений в Заиорданье и в Палестине.

Работа Коминтерна в Палестине идет также через Каир и Александрию, куда доставляются деньги, литература через судовые секретные комячейки на советских пароходах дальнего плавания Совторгфлота. Их маршрут: Москва – Одесса – Константинополь – Каир – Александрия. Во всех этих связях есть уполномоченные ГПУ и Коминтерна.

В. Бурцев

Информацией о происходящих на Среднем и Ближнем Востоке событиях и процессах, инспирированных Кремлем, Бурцева обеспечивали его «агенты» и «тайные советники» – бежавшие на Запад бывшие советские разведчики, «невозвращенцы», или, как еще их называли, представители «третьей эмиграции». Сообщаемые ими Бурцеву секретные сведения, как правило, не расходились с тем, что они рассказывали затем на страницах своих сенсационных книг. Речь прежде всего идет о появившемся в 1928 г. в Париже Евгении Васильевиче Думбадзе (1899-?), в прошлом работнике ЧК (псевд. Рокуа) и коминтерновском агенте, который, будучи в 1928 г. направлен для работы в советском торгпредстве в Стамбуле, бежал на Запад и стал невозвращенцем. В 1930 г. он издал книгу «На службе Чека и Коминтерна», в предисловии к которой (другое предисловие написал Г.А. Соломон) Бурцев свидетельствовал:

С Е.В. Думбадзе я встретился впервые в конце 1928 г. в Париже.

Я беседовал с ним как старый убежденный враг большевизма. Он сразу мне стал говорить о большевиках как их враг. Мне не пришлось его ни в чем убеждать. То, что я говорил ему о большевиках, было только комментариями к тому, что о них говорил он сам (Бурцев 1930:11-2)11.

Другой источник информации – бывший советский чекист Георгий Сергеевич Агабеков (1895–1937), занимавший крупную должность в центральном аппарате ОГПУ – начальника сектора по Среднему и Ближнему Востоку ИНО. Командированный в октябре 1929 г. в качестве резидента советской разведки в Турции, он стал перебежчиком (впоследствии ликвидирован во Франции руками своих бывших хозяев). Бурцев также завел с ним личное знакомство, см., например, три письма Агабекова к нему, опубликованные Д. Зубаревым (Агабеков 1996: 364-66).

Современник, давая Агабекову крайне нелестную характеристику, отводил Бурцеву роль его разоблачителя:

Долгое время Бурцев занимался и делом беглого чекиста Агабекова. Этого человека встречал я несколько раз в редакции «Последних новостей», где он пытался войти в доверие к П.Н. Милюкову. По виду это был «восточный человек», лицо было изъедено крупной оспой, и при разговоре он постоянно отводил от собеседника глаза, смотрел в сторону. Однажды, когда он очень подробно, для придания себе весу, объяснял, какое ответственное положение занимал в ГПУ, я не выдержал и грубо спросил:

– Ну, а своими руками убивать вам приходилось?

Агабеков помолчал и, нисколько не смущаясь, ответил:

– Это черная работа… Но если нужно убить, и это не противоречит вашим убеждениям, почему не убить?

Вскоре Бурцев через своих агентов установил, что Агабеков успел уже «устроиться по специальности», и, в частности, осведомляет Сигуранцу12 – и уже не только о работе Коминтерна и ГПУ за границей, но и об эмигрантских делах. Бурцев разоблачил Агабекова. Если не ошибаюсь, он впоследствии был завлечен в ловушку своими бывшими хозяевами и убит. Страшный это был человек и кончил, можно сказать, единственной для него смертью (Седых 1979: 98).

Своими обширными сведениями о советской разведывательной машине Агабеков поделился в двух книгах, написанных еще «по ту сторону» и изданных после бегства на Запад, в Берлине: «Записки чекиста» (1930) и «ЧК за работой» (1931). Рассказывая среди прочего о том интересе, который проявляла ИНО ОГПУ к Палестине, и о постановке там агентурной работы, он, в частности, писал:

Иностранный отдел ОГПУ давно интересовался Палестиной. Эта страна представлялась нам пунктом, откуда можно вести разведывательную и революционную работу во всех арабских странах, для чего, по всем данным, можно было с успехом использовать еврейскую коммунистическую партию. Однако поступившие в распоряжение ОГПУ документы свидетельствовали, что англичане чрезвычайно осторожно относятся к палестинским гражданам. Почти с каждой почтой в Москву приходили копии циркуляров английского паспортного бюро, рассылаемых консульским представителям за границей со списками палестинских граждан, которые хотя и имеют английские паспорта, но не могут быть допущены на территорию английских доминионов. По отношению некоторых лиц прямо требовалось, в случае их появления в английских консульствах, отбирать у них паспорта и сообщать в паспортное бюро.

Эти сведения заставили ОГПУ воздержаться от широкого использования палестинских коммунистов (Агабеков 1996: 323-24).

В то же время, как отмечает Агабеков, агенты, непосредственно проводившие оперативную работу на местах, «действовали с большой смелостью». В качестве примера бывший руководитель советской агентурной сети на Ближнем Востоке называет имя разведчика Эфраима Соломоновича Гольденштейна (1882–1938), врача-гинеколога по профессии (учился в Берлинском и Венском университетах). В первой половине 20-х гг. Гольденштейн был главным резидентом ИНО ОГПУ в Австрии и на Балканах, в 1925–1926 гг. – резидент в Турции, а с начала 1927 г. – в Берлине, где занимал официальный пост второго секретаря советского полпредства в Германии.

Будучи резидентом в Константинополе, – пишет о нем Агабеков, – он укрепил связь с Палестиной и продолжал затем поддерживать ее из Берлина (там же: 324)13.

Касаясь августовско-сентябрьских событий в Палестине, Агабеков рассказывал:

Вспыхнувшее в 1929 году кровавое столкновение между евреями и арабами застигло врасплох советское правительство. Коминтерн немедленно занялся обсуждением событий. Непосредственно вслед за тем Политбюро вынесло решение ни в коем случае не поддерживать борющиеся стороны и, пользуясь их столкновением, попытаться объединить арабскую и еврейскую коммунистические партии в Палестине, до того времени существовавшие отдельно. Объединенные партии должны были национальную проблему заменить классовой и совместно объявить войну еврейской и арабской буржуазии, главным же образом английскому империализму (там же: 326).

Правда, встреча Бурцева с Агабековым, который оказался в Париже 27 июня 1930 г., выходит за хронологические рамки публикуемых ниже его писем Рутенбергу, но сама по себе она заключала важный импульс для его антибольшевистских мероприятий. Впрочем, не нужно было обладать секретными сведениями или проницательностью Бурцева, чтобы убедиться в том, что Советский Союз в 20-30-е гг. подводил под палестинский конфликт марксистскую методологическую базу и интерпретировал арабо-еврейские столкновения как проявление борьбы «арабского национально-революционного движения» с «еврейской буржуазией». Эта позиция имела вполне официальный статус. Так, например, в корреспонденции журнала «Прожектор» об открытии Еврейского университета в Иерусалиме (состоявшемся 1 апреля 1925 г.) говорилось о том, что «английская военщина» «охотно использует рост еврейской буржуазии в Палестине для борьбы против растущего национально-революционного движения среди арабов».

Недавно еврейская буржуазия, – сообщал «прожекторский» корреспондент, – праздновала открытие еврейского университета в Палестине. Бальфур специально приехал на это открытие и расточал сладкие речи в честь евреев, он даже выразил сожаление, что не владеет древне-еврейским языком. Арабы встретили Бальфура так враждебно, что понадобились специальные военные меры для охраны этого героя английского империализма14.

В высшей степени замечательно, что нечто похожее писал один из корифеев имперско-российского, а затем эмигрантского радикализма Ф. Винберг, ничуть не менее внимательно, нежели советская печать, хотя и с иными идейными и политическими основаниями и установками, следивший за тем, что делалось в Земле обетованной.

В Палестине, – делился он с читателями экстраюдофобского журнала «Луч света», который сам же и редактировал15, – происходят события удивительные для тех, кто не посвящен в тайный смысл современной политики.

Чтобы почтить своим присутствием открытие в Иерусалиме первого еврейского университета, туда поехал знаменитый английский политический деятель лорд Бальфур. Казалось бы, что для этой незначительной цели такому важному господину не стоило бы пускаться в то дальнее путешествие, которое предпринял «благородный лорд», но дело в том, что лорд Бальфур давно связан с евреями, сам будучи неевреем, и всегда рад оказать им услугу, а не то и простое удовольствие, как в данном случае (Винберг 1925:133).

И далее для тех, кто был недостаточно посвящен в секреты «современной политики» или ничего не смыслил в них вовсе, объяснялось, что это тот самый Бальфур, который обделал с евреями

под флагом сионизма грандиознейший жидовский гешефт. В результате мировой войны, оказавшейся бедствием для всех воевавших народов, не воевавшим, но в высшей степени выгодно спекулировавшим евреям Англия подарила большую страну, большое государство, никогда не принадлежавшее Англии… (там же: 133-34).

Советский официоз и оппозиционные ему во всех мыслимых отношениях, изгнанные за пределы родного отечества «осколки империи», точнее будет сказать, та их часть, чьим политическим рупором стала черносотенная печать, сходились в одном: в защите прав палестинских арабов, якобы теснимых «еврейской буржуазией» при активной поддержке английских властей и молчаливом попустительстве Лиги Наций.

При всем парадоксальном схождении этих во всем другом противоположных и взаимоненавистных начал то были, однако, известные и затверженные истины. Бурцевское же обвинение, касавшееся того, что в палестинском конфликте, и в частности в августовско-сентябрьских столкновениях евреев с арабами, замешаны коминтерновские расчеты и конкретные исполнители, обладало некой политической конкретикой и потому нуждалось, если, скажем, опираться на приведенную дневниковую запись Рутенберга, в подтверждении или, напротив, в опровержении.

Советский Союз, как и следовало ожидать, использовал кровавые беспорядки 1929 г. как карту в своей политической игре против Великобритании.

Палестинские события нельзя понять вне связи их со всей политикой английского империализма на Ближнем и Среднем Востоке, – писали в эти дни «Известия». – Для английского империализма палестинская проблема – это прежде всего проблема кратчайшего пути из метрополии в Индию (Иранский 1929: 2).

Разумеется, советская газета не могла обойти вопроса о чуждом ей проекте преобразования Палестины и возвращения ее еврейскому народу (проект этот в статье, в соответствии с кремлевской терминологией, именовался «сионистскими бреднями», и там же рисовалась умилительно-трогательная картина, автор которой искал в стане враждующих оплот для утверждения коммунистических идей):

Но еврейское население далеко не все заражено сионистскими бреднями и далеко не всё является сторонниками английского господства в Палестине. Еврейские рабочие массы ведут борьбу с арабскими рабочими против английского империализма и против его агентуры – еврейской и арабской буржуазии (там же).

В свою очередь, «Правда», представляя ситуацию в искаженном свете, будто бы не евреи, а арабы являются пострадавшей стороной произошедшего инцидента, обвиняла английское правительство и возлагала на него ответственность за подавление арабских выступлений (англичане, действовавшие поначалу робко и нерешительно, в конце концов вынуждены были принять соответствующие меры для наведения порядка).

Империалистическая, контрреволюционная роль «рабочего» правительства в борьбе за позиции британского империализма, – писал Л.И. Мадьяр (Мильхофер), ответственный сотрудник аппарата Восточного отдела Исполкома Коминтерна, – наиболее ярко, наиболее рельефно обнаружилась в связи с событиями в Палестине. «Рабочее» правительство обагрило себя кровью арабского народа. Впервые в истории рабочего движения называющее себя социалистическим правительство выступает в роли прямого палача колониальной революции (Мадьяр 1929: 2)16.

Закрывая глаза на совершенно очевидный националистический характер арабского терроризма, тот же автор, в полном соответствии с «азбукой коммунизма», со знанием дела утверждал далее:

В самой Палестине английский империализм в союзе с еврейской буржуазией и часто с помощью арабских помещиков начал грабить арабское крестьянство. Старомодные мусульманские деревенские общины разрушались. Общинное землевладение было превращено в частную земельную собственность. Пустопорожние земли и пастбища бедуинов захватывались английскими завоевателями и были превращены в фонд еврейской колонизации. При установлении частной собственности на землю арабские помещики и чиновники забрали в свои руки огромное количество крестьянских земель (там же).

Отголоски антиимпериалистической советской пропаганды звучат в «Рассказе о ключах и глине» (1925) Б. Пильняка: один из плывущих в Палестину еврейских юношей-халуцов – «с трудом, на древнем языке» – говорит своим друзьям:

В Палестине англичане ведут такую политику, что разделяют арабов и евреев. Нам необходимо коллективно обсудить, как достигнуть дружбы арабов. Впоследствии нам совместно придется воевать с англичанами… (Пильняк 1926: 39)17.

Подозрения о вмешательстве внешних факторов в палестинские дела преследовали не одного только Бурцева. Вот что, в частности, говорилось в передовой статье английской «Daily Mail» от 2 сентября 1929 г., в которой в особенности подчеркивалось:

Множество признаков свидетельствует о том, что за беспорядки в Палестине ответственность несет в значительной степени то же самое <коминтерновское> вредное влияние. Повстанческое движение имеет столь систематический характер и, по-видимому, так хорошо организовано, что оно выходит за пределы чисто местного фанатизма.

Как о чем-то само собой разумеющемся писал о скрытом влиянии большевиков на арабские беспорядки 1929 г. автор рецензии на роман «Суббота и Воскресенье» уже упоминавшегося на страницах нашей книги палестинского писателя А. Высоцкого:

Насколько нам известно, сейчас он <Высоцкий> живет в Палестине, а разыгравшиеся там недавно события и скрытое участие в них большевиков, вероятно, открыли ему глаза на дела и цели московской власти. Говорим об этом потому, что в романе есть момент, когда измученный Залман Тиниц почувствовал, как от слова «товарищ» у него «радостно вздрогнуло сердце». Теперь оно должно было бы сжаться от горечи нового разочарования (Ф.С. 1930: 3).

К этим весьма настойчиво повторяющимся представлениям о том, что борьба евреев и арабов не обходится без стимулирующего ее «красного» фактора, следует прибавить сообщение еврейской рабочей газеты в Палестине «Davar» (ее редактором был Б. Кацнельсон) о том, что английская администрация была осведомлена не только о готовящейся акции, но и о том, какие силы за этим стоят. Списки арабских активистов оказались в руках английской полиции еще в июле, т. е. за месяц до того, как пролилась первая кровь, однако англичане и пальцем не пошевелили, чтобы предотвратить грядущую бойню. Уже после произошедших событий каким-то образом овладевшая этими документами «Davar» (судя по всему, в дело были пущены значительные средства) опубликовала их на первой полосе в номере от 4 ноября 1929 г. под заголовком «Ha-mufti yahad im shlikhei ha-komintern be-“reshima shkhora” shel memshelet artzot ha-brit» («Муфтий вместе с посланцами Коминтерна в "черном списке” советского правительства»). Чтобы не возникло разночтений в переводе: «черным» этот список был назван, конечно, не советским правительством, а английской полицией. Списки открывались именем помянутого выше иерусалимского муфтия Хадж Амин эль Хусейни, и далее шли фигуры калибром помельче и пожиже, чьими руками палестинские коммунисты, евреи и арабы старались еще более расшатать и дестабилизировать и без того напряженную обстановку.

Обнародование списков, содержащихся в величайшем секрете, обернулось для газеты некоторыми неприятностями: на следующий день она вышла под другим названием – «Omer». Впрочем, никаких более суровых «оргвыводов» не последовало, да и это наказание продлилось недолго: не в интересах англичан, наверное, было поднимать публичный скандал, в ходе которого неизбежно обнаружилась бы их пассивная и выжидательная политика. Возможно, поэтому спустя весьма непродолжительное время газете вернули ее прежнее название.

Именно на этом событийном фоне следует читать письма Бурцева Рутенбергу, носящие, по вполне понятным причинам, таинственно-конспиративный характер и сопровождающиеся заговорщицкими интонациями об ожидаемом получении каких-то секретных сведений от многочисленных «приятелей» – разбросанной по свету армии добровольных и платных бурцевских информантов.

Для нашей темы самое, пожалуй, интересное в бурцевских письмах то, что они, пусть и косвенно, «отраженным светом», но, как кажется, вполне недвусмысленно свидетельствуют о том, что Рутенберг в это время был сильно заражен антибольшевистским микробом. Не в такой, конечно, степени, как сам Владимир Львович, но вполне достаточной, чтобы оторвать драгоценное время от своих основных занятий и уделить внимание борьбе с «красной» опасностью. Произошедшие в Палестине события с очевидностью продемонстрировали перед Рутенбергом эту опасность, и реакция Бурцева, включая его письма, написанные криптограмматическим стилем и полные изрядной детективно-охотничьей обсессии, кажется, ни капли его не смущала. Более того, обсуждаемое в них намерение автора публично разоблачить проникших в Палестину кремлевских эмиссаров, разжигавших и стимулировавших национальные распри, было, без сомнения, на руку Рутенбергу, который 24 сентября 1929 г. стал членом Исполкома Ва’ад Леуми, а в октябре был избран его председателем. Парижский русско-еврейский еженедельник «Рассвет» следующим образом комментировал эту новость:

Пинхас Рутенберг избран председателем Ва’ад Леуми, гласит краткая телеграмма из Иерусалима.

Подробности этого избрания еще неизвестны. Но несомненно, что оно должно обозначать собою какой-то поворот в жизни и работе той почтенной ненужности, в которую превратил себя этот высший орган палестинского ишува. Под просвещенным руководством его прежних заправил Ва’ад Леуми стал средоточием дешевого политического умничания, парализующего всякую энергию и всякую действенность. О последствиях уже и говорить не приходится.

Свою совершенную никчемность в этот тяжелый и ответственный момент поняли, по-видимому, и нынешние «вожди» ишува. И пришлось им «призвать варягов». П. Рутенберг, до сих пор сознательно стоявший в стороне от всякой «политики» и всецело отдавшийся своему любимому делу электрификации, не счел возможным уклониться от ответственности и принял оставленное ему тяжелое наследство.

От него ждут многого. Рутенберг – человек недюжинной воли и не омраченного пилпулистикой18 разума. Он – тот человек, который способен заговорить с палестинской администрацией нужным тоном и держать себя с ней должным образом. Он пользуется уважением и признанием подавляющего большинства ишува. От него вправе ждать многого (<Ред.> Дневник 1929: 2).

Забегая вперед, скажем, что эти ожидания не оправдались, см., к примеру приводившуюся в предыдущей главе статью А. Вейншала «Живой мертвец». Через год, 19 сентября 1930 г., недовольный происходящим и бессильный что-либо изменить, Рутенберг подал в отставку. Продержавшись до февраля 1931 г., он оставил эту должность (спустя время, в 1939 г., его опять будут просить возглавить Ва’ад Леуми, и вновь картина повторится: в августе 1940 г. он уйдет в отставку). Однако тогда, в конце 1929 – начале 1930 г., взяв в руки бразды правления в ишуве, Рутенберг, был, конечно, крайне заинтересован в раскрытии «московских происков» в собственном «национальном доме», тем более что свои услуги предлагал такой корифей в деле разоблачения провокаторства и деятельности секретных спецслужб, как Бурцев.

Установи Бурцев связь между нападением арабов и большевистской пропагандой, это могло бы служить Рутенбергу сильной картой для того, чтобы убедить английскую администрацию начать «закручивать гайки». Аргумент о «красной» опасности наверняка оказался бы для англичан более серьезным, нежели религиозно-националистический арабский фанатизм. В январе 1930 г. сорвалась попытка Кацнельсона примирить Рутенберга с Вейцманом, и сорвалась именно по политическим мотивам. Судя по оптимистическим письмам Кацнельсона из Лондона (жене – Лее Миркин-Кацнельсон, от 15 января 1930 г., или на следующий день – анонимному корреспонденту, см.: Katznelson 1961-84, V: 296, 301), его посредничество готово было принести успешный результат, но затем все расстроилось из-за уступчивой позиции, занятой Вейцманом и руководимой им Сионистской организацией по отношению к англичанам, не принявшим необходимых мер для усмирения арабов. Так что даже если не брать во внимание личной заинтересованности в подобного рода разоблачении, само «служебное положение» Рутенберга обязывало предпринимать какие-то энергичные шаги.

По всей видимости, осенью 1929 г., они, Рутенберг и Бурцев, возобновили общение, и, судя по первому из приводимых ниже писем (от 30 декабря 1929) неукротимого сыщика-антиболыие-вика, занятого тогда разоблачением деятельности Коминтерна в Абиссинии, Рутенберг оказался ему чем-то полезен. Днем раньше Рутенберг, находившийся в то время в Лондоне, перевел для Бурцева деньги в Париж. При этом, вероятно, по причине, уже объясненной А. Седых выше, – о том, что значительные суммы ему сразу было передавать опасно, – Рутенберг воспользовался посредничеством И.И. Фондаминского, который, как видно, был в курсе происходящего и вообще выступал в качестве связующего звена между ними. В сопроводительной записке от 29 декабря 1929 г. Рутенберг писал (.RA, копия):

Дорогой Илья Исидорович.


Посылаю Вам 2000 франков. Если понадобится, телеграфируйте. Новые части Вам переведут еще, всего до 6000, включая посылаемые 2000, даже если меня не будет в Лондоне.

Всего Вам хорошего,

П. Рутенберг

Деньги выдавайте Вл. Львовичу для паспорта19, и если попросит 1000. Вообще же передайте объяснения предполагаемых расходов и давайте туго. О больших расходах сноситесь заранее со мной.

ПР

Следующим днем датировано упомянутое выше бурцевское письмо Рутенбергу. В нем говорилось20:

Рутенберг!


Большое спасибо Вам за фотографии, они мне много помогли. Как видите, я добился того, что абиссинский орган, который сначала нападал на высланных русских, теперь признал свою ошибку. В ближайшее время появятся мои статьи, разоблачающие большевицкие интриги в Абиссинии и связи большевиков с самим негусом и с Довгалевским/Беседовским в Париже21. Затем предвидятся разоблачения еще более важного значения, касающиеся и Вашей страны, и смежных с ней других стран.

У меня есть к Вам как к русскому журналисту большая пожарная просьба. Я Вас попрошу ответить мне в день получения моего письма, а через день-два выслать дополнительные сведения. Медлить нельзя ни одного дня. Дело вот в чем заключается.

Один влиятельный европейский орган обратился ко мне с просьбой, чтобы я за своим именем выступил в ближайшие дни по вопросу о деятельности большевиков в Палестине. Мне дают точные данные о том, что большевики через своих агентов среди арабов устроили ряд возмутительных погромов и убийств в этом году в Палестине. Для этой цели они послали туда огромные деньги. Существует инструкция из Москвы, как на местах в Палестине разжигать ненависть между арабами и евреями. Мне передана только опись этих всех документов людьми, которые видели эти документы. Но для меня обязательно иметь точный текст (полный) этих документов. А также фотографию с них. Вы – литератор, интересуетесь этими вопросами давно. Я думаю, что Вам было бы возможно добыть эти документы. Но только обращаю Ваше внимание на то, что эти документы мне нужны именно «в пожарном» порядке. То, что можно сделать сегодня, не откладывайте на завтра. Все посылайте экспрессом.

Кроме того, я Вас попрошу прислать мне по вопросу о деятельности большевиков в Палестине возможно больше документов, а также Ваши соображения по поводу них и по поводу вообще этого вопроса. Я знаю, что Вы горячо относитесь к борьбе с большевиками и поэтому надеюсь, что Вы сделаете по моей просьбе все, что возможно. Все Ваши материалы и все Ваши указания мне нужны для чрезвычайно важного выступления в литературе.

Если что нужно, то даже телеграфируйте мне. От получения или неполучения документов от Вас у меня зависит очень многое.

Ваш Вл. Бурцев


P.S. Не забывайте, пожалуйста, моего абиссинского вопроса. То, что есть у Вас по этому вопросу, Вы тоже мне пришлите. Здесь у меня этот вопрос хорошо поставлен в министерстве иностранных дел у французов.

В тот же день Бурцев написал Рутенбергу еще одно письмо, которое заключает ряд «темных» мест, поддающихся лишь самой предположительной расшифровке. Неясен бурцевский анаграмматический персоналитет – кто скрывается за инициалами А. (Д.) и Б. Не располагаем мы также сведениями о том «компетентном лице», о котором автор письма пишет как о «живущем поблизости» от Рутенберга, т. е., наверное, в какой-либо соседствующей с Палестиной стране, скорее всего в Турции. В любом, однако, случае, проецируя текст этого письма на то, что говорилось выше, не приходится сомневаться, что речь в нем идет о предпринимаемых Бурцевым шагах по сбору материала, компрометирующего планы кремлевской экспансии, пустившей щупальцы по всему миру. По всей вероятности, с этим связана и просьба Рутенберга, выступавшего в таком случае «заказчиком» разоблачения палестинских коммунистов, составлявших органическую часть мировой огэпэушно-комин-терновской сети. В письме имеется еще один крайне интересный нюанс: Бурцев познакомил Рутенберга с кем-то из своих многочисленных «агентов», и это с непреложностью указывает на то, что, став «отцом ишува» (а может быть, и независимо от этой должности), Пинхас Моисеевич, крайне дороживший своим временем, счел тем не менее необходимым, будучи в Париже, специально с этим «кем-то» встретиться и побеседовать. Не менее интересно и то, что работе коммунистических агентов в Палестине, финансируемой Коминтерном, противостояла, пусть в определенном смысле как потенциальный, предполагаемый проект, контрдеятельность, оплачиваемая из кошелька самого Рутенберга или стоящих за ним финансовых источников.

Итак, вот это письмо:

Дорогой П<етр> М<оисеевич>!

1. Поговорил со своим приятелем А. (Д.), о котором мы с Б. говорили Вам, и он не думает, чтобы можно было до 20-го сделать то, что Вы просили. Но <в> эти дни мы, видимо, сделаем усиленную попытку добыть паспорт. Если удастся, я Вам напишу. Во всяком случае, сегодня уже мы забегали. Если увидим, что не успеем, то я об этом Вам напишу.

2. Зато мы обсудили с ним (он очень компетентный человек) поставленный Вами вопрос не с «пожарной» точки зрения, а с точки зрения серьезной, длительной борьбы, когда надо кормить собак не тогда, когда едешь на охоту, а загодя, – и вот я пришел к убеждению, что этот А. там сделает необыкновенно важные вещи. Надо только с ним поговорить умненько. Следовательно, если мы увидим, что до 20-го нельзя сделать, то будем с Вами обсуждать: не надо ли вообще потом это сделать.

3. Если тем не менее на этих днях А. может выехать, то он у моего приятеля, живущего поблизости от Вас (о нем я Вам говорил), попытается сейчас же добыть то, что надо. А этому своему приятелю я сегодня же пишу письмо, чтобы он немедленно мне выслал то, что у него есть. Остальное он может передать А., и они договорятся.

4. Если это не то, что Вы специально просили, то вообще то, что для Вас еще очень нужно, Вы можете получить в Берлине – в этом «центре центров» большевицком22. Там у меня может быть рука вроде того, с кем мы с Вами беседовали в последний раз. Для того, чтобы сделать Вам эту попытку с уверенностью в хороших результатах (и специально по Вашему вопросу), нужно затратить тысяч десять франков. Раз недавно такую попытку я уже делал с блестящими результатами (через А.).

Подумайте об этом, поговорите, с кем нужно, и если сможете устроить для меня это дело, – устройте. Я говорю об этом деле с полной уверенностью в успехе.

5. У меня есть сейчас небывало блестящие перспективы для работы, о которой у нас шла речь. О ней я говорил во 2-м номере «О<бщего> Д<ела>», который посылаю Вам. Обратите внимание на дело Д.23 и дело П.24 Оба эти дела дали блестящие результаты. Вот если бы мне дали возможность выпустить один за другим два номера, аналогичные № 2 «О<бщего> Д<ела>» с такими призывами, то были бы всесторонние результаты, и можно было бы подчеркнуть необходимость специальной Вашей темы. Этим путем мы для борьбы с большевиками могли бы в ближайшее время сделать очень и очень многое. Зная меня лично и характер моей деятельности в этой области, я думаю, что Вы поймете, что можно ожидать от этой моей инициативы, если я выступлю гласно с призывами 2-го номера «О<бщего> Д<ела>» и с негласными посылками А. куда нужно.

Уверенно могу сказать: результаты будут блестящие.

Если можно, устройте мне получение небольшой суммы для этого. Каждые 10–15 тысяч франков в этой области представляют кое-что. Конечно, лучше было бы, если бы Вы раздобыли нам единовременно тысяч тридцать.

6. Обратите внимание на прилагаемую вырезку из официального абиссинского органа. Мне удалось доказать, что высланные из Абиссинии как большевики являются жертвами большевиков.

Сейчас появится статья, разоблачающая деятельность абиссинского негуса, его сношения с большевиками (с Устиновым в Греции, с Довгалевским и Беседовским (через посланника) в Париже).

Мой компетентнейший информатор, кому я сегодня написал письмо, обещает мне такие же данные дать и о Ваших Палестинах. Было бы хорошо, если бы я смог сначала туда послать своего А., а затем самому проехаться и оттуда от своего имени сделать нужные разоблачения деятельности большевиков во всех тамошних местах.

Это опять-таки было бы блестящим делом.

Пишу все это Вам, чтобы Вы серьезно обдумали мои предложения.

Итак: а) удастся ли сделать запрос по 1-му пункту, – Вы получите ответ на этих днях.

б) Если не удастся 1-й п<ункт>, то все, что будет сделано по нему, пригодится для 3-го пункта (конечно, если Вы согласитесь на него).

в) Ответ от моего приятеля, кому я пишу сегодня, Вы получите в ближайшее время.

г) По 4-му пункту я могу сделать попытку (если, конечно, будет добыт паспорт) получить нужные сведения до 20-го числа.

д) По 5-му пункту все зависит от Вас. Я могу начать в любое время, но, конечно, результаты будут не к 20-му числу, а они будут нужны и позднее.

е) О возможной моей поездке мы, конечно, будем говорить позднее, если Вы решите, что она может быть полезна и в интересах общей борьбы с большевиками, и в интересах специально тех тем, которыми Вы заняты.

Конечно, более подробно мне писать о делаемых мною Вам предложениях не нужно: Вы Аридовы веки25 знаете меня, как облупленного. Все, что я делал, все мне удавалось. Я делаю Вам предложения с полным убеждением, что могу их выполнить. Вы можете, если пожелаете, с содержанием моего настоящего письма познакомить кого угодно.


Ваш Вл. Бурцев


P.S. Само собою разумеется, что если Вы считаете нужным, чтобы имеющиеся у Вас сведения о деятельности большевиков в Палестине были бы опубликованы теперь же за моим именем, то Вам достаточно составить эти статьи на английском или французском языке, прислать их мне, и мы постараемся их поместить.

Разумеется, если этих выступлений делать еще не надо или если Вы захотите, чтобы эти выступления делались за именами иностранцев, то присылать мне этих материалов нет нужды.

Прилагаю Вам копию моего письма к тому компетентному лицу, которое живет в Ваших краях и о котором я Вам говорил в присутствии Б. и к кому будет послан А., если он будет послан на этих днях или позднее. Это лицо оказало мне огромные услуги и по своему положению может быть чрезвычайно полезным нам.

3 января 1930 г., получив от Фондаминского (именно он, верно, назван в письме «нашим общим приятелем») сообщение о том, что письмо (какое из них?) дошло до адресата, Бурцев спешит отправить Рутенбергу новое послание:

Дорогой П<етр> М<оисеевич>!


Сейчас наш общий приятель сообщил мне, что Вы получили мое письмо.

Вчитайтесь в него. Но мне уже кажется, что Вы поняли его. С сегодняшнего числа я буду хлопотать о паспорте для «центра центров» <не до конца разборчиво вписано от руки: 600 фр. или более, но надо> и через 2–3 дня узнаю, насколько это удастся сделать. Но во всяком случае я думаю, что мне и в «центре центров» удастся для Вас сделать кое-что серьезное. Вы ведь знаете, что у меня в этой области не было неудач. А <в> этот год у меня были очень серьезные удачи. Если же нам удастся хорошо использовать мои возможности в Ваших краях, то результаты будут, несомненно, прекрасные.

Во всяком случае через несколько дней я Вам напишу новое письмо. Буду рад, если Вы что-нибудь черкнете мне в ответ на мое первое письмо.


Ваш Вл. Бурцев

Через несколько дней, 11 января, Бурцев отправил Рутенбергу текст приведенной выше статьи «Русские большевики добрались до Палестины». В сопроводительном письме, где вновь указан некий Б., он писал:

Дорогой П<етр> М<оисеевич>!


Посылаю Вам набросок статьи, составленной мною на основании указаний Б., с которым мы с Вами говорили, и моего Д., с которым Вам, может быть, вскорости придется иметь дело у Вас как специалистом.

Я эту тему разовью и помещу и в русской, и в иностранной печати.

Если Вы пожелаете, чтобы я включил те сведения о Палестине, о которых Вы мне говорили, то пришлите или просто указания на эти сведения, или матерьялы, которые у Вас имеются.

Ваш Вл. Бурцев


P.S. Я виделся здесь с нашим приятелем и послал ему письмо по почте, которое он, быть может, Вам переслал. Во всяком случае, машина (в том первом небольшом размере, о каком мы с Вами говорили) уже заработала, и я надеюсь, на этот раз мой посланец сделает хорошее дело и для Вас (как он хорошее дело сделал еще недавно так же).

Загадочная фраза о Д. (Думбадзе?), с которым Рутенбергу, «может быть, вскорости придется иметь дело <…> как специалистом», возможно, намекает на какой-то неосуществившийся план поездки в Палестину. Если речь действительно идет о Думбадзе, то, учитывая, что он окончил турецкое отделение Ленинградского восточного института, знал, как сам признается, «ряд восточных языков» и как агент Коминтерна и ГПУ26 был направлен на работу в советское торгпредство в Стамбуле, т. е. в самом деле являлся «специалистом» в области обсуждаемых Бурцевым материй, этот план обрастал важными дополнительными резонами.

30 января 1930 г. датировано новое письмо Бурцева к Рутенбергу, в котором он писал:

Дорогой П<етр> М<оисеевич>!


Наш приятель мне ничего не прислал из того, что я Вам оставил. Никак не могу добиться его по телефону. Но надеюсь завтра его поймать. Неужели Вы мне не оставили того, что я Вам принес? Я бы успел Вам доставить комментарии.

Из В. я имел сведения, но документов у него пока нет, зато «сведения» будут хорошие. Кое-что хорошее будет и из Е<гипта?>, откуда были документы.

Разумеется, если завтра я получу что-нибудь, я напишу Вам.

Когда Вы будете здесь? Надолго ли? Спрашиваю потому, что жду телеграммы от моего приятеля, и я должен буду выехать к нему на свидание в Бельгию.

Хотелось бы мне с Вами побеседовать или, по крайней мере, списаться.

Дело вот в чем.

Я со своими приятелями выпустил 3-й номер «О<бщего> Д<ела>», который посылаю Вам. Очень вероятно, что они мне помогут выпустить и 4-й, и 5-й номера. Меня занимают не столько литературные, сколько практические вопросы. Новый номер «О<бщего> Д<ела>» – способ убеждения и способ для завязывания связей с Беседовским. Уехавший мой приятель орудует в этой области. Я убежден в его успехе. Но, конечно, мне трудно сказать, в чем будет успех и по каким вопросам. Зная меня и то, что я делал, особенно в 1906-14 гг. (а также раньше и позднее), Вы прекрасно представляете, чем я сейчас занят. Сумейте это втолковать тем, кто мог бы быть нам полезен. Номера «О<бщего> Д<ела>» для меня имеют главным образом цель не литературную, а практическую, разоблачительную. В этом отношении при моем блестящем положении я мог бы дать то, чего не может дать никто из вас. В этой области каждые 15–20 тысяч франковкое-что. Но, конечно, кто хочет серьезной борьбы с большевиками, он должен вести с нами серьезные переговоры. Величайшая ошибка, что все те, с кем Вы возитесь и кто сейчас проклинает большевиков, в предшествующие годы не понимали того, что я им доказываю теперь. Неужели им неясна моя работа в данное время? Убедите их в этом.

Помощь тем, с кем я сейчас связан, это только может обеспечить начало работы, а не самую работу.

Хорошенько прочтите посылаемый Вам номер и, если надо, я дам все объяснения или Вам, или тем, кого Вы мне укажете из поумневших людей.


Ваш Вл. Бурцев

Думбадзе (на сей раз это, как кажется, в точности он) фигурирует и в последнем письме Бурцева Рутенбергу из, говоря условно, первой серии. Датировано оно 5 февраля 1930 г. и, в отличие от предыдущих, написано малоразборчивым бурцевским почерком:

Дорогой П<етр> М<оисеевич>!


Получил от Вас маленькое письмо. Разумеется, если от Дум<бадзе> будет ответ, я сейчас отвечу. От него есть письма, но не на Ваши темы.

Он меня может вызвать каждый день, – я жду этого вызова. Поэтому жаль, что Вы не пишете, когда будете здесь и надолго ли?

Хотел бы видеть Вас. Может быть, я еще буду в Париже или снова уеду.

В любом случае дайте мне знать, как Вам писать?

Надеюсь, Ф<ондаминский> (И.И.) будет знать.

Кажется, моя поездка в Египет решилась на весну. Оттуда всячески постараюсь побывать у Вас. Ну, об этом еще спишемся.

Напишите мне Вы, – через И<лью> И<сидоровича> <Фондаминского>, когда Вы будете здесь. Он будет знать, уехал ли я из Парижа или нет.

Ваш Вл. Бурцев


Не пишу о своих делах, сообщу лично, – или напишу подробно, когда буду знать, что мое письмо Вас застанет более свободным, чем теперь, когда Вас все рвут – и Лондон, и Берлин, и Париж.

История эта не имела какой-то внятной финальной точки. За таковую, разумеется, можно было бы принять вмешательство английских властей, выславших в начале 30-х гг. большую группу палестинских коммунистов за пределы страны. Однако мы не можем пока ответить на вопрос, имел ли какое-либо влияние Рутенберг на эту акцию или нет. Оказал ли он как президент еврейского ишува известное воздействие на англичан или последние и без него хорошо сознавали, какая опасность исходит от активистов ПКП? К сожалению, ни RA, ни другие известные нам архивы ситуацию на этот счет не проясняют.

Нет явных свидетельств того, насколько эффективной оказалась в этом деле разоблачительная работа Бурцева. Остается только подосадовать, что столь выигрышный для него материал не был обнародован, не привлек к себе общественного внимания и не обрел тем самым осязаемые исторические перспективы. Тем более что «красная» опасность, мерещившаяся Дон-Кихоту от революции буквально на каждом шагу, была в данном случае не иллюзорная, а более чем реальная. Диверсионная деятельность коммунистов, во всяком случае потенциальная, держала Рутенберга в постоянном напряжении. В этом смысле показательно его письмо М.А. Новомейскому от 5 января 1933 г., в котором он предупреждает о возможных «пакостях» со стороны арабов-коммунистов в своей и его компаниях:

Дорогой Моисей Абрамович!


По моем возвращении сюда получил сведения, что организуется устройство какой-то пакости мне на Jордане и Вам на Мертвом море. Не говорил с Вами об этом в Ерусалиме, п<отому> ч<то> не был тогда уверен в ценности полученных сведений. Теперь они подтверждены. Узнал также, что у Вас на работе целое гнездо активных коммунистов, организационно связанных с арабами и готовых в любое время на любую пакость. Считаю своим долгом предупредить Вас об этом. Меры должны быть приняты, конечно, с очень большой осторожностью.


Всего Вам хорошего.

П. Рутенберг27

Сложись обстоятельства иначе и дополни Бурцев реестр своих разоблачений еще и «палестинским сюжетом», вряд ли, скажем, Гиппиус имела бы моральное право написать о нем нечто подобное тому, что она утверждала два с половиной года спустя, когда он заподозрил некоторых членов редколлегии парижской эмигрантской газеты «Возрождение» в связях с ГПУ28. По этому поводу в письме к A.B. Амфитеатрову от 18 августа 1932 г. она отзывалась о Бурцеве далеко не самым комплиментарным образом:

Кстати, о Бурцеве бедном. Бывает, что отличная охотничья собака к старости совсем теряет чутье. Это случилось и с Бурцевым. Хуже всего, что сам-то он этого не знает и лезет, к беде своей, на охоту. Сейчас запутался в такую историю, в такой клубок, что вчуже стыдно и дотронуться. Просто – подальше (Гиппиус 1992: 303).

К расследованию «марксистской составляющей» арабских беспорядков обращался Л. Троцкий, к тому времени депортированный из Советского Союза. Когда летом 1932 г. к нему обратился редактор идишской газеты «Unzer Kamf» Лазарь Клинг, попросивший высказать отношение к разгрому арабскими экстремистами еврейской религиозной школы в Хевроне, ответ хотя и был несколько уклончивым, но все же по-своему небезынтересным. Троцкий писал Клингу (письмо датировано 7 августа 1932 г.):

Относительно Вашего вопроса о событиях в Палестине я как раз сейчас собираю материалы. В частности, я ожидаю их от одного американского марксиста, находящегося ныне в Палестине. Товарищ Натан также отправил мне ценные материалы. Это даст мне возможность выразить свое мнение о событиях 1929 года более определенно и сделает для меня самого более ясным, в какой мере движение арабского национального освобождения (антиимпериалистического) соединено с элементами исламской реакции и антиеврейскими погромными настроениями. Мне кажется наличие этих элементов вполне очевидным (цит. по: Nedava 1971: 202).

«Бороться сейчас с большевистским правительством время неподходящее»

Новый сюжет отношений Рутенберга с Бурцевым, который окрашен совершенно иными, отличными от изложенного выше интонациями, приходится на январь-февраль 1936 г.

В качестве реакции на поднимавший голову фашизм и германскую опасность, становившиеся в 30-е гг. все более серьезным фактором мировой политики, многие вчерашние антибольшевики занимали просоветскую линию, видя в успехах социализма единственный оплот противостояния нацизму и мировой катастрофе. Это случилось, например, с учителем и другом Рутенберга X. Житловским, который под воздействием трагедии евреев Германии во второй половине 30-х гг. приветствовал «биробиджанский проект» и даже находил оправдание кровавому сталинскому террору. Каковы были политические настроения Рутенберга в эту пору? Вишняк, упоминающий некоторых из тех, кем овладел «нездоровый патриотизм» к Советскому Союзу, наряду с именами «честнейшего и чистейшего Пешехонова» и «"возвращенцами” другого типа: Алексеем Н. Толстым, Ключниковым или генералом Слащевым», включает в данный перечень и Рутенберга, который, по его словам, был среди тех, кто поучал

как раз накануне разгара сталинского террора 1936 года, что «в условиях нынешней России и Европы вредно и безнравственно вставлять палки в большевистские колеса. Не только неосмысленна, но вредна и безнравственна всякая пропаганда, направленная против большевистского режима, не говоря уже о прямой борьбе с ним. Ибо, ударяя по Сталину, – как-никак символу советского единства и средоточию большевистской энергии, – бьют неизбежно и по России» (Вишняк 1970:173).

Мы уже знаем, что Вишняк видел в Рутенберге, чья политическая позиция была на самом деле гораздо сложнее и амбива-лентней, лишь одну грань. Возможно, в упоминавшемся выше секретном разговоре Рутенберга с Локкартом сказалась чрезмерная политическая импульсивность вчерашего эсера, однако даже если это так, то все равно найти примиряющее объяснение кричащему противоречию между симпатией к большевикам и засылкой на советскую территорию диверсионно-террористических групп, оставаясь в рамках того рутенберговского портрета, который дает Вишняк, невозможно. Скорее следует признать, что «большевизм» Рутенберга был, во-первых, не столь однозначно-прямолинейным, а главное – имел внятно эксплицируемые политическими причинами временные границы: его надежда на СССР как на антигитлеровскую державу покинула его 23 августа 1939 г. вместе с подписанием германо-советского пакта. Поэтому вряд ли в канун Второй мировой войны Рутенберг заблуждался на счет того, примет ли какое-либо участие Советский Союз в спасении евреев Европы. Но в 1936 г. такая вера еще теплилась и все мысли были направлены на то, как избежать ожидаемой катастрофы. После победы на французских парламентских выборах левых партий, поддержавших идею создания Народного фронта, и прихода к власти еврея-социалиста Л. Блюма Рутенберг писал Кацнельсону 12 мая 1936 г. (RA, копия):

Дорогой Берл,


Кабинет Блюма во Франции означает серьезные пертурбации в Европе. В скором будущем. Симпатии к Гитлеру во Франции окрепнут, реакция против Гилеровщины ослабнет. И кончится в самой Франции антисемитизмом как благословенным инструментом для революции и фашизма. И многочисленными новыми кандидатами для еврейской иммиграции в Палестину. Считаю это неизбежным.

Покуда это случится, Блюм будет считать своим социалистическим долгом разрешить либерально и радикально еврейский вопрос. На нашу голову. Надо принять меры, чтобы это предупредить. Поскольку возможно. Что Вы можете сделать? Что, когда и через кого? Сообщите.


Всего Вам доброго

П. Р.

В перспективе этих «серьезных пертурбаций в Европе» все остальные вопросы отходили для Рутенберга на задний план. Перед остро предчувствуемой им неизбежностью истребления евреев получала оправдание любая сделка, пусть с самим дьяволом. Расчет на крупнейшие европейские державы, которые оказались бы способны обезопасить еврейское население от гитлеровской угрозы, был самым минимальным: Англия не только не выполнила взятых на себя обязательств по созданию в Эрец-Исраэль «еврейского национального дома», но, наоборот, всячески сдерживала еврейскую иммиграцию; во Франции, несмотря на победу левых, росли антисемитские и фашистские настроения. Иллюзия, что только «советская твердыня» будет честно противостоять гитлеровским агрессии и стремлению к мировому господству, до заключения тайного сговора СССР с Германией и циничного раздела «сфер влияния» развеяна еще не была. В этой ситуации из намерений неустрашимого и непримиримого антибольшевика Бурцева мобилизовать для борьбы с ненавистным ему советским режимом двух в прошлом заметных революционеров – Рутенберга и Новомейского – едва ли могло что-то получиться.

В RA хранятся три письма Бурцева к Рутенбергу, связанные с весьма коротким эпизодом в истории их отношений этого времени (первое датировано 5 января, последнее – 18 февраля 1936 г.). Несмотря на малое количество и сжатость охватываемой ими временной дистанции, они представляют известный интерес как с точки зрения некоторых новых штрихов бурцевской биографии, так и в особенно интересующем нас поиске ответа на загадку просоветских рутенберговских настроений.

Все три отпечатаны на машинке и посвящены одной теме – борьбе с большевиками, которая в этот период не только не занимала Рутенберга и постоянно присутствующего в них Новомейского, но в силу разных причин и обстоятельств, о которых речь пойдет ниже, вызывала известное отторжение.

Париж 5.1.1936

П.М. Рутенбергу


Дорогой Петр Моисеевич!

Случайно вчера я Вас встретил на собрании. Если бы не эта случайность, я и на этот раз не видел бы Вас.

Из Ваших слов я вижу, что наш М.А. Нов<омейский>, о котором мы с Вами говорили, получил мои письма, посланные с год тому назад в Лондон, и даже списывался по поводу них с Вами. Вы даже, кажется, думали, что я получил от него какой-то ответ. Но это недоразумение. Я не получил от него даже уведомления о моих письмах и полагал, что он почему-нибудь не получил моих писем или что его ответы не дошли до меня. Я только не допускал мысли, чтобы ни он, ни Вы не ответили мне. Я ведь писал не о личном каком-нибудь деле, а исключительно об общественном – о том, о чем мы с Вами когда-то так много и так горячо говорили. С Вами я об этом говорил и в 1908 г. (до того мы с Вами знали друг друга, но лично никакого общего дела не делали), и в 1917-18 г., когда сидели у большевиков вместе в Петропавловской крепости и в Крестах, – мы тогда о многом переговорили. С Н<овомейским> я встретился в Сибири, он в кандалах и в арестантской одежде шел на каторгу, а я как поселенец шел в Туруханский край. Мне кажется, он тогда понял, почему я и в то время был врагом большевиков. Потом он яснее понял, конечно, мою вражду к большевикам, особенно после 1917 г. Таким образом, мне нет нужды обоим вам объяснять, чем я живу сейчас. Я сейчас являюсь тем же, чем был с 1889 г. до 1914 и с 1914 до сих пор. Обо всем этом я в нескольких словах писал в прошлом году в моих письмах Н<овомейскому> в Лондон. Скажу Вам теперь, что не только продолжаю относиться к большевикам, как относился раньше, но я сохранил и свою веру в необходимость бороться с ними и веру в победу над ними. Как и раньше, я настроен оптимистически и по мере возможности веду борьбу с ними за национальную Россию. Если у Вас не сохранились мои последние издания, сообщите мне, и я Вам вышлю их. В последнее время я много работал над Пушкиным и приготовил, мне кажется, несколько значительных работ29.

Не знаю, как Вы настроены теперь, но если так же, как во время первых прежних наших встреч, то я не сомневаюсь, что Вы бы поняли меня и пошли ко мне навстречу оба.

Если бы было нужно, то я мог бы более детально вернуться к тем задачам, какими я занят в настоящее время.

Буду ждать от Вас писем. Перешлите Н<овомейскому> прилагаемый листок, на нем есть и мой нынешний адрес.

Неужели Н<овомейский> за последнее время ни разу не был в Париже? Мне очень хотелось бы лично с ним переговорить о том, о чем я намекаю в этом письме. Я живу большими планами и надеждами. Несмотря на все, что мне приходилось переживать, я пока еще здоров и силен и, кажется, мог бы хорошо выступить в борьбе с большевиками.

Перешлите это письмо Н<овомейскому>, и пусть он мне ответит.

Прилагаю Вам конверт с моим адресом и прошу Вас уведомить о получении этого письма.

Ваш В. Бурцев

Какой-то ответ на это бурцевское послание с обещанием стимулировать эпистолярную активность Новомейского, а заодно и свою собственную Рутенберг отписал. 7 января он отправил Новомейскому письмо следующего содержания:

Дорогой Моисей Абрамович.


Последние недели в Палестине был очень занят. Не успел ответить на Ваше письмо. И уехал неожиданно. Останусь здесь недолго. Приеду – увидимся.

В Париже случайно встретил Бурцева. Со многими упреками Вам, что даже не ответили на его письмо. Сказал ему, что Вы со мною говорили об этом письме и, поскольку знаю, собрались ответить ему удовлетворительно. Но, наверное, были очень заняты. Всего Вам доброго.

П. Рутенберг30

20 января Новомейский писал ему в ответ (RA):

Письмо Ваше от 7 янв<аря> получил. Благодарю. Бурцеву посылаю 20 фунтов – десять за Вас и 10 за себя.

На том дело вроде бы и кончилось. Но Владимир Львович не отставал: 30 января он пишет Рутенбергу новое письмо, в котором красной нитью проходит все та же мобилизационная тема неусыпной борьбы с большевиками:

Дорогой Петр Моисеевич!


Вот уже месяц как я получил от Вас письмо, где Вы обещали прислать мне ответ Н<овомейского>. Но ни от Вас, ни от него больше не было писем. Неужели тут дело заключается в недоразумении и я написал не по тому адресу, по которому хотел написать? В моих письмах я, конечно, не поднимал и не имел в виду поднять никакого личного вопроса. В случае ответа я имел в виду Вам обоим написать о том, что меня волнует как политического деятеля и что, как мне кажется, не может не интересовать Вас обоих. В политическом отношении мое положение, как оно ни трудно, блестяще. Я имею возможность выступить в политике так, что меня услышат и друзья, и враги. У меня не только блестящее положение политическое благодаря прошлому, но у меня пока есть и силы, и желание бороться с большевиками. Говорю «пока», потому что при моих 73 годах и при той жизни, которую мне пришлось вести последние годы, силы, несомненно, убывают, а может быть и катастрофа. Но «пока», повторяю, я еще могу бороться.

Вот на эту тему я и хотел с вами обоими списаться. Думаю, что я на это имею право. Я и в настоящее время борюсь за то же, за что боролся и в 1905 г. (как и раньше, впрочем), когда мы встретились. Знаю, чем Вы были в 1905 и 1906 гг., знаю Вас как автора статей, помещенных у меня в «Былом» в 1909-10 гг. Знаю Вас и Ваше настроение в 1917 г. и потом, в 1918 г., в тюрьме у большевиков. При дальнейших встречах я не заметил у Вас отрицательного отношения к тому, чем мы жили раньше и чем я живу теперь.

С Н<овомейским> я встретился в 1915 г., он был тогда анархистом, против войны и, по-видимому, не понимал, как я могу быть государственником и во время войны быть против немцев31. Но, конечно, он тогда меня ни в чем не обвинял. Потом он был с большевиками, горячо их защищал, пока не разочаровался в них. По поводу его воспоминаний в Америке я его приветствовал, хотя решительно был против его большевистского периода. Затем я слышал, что он в последующие годы еще дальше ушел от большевиков, и нынешняя его жизнь не имеет ничего общего с большевизмом.

Вот что мне и позволило обратиться к Вам и к нему с вопросом, что если бы я увидал с Вашей стороны желание выслушать меня и предложить Вам конкретные проекты подготавливаемой борьбы с большевиками.

Но, разумеется, если бы я узнал, что Вы оба ушли в сторону от того, что нас всех трех волновало раньше, и даже против того, то я не делал бы попытки писать Вам. Ведь я не имел в виду, конечно, ничего личного, но только исключительно политические вопросы.

Вот почему Вы поймете меня, что меня изумляет и молчание Н<овомейского> (несколько месяцев тому назад я ему писал письма и не получил ответа), и Ваше молчание. Ведь даже если Вы в настоящее время не хотите говорить о политике, то и в этом случае все-таки в порядке обывательском Вы могли бы оба мне ответить и разъяснить мое недоразумение. Во всяком случае прошу Вас мне ответить.

Ваш В. Бурцев

После этого письма Рутенбергу пришлось в аккуратной, но вместе с тем предельно ясной форме изложить свою позицию. В общем виде она сводилась к фразе, которую несколько шокированный Бурцев воспроизводит в ответном письме от 18 февраля: «Бороться сейчас с большевистским правительством время неподходящее». В этом письме он писал:

Дорогой Петр Моисеевич!


В конце Вашего письма Вы пишете: «Мое мнение, между прочим, что весь мир переживает сейчас очень критическое и очень опасное время. Россия тоже. Бороться сейчас с большевистским правительством время неподходящее».

А Н<овомейский> так же смотрит?

Это ужасно!

Я остался при прежних моих взглядах на борьбу с большевиками и хотел с обоими вами серьезно поговорить о деле чрезвычайно важном, которое, несомненно, будет иметь большие последствия. Вы оба теперь в таком положении, что могли бы серьезно помочь нам в наших планах. Когда будете в Париже, я хотел бы с обоими вами поговорить по душам.

Ваше письмо я получил 4-го февраля и сейчас же написал Вам ответ. Но я его не послал, между прочим, и потому, что Вы в письме пишете, что Н<овомейский> и от Вашего имени и от своего что-то мне послал. Сообщите ему, что вот сегодня 18-го я от него ровно ничего не имел.

Ваш В. Бурцев


P.S. Известите меня о получении этого письма и долго ли Вы намерены пробыть в Лондоне и куда оттуда поедете?

Общий призыв автора письма к антибольшевистской борьбе обоими палестинскими инженерами поддержан не был. Воспринятый Бурцевым с нескрываемым удивлением отказ Рутенберга и Новомейского влиться – что подазумевалось как бы само собой – с денежной помощью в «конкретные проекты подготавливаемой борьбы с большевиками» диктовался не только, как было сказано выше, их надеждой на СССР, в котором они видели потенциальную политическую силу, способную выступить против нацизма в защиту европейского еврейства, но и объяснялся некими, что ли, частными обстоятельствами: у того и другого там оставались близкие родственники.

Именно в это время Новомейский начинает предпринимать шаги для того, чтобы вывезти из СССР в Палестину своих брата и сестру. Причем поехать за ними он намеревался самолично. Проблемой разрешения на его въезд в СССР занимал-с я Виктор Александр Джордж Роберт Литтон, английский дипломат, государственный и политический деятель, внук известного английского писателя Э. Дж. Булвера-Литтона (1803-73)32.

25 мая 1936 г. Литтон предложил Новомейскому обратиться к советскому послу в Англии И. Майскому (наст. фам. Ляховецкий; 1884–1975) с просьбой о въездной визе33. Понимая, что такое обращение ни к чему не приведет, Новомейский старался убедить Литтона сделать это по дипломатическим каналам от его, Новомейского, имени. Обсуждение данного вопроса тянулось долго – больше двух с половиной лет. В итоге Литтон действительно обратился к Майскому, прося его содействия в этом деле. Видимо, проконсультировавшись с Москвой, Майский ответил Литтону 27 февраля 1939 г., который 2 марта переслал это письмо Новомейскому в Палестину:

Dear Lord Lytton,


Thank you for your letter. So far as Mr. Novomeyskys desire to visit his sister this year is concerned, he can of course make an application for a visa for such a visit in the ordinary way. At the same time you will appreciate, that in addition to the fact that permission for the granting of the visa rests solely with the authorities in Moscow, the regulations are somewhat more stringent than was the case previously – and this for reasons outside of our control. I cannot, therefore, say with any certainty whether or not Mr. Novomeyskys application would be successful.

Yours sincerely,

I. Maisky34

Нам неизвестно, продолжались ли дальше старания Новомейского, связанные с получением советской визы, или, уловив в интонациях Майского прозрачный намек на бесполезность таковых, он оставил в покое это предприятие. По крайней мере, доподлинно известно, что в Советский Союз Новомейский не ездил. Но позволить себе какие-то антисоветские выступления, а тем более участие – в любой роли – в проектах такой одиозной для Москвы фигуры, как Бурцев, он, конечно же, не мог, даже если бы всецело разделял его идеи. Поступить так означало поставить под удар живших в СССР сестру и брата.

Примерно то же самое можно сказать о Рутенберге – с тем разумеющимся отличием, что в его планы не входило посещение России и эвакуация оттуда родственников, которым как-то удавалось ладить с правящей властью. И не только ладить, но даже выезжать за границу. В частности, он встречался в Лондоне с сыном Женей, который выезжал туда и в научные командировки, и на лечение. После одной из таких встреч Рутенберг писал сестре Розе в Ленинград (.RA, копия):

23. X <1>936


Розуня. Совершенно завертелся и не мог спокойно сесть до сих пор написать тебе письмо. А я здесь уже вечность. Несколько недель. Кругом все так нелепо трагично, трагично, п<отому> ч<то> так нелепо. Безнадежно. И почему-то природа так устроила, что видишь более или менее ясно и на твое несчастье идиотски раздражаешься нелепостью других и собственной нелепостью. Правда, вероятно, не такая трагичная. Возраст и другие элементарно простые причины, чисто индивидуальные, делают все мрачное. Молодым все кажется гораздо «благороднее».

Говорил несколько раз с Женей об Ирине. Очевидно, ничего из этого не выйдет. Если бы нажал, он, вероятно, послушался бы. Но в таких случаях не следует пользоваться силой. Сломаешь человека. Он очень хороший парень. Но трудно его европеизировать. Надо ли? Его брат его подметки не стоит с точки зрения порядочности. Но уделять ему много времени, к несчастью, не могу. Он, очевидно, очень хороший, компетентный специалист. Пребывание здесь ему научно много дало. Доктора его еще не видел. Но, по-моему, он фактически далеко еще не в порядке. В чем дело, не знаю. Хотя много поправился.

Уезжаю отсюда в конце будущей недели. Пиши все-таки сюда. Немедленно. Перешлют, если не застанешь, письмо. Что тебе надо прислать на зиму?

Сердечный привет Марку и детям. Обнимаю тебя.


Пинхас


<На полях:> 7. XI. Сейчас уезжаю. Отправлю это письмо из Парижа. Может быть, смогу еще написать спокойнее.

Пиши в Хайфу.

Проблема моральной ответственности за родственников и непрекращающейся финансовой помощи им для Рутенберга существовала и была весьма актуальной до последних дней. Мы вовсе не стремимся вывести только из нее его симпатии к СССР, однако не подлежит никакому сомнению, что для объяснения столь сложной и неоднозначной личности, как Рутенберг, необходим тщательный учет различных, зачастую противоречивых сторон и тайн его внутренней жизни. Простая констатация чисто внешних проявлений – публичных высказываний и пр., при всей их безусловной важности, может оказаться и зачастую оказывается, как, например, в приведенном выше высказывании Вишняка о Рутенберге, якобы покоренном успехами большевиков, лишь частичной правдой…

_________________________________________________________

1. Впервые в виде статьи: Хазан 2008а: 304-35.

2. Седых 1979: 90.

3. О беседах с Белецким о «Протоколах сионских мудрецов» в камере Петропавловской крепости см. у самого Бурцева (Бурцев 1938: 77–80).

4. Эта неоднозначность вырастала из «особенностей» бурцевской «профессии», представлявшей собой, с точки зрения привычных норм морали, весьма рискованное предприятие. Сам Бурцев в книге воспоминаний с гордостью рассказывал «забавный эпизод», который произошел во время заседания третейского суда по делу Азефа, состоявшего из Г.А. Лопатина, П.А. Кропоткина и В.Н. Фигнер (заседание было посвящено допросу бывшего сотрудника охранки М.Е. Бакая):


Во время допроса Бакай приводил разные соображения, почему Азеф, по его мнению, должен быть провокатором. Для этого он сообщал разные факты, цитировал слова охранников, рассказывал о технике сыскного дела и т. д. Но он видел, что и судьи, и обвинители, все кроме меня, не только не верили ему и не были с ним согласны, а просто-та-ки не понимали его. Он всячески старался помочь им понять то, о чем он рассказывал, и вот однажды сказал им:

– Нет, вы этого не понимаете! Вот В<ладимир> Л<ьвович>, он рассуждает как настоящий охранник!

Мы все переглянулись, каждый готов был прыснуть со смеху. Если бы хоть один из нас не сдержался, то, несомненно, несмотря на весь трагизм наших разговоров, разразился бы неудержимый общий смех.

Признаюсь, для меня это было одной из больших наград после долгого и мучительного изучения провокаций (Бурцев 1923: 271).


Пересказывая в письме к В.Л. Андрееву (от 27 июля 1938) этот эпизод (именно здесь он называет его «забавным»), Бурцев по существу повторял то, что писал в воспоминаниях пятнадцатилетней давности:


Все они едва удержались, чтобы не разразиться смехом. Но я всегда с гордостью вспоминаю слова Бакая, потому что нельзя заниматься разоблачениями, если не знаешь мира охранки (HIA Vishniak Collection. Box 1-Е).


5. ГА РФ. Ф. 5831. On. 1. Ед. хр. 175. Л. 26. Возможно, что, помимо прочего, это была реакция Рутенберга на встречу Бурцева с Азефом, которая произошла двумя с половиной месяцами раньше во Франкфурте и была описана Бурцевым в «Matin» (1912. 18 août; перепечатка – в парижском эмигрантском журнале «Иллюстрированная Россия». 1927. № 48 (133). С. 1–6).

6. Пронизанный аскетизмом быт Бурцева (Руманов 1987: 227) не был связан с его положением эмигранта – скажем, в Петрограде в послефевральскую эпоху он был в точности такой же. Близко знавший Бурцева С.П. Мельгунов такой рисовал обстановку его квартиры:


Но здесь уже абсолютно нельзя было ни о чем говорить, потому что в каждой комнате его небольшой, беспорядочной квартиры, где все полы и стулья завалены были книгами и бумагами, так что и сесть-то некуда было, кто-нибудь уже сидел и дожидался очереди для «беседы» (Мельгунов 1964:141).


7. В 1931 г. он был послан Коминтерном в Берлин в качестве секретаря Антиимпериалистической лиги (председатели А. Эйнштейн и А. Барбюс). Через год был отозван в Москву и возглавил отдел Коминтерна по Ближнему Востоку. В 1934 г. за «троцкистскую агитацию» смещен с этой должности, исключен из партии, арестован и приговорен к 5 годам заключения в лагере. В 1936 г. за отказ дать показания против Зиновьева был приговорен к смертной казни, которую заменили 8 годами тюрьмы. Проведя в общей сложности 15 лет в советских тюрьмах и лагерях, в 1951 г. был приговорен к пожизненной ссылке в Сибири. В 1956 г. реабилитирован. В 1957 г. покинул Советский Союз и уехал в Польшу, а оттуда вернулся в Израиль. Отрывок из тюремных воспоминаний Бергера-Барзилая (на русском языке) о Парфенове, авторе песни дальневосточных партизан «По долинам и по взгорьям», и сыне Есенина Юрии, которых автор встретил в годы заключения, см.: Бергер 1963:178-85.

Прошедший все круги лагерного ада, Бергер-Барзилай считал, что членов Палестинской коммунистической партии, евреев, специально заманили в Советский Союз, чтобы таким образом освободить место для коммунистов-арабов, на которых Москва делала основную ставку.


В то время, когда производились массовые расстрелы палестинских евреев в СССР, – говорил Бергер-Барзилай в одном из интервью корреспонденту «Посева», – в школах ВКП(б) и НКВД усиленно готовились кадры коммунистических агентов-арабов (Новое русское слово (Нью-Йорк). 1958. № 16358.11 апреля. С. 3).


8. Иосиф Аронович Пятницкий (наст. фам. Таршис; 1882–1938), советский партийный и государственный деятель.

9. Георгий Александрович Астахов (1897–1942), советский дипломат. По происхождению донской казак. В 20-е гг. работал в советском торгпредстве в Берлине, позднее – в странах Востока. В 1939 г., когда был заключен советско-германский пакт, был поверенным в делах СССР в Германии. Репрессирован, погиб в сталинском лагере. См. о нем: Соколов 1997: 167-83; Гнедин 1977: 57-8.

10. Г.А. Астахов действительно совершил в 1928 г. поездку в Йемен. Он плыл на пароходе «Тверь», переименованном в «Товарища Нетте», – том самом, которому посвящены стихи Маяковского. Свои впечатления Астахов (под псевдонимом Г. Анкарин) описал в книге «По Йемену» (М., 1931).

11. О Е. Думбадзе Бурцев рассказывал также в статье «Разоблачайте большевиков», опубликованной в «Общем деле» (1929. № 2).

12. Сигуранца – в 1921-44 гг. тайная политическая полиция в Румынии; здесь Седых так именует советскую разведку.

13. Впоследствии, в годы «большого террора», Гольденштейн разделил общую трагическую участь советского дипломатическо-разведовательного корпуса – был расстрелян.

14. Прожектор. 1925. № 8 (54). 30 апреля. С. 13. Немое осуждение веяло также со страниц кольцовского «Огонька», поместившего на своих страницах фотографии траурных флагов, развешанных на арабских домах в дни приезда Бальфура в Палестину (см.: Огонек. 1925. № 20 (111). 10 мая).

15. «Луч света» был основан Ф. Винбергом в Берлине в 1919 г., но до № 4 его официальным редактором-издателем был С. Таборисский (Таборицкий, Таборитский), который вместе с близким к этому изданию П. Шабельским-Борком 28 марта 1922 г. совершил покушение на П.Н. Милюкова, в результате чего был убит В.Д. Набоков. №№ 4–7 редактировал и издавал Винберг. См. в предисловии его неожиданный суперлатив о Рутенберге.

16. Между прочим, именно Макдональд, будучи премьер-министром Великобритании, установил в 1924 г. дипломатические отношения с Советской Россией.

17. О другом источнике пильняковского текста – книге «сиамских близнецов французской литературы» братьев Жерома и Жана Таро «В будущем году в Иерусалиме!», использование которой привело писателя к занятной ошибке, – см.: Хазан 2001: 86–90.

Кстати сказать, кажется, еще не обращалось внимания на загадочную фразу, которую говорит герой этого рассказа – Александр Александрович Александров, коммунист-еврей, плывущий с неясной целью в Палестину («посмотреть, что осталось от человеческой колыбели»), заговаривающему с ним капитану парохода:


– Да, я коммунист, только я еду под чужой фамилией и с чужим пассом (Пильняк 1926: 40).


Описание советскими писателями и журналистами своих поездок на Ближний Восток, включая тему репатриации евреев в Эрец-Исраэль, можно найти не у одного Пильняка (более подробно см.: Хазан 1997: 435-48; Khazan 1999: 25–43), однако никто из них словом не обмолвился о прикрытии чужим именем и подложным паспортом, явно намекающих на выполнение в этой поездке деликатных обязанностей соответствующего разведовательного ведомства.

18. От слова pilpul (иврит) – ‘галахическая дискуссия; схоластика, казуистика.

19. Речь идет об иностранном паспорте для Бурцева, который развивает эту тему в приводимых далее письмах.

20. Письма Бурцева приводятся по оригиналам из RA; исключая письмо от 5 февраля 1930 г., все отпечатаны на машинке.

21. Имеются в виду три заметки Бурцева в редактируемой им газете «Общее дело» (№ 3), выход которой в это время был крайне нерегулярным. В данных заметках – «Русские большевики в Абиссинии», «Торжество абиссинских провокаторов» и «Большевики за работой» – говорилось о незаконном изгнании русских эмигрантов из этой страны. О появлении этих заметок Бурцев пишет также В.В. Клопотовскому (литературный псевдоним Лери) в письме от 31 января 1930 г. (см.: Абызов, Равдин, Флейшман 1997,1: 292).

Валериан Савельевич Довгалевский (1885–1934), дипломат; член РСДРП (б) с 1908 г. и Французской социалистической партии с 1915 г. С 1919 г. служил в Наркомате путей сообщения, в 1920 г. член комиссии СТО по восстановлению дорог Сибири и Урала, инспектор связи и комиссар Киевского окружного инженерного управления. С мая 1921 г. нарком почт и телеграфов РСФСР, с 1923 зам. наркома почт и телеграфов СССР (одновременно – директор Московского института гражданских инженеров). С осени 1924 г. на дипломатической работе, в 1924-26 гг. полпред в Швеции, с 1927 г. – в Японии, с 1928 г. – во Франции.

Григорий Зиновьевич Беседовский (1896–1951), дипломат. Окончил коммерческое училище в Полтаве, учился во Франции в Электротехническом и Аграрном институтах. С 1912 до 1917 г. был связан с анархистами. В 1917 г. примкнул к партии левых эсеров. В 1920 г. секретарь Полтавского губернского ЦК левых эсеров. После объединения в августе 1920 г. украинских левых эсеров с большевиками назначен председателем Полтавского губернского совета народного хозяйства, с 1921 г. член ЦИК Украины. В 1921 г. переведен в наркоминдел Украины и назначен консулом, затем поверенным в делах в Австрии. Агент Коминтерна. С 1922 г. – секретарь украинской миссии в Польше, с 1923 по октябрь 1925 г. – советник посольства СССР в Польше (при полпреде П.Л. Войкове). В 1926 г. назначался неофициальным (из-за отсутствия дипломатических отношений) советским дипломатическим представителем в США, но в визе было отказано; в 1926-27 гг. – советником посольства в Японии, а с 1927 г. – во Франции. Отрицательно отнесясь к свертыванию НЭПа, попытался организовать без согласования с ЦК и правительством экономические переговоры с Англией (о возможности финансирования англичанами СССР), из-за чего был отозван в Москву. Однако, опасаясь за свою жизнь, 3 октября 1929 г. бежал из посольства и просил политического убежища во Франции. Издавал газету «Борьба», пытался организовать «партию невозвращенцев». В 1931 г. издал книгу мемуаров «На пути к термидору». Подозревался в связях с ОГПУ и гитлеровской разведкой. В годы Второй мировой войны был арестован как участник Сопротивления. После войны подозревался в связях с советской разведкой.

22. Ср. в упомянутой книге Е. Думбадзе:


Вся большевицкая деятельность за границей, во всем своем объеме, в общем распределяется между двумя основными мировыми центрами < – > между Берлином и Стамбулом.

В первом представителем Коминтерна является особый уполномоченный, держащий в своих руках всю работу Коминтерна в европейских странах, а также в странах Дальнего Востока, впрочем, в его район входит также вся Африка и колонии Голландии, равно как и те «европейские» государства, которые до сих пор имели мужество и государственный смысл не признать советского правительства: Бельгия, Голландия и т. д. Ясно, что все эмиссары стран, входящих в его район, организационно подчинены этому уполномоченному в Берлине, который сносится непосредственно с Коминтерном в Москве (Думбадзе 1930:133-34).


23. Речь идет о Е. Думбадзе: в № 2 «Общего дела» (1929), помимо того, что он фигурирует в упомянутой выше «редакционной» статье Бурцева «Разоблачайте большевиков!», помещена также его «Исповедь чекиста» (С. 3).

24. Имеется в виду «подполковник» Александр Николаевич Петров, секретный агент ОГПУ, который порвал связь с Советами и в

1928 г. укрылся в Бельгийском Конго; о нем рассказывается в неподписанной статье (принадлежавшей, конечно, Бурцеву) «Предатель, шпион и провокатор», где приводится его биография (С. 4). См. о нем также: Прянишников 1993: 372-74.

25. Аридовы веки – долгие годы (по имени библейского патриарха Арида (Йареда), который прожил, по преданию, 962 года).

26. Ср. в его книге «На службе Чека и Коминтерна»:


Меня лично предназначали для работы при одном из эмиссаров в расчете на то, что я, зная ряд восточных языков, смогу легко и быстро ориентироваться в обстановке, в которой мне предстояло бы работать. По плану, я должен был войти в институт организаторов-пропагандистов, в обязанности которых входит: развитие революционного движения в данном районе, набор и расширение местной агентуры, создание боевых ячеек, организация баз для оружия, транспортирование их и т. д. (Думбадзе 1930:139).


27. CZA А 316/6.

28. Подробнее об этом, в связи с предложением агента советской и финской разведок А.И. Сипельгаса (Сипельгаса-Олынанского) опубликовать его воспоминания в рижской газете «Сегодня», см.: Абызов, Равдин, Флейшман 1997, II: 425-29.

29. Ко времени написания этого письма из печати вышел Бурцев 1934, позднее были изданы: Бурцев 1937 и Бурцев 1941. Заметим попутно, что книгу, о которой Бурцев ведет речь – «Как Пушкин хотел издать “Евгения Онегина” и как издал: несколько страниц из биографии Пушкина», – он подарил О. Дымову со следующей надписью: «Русский писатель – один из тех, кто любит и знает Пушкина. Владимир Бурцев. 1934» (YIVO RG 469. F. 92).

30. CZA А 316/8.

31. Дальше следовала зачеркнутая фраза: «Он, кажется, меня не понимал».

32. Литтон-внук родился в 1876 г. в Индии, где его отец, барон Эдвард Роберт Литтон (1831-91), получивший в 1880 г. титул графа (earl), был генерал-губернатором. По окончании Trinity College, а затем Кембриджского университета Литтон-младший (или 2nd earl), начиная с 1901 г., когда он стал личным секретарем Дж. Виндгама (Wyndham), наместника Ирландии, служил в различных правительственных учреждениях Англии (в 1905 г. был даже президентом Эдинбургского клуба сэра Вальтера Скотта). С 1922 по 1927 г. Литтон занимал пост губернатора Бенгалии, провинции Британской Индии (с 1947 г. западная Бенгалия стала частью Индии, восточная – Пакистана; с 1971 г. Восточная Бенгалия – государство Бангладеш). В 1932 г. возглавил миссию Лиги Наций в Маньчжурии (это после его доклада на заседании Лиги Наций 24 февраля 1933 г. о суверенном праве Китая на Маньчжурию, которую оккупировала Япония, последняя заявила о своем выходе из международного сообщества – решение вступило в силу в 1935 г.).

33. CZA. А 316/15.

34. Там же.

Перевод:


Дорогой Лорд Литтон,

Благодарю Вас за Ваше письмо. Что касается желания г-на Новомейского навестить в этом году свою сестру, он, безусловно, может обычным способом подать прошение на получение визы для такого визита. В то же самое время Вы должны иметь в виду, что разрешение на выдачу визы может исходить исключительно из Москвы; в данном случае действуют предписания несколько более строгие, чем в предыдущий раз, – и это находится вне нашей компетенции. Я не могу, таким образом, сказать с уверенностью, окажется ли просьба г-на Новомейского о выдаче визы удовлетворенной или нет.

Искренне Ваш,

И. Майский

Глава 3

«Никогда вам не забуду вообще вашего отношения к происходящему» (Переписка А.О. и И.И. Фондаминских с Рутенбергом)

И пред Господом зажжется

Негасимая свеча.

Д. Мережковский. Амалии

Имя Ильи Исидоровича Фондаминского (Фундаминский; псевд. Бунаков; 1880–1942), как кажется, в особом представлении не нуждается: оно широко известно. Родившийся в семье московского купца 1-й гильдии, он, поддавшись в молодости социалистическому соблазну, увлекся революционными идеями, вступил в партию эсеров и стал одним из ее лидеров – членом ЦК. Разделял взгляд на террор как на один из эффективных методов борьбы с деспотической властью. С 1906 до марта 1917 г. жил во Франции как политэмигрант, в Россию вернулся 8 апреля вместе с Авксентьевым, Савинковым и Черновым. Был назначен генеральным комиссаром Временного правительства при Черноморском флоте. Участвовал в знаменитом Ясском совещании представителей стран Антанты и русских антибольшевистских организаций (ноябрь 1918 – январь 1919). Как мы уже имели случай сказать, в апреле 1919 г. на одном пароходе с Рутенбергом эмигрировал из России вторично, уже навсегда. Жил в Париже, был одним из редакторов самого крупного эмигрантского журнала «Современные записки» (1920-40), в 1931-39 редактировал религиозно-философский журнал «Новый град», в 1937-39 – журнал «Русские записки». В 1935 г. явился одним из основателей литературного содружества «Круг». В годы Второй мировой войны арестован фашистами в Париже, погиб в газовой камере Аушвица (см. о нем: Зензинов 1948: 299–316; Федотов 1948: 317-29; Вишняк 1957, passim, и др.)2.

Давняя дружба Рутенберга с Фондаминским продолжалась и в эмиграции. Бывая во Франции, Рутенберг неоднократно встречался с Ильей Исидоровичем, имел с ним разнообразные деловые контакты. На это, в частности, указывают письма, сохранившиеся в RA. Так, например, 31 января 1930 г. Рутенберг отправляет Фондаминскому из Берлина телеграмму с просьбой встретить его на Северном вокзале в Париже (приводится по копии в RÄ):

Please meet me tomorrow Saturday gare nord arrival nordexpress 13.05 bring all copies book Lvovitch shown me with everything else available also parcel books left porter Baltimore. Regards Rutenberg.

В письме Рутенбергу от 13 июля 1932 г. Фондаминский ведет речь о каком-то заказе, который советует поручить М.В. Вишняку, оплатив его работу. Кроме того, он пишет о своем новом детище – журнале «Новый град» (RA):

Дорогой Петр Моисеевич,


Дело, о котором Вы пишете, очень интересное, но его нельзя сделать без некоторой финансовой поддержки. Сам я им заняться не могу – я поглощен своими делами. Но Вишняк охотно бы за него взялся, если бы его труд был оплачен. Бесплатно работать он не может – ибо живет исключительно на литературный заработок. Я думаю, что 100 фунтов дали бы возможность М<арку> В<ениаминовичу> вплотную работать 6 месяцев, и за это время он бы многое успел сделать – работник он усердный, добросовестный и талантливый. Не думаю, что можно было бы теперь достать человека, кот<орый> бы сделал эту работу бесплатно – богатых и свободных людей теперь почти нет. Буду ждать от Вас ответа и, при благоприятном решении, разработаю с М<арком> В<ениаминовичем> план работы и сообщу Вам.

Вы, вероятно, знаете из газет о новом журнале, кот<орый> я издаю: «Новый град». Мне очень бы хотелось, чтобы Вы с ним ознакомились. Если Вы захотите, я Вам его выпишу – вышло 4 номера. Я очень увлечен этим журналом.

Давно Вас не видел и соскучился. Надеюсь, что Вы приедете летом или осенью. Приезжайте!

Шлю сердечный привет.

Ваш И. Фондаминский

Рутенберг выписывал большое количество книг и журналов из Европы. Читателем он был разносторонним, интересовался широким кругом проблем, читал на многих языках, например, от книги французского слависта Андре Мазона о динамике русского языка в эпоху войны и революции «Lexique de la querre et de la revolution en Russie (1914–1918)» (Paris, 1920) до «Бесов» Достоевского, от «Contribution ä Thistoire de la Ire dynastie babylonienne» (Paris, 1928) Георга Бойера до книги В. Зензинова «Старинные люди у холодного океана»3. Вот на выбор – выписка из присланного ему из Парижа книжно-журнального заказа:

Gregory Bienstok. La lutte pour le Pacifique (Paris, 1938)

Thomas Mann. Lavertissement ä TEurope (Paris, 1938)

Charles Plianier. Faux Passeporte Eugeny Onegin

Revue Politique et Parlementaire

В числе других эмигрантских изданий Рутенберг неизменно просматривал «Современные записки»: до сегодняшнего дня в кабинете его дома-музея в Хайфе красуются все 70 томов этого журнала, издававшегося в течение 20 лет – с 1920 по 1940 г. См. письмо к нему В.В. Руднева, одного из редакторов «Современных записок» (написано на бланке журнала):

11.11.1935


Дорогой Петр Моисеевич!

Боюсь, что наши с Вами расчеты по «Совр<еменным> Зап<искам>» несколько запутаны. Вот как они представляются мне после того, как сегодня я высылаю Вам № 57-й журнала.

1. Вы подписались в свое время, уплатив 100 fr (через Полонского4) М.С. <sic> Цетлину5, кажется, за 4 книжки, и их получили (№№

51, 52, 53, 54).

2. С № 55 идет второй подписной срок, – книги Вам высылались, – но я не уверен, что это было на Chaifa. Подписка на 55, 56, 57 и 58. Из них Вы должны были уже получить 3 книги. Подписной платы за это Четверокнижие я не получил.

3. Если эти мои расчеты верны, – при случае не откажите урегулировать наши счеты с Вами. Но б<ыть> м<ожет>, я в чем-либо ошибаюсь. В свое время, напр<имер>, М.Е. Гавронская, помимо посланных Вам в Палестину №№, продала Вам 2 №№ и переслала мне чек, причем 3 № вышли что-то по 9 франков. <…>

Жму руку.

Ваш В. Руднев

Жена Фондаминского (с 26 февраля 1903) Амалия Осиповна (урожд. Гавронская; 1882–1935)6, как писала о ней в своем дневнике З.Н. Гиппиус, «прелестная, милая, маленькая женщина, тихая, которую все мы любим» (Гиппиус 2001-06, VIII: 112), приходилась внучкой по матери чаезаводчику К.З. Высоцкому7. Вместе с будущим мужем училась во Фрейбургском, Гейдельбергском и Берлинском университетах.

Равно как и Фондаминский, сформировалась в интеллигентной русско-еврейской среде, жившей высокими демократическими идеалами, бурлившей революционными эмоциями и, как результат, находившейся под неусыпным полицейским надзором. Позднее, уже в эмиграции, близко соприкоснувшаяся с этим кругом В.Н. Муромцева-Бунина, жена писателя, 23 марта/5 апреля 1920 г. сделала в дневнике такую небезыроничную запись:

<…> Фонд<аминский>, М.С. <Цетлина> и многие другие родились и учились в Москве, <…> потом уехали в университет в Германию. Вернулись к 1905 г. уже соц<иалистами>-револ<юционерами>, потом тюрьма, ссылка, эмиграция. Все видели, кроме слона, т. е. народа (Устами Буниных 1977-82, II: 8).

Находясь с молодых лет в идейном эсеровском окружении (кроме будущего мужа, эсерами были ее кузены Михаил и Абрам Гоцы, Михаил Цетлин; ближайший друг, беззаветно и преданно любивший ее всю жизнь, Владимир Зензинов; Николай Авксентьев, первый муж Маши Тумаркиной-Цетлин, и др.), Амалия Фондаминская сама в революционном движении не участвовала, членом партии социалистов-революционеров не была, хотя в сентябре 1905 г., перед самым Октябрьским манифестом, была арестована за связь с Зинаидой Коноплянниковой, террористкой, убившей командира Семеновского полка Г. Мина. Ее заключили в московскую Таганскую тюрьму, где, по словам В. Зензинова, «несмотря на всю свою избалованность», она держала себя «замечательно – с администрацией была очень горда, с товарищами – мила, и поэтому все в тюрьме ее уважали и любили».

Мать, – рассказывал Зензинов, – мы все, со слов Амалии, ее тоже называли «мамаша», – обожавшая ее больше всех своих других многочисленных детей, узнав об ее аресте, едва не сошла с ума от горя. Она билась головой о стены и кричала: – Е зо айн файнес, эд-лес кинд ин финштерем гефенгнис!8 – И, действительно, Амалия в тюрьме походила на нежный цветок, затерявшийся в грязном огороде среди крапивы. И характерно для того времени: матери Амалии удалось добиться того, – она, конечно, для этого денег не жалела, да она и вообще не знала им цены, – что одиночку Амалии, конечно, совершенно такую же, как и у всех других заключенных Таганской тюрьмы, оклеили… обоями. Дело до того неслыханное! Амалия была вегетарианка, и мамаша добилась того, что тюремный повар приготовлял для нее специальные блюда. Амалия получала огромные передачи, среди которых было много конфет и цветов – то и другое она рассылала по всей тюрьме. В камере ее пахло духами – духами, как мне потом передавали сидевшие с ней одновременно в Таганской тюрьме, пахло даже в коридоре, куда выходила ее одиночка. И принципиальные марксисты, наблюдая все это и нюхая в коридоре – вероятно, не без тайного удовольствия – воздух, неодобрительно крутили головами. Амалия была арестована по делу социалистов-революционеров, и, наблюдая все это, социал-демократы еще больше убеждались в том, что партия социалистов-революционеров – партия мелко-буржуазная. Но Амалия была так очаровательна и так мила со всеми, что и их завоевала. Они долгими часами простаивали в коридоре около ее камеры, разговаривая с ней через форточку (тогда в тюрьме, как и всюду, были отвоеваны свободы). А уголовные называли ее «наша Ималия». Сама она рассказывала потом о тюрьме, где просидела всего лишь один месяц, с удовольствием. Там она, между прочим, невольно наслушалась разных ругательств. Среди этих ругательств были очень грязные (нигде, быть может, не ругаются так, как в тюрьмах среди уголовных). К счастью, она этих ругательств не понимала. Помню, как мы были смущены с Ильей <Фондаминским>, когда она нас как-то спросила, что означает то или другое слово – при этом она наивно, как ребенок, его искажала («скажите, что это значит – там постоянно все говорили: «Ступай к Евгеньевой матери?»). Мы попросили ее забыть навсегда эти слова. Амалия, действительно, походила в тюрьме на нежный цветок, брошенный в помойную яму (Зензинов 1953: 212-13).

Вспоминающий об этом Зензинов, один из ближайших друзей Фондаминских, платонически любивший всю жизнь Амалию9, когда-то хотел заменить собой на военно-полевом суде почти обреченного на смерть Илью Исидоровича. Это не случилось только потому, что, как писал впоследствии в некрологе В. Зензинова М. Вишняк, сам Фондаминский

был проникнут жертвенностью и решительно, «хотя и в ласковых словах», <…> отказался от предложенного ему плана освобождения (Вишняк 1954: 292-93).

Не будучи непосредственно связанной с революционно-политической работой и потому не нося никаких кличек и псевдонимов, Амалия Осиповна имела вместо них ласкательные прозвища: в кругу близких друзей ее называли «Курочка», подчеркивая небольшой рост и исходившую от нее хрупкую нежность, см., например, в воспоминаниях М.О. Цетлина:

Помню, как незадолго до ее последней болезни я встретил ее на перроне метро. Такси она уже давно не брала. Но в руках у нее был огромный и дорогой букет цветов. – Куда ты, Курочка? – К X. -Этот день был печальной годовщиной в семье X., и Амалия ехала туда со словами утешения и цветами (Цетлин 1937: 77).

Ср. с фразой из письма Д.В. Философова к С.Г. Балаховской-Пети, где он передает через нее «привет милой курочке и Илюше <Фондаминскому>» (приведена в: Ливак 2006: 442-43) или записью в дневнике 3. Гиппиус: «Приехала курочка Амалия» (Гиппиус 2001-06, IX: 106).

С 1906 г., как было сказано, Фондаминские жили в качестве политэмигрантов в Париже. Положение, при котором Амалия Осиповна, не будучи вовлечена в активную политическую деятельность, оказалась между тем нелегалом10, судя по всему, ее нисколько не тяготило: оставаясь в лагере сочувствующих, она была готова претерпеть и за высокие идеалы, и за дорогого ей человека гораздо большие испытания.

В парижской эмиграции среди людей, встретившихся на ее жизненном пути, был, например, мало кому в ту пору известный О.Э. Мандельштам. Правда, восприняла она будущего великого поэта скорее комически, нежели серьезно. По воспоминаниям М.М. Карповича, Мандельштам явился на собрание, устроенное эсерами в память умершего в марте 1908 г. Г.А. Гершуни:

Главным оратором на собрании был Б.В. Савинков. Как только он начал говорить, Мандельштам весь встрепенулся, поднялся со своего места и всю речь прослушал, стоя в проходе. Слушал он ее в каком-то трансе, с полуоткрытым ртом и полузакрытыми глазами, откинувшись всем телом назад – так что я даже боялся, как бы он не упал. Должен признаться, что вид у него был довольно комический. Помню, как сидевшие с другой стороны прохода А.О. Фондаминская и Л.С. Гавронская11, несмотря на всю серьезность момента, не могли удержаться от смеха, глядя на Мандельштама (Карпович 1957: 259-60).

Находясь во второй эмиграции в Париже, произошедшей уже после большевистского переворота, А.О. Фондаминская также не являлась ни крупной общественной фигурой, ни культурным деятелем, хотя к ней, несомненно, сходились некоторые нити социально-политической и литературной жизни русской эмигрантской колонии. В частности, будучи женой Фондаминского и находясь в дружеских отношениях со всем кругом людей, делавших «Современные записки» (Н.Д. Авксентьев, М.В. Вишняк, В.В. Руднев, М.О. Цетлин и др.), она, естественно, могла «замолвить словечко» и вообще в каком-то смысле «влиять» на принятие тех или иных редакционных решений. Так, Цветаева писала В.Н. Буниной 20 ноября 1933 г.:

Об Иловайском пока получила следующий гадательный отзыв Руднева: «Боюсь, что Вы вновь (???) отступаете от той реалистической манеры (???), которой написан Волошин». Но покровительствующая мне Евгения Ивановна <3ильберберг> уже заронила словечко у Г<оспо>жи Фондаминской (мы незнакомы2) и, кажется (между нами) Дедушку проведут целиком (Цветаева 1994-95, VII: 262).

Начиная с 10-х гг., Амалия Осиповна страдала болезнью легких, нещадные хронические плевриты разрушали ее легкие, пока наконец в начале 30-х туберкулезная болезнь не приобрела экстремальный характер. В. Зензинов рассказывает об этом так:

В конце июля 1933 года она вернулась в Париж из Грасса с очередным своим плевритом, который заполучила, ухаживая за старушкой англичанкой, своей приятельницей. «Очередной плевритик!» – говорилось в их доме. Этот очередной плевритик превратился, однако, в воспаление легких, и болезнь была настолько серьезна, что на этот раз нарушила все течение их жизни. Лечиться пришлось по-настоящему (Зензинов 1937: 99).

Ср. в письме Т.И. Манухиной к В.Н. Буниной от 29 сентября 1933 г.:

Амалия Осиповна медленно выздоравливает. У нее было 3 воспалительных фокуса в легких, один за другим. От плеврита в августе она очень ослабела, а тут еще новая болезнь ее настигла. Ослабело и сердце от этих двух серьезных заболеваний. Лечит ее Иван Иванович <Манухин>. Я ее посещать не смею. Иван Иванович потребовал, чтобы никаких посетителей не было. Они ее утомляли. Слава Богу, что ей лучше: она уже сидит в постели и температура нормальная (Пахмусс 1996-97, № 173: 206-07).

Именно последний период – «месяцы ее умирания», по выражению Гиппиус, – является основным для интенсивной переписки Фондаминских с Рутенбергом, представленной ниже. Провал между 18 февраля 1934 г. и следующим письмом, появляющимся только через год – 15 февраля 1935 г., это время, когда Амалия Осиповна в течение 8 месяцев находилась сначала в швейцарском санатории Leysin, а затем, с начала октября, в Грассе. Спасти ее было уже невозможно, и этот предсмертный кризис стал каждодневной, бытовой формой существования в доме Фондаминских, примирив и саму Амалию Осиповну, и людей, ее окружавших, с неизбежностью стремительно приближавшегося конца. В причудливой смене робкой и ненадолго вспыхивавшей надежды и вынужденного подчинения неизбежному прошли несколько последних лет ее жизни.

Смерть Амалии, наступившая 6 июня 1935 г., больно ударила по людям, близко ее знавшим.

Ее смерть, ее похороны, письма ее мужа и его революционного друга <Зензинова> – очень поучительны и поразительны, – писал друживший с Амалией Д.В. Философов польской писательнице Марии Домбровской (письмо от 6 июля 1935 г.). – <…> Сейчас пытаюсь писать о Пил<судском>13 (воспоминания) и об Amalii. Но просто нет физических сил, ничего не выходит (Дюррант 1993: 77).

Т.И. Манухина в недатированном письме к Буниной следующим образом описывала проводы Амалии, упоминая, между прочим, ощутимые иудео-христианские шероховатости этого события:

О смерти Амалии Осиповны, Вы, наверно, все уже знаете. Как-то трудно о ней говорить. Была служба у Матери Марии (в церкви при общежитии). Отец Булгаков составил, с разрешения митрополита, нечто вроде панихиды. Говорят, было утомительно долго (1 Уг часа), и в жару все замучились, а о. Булгаков в «слове» уж очень подчеркивал православное великодушие и что «все евреи спасутся…» Кажется, не всем это понравилось (Пахмусс 1996-97, № 174: 201).

О смерти Амалии близкие ей люди вспоминали годы спустя: М.С. Цетлин 7 мая 1937 г. писала мужу из Виши в Лондон:

Сегодня утром я перечла стихотворение Галины об Амалии бедной, и мне стало страшно грустно14.

Мария Самойловна имела в виду стихотворение Г. Кузнецовой, напечатнное в «Современных записках» (1937. № 63. С. 163) с посвящением А<малии> О<сиповне> Ф<ондаминской>:

Вот выходит из сонных глубин,

Выплывает из смутного сна —

Головы грациозный наклон,

Грустно-сумрачных глаз тишина.

Тихо ходит изнеженный кот,

Мягко трется о юбки атлас,

На нежданного гостя блеснет

Аметистом встревоженных глаз…

Скрипнет в комнате рядом паркет,

Дышат угли чуть слышно в золе;

Слабо тронет рука в хрустале

Нежноцветных левкоев букет…

Долгой грустью восточной зари

Светит грустно-рассеянный взгляд…

Неподвижно в балконной двери

Ветви пальмы тяжелой висят.

После смерти Амалии из посвященных ей очерков и стихов сложилась целая книга «Памяти Амалии Осиповны Фондаминской», в которой приняли участие близкие друзья15: 3. Гиппиус16, Д. Мережковский, Ф. Степун, В. Сирин (Набоков)17, Мих. Цетлин, В. Зензинов, сестра милосердия А. Яшвиль, ухаживавшая раньше за матерью Фондаминской, и Л. Жилле (L. Gillet)18. Казалось бы, личность, не ставшая исторической, – не политический деятель, не модная писательница, не кто другой, прославившийся на общественной или культурной ниве, Амалия Осиповна заслужила от современников необыкновенный почет и уважение. Узнав о ее смерти, В.Н. Бунина 8 июня записала в свой дневник:

Я совершенно потеряла вкус записывать. Чувствую себя ужасно. Вчерашнее известие о смерти Амалии было последней каплей (Устами Буниных 1977-82, III: 14).

В каком-то смысле на эту загадку ответил философ Ф.А. Степун, писавший об Амалии:

Не будучи ни мыслителем, ни художником, Амалия была глубоко задуманным и прекрасно исполненным художественным произведением. Этим и объясняется то, что Амалия прожила свою жизнь по крайней мере в уровень с теми многими большими людьми, которые ее окружали и перед нею преклонялись (Степун 1937: 67).

Тем самым в значительной мере объясняется и оправдывается присутствие «незнаменито знаменитой» Амалии Фондаминской в истории русской эмиграции.

Одним из тех, кто в эти годы был ей по-особенному близок – не в пространственном, поскольку их разделяли тысячи километров, а в глубоко духовном смысле, – оказался Рутенберг. Дружба Рутенберга с Фондаминскими, насчитывающая к тому времени около тридцати лет, не нуждалась в каких-либо дополнительных доказательствах. Еще одним ее испытанием на прочность стала болезнь Амалии Осиповны, которая, помимо громадного мужества, морального напряжения и физической стойкости, потребовала значительных материальных затрат. Фондаминские, которые сами являлись меценатами и финансовыми источниками многих социальных и культурных проектов и инициатив для русских беженцев, оказались в этом случае в ситуации просителей, ибо денег катастрофически не хватало.

Как свидетельствуют публикуемые ниже письма, на деньги Рутенберга (специально выделенный им «фонд») должна была оплачиваться помощь тех, кто ухаживал за Амалией Осиповной, хотя многие делали это бескорыстно, из чувства любви и уважения к ней. В письме к Рутенбергу от 9 февраля 1935 г. Зензинов писал (RA):

В<ера> И<вановна> <Руднева>, между прочим, отказалась принять какие бы то ни было деньги, так что оставленный Вами фонд почти не тронут – буду его тратить на цветы, конфеты и прочие удовольствия и прихоти.

Понимая, что дни Амалии Осиповны сочтены, и пытаясь доставить ей хоть какую-то радость, Рутенберг не ограничивал больную в «свободе действий». Мы узнаем об этом из письма к нему Фондаминской от 26 апреля 1935 г., в котором она пишет:

Спасибо Вам за шикарный подарок, а главное за свободу действий. Я, конечно, не буду злоупотреблять, но само чувство свободы очень приятно.

За день до смерти Фондаминской, 5 июня 1935 г., Зензинов писал Рутенбергу (RA):

Дорогой Петр Моисеевич

Спасибо Вам за Ваше сердечное письмо. Меня оно очень тронуло и поддержало. Никогда Вам не забуду вообще Вашего отношения к происходящему.

Почти вся публикуемые ниже письма пронизывает тема болезни. Можно сказать, что основной ведущийся в них рассказ – борьба больного за жизнь. Приобретя в силу сложившихся обстоятельств характер недельных отчетов («доносов на себя», как не без горькой иронии называла их она сама), писавшихся по пятницам (одно письмо Амалии Осиповны вместо точной даты просто содержит указание на пятницу), они, как думается, в каком-то смысле перерастают собственные локально-тематические границы и приобретают черты драматического по своему характеру «человеческого документа».

Пожалуй, это и есть наиболее интересное в публикуемом ниже эпистолярии – и сама Амалия Осиповна, и Илья Исидорович, прекрасно сознавая, насколько тяжела и безнадежна болезнь, находят в себе силы поддерживать жизнь. Очаровательно-кокетливая, все еще красивая в своей смертельной болезни, Амалия Осиповна обладала природным даром притягивать к себе людей, оставаясь до последней минутой женщиной, привыкшей к поклонению и исполнению своих маленьких капризов и прихотей. Об этой черте ее характера свидетельствовала 3. Гиппиус:

Об ушедших людях пишут, открывая их добродетель, их прекрасные дела. Но Амалия сама была «делом» Божим, – так ярко отразилась в ней единственность человеческой личности. И одна из ее особенностей – это непостижимое слияние, соединение многого, что в людях обычно разделено. Прелесть вечно-детского, его веселая, капризная чистота, – и смелая, мужественная воля. А поверх всего – какая-то особая тишина (Гиппиус 1937: 5–6).

Непосредственность и естественность как существо личности Фондаминской замечательным образом отразились в ее письмах, лишенных малейшего намека на манерность, натужность или позу мученицы. Все, о чем пишет Амалия Осиповна, лишено заботы о том, какое это произведет впечатление; нет в ее письмах также того, что можно назвать вольно или невольно вытягиваемым из собеседника чувством сострадания. Говоря об эпистолярии Амалии Осиповны, Зензинов писал, что

в литературном отношении или в смысле «стиля» письма ее ничем не были замечательны. Но в ее письмах было то, чего не хватает многим литературным произведениям – подкупающая очаровательная непосредственность. Она писала так, как думала – просто передавала на бумагу те мысли и чувства, которые в данную минуту проходили через ее сознание. Передавала без всякой логической последовательности и главное – без всякого желания придать им законченную, отделанную форму. При чтении ее письма я всегда видел ее, слышал ее голос, как будто она и в самом деле все написанное говорила вслух. «Своих писем я никогда не перечитываю – если перечитаю, что написала, уже не могу отправить – так мне все кажется противным». В этом не было ложной скромности – она просто всегда была естественна, естественна до непосредственности, но без какой-либо наивности (Зензинов 1937: 97).

В дополнение к своим характерологическим функциям публикуемые письма, как вообще всякое живое и «укрупненное» свидетельство о времени, интересны в качестве объективного источника перепроверки точности и корректности мемуарной информации. Даже когда тот или иной мемуарист сообщает вроде бы достоверные факты, их реальное бытование – под воздействием времени, субъективного видения событий и пр. – подвергается, как правило, почти неибежному искажению. Так, скажем, по свидетельству желчного, но обычно исторически достоверного В. Яновского, когда Амалии Осиповне стало совсем плохо,

решили прибегнуть к услугам И.И. Манухина, просвечивающего селезенку рентгеновскими лучами. <…> Реакция организма на эти лучи такой силы, что больной либо незамедлительно умирает, либо поправляется.

После нескольких сеансов жене Фондаминского стало совсем худо, и она вскоре скончалась. У Фондаминского проживал

В.М. Зензинов, друг семьи, платонически влюбленный в Амалию Осиповну, близкие его прозвали «старой девой»; оба они тяжело, но по-разному переживали потерю (Яновский 1993/1983: 75).

Письма Фондаминских Рутенбергу позволяют увидеть происходящее более адекватно: лечение И.И. Манухина, в самом деле, оказалось для Амалии Осиповны неэффективным, но между его сеансами она переходила к другим врачам, использовала другие методики (в письме от 8 марта 1935 г. Фондаминский даже пишет, что они не планируют возвращаться к продолжению манухинского лечения).

Для нас основное значение этих писем, помещаемых в контекст судьбы главного героя книги, и в частности его связей с русской эмиграцией, заключается в обогащении рутенбергов-ского человеческого образа новыми красками: чувство верности и преданности тем, кого он любил, ценил и уважал, было в нем столь же сильным и основательным, как и страсть к революционной переделке мира.

Рутенберг – Фондаминской

27 mai <1>932 г.

H<aifa>


Дорогая Амалия Осиповна.

Недели две назад прилетел в Париж. По дороге в Палестину. Хотел поделиться с Вами ощущениями нового experience19. Посмотреть, как выглядите вообще. Но лето холодное, и Вы явно решили продолжать согревать Ваши молодые кости на юге. Телефонировал в Grasse. Но вместо разговора с Вами должен был удовлетвориться заспанным голосом и невнятною французской речью какой-то старои и несказанно некрасивой англичанки20.

Был сильно disap<p>ointed21. И в этом неудовлетворительном настроении полетел дальше22.

Почему не дадите знать о себе из Вашего прекрасного недостижимого далека <?> Мир перестраивается. Человечество перерождается (надеюсь, что к лучшему). Голод и мор уже наступили. Войны и революции приближаются. Гром и молнии, наводнения, землетрясения, конференции, конгрессы… Все неумолимой стихией прокатывается над растерянным, мятущимся человечеством. А Вы сидите комфортабельно в Beau Site23, комфортабельно молитесь Богу. И в ус не дуете. Хорошо ли это? А если хорошо – почему и меня, старого друга, не научите?

Я, конечно, не сужу. Чтобы не быть судимым24. От рождения трус. Но все-таки написали бы. И не вводили бы в искушение. Одним грехом Вашим меньше замаливать пришлось бы.

Встретил в Лондоне случайно кузину Вашу – Марью Самойловну <Цетлину>. Много лет ее не видел. Деловитая она стала. Но старая и неинтересная. Уж эти мне «годы». Увеличение измерений в пространстве. И главное во времени, морщинах, окраске лица и умственных процессах. Зачем ученые и философы выдумали эти концепции <?>. От одной только злобы на них сидишь и лысеешь. Хоть кричи караул. Для личного успокоения, конечно.

Сейчас – суббота, и большие красивые тучи тихо надвигаются на Хайфу. Прекрасный закат. Прекрасны море и горы в спокойном величии своем. Тихо кругом. Где-то одинокая женщина поет грустную, одинокую песню. Одинокий богобоязненный еврей обходит улицы, дует <в> «шофар». Напоминает беспокойным евреям, что суббота настает25. Чтобы успокоились. Археологический чудак. Не знает, не понимает, что людям нашего поколения, поколения нашего времени – покоя не найти. Ни в прекрасной Хайфе, ни во всем прекрасном Божьем мире. Не найти. Покуда не перегорит внутренний огонь, очищающий человечество. От веками накопившейся мрази и грязи26.

Хорошо и достойно будет людям жить тогда на свете. А покуда?! Может, Вы и правы. Молиться Богу, должно быть, хорошее и удобное времяпрепровождение. В такое нехорошее и неудобное время.

Будьте здоровы и счастливы.

Привет Илье Исидоровичу.

П. Рутенберг

Фондаминская – Рутенбергу

130 av. de Versailles

Наш новый адрес

26 décembre 1933


Дорогой Петр Моисеевич,

Сегодня пришли из Палестины пампельмусы27 для Александра Федоровича <Керенского> и нас. Раз из Палестины – то от Вас. Спасибо большое. Буду едя (новый глагол) Вас вспоминать, хотя я Вас и так не забываю. Помните, как я Вас учила жизни в Casino de Paris? Тогда я уже болела плевритом, который в сентябре перешел в воспаление легких, от которого я чуть было не уехала далеко, далеко. Вы скажете, что «это нормально», я, пожалуй, тоже так думаю, но раз это не случилось, то я даже этому рада. Я до сих пор не выхожу, но почти здорова.

Мы переехали на новую квартиру, и ей тоже очень радуемся. Живем внизу. Окна выходят в сад; совсем, как помещики28.

Еще мы очень радуемся присуждению премии Ивану Алексеевичу29. Теперь они, получив медаль, диплом и деньги, поехали в Дрезден к Степунам30, оттуда в Париж и в Grasse.

Мы в этом году поедем в Grasse в феврале <(> подчеркнула, а то Вы можете проехать Grasse и не заехать, думая, что мы в Париже <)>.

Если бы я и не получила пампельмусы, я бы Вам все равно написала. Во-первых, так просто бы написала, а еще приходила ко мне Софья Григ<орьевна> Petit31 и все страшно волнуется за своего племянника. Нет возможности здесь с Нансен<овским> паспортом получить работу, и он в таком душевном состоянии, что они за него боятся. Вы летом говорили, что сможете его пристроить. В семье Балах<овских> есть какое-то подсознательное чувство, что чем-то Вы им обязаны32.

У меня такое чувство, что Вы плохо читаете письма: правда ли это?

Поздравляю Вас с наступающим Новым годом и желаю Вам всего, всего хорошего.

Где Вы и когда собираетесь в Париж и в Европу?

Илья Ис<идорович> сердечно кланяется и благодарит.

Ваша Ам. Фондаминская

Фондаминская – Рутенбергу

Paris, 18 fevrier 193433

130 av. de Versailles


Дорогой Петр Моисеевич,

Так значит я Вас забыла? Ну так я тоже буду злая и скажу, что не писала одну пятницу, т. к. совсем мне было плоховато. Забуду же я Вас, только если прибыв на тот свет, у меня отнимут память. Я буду очень огорчаться. Это письмо пусть бежит за авионом по земле. Хочу Вам рассказать про наши новости. Серию закончили на 14, 15-ый не вышел – худею34. 45 кило. Тайно даже от Ил<ьи> Ис<идоровича> Мария Сам<ойловна Цетлин> взяла и пригласила Hautanta. Очень затягивалось дело с Манухиным. Haut<ant> нашел, что горло много лучше стало, что раздражение, кот<орое> причиняет боль, – от гриппа, и что это пройдет. Он настаивает на сне обязательном. Для этого надо найти средство, которое я выношу. Новое дали в эту ночь, но из-за него она была бессонная. Очень раздражало горло и вызывало кашель. Было мучительно, т. к. спать хотелось. Будем искать еще и еще. Стараюсь есть. Вера Ив<ановна Руднева> просит Вас за камелии поцеловать и страшно рада, что они у меня. Еда у меня чудесная, если бы только могла есть35. Отношение к моей болезни меня так волнует, что я прямо и передать не могу. От друзей приходила Зайцева36 и рассказывала, что молебны служат и все молятся и что последняя молитва ее мужа обо мне. Есть здесь замечательный человек. Священник, кот<орому> папа поручил изучение православной церкви. Он изучал, изучал, да и перешел в православие. Папа просил ему передать, что неверно он понял свое задание. Он еще молодой, лет 38–40. Образования огромного37. Встречала я его у нас на религиозно-фил<ософских> собраниях38. И<лья> Ис<идорович> с ним встречался часто.

Теперь попросил позволения прийти ко мне и помолиться. Представьте, после его ухода спала 1 Уг ч<аса> подряд, чего не было за всю болезнь. Вчера приходил и говорит, что поражен, к<аж в самых разнообразных кругах мною интересуются, молятся и хотят моего выздоровления. На днях он читал лекцию и после лекции во время молитвы обратился к аудитории: «У меня есть друг, кот<орый> исповедывает другую веру, очень больна, ей трудно спать. Предлагаю всем помолиться за нее». Меня это волнует. Я уверена и знаю, что все незаслуженно. Теперь не боюсь Вам писать подробно. Кончаю, устала очень. Не могу сказать, что чувствую себя бодро и хорошо, но, б<ыть> м<ожет>, придет время и поправлюсь. Надо стараться.

Надеюсь, что у Вас с ухом продолжает быть все в порядке и погода наладилась. Берегите себя и будьте благополучны.

Ваша Дуреха

Фондаминская – Рутенбергу

Paris, 26 janvier 1935

130 av. de Versailles


Дорогой Петр Моисеевич, вот и 2-ой донос на себя. Но раньше о цветах, которые живут и все становятся пышнее и радуют мое сердце. Стоят на окне или переходят в комнату рядом.

Вот еще неделя прошла.

Во вторник были у горловика. Он нашел, что улучшилось горло на 50 %, но при осмотре натрудил его так, что болит уже 3-ий день. Ив<ан> Ив<анович> очень доволен состоянием легкого. Больше его к<аж-то ничего не интересует. Твердо заявил, что темп<ература> спадет, но пока она еще держится на 38 (37,9). Рвота то есть, то нет. Ночи с mdec'KOM сплю, без него кашляю. Принимать его часто не могу из-за рвоты, и тогда уж беспрерывной и долгой. Надо еще потерпеть, и я надеюсь, что скоро письма будут веселее, а то даже на меня тоску навели. Единственно приятный момент, когда деремся из-за шоколада, но я им не даю больше чем по одной конфете, и в тот день, когда сама не ем, и им не даю. Они все хотят следующий ряд подсмотреть, но я им говорю: «Рут<енберг> не велел, он любит порядок и дисциплину». Я тоже. Самочувствие у меня неприятное, и я дошла до того, что вот уж две ночи разлучаюсь с котом. Это впервые за 19 месяцев болезни и доказывает, что сил у меня стало меньше <продолжение отсутствуем

Фондаминская – Рутенбергу

Paris 15 fevrier 193539

130 av. de Versailles


Милый, дорогой Друг, ну Вы прямо прелесть какой, и так я Вам благодарна за Ваше письмо, и стало легко писать. Теперь Вы можете и не писать, а мы будем, т. е. что значит не писать? Ох, эта спекулянтша. А у меня новая камелия, и все равно она может быть от Вас только40. Я ею наслаждаюсь и советую Вам очень, между деревьев с grape fruit’ами посадите два больших дерева, одно розовое, другое белое. Заговариваю зубы, ибо по совести ни в глаза честно, ни носа Вам показать не могу. Опять потеряла, не помню сколько, но больше фунта, и не смог сделать последнего просвечивания Ив<ан> Ив<анович>.

Почему потеряла в весе, неизвестно. Ела так, что, честное слово, все довольны. Вероятно, от бессонных ночей. Горло продолжает болеть, и вот сегодня нелегально придет Hautant. Пусть посмотрит. Манухина теория очень хороша, но нельзя, правда, еще и еще откладывать. Пригласил нас Ив<ан> Ив<анович> на понедельник, но неизвестно, прибавлю я чего-нибудь. Потом легче будет ждать. Темп<ература>, несмотря на теорию, тоже не спадает, а вчера поднялась на 38,5. Ив<ан> Ив<анович> думает, б<ыть> м<ожет>, простуда. Приняли меры. Сегодня пока меньше. Не все люди по трафарету созданы. Ну, довольно философии. Доброты и внимания вижу от людей столько, что не знаю, к<аж с этим справиться и к<аж это я им не надоела. Пожалуйста, пишите мне на отдельном листочке, что мое, то мое. А то наше общее письмо все еще в кармане у Ил<ьи> Ис<идоровича>. Очень рада, что с ухом у Вас благополучно.

Будьте здоровы и берегите себя. Здоровье на улице не валяется.

Ваша Амалия Ф<ондаминская>

Фондаминская – Рутенбергу

Paris, 21 словом пятница <fevrier 1935?>41

130 av. de Versailles


Дорогой Петр Моисеевич,

Чтобы не говорить о «страданиях», скажу по-грузински, что это была паршивейшая из паааршивейших недель с темп<ературой>, которая доходила до 38,5. Вчера встретились у нас Озимур (горловик Манух<ина>) с Ив<аном> Ив<ановичем>. Они оба остались довольны результатом снимка, кот<орый> показал, что легкое зарубцовывается, и Озимур нашел, что горло теперь не рискует заразиться туберкулезом. Утешил и обещал, что боль, и сильная, будет еще долго, долго продолжаться и заживать очень медленно. Значит, надо еще терпеть. Потерпим. Дай Бог терпение моим близким и друзьям, а главное, чтобы не надорвались нервы Ил<ьи> Ис<идоровича>.

Теория и метод Манух<ина> подтвердились лучше и легкое и горло <sic>, но просвечивания меня так изнурили, что я лежу, к<аж говорила мамаша «к<аж плащ (к<аж пласт)». И даже выдумала анекдот, что когда спросили про состояние больного, то оказалось, что легкое и горло великолепны, а больной от истощения помер.

С Hautant’ом все устроилось: он будет меня лечить все эти 6 недель. Я же буду стараться набираться сил, чтобы выдержать вторую серию.

Чудесные я письма пишу, и про них можно сказать, о письма «поговоримте обо мне». Но я лежу и лежу. Боюсь, что опять откладывается моя поездка в Палестину. Камелии мои цветут и радуют. Когда в ноябре лежа, сад был покрыт зеленью, потом оголился, теперь появляются за окном почки. Кругом жизнь, и все очень хорошо. Все пребывают в страшной обиде за русских на французов.

Будьте здоровы и благополучны, дорогой Друг. Спасибо без конца за письмо.

Ваша Амалия Ф<ондаминская>

Фондаминская – Рутенбергу

Paris, 1 mars 1935 130 av. de Versailles


Дорогой Петр Моисеевич,

Шлю Вам свой большой привет и надеюсь, что в будущую пятницу напишу подробно. Все время немного устала от температуры, которая не хочет меня покинуть. Надеюсь, когда-нибудь ей надоест со мной играться.

Будьте благополучны, всего, всего хорошего.

Ваша Амалия Фондаминская с закрытым носом.

Фондаминский – Рутенбергу

8 III 1935


Дорогой Петр Моисеевич,

Спасибо за телеграмму – она очень тронула А<малию> О<сиповну>. Про себя не говорю. Боюсь, что придется воспользоваться Вашей денежной помощью. Расходы приняли громадные размеры благодаря консультациям, лечениям и частым посещениям врачей, и мне трудно покрыть их из Лондона, хотя я и беру-таки большие суммы. Во всяком случае, Вы знаете, что я буду обращаться к Вам только в крайнем случае. Как я Вам уже писал, А<малия> О<сиповна> перешла в ведение других врачей. Официально это – на время перерыва между двумя сериями И<вана> И<вановича>. Но фактически я не думаю, чтобы мы вернулись к нему. Сейчас Hautant начал лечение горла лучами. Через некоторое время он думает алкого-лизировать нерв, что должно значительно уменьшить боль в горле. Если все это удастся, А<малия> О<сиповна> будет меньше страдать и благодаря этому, м<ожет> б<ыть>, лучше питаться. Может ли это остановить болезнь и дать к<акую>-л<ибо> надежду на излечение? Шансы на это минимальные. В связи с этим окружающие ведут на меня натиск, чтобы приглашать новых врачей и устраивать новые консультации. Я борюсь с этим, сколько могу, ибо боюсь метаний в лечении и не хочу окончательно смутить душевное состояние А<малии> О<сиповны>. Сама она очень пессимистически смотрит на свое будущее и очень измучилась от страданий. Но она уверена, что в горле и легком есть улучшение и потому временами сама допускает возможность излечения. Но это скорей в области «сознания». Душевно она очень измучена, и если ее еще что волнует, то только возможные большие страдания. Иногда она говорит: «Почему так долго?» Несмотря на это, мужество ее беспредельно. Сам я держусь изо всех сил, хотя мне это не всегда удается. Физическое состояние А<малии> О<сиповны> меняется в зависимости от проведенной спокойно или без сна ночи, кашля, болей в горле и т. д. Эта неделя была лучше, чем предыдущая: больше спала, больше ела, меньше температура. Буду Вам писать аккуратно и откровенно. А Вы всячески поддерживайте А<малию> О<сиповну> – всякое внимание с Вашей стороны ее радует и подбадривает.

Целую Вас крепко.

Душевно Ваш И. Ф<ондаминский>

Фондаминская – Рутенбергу

Paris, 8 mars 1935

130 av. de Versailles


Милый, дорогой Петр Моисеевич,

С письмами к Вам, к<аж с получкой денег из Лондона. Держится фунт, а к<аж конец месяца – так падает. Тут тоже на этой неделе были дни полегче и даже темп<ература> дошла до 37.7, и я уж думала приоткрою половину носа и гордо напишу. Так нет. Опять выше темп<ература>. Но есть новости. Во-первых в доме благодать – приехала на месяц Наталия Никол<аевна> Степун42 «подставить свои могучие плечи и помочь мне». С ней уют бесконечный и порядок. Те дамы, мои благодетельницы, в отпуску – и Мария Абрамовна <Вишняк>, и Вера Ив<ановна>, хотя В<ера> И<вановна> дерется за субботу и воскресенье. Не знаю, что будет.

Вчера Hautant начал лечение горла горным солнцем. Мучительно, но надо потерпеть. Такой гуманист, так чувствует больного человека. Вчера друг другу в любви признались, и с такою лаской говорил он: «Elle est tellement gentille, il faut la soulager»43.

О «светилах», которые приходили, Вам писал, должно быть, И<лья> Ис<идорович>, я их мнением не интересуюсь. Но если приходит «Maitre», я даже жду, когда он начинает хвалить мою морду, и обязательно должен сказать о моем «beau sourire»44. Когда сказали все, то подсчитано, что это любезное слово стоило нам 10.000 fr. Я думаю, что если бы кто-нибудь этого не сказал, я бы очень обиделась. Вот она дуреха-то<:> даже на смертном одре – сноб и спекулянт.

Теперь утро, я могу лежать в постели без мучений, ибо с 2-х часов иногда слов не нахожу. Светит солнце, и я собрала свои силы, чтобы наболтать Вам глупостей без конца. Очень бы хотела знать о Вас. Кланяюсь Вам сердечно и желаю Вам меньше цорес45 и много хорошего.

Ваша Амалия

Фондаминская – Рутенбергу

Paris 16 octobre 193546

130 av. de Versailles


Милый, дорогой Петр Моисеевич,

С добрым утром. Теперь 7 Ы самая пора писать Вам. Час тому назад чуть не задохнулась в собственной мокроте. Очень напугала бедного Илью Ис<идоровича>. Сама поняла, что смерть от удушья неприятная вещь. Но сейчас хочу не с женскими жалобами к Вам идти, а наоборот, рассказать, что неделя эта была полегче. Мне начали лечить (Hautant) горло – солнцем. Очень терпимо, и вчера моя бритва в чистке немного притупилась47. Если боль стихнет, мне будет гораздо легче. Всю неделю было достаточно сил для терпения. Темп<ература> была не больше 38.

В доме у нас чудесно. Мужественная, толковая, любящая, ласковая, прелестная Наташа Степун. Но почти половину времени уже отжила. Осталось меньше двух недель. Но я им еще очень радуюсь. Скоро кончаются 6 недель перерыва, но у меня нет сил пока возобновить лечение у Манух<ина>. Думаю, он рассердится.

Он, напр<имер>, против лечения Haut<ant>, и знаете, почему? Чтобы доказать, что после 2-ой серии горло бы от его просвечивания прошло. Страдания же больного <-> это пустяки. Главное <-> это метод. Ду – би – на!48

Раввин мне не нужен. Во-первых, они здесь все под католич<еских> священников. Мне и священник не нужен, но он так давно хотел ко мне прийти, и очень приятен. Разговаривать я ни с кем не могу, т. к. голоса у меня нет. У нас тоже весна, хотя 4 дня тому назад была зима настоящая. Hautant рад, что Ваше ухо в порядке. Только больше его не запускайте. Спасибо за привет из Ерусалима. Ваш привет отовсюду мне приносит здоровье и радость.

Все так же очаровательна Верочка и все так же вкусно готовит. Она огорчается, когда ее еда не проходит. Я стараюсь.

Часто вспоминает Вас Илья Ис<идорович>. Вспоминает, что с Вами было все ясно и просто.

Кругом много советов, и хотя стараешься делать то, что надо, но все же ко всему прислушиваешься. Яша был49, и так легко кажется ему прекратить лечение, но легко и продолжить, и все кругом так.

Простите за дурацкое письмо, и, чтобы Вас повеселить, посылаю Вам письмо Тэффи.

Будьте здоровы, дорогой Петр Моисеевич, и будьте благополучны. Как Ваше ухо? Хотела бы знать, что письма мои получаете.

Еще про азалии50. Знаете ли Вы, что все три в будущем году опять будут цвести. Если будут цвести, буду очень радоваться. Желаний, увы, новых никаких больше нет.

Ваша Амалия Фондаминская

<На полях первой страницы> Если у Вас есть в голове гениальный проект, продайте его за 1 ф<ранк> и 1 милл<он> для меня, пожалуйста. Мне необходимо, чтобы Вы Ваше обещание сдержали, пока я жива. Я же его Вам завещаю, и он будет лежать на Ваше имя.


<Далее рукой И.И. Фондаминского>

Дорогой Петр Моисеевич, А<малия> О<сиповна> изображает положение пессимистичнее, чем оно есть: эта неделя прошла лучше, чем предыдущая. I. Горловик нашел известное улучшение и что тоже важно: А<малия> Ос<иповна> сама видела горло и убедилась, что Азимур <sic> говорит правду. II. Сделали анализ крови, кот<орый> дал благоприятные результаты: за эти два месяца произошло улучшение состава крови. III. Легкое на слух показывает тоже улучшение. Завтра будет радиоскопирование. Всю эту неделю А<малия> О<сиповна> спала и ела – рвота была только 1 раз. Завтра будет взвешиваться. Пока не падает t° и самочувствие не улучшается. Зато прошли глаза. Словом, мы с Ив<аном> Ив<ановичем> настроены оптимистично, а окружающие волнуются меньше. К сожалению, Як<ов> Ос<ипович> хочет, чтобы Ам<алия> Ос<иповна> после 1-ой серии уехала на юг и не проделала 2-ой серии51. Ужасно жалко, что Вас не будет здесь: без Вас мне труднее справиться с очень неуравновешенной средой.

Целую Вас.

Ваш И. Ф<ондаминский>

Фондаминский – Рутенбергу

3 IV 1935


Дорогой Петр Моисеевич,

Эта неделя прошла без больших перемен. Попробовали дать маленькую дозу лекарств против кашля (А<малия> О<сиповна> об этом не знает!) – спала несколько ночей, но снова началась рвота. Приходится прекратить – значит, опять бессонные ночи. Ест как когда. С удовольствием ест «осетрину по-русски» от Корнилова. Стала худенькой-худенькой. Когда ей очень плохо, говорит, что хочет только одного – умереть (только мне!). Но когда я предлагаю к<акое>-н<ибудь> лечение новое, очень охотно идет на него – значит, допускает спасение. Объективно на него никаких надежд нет – сегодня мне умный доктор, лечащий ее, сказал: 1/1000 шанса. Погода уже весенняя, но я не спешу с переездом в Serves. Думаю раньше июня не тронемся и только в том случае, если не будет резкого ухудшения. Письму Вашему очень обрадовалась. Пишите ей аккуратно. В доме у нас тишина и порядок. Я держусь совсем крепко.

Целую Вас.

Ваш И. Ф<ондаминский>

Фондаминская – Рутенбергу

Париж, 12 avril 1935

130 av. de Versailles


Милый дорогой Друг,

Наконец-то я прозрела, и хотя мне запрещено писать и читать, решила Вам написать и думаю, хуже не станет. Ухо Ваше не от толщенья болит, а от болезни, и лечить его необходимо, а Ваши 4 1/2 кило Вы должны мне по почте послать52. Берите пример с Мильерана53. Даже во время войны вставал, легко завтракал и целый час гулял. А какие мысли хорошие приходят по утрам и сколько энергии дают на весь день. Ему 77 лет, а фигура на 35. Вот и Вы чтобы были такой.

В<ладимир> М<ихайлович Зензинов> и Ил<ья> Ис<идорович> пишут Вам обо мне. Хочу только сказать, что, повернутая во мрак, я стала впадать в меланхолию, и мне стало казаться, что и маленькие, и большие муки надоедают. Ну, довольно о болезнях. Желаю говорить о фрейлехере54 денег. Мне пришла вот уж целый месяц блестящая мысль: если мне что-нибудь захочется, то просто покупать на Ваши деньги, т. е в баловствах перейти на Ваше иждивение. Уже давно мне понадобилось одеяло. Я его заказала, сказала, что деньги есть. Мне его купили, стоит оно 275 fr., а я до сих пор их уверяю, что деньги будут. От покрышки я пока отказалась. Стала уверять, что мне ни за что ее не надо. В слишком большую авантюру без Вашего согласия пускаться не решилась. Если Вам мой план нравится, пришлите одобрение и денежки, но на мое имя, и я им всем нос утру55. Пишу об этом я Вам с очень легким сердцем. Думаю, что Вы переехали в Ваш новый дом. Дай Бог Вам в нем здоровья, счастья и всего, всего хорошего.

Пишите. Я надеюсь, что и я смогу писать.

Ваша нахальная дуреха Амалия Фондаминская

Фондаминский – Рутенбергу

15 IV 1935


Дорогой Петр Моисеевич.

Получил 200 ф<ранков>. От всей души благодарен Вам. Пусть Вас не удивляют мои финансовые трудности – приходится тратить громадные деньги. Каждый день бывают доктора – в иные дни по 3 доктора (горло, глаза и легкие). В марте ушло около 10 т<ысяч> фр<анков> на докторов… Что произошло за эту неделю? Одно явление положительное: анестезия горла продолжает действовать. Последний сеанс дал три дня анестезии (некоторая чувствительность остается, но терпимая). Если распространение болезни в горле (что находит Hautant) не парализует анестезии, то можно надеяться, что А<малия> О<сиповна> будет избавлена от горловых болей (чего мы боялись больше всего). Всю неделю болели глаза (вероятно, от ослабленного организма). Бедная А<малия> О<сиповна> днями лежит с завязанными глазами. Пробовали применить новое лечение легкого (вспрыскивание, вытяжки). Но оно дало такую страшную реакцию, что пришлось его оставить. Когда темпер<атура> высокая (до 39), А<малия> О<сиповна> лежит в полузабытьи. По утрам А<малия> О<сиповна> бывает бодра, т. е. с ней можно говорить несколько минут. Ухаживают за ней сестра56, Е.А.57, Любовь Серг<еевна Гавронская> и я (часа два сидит Марья Абр<амовна> Вишняк). Остальные видят ее только изредка и по несколько минут. Верит ли А<малия> О<сиповна> в выздоровление? Думаю, что нет. Но все-таки она очень хотела видеть священника из Брайтона, о кот<ором> много писали газеты и который лечит больных. Он случайно был в Париже, и нам удалось привести его к А<малии> О<сиповне>. Это посещение дало ей большое утешение, но улучшения здоровья пока не видно. Ваше последнее письмо доставило ей много радости – пишите ей. Сам я абсолютно не теряю головы, но надежды на спасение у меня нет. Держусь изо всех сил.

Крепко Вас целую.

Ваш И. Ф<ондаминский>

Фондаминская – Рутенбергу

Paris, 19 avril 193558

130 av. de Versailles


Дорогой Друг Петр Моисеевич,

постараюсь описать Вам свое времяпрепровождение. В 7 ч<асов> утра после последнего приступа кашля мы переходим ко дню. Если ночью приступы кашля каждый час и за этот час засыпаю – ночь считается хорошей; если к<аж последние ночи – в одну заснула в 5 час<ов>, а <в> другую – <в> 3 – это плохо. Утром весь туалет происходит в постели. Вставать больше нет сил. Уход за мной хороший. К 10–11 кончаю его. Сегодня был горловик-кудесник и заворожил горло еще дней на 12 на этот раз. Если приходят гости, то принимаю их по 5 минут и только по утрам. Весь день при мне неотлучно дежурит И<ван> И<ванович>, сестра, Ел<ена> Алекс<андровна? еевна?> или Любовь Сергеевна, которая за болезнь мою стала опять человеком. У меня прекрасный врач, который без лекарств сумел вызвать аппетит, но есть мне очень трудно и мало сил стараться. Доктора все довольны и надеются на улучшение, но все говорят, что надо потерпеть. Все говорят, что сейчас ник<аж нельзя при моей слабости проделывать лечение у Ив<ана> Ив<ановича>, а он хочет, чтобы просвечивание было в неделю 3, а потом 3 недели отдыхать. Он сердится на нас, что мы этого не делаем.

Вот, дорогой Петр Моисеевич, моя жизнь. Любви и ласки вижу вокруг себя без конца. Но жалуюсь, что мало еще. Глаза мои поправились. Попросила у Вас денежки, и совсем не стыдно, и жду их с нетерпением, конечно, если Вам не жалко будет их прислать.

Жду от Вас вестей о Вашем ухе и о Вашей новой квартире. Страшная Палестина, в которой для Петра Моисеевича нет прислуги. Пожалуйста, не поленитесь мне и напишите письмо длинное и хорошее, а я буду стараться поправиться и, правда, к будущему году попасть в Палестину.

Будьте здоровы. Всего хорошего.

Ваша Амалия Фондаминская

<На полях> Темп<ература> все держится выше 38.


Фондаминская – Рутенбергу

Париж, 26 avril 1935

130 av. de Versailles


Дорогой Петр Моисееич,

Спасибо Вам за шикарный подарок, а главное за свободу действий. Я, конечно, не буду злоупотреблять, но само чувство свободы очень приятно.

После одеяла у меня очистился большой капитал, и думаю, мне хватит его надолго.

Я очень хотела послать Вам телеграмму к Пасхе, но при семи няньках… так ничего и не вышло.

Буду ждать дальнейшего описания сейдера59. Думаю, что у Вас было очень приятно.

К<аж живется Вам в Вашем новом доме? Напишите обязательно. Правда ли, что на Кармеле живут злые мухи и они больно кусают?

Придется Вам много купить с Вашими племянниками и прислать мне по крайней мере 6 кило. Эти кило мне необходимы, я очень похудела. Стала тоненькая и все говорят, что красавица. Глаза с синичками занимают поллица60. Бунин говорит <:> просто архангел. Я решила назваться Марией де Плессис в 53 года и взимать за вход по франку61. Прямо о красе моей легенда ходит. Придется послать Вам свою карточку. Сама же я уж очень давно в зеркало не смотрелась и в красу не верю, но не желаю в зеркале этому неверию найти подтверждение, в него не смотрюсь, а красавицей себя называю.

Письмо выходит не очень скромным, но ничего – при том же я богата, а богатство портит.

С постели я совсем не подымаюсь и для уборки комнаты меня переносит Илья Ис<идорович> на руках. С новой сестрой жизнь моя стала очень приятной. Уход замечательный. Опять хвастовство. Она называет меня Иовым <sic>, т. к. за все ее пребывание при абсолютно бессонных ночах не слыхала ни одной жалобы. Будто ночью только говорю, что хочу спать – это когда очень мучает кашель. Вам же я жалуюсь и говорю, что болезнь моя тяжелая. Всегда на фоне дурноты. Ведь очень трудно, а в еде все дело – стараюсь, но для старания мало сплю. Я ничего не читаю и единственно это по пятницам пишу Вам письма. Если Вы письма не получаете, то вина не наша, а аэроплана. Ни одной пятницы не пропустили.

Никак не может установиться погода. Все холод и дожди. Хотят при хорошей погоде везти меня в St Cloud на дачу. Я на этот счет мнения не имею. Мне все равно. Глаза мои прошли. И вот сегодня неделя к<аж спит горло. Могла бы петь, если бы был аппетит.

Когда собираетесь Вы в Европу? И<лья> Ис<идорович> думает, что скоро, я я думаю, что не раньше осени? Не знаю, где буду к тому времени, но если на этом свете, то обязательно приедете ко мне? Правда ведь <?>

Будьте благополучны, дорогой Друг. Пишите.

Ваша красавица А. Фондаминская

Фондаминская – Рутенбергу

Paris, 3 mai 1935

130 av. de Versailles


Мой милый, дорогой друг,

Вы подарили мне ручку, и вышло, что Вам ею пишу. Я, согласно Вашему желанию большому и, увы, моим маленьким силам, буду стараться поправиться. Хочу тогда, чтобы свозили Вы меня в большой Hotel в Иерусалиме, и с самого верху буду смотреть вниз.

Т.к. у меня нет голоса и я не могу говорить, то есть у меня сильное желание поговорить. Так бы и проговорила целый день и хочу… хочу выбрать Вас жертвой и говорить буду, чтобы меня не перебивали. Хорошо?

Поздравляю Вас с новосельем и желаю Вам от всего сердца счастья, благополучия и здоровья. Постараюсь к Вам в гости поехать. Нашлась ли в Палестине для Вас прислуга? Давно Вы мне не писали о здоровье.

Для меня неделя была разная Большая Тема, но спала три ночи. Две последние хожу, но тоже не без сплошной бессонницы. Иногда кашляю по 4 ч<аса> без перерыва, вот и превратилась в скелет. Даже противно.

Денежки мои, к<аж говорила одна еврейская дама, целы и невредимы. Пока.

У нас тоже весна – третий день светит солнце, но греет пока мало. В доме порядок полный и уход за мной идеальный. Будьте здоровы и благополучны, дорогой, милый Петр Моисеевич.

Ваша дуреха Амалия Фондаминская

Фондаминские – Рутенбергу

Paris, 10 mai 1935

130 av. de Versailles


Милый, дорогой Петр Моисеевич, прошла эта грустная неделя, и мне все грустно, грустно. Посылаю Вам, дорогой друг, свой грустный, но нежный привет avec le plus beau sourire62, который у меня есть. Будьте здоровы и благополучны. Ваша Амалия Фондаминская.


P.S. Даже der wunderschöne Monat Mai63 не принес мне облегчения.

<На обороте письма Амалии Осиповны>

10 V 1935


Дорогой Петр Моисеевич,

Эта неделя прошла без больших перемен. Общее впечатление, что А<малия> О<сиповна> слабеет и теряет в весе. Она стала совсем худенькой, только лицо еще сохранило свой прежний вид. На следующий раз мы пришлем Вам ее несколько карточек. По настоянию окружающих, позвали еще одного специалиста по легким, но он ничего не придумал. Пока еще холодно, и мы не думаем о переезде. До нас дошли слухи, что Вы приезжаете сюда в июне – это было бы очень хорошо. А<малия> О<сиповна> очень грустная, и нет способа ее развлечь. Только любовь и внимание друзей ее утешают. Очень хочется, чтобы Вы ее еще повидали. Будьте здоровы. Пишите.

Целую Вас, Ваш И. Ф<ондаминский>

Фондаминские – Рутенбергу

Paris 17 mai 1935

130 av. de Versailles


Дорогой друг,

Так и случилось еще до получения Вашего письмао денежки растратила, но суммы оставшейся хватит до Вашего приезда. Я уж давно слышала, что в июне Вы приедете в Париж, но про Вас я верю, только когда Вы сами пишете. Никаким рассказам не верю. Я, конечно, буду в Париже, ибо слаба так, что когда переносит Илья Ис<идорович> в соседнюю комнату, то кружится голова. У меня катастрофа с едой. Натура моя отказывается принимать пищу. Доктора работают изо всех сил – стараются. Рвоты ежедневные. Не знаю, кто кого победит: натура моя или я. На этом и кончаю и шлю Вам сердечный привет.

Ваш Махатма Ганди.

<На обратной стороне рукой И.И. Фондаминского>

Дорогой Петр Моисеевич,


Неделя была плохая. Была консультация с врачом по туберкулезу легких – разумеется, она ничего не дала, но разумеется, врач предложил попробовать новые лекарства (что же иное может предложить врач?) – в результате неделя тошноты и рвоты. Надеюсь, что на этот раз это окончательно убедит докторов и они не будут повторять опытов с лекарствами. В общем, она все слабеет. И тем не менее «чудо» возможно – болезнь может сама остановиться. Если чуда не произойдет, то долго А<малия> О<сиповна> этого состояния выдержать не может (без сна и пищи). Потому, если хотите еще ее увидеть, поторопитесь с приездом. Известие о Вашем приезде ее очень обрадовало. Помимо докторов, мы применяем еще одно лечение (без лекарств) – но это скорее в области гипноза, и я пока об этом не рассказывал Вам. Если будут результаты, сообщу.

Целую Вас, Ваш И. Ф<ондаминский>

Фондаминский – Рутенбергу

24 V 1935

Дорогой Петр Моисеевич,


А<малия> О<сиповна> быстро слабеет. Если не произойдет чуда, она долго не протянет. Всю эту неделю она совсем не ела – ничего! Выпивает 2–3 чашки чая с лимоном и кусочком сахара, и это все. Всякая другая пища вызывает немедленную рвоту. Доктора объясняют это состояние общим отравлением организма и перерождением печени. Но толком никто ничего не знает. Да это и не имеет значения, ибо никакое лечение невозможно – всякое лекарство вызывает страшную реакцию. Ей применяют искусственное питание, но на нем долго продержаться нельзя. И, действительно, она худеет и слабеет со дня на день. Хотела Вам написать сегодня несколько строк, но отложила до завтра из-за слабости. Но она не сознает своего положения, и настроение ее не такое мрачное, как раньше. Чем это объясняется? Возможно, что это обычное явление у туб<еркулезных> больных. Но возможно и другое: к ней приходит одна женщина-врач (это секрет), кот<орая> имеет к<акую>-т<о> «силу» в руках. Кладет ей руки на грудь и уверяет, что легкое быстро поправляется. И, действительно, темпер<атура> упала (до 37.9), кашель стал легче. Во всяком случае, хорошо то, что А<малия> О<сиповна> верит в это лечение и строит на нем некоторые надежды. Лежит она, окруженная общей любовью и заботой. И это ее радует и ободряет. Я держусь совсем хорошо, и в доме полный порядок. Посылаю Вам пока две карточки – скоро пришлю еще. Постараюсь, чтобы она успела еще написать Вам несколько слов.

Целую Вас крепко.

Ваш И. Ф<ондаминский>

<На полях> Карточки сняты две недели назад – теперь она совсем на них непохожа.


Фондаминский – Рутенбергу

28 IX1935

Дорогой Петр Моисеевич,


Только теперь вернулся в Париж и мог принять меры, чтобы достать нужные 100 фунтов. Надеюсь через несколько дней вручить их Вишняку. Делаю это не только по Вашей просьбе, но и потому, что меня самого тяготит долг, сделанный без Вашего согласия (100 фунтов Якова Осиповича). Но я Вас очень прошу не настаивать на скорой уплате остальных 200 фунтов. Это мне совершенно невозможно. И, вообще, я прошу Вас считать эти 200 фунтов моим моральным долгом и не связывать меня сроками. Сам я постараюсь погасить долг, как было условлено.

Я съездил в Германию, работаю и чувствую себя бодро.

Очень буду рад, если Вы со мной повидаетесь при приезде.

Крепко Вас обнимаю.

Ваш И. Фондаминский

Фондаминский – Рутенбергу

6 VIII 1936


Дорогой Петр Моисеевич.

Ждал Вашего приезда и потому не писал Вам по одному делу которое требует Вашего решения. Но Вас нет, и потому пишу Вам. При последнем нашем свидании Вы поручили мне передавать Ал<ександру> Фед<оровичу Керенскому> по 10 фунтов в месяц. Относительно срока Вы сказали: «Пока на 6 месяцев, а о дальнейшем мы поговорим при следующем свидании». Я внес Ал<ександру> Фед<оровичу> 60 фунтов за месяцы февраль-июль. За август я не внес, ожидая Вашего приезда. Каково будет Ваше распоряжение? От себя могу сообщить, что издание «Новой России»64 и работа в Париже (собрания, выпуск двух книг65) возродили А<лександра> Ф<едоровича>. Он бодр, энергичен и успешно работает. Может ли он прожить без этих 10 фунтов, я судить не берусь. Знаю только, что в «Новой России» он ничего не получает.

Не хотите ли, чтобы я Вам посылал эмигрантские новинки на книжном рынке (их очень мало)? Если хотите, ассигнуйте для этого 1 фунт.

Я живу бодро. Много работаю. Рад буду Вас увидеть. Сообщите, когда думаете быть в Париже.

Обнимаю Вас.

Искренне любящий Вас,

И. Ф<ондаминский>

__________________________________________________

1. В основе данной главы лежит наша публикация, см.: Хазан 2008b: 201-28.

2. Надежда, умирающая, по обыкновению, последней, породила после гибели Фондаминского слухи о том, что он жив. 9 мая 1944 г. М. Цетлин писал Г. Струве:

До меня дошли слухи, что И.И. Фондаминский-Бунаков жив и находится в Германии в концентрационном лагере и будто бы там же, где находится Ф.А. Степун. При этом мне говорили, что получили известие об этом Вы. Так ли это? Это было бы большой радостью, т. к. мы опасались худшего и боялись, что его уже нет в живых. Очень прошу Вас сообщить мне все, что Вы знаете о Фондаминском (HIA G. Struve Papers. Box 43. Folder 43-1).

3. Книга В. Зензинова была написана в сибирской ссылке, куда он был сослан в 1911 г. Зензинов жил в Индигирской тундре, в поселке Русское Устье, который в ней и описал, см.: Зензинов 1914; переиздана в эмиграции: Зензинов 1921. Любопытно, что впоследствии, в советское время, на его материал опирался географ И. Забелин (Забелин 1958), разумеется, не называя табуированное в Советском Союзе имя эмигранта.

4. Яков Борисович Полонский (1892–1951), журналист, литературовед, библиограф. См. о нем: Адамович 1951: 8.

5. Нужно: М<ихаилу> О<сиповичу Цетлину>; Руднев указывает инициалы его жены – Марии Самойловны.

6. Разные авторы называют разный год рождения Фондаминской (или заменяют его знаком вопроса). Амалия Осиповна родилась в 1882 г.: в нижепубликуемом письме от 26 апреля 1935 г. она пишет, что ей 53 года.

7. У Калонимоса Зеева (Вульфа) Высоцкого (1824–1904) был сын Давид и три дочери, которые вышли замуж за Осипа Цетлина, Рафаила Гоца и Ошера (Иосифа, Осипа) Гавронского (последний – отец Амалии), мать – Гавронская Любовь Вульфовна (Васильевна) Гавронская (урожд. Высоцкая; 1845–1930); их дети стали крупными деятелями российского революционного движения, членами партии эсеров, и громадные наследственные суммы пошли на нужды революционной борьбы.

8. ‘Ребенок благородных кровей оказался в тюрьме…’ (нем.).

9. Другой член Боевой организации, Б.Н. Моисеенко, сделал Амалии предложение. Узнавший об этом Савинков отреагировал на поведение Моисеенко, которое ему казалось недостойным, весьма своеобразным способом: решив проучить человека, вознамерившегося разрушить семейный покой друга, он однажды ночью (конец 1910 г.) высадил его из машины на окраине Парижа. В своем письме Фондаминскому Моисеенко жаловался на Савинкова:


Передайте Амалии Осиповне, что это первый случай для приложения ко мне мерок эстетического аристократизма, но что я этого не боюсь (цит. по: Городницкий 1995: 237-38).


Кстати, Фондаминский был одним из тех, кому Савинков написал с Лубянки (см.: Савинков 1926: 7-10). В письме, датированном 19 ноября 1924 г., он упоминал Амалию и ее брата Бориса Осиповича:


Милый мой Илюша, хожу по камере и вспоминаю вас и Амалию и всегда дорогого Б<ориса> О<сиповича>. Пусть вы все отреклись от меня, как это торжественно и всенародно сделал Д<митрий> В<ладимирович> <Философов>. Я-то от вас никогда не отрекусь – 20 лет из жизни не выкинешь, да и не видел я никогда ничего от вас плохого, а только хорошее (там же: 10).


10. Ср. в дневнике познакомившейся с Фондаминскими в те годы З.Н. Гиппиус: «Савинков и Фондаминский после Азефа <…> сочли своим долгом возродить боевую организацию», Фондаминская – «вне “партии”, но нелегальная» (Гиппиус 2001-06, VIII: 112).

11. Любовь Сергеевна Гавронская – belle-soeur Амалии, жена ее старшего брата Бориса Осиповича Гавронского (?-1942, погибла в Аушвице).

12. Это не совсем так. В другом своем письме, к Н. Тэффи, написанном раньше, 19 ноября 1932 г., Цветаева, имея в виду Амалию Осиповну, рассказывала:


Весь вечер беседовала о Вас с дамой – имени которой я не знаю, она знает всех и двоюродная сестра Цейтлиных <sic> (маленькая, черная, оживленная, худая, немолодая) – о Вас: о Вашем творчестве, нраве, подходе к событиям и к людям <…> (Цветаева 1994-95, VII: 437).


13. Смерть премьер-министра и главнокомандующего Вооруженными силами Польши маршала Юзефа Пилсудского (1867–1935) совпала по времени со смертью Амалии.

14. NUL M.S. Zetlin Collection. Arc Ms Var 401/7.

15. Из восьми участников лишь двое – М. Цетлин и В. Зензинов, имели отношение к партии эсеров. Наиболее объемные воспоминания, включенные в данную книгу, принадлежали 3. Гиппиус. Несмотря на это, H.H. Берберова в своих мемуарах «Курсив мой» с не особенно уместной язвительностью и явной недоброжелательностью писала:


Третья легенда <первые две, приводимые мемуаристкой до этого, относились к В. Зензинову и И. Фондаминскому> этой квартиры касалась А.О. Фондаминской, женщины тихой и приветливой. Считалось, что она необыкновенно хороша собой, умна и поэтична. Поэтичного в ней было разве только то, что в то время, как жены других редакторов журнала работали швеями, она ничего не делала. Когда она умерла, Фондаминский издал сборник ее памяти, где несколько их знакомых, члены партии с.-р. и другие, написали о ней свои воспоминания. Главная часть книги была написана Зензиновым (Берберова 1996/1969: 345).


16. Первая часть ее очерка, под названием «Негасимая свеча (Памяти Амалии Фондаминской)», была первоначально опубликована в газете «Последние новости» (1935. № 5203. 22 июня. С. 4).

17. См. современную перепечатку с послесловием и примечаниями Е.Б. Белодубровского: Старое литературное обозрение. 2001. № 1 (277). С. 9–11. В послесловии, где допущена опечатка (Фондаминская умерла не в 1932, а в 1935 г.), публикатор делает следующее предположение:


<…> облик Амалии Осиповны по-видимому отразился в Александре Яковлевне Чернышевской – маленькой женщине «с синими глазами», устраивающей литературные четверги с чаем – из романа «Дар», который он как раз начал сочинять в тот приезд в Париж (С. 10).


В письме от 27 декабря 1934 г. одному из редакторов «Современных записок» В.В. Рудневу, жена которого, Вера Ивановна, ухаживала за больной Фондаминской, В. Набоков особенно благодарил за «сведения о Амалии Осиповне» и писал, что будет «всегда благодарен за таковые и впредь» (Аллой 1992: 277).

18. Архимандрит Лев (Луи Жилле; 1893/1892-1980). Родился в Saint-Marcellin (Isere, France), изучал философию в Париже, математику и психологию в Женеве. Перешел из католицизма сначала к униатам, а затем, в 1928 г., – в православие. Был настоятелем первого франкоязычного православного прихода в Sainte-Genevieve-de-Paris. Преподавал французский язык в Свято-Сергиевском православном богословском институте в Париже. Некоторое время служил в церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Париже, основанной матерью Марией (Скобцовой). В 1938 г. переехал в Лондон, где окормлял Содружество св. Албания и преп. Сергия. Скончался в Лондоне. Писал также под псевдонимом «Монах Восточной Церкви». См., напр., его книгу «Иисус Назарянин по данным истории» (Париж: YMCA-Press, 1934), рецензию на нее игумена Кассиана (Безобразова) см. в ж-ле «Путь» (1935. № 48. С. 73–7).

19. ‘опыт’, ‘эксперимент’, ‘переживание’ (англ., фр.).

20. По всей видимости, речь идет о той самой англичанке, которая упомянута Зензиновым в приводившемся выше фрагменте из его мемуарного очерка.

21. ‘разочарован, ‘раздосадован (англ.).

22. Настроение Рутенберга в эту поездку было крайне невеселое и сопровождалось мрачными мыслями, которые он передоверил своему дневнику (некоторые записи приведены в следующей части).

23. Известный отель на Лазурном берегу Франции (мыс Кап дАнтиб).

24. Парафраз евангельского выражения: «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7: 1; Лк. 6: 37).

25. «Шофар» – рог барана или козла (в семитских языках это слово является однокоренным с названием горного барана); используется евреями в качестве музыкального инструмента, в частности, для оповещения о наступлении субботы.

26. Об отношение Рутенберга к субботе см. в V: 1.

27. Пампельмус – плоды дерева (кустарника) из семейства цитрусовых, имеют сладкую мякоть внутри.

28. Фондаминские до этого жили в квартире на 1, rue Chernovitz в Passy, где они поселились в 1906 г., еще в пору своей первой, дореволюционной эмиграции. Одно из стихотворений 3. Гиппиус, посвященных Амалии («Стены», написано 18 декабря 1932 г.), связано именно с этой квартирой; оно завершается такими строками: «Я только близость нашу помню, И солнце в окна, и простор!» (вошло в кн.: Памяти Амалии Осиповны Фондаминской. С. 49). Новая их квартира на Avenue de Versailles Гиппиус не понравилась:


Новая квартира – новое увлечение; и не жаль вот этой старой, долголетней… <…> переезд – спуск с высоты даже не на землю, а почти под землю: новая квартира, как будто в подвале (Гиппиус 1937: 42).


Ср. тот же мотив в воспоминаниях В. Зензинова:


На октябрь <1933> был назначен переезд на новую квартиру. Она <Амалия Осиповна> радовалась перемене, – а во мне новая квартира вызвала почему-то инстинктивную неприязнь. В ней совсем не было солнца! Я не понимал, как можно было бросить квартиру, в которой прожито столько лет, где пережито столько радостных светлых дней, откуда, бывало, мы все вместе любовались на Париж, на зеленые сады внизу, изгиб Сены, радугу над Эйфелевой башней, разноцветные букеты фейерверка темными вечерами 14-го июля. Там был знаком каждый уголок, каждая трещина на потолке, стук каждой двери – жизнь в той квартире, каждый шорох ее, каждое движение угадывалось с закрытыми глазами. А она – она радовалась переезду, как ребенок (Зензинов 1937: 99-100).


Следует, между прочим, сказать, что после смерти Амалии Осиповны Зензинов, будучи человеком одиноким, остался в этой квартире с Фондаминским (см.: Тэффи 1951: 2–3; Яновский 1993/1983: 75; Берберова 1996: 446).

29. Церемония вручения Бунину Нобелевской премии состоялась

9 ноября 1933 г.

30. 24 декабря 1933 г. В.Н. Муромцева-Бунина записала в дневнике:


Сочельник – их. Дрезден.

<…> В Дрездене я ничего не видала. <…> У Степунов бываем, они очень милы и заботливы. Ян с Ф<едором> А<вгустовичем> перешли на «ты». У них живет его сестра Марга. Странная большая девица – певица. Хорошо хохочет (Устами Буниных 1977-82, II: 299).


31. Софья Григорьевна Балаховская-Пети (Petit; 1870–1966), общественный деятель, адвокат, поэт, переводчик; жена французского адвоката и публициста Эжена Пети (Eugene Petit; 1871–1938), который, будучи племянником А. Мильерана, возглавлял его канцелярию в бытность пребывания того на посту премьер-министра Франции (20.01.1920 – 23.09.1920), а затем был генеральным секретарем президентского управления, когда Мильеран стал президентом республики (сентябрь 1920 – июнь 1924). С четой Пети Фондаминские были знакомы еще в пору своей первой эмиграции, см. в дневнике 3. Гиппиус, не особенно стеснявшейся в выражениях, когда речь заходила о евреях (запись от 15(28) января 1908 г.):


Обед у давно пристающей Petit, – амишка – жидовка замужем за франц<узом>. Там Сав<инков>, Берд<яев>, Фонд<аминский> – с женами (Гиппиус 2001-06, VIII: 132).


Обширная переписка Софьи Григорьевны и Амалии Осиповны хранится в архивном собрании Пети в Bibliotheque de Documentation Internationale Contemporaine (Nanterre). F delta Res 571.

32. Очевидно, имеется в виду живший в Париже Георгий (Жорж) Данилович Балаховский (1892–1976), сын брата Софьи Григорьевны Даниила, женатого на сестре Л. Шестова Софье Исааковне Шварцман. В RA нет следов обращения Балаховских к Рутенбергу.

33. Зензинов пишет:


1 февраля 1934 года они уехали в Швейцарию, в горы, в санаторию, пользующуюся мировой известностью, к врачу, имеющему мировое имя (Зензинов 1937:100).


Это письмо, написанное из Парижа, показывает, что в Швейцарию Фондаминские отправились после 18 февраля.


34. Речь идет о сеансах, проводимых И.И. Манухиным.

35. Тема еды – сквозная в письмах – стала для Фондаминской жизненно важной в пору болезни. Ее обычное вегетарианство и всегдашнее равнодушие к еде усугубились в ходе обострения туберкулезного процесса полным отвращением к пище и превратились в одно из главных препятствий к выздоровлению, поскольку ослабевший организм не мог противостоять развитию болезни. Зензинов, касаясь этих деликатных материй, вспоминал:


Она делает над собой героическое усилие – соглашается на осетрину по-польски, даже на ветчину. Но ставит условием, чтобы с ней о еде не говорили. Мы торжествуем. Она, действительно, начинает прибывать в весе – на 450 граммов, на 300, на 200… Но это продолжается недолго. Снова теряет в весе – 200 грамм, 600, 700… (Зензинов 1937:102).


36. Вера Алексеевна Зайцева (урожд. Орешникова; в первом браке Смирнова; 1878–1965), жена писателя Б.К. Зайцева.

37. См. прим. 18.

38. Подразумеваются религиозно-философские собрания в доме Фондаминских или в рамках организации «Православное дело» (77, rue Lourmel), на которых присутствовали Г.П. Федотов, мать Мария (Скобцова), H.A. Бердяев, К.В. Мочульский, Ф.Т. Пьянов и др.

39. 11 февраля датировано письмо В.В. Руднева Рутенбергу, в котором он сообщал (RA):


Сообщаю, пользуясь случаем, последние вести от Фондаминских. Неделя прошлая была не очень плохая, хотя донимает кашель и временами повторяется рвота.

Послезавтра – последнее, слава Богу, просвечение у Манухина. Очень хочется, чтобы после этого был устроен консилиум.


40. Ср. в письме Зензинова Рутенбергу от 18 февраля 1935 г., в котором он пишет о расходах из рутенберговского «фонда» (RA):


Настроение ее <Амалии Осиповны> прежнее – она все так же светла и мужественна. Купил ей две камелии по ее заказу, преподношу ей разные мелкие подарки – она всему очень радуется и, конечно, догадывается, откуда все это идет.


41. Месяц и год определяются по контексту.

42. Наталия Николаевна Степун (урожд. Никольская;? – 30 июня 1961), жена философа и писателя Ф.А. Степуна. Сам Ф.А. Степун знал Фондаминских с 1902 г., еще по Гейдельбергу, где они вместе учились. Однако настоящая их дружба началась в эмиграции, ей во многом способствовало издание журнала «Новый град», в редколлегию которого, помимо Степуна и Фондаминского, входил еще Г.П. Федотов. Степуны, которые жили в Германии, неоднократно и подолгу гостили у Фондаминских в Грассе и стали по-настоящему близкими им людьми. Как было сказано выше, воспоминания Степуна об Амалии Осиповне включены в кн. «Памяти Амалии Осиповны Фондаминской» (С. 51–67). Амалия Осиповна перевела на английский язык роман Степуна «Николай Переслегин» (издан не был).

H.H. Степун приехала для ухаживания за Фондаминской вечером 6 марта и пробыла у них три недели, см. в письме Зензинова Рутенбергу (RA):


Сегодня вечером должна приехать Наталия Николаевна Степун, будет ухаживать за А<малией> О<сиповной>, у них же и поселится; пробудет три недели. А<малия> О<сиповна> и Илья Исидорович ее приезду очень радуются.


43. ‘Она столь мила, что необходимо облегчить ее страдания’ {фр.).

44. ‘красивой улыбке’ {фр.).

45. ‘несчастий’, ‘страданий’, ‘бед {идиш).

46. Описка: нужно – mars.

47. Речь идет о болях в горле, которые Амалия Осиповна сравнивала с режущей бритвой. Зезинов вспоминал:


Физические ее страдания были очень велики. «Как будто бритвой горло режут…» (Зензинов 1937:102).


48. Ср. у Гиппиус:


Ноябрь… Декабрь… Амалия выздоровела? Нет, далеко не совсем, говорит доктор (русский специалист) <Манухин>, который с большим трудом вывел ее из острого периода столь серьезной болезни. Еще бы не с трудом, – при характере Амалии: она и тут стремилась действовать по-своему, не подчиняясь требованиям врача: а у него, кстати сказать, свой был характер, и между ними, доктором и пациенткой, все время как бы шла глухая борьба.

Не прекратилась и тогда, когда Амалия «выздоровела». На новую квартиру, поздней осенью, ее еще «перевезли»; но она быстро вошла, со всеми деталями, в свой прежний образ жизни; выезжала во всякую погоду (а какие это были слякотные осень и зима!), слышать не хотела ни о лечении, ни о режиме, и твердо установила дальнейшие свои планы. Доктор протестовал, категорически восстал и против плана ехать ранней весной в Грасс, указывал на постоянную возможность возвращения болезни, при всех этих условиях: Амалия осталась непоколебима. На категоричность протестов отвечала тою же категоричностью: она «выздоровела»! И такая была у нее сила… внушения, скажем, что окружающие, самые близкие, не то поверили ей, не то, от привычки не спорить – не спорили; во всяком случае не очень беспокоились; и конфликт пациентки с врачом их мало тревожил. Действовала и ее веселость; очень довольна была новой квартирой: – «я тут как в раю» – написала мне раз в записочке (Гиппиус 1937: 42-3).


49. Яков Осипович Гавронский (1878–1948), брат Амалии, врач; член партии эсеров, см. о нем: Вишняк 1954: 81, 83.

50. Декоративное растение из рода рододендронов (семейство вересковых).

51. Ср. в письме Зензинова Рутенбергу от 6 марта (RA):


Слышал я, что в отдельном разговоре с Марией Самойловной <Цетлин> Леметр высказывался за немедленный отъезд в теплый климат, но Илья Исидорович об этом и слышать не хочет.


52. Наверное, Рутенберг писал до этого Фондаминской о необходимости сбросить лишний вес – мотив нередкий в его письмах разным корреспондентам, см., например, в приводившемся письме М. Горькому от 20 июля 1934 г. из Лондона (II: 3).

53. Александр Мильеран (1859–1943), французский социалист-реформист; в 1920-24 гг. президент Франции.

54. От немецкого: Freileihe – ‘свободная ссуда', ‘одалживание!

55. Ср. в письме Зензинова Рутенбергу от 24 марта 1935 г. (RA):


Благодаря Вам стараюсь ее всячески баловать. Вчера ей вдруг пришло желание иметь новое чистое одеяло. «– Я напишу Петру Моисеевичу, он мне пришлет деньги и тогда куплю себе одеяло…» Только сегодня я узнал об этом, но сегодня воскресенье – завтра же куплю ей одеяло, какое она хотела, и ей скажут, что это от Вас. Она будет счастлива!


56. Сестра милосердия А. Яшвиль, одна из авторов посмертных воспоминаний об Амалии.

57. Елена Алекс<андровна? – еевна?>, сестра милосердия (см. также ее упоминание в следующем письме Фондаминской).

58. Это письмо пришло в одном конверте с письмом Зензинова, который писал (RA):


Пишу из квартиры А<малии> О<сиповны>, чтобы вложить эту записку в письмо А<малии> О<сиповны>, которое А<малия> О<сиповна> сейчас Вам пишет и которое я пойду сейчас сдавать на почту. Знаете ли Вы, что только Вам А<малия> О<сиповна> сейчас и пишет?


59. Ритуальное пасхальное застолье у евреев.

60. Ср. в воспоминаниях Зензинова:


Умирала и умерла она фактически от голода – на 28-ой день голодания. Личико ее стало маленьким, глаза большие, все глубже уходящие внутрь. За месяц до смерти они стали необычайно лучистыми, всех поражали своей красотой (Зензинов 1937:103).


61. Амалия Осиповна намекает на знаменитую куртизанку Марию Дюплесси (наст, имя Альфонсина; 1824-47), умершую от туберкулеза. Дюплесси была любовницей многих выдающихся людей: Дюма-сына (который под именем Маргариты Готье вывел ее в «Даме с камелиями», 1848), Ф. Листа и др.

62. ‘с самой красивой улыбкой (фр.).

63. чудесный месяц май’ (нем.).

64. «Новая Россия» – двухнедельный журнал, выходивший в Париже под редакцией А.Ф. Керенского (1936-40; вышло всего 84 номера).

65. Имеются в виду две книги Керенского, вышедшие в 1936 г. в парижском издательстве «Payot»: «La vérite sur le massacre des Romanov» (с предисловием Bernard Pares) и «L’expérience Kerenski».

Часть VI

Несостоявшийся герой?

(О последних годах Рутенберга)

Рутенберг удивительно цельный человек с здоровыми нервами…

А. Яковлевич1

Веселым никогда не бываю. Веселости у Господа Бога на мою долю не хватило.

Из дневника Рутенберга (запись от 14 марта 1932)
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)

Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)
Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)

До сих пор речь в основном шла о Рутенберге-деятеле, Рутенберге-герое, жившем в мире, как выразился бы Ф. Достоевский («Скверный анекдот»), «коловращения идей» и пытавшемся найти этим идеям практическое применение. Пусть не всегда его активность увенчивалсь лаврами победителя, но почти всегда сопровождалась колоссальной энергичностью его натуры, деловой предприимчивостью и волевым напором. Деятельная сторона рутенберговской личности при таком портретировании естественным образом оказалась выдвинутой на передний план. Ограничить, однако, этой стороной сложный и неодномерный во многих отношениях, и прежде всего в психологическом, феномен Рутенберга значило бы обеднить его целостный облик. Между тем написанное об этом человеке тем именно по преимуществу и грешит, что до неумеренности выпячивается его активное, деятельное начало и вне внимания остается другой Рутенберг – рефлектирующий, подверженный приступам меланхолии и душевным кризисам. Здесь не следовало бы, конечно, нарушать существующие между «двумя Рутенбергами» пропорции – того, деятельного и энергичного, было гораздо больше, но полностью обойти молчанием существование другого, «подпольного человека», противоположного «фасадному», было бы и неверно, и малооправданно.

Более всего о «подпольном» Рутенберге свидетельствуют его дневниковые записи 30-х гг., не очень, правда, регулярные, но в достаточной мере откровенные, чтобы ощутить разительное несовпадение между внешним и внутренним течением жизни. При всех трудностях и напряжениях – и на это не раз указывалось в нашей книге – чисто внешняя карьера основателя и директора электрической компании в Палестине (и в разные времена – главы ишува) складывалась достаточно успешно: из того многообразия начинаний, за которые он в течение своей жизни брался, ему удалось реализовать наконец своего рода сверхпроект, благодаря которому его имя главным образом вошло в историю еврейского народа и будущего еврейского государства.

В 30-е гг. он стал человеком состоятельным, известность его только росла, он обладал властью над людьми, пусть ограниченной, но вполне реальной (к чему всегда был неравнодушен). По представлениям тогдашней – крайне бедной – Палестины, он относился к числу самых состоятельных людей: жил, окруженный бытовым комфортом, – имел роскошный особняк, куда перебрался в 1935 г., автомобиль2, много времени проводил в Европе, мог позволить себе помогать другим, что зачастую и делал. Среди людей его круга были известные всему миру имена – не станем повторяться: многие из них назывались в ходе нашего повествования. В V: 1 мы стремились показать, что не только жители палестинского ишува, но и жившие в Европе русские эмигранты искали знакомства с ним, его расположения и помощи – материал на эту тему в RA безмерен. Человек в его положении и статусе не мог не испытывать более чем объяснимого удовлетворения и полагать свою жизнь удавшейся.

Между тем ярко выраженный фрейдизм рутенберговских дневниковых записей с непреложностью свидетельствует о внутреннем неблагополучии, которым было пронизано его существование. В каком-то смысле многое в овладевавшей Рутенбергом депрессии объясняется участившимися периодами ухудшения здоровья: выражение «break down» становится с конца 20-х гг. едва ли не регулярным в его речи. Мало радости приносил также кризис, нараставший извне: с одной стороны, молот гитлеровской опасности, перед лицом которой оказалось европейское еврейство, с другой – наковальня английской администрации, не только не торопившейся создать необходимые условия для решения еврейской проблемы, но и всячески препятствовавшей этому. Боясь возникновения в Палестине еврейского большинства, она искусственно сдерживала рост иммиграции. В Белой книге от ноября 1938 г. говорилось о непреодолимых политических, административных и финансовых трудностях, связанных с созданием независимых арабского и еврейского государств. В мае 1939 г. прошла Сент-Джеймсская конференция, на которой планировалось отыскать пути выхода из создавшегося тупика. Конференция окончилась полной неудачей. В соответствии с Белой книгой, опубликованной сразу после нее и названной именем тогдашнего Colonial Secretary М. Макдональда, количество въезжающих в страну еврейских иммигрантов на ближайшие пять лет ограничивалось цифрой 75 ООО. Серьезные запреты накладывались на проведение закупок земли. Белая книга М. Макдональда накануне Второй мировой войны стала серьезнейшим препятствием для спасения сотен тысяч евреев в Европе. Рутенберг, который в сентябре 1939 г. был вторично призван стать главой ишува, столкнулся с проблемами практически неразрешимыми. Это соответствующим образом усугубляло мрачное настроение.

Реакцией ишува на Белую книгу Макдональда были действия организации ЭЦЕЛ против англичан. Как уже упоминалось выше (IV: 2), Рутенберг в определенном смысле поддержал ее идейно и финансово. При этом планы ЭЦЕЛа, выражавшие протест против британской политики, ущемлявшей права еврейского народа, казались ему верными до того момента, когда будет пролита кровь. Сопротивление должно обходиться без террористических крайностей, считал вчерашний террорист, сознававший, какую высокую цену придется заплатить за еврейский экстремизм. Поэтому свою поддержку ЭЦЕЛа он оговаривал только в рамках борьбы, лишенной экстремистских проявлений. Поступившие от него деньги на нужды этой организации были переведены при посредстве д-ра Букшпана (Niv 1965-80, И: 237).

Судя по дневнику, однако, острое недовольство собой и окружающими, приступы одиночества и скуки, сопровождаемые мыслями о самоубийстве, далеко не всегда были напрямую связаны с актуальными политическими событиями или вообще какими-то конкретными внешними раздражителями. Больше того, они не являлись реакцией на удачную или неудачную жизненную полосу: в одном из писем о пропавшем интересе к жизни у Рутенберга имеется знаменательная фраза о том, что к чему бы он ни прикоснулся – все получается. Занятный сюжет: царю Мидасу будто бы надоело превращать обыденную реальность в золотые слитки успеха.

14 марта 1932 г., будучи в Париже, Рутенберг записывает:

Настроение у меня сегодня очень грустное. Т. е. голова и душа ясно и хорошо работают. Веселым никогда не бываю. Веселости у Господа Бога на мою долю не хватило. <…> Грустно мне сегодня. День совершенно необыкновенный. Париж велик и богат. Создание большого прошлого. Он прекрасен. Даже в это мутное и смутное время. И в этом огромном, живущем, разрушающем и творящем городе, вне его, нет ни одного близкого существа. Действительно близкого. Как нелепо жизнь свою устроить. Или рассказать. Какой нелепый продукт нелепого нашего поколения.

Как одиноко и грустно мне сегодня.

С этим перекликается другая запись – от 25 января 1936 г., сделанная, когда он находился в Лондоне. Мотив опостылевшей жизни достигает в ней подлинного апофеоза:

Суббота вечером. Полдня просидел дома без одурманивающей «срочной работы». Читал сыскной роман. Опостыло. Ничего делать не в состоянии. Людей видеть – изнуряет. Душа опустошена. Что делать, что начать с собою, не знаю. Убийственно скучно, невыносимо трудно существовать. Кончать с собою не трудно, но невыносимо скучно. Маленькая сенсация, телеграммы, статьи, плоские надгробные и поминальные речи. Как все это избежать? Как круги на воде после брошенного небольшого камня. Да и кругов не будет, ибо море жизни взбаламучено, мутно.

Condemned life3. Закованный в цепи. Очень тяжелая.

«Успехи» мои еще отягощают все. Если бы жил сконцентриро-ванно, систематично, разумно и несколько подходящих людей подобрал, мир перевернуть можно. Нелепую жизнь людскую осмысленной, немного более достойной сделать. Достойнее, чем детективные романы читать. Но тошно. Неизбежная маска деловитости, бодрости. Обязанность всех успокаивать, ободрять. А кругом все такое маленькое, дурно пахнущее. Включая «больших», хорошие духи употребляющих.

Одиноко жить в одинокой комнате одинокого большого дома среди огромного города, одинокого среди заселенной нелюдными людьми большой земли, одиноко болтающейся среди необъятного для моих лугов, для моей души, огромного мира.

Зачем эта невыносимая тяжесть на моих маленьких плечах? Где, в чем ее ценность, ее смысл? Если могу спрашивать, если могу думать о том, чтобы эту тяжесть сбросить, если могу реально ее сбросить, значит, представляю собою какую-то силу, какую-то ценность, какой-то смысл.

Какой?

Туман в голове, туман в душе. Такой же непроницаемый и удушающий, как бурый, затхлый, непроглядный сейчас туман на лондонских улицах.

В физических и химических лабораториях люди меряют, взвешивают, изучают лондонский туман и рассчитывают суметь очистить его по желанию, по желанию располагать и пользоваться солнечным светом и тьмою. Сумеют ли люди рассеять туман жизни человеческой?

Наука, т. е. мои пытливые, беспокойно ищущие, мечущиеся мозги, говорит, что «человеческие настроения» зависят от состояния желудка, разных гланд, т. е. от качества и состава принимаемых мною пищи и питья, воздуха, звуков, образов, мыслей и т. д.

В том же году, после трагической гибели Гиллеля Златопольского в Париже (см. упоминание о нем в прим. 3 к IV: 4)4, Рутенберг оставляет в дневнике следующую запись (15 декабря):

Счастливчик Златопольский – ему не пришлось заботиться о своей смерти. О ней позаботились другие. Пусть сумасшедший. Но зато посланный избавить его от трудных жизненных расчетов.

Г. Златопольского Рутенберг мог знать по Одессе, куда тот приехал из Киева (о его приезде в Одессу и сделанном на собрании руководящих сионистских органов докладе о том, что происходило в Киеве вообще и в еврейско-сионистском Киеве, в частности, сообщалось в информации одесской «Еврейской мысли» (1919. № 3. 17 января. Стлб. 32) – «Беседа с И. <sic> С. Златопольским»). В № 4 от 24 января той же газеты сообщалось о другой его лекции – «Еврейская культура и Палестина» (Стлб. 25), устраиваемой 27 января комитетом «Тарбут» в помещении Нового театра. Златопольский остался в Одессе, покинутой французскими оккупационными войсками, и вместе с другим предпринимателем, Персицем (отцом мужа его дочери), был арестован захватившими город большевиками.

«Твердая власть» делает первые шаги, пока еще робкие, – рассказывалось об этом в книге эмигрантского автора по истории Гражданской войны на юге России, – вчера начались в городе аресты: между прочим, арестованы известные финансовые деятели Златопольский и Персиц, бывший комиссар города Одессы при гетманском правительстве – Коморный, и целый ряд других лиц (Маргулиес В. 1923: 69).

В эмиграции, куда Г. Златопольский в конце концов попал, он жил в Париже, где скончался 12 декабря, на исходе субботы, после того как 9 декабря в него стрелял Леон Леволь, бывший директор сахарного завода в г. Рибекур, психически больной человек. Смертельно ранив Златопольского в живот, убийца выстрелил себе в висок. Прощание с Златопольским превратилось в гигантский траурный митинг. Позднее его останки были перевезены и перезахоронены в Эрец-Исраэль. Эта смерть, потрясшая своей трагической нелепостью как сионистские круги и русскую эмигрантскую интеллигенцию5, так и все французское общество в целом6, менее всего походила на избавление от земных страданий, какой она представлена в краткой и безнадежно мрачной рутенберговской дневниковой записи.

Рутенберг бывал и раньше – под воздействием депрессивного состояния – склонен поддаваться суицидальным мыслям. По всей видимости, впервые это произошло после убийства Гапона, когда неожиданнно выяснилось, что ликвидация провокатора целиком и полностью лежит на его совести. В книге «Террористы и революционеры, охранники и провокаторы» Л.Г. Прайсман приводит любопытный архивный документ: донесение парижского агента Анашина Рачковскому о встрече Рутенберга с женой Азефа Л. Минкиной в мае 1906 г. Когда об этой встрече стало известно старейшему члену партии эсеров О. Минору, он устроил Минкиной форменный разнос, почему она не сообщила партийным товарищам об этой встрече. На слова последней о том, что Рутенберг переживает тяжелое состояние депрессии и готов покончить жизнь самоубийством, старый партийный зубр ответил, что

это в сущности наилучший способ для него выйти из того положения, в которое он себя поставил, ибо в партии социалистов-революционеров ему больше нечего делать (цит. по: Прайсман 2001: 170).

В дневниках Рутенберга 30-х гг. объяснимая в экстремальных обстоятельствах слабость становится едва ли не привычным мотивом. Дневниковые записи демонстрируют совсем не того решительного и волевого деятеля, который ассоциируется с его именем, а человека опустошенного, мучающегося от одиночества, терзающегося какой-то внутренней болью и душевным дискомфортом. Нельзя сказать, чтобы окружавшие Рутенберга люди так или иначе не подмечали всего этого – для распознания его болезненных состояний не нужно было заглядывать в дневник. Однако гласно и публично тема одиночества, усталости и отсутствия поддержки – коллективно-партийной или частно-приятельской, а в определенном смысле даже изолированного, обособленного существования, впервые возникла только после его смерти. Журналист Ш. Горелик писал в некрологической статье, что руководитель палестинской электрической компании

несмотря на всю свою силу и неиссякаемую энергию был человеком одиноким. Почти все партии считали, что он разделяет именно их идеологию, и рассматривали его как своего члена, как будто бы он был их собственностью. Однако ни одна из них не пошла за ним, так как образ жизни этого человека, как и вся его сущность, были совершенно непривычными для ишува (Gorelik 1942: 3).

Легендарный Рутенберг, выполнивший громадную, в условиях тогдашнего хозяйственного развития Эрец-Исраэль ни с кем и ни с чем другим несравнимую миссию, взваливший на себя груз первопроходца-электрификатора, на самом-то деле ни железным, ни монолитным не был и, как никто другой, нуждался в дружеских контактах и в подпитке моральной энергии от других людей. В своих интимных дневниковых записях он предстает не монументальным скульптурным изваянием, а скорее, если продолжать эту образную параллель, надгробным памятником. Сквозь призму оставленных потомкам записей о себе «супергерой» получает как бы новое психологическое измерение, которое полностью выбивается из узаконенной молвой легенды: могущественный Рутенберг в самом расцвете славы и карьеры, к которому шла на поклон едва ли не вся Эрец-Исраэль, и вдруг – мало вяжущийся с этим образ losera.

Из летучих дневниковых откровений мы узнаем о Рутенберге в известном смысле гораздо больше, нежели из пространных биографических статей, повторяющих хрестоматийные банальности. Оказывается, у президента ишува бывали в жизни минуты, когда он ощущал свою социальную роль как маску, плотно прилипшую к лицу, и от которой желал бы на время, а может, и навсегда, избавиться. В дневнике поражают те мучительные раздумья, которые вроде бы не должны были приходить ему в голову «по долгу службы», как бы вовсе не соответствующие ни образу жизни, который он вел, ни месту, которое в ней занимал, и, стало быть, не мотивированные ничем иным, кроме самих по себе капризных и изломанных душевных рефлексий. Тривиальный вывод о сложности человеческой психики и непредсказуемости душевных парадоксов в случае с Рутенбергом становится экстремально справедливым.

Нас не должна смущать некоторая, что ли, спасительная «литературность» «дневника самоубийцы»: Рутенберг подчас демонстрировал весьма впечатляющее стилевое умение передачи своих настроений. Бурцев в приводившемся выше (V: 2) письме к нему от 30 декабря 1929 г. величал Рутенберга «русским журналистом», «литератором»7. Даже если Бурцев сильно преувеличивал рутенберговский литературный дар, дневник действительно производит впечатление небесталанной медитативной прозы, хотя вряд ли его автор сознательно стремился к беллетризации своей жизни, приданию ей какого-то дополнительного «художественного» эффекта и смысла. Этот подлинно исповедальный монолог, который он по каким-то причинам решился доверить бумаге, скорее всего возникал стихийно-естественно, под давлением искавшей выхода потребности в собеседнике. То, что этим «собеседником» являлся не кто иной, как он сам, ничуть не лишало смысла иллюзию «обратной связи». Во всяком случае, выведение слова вовне, в интимное пространство дневника не отдает у Рутенберга никакой литературной претензией и тем более – позой.

В России сейчас снег, – записывает он 16 декабря 1935 г. – Я помню до сих пор российские звездные ночи. Хорошо и уютно было смотреть на падающий снег и думать всю ночь напролет. Было тихо. А снег падал над всей Россией, к<ото>рую «Царь Небесный исходил, благословляя»8. И теперь когда это вспоминаешь, все кажется не таким. И сам я себе кажусь не таким. А может быть, я не был таким, как казался <?> И мог сделать больше. Гораздо больше.

Склонность к интроспекциям и медитативное™ была вообще присуща его натуре и проявлялась даже в политической публицистике. В одной из статей американского периода, «Сионисты и конгресс» (Di varhayt. 3 августа 1916 г.), посреди «деловой» прозы вдруг возникает неожиданный «лирический» пассаж – едва ли не «дневниковое» признание собственного бессилия перед сложившимися обстоятельствами:

Естественный вопрос.

А что же я сам, который тоже имеет отношение к конгресс-движению, почему я тоже стал критиком?

В течение многих месяцев лично я, по личным мотивам, полностью в своей деятельности парализован. Все, что можно – я уже сделал. А может, не все? Не мне судить.

Мои статьи говорят о моей слабости. Я их пишу не ради критики. Быть может, найдутся другие, которые смогут сделать то, что сейчас так необходимо.

О том же состоянии непреодолимой тоски и потери жизненного тонуса, которое Рутенберг доверяет дневнику, он пишет в письмах наиболее близким ему людям, например Ш.Г. Персиц, дочери того самого Г. Златопольского, с трагическим убийством которого он странным образом связал благостный момент смертного часа (приводится по недатированной копии, RA):

Дорогая Шушана Гиллелевна.


Несколько раз писал Вам. Не посылал, рвал. Не хорошие письма были. Почему именно на Вас сваливать свою душевную накипь. Но другого адреса для этого подыскать не могу. Неприятно будет Вам, но хоть достойно посочувствуете. Вам ведь тоже очень плохо.

Трудно очень живется мне последнее время. Внешне все блестяще. До чего дотронусь – удается. Даже суетня и – не злостная, порча моих «важных» collaborators не мешает. Внешне все хорошо. Внутренне – разорение. Катастрофическое. Не за что зацепиться. Нечем одурманить себя. Не пью. В карты не играю. Женщин не имею. Может быть, была бы подходящая, повлияла бы биологически. Давление крови, пищеварение, кровообращение и связанные с ними чувства и мысли изменились бы. Может быть. Но ее нет. А искать неинтересно, скучно. До смерти все неинтересно. Книги, политика, театры. На люди не хочу больше – убийственно одиноко.

Самоубийством кончать – недостаточно. Устал, очевидно. И тоже убийственно скучно. Слышу над своей могилой нелепые похвалы, нелепые осуждения, дешевые. Большей частью профессионально оплаченные для содержания жены и детей… Если бы можно незаметно улетучиться. Выбраться из склизкой «общественности». Держащей меня тысячами нечистоплотными щупальцами <sic>. Объяснить которые сам не могу. И продолжаю пьянствовать ею, как неприличным тайным грехом. Нет приюта в жизни. Нет уюта. Устал до изнеможения. <неразб.> Никого не пошлю к дьяволу. Исполняю «обязанности». Ни для чего мне не нужные.

Нехорошо. Хуже скверной зубной боли без зубного врача. Загнана душа в тупой угол. А я Palestine airways сорганизовал. На кой чорт? Не знаю.

Совершенно очевидно, что одним только состоянием физического нездоровья болезненные психологические рефлексии Рутенберга не объяснишь. Оставаясь в дневниках наедине с самим собой, когда не было необходимости прятать от чужих глаз собственное «я», деятельно-волевой и харизматический лидер оказывался носителем раздвоенного, колеблющегося и неуверенного в себе сознания. Нигде «железный Рутенберг», как его называли в ишуве («ish ha-barzel»), не выглядит столь слабым и беззащитным, как в своих дневниковых откровениях. Но именно здесь его слабость превращается в подлинную силу: в неожиданных самопризнаниях проявляется иной Рутенберг – трепетно-человечный, душевно ранимый, неузнаваемо мягкий.

Находясь в Милане и посетив собор Duomo, он фиксирует на бумаге свой внутренний монолог о вечно-нетленном, противостоящем земному, и об идее всесильного Бога для слабого человека (RA, недатированная дневниковая запись):

Зашел в старый Duomo di Milano. Великий, построенный людьми, храм великому, созданному людьми, Богу. Давно гений человеческий нашел необходимость идеальной фикции для реальной связи маленького, суетливого, слабого человеческого существа с бесконечным прошлым и будущим. Сотни поколений стоит реальный храм неземному (?) Богу, венчает пары, посвящает рождающихся, хоронит умирающих. И не меняется из века в век. Суетливый человеческий муравейник, необходимый, но меняющийся, обновляющийся, неустроен к неумирающим делам людским. Не человека, а человечества.

Восхищение уникальным архитектурным чудом в Рутенбер-ге нарастает:

Duomo di Milano – поколению огромных людей памятник, по которому можно судить об огромности их Бога, которому они создали такой великий храм.

Однако следующая ассоциация автора дневника делает причудливый зигзаг: Миланский собор пробуждает в нем неожиданное чувство исполина-инсургента. Мысль не досказана, но, в принципе, легко реконструируется из подтекста – месть евреев неевреям, которая обернется для человечества страшным обеднением жизни и культуры:

Если бы был лет на десять моложе, организовал бы всемирную стачку евреев против неевреев. Мы, евреи, отказавшись дать миру нашу музыку, искусство, литературу, архитектуру, науку, женщин, государственных людей, финансы, революции и т. д.

И далее, в соответствии с модными во времена Рутенберга ориенталистскими настроениями, следует хвалебная песнь Востоку, призванному обновить «дряхлую» западную цивилизацию:

Восток (Индия, Китай, Арабия) пробуждается к новой жизни, кипит. Самый факт их теперешнего состояния доказывает присутствие огромных сил, с общечеловеческой точки зрения, несомненно, ценных. Восток изменит всю науку и техническую цивилизацию Европы, отбросив остальное. Он создает новую мировую религию, мораль и формы жизни. Это факт, который Европа не видит, не понимает и поэтому не умеет принять правильного курса по отношению к «подчиненному» Востоку.

Теперешний модерн Востока подражает Западу; их отношение к власти, богатству – концепция жизни заимствованная – только выражение их слабости. Не они представляют Восток.

Разумеется, дневник, отражая разные «срезы» Рутенберга – разные по времени, по переживаемым в данный момент чувствам и эмоциональным состояниям, знакомит не только с его психологическими рефлексиями или размышлениями о бренности частной человеческой жизни, но и вообще с миром духовных интересов. В нем нашли, например, выражение реакции Рутенберга на появлявшиеся в те или иные моменты на «экране памяти» фигуры далекого прошлого. Так, прочитав вышедшую в Париже книгу прозы Жаботинского, один из рассказов которого («Всева») был посвящен Вс. Лебединцеву, Рутенберг отмечает этот факт в дневнике и пишет, что «перед его глазами, как живой, стоит незабываемый Лебединцев-Кальвино, как будто я расстался с ним вчера».

Речь идет о Всеволоде Лебединцеве (вариант: Либединцев; 1881–1908), члене Летучего отряда Северной области, охотившегося за особо крупными «акулами» – членами царской фамилии, в частности за вел. кн. Николаем Николаевичем (Семенов 1909: 3-17; Делевский 1924; Идельсон 1993: 7-23). После ареста в ноябре 1907 г. руководителя отряда А. Трауберга («Карла») его возглавил Вс. Лебединцев. Знавший итальянский язык как родной русский, Лебединцев разыгрывал аккредитованного в России корреспондента итальянских газет Марио Кальвино. По разработанному им плану, изложенному Азефу, из ложи прессы в зале заседаний Государственного совета, куда Лебединцев как иностранный журналист имел свободный доступ, в один прекрасный день должна была быть брошена бомба в представителей правой фракции. В заметке «Кальви-но-Лебединский <sic>», напечатанной в «Биржевых ведомостях» (1908. № 10366. 22 февраля. С. 3) через несколько дней после казни, о нем говорилось:

Жизнь Всеволода Лебединцева (Кальвино), казненного в Петербурге 17-го февраля, была богата событиями.

В Италии Кальвино-Лебединцев жил в различных местах, лечась от туберкулеза. Итальянские врачи считали его безнадежным.

Среди римского интеллигентного общества Вс. Лебединцев пользовался большою популярностью. Он принимал участие в целом ряде итальянских газет, выступая под разными псевдонимами. Его популярности как журналиста много способствовала громадная и разносторонняя начитанность и знание языков – итальянского, французского, немецкого, английского, испанского и русского.

В прошлом году Вс. Лебединцевым была занята вся итальянская пресса, когда в парламент был внесен запрос, на каком основании за ним учрежден особый надзор из итальянских агентов после его речи, произнесенной на собраниях итальянских рабочих, чествовавших память Гоца.

Один из его итальянских друзей рассказывает, что еще в 1905 году Лебединцев-Кальвино дважды покушался в Риме на самоубийство. Его мучила совесть, что в Париже он бросил на произвол судьбы молодую девушку, родившую ему сына и на которой он в силу обстоятельств не мог жениться. В припадке неврастении он отравился морфием, а когда убедился, что морфий не подействовал, бросился в Тибр. Его, однако, успели вовремя вытащить9.

В.А. Бурцев вспоминал, что именно с Лебединцевым он поделился своими подозрениями относительно предательства Азефа.

Лебединцев был очень взволнован тем, что я ему сказал, – писал Бурцев. – Он в это время в некоторой связи с эсерами готовил свой террористический акт. Он не отрицал основательности моего обвинения Азефа, и мы решили с ним заняться дальнейшим изучением Азефа (Бурцев 1923: 210).

Заняться, однако, не пришлось: через короткое время Лебединцев, выданный тем же Азефом, был казнен в составе террористической группы численностью в семь человек. Кроме него, в число этих семерых входили: Сергей Баранов, Е.Н. Лебедева (кличка «Казанская»), Анна Распутина, Лев Синегуб, Александр Смирнов и Лидия Стуре (арестованные вместе с ними трое их товарищей – Афанасий Николаев, Петр Константинов и Вера Янчевская – были приговорены к 15 годам каторжных работ).

Эти семеро послужили, как известно, сюжетной основой для «Рассказа о семи повешенных» (1908) Л. Андреева (к одному из изданий, напечатанных в пользу «Шлиссельбургского комитета», И.Е. Репин дал рисунок с изображением семи виселиц, см.: Фигнер 1932, III: 244); образ андреевского Вернера навеян Лебединцевым.

Лебединцев был гимназический товарищ Жаботинского, который, помимо рассказа «Всева», воссоздал его образ в своих – написанных в оригинале на иврите – мемуарах «Повесть моих дней» и, кроме того, вывел в романе «Пятеро», гл. «Мадмуазель и синьор» (см. наши комментарии к этому роману в кн.: Жаботинский 2007: 614)10. Друживший с обоими – с Жаботинским и Лебединцевым – Ш. Зальцман пишет в своих воспоминаниях о том, что последний с большой симпатией относился к евреям и сионистскому движению и даже принимал участие в еврейской самообороне в Одессе (Zaltzman 1943: 241).

Значительная часть дневниковых записей Рутенберга относится к 30-х гг. и связана с впечатлениями о предвоенной Европе, о месте евреев в ней и о той остро предчувствуемой опасности, которая им угрожает. Можно спорить с автором дневника по поводу некоторых резких оценок, которые он дает немецкому еврейству, но нельзя не признать его исторической прозорливости. Чрезвычайно важно также и то, что эти записи принадлежат не просто некоему пассивно-рефлектирующему сознанию, а деятелю в самом подлинном смысле слова. Казалось бы, при той загруженности делами, под бременем которой Рутенберг жил, у него не должно было оставаться времени на отвлеченные и отвлекающие «досужие размышления». Но, возможно, именно постоянная занятость – подготовка и осуществление новых проектов в Палестине и в связи с этим необходимость общения со многими и разными людьми в Европе, частые поездки с этой целью в Англию, Францию и Германию и благодаря этому знакомство с происходящими там событиями не только из газет, но и «из первых рук», – не только не мешала, но, напротив, способствовала интенсивной мысли по поводу европейских политических актуалий. 14 марта 1932 г. Рутенберг записывает:

Газеты сообщают подробности о кончившем самоубийством шведском миллионере11. Человеке, очевидно, порядочном, скромном, очень талантливом и ценном. Он пустил себе пулю в сердце, п<отому> ч<то> «не мог платить по векселям». Кто-то где-то спекулировал фунтами, марками, франками, кронами. И из-за этого должна была прекратиться ценная творческая сила в жизни.

Как все неладно кругом.

Газеты полны подробностями вчерашних президентских выборов в Германии. Кандидаты: старый старик Гинденбург, авантюрист Гитлер, коммунист Тельман и сидящий в тюрьме по уголовному преступлению12. Серьезная борьба между Гинденбургом и Гитлером. Гитлер не победил, но Гинденбург необходимого простого большинства не получил. Перебаллотировка. Это не важно. Важно то, что гитлеровцы и коммунисты получили число голосов почти равное Гинденбургу. Половина Германии с национал-социалистами и коммунистами. Т. е. недовольны, голодны, активно обозлены. И организованны. Половина Германии.

А «Европа» заседает в своих парламентах, в Лиге Наций. Обсуждает бюджеты, разоружение, неморальность отказа Германии платить контрибуцию. А в Германии.

Германия живет на пороховом погребе. Взорвешь ее – взорвешь всю Европу. Всю европейскую цивилизацию. Французская юстиция не поможет.

Рутенберг не мог не замечать и, соответственно, не отмечать, что круговой антисемитизм, овладевший Европой в преддверии Второй мировой войны, оказался на руку фашиствующим погромщикам. Не во власти еврейского меньшинства было остановить снежную лавину юдофобства, охватившего разные страны и в конечном счете приведшего к Катастрофе, но сам по себе факт сопротивления, исходивший от натур деятельных и прозорливо видевших последствия и умевших их предсказывать, в высшей степени знаменателен. Рутенберг, как показывают по крайней мере его приватные записи, принадлежал к числу этих прозорливцев.

Странное и страшное время переживаем, – записывает он 13 мая 1934. – Страшное не по своему нелепому настоящему. Переходному. Страшное по своему близкому будущему. Настоящим питающимся и настоящим развивающимся, растущим.

Это «странное и страшное время» конкретизировано в записи, сделанной на несколько месяцев раньше, 22 августа 1933 г.:

Спокойно и беспристрастно стараюсь анализировать положение наше, положение еврейского народа в это злополучное время. Выводы следующие:

1. Гитлеризм кончил с вопросом не только элементарного достойного человеческого существования немецкого еврейства, но его физического существования в Германии. Подавляющее большинство немцев, культурных и некультурных, не желают иметь физически около себя евреев, не желают дышать с ними одним воздухом. Какими бы то ни было. Хорошими или плохими, учеными, артистами, писателями, банкирами, торговцами, спекулянтами, рабочими, коммунистами, социалистами, монархистами, старыми и молодыми. Какими бы то ни было. Это не только экономическая зависть. Это органическое отталкивание, превратившееся в чувство подсознательное больше, чем социальное.

Перемена правительства может переменить юридическое положение евреев в Германии. Оно не переменит его морального, психологического положения.

Масштаб и форма антиеврейского озлобления, содержание его, так разнузданно проявившиеся при первом удобном случае, показывают, что источником его и причиной его является главным образом само немецкое еврейство. В целом.

«Сочувствие» евреям культурного человечества несомненно. Но это сочувствие платоническое. Возмущение формами, но не сущностью. Возмущение несправедливостью по отношению к отдельным мелким случаям, но не к массе. Ни в чем активном это возмущение не проявилось. Наоборот, в культурном человечестве оказалось много элементов, открыто симпатизирующих гитлеровской Германии. Жалеющих, что они не могут сделать такой же операции у себя. Всюду, во всех странах без исключения.

В чем дело?

Физически гитлеровская Германия нанесла удар только своему немецкому еврейству. Морально – всем евреям всего мира. Оплевали каждого еврея, кто бы и где бы он ни был. Немецкие евреи «должны» молчать. Лучшие из них, немцев, кончили самоубийством. Кто «мог», удрал, десятки тысяч. Большинство и с деньгами и в качестве «жертв» живут неплохо в принявших их странах. Немногие околевают с голоду, стараются достать кусок хлеба и этим возбуждают ненависть «к еврейству» у голодных соответ<ствующих> стран.

Мировое еврейство покуда реагировало прожектами, демонстрациями, многочисленными комитетами <запись обрывается>

Читая дневник Рутенберга, приходишь к разным выводам. Один из них, для нас в особенности важный и почти несомненный, заключается в том, что человек, которому принадлежат эти записи, обнаруживал временами способность к некой более крупной роли, нежели та, что он сыграл в жизни вообще и в свой палестинский период, в частности. И что вся его революционность и весь сионизм, занесшие его имя в исторические анналы, были на самом деле всего лишь локальными социальными производными от по-настоящему крупной и мощной человеческой личности. Личности, обладавшей даром оригинального мировидения и миросуждения, духовно-интеллектуальные возможности которой оказались гораздо «экзистенциальнее», что ли, даже тех далеко не рядовых идей, с которыми он носился и которые осуществлял в реальной действительности. Вероятно, Рутенберг ощущал эту тайную недореализованность своих си