Book: Школа на краю земли



Школа на краю земли

Грег Мортенсон

Школа на краю земли

Купить книгу "Школа на краю земли" Мортенсон Грег

Посвящается всем достойным гражданам Афганистана и Пакистана, а также ста двадцати миллионам детей школьного возраста во всем мире, которые не могут реализовать свое право на образование.

Greg Mortenson

Stones into Schools: Promoting Peace with Education in Afghanistan and Pakistan

Copyright © Greg Mortenson, 2009

Foreword copyright © Khaled Hosseini, 2009

All rights reserved

Portions of this book originally appeared in slightly different form as «No Bachcheh Left Behind» by Kevin Fedarko, Outside magazine. Copyright © Kevin Fedarko, 2008.

Map illustrations by Jim McMahon and Jeffrey L. Ward

© Крейнина И.А., перевод на русский язык, 2011

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Школа на краю земли

Школа на краю земли

Школа на краю земли

Школа на краю земли

Провинции Афганистана и федерально управляемые племенные территории

Школа на краю земли

Этническая карта Пакистана и Афганистана

Школа на краю земли

Кто есть кто

Али, Джахан – внучка Хаджи Али. Одна из первых выпускниц и стипендиаток ИЦА[1].

Али, Нияз – духовный лидер киргизов в Вахане (Афганистан).

Али, Туаа – сын Хаджи Али и отец Джахан, живущий в деревне Корфе (Пакистан).

Али, Хаджи – первый наставник Грега Мортенсона, вождь деревни Корфе (Пакистан). Скончался в 2001 г.

Аль-Завахири, Айман – египтянин, врач, второй человек в «Аль-Каиде».

Байг, Назрин – стипендиатка ИЦА из долины Чарпурсон (Пакистан), прошедшая обучение на акушерских курсах.

Байг, Фейсал – старейшина племени вахи из долины Чарпурсон (Пакистан), отвечающий в ИЦА за безопасность.

Байг, Сайдулла – представитель ИЦА в долине Чарпурсон (Пакистан)

Бен Ладен, Усама – уроженец Саудовской Аравии, руководитель «Аль-Каиды», убит в мае 2011 года.

Бишоп, Тара – жена Грега Мортенсона, психотерапевт.

Бои, Таши – вождь деревни Сархад в Ваханском коридоре (Афганистан).

Гхани, Ашраф – доктор наук, бывший министр образования Афганистана.

Гульмарджан – подросток, подорвавшийся на противопехотной мине в 2004 году в возрасте четырнадцати лет во время строительства школы в деревне Лаландер.

Дустум, Рашид – генерал, узбекский этнический лидер, контролирует область с центром в Мазари-Шарифе (Афганистан).

Ибрагим, Хаджи Мохаммад – глава шуры (совета старейшин) провинции Урузган (Пакистан).

Карзай, Хамид – президент Афганистана.

Карими, Вакил – представитель ИЦА в Афганистане.

Коленда, Кристофер – полковник, бывший командир передовой операционной базы Нари, ныне ведущий военный специалист по стратегическому планированию операций войск США в Афганистане.

Лейтингер, Кристиана – директор программы Pennies for Peace.

Маккристал, Стэнли – генерал-майор, командующий Международными силами содействия безопасности и войсками США в Афганистане.

Масуд, Ахмад Шах – этнический таджик, полевой командир, прозванный Панджшерским львом за свои заслуги в борьбе с советскими войсками. Убит агентами «Аль-Каиды» 9 сентября 2001 года.

Минас, Сулейман – координатор проектов ИЦА в провинции Пенджаб, живущий в Исламабаде. Бывший таксист.

Мирза, Ильяс – полковник, отставной пакистанский военный, генеральный директор гражданской чартерной авиакомпании «Аскари».

Мортенсон, Криста – младшая сестра Грега Мортенсона. Скончалась в 1992 г. в возрасте 23 лет.

Мортенсоны, Амира и Хайбер – дети Грега Мортенсона и Тары Бишоп.

Мортенсоны, Ирвин Демпси и Джерена – родители Грега Мортенсона.

Мохаммед, Мулла – бывший счетовод талибов, впоследствии бухгалтер ИЦА в Вахане.

Мугхал, Госия – ученица школы ИЦА из Азад Кашмира.

Муллен, Майк – адмирал, председатель Объединенного комитета начальников штабов США.

Мушарраф, Первез – президент Пакистана с 1999 по 2008 г., бывший начальник штаба пакистанской армии.

Майетт, Майк – генерал-майор, бывший командующий экспедиционным корпусом морской пехоты, возглавлял высадку в Кувейте.

Наджибулла, Мохаммад – афганский коммунистический лидер, бывший президент. Убит талибами в 1996 г.

Николсон, Джейсон – майор, американский офицер, служащий в Пентагоне.

Олсон, Эрик – адмирал, руководитель частей особого назначения вооруженных сил США, принадлежащих к разным родам войск. Он и его жена Мерилин горячо ратуют за женское образование. Адмирал познакомил Мортенсона со многими американскими высшими военными чинами.

Омар, Мулла – племенной вождь афганских пуштунов, лидер талибана. Возможно, скрывается в Кветте (Пакистан).

Парви, Хаджи Гулям – представитель ИЦА в Пакистане, выполняющий и обязанности бухгалтера. Под его руководством возведено более пятидесяти школ.

Петреус, Дэвид – генерал, руководитель Центрального командования. Впервые узнал о «Трех чашках чая» от своей жены Холли.

Разак, Абдулла (прозвище – Апо, т. е. «старик») – работал наемным поваром в альпинистских экспедициях. Старейший сотрудник ИЦА.

Рахман, Абдулла – афганец, бывший сторож в библиотеке военного госпиталя, работает в ИЦА водителем.

Сайпс, Дженифер – исполнительный директор ИЦА, живет и работает в Монтане.

Сен, Амартия – лауреат Нобелевской премии 1998 года по экономике.

Хан, Абдул Рашид – амир (лидер) племени киргизов в Ваханском коридоре (Афганистан).

Хан Вохид – командир сил безопасности (Афганистан).

Хан Садхар – лидер таджиков в Бадахшане. Первым в регионе оказал поддержку ИЦА.

Хан Сарфраз – менеджер ИЦА, отвечающий за отдаленные территории.

Хан, Шах Исмаил – пир (старейшина) племени вахи (Афганистан).

Хусейн, Азиза – первый акушер в долине Чарпурсон (Пакистан).

Хоссейни, Халед – врач, филантроп, автор бестселлеров «Бегущий за ветром» и «Тысяча сияющих солнц».

Чаудри, Шарукат Али – бывший участник движения талибан, ныне работает учителем в женской школе в Азад Кашмире (Пакистан).

Чэбот, Даг – альпинист, специалист по лавинам, доброволец ИЦА.

Чэбот, Женевьева – руководитель программ ИЦА по предоставлению стипендий, замужем за Дагом Чэботом.

Шабир, Саида – директор женской школы «Гунди Пиран» в Патике (провинция Азад Кашмир, Пакистан), разрушенной землетрясением 2005 г.

Шах Захир – король Афганистана, бежавший в Италию в 1973 г. Вернулся на родину после событий 11 сентября 2001 г. Скончался в 2007 г.

Эрни, Жан – создатель кремниевого транзистора, вместе с Грегом Мортенсоном основал ИЦА. Скончался в 1997 г.

Предисловие Халеда Хоссейни[2]

Беспорядочная война в Афганистане идет уже девятый год. Она стала одной из самых серьезных внешнеполитических проблем из тех, с которыми пришлось столкнуться президенту Обаме.

В то время как конфликты в регионе то угасали, то разгорались вновь, уважаемые аналитики, гиганты мысли, в том числе из Атлантического совета, публиковали отчеты, в одном из которых Афганистан назван государством, находящимся в плачевном положении. Страна действительно борется с бесчисленными трудностями: все новые вспышки мятежей не дают действовать закону и сводят на нет усилия, предпринимаемые для установления стабильности и стимулирования поступательного развития. Расширяются маковые плантации, народ живет в страшной бедности, увеличивается количество бездомных и безработных, растет преступность. Многие люди не имеют доступа к чистой питьевой воде. Положение женщин, не менявшееся в течение столетий, остается тяжелым. Правительство изо всех сил пытается выправить ситуацию, защитить граждан и хотя бы минимально наладить быт.

Однако в современной истории Афганистана, истории «после 11 сентября», есть и светлые моменты. Наиболее значимые перемены к лучшему можно отыскать в сфере образования. А если мы разделяем точку зрения, что доступность образования – это ключевой фактор для достижения долгосрочных позитивных изменений в жизни страны, то результаты покажутся нам еще более вдохновляющими. В этом году более восьми с половиной миллионов детей сядут за парты афганских школ, причем около 40 % от этого количества составляют девочки.

Такая статистика согревает душу Грега Мортенсона, инициатора строительства 145 школ в Афганистане и Пакистане. В них учится почти 64 000 детей. Мортенсон как никто умеет понять ценность и значение образования, полученного даже одним-единственным ребенком. Рискну утверждать: ни один человек и ни одна организация не представила Америку афганцам лучше, чем этот мягкий и обходительный человек с приятной улыбкой и теплым рукопожатием. Он показал военным, как правильно проводить операции и завоевывать сердца и умы.

Философия Грега проста. Он искренне верит, что с конфликтами в Афганистане невозможно справиться одними военными действиями и бомбардировками. Настоящее оружие, способное потушить пламя войны, – это книги, тетради, карандаши. Они станут фундаментом будущего социально-экономического благосостояния страны. Перекрыть детям доступ к образованию, считает Грег, значит лишить Афганистан будущего, на корню задушить надежды на то, что страна придет к мирному труду и процветанию. Вопреки объявленным ему фетвам (религиозный запрет, порицание. – Ред.), вопреки угрозам талибов и других экстремистов, он делал все, что в его силах, чтобы Афганистан имел перспективу мирной и стабильной жизни.

Особенно важно то, что он первым стал бороться за предоставление права на образование девочкам и молодым женщинам. Непросто было отстаивать такую позицию в стране, где в общем-то не принято посылать дочерей в школу и где женщина всегда была лишена возможности учиться в силу давно и прочно укоренившихся обычаев. Но Грег не опускал руки, посещал одну деревню за другой, налаживал контакты с духовными лидерами и старейшинами, которые впоследствии помогали ему убедить семьи, что девочкам необходимо учиться. Мортенсон делал это, потому что он, как и я, полагает: без полноценного вовлечения женщин в процесс налаживания жизни в Афганистане этот процесс обречен на провал. А чтобы женщины могли участвовать в нем, им надо предоставить возможность учиться. Женское образование должно стать одним из краеугольных камней в национальном возрождении, созидании и развитии. Грег повторяет снова и снова, как мантру: «Обучая мальчика, вы даете образование личности; обучая девочку – многим людям».

И, наконец, нельзя не отметить располагающей манеры Грега в общении с людьми, не покидающего его терпения и гуманизма. Он умеет слушать, умеет наладить отношения со старейшинами селений, внушить им доверие и уважение к себе. Он умеет вовлекать в строительство их будущего собственными руками. Грег не пожалел времени на то, чтобы изучить культуру тех народов, с которыми общается, он всегда ценил свойственную им сдержанность, гостеприимство, уважение к старшим. Мортенсон сумел понять, какую роль в их жизни играет ислам. Неудивительно, что руководство вооруженных сил США привлекло его в качестве консультанта для ведения переговоров с вождями племен и старейшинами деревень. Им было чему поучиться у Грега, и нам всем есть что перенять у него.

Ташакор, спасибо, Грег-джан, за все, что ты делаешь.

Халед Хоссейни.Июль 2010 г.www.khaledhosseinifoundation.org

Введение

Каждый лист дерева становится страницей Книги,

Если сердце человека открыто и обрело способность читать.

Саади из Шираза

В сентябре 2008 года Назрин Байг, женщина с глазами пронзительно зеленого цвета, отправилась в долгое и трудное путешествие. Она покинула родную деревню Зуудхан и двинулась на юг вдоль реки Инд, а затем по Каракорумскому шоссе к шумному городу Равалпинди. Дорога заняла три дня – сначала шли пешком, потом ехали на лошади, на джипе и автобусе. Так Назрин, ее муж и трое маленьких детей добрались из долины Чарпурсон, самого северного, малонаселенного района Пакистана, в центр Пенджаба, где проживает более 85 миллионов человек. Почти все вещи этой семьи, включая Коран, уместились в перевязанном бечевкой черном чемодане. Отдельно нести пришлось лишь нескольких сельскохозяйственных инструментов. Помимо чемодана, семья Байг везла большой бесформенный мешок из дерюги, в котором лежала немногочисленная одежда – фактически одна жалкая смена той, что была надета. Этот клубок мятой ткани, в котором перепутались рукава, штанины, носки, чем-то походил на сложную и запутанную судьбу нашей героини.

В 1984 году, в возрасте пяти лет, Назрин начала ходить в одну из первых в северном Пакистане школ, в которой вместе занимались мальчики и девочки. Это заведение было необычным для страны, где традиционно считается, что женщине ни к чему учиться чтению и письму.

Назрин отлично училась и вскоре стала одной из лучших учениц в школе. Однако в 1992-м, когда ее мать внезапно умерла от пневмонии, девочке пришлось срочно вернуться домой, чтобы ухаживать за слепым отцом Султаном Мехмудом, а также за младшими братьями и сестрами. Через некоторое время отец снова женился.

Мачеха Назрин считала, что образование девушке вряд ли пригодится, и наказывала юную падчерицу, пытавшуюся самостоятельно продолжать учебу ночью при свете керосиновой лампы.

«Женщине надо работать, а не книжки читать, – возмущалась мачеха. – Книги отравят тебе мозги, и ты станешь никудышной женой и матерью!»

Но Назрин придерживалась другого мнения. Еще учась в школе, она начала вынашивать довольно смелую, учитывая ее жизненные обстоятельства, мечту. Девушка хотела со временем стать профессиональной акушеркой. Как-то раз она видела женщин-врачей во время одной из организованных правительством диспансеризаций – мобильные группы медиков объезжали отдаленные деревни. Маленькая Назрин с радостью шла на прививки – возможность быть рядом с людьми в белых халатах и хоть немного пообщаться с ними приводила ее в восторг. «Запах антисептика, которым они пользовались, казался мне чудесным ароматом, – вспоминает она. – Я завидовала тому, что они умеют писать. Меня восхищало, как врачи аккуратными столбиками заносят в блокнот на пружинке все имена детей, рост и вес, информацию о вакцинации».

Вдохновленная своей мечтой, Назрин изо всех сил старалась продолжить учебу, несмотря на угрозы и недовольство мачехи. «Я возилась с братьями и сестрами, делала всю работу по хозяйству и только и ждала, когда все улягутся спать. Поздно ночью я садилась за книги», – рассказывает наша героиня.

Так продолжалось до 1995 года. Ей исполнилось пятнадцать лет, и, получив аттестат, Назрин стала одной из немногих девушек в округе Хунза на севере Пакистана, окончивших школу. То, что учителя признали ее способности, а также единственный на тысячи километров аттестат заставили вчерашнюю школьницу почувствовать себя увереннее. Она решила, что продолжит двигаться к своей цели.

В 1999 году Институт Центральной Азии назначил Назрин стипендию – 1200 долларов в год. Эти средства покрывали расходы на ее обучение, проживание и питание на время прохождения двухлетнего курса подготовки медперсонала для сельских районов. Получив такую квалификацию, Назрин смогла бы вернуться в родные края, но при этом оказывать медицинскую помощь не только в Зуудхане. Преодолев путь в пять километров на север, можно было бы найти нуждающихся во внимании пациенток и в Ваханском коридоре – отдаленном уголке Афганистана. Предки Назрин были выходцами оттуда.

Сейчас в Ваханском коридоре во время родов ежегодно умирает больше женщин, чем в любом другом месте на Земле.

Однако к тому моменту, когда ей была предложена стипендия, Назрин уже была обручена с симпатичным, но ленивым молодым человеком из соседней деревни. Ее свекровь, Биби Нисса, опасалась, что учеба помешает невестке вести хозяйство. Она обратилась за решением вопроса к танзину – совету старейшин Зуудхана, который решает все споры, возникающие между местными жителями. Совет принял сторону Биби и велел девушке отказаться от предложения ИЦА, несмотря на то что во всей долине Чарпурсон не было больше никого, кто мог бы стать медиком и работать на благо местных жителей. Тем самым соплеменники обрекли нашу героиню на почти рабское существование, которое остается участью многих способных женщин, живущих в отдаленных поселках Пакистана и Афганистана.

Последующие десять лет Назрин много и тяжело трудилась: по двенадцать-шестнадцать часов в день она ухаживала за козами и овцами, пасла их в горах, обрабатывала принадлежащие семье картофельные поля, носила воду в огромных металлических бидонах, перетаскивала тяжелые вязанки дров и мешки с ячьим навозом – в Зуудхане его используют для обогрева во время длящейся полгода зимы. Она родила троих детей и пережила два выкидыша, не получая при этом никакой акушерской помощи.

Несмотря на тяготы и разочарования, преследовавшие ее на протяжении всей жизни, Назрин терпеливо пережидала период испытаний. Более того, в немногие часы досуга она возвращалась к своей мечте о медицинской карьере. Она выхаживала больных, пожилых, умирающих в своей деревне. «Тот огонь, который жил во мне, не желал гаснуть, – говорит она. – Бог не позволяет иссякнуть топливу, питающему надежду».

В 2007 году состав танзина Зуудхана сменился, и новые старейшины изменили решение предшественников. Назрин провела год в городе Гилгите, где прошла подготовительный курс, восстановивший и пополнивший утраченные за годы вынужденного простоя знания. В 2008 году наша героиня получила наконец стипендию и смогла отправиться в Равалпинди, чтобы освоить желанную профессию.



Сейчас уже минул год с тех пор, как она окончила медицинские курсы, но Назрин решила продолжить образование, чтобы получить полноценную квалификацию гинекологической медсестры. К 2012 году она планирует переехать с семьей в Ваханский округ и оказывать медицинскую помощь остро нуждающимся в ней жителям одного из самых изолированных районов земли. Что до «потерянных лет», Назрин не испытывает горечи, вспоминая о них. В это время она тоже многому научилась, приобрела ценный опыт. «Аллах научил меня терпению, а также дал мне по-настоящему понять, что значит жить в нищете, – говорит она. – И я не жалею о прошлом, то есть о времени ожидания».

* * *

В то самое время, когда Назрин с семейством направлялась по Каракорумскому шоссе в Равалпинди, я посетил небольшой американский городок Дуранго в самом сердце Скалистых гор. Этот визит мало чем отличался от других ста двадцати и более поездок по городам США, которые я совершал каждый год, рассказывая о том, как американцы могут помочь сделать образование более доступным для афганских и пакистанских женщин, таких как Назрин. С моей «извращенной» точки зрения (я привык быть предельно загруженным), программа визита была малонасыщенной и в целом, а этот день, 18 сентября 2008 года, казался мне совершенно спокойным и обычным.

В предшествующие недели я семнадцать раз выступал в школах, церквях, в библиотеках девяти городов. А на три часа ночи следующего дня у меня был назначен перелет на частном самолете из Дуранго в следующее место выступления – детский миротворческий лагерь в Рокфорде, штат Иллинойс. За этим должно было последовать еще восемнадцать лекций в еще восьми городах, а шестого октября мне следовало вернуться в Пакистан. Перед этим надо было еще как-то выкроить день отдыха и провести его с семьей.

Однако со многих других точек зрения 18 сентября все же был совсем не обычным днем. В минувшие выходные при попустительстве правительства США инвестиционная компания Lehman Brothers объявила о своем банкротстве. Власти не позволили страховому гиганту AIG спасти ситуацию путем покупки терпящей бедствие фирмы за 85 миллиардов долларов. К моменту окончания биржевых торгов в тот день индекс Dow Jones пребывал в состоянии свободного падения. Вся финансовая система Соединенных Штатов, казалось, рушилась на глазах. Короче говоря, трудно было выбрать менее подходящее время для того, чтобы обратиться к американцам с просьбой о пожертвованиях.

Может, и хорошо, что напряженный график поездок просто не позволил мне задуматься о том, насколько абсурдно то, что я делаю. К семи вечера, после шести следовавших одна за другой лекций, я пересек студенческий кампус колледжа Форт-Льюис и направился в спортзал, где более четырех тысяч человек (почти треть всего населения города) образовали очередь невероятной длины. Сотруднику противопожарной службы пришлось насильно закрыть двери, когда «за бортом» оставалось еще триста человек, желавших попасть внутрь. Позже кто-то сказал мне, что Дуранго ни разу не видел такого столпотворения с тех пор, как город в последний раз посетил знаменитый исполнитель кантри Уилли Нельсон.

Мои публичные речи сильно варьируются в зависимости от аудитории. Но я всегда начинаю их со слов ас-салям аалейкум. Это исламское приветствие буквально означает «мир вам всем». И еще: куда бы ни увел меня ход дискуссии, я никогда не забываю рассказать историю одного обещания.


Все началась в 1993 году, когда я попытался покорить горную вершину К2, вторую по высоте на земном шаре. Восхождение окончилось тем, что мне пришлось повернуть назад, не дойдя до победного конца 600 метров. Я вернулся в базовый лагерь, а затем, спускаясь вниз по более чем 60-километровому леднику Балторо, заблудился и набрел на небольшую деревушку Корфе.

Корфе – это настолько заброшенное и отдаленное место, что один из каждых трех рождающихся детей погибает до года, не получая медицинской помощи.

Здесь меня приютили, накормили, напоили чаем, дали отдохнуть. И именно когда я уже восстановился после тяжелого перехода, на глаза мне попались восемьдесят детей, сидящих на ветру и делающих уроки. Они писали палочками прямо на земле без всякого учительского присмотра. Одна из учениц, девочка по имени Чочо, завела со мной беседу. И как-то так получилось, что я пообещал вернуться и построить здесь школу.

Чтобы выполнить это обещание, мне пришлось напряженно работать в больнице в Беркли, где я был медбратом, продать машину, все альпинистское снаряжение и книги. Но и этого не хватило, чтобы собрать необходимую сумму. Но я, заплутавший альпинист, понял, что неожиданно нашел свое призвание в жизни. И это призвание состоит в том, чтобы сделать образование доступным для детей мусульман, живущих в беднейших деревнях западных Гималаев.

Несколько лет назад я рассказал эту историю в книге «Три чашки чая». Те, кто прочитал ее целиком, подтвердят, что за несколько лет после моего первого появления в Корфе произошло множество удивительных событий. Все случившееся удивляет меня самого: для меня это хроника жизни обычного человека, попавшего в необычную обстановку.

Думая об этом, я осознаю, что так и остался заблудившимся в горах парнем, так, в общем, и не сумевшим в полном смысле слова вернуться домой. Изнутри ситуации, если можно так выразиться, я себя вижу человеком, который просто помог местному населению соорудить школу площадью 200 квадратных метров – здание без канализации и электричества, стоящее посреди далекой деревни на высоте трех с лишним километров. В мире, где полно отважных мечтателей, выдвигающих рискованные и амбициозные проекты, трудно представить себе более скромную цель. Такое неприметное начало, возможно, объяснит, почему я по сей день поражен и озадачен тем, что произошло потом.

Мои коллеги подсчитали, что в течение последних трех лет я выступал около 680 раз в более чем 270 городах от Майами до Лос-Анджелеса, от Анкориджа до Шревепорта. Но, несмотря на большой опыт выступлений, каждый раз, прибывая в новое место, я поражаюсь тому, как много людей жаждут услышать мои рассказы. Когда прошлым летом организаторы моей лекции в Северо-восточном университете в Бостоне узнали, сколько человек хотели послушать об открытии школ в Пакистане и Афганистане, они арендовали огромный хоккейный стадион, который заполнили 5600 зрителей. Неделей позже на баскетбольной арене в Мерфрисборо, штат Теннесси, собралось 9500 человек, и мою речь пришлось показывать на огромном экране.

Удивительно, неужели я тот самый парень, который когда-то был счастлив, что его слушает несколько скучающих посетителей магазинов одежды Patagonia и REI outlet? Больше, чем размер нынешней аудитории, меня, пожалуй, поражает ее искренняя заинтересованность.

Нередко люди проделывают путь в шесть, а то и в двенадцать часов, чтобы послушать мое выступление, а затем еще два часа стоят в очереди просто ради того, чтобы получить автограф на обложке книги «Три чашки чая».

Однако самым фантастическим я все-таки считаю то, что произошло в Дуранго тем сентябрьским днем 2008 года, о котором я рассказал чуть раньше.

Вечером того дня Бен Бернанке, глава Федеральной резервной системы, проинформировал членов комитета по финансовым услугам палаты представителей конгресса США, что состояние мировой экономики угрожающее и со дня на день может начаться обвал рынков. А в это время жители Дуранго, городка с населением 16 007 человек, передали Институту Центральной Азии чеки на общую сумму около 125 000 долларов. Джордж Бедекер, основатель обувного производства под маркой Crocs, пожертвовал пятьдесят тысяч.


Остальные деньги были пожертвованы обычными людьми, частными лицами, далекими от того, чтобы создавать собственные торговые марки и управлять большими корпорациями. Это домохозяйки, фермеры, продавцы, механики, студенты, учителя, сантехники, секретари, медсестры, пенсионеры. Это люди, которые знают цену копейке, которые во многом себя ограничивают и живут скромно, а не на широкую ногу. То есть самые обычные, ничем не примечательные люди, такие, как вы и я.

На мой взгляд, это само по себе что-то да значит. Но дальше – больше.

Вряд ли кто-то из присутствующих в тот день на презентации в Дуранго когда-либо бывал в Пакистане или Афганистане. Возможно, среди моих слушателей были мусульмане, но это лишь единицы. И маловероятно, что хоть один из этих людей сможет когда-либо увидеть своими глазами школы, книги, карандаши, учительскую зарплату – то есть все то, на что пойдут их деньги. Тем не менее они распахнули свои сердца навстречу моей просьбе и пожертвовали средства на наши проекты. Когда набирал обороты самый масштабный кризис со времен Великой депрессии и многие лидеры призывали нас действовать взвешенно и разумно, просчитывая все возможные риски, жители маленького городка в Колорадо ответили на призыв о помощи с той же готовностью, что и люди во многих других американских городках, где я побывал с начала всей этой эпопеи.

«Когда вы будете отдавать эти деньги ребятам на другом конце света, – говорил мне со слезами на глазах один местный бизнесмен, – просто скажите им, что средства собраны в маленьком городе среди гор Колорадо именно для того, чтобы их дочери могли пойти в школу».

И вот что вызывает у меня постоянное недоумение. Почему так много американцев искренне переживают за судьбу людей, живущих очень далеко от них? Мировые катаклизмы следуют один за другим, и почему гнев и страх уходят прочь, уступая место милосердию? И что такого привлекательного кроется в обещании дать детям, особенно девочкам, образование? Каким образом такая перспектива постоянно и зримо пробуждает все самое лучшее в нас?

* * *

Я застенчив, неловок, меня легко смутить, и к тому же я безнадежный интроверт. Говорю я тихо и нескладно, не люблю выступать перед большой аудиторией и позировать фотографам. А еще я терпеть не могу просить у людей деньги. Я мечтаю об уединенной жизни в тишине и покое и питаю отвращение к любым действиям, которые привлекают внимание окружающих. Даже эти страницы дались мне непросто: потребовались невероятные усилия моей жены Тары и редактора Пола Словака, чтобы заставить меня писать от первого лица. Это абсолютно не свойственный мне подход! Помню, что в детстве я категорически не желал играть никаких ролей в рождественских спектаклях, кроме бессловесных вола и осла.

Учитывая все сказанное, можно представить себе, каково мне было все последние несколько лет произносить речи, продвигать общественные проекты и собирать на них средства. Из-за всего этого я чувствую себя человеком, который постоянно занимается не своим делом, вступая в сговор с непознанной стороной своей души. Политикам и звездам шоу-бизнеса свойственен такой стиль жизни – бесконечные похлопывания по плечу, прогулки под руку, постоянное общение. Для них вести себя так и жить у всех на виду – просто, как дышать. У меня же появляется острое чувство дискомфорта, отчасти потому, что все это не вяжется с моим внутренним представлением о «приличном» поведении. Я чувствую себя неловко под взглядами окружающих. Все это говорится для того, чтобы дать понять: неожиданный бурный успех книги «Три чашки чая», во всяком случае для меня, не так уж радостен и вызывает горькую усмешку.

Эти строки я пишу летом 2009 года, а «Три чашки» по-прежнему, уже 130-ю неделю, держатся в рейтинге бестселлеров среди публицистических произведений, по версии газеты New York Times. Уже продано три миллиона ее экземпляров. Книгу издают по всему миру – более чем в трех десятках стран. Следствие такого успеха – растущий общественный интерес к моей персоне. Всеобщее внимание для меня просто невыносимо, но в то же время оно открыло перед нами новые, невиданные доселе возможности.

Даже небольшие суммы в твердой западной валюте способны творить чудеса во многих отдаленных уголках планеты, где люди живут за чертой бедности. В некоторых районах западных Гималаев двадцати долларов достаточно, чтобы оплачивать обучение первоклассника в течение целого года, трехсот сорока долларов хватит, чтобы содержать в течение четырех лет старшеклассницу, а на 50 тысяч можно построить и оборудовать школьное здание с восемью классами и обеспечить зарплату учителям на первые пять лет. За время, прошедшее с момента выхода «Трех чашек чая», переданные жертвователями средства не только направлялись нами на строительство зданий, но и шли на финансирование обучающих программ для учителей, на стипендии, на организацию женских центров в глухих деревнях, расположенных в разных районах – от ледников Каракорума до открытых всем ветрам склонов Гиндукуша.

Мы не просто строим школы, но с помощью наших жертвователей выполняем гораздо более серьезную миссию – утверждаем важность и ценность женского образования. Исследования Всемирного банка доказывают, что всего один год обучения в начальной школе может в будущем обеспечить человеку повышение дохода на 10–20 % и выше. Пол Т. Шульц, экономист из Йельского университета, подсчитал, что чем больше времени девочка проведет в средней школе, тем большими будут плоды: с каждым годом учебы ее потенциальная зарплата прибавляет 15–25 %. Но усилия стоит прикладывать не только ради повышения доходов. Целый ряд исследований показывают: в сообществах, где девочки учились до пятого класса, через поколение детская смертность значительно снижалась. В то же время, как ни парадоксально, начальное женское образование приводит к замедлению темпов прироста населения: рост не прекращается, а становится более плавным. Ведь образованные девушки позже выходят замуж и заводят меньше детей, чем вообще не учившиеся в школе.

Эти выводы, которые, в частности, принадлежат нобелевскому лауреату индийскому экономисту Амартии Сену, сейчас приняты и поддержаны многими специалистами по развитию во всем мире. Ясное и краткое исследование на эту тему опубликовано Барбарой Херц и Джином Б. Сперлингом (Barbara Herz, Gene B. Sperling. What Works in Girl’s Education: Evidence and Policies in the Developing World). Вкратце его суть можно изложить так: молодые женщины имеют огромный потенциал, способный изменить жизнь в развивающихся странах. Этот феномен ученые иногда называют «эффект девочек». А меня он заставляет вспомнить старую африканскую пословицу, которую я слышал еще в детстве, когда жил в Танзании:

«Обучая мальчика, вы даете образование одному человеку; обучая девочку – многим».

Научив единственную девочку читать и писать, мы получаем в результате целую цепочку позитивных изменений. Если применять военную терминологию, образование – это «фактор повышения эффективности». А в беднейших исламских странах эффект от распространения грамотности среди женщин может быть просто огромным.

Возьмем, к примеру, вопрос, который на Западе считают одним из наиболее острых. Арабское слово «джихад» используется для обозначения борьбы, связанной с самосовершенствованием личности, совершенствованием общества или победой над врагами ислама (понятно, что представлять себе этих врагов можно по-разному). Так или иначе, у мусульман принято, чтобы человек, которого втянули в экстремистский кружок и поставили на путь насилия и терроризма, перед тем как вступить в фундаменталистскую организацию, просил благословения матери. Образованные женщины, как правило, своего разрешения не дают и стараются удерживать детей от такого шага. Например, после событий 11 сентября многие приверженцы покинули стан талибов и, чтобы пополнить свои ряды, талибану пришлось набирать новых сторонников в регионах с наиболее низким уровнем женской грамотности.

Конечно, образование не может служить стопроцентной гарантией того, что мать не благословит на джихад своего сына, и все же повышение грамотности поможет противостоять тем лжецам – а это исключительно мужчины, – которые задались целью убедить набираемых ими потенциальных боевиков, что Коран оправдывает убийство невинных людей. Хотя я и не являюсь специалистом в области изложенного в этой священной книге вероучения, многие мусульмане, богословы и духовные авторитеты не раз за последние шестнадцать лет уверяли меня, что убийство и самоубийство – два самых страшных греха с точки зрения ислама.

При этом необходимо четко обозначить: цель работы Института Центральной Азии вовсе не в том, чтобы разбирать вопросы вероучения. Мы хотим лишь помочь женщинам в сельских районах решить самые насущные проблемы, которые они сами формулируют так: «Мы не хотим, чтобы умирали младенцы. Мы хотим, чтобы наши дети имели возможность ходить в школу». Пытаясь помочь им, мы ни в коем случае не собираемся учить афганских и пакистанских детей думать и вести себя, как американцы. Наша задача – предоставить им возможность получить обычное, сбалансированное, неэкстремистское образование. И при этом стараемся следить здесь, чтобы обучение грамоте не превратилось в насаждение идеологии. Образование помогает человеку преодолеть нетерпимость, здраво смотреть на принятые в обществе догмы и принимать общечеловеческие гуманистические ценности. Идеология же учит его обратному.



Грамотных женщин в сельских провинциях Афганистана сегодня по-прежнему единицы. В деревнях Пакистана уровень грамотности среди женщин чуть выше, но цифры отличаются незначительно. Потребность в учителях, учебниках, партах, досках, тетрадях, школьной форме, бумаге и карандашах огромна, и здесь американцы способны оказать реальную помощь, инвестируя в «интеллектуальную инфраструктуру». Никакие из событий, произошедших со времени моей неудачной попытки восхождения на К2, включая то, что произошло 11 сентября 2001 года, не поколебали мое убеждение, что одним из главных двигателей развития Пакистана и Афганистана может стать женское образование.

Важность образования в формировании личности – это одна из тех фундаментальных ценностей, которую американские граждане различных вероисповеданий разделают с мусульманами, живущими в разных частях света.

* * *

Когда журналисты пишут о достижениях Института Центральной Азии, они обычно приводят одни и те же цифры: снова и снова подчеркивают, что, потерпев фиаско на К2, я побывал в Пакистане и Афганистане тридцать девять раз. Они любят повторять, что ИЦА открыл 131 школу, не использовав ни гроша из бюджета Соединенных Штатов. И что сейчас в этих школах обучается более 58 тысяч учеников, большинство из которых – девочки.

В этих статьях также подчеркивается, что моя «миссия» универсальна – она вне политики, находится за рамками религиозных течений и классовых предрассудков, объединяя самых разных последователей в США. В них говорится и о том, что среди поклонников книги «Три чашки чая» – Билл Клинтон, Лора и Барбара Буш, Джон Керри и Колин Пауэлл, а также видные военные, такие как глава Центрального командования США генерал Дэвид Петреус, начальник объединенного комитета штабов адмирал Майк Муллен, а также руководитель Командования специальных операций адмирал Эрик Олсон. Я горд тем, что офицерам, проходящим подготовку в отделе контрразведки Пентагона, рекомендовано чтение «Трех чашек».

В каком-то смысле все эти цифры и факты могут быть полезны: если нет другой информации, они могут в общем и целом рассказать о том, что мы делаем и как общество воспринимает нашу работу. Но с моей личной точки зрения, такой «статистический» подход к оценке деятельности института неправильно расставляет акценты. Если и есть мерка, которой я бы мерил достижения ИЦА, то это не ежегодный объем пожертвований и не количество человек, прочитавших «Три чашки чая», и даже не количество построенных нами школ. На самом деле математика здесь ни при чем: по-настоящему важно лишь то, как образование меняет жизнь девочек. Их истории зажигают во мне огонь, который согревает и заставляет двигаться вперед. Именно вокруг этого строится вся моя работа.

Слава богу, есть множество таких замечательных историй.

Возьмем, к примеру, Джахан Али, чей дед Хаджи Али был нурмадхаром (вождем) деревни Корфе. Он стал моим самым главным наставником. В первый же день знакомства со мной в сентябре 1993 года Джахан заставила меня пообещать, что когда она закончит школу, мы пошлем ее на курсы акушерок. И через девять лет она с воодушевлением потребовала исполнения обещания. По окончании средней школы в Корфе девушка проходила дополнительное обучение на курсах административного управления. Тем временем ее отец в родной деревне пытался сговориться о свадьбе 23-летней Джахан. Благодаря полученному образованию за такую невесту предлагают выкуп уже не в пять, а в пятьдесят взрослых баранов. Однако Джахан не спешит вступать в брак – она планирует сначала возглавить администрацию деревни и баллотироваться в пакистанский парламент. «Я не выйду замуж, пока не достигну своей цели, – недавно сказала она мне. – Иншалла (если будет на то воля Аллаха), я когда-нибудь стану суперледи».

Еще одна история – судьба Шакилы Хан, бывшей в рядах первых выпускниц построенной нами школы в Хуше. Эта деревня расположена южнее Корфе и находится у подножия горы Машербрум, одной из высочайших вершин мира. Сейчас Шакила завершает третий год обучения в медицинском центре Fatima Memorial Hospital в Лахоре. Она учится на отлично и, вероятно, станет первой получившей местное образование женщиной-врачом. В истории народа балти, насчитывающего около 300 000 человек, это пока единственный случай. Девушке сейчас двадцать два года; в будущем она планирует вернуться в долину Хуше и оказывать медицинскую помощь своим соплеменникам. «У меня две основные задачи, – говорит Шакила, – бороться с женской смертностью при родах и с высокой смертностью детей перового года жизни».

И, наконец, еще одна история – Азизы Хусейн, выросшей в долине Хунза, неподалеку от того места, где Каракорумское шоссе пересекает границу Пакистана и Китая. Окончив в 1997 году организованную федеральным правительством в городе Гулмит школу для девочек и пройдя двухгодичный курс акушерства, оплаченный ИЦА, Азиза также захотела вернуться в родные края, чтобы работать в своем районе, где ежегодно около двадцати женщин погибают во время родов. С тех пор как Азиза начала свою работу, ни одного смертельного случая при родах в округе не зафиксировано.

Спустя тринадцать лет после того, как завершилось строительство первой школы в Корфе, Институт Центральной Азии вырастил целое поколение молодых образованных женщин, которые сейчас начинают строить свою карьеру. Они совершают гораздо более впечатляющее «восхождение», чем все западные альпинисты, когда-либо покорявшие местные вершины. Эти женщины в известном смысле обогнали не только меня, альпиниста-неудачника, но и самых выдающихся покорителей гор, включая первопроходца Алистера Кроули, британского поэта, шпиона, йога, который первым из европейцев в 1902 году совершил попытку подчинить себе К2.

Эти девушки забрались гораздо выше, чем мы, альпинисты, могли даже мечтать.

* * *

Ради достойной цели – сделать образование доступным для девочек – сейчас не покладая рук трудятся люди в самых разных странах мира от Гватемалы и Египта до Бангладеш и Уганды. Особенности подхода Института Центральной Азии к этой работе, пожалуй, лучше всего отражает название книги «Три чашки чая». Оно отсылает к пословице народа балти, которую я узнал от Хаджи Али во время одного из первых моих приездов в его деревню. «Когда ты впервые пьешь чай с балти, ты чужак. Когда пьешь чай во второй раз, ты почетный гость. В третий раз ты становишься родственником, а ради родственника мы готовы сделать все, что угодно, даже умереть».

Среди всех уроков, которые мне преподал старик, это, наверное, самый ценный. Что может быть важнее, чем отношения с окружающими? Пословица снова подтверждает известную истину: чтобы работать в этой части света, необходимо уметь прислушиваться к тому, что тебе говорят. Решение любых проблем, твердо верил Хаджи Али, начинается с чаепития. Так оно и оказалось на практике.

После первого знакомства с Хаджи Али в 1993 году я вернулся в Соединенные Штаты, собрал сумму в двенадцать тысяч долларов и через год снова приехал в Пакистан. В городе Равалпинди я купил цемент, древесину и все необходимое для строительства, погрузил материалы на грузовик «Бедфорд» и повез на север по Каракорумскому шоссе в Скарду. Путешествие заняло три дня. В Скарду мы загрузились в джипы и на них доехали до места, где дорога кончалась – в тридцати километрах от Корфе. Я надеялся, что в деревне меня встретят как героя. Но вместо этого мне сообщили (после того, как я выпил несколько чашек чая с Хаджи Али), что перед тем, как мы начнем строительство школы, необходимо построить мост. Почему? Потому что невозможно было доставить стройматериалы в Корфе с помощью единственного на тот момент средства переправы через бурную горную реку Бралду – оно представляло собой деревянный ящик, закрепленный на стометровом тросе.

Наверное, я мог подумать об этом и раньше, но, так или иначе, неожиданно возникшее препятствие тогда показалось мне катастрофой. Пришлось вернуться в Штаты и убеждать спонсора, доктора Жана Эрни, сделать еще одно крупное пожертвование. Затем я закупил в Пакистане дополнительные стройматериалы и снова доставил их к берегу Бралду, после чего жители Корфе перекинули через реку подвесной мост длиной 86 метров. Все это отсрочило реализацию моего первоначального проекта почти на два года.

Все эти изменения планов и отсрочки сводили меня с ума.

Лишь много лет спустя я понял и оценил, насколько символичным оказался сам факт, что до того, как строить школу, необходимо было навести мост.

Школа, конечно, олицетворяла все надежды, которые несет с собой возможность получения образования. Но мост имел еще более глубокий смысл – он олицетворял отношения, которые позволят воплотиться надеждам. Только основанные на человеческих отношениях проекты могут быть воплощены в жизнь. Только так они перестают быть пустыми мечтаниями.

Возведение здания школы в Корфе завершилось в декабре 1996 года, и с тех пор сооружению любой нашей школы предшествовало наведение мостов. Обычно не в прямом смысле этого слова: просто складывались эмоциональные связи и завязывалась дружба, подчас на долгие годы. Скреплялись новые узы многочисленными совместными чаепитиями.

Подобный подход к делу означает, что некоторые наши проекты продвигаются небыстро, напоминая неспешное движение величественных ледников Каракорума. Например, у нас ушло восемь лет на то, чтобы убедить осторожного традиционалиста, муллу консервативной деревни Чунда, расположенной в отдаленном уголке Балтистана, что стоит разрешить девочкам посещать школу. Но сегодня в Чунде уже более трехсот школьниц, и мы очень рады, что благословение на учебу им дал тот самый мулла, который когда-то препятствовал женскому образованию. Его отношение к нам изменилось, но эта история показывает, что иногда построение хороших отношений требует колоссального терпения.

Как и Назрин Байг, зеленоглазая медсестра из Чарпурсона, мы не жалеем о том времени, которое проводим в ожидании. Как сказал бы мудрый старейшина деревни, все важные дела стоит делать очень, очень медленно.

* * *

Книга, которую вы держите в руках, начинается с того момента, на котором закончились «Три чашки чая». Речь идет о событиях 2003 года и нескольких последующих лет. Частично я рассказываю о продолжении нашей работы в Пакистане, однако по большей части – о том, как мы проникли в новый регион – в отдаленные северо-восточные области Афганистана. Работать здесь оказалось еще сложнее, чем в Пакистане. История о том, что мои сотрудники называют «афганским приключением», разворачивается на фоне описания судьбы одной школы.

Если представить себе, что первая построенная школа – это первое посаженное нами зернышко, то нашу деятельность в труднодоступных районах Афганистана можно сравнить с выращиванием опытным садовником прекрасного цветка в дальнем углу сада. Ни один из проектов не отнимал столько времени и не требовал такой многообразной подготовки и столь тщательного надзора, как возведение маленькой школы неподалеку от старинного киргизского кладбища в самом сердце афганского Малого Памира, в месте, называемом Бами-Дунья – «Крыша мира» (в русской географической традиции весь массив афганского Памира называется обычно Южным, в противоположность Северному, находящемуся на территории Таджикистана. – Ред.). Кроме школы в Корфе, нет более дорогого моему сердцу проекта, потому что ему сопутствовали большие и малые чудеса. Все началось с обещания, данного в 1999 году во время короткой и удивительной встречи, которая будто бы сошла со страниц средневековой истории тех времен, когда степи Центральной Азии топтали кони всадников Чингисхана. Просьба кочевников привела нас в Афганистан, страну, которую я люблю столь же сильно, что и Пакистан.

Отчасти столь удивительным появление на свет этой школы делает то, что за десять лет, что прошли от обещания до его воплощения в жизнь, мы были вынуждены отвлекаться на множество других проектов, которые требовали сил и внимания. Мы не оставляли надежды построить эту школу даже во время разрушительного землетрясения в Кашмире в 2005 году и преодолевали другие возникавшие на нашем пути препятствия, о которых рассказано в книге. Это свидетельствует о преданности цели и упорстве всех сотрудников Института Центральной Азии, и особенно тех двенадцати человек, которых я любовно называю «Грязной дюжиной». Если и есть в этой истории настоящие герои, то это они. В общем, эта книга – о них, потому что без них ничего бы не получилось. Если девушки, выпускницы школ – это зажженное нами пламя, то двенадцать сотрудников ИЦА – это горючая смесь, которая поддерживает огонь. Они наставляли, вдохновляли, помогали мне двигаться вперед, несмотря на многочисленные трудности. Они столь многим пожертвовали ради дела и продемонстрировали такую верность, что все наши достижения скорее принадлежат им, чем мне. Без их поддержки и смекалки я бы не сделал ничего, а так и остался бы альпинистом-неудачником, питающимся быстрорастворимой лапшой и живущим в собственной машине.

Вы увидите, что история о маленькой, но такой драгоценной для меня школе в дальнем углу Центральной Азии окажется сложной и запутанной, как извилистые горные тропы Каракорума или Гиндукуша. На этих дорогах нередко встречаются препятствия, неприятные неожиданности, резкие спуски или подъемы, завалы и тупики – со всем этим столкнется любой путешественник, дерзнувший забраться в эти необыкновенные и суровые места. Надеюсь, что читатель сможет найти в книге то, о чем уже несколько лет просили меня поклонники «Трех чашек» – они хотели узнать о повседневной работе Института Центральной Азии и о том, чем он живет. Думаю, что смог передать свои чувства, и читатель сможет и сам ощутить, каково это – продвигать идею женского образования в стране талибов. От книги к книге мы постепенно разворачивали повествование, стремясь показать, каким образом мечта обретает плоть, точно так же, как по кирпичику мы возводили все новые школы.

Замечу, что в первой части книги отчасти будет рассказано о том, что уже известно читателям «Трех чашек чая». Мне показалось важным прибегнуть к некоторым повторам, потому что более ранние события предопределили последующие и со временем обрели новый смысл. Ведь поначалу я не мог в полной мере оценить значимость происходящего и извлечь из него уроки. Только позже я понял, как то, что случилось раньше, вписывается в общую картину, которую я сейчас пытаюсь воссоздать.

Действительно, только глядя на ситуацию с некоторого расстояния, я смог осознать, что же с нами происходило. Все эти чудеса не удивили бы Хаджи Али, который, увы, умер в 2001 году. Старик не умел ни читать, ни писать. За семьдесят лет своей жизни он покинул родную деревню лишь однажды, чтобы совершить паломничество в Мекку. Тем не менее он был мудр и прекрасно понимал, что надежда живет в будущем, а опыт и здравый смысл человек обретает, заглядывая в прошлое.

Иногда мне кажется, что все самое главное, что я знаю о жизни, я получил от этого вспыльчивого человека, с которым мы когда-то давным-давно встретились среди ячменных полей Корфе.

Грег Мортенсон.Бахарак, Афганистан.Август 2009 г.

Часть I

Обещание

Пролог

Образование и упрочение положения женщины по всему миру обязательно сделает любое общество более гуманным и терпимым, а жизнь – более справедливой и мирной.

Аунг Сан Суу Кий

Иршадский перевал – один из трех трудных путей, которые ведут через Гиндукуш на север, в самые заброшенные уголки Афганистана. На гребне перевала снег лежит почти круглый год и тает лишь на четыре месяца, а воздух столь разрежен, что проходящие этим путем торговцы обычно подрезают ноздри своим ослам, чтобы тем было легче дышать. Миновав высочайшую точку Пакистана, тропа идет по откосу, образующему длинный пологий спуск, и приводит в узкое и вытянутое ущелье. Тот, кто стоит у южного входа в Иршадское ущелье, до самого последнего момента не может видеть того, кто по нему движется с севера. Именно так и получилось, что я не заметил группы кочевников-киргизов, пересекших границу Пакистана в октябре 1999 года.

Первым их увидел остроглазый Сарфраз Хан – опытный охотник на горных козлов и бывший десантник, получивший в боях ранение, после чего одна его рука двигалась плохо. В тот момент киргизы как раз выезжали из-за поворота в полумиле от нас. Через секунду после того, как в поле его зрения появились приближающиеся всадники, он вскочил с одеяла, на котором мы сидели, подбежал к нашему джипу и начал сигналить как сумасшедший.

«Они едут, едут! – кричал он на языке вахи, не в силах сдержать радость. – Ваздей, ваздей, молодцы!»

Я в это время собирался сделать еще один глоток немек чой (соленого чая), согревавшего нас на ветру и под мокрым снегом. Чашка в руке зависла на полпути к губам… Я поставил ее на землю и стал разглядывать приближающихся. Это было впечатляющее зрелище.

Четырнадцать всадников скакали во весь опор сквозь пелену дождя. Даже с расстояния более километра можно было уловить старую как мир музыку – топот копыт по влажной земле, бряцание металлической сбруи, быстро распространяющиеся в чистом горном воздухе. Мы слышали, как скрипела мокрая кожа седел и как комки грязи, вылетающие из-под копыт лошадей, шлепались на землю.

Предводитель был закутан в потрепанный плащ, его черные кожаные сапоги доходили до колен, бархатные штаны потемнели, и на них блестели пятна бараньего жира. Старое английское ружье «Ли-Энфилд» висело у него за спиной, широкий кожаный пояс обхватывал весь живот, а на голове сидела допотопная шапка советских времен, уши которой взлетали вверх и вниз в такт лошадиному галопу. У каждого из его людей было по «АК-47», и вообще они были вооружены до зубов. Их грудь и плечи опоясывали тяжелые патронташи. Лошади под ними были приземистыми и лохматыми, а тела их лоснились от пота.

Всадники с шумом надвигались на нас и неслись во весь опор, но в последнюю секунду молниеносно остановились и синхронно, с кошачьей грацией спрыгнули на землю. Они покинули седла легко и быстро, и естественность этого движения выдавала людей, которые провели в седле всю жизнь.

Тогда я смог поближе рассмотреть предводителя. Это был молодой человек с редкими усиками, с плоским загорелым и обветренным лицом, худощавый, с косматыми волосами и грубой кожей. Кочевник, вероятно, внешне мало отличался от представителей предыдущих сорока или пятидесяти поколений его предков, лучших наездников во всей истории человечества.

Такое впечатление, что бурный и сметающий все на своем пути поток времени почти не затронул этих людей и этой культуры.

Стоя там, в грязи, парень сунул руку в карман куртки, достал щепотку сырого зеленого жевательного табака и приветствовал нас традиционным «ас-салам-алейкум». А затем он негромко и очень почтительно поведал, что он и его люди скакали без остановок шесть дней, чтобы повидаться со мной.

Как выяснилось, их послал командхан Абдул Рашид Хан, вождь последнего оставшегося в горах Малого Памира племени киргизов. Земля в местах, где они обитали, была столь скудна, что каждую зиму семьи кочевников, а также стада верблюдов, овец и яков фактически голодали. Однако они не сетовали на это; единственное, чего недоставало людям Абдул Рашида, по их собственному заявлению, так это образования – возможности обучить своих детей чтению и письму. Вот что заставило их оседлать коней и преодолеть Иршадский перевал.

В последние несколько лет, рассказали приехавшие, в их дальние горные поселения с южной стороны Гиндукуша стали приходить странные вести. Говорили, что некий американский альпинист строит школы в приграничных долинах северного Пакистана, в округе, который позабыт властями и в котором иностранные некоммерческие организации также отказываются вести работу. По слухам, открываемые американцем учреждения не только были доступны для мальчиков, но и распахивали двери для тянущихся к грамоте девочек.

Прознав, что американец собирается посетить долину Чарпурсон, Абдул Рашид Хан отправил отряд самых выносливых всадников на самых быстрых лошадях и приказал им найти этого человека и спросить, не построит ли он школу для киргизских детей.

Немногое дается быстро в тех местах, но отряду пришлось действовать оперативно. Первый снег рано лег в 1999 году на склоны Гиндукуша, и если киргизские посланцы не успеют вернуться до того, как сугробы окончательно завалят Иршадское ущелье, они окажутся отрезанными от дома и семей до следующей весны. Вероятно, сказали они, им придется двинуться в обратный путь сразу по приезде, в крайнем случае следующим утром. Поэтому ответ от меня им нужно получить незамедлительно.

«Ваалекум-салям («мир также и вам»), – ответил я предводителю всадников. – Я понимаю, что у вас мало времени, но давайте все же сначала пройдем в дом моего друга Сарфраз Хана, чтобы вы и ваши люди могли поесть и отдохнуть. А потом мы обсудим просьбу Абдул Рашид Хана и подумаем, удастся ли построить школу».

Глава 1

Люди в конце дороги

Я не знаю, какой будет ваша судьба, но одно я знаю наверняка: лишь те из вас будут поистине счастливы, кто искал и нашел способ служить людям.

Альберт Швейцер

Отправляясь в аэропорт, чтобы лететь в Пакистан или Афганистан, я всегда беру с собой небольшой пластмассовый кейс, на котором красуется бело-зеленая наклейка с надписью «Последнее из лучших мест». Изначально эти слова – заголовок сборника писателей Уильяма Киттриджа и Анник Смит, включающего прозу, написанную ими в Монтане. Впоследствии эти слова стали одним из официальных «прозвищ» штата Монтана, в котором я прожил четырнадцать лет со своей семьей – женой Тарой, детьми Амирой и Хайбером и с собакой, тибетским терьером Таши. Этот девиз штата отражает многое: волнующе прекрасные пейзажи и необъятные просторы, которые привлекают сюда очень многих американцев. Слоган «последнее из лучших мест» приклеился к Монтане и является теперь столь же неотъемлемым ее атрибутом, как силуэт гор на номерных знаках всех автомобилей штата.

Однако для меня поэтичная фраза Киттриджа несет в себе совершенной иной смысл.

Взглянув на карту, на которой обозначены школы, построенные с 1995 года Институтом Центральной Азии, вы увидите, что все свои проекты мы реализовали в районах с абсолютно отсутствующей инфраструктурой образования. Школ здесь не было из-за географической удаленности, страшной бедности местного населения, процветающего религиозного экстремизма или непрекращающейся войны. Есть места, о которых вообще мало кто знает и куда практически никто из «внешнего мира» не ездит. Именно об одном из них я расскажу в начале этой книги.

ИЦА всегда отличал нетрадиционный подход к работе. Большинство некоммерческих организаций по разным, но вполне обоснованным причинам предпочитает базироваться в легкодоступном с точки зрения ресурсов и связи регионе. Только после того, как создается «опорный пункт» в удобном месте, они начинают постепенно продвигаться дальше, в глубь страны, в ее труднодоступные районы. И это вполне резонно. Проблема в том, что такое постепенное и неспешное разворачивание занимает массу времени: иногда целая жизнь уходит на то, чтобы добраться до людей, которые больше всех других нуждаются в твоей помощи. Гораздо труднее, а иногда и опаснее, начинать работу в конце дороги и уже оттуда прокладывать себе дорогу в более цивилизованные области. Хорошо это или плохо, но мы именно так и делаем.

Мы не ставим своей целью заполонить весь регион, запуская сотни проектов. Это еще одна черта, отличающая нас от других групп, занимающихся проектами развития. Мы просто хотим построить несколько школ в глухих областях и дать возможность местному населению поддерживать работу этих образовательных заведений. Сделав свое дело, мы уходим в тень, надеясь, что у государственных властей и других НКО постепенно дойдут руки до этих проектов, что они со временем поддержат их и доберутся до этих мест. Таким образом постепенно преодолевается изоляция. На удивление, именно так в большинстве случаев и развиваются события.

В Балтистане, суровом и прекрасном крае на северо-востоке Пакистана, в самом сердце Каракорума, мы работали всю вторую половину 1990-х, приходили в почти необитаемые, забытые Богом и людьми долины и деревни, некоторые из которых находятся в горах на высоте до 3400 метров. Мы закладывали фундаменты более тридцати прочных каменных школьных зданий, привозили стройматериалы и набирали учителей, а деревни предоставляли бесплатную землю под строительство и рабочую силу. Мы брались за проект только в том случае, если власти деревни соглашались на постепенное вовлечение девочек в процесс обучения, чтобы те со временем могли получать образование наравне с мальчиками.

Первая наша школа была построена в Корфе, самом последнем, крайнем населенном пункте в долине Бралду. Прямо за этой деревней начинается ледник Балторо, ведущий к К2. Школа в Хуше тоже находится в самом дальнем углу своего района, у подножия горы Машербрум, одного из самых прекрасных пиков-семитысячников на земле.

С отчаянной смелостью мы первыми проникали в регионы, где шли вооруженные конфликты и отмечался рост экстремистских настроений. В 1999 году по просьбе пакистанских военных мы начали реализацию двух проектов в регионе Гултори, где постоянно происходят стычки между индийскими и пакистанскими войсками из-за спорных границ Кашмира.

Возведенные нами школы прячутся на склонах гор; их металлические крыши стоят под определенным углом, чтобы индийские артиллерийские снаряды рикошетировали от них.

А еще совсем недавно, в 2008 году, мы помогли сообществам провинции Кунар в восточном Афганистане построить две школы для девочек на самой границе с Пакистаном. Она существует условно, власти ее почти не контролируют, и именно здесь находят убежище многие сторонники движения талибан. Старейшины племени патхан обратились к нам с просьбой о помощи в возведении этих школ через командующего расположенной тут американской военной базой.

Философия «последнего места, которое становится первым» отличает нас от других, и за нее нас часто критикуют. Но иногда другой подход просто невозможен. Если организация, подобная ИЦА, не направит свои силы в такие районы, еще как минимум одно или два поколения девочек так и останутся неграмотными. Кроме практических соображений, вести дела подобным образом нас побуждает еще одна причина, не имеющая отношения к прагматизму.

Представители народов, населяющих области на самом краю цивилизованного мира, как правило, не имеют разностороннего кругозора, утонченных манер, им не свойственен космополитизм. Часто они совсем необразованны и не знают о последних достижениях науки и техники или, скажем, о новинках моды. Иногда они бывают недоверчивы и даже не очень дружественны по отношению к чужакам. Но при всем при этом люди, живущие на окраине мира, отличаются невероятным жизнелюбием и изобретательностью. Они мужественны, гостеприимны и покоряют своим благородством.

А еще за многие годы я понял, что, если лишь немного помочь им, они смогут творить удивительные вещи. Так оно и происходит: иногда они совершают такое, на что всем нам следует равняться. Мы все обогащаемся в те моменты, когда обычные люди проявляют необычайное великодушие, стойкость, сострадание. Они подобны рекам Каракорума и Гиндукуша. Их дела вдохновляют всех нас, и воды воодушевления широко разливаются, питая поля в самых разных частях света.

Так что для меня наклейка «последнее из лучших мест» на чемоданчике вовсе не ассоциируется с рекламой красот моего родного штата. Она напоминает мне о том, во что я твердо верю: люди, живущие в самых дальних, «последних» краях, о существовании которых многие вообще не знают или забывают, часто оказываются цветом человечества, образцом, которому всем нам следовало бы уподобиться. Вот почему меня все время тянет на край света и я не в состоянии противостоять зову сердца.

Еще в 1993 году, когда проект по строительству школ только зарождался, маленькая затерянная деревня Корфе поразила меня и послужила для меня олицетворением того, что такое «последние места», места, где кончаются дороги. В последующие годы мне посчастливилось работать в таких же отрезанных от мира и труднодоступных районах. В них живут столь же волшебно привлекательные во всей своей суровости люди, что и в Корфе. И все же киргизские кочевники, приехавшие из Ваханской долины в октябре 1999-го, как оказалось, обитают в еще более затерянном и изолированном районе. Это уже не конец дорог, а прямо-таки край земли.

По сравнению с местом их обитания Корфе показалась мне пригородом Лос-Анджелеса.

Пуштунские старейшины рассказывают, что когда Аллах завершал творение мира, он решил пустить в дело все отходы производства, собрал груду камней и создал Афганистан.

Ландшафты этой страны и вправду выглядят так, будто они собраны из обломков каменных глыб, но особенно ярко эта особенность афганского пейзажа проявилась в узком и длинном, протянувшемся почти на 200 километров горном коридоре на северо-востоке Афганистана, вклинившемся между территорией Пакистана и Таджикистана и упирающемся в границы Китайской народной республики. Высочайшие горные массивы мира – Куньлунь, Тянь-Шань, Памир, Каракорум и Гиндукуш – окружают эту область или вклиниваются в нее. Высота величайших мировых пиков достигает 6000 метров, а обитатели горных плато, живущие в удалении и почти полной изоляции от мира в суровых климатических условиях, называют это место Бами-Дунья – «Крыша мира».

В течение более чем двадцати столетий по Ваханскому коридору пролегали пути торговцев и дипломатов, здесь проходили армии завоевателей, паломники, исследователи, миссионеры, проповедники и чудотворцы всех мастей, путешествовавшие из Центральной Азии в Китай и обратно. Коридор был местом, где смыкались так называемые Внешняя и Внутренняя Татария – области, которые греческий географ Птолемей называл «двумя Скифиями». Это был один из самых трудных участков Великого шелкового пути, транспортной артерии длиной без малого в шесть с половиной тысяч километров, благодаря которой осуществлялись основные контакты между Европой, Индией и странами Ближнего и Дальнего Востока.

Лишь немногие путешественники Запада посещали Вахан. Первым из них был Марко Поло, который за четыре года пересек Персию и Центральную Азию, чтобы прибыть ко двору китайского императора (из монгольской династии Юань. – Ред.) Хубилай-хана.

Преодолев Ваханский коридор в 1271 году, легендарный венецианский путешественник впоследствии писал, что горные хребты здесь настолько высоки, что птицы не могут перелететь через них, а мороз столь суров, что огонь костра меняет цвет и теряет силу, так что людям вокруг него трудно согреться.

Еще через триста пятьдесят лет иезуит по имени Бенто де Гоиш был послан орденом по маршруту Марко Поло с поручением проникнуть в Китай. Под видом армянского купца он присоединился к торговому каравану и благополучно добрался до китайского города Сюйджоу. Вскоре он заболел и умер – в 1607 году, то есть примерно тогда, когда Великий шелковый путь начал терять свое значение. Западные мореплаватели-первопроходцы открыли морские маршруты, связавшие Европу и Дальний Восток. Так что почти вся торговля шла теперь по морю, хотя некоторые купцы все же предпочитали сушу и по горным тропам Памира переходили из Китайского Туркестана – он же Синьцзян – также в Тибет и в Читрал, самый северный район Индии (сейчас это территория Пакистана. – Ред.).

О Ваханском регионе надолго забыли, и он вновь появился на мировой арене лишь в конце XIX века, когда Великобритания и Россия начали борьбу за влияние в Центральной Азии. Столкновение интересов двух империй получило название «Большая игра». В этот период Россия активно расширяла свои южные границы, так что в ее состав входило все больше древних городов Великого шелкового пути. В то же время Англия пыталась защитить старые подконтрольные ей магистрали и перекрыть русским маршруты проникновения в Гималаи и Гиндукуш, а через них и в Индию – «самый драгоценный камень в короне Британской империи». Огромное количество исследователей, военных, шпионов и осведомителей всех мастей пересекали регион вдоль и поперек и бесконечно играли в кошки-мышки в высокогорьях Гиндукуша и Памира. Наконец в 1895 году, когда враждующие стороны уже находились на грани войны, политикам из Лондона и Санкт-Петербурга все же удалось прийти к согласию: Вахан был объявлен буферной зоной, отделяющей и защищающей юго-восточные рубежи царской России от североиндийских форпостов Британской империи.

Еще через двадцать два года, с появлением на политической арене России, северные границы Вахана оказались запертыми на замок, что сильно мешало торговле между севером и югом Азии. В 1949 году, когда Мао Цзэдун окончательно утвердил коммунистический режим в Китае, закрылась восточная «дверь», ведущая в Ваханский коридор, так что в регионе прекратилось всякое движение и по оси «восток-запад».

В течение жизни одного поколения район, бывший некогда оживленным перекрестком торговых путей и находившийся в центре политических и культурных событий, оказался в тупиковом положении.

Две великие империи своим произволом превратили Ваханский коридор в никчемный и бесперспективный кусок земли, обрекли на бедность и прозябание его население.

Сегодня его жители находятся в такой изоляции, которую даже трудно себе представить в современном мире, где любые границы преодолевают электронная почта, «Твиттер» или сигнал спутникового телефона. Заброшенный и глухой уголок, Вахан – это азиатская Ultima Thule, край земли, забытый всеми регион за границами цивилизованного и вообще исследованного мира.

* * *

Киргизские всадники, перебравшиеся через Иршадский перевал осенью 1999 года, вели свой род из Тувы. Их предки пришли из Сибири в Центральную Азию в XIII веке, в период расцвета Монгольской империи. Большую часть последних восьми столетий образ жизни этих племен не менялся. Ритм ему задавали сезонные миграции с одного горного пастбища на другое на востоке Афганистана, западе Китая, юге Таджикистана. Каждый год кочевники свободно пересекали эти территории вместе со своими юртами и стадами коз, яков и двугорбых верблюдов-бактрианов. Чиновники не обращали на них внимания, сборщики налогов или озабоченные вопросами безопасности военные не беспокоили их. На зиму киргизы покидали горы и проводили холодное время года в долинах на территории Таджикистана и западного Китая, где можно было укрыться от стужи и защитить скот от нападений медведей и волков. Летом они медленно возвращались на горные пастбища, где единственными их соседями были горные козлы, которых впервые описал Марко Поло.

После революции в России советское правительство потратило много усилий на то, чтобы принудить кочевников к оседлой жизни. В 1930-х годах их пытались переселить в советские среднеазиатские республики и заставить работать в колхозах. Однако некоторая часть киргизов отказалась жить по навязываемым им правилам и обратилась к королю Афганистана с просьбой предоставить им убежище в Вахане. Это избавило их от давления Советского Союза, но зато сократило территорию миграций – теперь это были короткие перемещения в пределах восточной части Ваханского региона и китайской провинции Синьцзян. Однако в 1950–1960-х годах коммунистический режим, утвердившийся в Пекине, еще больше ограничил возможности их передвижения.

Затем, в 1978 году, перед самым вводом советских войск в Афганистан, примерно 1300 киргизов под предводительством имама Хаджи Рахманкула решили покинуть Памир и двинуться на юг в Пакистан через Гиндукуш. Но жизнь в новом месте оказалась несладкой. Так, например, киргизские женщины были принуждены носить паранджу, а из-за жаркого климата в племени расплодились болезни и повысилась смертность. После неудачных попыток получить американские визы и переправить часть своего народа на Аляску Рахманкул в 1982 году принял решение еще раз поменять место жительства племени. Эту миграцию обычно называют Последним исходом. Имам привел киргизов в восточную Анатолию. Турецкое правительство оказало им покровительство и поселило неподалеку от воинственных курдов, которых, к их большому недовольству, попросили «подвинуться». Сложившийся в Турции киргизский анклав процветает и по сей день.

Тем временем одна небольшая группа, всего человек в двести, отказалась принять участие в Последнем исходе, откололась от тех, кто последовал за Рахманкулом, и вернулась в Вахан, где продолжала, как и их предки, вести кочевой образ жизни. В пустынных высокогорьях Малого Памира потомки этих киргизов сейчас пытаются вести традиционный уклад жизни, пронесенный сквозь века их предшественниками. Это племя – один из последних во всем мире носителей традиций кочевников-скотоводов.

Вся эта история кажется романтичной, однако жизнь киргизов в Вахане на самом деле была очень нелегкой. С каждым годом борьба за выживание становилась все более суровой. Путь на юг, в более теплые долины был закрыт: приходилось в высокогорьях пережидать чрезвычайно холодные зимы, которые длились с сентября по июнь. Средняя зимняя температура составляла около 20 °C ниже нуля. Племя регулярно находилось на грани голодной смерти. Особенно тяжело приходилось ранней весной. Но, несмотря на столь бедственное положение вещей, никакой правительственной поддержки обитатели этого края не получали.

До недавнего времени в восточной части Ваханского коридора не было ни единой школы, аптеки, полицейского участка, почтового отделения, продуктового рынка. Ни одного ветеринарного пункта, больницы или поликлиники.

Это место кажется гиблым даже в неблагополучном Афганистане, стране, где 68 % граждан живут в условиях постоянных военных конфликтов и где средняя продолжительность жизни составляет сорок четыре года, а смертность женщин при родах – на втором месте в мире после Либерии.

Единственной связью киргизов с внешним миром служит однополосная, вечно покрытая грязью асфальтированная дорога, которая берет начало у города Файзабад, находящегося в афганской провинции Бадахшан. Ее протяженность более ста километров. Шоссе проходит через такие населенные пункты, как Бахарак, Ишкашим и Калаи-Пяндж, и обрывается у деревни Сархад. Это примерно полпути в Коридор. Далее надо идти пешком, а груз перевозить на вьючных животных, способных пройти по протянувшимся вдоль реки Памир и по берегам других ваханских рек узким тропам, которые тянутся до самого дальнего, восточного конца Коридора, к кристально чистому горному озеру. Раскинувшиеся по его берегам луга с ярко-зеленой травой носят название Бозаи-Гумбаз. Примерно в этих местах Марко Поло провел зиму 1272 года, восстанавливая силы после малярии. Именно здесь вождь киргизского племени, отправивший ко мне гонцов через Иршадский перевал, надеялся построить школу.

Это место как нельзя лучше отвечало нашей философии – работать в самых удаленных, самых крайних, «последних» местах.

Понятно, что в такой район трудно даже просто доехать, не то что построить здесь здание, где смогут регулярно собираться дети и учителя. Особенно непростой эта задача была для такой маленькой организации, как ИЦА. Кроме того, в Пакистане к тому времени мы были настолько завалены работой, что, казалось, с нею не справиться и за несколько десятилетий. Здравый смысл подсказывал, что не стоит ввязываться в этот проект: наши ресурсы и так скудны, так зачем же затевать дела в глухом углу другого государства, на территории, о которой мы мало что знаем, среди незнакомого народа.

Но, опять же, хочу напомнить: мы изначально были нацелены на работу именно в таких регионах. Кроме того, за предшествующие годы нам удалось собрать удивительную команду, которая с энтузиазмом берется за самые трудные предприятия.

Недаром жена часто напоминает мне о том, что мои коллеги – люди поистине уникальные.

* * *

Мой стиль работы со многих точек зрения необычен: я часто берусь за дело, мало что в нем понимая; мне приходится сотрудничать с несимпатичными персонажами – контрабандистами, нечистыми на руку правительственными чиновниками, фанатиками из движения талибан. Еще более странной может показаться моя привычка брать на работу неопытных, иногда совсем необразованных местных жителей, которых я отбираю, руководствуясь исключительно интуицией. Эту привычку, как выяснилось, я унаследовал от отца.

Весной 1958 года, когда мне было лишь три месяца, наша семья переехала из американского штата Миннесота в Восточную Африку. Мои родители преподавали в школе для девочек, а через четыре года создали на склонах горы Килиманджаро первый в Танзании учебный стационар. В этой больнице одновременно лечили пациентов и готовили молодых местных врачей. Я и мои сестры, Соня и Кэрри, учились в школе совместно с детьми из нескольких десятков разных стран. А в это время Демпси, мой отец, как раз занимался организацией Христианского медицинского центра Килиманджаро (Kilimanjaro Medical Christian Center, KCMC).


Труднее всего ему было бороться со страхом, свойственным многим европейцам: они с подозрениям относились к тому, что представители местного населения получат образование, займут ответственные посты и получат власть.

Отцу со всех сторон твердили: чтобы хоть чего-то достигнуть в Африке, необходим музунго (белый человек), вооруженный кобоко (плетью).

Несмотря на все эти предрассудки, он никогда не сомневался в том, что нет ничего невозможного – важно уметь слушать и строить отношения с людьми. Он вместе с местными жителями совершал ритуал, напоминающий азиатские чаепития. По воскресеньям отец ехал в соседний городок Мамба, где после службы в церкви старейшины, мужчины и женщины, садились в кружок и передавали друг другу общую чашу, сделанную из тыквы, с помбе (местным видом пива), обсуждая текущие дела и ведя дружеские беседы.

За десять лет отцу удалось сколотить инициативную группу, которая напоминала «ООН в миниатюре». Здание больницы строила израильская компания из Хайфы, соответственно это были иудаисты. Инженерами-консультантами выступили египетские сунниты. Архитектором был еврей из Рима. Каменщиков набрали среди арабов-мусульман, живших на побережье Индийского океана. Бухгалтерия исповедовала индуизм, а в качестве прорабов и менеджеров-координаторов проекта выступили местные, африканцы. Вначале всем этим людям было нелегко понимать друг друга; иногда казалось, что дело практически разваливается на глазах. Тем не менее отец с упорством продолжал двигаться вперед, и к 1971 году КСМС наконец был построен и начал работу. И тут произошло знаменательное событие.

Чтобы отпраздновать открытие больницы, Демпси устроил гигантский бетонный мангал в саду нашего дома и устроил праздник, длившийся целый день. В разгар веселья отец произнес речь. Он попросил прощения за все трудности, через которые пришлось пройти участникам проекта, а затем поблагодарил каждого поименно – от руководителей до самого последнего рабочего – и похвалил всех за отлично выполненную работу. А затем объявил, что хочет сделать одно заявление, можно даже назвать его предсказанием. «Через десять лет, – пообещал он, – каждое отделение больницы будет возглавлять танзаниец». Воцарилась тишина, повисла неловкая пауза, а среди присутствовавших на торжестве высокопоставленных выходцев с Запада послышались еле сдерживаемые смешки. Они как бы говорили: «Ты кем себя возомнил? Как ты смеешь вселять в этих людей неоправданные надежды, ставить перед ними нереализуемые цели и тем самым заранее обрекать их на провал?» В то время в обществе все были уверены, что танзаниец не может быть ровней белому человеку. Считалось, что просто наивно ждать от местных тех же успехов. Бытовало негласное мнение, что африканцам просто несвойственны честолюбие и целеустремленность, что они по природе своей невежественны и безответственны.

Наша семья вернулась домой в Миннесоту в 1972 году, а в 1981-м отец умер от рака. Годом позже мы получили по почте годовой отчет о деятельности больницы. Мама со слезами на глазах показала его мне. Каждое отделение возглавлял врач-танзаниец. И по сей день, почти тридцать лет спустя, больница работает именно так, как предсказывал отец.

Мне очень жаль, что ему не удалось дожить до того времени, когда его пророчества не только сбылись, но позволили всем по-новому взглянуть на вопрос образования для местного населения и начать развивать это направление. Да и я сам стал следовать отцовским принципам, работая в Пакистане и Афганистане.

Всего в Институте Центральной Азии насчитывается около двенадцати «полевых» сотрудников. Эти люди в большинстве своем сами «назначили» себя на те или иные должности. Я не причисляю себя к важным персонам, обычно путешествующим с командой охранников, но один из знакомых пакистанцев, работавший когда-то носильщиком с альпинистами на К2, пока в автоаварии сильно не повредил плечо, настоял на том, что мне нужен телохранитель. И с тех пор он много лет ревностно выполняет эти обязанности. Это крупный мужчина по имени Фейсал Байг. Как-то летом 1997 года в городе Скарду он здорово поколотил несчастного прохожего, который нескромно и, можно даже сказать, с вожделением уставился на мою жену Тару, сидевшую в принадлежащем ИЦА «Лендкрузере» и кормившую грудью нашу маленькую дочку.

Несколько лет назад ушел на пенсию бессменный водитель этого «Лендкрузера» Мохаммед Хусейн. Худой, с вечной сигаретой в зубах, он был подвержен смене настроений, но при этом обладал быстрой реакцией и удивительной находчивостью. Мохаммед очень серьезно относился к своим обязанностям и даже настоял, чтобы мы всегда возили с собой запас динамита, хранившегося как раз под пассажирским сиденьем, на котором обычно сидел я. С помощью взрывчатки мы могли без посторонней помощи пробраться по дорогам Каракорума, где нередки оползни и обвалы. Хусейн полагал, что наши дела слишком важны и неотложны, чтобы мы могли ждать, пока бригада дорожных рабочих приедет и расчистит путь.


Нельзя не упомянуть и Апо (полное имя – Абдулла. – Ред.) Разака, семидесятипятилетнего повара небольшого роста, который более сорока лет варил рис и готовил овощи для самых знаменитых альпинистских экспедиций, покорявших Каракорум.

Апо, отец восемнадцати детей, не умеет ни читать, ни писать. Он настолько привык к никотину, что может курить сигареты и одновременно жевать табак. Во рту у него уцелело всего несколько зубов, которые окрасились в цвет смолы.

Но этот маленький человечек умеет держаться с таким благородством и с такой искренностью, что это сразу покоряет сердца всех имеющих с ним дело. Он даже поразил этими своими качествами бывшего президента Первеза Мушаррафа (три раза обстоятельства складывались так, что тот пил чай с Разаком). Его обходительность не раз помогала нам договориться с суровыми охранниками и военными, устраивавшими нам бесконечные проверки в аэропортах, гостиницах и на дорожных КПП. После того как Апо обыскивали, чтобы узнать, не везет ли он с собой оружие, тот тепло и по-дружески обнимал тех, кто только что устроил досмотр. Недаром его прозвали «чача» (дядюшка). В ИЦА Апо отвечает за связи с государственным учреждениями. Ему поручают различные требующие дипломатических способностей дела – он усмиряет аппетиты алчных бюрократов, находит компромисс с упрямыми религиозными лидерами и свирепыми боевиками.

Думаю, стоит признаться, что есть у нас сотрудники, чьи обязанности даже трудно четко определить. Это «специалисты чрезвычайно широкого профиля». Например, Хаджи Гулям Парви, ревностный мусульманин, некогда служивший бухгалтером на пакистанском радио. Он бросил эту работу ради того, чтобы руководить нашими проектами в Балтистане. Или другой пример: Мухаммед Назир, молодой человек двадцати девяти лет с серьезным взглядом и маленькой бородкой, также ведущий несколько проектов в Балтистане. Мохаммед – сын уважаемого человека, бизнесмена из Скарду, поставляющего продовольствие пакистанским войскам, расквартированным в горах, на высоте семи тысяч метров, у горных хребтов, возвышающихся над ледником Сиачен. Это самая высокая точка, где когда-либо проходили военные действия за всю историю человеческих войн. В целом мои коллеги – это люди, на чьи резюме даже не взглянули бы в обычных некоммерческих организациях. В нашей ведомости значится горный носильщик, неграмотный фермер – сын поэта из народа балти, бывший контрабандист, возивший шелк и пластмассовые китайские игрушки по Каракорумскому шоссе. Есть один человек, проведший двадцать три года своей жизни в лагерях беженцев, один бывший пастух и два бывших талиба.

Примерно треть сотрудников ИЦА в Азии не обучены грамоте. У двоих из них несколько жен. И, что особенно важно, они принадлежат к трем разным, враждующим между собой направлениям ислама.

Среди них есть сунниты, шииты и исмаилиты (либеральная группа, отколовшаяся от шиитов. Духовный лидер исмаилитов Ага Хан живет в Париже). Когда я бываю в Пакистане, мне часто говорят, что трудно себе представить, чтобы столь разные по происхождению и убеждениям личности собрались за одним столом и вместе мирно пили чай. В обычной жизни, может, это и малореально. Тем не менее эти люди, получающие небольшую зарплату и почти не контролируемые мной, научились плодотворно работать вместе. Они достигли потрясающих результатов, хотя, конечно, здесь есть и значительный вклад тех, кто ждет «в конце дороги» – ради их блага трудимся все мы.

С тех пор как мне в первый раз довелось ступить на пакистанскую землю, я все время путешествую в компании одного или двух из этих сотрудников. Недели мы проводим рядом в машине, колеся по извилистым дорогам Балтистана, Кашмира и Гиндукуша. Долгие часы в пути и все дорожные неудобства они переносят с такой стойкостью, что я начинаю подозревать, будто они все принадлежат к некоему кочевому исламскому братству. Иногда они громко и заливисто хохочут, ехидно поддевая друг друга. Один из самых острых на язык шутников – Сулейман Минас, бывший таксист, человек с торчащими усами и неуемным чувством юмора. Как-то давно, в 1997 году, он подвозил меня из аэропорта в Исламабаде и, узнав, чем я занимаюсь, сразу же решил бросить свое такси. Он объявил, что готов решать все наши проблемы. Среди сотрудников Сулейман знаменит полифоническим храпом, шумным «выхлопом» своей «личной газовой трубы», а также способностью издавать таинственные звуки, когда отправляется в туалет. Все это являетcя предметом нескончаемых шуток его коллег.

Один из любимых видов времяпрепровождения этой компании – совместный просмотр видеороликов YouTube на моем ноутбуке, подключенном к спутниковой сети SatLink. Особенный интерес у них вызывают сюжеты, посвященные военным действиям американских войск против талибов. Всеобщий фаворит – фрагмент, запечатлевший, как боевик талибана с криком «Аллах акбар» («Господь велик!») загружает минометный снаряд неправильной стороной и таким образом случайно подрывает самого себя. Апо, ревностный суннит, питающий отвращение к религиозному экстремизму, может смотреть этот ролик десять-пятнадцать раз подряд, заливаясь смехом всякий раз, как взрыв разносит боевика в клочья.

Другое всеми любимое развлечение – шутки в адрес Шауката Али Чаудри, солидного и серьезного школьного учителя. Этот человек в очках с золотой оправой, с роскошной черной бородой и застенчивой улыбкой, некогда состоял в талибане, но потом покинул это движение и стал одним из наших внештатных консультантов в Кашмире. Шаукату Али уже около тридцати, но он до сих пор не женат. В стране, где большинство юношей заводят семью чуть раньше или чуть позже двадцати лет, это серьезное отставание. Пытаясь решить проблему, учитель недавно разослал сразу четыре письма разным женщинам с предложением руки и сердца. Но, к сожалению, отовсюду получил отказ. Мои сотрудники объясняют это тем, что уж слишком любит Шаукат длинные и нудные разглагольствования на религиозные темы. Его монологи иногда длятся по сорок пять минут. Так что, по мнению коллег, чтобы устроить свою личную жизнь, ему стоит начать ухаживать за глухой женщиной.

В общем, если бы существовала исламская версия сериала Entourage (в российском прокате сериал «Красавцы». – Ред.), персонажей следовало бы «срисовать» с моих сотрудников.

Я часто называю свою команду «грязной дюжиной», потому что многие ее члены со стороны могут показаться неудачниками и своего рода отверженными. На самом же деле это люди с нереализованными талантами, годами пытавшиеся найти свое место в жизни.

Бывшие работодатели не смогли или не захотели оценить их энергию и энтузиазм, отнеслись к ним равнодушно или с пренебрежением. Однако в рамках на первый взгляд плохо выстроенной и недостаточно организованной структуры ИЦА они смогли применить свою неистощимую изобретательность. Им удалось многого достичь и существенно изменить общество. Их малыми силами были воплощены в жизнь проекты, с которыми с трудом справился бы десяток организаций. Их подлинная мотивация – горячая преданность делу, вера в важность распространения женского образования. Для «грязной дюжины» строительство школ – смысл жизни. Несмотря на весь свой внешний цинизм, они готовы положить жизнь за то, чтобы девочки могли учиться.

Но идея начать работу в Ваханском коридоре казалась безумной даже при наличии такой отчаянной команды, как персонал ИЦА. Чтобы вести дела в этом регионе, нужен был особенный человек – отважный и выносливый, знающий не менее пяти языков, готовый долгие дни и даже недели проводить в седле и обходиться без душа и прочих удобств. Человек, который был бы готов колесить по тропам Гиндукуша без оружия, но при этом с толстой пачкой долларов (до сорока тысяч), припрятанной в сумке под седлом. Он должен уметь находить общий язык с боевиками, наркоторговцами, продавцами оружия, коррумпированными чиновниками и племенными вождями – негласными князьями и полноправными властителями своих территорий. Причем со всеми этими людьми нужно было не просто общаться, но и извлекать пользу для нашего дела.

Нам повезло: мы нашли такого человека. Он подходил по всем параметрам. Я зову его нашим Индианой Джонсом.

Глава 2

Человек с перебитой рукой

Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется.

Афганская пословица

Мы впервые встретились осенью 1999 года в деревне Зуудхан, расположенной в глубине долины Чарпурсон. Это произошло за день до того, как киргизские всадники показались на горизонте из-за Иршадского перевала. Поводом моего приезда в Зуудхан стала инспекция финансируемого нами проекта – прокладки семикилометрового водопровода для подачи в деревню питьевой воды, а также установки гидроэлектрогенератора. Обычно мы не занимаемся такими вопросами, но в данном случае пришлось ввязаться в это дело: некое высокопоставленное официальное лицо допустило нас в Чарпурсон только на этих условиях. Этот район был закрыт для въезда иностранцев с 1979 года, когда советские войска вторглись в Афганистан. Но проверка трубопровода была лишь формальным предлогом для моего визита. На самом деле я хотел побольше узнать о киргизах, таджиках и представителях народности вахи, населявшей афганские территории недалеко от границы с Пакистаном.

В предыдущие два года до меня время от времени доходили сообщения, что люди, живущие в северных районах Гиндукуша, страстно желают дать образование своим детям, в том числе и дочерям. Я слышал, что некоторые племенные вожди из Ваханского коридора безрезультатно пытались связаться со мной. Зуудхан казался наиболее подходящим местом для налаживания контактов с ними. К тому же мне говорили, что в Чарпурсоне есть человек, который может в этом деле помочь.

Его звали Сарфраз Хан. О нем рассказывали фантастические и противоречивые истории. Одни говорили, что этот бывший спецназовец, хорошо знавший приемы ведения войны в горах, некоторое время служил водителем у талибов, управляя пикапом «Тойота» с установленным в кузове пулеметом. Но при этом он любил музыку и танцы и носил шляпу в стиле Дика Трейси попугайского ярко-голубого цвета. Другие намекали на его темное прошлое: будто он занимался контрабандой полудрагоценных камней, поддельного виски, а также наживался на торговле скотом. Ходили легенды, будто он чрезвычайно искусный стрелок (может попасть из дальнобойной винтовки в горного козла на расстоянии полутора километров), ловкий наездник и что у него металлические зубы. Якобы он потерял свои, играя с бешеным азартом в бузкаши – так ему и снесли верхний ряд зубов. Эта жестокая азиатская игра отдаленно напоминает поло: всадники с остервенением гоняют по полю обезглавленную козлиную тушу.

По слухам, Сарфраз развелся с первой женой. Но, что еще более немыслимо, перед тем как жениться снова, он потребовал, чтобы ему показали лицо невесты. Подобные претензии грубо нарушают приличия.

Как ни удивительно, ему, видимо, действительно дали увидеть до свадьбы будущую жену – это первый и единственный раз в истории Зуудхана, когда подобные вызывающие притязания были удовлетворены. Никто не мог объяснить, почему Сарфразу пошли навстречу: то ли дело в его фантастической харизме, то ли в отличном умении подчинять себе волю окружающих людей.

Указать, где в этих рассказах кончается правда и начинаются легенды, не мог никто. Но я знал одно: мне необходимо встретиться с этим человеком.

Когда я ехал на северо-запад по единственной дороге, ведущей из городка Сост через Чарпурсон, начался сильный снегопад. К девяти вечера я добрался до Зуудхана: на плоских крышах лежал снег, вся деревня была одета в белое и напоминала сцены из фильма «Доктор Живаго». Я приехал вместе с Фейсалом Байгом, работавшим в ИЦА в качестве охранника. Фейсал родился и вырос в Зуудхане, поэтому нас пригласили провести ночь в доме его племянника Сайдуллы, который курировал несколько школ, построенных нами неподалеку – в долине Хунза. Пробравшись через низкий и узкий вход в хижину Сайдуллы, мы поприветствовали его родителей и уселись, скрестив ноги, на плотные коврики из шерсти яков. Спиной мы прислонились к глинобитным стенам, почерневшим от сажи, которая лежала на них толстым слоем, как застывшая патока. Только сестра Сайдуллы Нарзик успела внести термос с горячим чаем, как дверь распахнулась и в нее ввалился человек в дырявом советском ватнике. Вид у него был такой, будто он только вскочил с постели и лишь слегка пригладил растрепанные вихры. Вначале показалось, что он полностью поглощен звуками, которые доносились из пластмассового радиоприемника – радиостанция китайского города Кашгар крутила рок-н-роллы на уйгурском языке. Голубой отсвет огня – топливом для очага служил сухой ячий навоз – прошелся по комнате, глаза загадочного гостя остановились на мне, и он тут же забыл о приемнике.

«О, доктор Грег, вы приехали! – закричал он, раскинул руки и одарил меня широкой улыбкой, обнажившей ряд металлических зубов. – Как это здорово!» Он пробрался через ряды шерстяных ковриков, заключил меня в свои медвежьи объятия и только после этого пожал мне руку.

Именно тогда я обратил внимание на его правую кисть. Три пальца были неестественно согнуты, наподобие птичьих когтей, а мою ладонь он обхватил указательным и большим пальцами. Я задумался, что могло вызвать подобную травму. Но найти ответ на этот вопрос не успел: на лице новоприбывшего вдруг отразилось беспокойство, он выбежал вон и исчез в ночи.

Впрочем, через пару минут вернулся и принес красное иранское одеяло, явно бережно хранимое для дорогих гостей. Он настоял, чтобы я в него завернулся. После этого мы выпили по чашке чая и я выслушал его рассказ о себе.

* * *

Большую часть из своих сорока двух лет Сарфраз Хан, по его собственному признанию, провел «без особого толку». Его первый брак распался – редкое и довольно неприятное для исламского общества явление. На вторую женитьбу он получил благословение лишь после того, как соврал родителям будущей жены, что у него нет детей от предыдущей (на самом деле у него было две девочки). Затем он потряс стариков еще и тем, что захотел увидеть лицо их дочери до свадьбы.

К тому времени он уже ухитрился поучаствовать в целом ряде сомнительных бизнес-предприятий в самых различных уголках региона от Каракорума до Аравийского моря. Однако все это не принесло ему стабильности и достатка – ни дома, ни обеспеченного будущего у него по-прежнему не было. Но самое печальное, что он не нашел призвания, которое позволило бы реализовать заложенные в его характере лидерские качества и удовлетворить страсть к путешествиям и переменам.

Сарфраз родился и вырос в Зуудхане, но среднее образование ему пришлось получать в школе в далекой деревне, находящейся в другом конце долины Чарпурсон. От его дома до нее было пять дней пути. Обучение сына дорого обходилось его родным. Отец семейства Хаджи Мухамад служил таможенником на границе; его доходы были весьма скромными. Однако он, равно как и его жена Биби Гульназ, твердо верили в то, что образование необходимо старшему сыну, так как аттестат об окончании восьми классов давал ему возможность впоследствии работать учителем начальной школы, которую собирались открыть в его родном селении.

В соответствии с родительским планом Сарфраз по окончании школы вернулся в Зуудхан и стал учителем. В хорошую погоду дети занимались на улице, а в плохую – в кухне общинной джумат-ханы – так называется дом молитвы у исмаилитов.

Но через год юноша разочаровался в профессии педагога и решил, что хочет служить в армии. Он попал в элитное подразделение спецназа Пенджабского полка и прошел курс специальной подготовки для ведения войны в высокогорных районах. В 1974 году, во время боевых действий в Кашмире между Пакистаном и Индией, он был дважды ранен.

Первая пуля раздробила правое плечо, а вторая прошла через правую ладонь. Военные медики не смогли полностью восстановить подвижность конечности, и она оказалась частично парализованной. Три пальца так и остались согнутыми – это и есть «фирменный крюк» Сарфраз Хана.

Но, несмотря на последствия травмы, он сохранил способность держать ручку, стрелять из винтовки, а также крутить руль несущегося на бешеной скорости джипа, когда левая рука занята мобильным телефоном.

После ранения Сарфраза отправили в почетную отставку и назначили пенсию размером в четыре доллара в месяц. Он вернулся в Зуудхан, снова попробовал учительствовать, но через год опять бросил это занятие – жалованье было мизерным, а семья увеличилась, и ее нужно было как-то содержать. Тогда наш герой поехал в город Гилгит, где устроился работать водителем микроавтобуса. Иногда ему приходилось по тридцать часов подряд без сна и отдыха колесить по опасному Каракорумскому шоссе. Дома он почти не бывал. Поняв, что здесь «не будет толку», он перебрался в Карачи, один из крупнейших мегаполисов и признанный экономический центр Пакистана. Там он в течение полугода служил чокидаром (охранником), пока не переехал в Лахор, академический и культурный центр, пристроившись в китайский ресторан. И снова «толку не было». Тогда он снова собрал вещи и переместился в Пешавар, столицу беспокойной и нестабильной провинции на северо-западной границе страны. Там он подвизался в качестве шофера, механика, автоброкера. Наконец, он решил навсегда «завязать» со всеми видами автомобильного бизнеса. Искать счастья на чужой стороне больше не было смысла, и он снова вернулся в Зуудхан. Круг замкнулся. Сарфраз Хан повторил судьбу многих выходцев из дальних селений Пакистана, безработица среди которых достигает восьмидесяти процентов.


К тому времени советская интервенция в Афганистане набирала обороты. Русские вертолеты инспектировали границы, и когда эти металлические чудовища появились в небе над Зуудханом, правительство Пакистана отреагировало на угрозу тем, что объявило Чарпурсон закрытой зоной и перекрыло доступ в нее всех, кроме коренных жителей. Ситуация открывала новые возможности – Сарфраз почувствовал это и решил наладить нелегальную торговлю с Афганистаном, использовав свои семейные связи в Ваханском коридоре (веком ранее его предки переселились в Чарпурсон из Вахана, но многие родственники по-прежнему проживали там).

Следующие десять лет наш герой провел, совершая постоянные высокогорные марш-броски. Три или четыре раза в год он перебирался через Иршадский перевал на лошади или пешком, переправляя через границу рис, муку, сахар, чай, сигареты, растительное масло, ножи, батарейки, соль, кастрюли, сковородки, жевательный табак и другие товары, необходимые жителям изолированных районов в зимний период. Все это он менял на масло из ячьего молока, а также пригонял обратно по горным тропам скот (в основном яков и баранов курдючной породы). Не гнушался он и контрабандой полудрагоценных камней и спиртных напитков (в основном виски), однако категорически не желал связываться с перевозкой оружия и наркотиков.

Добывать себе средства к существованию таким образом было нелегко. Иногда Сарфраз подрабатывал носильщиком с альпинистскими экспедициями, совершавшими восхождения на К2 и соседние пики. Это занятие тоже не давало существенного дохода. Однако, освоив все эти виды деятельности, он приобрел чрезвычайно ценный опыт и овладел целым рядом важных навыков. Сарфраз детально знал все горные тропы, а также маршруты следования афганских и таджикских погранотрядов, встреч с которыми ему ловко удавалось избегать. Он изучил повадки диких животных – горных козлов и баранов, на которых с большим успехом охотился. Постепенно он обзавелся целой партнерской сетью, завязав отношения с людьми из многих селений на севере Гиндукуша. Через десять лет такой жизни Сарфраз мог сносно объясняться на семи языках: урду, пенджаби, дари, бурушаски, пушту, вахи и английском.

Эти годы кочевой жизни были полны приключений: поисками себя в разных профессиях, постоянными опасными скитаниями в горах. Но в тот вечер, рассказывая мне о своей жизни, Сарфраз не слишком романтизировал собственную биографию. Он говорил о том времени как о поре неудач. По его словам, бесцельные метания из стороны в сторону и отсутствие сколь-либо значимых результатов его трудов просто лишний раз доказывали, как трудно обрести свое место в жизни любому мужчине (или женщине), хоть немного ценящему свободу и независимость. Такие люди не находят счастья ни в беднейших сельских районах, ни в перенаселенных мегаполисах Пакистана.

Я же, со своей стороны, видел особый смысл, особое предназначение в том, через что пришлось пройти моему собеседнику. Его опыт очень важен и ценен. Он скоро нам пригодится.

* * *

Время было позднее, и большая часть членов семьи Сайдуллы отправилась спать. Но когда я понял, как много Сарфраз знает о самом удаленном районе Гиндукуша, я подбросил еще сухого ячьего помета в печку и попросил нового знакомого прочитать мне «краткую лекцию» о Вахане. Какие народности его населяют? Сколько всего там жителей? Какова их политическая и религиозная принадлежность?

На это Срафраз Хан покачал головой и сказал, что здесь все не так просто. По его сведениям, в Ваханском коридоре проживало всего пять тысяч человек, однако есть некий узкий кусок протяженностью примерно 200 километров и шириной в некоторых местах не более 20 км, где бок о бок обитало три разных племени. Каждое из них имело свои язык и традиции, отличные от соседей. Что до веры, то они принадлежали к двум разным ветвям ислама.

В восточной части Коридора кочевали киргизы, перемещавшиеся вместе со стадами от одного горного пастбища к другому на высоте более трех с половиной километров. Они были потомками кочевников, основавших Османскую империю, и говорили на одном из языков тюркской семьи. Их сосед, народ вахи, как объяснил Сарфраз, состоял в родстве с таджиками. Вахи были потомками персов, чья могущественная держава некогда находилась на территории современного Ирана. Крестьяне-вахи вели оседлую жизнь и выращивали в речных долинах ячмень, гречиху и картошку. Они никогда не забирались так высоко в горы, как киргизы. Их язык был близок к фарси, и они принадлежали к исламскому течению исмаилитов.

И наконец, на крайнем западе Ваханского коридора, где он «распахивается» и «вливается» в Бадахшан, самую северную провинцию Афганистана, обитает третья группа. Как и вахи, это племя этнически близко к таджикам, но их верования отличаются – в большинстве своем они весьма консервативные сунниты. Их языки, таджикский и дари, относятся к иранской группе и родственны фарси.

Когда Сарфраз заметил, что я пытаюсь уложить в голове и запомнить все упоминаемые им факты, он вырвал листок из блокнота и заявил, что нарисует схему, которая поможет мне во всем разобраться.

«В Афганистане, как и везде, отношения гораздо важнее, чем географические и этнографические подробности, – сказал он. – Если хочешь понять, как обстоят дела в Вахане, точное расположение деревень, рек и дорог не столь принципиально. Нужно знать, кто кому подчиняется и как люди связаны друг с другом. Стоит разобраться, в чьих руках власть, как все встает на свои места».

С этими словами он нарисовал три кружка – один в центре и два по бокам. Правый (восток) обозначал киргизов. В кружок было вписано имя «Абдул Рашид Хан». Это был вождь общины, отказавшейся участвовать в Последнем исходе в Турцию в 1982 году. Он с небольшой группой сторонников предпочел остаться в горах Малого Памира. Кружок в центре соответствовал племени вахи, а их предводителя звали Шах Исмаил Хан. Его штаб-квартирой была деревня Калаи-Пяндж в самой середине Коридора. Шах Исмаил подчинялся напрямую Ага Хану, верховному лидеру исмаилитов. В левый кружок (таджики) было вписано имя Садхар Хана, командира моджахедов, который десять лет провел в сражениях с советскими войсками и еще пять – в борьбе с талибами.

«Власть здесь перетекает с запада на восток, – заключил Сарфраз. – У таджиков больше денег, чем у вахи, а те, в свою очередь, собирают более богатые урожаи, чем киргизы».

Но при этом киргизы владеют самыми многочисленными в регионе стадами овец и яков, чью шерсть потребляет все население Вахана. Хотя Садхар Хан формально является самой влиятельной персоной, во всех гражданских делах свое слово также имеют и Шах Исмаил и Абдул Рашид. У каждого из них своя сфера влияния и каждый является своего рода главнокомандующим. Ничто в Коридоре не происходит вез ведома этих трех «авторитетов». Ничто не сладится без их благословения.

Когда Сарфраз закончил рисовать эту схему, он завел разговор о том, что интересует его больше, чем все человеческие взаимоотношения: «А теперь поговорим о лошадях, – заявил он, заметно оживившись. – Потому что для жителей Вахана это важнее всего». После этого он до самой зари говорил о самом главном – красоте коней, о том, как умение управляться с ними повышает твой статус, о том, насколько значимы жестокие игры, популярные в этом регионе, – они способны продемонстрировать смелость и ловкость мужчины. Уже почти рассвело, когда он закончил свой рассказ. Перед уходом Сарфраз предложил: «Если ты действительно интересуешься Ваханом, давай я завтра отвезу тебя к Иршадскому перевалу, чтобы ты своими глазами увидел дорогу, ведущую туда». Затем он пожелал мне спокойной ночи и ушел домой.

Это была первая из долгих бесед, которые мы потом нередко вели с Сарфразом. Тогда, полагаю, он принял меня не более (но и не менее), чем за чудака американца, ищущего приключений. Ситуация сулила возможность заработать. Однако я увидел в нем энергию, энтузиазм и страсть. Такая личность могла понять наш подход к работе, предполагающий движение от периферии к центру. Наша философия была созвучна ее натуре. Также я осознавал, что передо мной гордый, неординарный, очень хорошо знающий местную специфику человек, который, похоже, относится к жизни как к нескончаемой игре в бузкаши. Короче говоря, я распознал в нем черты, не столько схожие с моими, сколько дополняющие их. Но ни я, ни Сарфраз Хан тогда еще не понимали, как мы подходим друг другу и как нужны один другому.

Тем снежным вечером в Зуудхзане началась наша дружба, ставшая впоследствии одним из самых ценных приобретений в моей жизни.

* * *

На следующий день после того, как старейшины деревни показали мне водопровод и гидрогенератор, которые спонсировал ИЦА, мы с Сарфразом сели в его вишневый «Лендкрузер» и поехали на север. Дорога была ужасной – покрытой смесью льда, грязи и булыжников. Мы направились к Баба Гунди Зиарат – небольшому восьмигранному святилищу на самом севере пакистанской границы.

Расстояние в 25 километров мы преодолевали целый час. Пейзаж был унылым и напоминал лунный ландшафт: голые холмы, ни единого дерева, кругом лишь огромные валуны и обломки скал. Неприветливая погода соответствовала суровому облику долины Чарпурсон (в переводе с языка вахи это название означает «пустынное место») – снег сменялся ледяным дождем, который шел почти параллельно земле из-за резких порывов холодного ветра с Гиндукуша.

Когда мы подъезжали к святилищу, то заметили, как пять конных пастухов гонят стадо из примерно двадцати яков. Видимо, это были киргизы, последний раз в преддверии долгой зимы перешедшие через Иршадский перевал и пригнавшие скот на продажу.

Сарфраз был знаком с пастухами, так что мы остановились, поприветствовали друг друга, а затем расстелили прямо на мокрой земле одеяло из шерсти яков и уселись пить соленый чай. И тут из-за поворота показался отряд из четырнадцати всадников-киргизов, посланных Абдул Рашид Ханом, чтобы отыскать меня. Они с шумом приближались к нам со стороны Иршадской тропы.

Их предводитель, Рошан Хан, был старшим сыном Абдул Рашид Хана. Обменявшись с приехавшими традиционными любезностями, Сарфраз полез в багажник машины, вытащил оттуда сорок мешков муки и подарил их киргизам. Это был заранее подготовленный подарок к грядущему празднику Ид (Ид уль-фитр, он же Рамадан, или Курбан-байрам. – Ред.) – одному из двух самых главных в исламском календаре. После этого мы в сопровождении всадников отправились в Зуудхан.

Мы вернулись в деревню ранним вечером и остановились в доме Сарфраз Хана. Это была обычная саманная сакля. Киргизы спешились и привязали лошадей, а хозяин тем временем выбрал жирного маи (барана), мягким движением уложил его головой на юго-запад – в сторону Мекки, – быстро произнес благословение и полоснул ножом по горлу животного. Когда кровь стекла, жена хозяина Биби Нума сняла шкуру, разделала тушу и занялась приготовлением ужина.

Ближе к ночи около сорока человек собрались в доме Сарфраза. Они расселись в единственной комнате размером пять на шесть метров, прислонившись спиной к закопченным стенам. Киргизы уселись, скрестив ноги, в своих огромных сапогах, из-за голенищ которых они вытащили ножи, которые послужат им столовыми приборами во время трапезы.

Обычно сидеть в обуви в доме считается неприличным, но Сарфраз сделал исключение для своих гостей. Если бы киргизы сняли сапоги, их ноги быстро бы отекли – такова реакция организма на длительное путешествие по высокогорью. Через несколько часов они просто не смогли бы надеть обувь.

Почти вся баранина была сварена в огромной кастрюле, а остальное обжарили на сковородке. Самым большим деликатесом считается думба – разваренное курдючное сало. Его поставили на блюде в самом центре комнаты, где оно возвышалось, как желеобразный золотистый десерт. Киргизы поглотили все яства с жадностью людей, которые несколько дней питались дождевой водой и жевательным табаком. Они пригоршнями зачерпывали жир, срезали мясо с костей ножами и, причмокивая, обсасывали кости. Съедено было абсолютно все: голова, семенники, глаза. И когда пиршество окончилось, мужчины тщательно вытерли испачканные жиром руки о собственные лица, волосы, бороды.

Когда все насытились, в комнату внесли китайские термосы, наполненные зеленым чаем, а вслед за ними – миски с араком – перебродившим кобыльим молоком. А потом настало время готовиться ко сну. Со всей деревни в дом Сарфраза принесли одеяла, а гости вышли на улицу, чтобы умыться.

Ветер утих, и снег прекратился. Небо было чистым, и звезды сияли так ярко и так близко, что, казалось, они заливают мягким светом окружающие Зуутхан горные хребты. Любую вершину можно было рассмотреть до мельчайших подробностей.

Под звездным небом гости чистили зубы заостренными спичками или теми же ножами. В какой-то момент рядом со мной оказался Рошан Хан. Он посмотрел на небосвод, подозвал Сарфраза и попросил перевести устное послание, переданное мне его отцом.

Лично меня не пугают тяготы быта, но для наших детей такая жизнь трудна. У нас мало пищи, бедные дома, а школ вообще нет. Мы знаем, что вы строите школы в Пакистане. Не могли бы вы помочь и нам, жителям Афганистана? Мы дадим вам землю, камень, рабочих и все прочее, что потребуется. Вы можете приехать прямо сейчас и погостить у нас всю зиму. Мы будем пить чай, заколем самого большого барана, мы все обсудим и спланируем строительство школы.

Я ответил, что польщен их приглашением, но не могу ближайшие пять месяцев провести в гостях у Абдул Рашид Хана за Иршадским перевалом. Во-первых, у меня нет официального разрешения на въезд в Афганистан, а талибы, засевшие в Кабуле и формально управляющие страной, не выдают виз гражданам США. А во-вторых, и это главное, дома меня ждет беременная жена, и если я не вернусь в срок, она будет очень расстроена. Конечно, мои киргизские друзья понимают, насколько серьезными последствиями чревато недовольство женщины.

Рошан Хан с улыбкой кивнул. «Однако, – продолжал я, – как только представится возможность, я сразу приеду и постараюсь помочь со строительством школы. А пока мне необходимо собрать предварительную информацию. Может ли Абдул Рашид Хан сообщить мне хотя бы приблизительное число детей от пяти до пятнадцати лет, которые пойдут учиться?»

«Конечно, – ответил Рошан. – В ближайшее время мы пришлем вам имена всех детей школьного возраста в Вахане». Это казалось нереальным.

В районе, из которого приехали посланцы, не было ни телефона, ни факса, ни электронной почты, ни даже просто почты. Там не было нормальных дорог. Грядущая зима и надвигающиеся снегопады вскоре должны были отрезать эти места от всего остального мира на долгие месяцы.

«Каким образом они собираются передать нам эти данные? – спросил я Сарфраза. – И как предупредить Абдул Рашид Хана, когда мы соберемся ехать в Афганистан, в Ваханский коридор?» – «Не переживайте об этом, нам не понадобится никого предупреждать, – махнул рукой Сарфраз. – Вождь киргизов найдет, как передать нам весточку, и уж точно узнает о том, что мы к нему едем». Возразить на это было нечего. Я пожал плечами и поверил ему на слово.

После этого мы с Рошан Ханом совершили ритуал, с которым я впервые познакомился шестью годами ранее. Тогда Хаджи Али, стоя посреди ячменного поля в Корфе, попросил меня подтвердить мою решимость вернуться. Сейчас предводитель киргизских всадников также встал напротив меня, положил правую руку на мое левое плечо, и я сделал то же самое. «Так ты обещаешь приехать в Вахан и построить школу для наших детей?» – спросил он, глядя мне прямо в глаза. В этих краях утвердительный ответ на заданный таким образом вопрос равноценен клятве, скрепленной кровью. Я побаиваюсь таких вещей. Мои партнеры в США прекрасно знают, что организованность не входит в число моих главных достоинств. За последние годы я множество раз опаздывал на самолет, забывал о важных встречах, не исполнил столько обязательств, что уже сбился со счета. Но образование детей для меня – высшая ценность. Обещание построить школу священно, и оно будет выполнено вне зависимости от того, сколько уйдет на это времени, сколько препятствий придется преодолеть и сколько денег потратить. По тому, как человек сдерживает именно такого рода обещания, оценивается вся его жизнь.

И я ответил: «Да, я даю слово приехать и построить школу».

На заре следующего дня, около пяти утра, киргизы уехали. И лишь через долгие пять лет я увижусь с ними снова.

Глава 3

Все с нуля

Именно женщин с потухшими от слез глазами так ненавидел талибан.

Колин Таброн. «Тень Шелкового пути»

Отряд киргизских всадников, направившихся тем октябрьским утром на север к Иршадскому перевалу, будто бы сошел со средневековой картины. Да и страна, в которую они возвращались, тоже будто бы погрузилась во мрак Средневековья. Институты гражданского общества перестали существовать, время повернуло вспять.

Десятью годами раньше Афганистан распался на части и сейчас представлял собой лоскутное одеяло из отдельных провинций, контролируемых воинственными моджахедами, некогда выдворившими советские войска с афганских территорий, а затем ввязавшихся в кровопролитную борьбу друг с другом за влияние в регионе. В начале 1990-х почти в каждом афганском городе и в каждой области царили хаос и беззаконие. На всех главных дорогах, соединявших между собой города Кета, Герат, Кабул, Джелалабад и Мазари-Шариф, было полным-полно самовольно устроенных контрольных пунктов. На них хозяйничали местные авторитеты – полевые командиры или просто банды молодчиков, вооруженных автоматами Калашникова и требовавших плату со всех проезжающих. В таких городах, как Торхам и Кандагар, процветала торговля людьми: молодых мальчишек и девчонок похищали и заставляли работать на новых хозяев, а нередко и насиловали. Бандиты принуждали торговцев обслуживать их бесплатно. Грабежи, погромы и убийства совершались на каждом шагу. Безвластие и произвол преступных группировок породили в обществе панику, всеобщее недоверие и тревогу, провоцировали массовые беспорядки.

В октябре 1994 года около двух сотен молодых людей, многие из которых выросли в страшной бедности в лагерях беженцев, расположенных в окрестностях пакистанского Пешавара, решили объединить свои силы и объявили о намерении вести новый джихад. Большинство из них обучались в экстремистских медресе – религиозных школах, поддерживаемых спонсорами из Саудовской Аравии или правительством Пакистана. В медресе преподавали радикальную исламистскую идеологию. Сторонники нового движения назвали себя талибан, что означало на языке пушту «ученики ислама» (точнее, от арабского طالبان (taliban) – «студенты». – Ред.). Они перешли пакистано-афганскую границу и проникли в городок Спин Болдак – место, где останавливались на отдых фуры дальнобойщиков. Пришельцы заявили, что стремятся достичь праведности, а также восстановить в стране стабильность и объединить ее под знаменем «истинного исламского порядка». Талибы носили черные тюрбаны, размахивали белыми флагами и присягали на верность некому Мулле Омару. Этот одноглазый таинственный пуштун, мало появлявшийся на публике, обосновался в Кандагаре. По слухам, он опрыскивал себя благовониями, сделанными по рецепту самого пророка Мухаммеда. В течение нескольких дней движение быстро разрослось, пополнилось новыми рекрутами, так что ряды талибов насчитывали уже более двадцати тысяч бойцов. Влиятельное и хорошо оснащенное разведывательное ведомство Пакистана снабдило их оружием, обмундированием и выскотехнологичными средствами связи, так что они смогли одержать несколько впечатляющих побед над моджахедами. Через месяц талибы взяли штурмом Кандагар и захватили аэропорт, получив в свое распоряжение шесть истребителей «МиГ-21» и четыре транспортных вертолета «Ми-17». К следующему сентябрю мотоколонны из японских пикапов с пулеметами в кузове ворвались в город Герат у западных границ страны, а еще через год талибы взяли Джелалабад и саму столицу, Кабул. Они захватили афганского коммунистического лидера Мохаммада Наджибуллу во дворце, оскопили его прямо в его собственной спальне, привязали к джипу и много раз протащили его тело по дворцовой территории, а затем подвесили к светофору – на всеобщее обозрение.


К концу 1996 г. талибан контролировал более чем две трети территории страны. Талибы установили драконовский режим, который представлял собой невероятную смесь садизма и граничащей с безумием глупости. Новая власть выпускала одно абсурдное постановление за другим: людям запрещалось слушать музыку, играть в карты, прилюдно смеяться и запускать воздушных змеев. Под запрет попали декоративные статуэтки и сигареты, гадание и стрижки в американском стиле, особенно почему-то те, что копировали образ Леонардо Ди Каприо в фильме «Титаник».

Все эти реформы диктовались узколобыми сотрудниками «министерства поощрения добродетели и предотвращения порока». Они патрулировали улицы, сидя в кузове пикапов и вооружившись «АК-47» или самодельными плетками. В своем рвении установить порядок и привить всем «высокую» мораль талибы дошли до такой крайности, что единственным разрешенным развлечением для народа осталось посещение публичных казней, во время которых преступников побивали камнями на футбольных стадионах или вешали прямо на фонарных столбах. В столичном городе, некогда славившемся трелями соловьев, пением дроздов и воркованием голубей, гражданам запрещалось держать птиц; тех, кто осмелился ослушаться, сажали в тюрьму, а пернатых питомцев изымали и убивали.

Кроме всего прочего, талибы ревностно выступили против того, что они называют арабским словом бид’ах – это понятие обобщает все явления, которые могут отвлечь человека от Корана. Они перекрыли людям всякую связь с внешним миром, преследовали тех, кто смотрит кино и видеофильмы, давили телевизоры и аудиокассеты танками прямо на улицах, а также заявляли, что всякий, кого заметят с книгой «неисламского» содержания в руках, будет казнен.

«Министерство поощрения добродетели и предотвращения порока» запретило любые развлечения, сжигало книги и сажало в тюрьму тех, кто разводил певчих птиц.

Разумеется, подобный режим задушил всю социальную и культурную жизнь Афганистана. Были уничтожены почти все памятники скульптуры, хранившиеся в Национальном музее, одном из крупнейших мировых собраний искусства Центральной Азии. Шедевры разбивали молотками и палками, потому что талибы считали, что изображение живых существ ведет к идолопоклонству. По тем же причинам они взорвали гигантские статуи Будд в провинции Бамиан. Эти колоссы были вырублены в скале в III–V веках н. э. В президентском дворце в Кабуле головы всех изображенных на шелковой обивке стен павлинов замазали белой краской, а обрамляющие вход в здание каменные львы были обезглавлены.

В конце 1990-х этот кошмарный режим дал трещину. Он начал загнивать изнутри, потому что извращенным оказалось то, что, казалось, было для талибов священным – сам дух ислама. Ведь ислам – это не просто определенный набор верований, порожденных словами пророка Мухаммеда и вдохновленных главным постулатом – необходимостью абсолютного послушания воле Аллаха. Ислам – это еще и основа многоликой и многогранной культуры, создаваемой сообществом верующих мусульман. Эта культура включает не только богословие, но и философию, науку, искусства, мистические учения. В моменты, когда исламская цивилизация достигала вершин совершенства и полноты самореализации, это происходило не в последнюю очередь благодаря тому, что правители были терпимы и открыты всему новому. Они позволяли обществу духовно обогащаться, уважая не только проявления божественного, но и плоды человеческого гения. Последовательно уничтожая подобную традицию, Талибан, как и многие другие современные исламские фундаменталистские течения, забыл о данном Кораном завете – построить справедливое и равноправное общество, где власть имущие несут прямую ответственность за благосостояние всех граждан.

Талибы извратили и грубо нарушили множество глубоких и важных принципов ислама. Но мало что может быть страшнее тех преступлений, которые они совершили против своих сестер, дочерей, матерей и жен.

* * *

В начале 1970-х годов женщины в афганских городах пользовались большой свободой и независимостью. Правила, регламентирующие их жизнь, были достаточно либеральны при условии, что Афганистан все же оставался довольно консервативной исламской страной. По данным Американо-афганского женского совета, многие жившие в Кабуле представительницы прекрасного пола сами зарабатывали себе на жизнь: они были заняты в медицине, юриспруденции, журналистике, строительстве и других сферах экономики. В сельских районах, конечно, у женщин было меньше возможностей для получения образования и выбора профессии по душе, но в столице запросто можно было увидеть не закрывавших лиц девушек, работавших на фабриках или в офисах. С открытыми лицами выступали и ведущие телевизионных новостей. На улицах встречались дамы на каблуках, одетые примерно так же, как обитательницы Восточной Европы.

В первую же неделю после взятия Кабула талибы лишили женщин всех этих радостей. Им приказали хранить вечное молчание и сидеть тихо. Во всех крупных городах страны женщинам было предписано выходить из дома только в сопровождении близкого родственника мужского пола и при этом закутываться в темно-синее покрывало. Тем, кто все же осмеливался появиться на улице, запрещалось покупать товары у торговцев-мужчин, пожимать руку мужчинам и вообще разговаривать с представителями противоположного пола в общественном месте. Нельзя было носить туфли, каблуки которых издавали хоть какой-то стук.

Девушку, приоткрывшую голень, наказывали поркой, а накрасившей ногти могли отрубить кончики пальцев.

Женщинам не разрешалось заниматься спортом. Им нельзя было стирать белье в реке там, где их могли увидеть посторонние. Нельзя было даже выходить на балкон собственного дома. Названия городов и улиц, так или иначе связанные с особами женского пола, срочно должны были быть сменены.

Со временем новая власть вошла во вкус и, продолжая ограничивать свободу, докатилась до абсурдных противоречий. Например, заболевшие женщины могли пользоваться услугами только врача женского пола. Но при этом в первые же дни правления талибов всем врачам-женщинам было предписано не покидать своих домов. Вот и получилось, что почти половина всего населения потеряла доступ к какой-либо медицинской помощи. Кроме того, новые правила оставили без средств к существованию живущих в столице вдов, потерявших мужей на войне. У многих из них вообще не было родственников мужского пола. По данным Агентства США по международному развитию, таких несчастных насчитывалось пятьдесят тысяч. Они могли прокормиться лишь нищенством, воровством или проституцией. Но эти виды «деятельности» также нарушали закон и карались различными видами экзекуции от порки и ампутации конечностей до смертной казни – побивания камнями. Вид наказания выбирала религиозная полиция.


Понятно, что талибы ополчились и на женское образование. С тех пор как они взяли Кабул, все школы для девочек и университеты, где могли учиться представительницы слабого пола, были немедленно закрыты. Обучение девочек грамоте было объявлено вне закона. Только в столице «не у дел» осталось 106 256 учениц начальных классов и 8000 студенток вузов, а 7793 женщины-учителя в момент лишились рабочих мест.

Для пущего устрашения «стражи добродетели и борцы с пороком» стали носить с собой плетки, сделанные из резины от велосипедных шин, – они были специально предназначены для порки девочек, которые решались все же пойти в школу.

Учителя, который осмеливался преподавать школьницам, надлежало наказать, причем нередко прямо на глазах у учениц.

Но, несмотря на столь деспотичные меры подавления всякой свободы, небольшая группа женщин решила организовать подпольную службу, обеспечивающую альтернативную медицинскую помощь, доступ к учебе и к общению с внешним миром. Многие западные организации, в том числе британское министерство международного развития, группа «Спасите детей» и Шведский комитет помощи Афганистану оказывали содействие храбрым афганкам в создании нелегальных школ в домах, официальных учреждениях и даже в пещерах. В 1999 году около 35 тысяч девочек по всей стране проходили домашнее обучение. Правда, это не могло спасти большинство женщин от социальной изоляции и тягот ограниченного четырьмя стенами существования, негативно влиявшего на их психику. В 1998 году организация «Врачи за права человека» провела опрос афганских женщин с целью определить их общее состояние здоровья. Это исследование выявило тревожные тенденции. У 42 % респонденток были обнаружены симптомы посттравматического стресса, у 97 % проявились признаки серьезной депрессии, а 21 % признались, что мысли о суициде посещают их «довольно часто» или «очень часто».


В общем, установившийся режим можно назвать теократией, навязанной народу религиозными фанатиками. Конечно, в таких условиях сама идея, что некий бывший альпинист из Монтаны приедет в Афганистан и займется строительством школ и образованием девочек, казалась безумной. Однако к лету 2001-го позиции талибов пошатнулись, и было ясно, что у этой власти нет будущего.

Несколькими годами ранее в страну приехал Усама бен Ладен, которого к тому времени уже выслали из родной Саудовской Аравии, а также изгнали вместе с женами, детьми и ближайшими приспешниками из его второй штаб-квартиры, находившейся в Судане. Но руководство движения талибан с одобрения правительства Пакистана разрешило ему обосноваться в Афганистане, где Усама продолжал готовить финансируемые им террористические операции, в частности взрыв посольств США в Кении и Танзании в 1998 году. По данным Госдепартамента США, во время этих терактов погибло более 230 и было ранено более 4000 человек.

Хотя террористическая деятельность бен Ладена сильно беспокоила афганские власти, они все же отвечали отказом на неоднократные требования правительства Соединенных Штатов выслать его из страны или предать суду. Талибы прямо и без обиняков заявляли: «Бен Ладен – наш брат-мусульманин. Он вместе с нами воевал против советских войск, и передать его американцам или любым другим его врагам значило бы нарушить пуштунские законы гостеприимства, ненаватай». Согласно этим правилам, хозяева обязаны предоставить убежище и защиту гостю.

Таково было положение вещей к сентябрю 2001 года.

В этот момент я снова приехал в Зуудхан – родную деревню Сарфраз Хана, находящуюся в западной части долины Чарпурсон. На этот раз я собирался познакомиться с работой женского досугового центра, который мы недавно здесь открыли. Во вторую ночь своего пребывания в деревне я лег спать очень поздно, около трех часов ночи – засиделся за разговором с местными старейшинами. Сарфарз, по своему обыкновению, в это время еще не спал, а все крутил ручку маленького советского коротковолнового радиоприемника, пытаясь поймать любимую им уйгурскую музыку, которую передавали из китайского города Кашгар. Но вместо музыки радиоволны принесли тревожные вести о страшных взрывах, только что прогремевших на другом конце света. Примерно в 4.30 меня растолкал Фейсал Байг и сообщил: «Прости, но я должен тебя разбудить. Деревню Нью-Йорк только что бомбили!» – взволнованно сообщил он.

* * *

Американский ответ на террористические атаки, разрушившие Всемирный торговый центр и слегка задевшие Пентагон, был молниеносным и жестким. Операция «Несокрушимая свобода», начавшаяся 7 октября, включала массированные авиабомбардировки и наземные действия. В авангарде выступали представители наскоро сколоченной коалиции североафганских моджахедов, которых поддерживала группа из нескольких сотен американских военных – агентов ЦРУ и бойцов спецназа. К 12 ноября Северный альянс захватил уже почти всю территорию, ранее подконтрольную талибам, и взял Кабул. А месяцем позже бойцы Талибана покинули свой последний опорный пункт, Кандагар – город на юге Афганистана, откуда они когда-то начали свое победное шествие по стране. Лидеры движения рассеялись и затаились, а рядовые его члены вернулись в свои деревни и занялись привычным крестьянским трудом или перебрались через границу, чтобы найти убежище в глухих горных районах Пакистана. Некогда мощное течение бородатых поборников чистого ислама и учеников из радикальных медресе, покорившее почти весь Афганистан за исключением узкой полоски на севере, исчезло так же быстро, как и появилось. И уже во вторую декаду декабря 2001 года я наконец смог впервые отправиться в Кабул.


Из Пакистана в афганскую столицу ведет западное ответвление «Большой дороги» длиной в 2500 километров. Это одна из самых длинных и одна из старейших магистралей в Южной Азии: первое упоминание о ней относится еще к временам империи Маурьев, основанной в 322 году до н. э. Изначально она существовала не как единая дорога, а как несколько торговых маршрутов, соединявших Бенгальский залив и нынешнюю территорию Пакистана с Афганистаном и Персидской империей. Со временем десятки сменявших друг друга государств двигали по этому пути свои армии, в составе которых были пешие воины, кавалерия, боевые слоны, а затем и танковые дивизии.

Мы с водителем Сулейманом Минасом начали свое путешествие, проехав западные пригороды Пешавара и миновав КПП с табличкой двадцатилетней давности, гласившей: «Иностранцам проезд за пределы этого пункта запрещен». Отсюда путь лежит через горы Сафед-Кох. Узкая горная дорога требует от шофера предельного внимания и мастерства: здесь сложно избежать столкновения со встречными или следующими позади автомобилями (некоторые местные жители называют этот участок «Большой дороги» путем смертников, потому что в этих местах огромное количество машин разбилось или подверглось нападениям членов бандформирований). Далее дорога проходит через городок Ланди-Котал. Местная достопримечательность – базар с самым разнообразным контрабандным товаром – от шин и телевизоров до героина.

Мы проехали кладбище колониальных времен, где похоронены сотни британских солдат, погибших во время Второй (1879–1890 гг.) и Третьей (1898–1919 гг.) афганских войн. Эти могилы символически напоминают путнику о печальной судьбе всякой иностранной армии, которая когда-либо пыталась проникнуть в Афганистан и завоевать его.

Затем дорога круто спустилась вниз к афганской границе. На этом узком наклонном участке многочисленные тяжело груженные грузовики до предела снижают обороты двигателя, проходя на самом тихом ходу вдоль ржаво-красных каменных стен легендарного Хайберского прохода. Эти места видели армии Александра Великого, Чингисхана, персидских воинов, войска Великих Моголов и английских солдат. От Хайберского прохода всего пять километров до афганской границы, а сразу за ней нас встретил город Торхам.


В декабре 2001 года сюда хлынул поток из тысяч афганских беженцев: одни стремились вернуться на родину, а другие, наоборот, направлялись в Пакистан. Так, мужчина с всклокоченной бородой рассказал мне, что бежит из Афганистана из-за американских бомбардировок, а женщина с несколькими детьми на руках поведала, что ее дом и землю захватили чужие люди и ей просто некуда податься. Сам пограничный пункт представлял собой огороженный круг под открытым небом, входы в который с двух сторон преграждали массивные металлические ворота. С пакистанской стороны к нему примыкало здание иммиграционной службы с десятками комнат, а с афганской была лишь одна маленькая каморка – стол, стул и сидящий на нем вежливый чиновник, который после беглого взгляда на меня бойко проштамповал мой паспорт, а затем сказал с широкой улыбкой: «Добро пожаловать в Афганистан! Не хотите ли чаю?»

Я попытался вежливо отказаться, но он настоял. Чиновник приоткрыл заднюю дверь, что-то в нее прокричал, и вскоре мальчик принес две маленькие чашки с дымящимся зеленым чаем. После того как я поблагодарил его за гостеприимство и распрощался, мы миновали еще один КПП и наконец въехали в Афганистан. Вдоль дороги почти на полтора километра тянулся длинный ряд грузовых контейнеров. Их стенки были изрешечены пулями. Здесь торговали телевизорами, воздушными змеями, аудиокассетами и множеством других вещей, запрещенных во время правления талибов. Теперь у предпринимателей появилась возможность снова продавать все эти товары.

За этим импровизированным супермаркетом открывался вид, живо напоминающий о том, что на этой земле более двадцати лет шли непрекращающиеся войны. На обочинах «Большой дороги» и на всех соседних холмах валялись останки танков, артиллерийских установок, перевернутые БТРы. Среди этого кладбища техники я даже кое-где заметил ржавые вертолеты. Они напоминали переломанные скелеты мертвых птиц.

* * *

Двенадцатью часами позже мы добрались до столицы. Там царила полная разруха. В Кабуле зимой 2002 года все надо было начинать с нуля.

На каждом шагу встречались напоминания об ужасах и страданиях, принесенных войной: запуганные и затаившиеся люди, разрушенная инфраструктура, кругом серые развалины того, что некогда было архитектурой.

Частично уцелевшие фасады испещрены ранами от гранат и снарядов. После двух десятилетий постоянных вооруженных конфликтов город выглядел одряхлевшим, больным и растерянным. Кажется, будто он перенес тяжелый недуг и едва выжил. Среди хаоса правительственные организации продолжали кое-как функционировать: на развалинах министерств и ведомств устанавливали тенты и палатки, где заседали чиновники.


Проезжая мимо аэропорта, я заметил обломки самолетов прямо у взлетно-посадочной полосы. Бригада рабочих расчищала полосу с помощью бульдозеров. Национальная авиакомпания «Ариана» потерпела колоссальный урон: американские бомбардировки три месяца назад вывели из строя шесть и без того не новых самолетов. В рабочем состоянии остался только один «Боинг-727». Впоследствии я узнал, что пилоты и стюардессы, совершавшие полеты в Дели и Дубай, были вынуждены ночевать прямо в салоне воздушного судна, потому что денег на гостиницу для экипажа не было. Механики оценивали предполетное состояние самолета на глаз, вычисляя равновесие и перегрузку с помощью логарифмической линейки. Каждый раз на борт надо было брать пачку наличных денег, чтобы в аэропорту назначения расплатиться за топливо.

Наконец я добрался до полуобвалившегося здания на улице Багх-и-Бала. Это был так называемый отель «Мир». На дворе была зима, шел снег, а в гостинице не было ни отопления, ни электричества, ни воды. Убогая обстановка напомнила мне глухие горные пакистанские деревни. Но ведь я находился в большом городе с населением в полтора миллиона человек! Первую ночь я провел, прислушиваясь к автоматным очередям, то и дело раздававшимся с разных сторон. В промежутках между ними в округе повисала напряженная тишина, лишь иногда нарушаемая собачьим лаем.


Следующие несколько дней я ездил по городу с таксистом по имени Абдулла Рахман. Взрыв противопехотной мины начисто сжег ему веки, а сильнейшие ожоги руки не позволяли как следует сжать руль. Когда-то Абдулла работал сторожем – охранял три запертых книжных шкафа в библиотеке военного госпиталя. Каждое утро он вместе с шестью библиотекарями приходил на рабочее место, отмечался в журнале, отсиживал примерно час за столом, а затем с разрешения начальника уходил домой. В течение двенадцати лет шесть дней в неделю он нес эту «службу», за которую получал один доллар двадцать центов в месяц. Абдулла рассказал, что в библиотеку заглядывал в среднем один посетитель в неделю.

В течение десяти дней мы с ним колесили по Кабулу, пытаясь оценить масштабы ущерба, который понесла столичная система образования. Предполагалось, что ближайшей весной дети снова пойдут учиться, однако из 159 школ лишь несколько были готовы принять учащихся, да и в тех условия оставляли желать лучшего. Некоторые здания находились под угрозой обрушения, поэтому занятия должны были проводиться на улице или в металлических контейнерах. Кое-где в школах были разрушены лестницы, и вместо них наскоро возведены другие – это были крутые «трапы» из разномастных бревен без перил. По ним дети должны были забираться, чтобы попасть в классы.

Ближе к концу своего пребывания в столице я встретился с Ашрафом Гхани, министром финансов Афганистана и личным советником Хамида Карзая, который вскоре возглавил переходную администрацию. Доктор Гхани когда-то изучал антропологию в Колумбийском университете, а затем сделал весьма успешную карьеру во Всемирном банке. Однако после 11 сентября он решил бросить все и вернуться в Афганистан, чтобы помочь своей стране встать на ноги.


Во время этой встречи министр сообщил мне, что в страну поступило менее четверти тех денег, которые президент Джордж Буш-младший обещал передать на восстановление инфраструктуры. А из тех средств, что пришли, пояснил мне Гхани, 680 миллионов долларов были «перенаправлены» на строительство дорог и подготовку военных баз в Бахрейне, Кувейте и Катаре в преддверии вторжения в Ирак. По сравнению с Боснией, Восточным Тимором и Руандой Афганистан на тот момент получал в пересчете на душу населения лишь треть «подъемных» инвестиций. И только половина этих денег шла на долгосрочные проекты, например образовательные. Кроме того, на распределении западной помощи активно пытались нажиться бюрократы и коррупционеры всех мастей.

Услышанное потрясло меня, но на самом деле ситуация оказалась еще плачевней. Значительная часть средств, выделенных США на развитие страны, оседала в карманах американских строительных компаний. Они платили афганским строителям, работавшим на восстановлении школ и больниц, по 5–10 долларов в день, в то время как по накладным каждое здание обходилось в четверть миллиона. Проблемой было также и то, что та скудная западная материальная поддержка, которая все же доходила до афганских граждан, не проникала дальше Кабула. За его пределами в сельских районах, где разруха и бедность были еще более страшными, никто никаких денег и в глаза не видел, хотя люди в них отчаянно нуждались. В 30 километрах от столичных пригородов фактически царило безвластие. Но доктор Гхани решал более глобальные проблемы, и до того, чтобы налаживать быт в провинциях, у него просто не доходили руки.

«Посмотрите, в Кабуле хаос, – восклицал он. – У многих просто нет крыши над головой, что уж говорить об электричестве, продуктах питания, системах связи, канализации и воде. В деревнях у людей хотя бы есть земля, с которой они могут собирать урожай. Они могут пить воду из реки, поставить палатку в любом месте или даже спать под открытым небом. У них есть скот, или они могут охотиться, добывая хоть какое-то пропитание».


Он потянулся за черной записной книжкой. «Вам стоит начать работу именно здесь, в городе, – продолжал министр, проводя пальцем по списку контактных лиц. – Я знаю хороших строителей, которые помогут вам».

Очень заманчиво было заняться проектами в Кабуле, посвятив именно этому свои силы и потратив в этом городе те ограниченные средства, которыми располагал ИЦА. Столица Афганистана в руинах, и на налаживание образования для девочек может уйти пара десятилетий. Это достойная задача, но проблема в том, что я уже дал слово киргизам. Для того чтобы сдержать его, мне надо было как-то обойти Кабул и отправиться дальше, в Вахан.

«Извините, – сказал я своему собеседнику, – но мы хотим помочь людям в отдаленных областях страны, создавая школы там, где их раньше вообще никогда не было».

«Что ж, как знаете, молодой человек, – Гхани был явно разочарован. – Только имейте в виду, что уж в школах люди в глубинке нуждаются в последнюю очередь».

«Спасибо за информацию, – ответил я. – Но мне все же нужно ехать на север».

Глава 4

Звуки мира

Путешествие по Афганистану напоминало блуждание среди призраков разбитых вещей.

Кристиана Лэм. «Круги, прошитые на сердце»

Когда мы впервые встретились с киргизами осенью 1999 года, я сказал им, что мне нужно узнать приблизительное число детей школьного возраста, живущих в восточной части Ваханского коридора. Годом позже из-за Иршадского перевала приехали торговцы, которые доставили Сарфраз Хану в Зуудхан несколько десятков пожелтевших тетрадных страниц, сложенных между двумя листами картона и бережно завернутых в фиолетовую бархатную ткань. В них содержалась, наверное, первая перепись населения Малого Памира: каждое хозяйство было внесено в аккуратно записанный синей шариковой ручкой реестр. Согласно этому документу, общее число киргизских кочевников составляло 1942 человека, а детей до 19 лет оказалось больше 900 человек. У этих ребят не было никакого доступа к образованию, а семьи, в которых они жили, постоянно перемещались по району площадью около двух с половиной тысяч квадратных километров. Западнее, вдоль берегов реки Амударьи (так у автора. Имеется в виду р. Вахан – приток Амударьи второго порядка. – Ред.), разделяющей афганские и бывшие советские территории, в двадцати восьми деревнях проживало более шестисот крестьян, принадлежащих к племени вахи. Услышав о нашей договоренности с киргизами, они тоже захотели построить у себя школы.


Когда Сарфраз показал мне этот список, я поразился не только тому, как точно и тщательно была собрана информация, но и количеству детей, которые, как выяснилось, ждут нашей помощи. К этому времени мне стало окончательно ясно, что Сарфраз, который за многие годы исколесил весь Ваханский коридор и досконально знал его, является идеальной кандидатурой для работы в качестве представителя ИЦА и координатора наших проектов в этом регионе.


Поэтому я предложил ему должность директора по проектам в наиболее удаленных районах с зарплатой в две тысячи долларов в год. Я объяснил, что ему предстоит отвечать за организацию наших предприятий в самых глухих уголках страны. В его обязанности будет входить работа на всех уровнях – от чаепитий со старейшинами деревни до найма каменщиков и плотников для строительства. Сарфраз с энтузиазмом согласился на это предложение, заявив, что наконец нашел для себя занятие, от которого «будет толк».

«Но если мы хотим начать работать в Вахане, – спросил я его, – как нам решить, где именно строить школы?»

Сарфраз – он всегда опережал меня на один шаг – тут же вытащил еще один лист бумаги с перечисленными на нем восемью потенциальными местами для строительства. Я слышал о таких населенных пунктах, как Лангхар, Бозаи-Гумбаз и Гозкхон, но о пяти других узнал впервые. Затем он развернул карту северного Афганистана и стал водить по ней указательным пальцем.

«Мы будем строить здесь, здесь, здесь, здесь, – восклицал он. – А когда здания будут возведены, сюда придут дети!»

Похоже, Сарфраз был сразу готов взяться за дело. Правда, он сообщил мне, что есть две проблемы. Первая состояла в том, что для начала деятельности в Вахане нам необходимо было заручиться одобрением и поддержкой «важных лиц», контролировавших эту область. Нужно разузнать, как добраться из Кабула до самых северных районов страны, а дальше отправиться туда и начать строить отношения с местными «авторитетами».

Вторая проблема заключалась в том, что у Сарфраза еще не было загранпаспорта. А это значило, что начинать предприятие придется мне в одиночку.

* * *

Северная провинция Бадахшан, отделенная от остального Афганистана мощными отрогами Гиндукуша, всегда жила особой, независимой жизнью. Между Кабулом и Бадахшаном простирается безжизненная рыжая равнина, доходящая до юга страны и ведущая к Памирскому узлу – стране самых высоких пиков, где сходятся Гималаи и Каракорум. Они образуют труднопреодолимый природный барьер, из-за которого для жителей этого района Кабул оказывается более далеким и чужим, чем более удаленные географически Бухара, Самарканд и Бишкек. С соседними Таджикистаном и Узбекистаном здесь давно сложились тесные культурные и исторические связи.

В Бадахшане путешественника поражает фантастическая красота природы и ужасающая бедность населения. В давние времена тут проходили торговые пути, связывавшие между собой важные в политическом и экономическом отношении макрорегионы – Китай, Индию и Центральную Азию. Именно благодаря этим магистралям мир узнал об одном из главных богатств этой провинции. Уже более шести тысяч лет в рудниках Сари-Санг в 65 километрах от Панджшерской долины добывают лазурит, полудрагоценный камень ярко-синего цвета. Из него была сделана одна из погребальных масок древнеегипетского фараона Тутанхамона, из него вырезались государственные печати ассирийских и вавилонских чиновников, его использовали европейские художники эпохи Возрождения (венецианцы размалывали камень в порошок и получали краску, которую называли «ультрамарин»). В древности ляпис-лазурь добывали так: зажигали костры в туннелях, а потом обкладывали разогретую породу льдом, чтобы от разницы температур она дала трещины. В последние годы полевые командиры, под чьим контролем находились рудники, предпочитали использовать динамит.

До недавнего времени единственным помимо лазурита источником дохода для жителей Бадахшана был опиум. Само местоположение и климат этого района просто идеальны для выращивания мака: подходящая почва, солнечные склоны холмов, много ясных дней и умеренное количество дождей. Провинция находится прямо в середине «героинового пути», по которому опиум-сырец доставляется на север – в Таджикистан, а оттуда в Ташкент, Москву и дальше.

Как и во многих других дальних уголках Афганистана, политическая и экономическая власть в Бадахшане традиционно находится в руках командханов, лидеров местных военных группировок. Во многом они заменяют государственных чиновников, выполняя те же функции: обеспечивают безопасность, предоставляют микрокредиты на развитие бизнеса, поддерживают в порядке дороги, строят колодцы, разбирают, подобно судьям, споры и претензии, поддерживают образование и, конечно, собирают налоги. Именно эти люди некогда возглавляли отряды моджахедов, воевавших против Советской армии с самого момента ее вторжения в страну из Узбекистана и Таджикистана зимой 1979 года. Но не успели полевые командиры отстоять независимость, как им пришлось снова браться за оружие, чтобы дать отпор талибам, которые захватили почти всю страну в середине 1990-х.

В 2002-м власть в стране перешла к Хамиду Карзаю, ставшему главой переходной администрации, однако статус властителей провинций мало изменился. Ни новое бизнес-предприятие, ни свадьба, ни переговоры с внешним миром не проходят в городах и деревнях, на горных склонах или в долинах без ведома и участия командханов.

В последние пять лет правителем восточного Бадахшана был моджахед по имени Садхар Хан – человек с острым умом, тактическим чутьем выпускника Вест-Пойнта (военная академия США. – Ред.) и душой поэта. Он родился в маленьком селении у входа в Ваханский коридор и мечтал стать ученым-историком. Но эти планы пришлось забросить, когда советские солдаты вторглись в страну. Тогда все способные держать оружие мужчины и юноши в радиусе полутора сотен километров от Бахарака отправились в ближайшие горы и сформировали повстанческие отряды.


Быстроту реакции и хитрость Садхара быстро заметили командиры: группы под его руководством стали все чаще отправлять в опасные рейды в глубь вражеской территории. Таким образом ему удалось отличиться в боях, и он быстро занял место помощника Ахмад Шаха Масуда, знаменитого Панджшерского льва, который был, вероятно, самым одаренным и самым грозным из командиров, боровшихся против иностранной оккупации. На войне Садхар Хан не только проявил себя как способный военачальник и стратег, но и продемонстрировал другие свойства характера – он бывал жесток и беспощаден.

В северо-восточном районе Бадахшана его власть была абсолютной. Жил он недалеко от Бахарака, города с населением 28 тысяч человек. В этом месте сходились дороги из центра провинции, Файзабада, и из северной части Панджшерской долины. Из Бахарака вела также третья трасса – единственная автомобильная магистраль, ведущая в Вахан. Благодаря контролю над ней Садхар Хан мог легко управлять всем, что происходит в Коридоре.

«Прежде чем что-либо предпринять, ты должен обязательно приехать в Бахарак и поговорить с Садхар Ханом, – посоветовал Сарфраз. – Он – чаби». Сарфраз повернул руку, показывая, что это – ключ.

* * *

Когда двигаешься на северо-восток от афганской столицы, путь проходит исключительно по горным серпантинам, находящимся на высоте более трех тысяч метров и потому заваленным сугробами в течение шести месяцев в году. Однако в 1960 году советские инженеры прорубили под перевалом Саланг туннель длиной пять километров. Так появилась возможность круглогодичного сообщения между Кабулом и Бадахшаном. К туннелю ведет извилистая дорога, по которой проходили советские войска. Здесь им часто устраивали засады отряды моджахедов: они славились тем, что ловко разбирали грузовики, артиллерийские установки и даже танки и переносили их по частям через горы в Панджшерскую долину. Весной 2003 года я направился в сторону Саланга на арендованном «уазике», за рулем которого был Абдулла Рахман, бывший работник библиотеки, а ныне таксист с обожженными руками и веками. Так началось мое первое путешествие в Бахарак.


Впоследствии я часто вспоминал подробности той поездки на север и понял, что все вместе они складывались в некую метафору, предсказывающую, во что превратится наше будущее «афганское приключение». Проезжая по туннелю, мы в какой-то момент оказались в таком густом облаке пыли и газов, что пришлось остановиться и вылезти из машины. В поисках выхода я пошел вперед по одному из ответвлений туннеля и попал на плато с торчащими в разных местах ярко-красными скалами.

Пройдя несколько метров, я вдруг понял, что вокруг вся земля начинена противопехотными минами.

Осторожно ступая, я ретировался к машине. Через некоторое время мы с Абдуллой все же нашли правильную дорогу и продолжили путешествие. Но и дальше все складывалось неблагополучно – мы попали под перекрестный огонь, который вели две группировки наркоторговцев. Пришлось укрыться в придорожной яме. Тогда я сказал Абдулле, что вместе ехать опасно, запрыгнул в кузов грузовика и спрятался там под горой вонючих шкур – их везли на дубильную фабрику.

В конце концов я добрался до Бахарака, но с Садхар Ханом так и не встретился. Через некоторое время дела заставили меня покинуть город, вернуться в Кабул, а затем и улететь в Америку. Но по прошествии нескольких месяцев я снова проделал тот же путь. Прибыв в Бахарак, я немедленно отправился на поиски командхана. Как-то, стоя посреди базара, я увидел белый джип, в котором сидело несколько вооруженных людей. Он ехал прямо мне навстречу. Я махнул рукой, попросив водителя остановиться, и при этом подумал: «Тот, кто владеет в этих краях такой машиной, должен, вероятно, знать Садхар Хана».

Водитель, худощавый мужчина небольшого роста с правильными чертами лица и аккуратно подстриженной бородой, вышел мне навстречу.

– Я ищу Садхар Хана, – сказал я на ломаном дари.

– Он здесь, – ответил мне собеседник по-английски.

– Где именно?

– Я и есть командир Хан.


Я растерялся, потому что думал, что мне придется провести как минимум неделю в ожидании аудиенции у человека, который всегда окружен отрядом телохранителей и сподвижников. Однако глупо было так стоять, даже не представившись в соответствии с афганским обычаем: «Извините… Ас-салям алейкум, я приехал из Америки…» – начал было я. Но он прервал меня: «Прошу прощения, но сейчас время молитвы. Пожалуйста, садитесь в машину, и я отвезу вас в безопасное место, а после намаза вернусь».

Мы проехали через базарную площадь, добрались до северной части городского центра и припарковались прямо посреди дороги рядом с мечетью Наджмуддин Хан Возик. Вооруженные люди со всех сторон обступили автомобиль и проводили Хана в дом молитвы, в то время как я вместе с человеком в военной форме отправился на второй этаж соседнего административного здания. Сначала мы пришли в пустую комнату без окон, но я попросил охранника пустить меня на крышу. Он был озадачен этой просьбой и на минуту задумался, а затем все же провел по лестнице на самый верх здания, где был постелен красный коврик. Отсюда открывался великолепный вид на горы Гиндукуша. Посмотрев вниз, я увидел, как несколько сотен человек устремились с базара в мечеть на дневную молитву.

Через полчаса мужчины стали длинной чередой выходить из мечети. Впереди шествовал Садхар Хан с местным улемом (духовным лидером). Выйдя на улицу, Хан посмотрел вверх и указал на меня своим спутникам. Я застыл на месте – на меня уставились сотни глаз, проследовавших за движением его руки. Затем он помахал мне и улыбнулся.

Когда он пришел ко мне на крышу, я наконец представился и начал рассказывать ему о встрече с киргизскими всадниками у южных «ворот» Иршадского перевала. Но не успел я дойти до середины рассказа, как лицо его просияло, и он горячо обнял меня.

«Да! Да! Вы доктор Грег!» – кричал он. Весть о данном мною киргизам обещании уже просочилась из Ваханского коридора и достигла Садхар Хана. «Невероятно! Подумать только, а я даже не подготовил праздничную трапезу и не созвал старейшин! Простите меня, пожалуйста».

Позже тем же вечером, после ужина Хан пригласил меня выйти с ним на крышу его собственного дома, чтобы обсудить дальнейшие планы. Он рассказал, что люди в подконтрольных ему областях отчаянно хотят дать детям образование и что им в целом не хватает многих элементов инфраструктуры. По его словам, не только ваханским девочкам негде учиться. Дочери жителей Бахарака да и всего восточного Бадахшана тоже хотят ходить в школу. После последних двух войн – с СССР и с талибами – весь край разорен, и сейчас очень многое необходимо восстанавливать.

«Посмотрите на эти горы, – сказал он, указывая на возвышающиеся над городом пики. На ближних нижних склонах виднелись бесчисленные обломки скал и валуны. – Здесь погибло слишком много людей. На каждый камень пришлось по одному из моих моджахедов, шахидов – мучеников, положивших свои жизни в борьбе с советскими солдатами и с талибами. Нужно сделать так, чтобы эти жертвы были не напрасны».

Он посмотрел на меня. В его взгляде горела решимость. «Надо превратить эти камни в школы», – сказал Садхар Хан.

Смысл сказанного был ясен. Командхан готов помочь нам выполнить обещание, данное киргизам. Можно рассчитывать на его всестороннюю поддержку. Но перед тем как отправиться дальше в Вахан, нужно начать работу в Бахараке, служа людям, которые нуждались в нас здесь.

Так началось наше знакомство с властителем этого региона.

* * *

В течение последующих двух лет я еще несколько раз приезжал в Бахарак, чтобы укрепить связи с Садхар Ханом и спланировать строительство школы для его соплеменников. Это открыло бы нам дорогу к нашей цели – Ваханскому коридору. Встречи проходили в маленькой деревне Ярдар, примерно в пяти километрах от Бахарака. Там находилась штаб-квартира Хана, состоящая из двух основных «объектов». Один – современный бункер в советском стиле, отлично укрепленное строение с ложными входами и замаскированными бойницами, из которых можно было вести пулеметный огонь. Здесь командир обычно принимал гостей. А жилые помещения находились чуть поодаль, в полукилометре к востоку от бункера. Они представляли собой комплекс из трех традиционных глинобитных домов с земляными полами, покрытыми десятками традиционных ковриков. Участок был обнесен забором, и на этой территории жила вся большая семья Садхар Хана, включая родственников второй и третьей степени. Такая «деревня внутри деревни» – типичное явление для сельских районов Афганистана и Пакистана. Вокруг участка расстилались поля, где росли пшеница, ячмень, шпинат, бамия. А по краям располагались аккуратными рядами высаженные деревья – фисташковые, грецкий и мускатный орех, вишни, шелковицы, яблони и груши. Летом и осенью Хан с удовольствием собирал лучшие дары природы и угощал ими своих гостей.

«Забудь о войне – возделывать землю намного приятнее, чем убивать людей», – сказал он мне как-то раз, устав от моих нескончаемых расспросов о том, как жилось в период советского вторжения. В другой раз он принялся извиняться за то, что выбранная им и предложенная мне груша оказалась не такой сладкой, как он думал.

«Большинство этих деревьев очень молодые, – пояснил Садхар Хан. – Я пытаюсь наверстать то, что было упущено за двадцать пять лет боевых действий. Все это время сельским хозяйством никто не занимался».


Всякий раз, как я приезжал в родное селение Хана, мои глаза, остекленевшие от усталости после тридцатичасового переезда на машине из Кабула, выхватывали особые приметы быта этого местечка. Здесь прошлое и настоящее сплавлялось в единую причудливую картину. Обычно я прибывал во второй половине дня или ближе к вечеру. В лучах закатного солнца плыл дым от горящих костров, на которых готовилась пища. Над полями разносился призыв муэдзина, собиравшего всех на молитву. Его запевам вторил аккомпанемент тихо позвякивавших колокольчиков на шеях коров и коз, возвращавшихся с пастбищ на ночь под присмотром мальчиков-пастухов. В это же время около десятка молодых мужчин в военной полевой форме и тяжелых сапогах играли в футбол у ворот деревни, а их боевые товарищи постарше стояли чуть в стороне, под навесом соломенных крыш, утыканных спутниковыми тарелками. Они нежно прижимали свои «АК-47» к груди и вели негромкие разговоры по мобильным телефонам.

Если было еще светло, Хан встречал меня под развесистым грецким орехом. В этом месте он вел обычно также «судебные заседания», восседая на бетонной платформе, которую его люди соорудили прямо над ирригационным каналом. У него было много дел, и на улице у его дома, как правило, собиралась целая очередь из посетителей, терпеливо дожидавшихся аудиенции. Здесь были крестьяне, поспорившие о границах участков и надеющиеся, что командхан их рассудит, и вдовы погибших солдат, пришедшие получить материальную помощь. Когда я приезжал, он всегда шел встречать меня, мы обнимались и усаживались, скрестив ноги и обложившись подушками, на роскошный красный персидский ковер. Хозяин разливал зеленый чай в крошечные фарфоровые чашки, а его телохранители приносили пиалы с изюмом, фисташками, грецкими орехами и конфетами. Все это служило прологом к любому нашему деловому разговору.


Позднее, когда долину окутывали сумерки, меня вместе с членами семьи приглашали пересечь владения командхана и собраться в длинном и узком обеденном зале, расположенном в доме для гостей. Там присутствовали только мужчины. Через некоторое время в комнату входил Садхар Хан: тогда все вставали, а он шел вдоль ряда гостей и каждому официально пожимал руку. Собравшиеся снова занимали свои места только после того, как он садился (если прибывал новый гость или родственник, этот ритуал повторялся заново). Но вот все формальности выполнены. На пороге появляется несколько юношей под предводительством старшего сына хозяина и раскатывают во всю длину комнаты красную клеенчатую скатерть. На нее ставятся многочисленные и разнообразные блюда, простые и в то же время исключительно вкусные: здесь были баранина, курица, дал, шпинат, бамия, помидоры и огурцы, а также рис.

По окончании трапезы самый старший из гостей поднимался и произносил дуа, благодарственную молитву. В это время все складывали ладони в форме чаши, приподняв и чуть развернув ладони вверх, а в конце благословения каждый проводил ими по лицу и пропевал: «Алхамдулиллах» (на арабском это означает «Хвала Господу!»). Под конец всем разносили чашечки с жасминовым чаем с добавлением мяты, и за этим угощением гости продолжали беседы до глубокой ночи.

Так за разговором мы нередко просиживали до утреннего призыва на молитву, который разносился по окрестностям в 4.30 утра. Именно в такие ночи я многое узнал о прошлом Садхар Хана и понял, что сформировало его личность. Особую роль здесь сыграла война с Советским Союзом.

* * *

В первые несколько лет вторжения советских войск в Афганистан Хан и его моджахеды вели отчаянную партизанскую войну – это единственное, что они могли противопоставить во много раз технически превосходящему их противнику. Например, на узких горных дорогах восточнее Бахарака применялась такая тактика: партизаны прыгали со скалы прямо на броню шедшего мимо танка, забрасывали смотровую щель грязью, а люк закидывали бутылками из-под кока-колы с залитым в них коктейлем Молотова. Иногда они использовали магнитофонные записи, чтобы заманить неприятеля в засаду: включали на полную громкость кассету с молитвенными песнопениями, таким образом дезориентируя проходящий по дороге отряд. Оружия у бойцов сопротивления почти не было, и в ход шли подручные средства: косы, булыжники, заостренные палки. Моджахеды совершали отдельные вылазки, но большую часть времени прятались в горных пещерах, питаясь одним сушеным сыром, а иногда – травами и кореньями.

Такая борьба обходилась дорого. Всякий раз, когда погибали советские солдаты, мирным жителям из окрестных деревень приходилось покидать свои дома, так как они подвергались массированным бомбардировкам с вертолетов.

Первые пять лет войны партизанские группы, такие как отряд Садхар Хана, нередко за один бой теряли до половины бойцов. Но их семьи, оставшиеся в деревнях, часто несли еще большие потери. Женщины и дети месяцами жили в пещерах в окрестностях Бахарака, в то время как враг расстреливал стада скота из автоматов, выжигал урожай, а поля «начинял» противопехотными минами, надеясь, что голод заставит местное население сдаться. До нынешнего времени по пути к горным ручьям можно увидеть сложенные из камней пирамидки – так отмечают места, где погибли дети, шедшие за водой. Их нередко сражали пули советских снайперов.

Садхар Хан был влиятельным полевым командиром, и в советском списке подлежащих уничтожению в первую очередь он занимал одно из ведущих мест. Поэтому за десять лет советской оккупации восточного Бадахшана его родную деревню Ярдар бомбили более шестидесяти раз. Все здания здесь были разрушены к 1982 году, но вертолетные налеты продолжались. Земля, как говорит Хан, «была уже мертва», но ее продолжали бомбить и более десятка раз минировали.

Именно вертолеты, которые афганцы называли шайтан-арба («колесницы дьявола»), наносили наибольший урон моджахедам. Иногда сразу восемь машин «Ми-24» устраивали рейды в высокогорные районы и обстреливали позиции партизан ракетами «С-8» с осколочными боеголовками, а также 30-миллиметровыми фугасными снарядами. Какими бы бесстрашными и отчаянными ни были бойцы горных отрядов, они не могли противостоять таким массированным атакам. Ситуация изменилась лишь с 1986 года, когда ЦРУ начало снабжать афганских повстанцев переносными зенитными комплексами «Стингер» с тепловой наводкой, которые идеально подходили для поражения медленно двигающихся «Ми-24». За последующие три года США поставили в Афганистан более тысячи «Стингеров», уничтоживших сотни советских вертолетов и транспортных самолетов.

Первым моджахедом в восточном Бадахшане, поразившим вертолет «Стингером», был Хаджи Баба, один из главных помощников Садхар Хана. Сейчас он женат на его дочери. Во время моих визитов в Ярдар и посиделок под ореховым деревом мне несколько раз доводилось слышать из уст Хаджи подробные рассказы о его подвигах. Каждый раз истории немного отличались, а самое длинное повествование продолжалось более часа.

От Садхар Хана я узнал также и о тех бедствиях, которые пришлось пережить жителям Бахарака и окрестностей уже после войны с СССР, длившейся с 1979 по 1989 год. Не успели они оправиться от этих потрясений, как на них стали надвигаться талибы, с 1994 по 2001 год не оставлявшие попыток подчинить себе северные территории. Эти беседы показали мне новые грани характера командира Хана. Его противоречивая натура, казалось, красотой и суровостью была схожа с окружающей природой. Он не стеснялся демонстрировать свою любовь к поэзии и цветам, любил уединение. Как-то ранним утром он пригласил меня пройтись с ним с полкилометра до берега реки Вардуш. Над быстрым потоком практически висели два огромных валуна. Хан сказал, что часто приходит сюда, чтобы побыть в одиночестве перед вечерним намазом. Мы сели на камень, и я поинтересовался, могу ли задать ему один вопрос.

«Да, пожалуйста, – ответил он, – спрашивай».

«У тебя полно обязанностей и неотложных дел, так зачем же ты так много времени проводишь здесь, глядя на речные волны?»

Тогда он усмехнулся и сказал, что я не пойму ответа, потому что никогда не был на войне.

«Ты служил в армии, но ты не воин, потому что никогда не был в настоящем бою», – мягко пояснил Садхар Хан.

А затем начал красочно описывать ужасы войны: как снаряд разрывает на куски тело человека, с которым ты тридцать минут назад бок о бок сидел за завтраком, как гниющие раны другого боевого товарища распространяют удушающий запах и как терзают слух стоны третьего, умирающего от инфекции, потому что у бойцов отряда нет даже самых простых медикаментов.

В отличие от других партизан, таких как Хаджи Баба, часто с упоением рассказывавшего о героических днях борьбы, в воспоминаниях Садхар Хана не было ни злобы, ни бахвальства. Он говорил о своих переживаниях: о том, каково это, когда у тебя на руках истекает кровью друг, которого ты знал с самого детства, и что ты чувствуешь, когда опускаешь его тело в неглубокую могилу. Он говорил о том, что женщины и дети не могут жить нормальной жизнью во время войны, сетовал, что жизнь скоротечна и бессмысленна, если человек проводит ее в схватках с врагом – служит смерти, вместо того чтобы заниматься более достойными делами: читать книги, слушать музыку, выращивать грушевые деревья.

В тот день мы беседовали – говорил в основном он – около двух часов. И в конце Садхар Хан сказал: «Я воевал ради того, чтобы сейчас мог вот так посидеть здесь над рекой. Только эти моменты могут оправдать те потери, которые мне пришлось пережить во время противостояния советскому вторжению, а затем талибам. Если вы не бывали в огне сражения, вам этого не понять».

Годом позже, в одну из наших последующих встреч, Хан сказал, что думал о том нашем разговоре. Ему показалось, что он не вполне ответил на мой вопрос. Он протянул мне листок бумаги и объяснил, что написал стихотворение, которое, возможно, лучше всего передает его мысли и чувства. Оно было написано на дари:

Вы спросите, зачем сижу я здесь,

На стылом камне

Над рекою быстрой

В безмолвье и безделье, руки опустив.

Работы много, но работать негде.

Народу нужно пропитанье, но поля пустуют,

Ведь вся в занозах противопехотных мин

Несчастная земля.

А я хочу услышать тишину,

Журчание воды и пение деревьев…

Все это звуки жизни, звуки мира

И безмятежности, что дарит нам Аллах.

Я тридцать лет провел в боях. Довольно.

Я перерос войну, оставил ее в прошлом.

Претит мне шум и скрежет разрушенья.

Я мирной музыки хочу, я от войны устал.

Глава 5

Афганский стиль

Грег – очень значимый для меня человек. Без него я бы был не более чем торговцем ячьим маслом.

Сарфраз Хан

Во время наших многочисленных встреч Садхар Хан всегда был очень радушен и гостеприимен. И все же, по крайней мере с моей точки зрения, сдержанная улыбка и любезная церемонность не могли смягчить остроты взгляда его зеленых глаз. Он часто звонко и заливисто смеялся, но стоило ему увидеть или услышать что-то неприятное, как его лицо мрачнело и принимало такое выражение, что хотелось отойти подальше. В некоторые моменты он походил на столь ненавидимые им советские противопехотные мины – вроде маленькая такая, неглубоко зарытая металлическая коробка, но в ней скрывается огромный «взрывной потенциал».

В целом же Хан представлял собой особый типаж, с которым я много раз сталкивался в Афганистане: бывший моджахеддин, переживший войну с Советским Союзом и выстоявший в борьбе с талибами и решивший посвятить остаток своих дней восстановлению нормальной жизни в родном краю. Как практически все командханы, он шел к этой цели напролом, не стесняясь расставлять родственников на ключевые административные посты, присваивая себе прибыль от лазуритовых рудников, расположенных в ста километрах от Ярдара, облагая мздой торговцев героином (их караваны – вереницы нагруженных мулов – проходили по его территории, двигаясь к таджикской границе). Однако в отличие от других полевых командиров, погрязших в коррупции, Садхар Хан старался все доходы направить на налаживание быта своих соплеменников. Для ветеранов, служивших под его началом, он устроил прекрасный рынок в Бахараке. Он помогал им справиться с непростой задачей – превратиться из солдата в предпринимателя, и выдавал небольшие кредиты, чтобы они могли начать собственное дело. Поддерживал он и крестьян: стоило тем лишь намекнуть на какие-то нужды, как он сразу же щедро делился семенами и сельскохозяйственными инструментами.


Но особой его страстью было желание обучить детей грамоте. Он искренне ратовал за образование для девочек. Почти четверть века в деревнях этого района не работала ни одна школа.

Такая ситуация не могла не отразиться на нынешнем и последующем поколениях, и это глубоко удручало Садхара.

«Из-за войны без пищи остается не только тело, но и мозг, – сказал он мне однажды. – Я не допущу, чтобы это снова произошло с моим народом».

Командир Хан собирался действовать, хотя он и не подозревал, что на Институт Центральной Азии скоро прольется «золотой дождь», который позволит нам сделать огромный шаг вперед. В апреле 2003 года журнал Parade опубликовал большой, анонсированный на обложке материал о наших проектах в Пакистане. После этой публикации в офис ИЦА в Боузмене хлынули пожертвования. За десять месяцев мы получили более 900 000 долларов. Я перевел большую часть этих денег в банк в Исламабаде, а также поручил «грязной дюжине» готовить новые пакистанские проекты. Но некоторая доля полученных средств была зарезервирована и для школ в Вахане. Весной 2004-го я сообщил Садхар Хану, что мы готовы приступать к строительству в Бахараке.


Мы опять уселись на красный коврик под грецким орехом, и я подробно рассказал ему о требованиях ИЦА к финансовым и организационным процедурам. Я объяснил, что наши правила не подлежат пересмотру, даже если этого потребует сам командхан, потому что все устроено так, чтобы мы могли контролировать ход проекта и вести по нему отчетность. Деньги получит шура (местный совет старейшин) Бахарака, а Хан и его соседи должны будут выделить землю под школу. Рабочих мы будем набирать исключительно среди местного населения. Всего мы располагали пятьюдесятью тысячами долларов, которые должны были покрыть строительство и зарплаты учителей, плюс еще десять тысяч предназначались на покупку мебели, школьных принадлежностей и формы. Треть всей суммы передаем старейшинам наличными сразу. Еще двадцать тысяч выплачиваем рабочим после того, как они подведут здание под крышу. А последний платеж переводится по завершении всего строительства. Помимо этого, мы выдвигаем еще одно важное условие: как минимум 33 % всех учеников, которые пойдут учиться в первый школьный день, должны составлять девочки. При этом каждый год их число должно увеличиваться так, чтобы сравняться с количеством мальчиков.

«Всего 33 %? – воскликнул Хан, качая головой и цокая языком. – Уже сейчас девочек, ожидающих открытия школы, в два раза больше. Может, стоит выдать совету старейшин дополнительные средства в качестве бонуса за перевыполнение плана?»

В то же утро мы передали первый взнос в шуру. И тут же началась работа. Вечером с помощью веревки был размечен план здания, и бригада рабочих начала рыть лопатами и кирками траншеи для фундамента. Окрестные горы потрясла серия взрывов – каменщики таким образом откалывали гранитные глыбы; они будут отесаны и послужат материалом для стен. Для Садхар Хана грохот, похожий на тот, с каким советская артиллерия и минометы талибов палили по окрестным вершинам, звучал, как музыка. Он свидетельствовал о том, что камни действительно вскоре превратятся в школы. Для меня эти звуки также были очень значимы. Дверь Ваханского коридора теперь открыта, и нам с Сарфразом пора планировать дальнейшие шаги.

* * *

Когда мы с Сарфразом составляли план работы в северо-восточном Афганистане на 2004 год, наш подход был простым и радикальным. В Вахан вела единственная дорога, начинавшаяся в Бахараке и заканчивавшаяся в середине Коридора в деревне Сархад. Мы решили действовать с двух сторон: построить школы в начале и конце этой магистрали, а потом постепенно двигаться к центру, пока не будут удовлетворены потребности в образовании жителей всего этого участка. А затем мы сможем приступить к решению самой трудной задачи: нам предстоит отправиться в район, где нет дорог, в дальний угол Ваханского коридора, чтобы выполнить данное киргизам обещание.

К тому времени нам наконец удалось оформить Сарфразу его первый загранпаспорт, после чего он предпринял целый ряд сложных и утомительных поездок из Кабула в Файзабад через Бахарак, а также в Вахан. Он вел переговоры, готовил все для начала строительства и контролировал ход возведения школ «первой волны» этого проекта. Многие из путешествий он совершал в одиночестве, но когда я был в Афганистане, то ездил вместе с ним. Именно во время этих совместных приключений начала расти и крепнуть наша замечательная дружба. Вскоре мы так хорошо понимали друг друга, что один с легкостью мог предвидеть поступки и реакции другого, а также закончить начатое им предложение. В конце концов, мы научились общаться невербально, ловя на лету смысл взгляда или «прочитывая» все по выражению лица. Конечно, это произошло не сразу. Вначале мне пришлось пройти своеобразный подготовительный курс работы в Афганистане. Сарфраз преподал мне целый ряд уроков, которые я называю «школой стиля» или «школой хороших манер».

С самого первого нашего совместного путешествия из столицы на север я понял, что поездки по Афганистану, даже в сопровождении опытного проводника, – гораздо более рискованное и сложное предприятие, чем перемещение по Пакистану. Среди многих новых опасностей, с которыми мы столкнулись, самой большой была возможность похищения. В то время нанять бандитов, которые организовали бы похищение американского гражданина, можно было за пять миллионов афгани (около 110 000 долларов; сегодня эта цифра увеличилась в десять раз). Чтобы избежать этого, Сарфраз был готов пойти на любые ухищрения. В первую очередь мы прибегли к маскировке.

Афганистан – одно из самых сложно устроенных государств мира, представляющее собой сложный конгломерат разных культур, языков, религий, племенных объединений. Такая полиэтническая смесь всегда приводила в замешательство историков и антропологов, а также озадачивала военных стратегов. Для того чтобы спокойно перемещаться по стране, надо было хорошо ориентироваться в пестрой окружающей среде и знать многочисленные тонкости, которым Сарфраз придавал большое значение. Именно поэтому я говорю о «стиле», хотя это слово обычно используют применительно к моде или манере держаться, свойственной жителям Парижа или Манхэттена. К реалиям, с которыми сталкиваешься в пустынях и горах Гиндукуша, оно, казалось бы, мало относится, но лишь на первый взгляд.

«Чтобы преуспеть в Афганистане, нужно понимать здешний стиль жизни, – терпеливо втолковывал мне Сарфраз. – Все дело в правильной манере поведения».

В любой ситуации, будь то длящиеся ночь напролет переговоры с консервативным муллой или пятиминутная остановка на чай в придорожном кафе, он всегда был особо внимателен к тому, как ведут себя окружающие. Кто где сидит и почему? Кто первым подносит чашку ко рту, а кто выжидает? Кто говорит и кто хранит молчание? Кто из присутствующих является самой влиятельной фигурой, а кто – мелкая сошка, и как статус каждого отражается в его речи? У всех деталей есть свои «слои» смысла и множество оттенков. Верная «настройка» на обстоятельства и адекватная реакция на них помогала Сарфразу избегать нежелательного внимания к нашим персонам. Например, один из способов «не выделяться» во время путешествия по разным областям Афганистана предполагал смену головных уборов. В сохраняющей верность талибам провинции Вардак мы закручивали вокруг головы пуштунский тюрбан лунги, в таджикском Бадахшане надевали паколь моджахеда (шерстяную шапку, «душманку». – Ред.), входя в мечеть Бахарака, меняли любой другой убор на маленькую белую «тюбетейку» куфи, прикрывающую лишь макушку. А находясь среди торговых партнеров или родственников в восточной части Вахана, Сарфраз с удовольствием надевал свою любимую ярко-голубую шляпу с полями. Это, пожалуй, был его собственный стиль, его представление об элегантности в самом классическом смысле слова.


Сарфраз был настоящим «хамелеоном» – как в одежде, так и в речи. Он не просто овладел грамматикой и словарем семи языков, но и знал многочисленные диалекты и говоры. В Кабуле он говорил на сухом и архаичном дари, а по мере продвижения в горы его манера изъясняться становилась проще. Можно сказать, что он, как грузовик, едущий под гору, «сбавлял обороты» – сложные конструкции уходили из его лексикона, а постепенно исчезал и сам дари, менялся то на вахи, то на бурушаски – язык его предков, выходцев из Вахана. А еще в запасе у него был пушту для областей восточнее Кабула, где преобладало пуштунское население, а также урду, пенджаби и английский для путешествий по Пакистану. Пожалуй, единственное, на что он не был готов ради мимикрии, так это отрастить бороду. Все остальное шло в ход – даже хитро придуманные сказки о своем происхождении и занятиях. Он беззастенчиво врал для того, чтобы слиться с окружением и соответствовать ожиданиям тех людей, с которыми общался.

Мне же оставалось лишь следовать его стилю поведения. Я копировал то, как он поджимает ноги, когда садится; таким же жестом брал чашку с чаем, даже следил за тем, куда направлен его взгляд. Конечно, я не обольщался и не думал, что «сойду за местного». Но все-таки, подстраиваясь под его мимику и жесты, я надеялся, что меня не будут воспринимать как явного чужака – богатого и самонадеянного американца, сующего нос не в свои дела. Так или иначе, суть не в том, мог или не мог я на краткий миг ввести кого-то в заблуждение относительно своего происхождения, а в том, что благодаря всем этим ухищрениям люди вокруг неведомым образом ощущали мою принадлежность их среде. По мере того как мы перемещались по стране, двигаясь на север от Кабула, наша стратегия на удивление хорошо работала. В немалой степени нам помогло и то, что Афганистан представлял собой плавильный котел, где вполне встречались белокожие мужчины с зелеными глазами, каштановыми волосами и европейскими чертами лица.

Еще одним способом избежать похищения был особый способ организации перемещения по стране. Это было нечто!

В Пакистане не было проблем с тем, как добраться из одного пункта в другой. Сулейман Минас, координатор работы ИЦА в Исламабаде, возил нас по городу на принадлежащей Институту «Тойоте Королле». А если необходимо было отправиться в горы Балтистана, мы полагались на наш двадцативосьмилетний полноприводный «Лендкрузер». Когда нашими машинами воспользоваться было нельзя, мы нанимали одного из пакистанских водителей, с которыми сотрудничали много лет и которых хорошо знали. Но в Афганистане все было по-другому. Мы не имели ни собственного транспорта, ни знакомых и надежных шоферов. Обычно приходилось нанимать машину прямо в пункте отправления, вверяя свою судьбу людям, о которых мы абсолютно ничего не знали.


Все начиналось с того, что Сарфраз шел в окрестности кабульского базара, где коротали время водители грузовиков и таксисты, и пытался договориться с ними, не раскрывая реального места назначения. Если собиралась группа заинтересованных, он осмотрительно сообщал им, что мы едем, скажем, в Мазари-Шариф, или Кандагар, или Бамиан – то есть называл любой город, но только не тот, в который нам на самом деле нужно было попасть. По завершении переговоров мы садились в автомобиль и заявляли, что наши планы изменились. При этом нужно было выдать минимальное количество информации о том, куда мы на самом деле направляемся – иногда мы просто просили подвезти нас в деревню в тридцати, сорока или пятидесяти километрах по той или иной дороге.


Выехав в нужном направлении, мы начинали внимательно присматриваться к человеку за рулем и следить, все ли благополучно вокруг. При малейшем подозрении все договоренности считались расторгнутыми. Если водитель задавал слишком много вопросов, или слишком долго говорил по мобильному телефону, или просто выглядел подозрительно, Сарфраз тут же заявлял, что нам необходимо выйти на ближайшей стоянке фур, чтобы выпить чашку чая. Там мы подыскивали новую машину, а затем Сарфраз возвращался к предыдущему шоферу, оперативно выгружал наши сумки прямо на парковке, выдавал водителю пачку купюр и посылал подальше. И мы снова продолжали путь, пока не приходило время внезапно распрощаться и с этим автомобилем. Безопасность для Сарфраза была во главе угла, и ради нее он мог поступать вероломно.

Кроме того, он предпочитал нанимать водителей «по национальному признаку», то есть выбирал тех, кто принадлежал к местной коренной народности, а также тех, кого хорошо знали окружающие. Это должен быть, в идеале, человек, которого узнают солдаты на блокпосту или бандиты на дороге. По мнению Сарфраза, коренным жителям должно быть хорошо известно состояние дорог, знакомы опасные участки пути и капризы местной погоды.

В целом его подход к организации переездов радикально отличался от той манеры путешествовать, которая свойственна многим представителям крупных гуманитарных и экспертных организаций. Большинство из них разъезжают на дорогих внедорожниках – новеньких и сверкающих, с тонированными стеклами, кондиционерами и трехметровыми радиоантеннами. «Эти антенны делают их идеальными мишенями для талибов», – объяснял Сарфраз. К тому же он считал, что люди, столь явно предпочитающие другой уровень комфорта, ставят себя выше народа, ради которого и от имени которого работают.


С наибольшим риском похищения или нападения мы столкнулись во время тридцатичасового переезда из Кабула в Бахарак. На этом отрезке пути Сарфраз особенно переживал за мою безопасность. Я мечтал получше узнать, чем живут обычные афганцы, и мне сильно мешали конспирация и прочие меры безопасности, предпринимавшиеся моим спутником. Мы и по сей день не сходимся с ним в этом вопросе, но впервые противоречия возникли во время одной из наших совместных поездок весной 2004 года.

Я, как всегда, покинул Кабул вечером, чтобы беспрепятственно проехать через туннель Саланг, который открыт для частного транспорта лишь по ночам. Только мы миновали его, как нанятый нами допотопный джип издал громкий скрежет, а от двигателя повалил дым. Водитель кое-как съехал с холма на холостом ходу. К счастью, неподалеку находилась небольшая придорожная автомастерская. Оттуда вышел слегка прихрамывающий мальчик лет одиннадцати. На его бритой голове криво сидела шерстяная шапка. Одет он был в грязный, весь покрытый пятнами машинного масла шальвар-камиз и вьетнамки. Парня звали Абдул, и он спросил, что у нас стряслось.

Получив ответ, Абдул с проворством акробата нырнул под капот. Не успели мы с Сарфразом слегка перекусить и выпить по чашке чая в ближайшей столовой, как маленький мальчик поменял радиатор и патрубки. Ремонт стоил тысячу четыреста афгани (около двадцати восьми долларов). Пока Сарфраз отсчитывал деньги, я попытался расспросить ребенка, кто он и что привело его в эти гаражи.

– Где твой отец? – поинтересовался я. – Сейчас почти полночь. Ты что, работаешь тут один?

– Я сирота из Пули-Хумри. У меня нет отца. Талибы уничтожили всю мою семью, – ответил он как-то буднично.

– А где же ты живешь?

– Прямо здесь. Сплю в прицепе фуры, где у нас хранятся запчасти, – он махнул рукой в сторону ржавого металлического контейнера.

– И сколько же ты зарабатываешь? – не унимался я, роясь в кармане, чтобы оставить ему чаевые.

– Нисколько, – был ответ. – Мне не платят. Меня кормят, поят и дают место для ночлега. Я работаю днем и ночью без выходных, а сплю тогда, когда в мастерской нет клиентов. А если хозяин узнает, что я взял деньги, то побьет меня железным прутом.

К этому времени водитель завел двигатель и посигналил, показывая, что мы можем продолжать путь. Сарфраз закурил; в его взгляде читалось нетерпение. Остановка ночью, посреди опасной дороги не сулила ничего хорошего. К тому же мы опаздывали – пора было ехать.

– Сарфраз… – начал я. Такие диалоги у нас потом повторялись множество раз в течение нескольких последующих лет. – Пожалуйста, можем мы задержаться здесь хоть немного?

– Грег, это Афганистан – ты не можешь помогать всем и каждому! – рявкнул он. – Если этот парень будет упорно трудиться, он рано или поздно станет хозяином всей мастерской. Сейчас у него есть кров и пища, а потому можно сказать, что он устроен лучше многих других афганских сирот.

– Хорошо. А что, если мы просто…

– Нет, Грег! – перебил он. – Обещаю, что когда окажусь здесь снова, то остановлюсь и узнаю, как у Абдула дела. Но сейчас нам надо ехать, иначе нас ждет участь «шахида на большой дороге», и твоя жена никогда не простит мне этого.

Понимая, что он прав, я просто сфотографировал нашего маленького механика, и мы отправились дальше.

В одну из следующих поездок на север Сарфраз действительно заехал в ту мастерскую и обнаружил, что теперь там работает совсем другой мальчишка. Сарфраз начал расспрашивать, что случилось с Абдулом, но не нашел ответа. Может, парень ушел на север, в Файзабад, а может на юг – в Кабул. Никто ничего не знал. Ребенок, чья судьба схожа с историями тысяч сирот в этой стране, просто исчез, канул в никуда.

Я гляжу на черно-белый снимок, сделанный в ту ночь. Абдул стоит посреди гаража, в грязной промасленной робе. У него отрешенное выражение лица, а в глазах безнадежность и покорность судьбе. У одиннадцатилетнего ребенка не может и не должно быть такого взгляда!

Эта фотография лежит у меня на рабочем столе в Боузмене, и я часто смотрю на нее, когда бываю дома.

* * *

Когда мы наконец достигли Бахарака и въехали на контролируемые Садхар Ханом территории, то почувствовали себя в большей безопасности. Но тут начались другие волнения.

Грязная ухабистая дорога, тянущаяся через всю западную часть Ваханского коридора, шла вдоль реки Пяндж. Весной и летом ледники Гиндукуша таяли, и воды стекали с гор, прокладывая множество каналов поперек проезжей части. Зоны затопления иногда достигали почти километра в ширину и состояли из участков шатких булыжников, перемежающихся быстрыми ручьями разной ширины и глубины. Когда машине преграждала путь очередная стремнина, мы иногда по полчаса ездили вдоль нее в поисках места, которое на вид казалось безопасным для переправы. Затем Сарфраз приказывал водителю давить на газ что есть силы.

Мы на дикой скорости въезжали в речной поток, и иногда нам удавалось преодолеть его. Но бывало и так, что машина увязала, вода заливалась внутрь и мы оказывались в ней по пояс. Тогда приходилось вылезать, пробираться вброд на сушу, ждать, пока приедет грузовик, и платить за то, чтобы он вытащил нас из беды.

Печально, но факт: с нашими водителями мы обращались немилосердно. Заставляли выжимать из машины максимум, так что заклинивало мост, летела коробка передач, а глушитель разлетался на куски. Бывало, что и сам шофер полностью выматывался, и тогда Сарфраз отправлял его на заднее сиденье, а кто-то из нас садился за руль. Весной и осенью нам приходилось пробираться через тонны грязи – на дорогах Вахана ее слой может достигать метровой толщины. Иногда колеса увязали окончательно и приходилось останавливаться. Водитель отправлялся на поиски упряжки яков, которые должны были вытянуть нас из ловушки, а мы с Сарфразом прохаживались вокруг, сняв обувь. Порой приходилось снимать и штаны, при этом мы не боялись, что нас увидят полуодетыми – верхняя часть шальвар-камиза представляет собой длинную, прикрывающую колени тунику.

Рано или поздно мы прибывали в пункт назначения, в каком бы месте Коридора он ни находился, и тут уже начиналась настоящая работа.

За долгие годы у нас с моим постоянным спутником выработался определенный алгоритм, которому мы следовали, приехав на место реализации очередного проекта. Мы просыпались с рассветом, натягивали ту же одежду, в которой ходили всю предыдущую неделю, а то и дольше. Вокруг были разбросаны нехитрые предметы, составлявшие наш «мобильный офис»: черный рюкзачок, небольшой чемодан на колесиках, размера самолетной ручной клади, и мой знаменитый черный кейс фирмы Pelican с наклейкой «последнее из лучших мест». В этих предметах багажа помещались все документы, касающиеся строительства в Вахане, а также несколько экземпляров книги «Три чашки чая» (отличный подарок для моджахедов), а также спутниковый телефон, зарядка для видеокамеры Nikon, запасной 28-миллиметровый объектив для нее же, шальвар-камиз на смену, ноутбук Sony, три фотоаппарата, несколько увесистых пачек денег и GPS-навигатор.

Первым делом мы умывались. Эта процедура у меня обычно представляла собой простое обтирание рук и головы антисептической жидкостью с ароматом алоэ из маленького флакона. В Вахане практически невозможно найти душ, ванную или хотя бы влажные салфетки.

Сарфраз же просто почесывался в некоторых местах. Затем мы откручивали крышку здоровенной банки ибупрофена и принимали по две-три таблетки каждый, как говорится, «перед завтраком, для аппетита». Когда нескончаемая дорога или работа доводили нас до крайней степени усталости, мы иногда заглатывали и по двенадцать-пятнадцать таблеток в день, чтобы заглушить боль и дискомфорт, вызываемые долгим пребыванием в неудобной позе и недостатком сна. Потом кто-то из нас надевал единственную пару очков для чтения, которой мы пользовались по очереди, а второй выходил на улицу, чтобы почистить зубы (увы, да – и зубная щетка у нас с Сарфразом была одна на двоих).

Факт, что двое мужчин все время обмениваются предметами личной гигиены, был, конечно, сам по себе достаточно странен. Однажды утром корреспондент одного из местных журналов, ездивший с нами, чтобы собрать материал для статьи о Ваханском коридоре, попросил меня перечислить все наше с Сарфразом общее имущество.

«Значит, так, – начал я. – Мы передаем друг другу куртки, бритвы, носки, головные уборы, майки; у нас одна на двоих расческа, одно мыло, один запасной шальвар-камиз…»

«А трусы? – не удержался репортер. – Вы что, ребята, и этим пользуетесь совместно?»

«Я, конечно, не уверен, что стоит делиться такими подробностями, – сказал я смущенно. – Но, с другой стороны, врать тоже нет смысла». После чего пояснил, что провел детство в сельских районах Танзании, где никто не делает культа из личного белья. Так что я с самого детства не был брезглив. И вообще минимализм – стиль моей жизни.

«А вы как, Сарфраз?» – журналист все подробно записывал.

«Я тоже сторонник минимализма».

* * *

Закончив утренние ритуалы, мы снова садились в машину и ехали дальше, к нашей цели. Добравшись до нужной деревни, мы первым делом посещаем школу. Обычно при этом нас встречает стайка детей. Они хватают нас за руки, тащат вперед. Пожалуй, самая большая радость в моей работе – общение с учениками и учителями. В любом месте я уделяю этому время и пожимаю руку каждому ребенку лично, а нередко еще и прошу детей рассказать о школьных успехах.

Прибыв на «объект», мы извлекали из чемоданов толстые пачки купюр, и Сарфраз с шестидесятитрехлетним бухгалтером Муллой Мохаммедом составляли расходную ведомость. Мохаммед родом из деревни Кундуз; когда-то он был счетоводом у талибов, а потом стал работать бухгалтером всех наших ваханских проектов. Обычно он ездил по деревням с нами. Мы вели бухучет по старой британской системе, предполагающей двойную запись каждого изменения в состоянии средств. Все документы заполнялись от руки справа налево персидским письмом. Каждая операция, вплоть до пенни, заносилась в ведомость, а когда учетные записи были завершены (заполнение бумаг могло длиться часами), Сарфраз подводил внизу страницы черту, «закрывая» таким образом «ввод данных». Затем он со всей серьезностью предупреждал Муллу Мохаммеда, что если вдруг обнаружатся ошибки, его выгонят и отправят обратно к талибам.

По мере того как росло количество проектов ИЦА, ко мне обращалось за помощью все больше и больше людей. Например, в Кундузе один человек попросил подъемные средства на открытие бакалейной лавки, а взамен он предложил оказывать бесплатные репетиторские услуги детям. В городке Ишкашим меня разыскали два чиновника, которым нужны были деньги на строительство водопровода. В маленькой деревушке Пиггуш директор школы пожаловалась, что не хватает парт и шкафов для учительской. Все просьбы были вежливыми и корректными, но при этом сыпались бесконечно, одна за другой: «Нам нужно больше книг, карандашей; не хватает школьных форм или еще одного помещения»… Десяткам людей я просто вынужден был отказывать, хотя многие просители проделывали длинный путь, чтобы встретиться со мной. Некоторые проводили долгие дни в дороге, в надежде, что получат помощь.

А тем временем рабочий день был в разгаре, мы с Сарфразом без конца передавали друг другу мобильный телефон и вели долгие разговоры с другими сотрудниками ИЦА, рассеянными по разным краям – кто в Пенджабе, кто в Балтистане, кто в восточном Афганистане. Иногда по часу приходилось беседовать с Сулейманом, который находился в Исламабаде и передавал нам всю необходимую информацию. Иногда он подолгу рассказывал, кто с кем конфликтует и кто на кого обиделся – такие трения неизбежны в коллективе, члены которого принадлежат к разным народностям и разным религиозным группам.

Наконец, ближе к вечеру, нас приглашали в дом вождя деревни и созывали старейшин на совет, джиргу. Самые авторитетные жители поселка садились в круг на расстеленный на полу ковер или под деревом. По правилам, участники джирги не могут покинуть собрание, пока не будут достигнуты все договоренности. Поэтому собрание может продолжаться часами, иногда далеко за полночь. Обычно при этом произносятся длинные речи, которые сменяются периодами размышления в полной тишине. Во время совета выпивается огромное количество чая.

Ближе к рассвету мы с Сарфразом ненадолго ложимся спать – в свободном помещении чьего-то дома или прямо на полу в школе. Через два-три часа снова надо собирать вещи, запрыгивать в нанятую машину и нестись инспектировать очередной проект. Так мы и ездим – школа за школой, деревня за деревней, пока не посетим все места, где нас ждут. Тогда я отправляюсь домой в Монтану, а Сарфраз – в долину Чарпурсон.

Во время этих длинных и тяжелых путешествий я постепенно все лучше узнавал Сарфраза и все больше восхищался им. Он поражал меня своим умом и трудолюбием. У него была своя строгая деловая этика. Он был проницателен, внимателен к культуре и обычаям людей, с которыми мы встречались. Его обаяние при необходимости сменялось жесткостью, и он прекрасно чувствовал, как и в какой ситуации нужно себя вести. В общем, вряд ли можно было представить лучшего, чем Сарфраз Хан, руководителя нашей деятельности в Вахане.

Однако была одна сфера, в которой мы оба – и я, и он – никак не могли добиться успеха.

* * *

Благодаря поддержке и покровительству Садхар Хана наши дела в Ваханском коридоре двигались неплохо. Однако рано или поздно нам нужно было заручиться поддержкой чиновников из Кабула: воплощать в жизнь проекты, совсем не ставя их в известность и не получив официальных разрешений, было невозможно. Поэтому мы с Сарфразом запланировали несколько встреч с различными высокопоставленными лицами. Эти консультации должны были проходить в ходе трех моих визитов в столицу. Но в госучреждениях нас приняли холодно. Вот тогда-то мы поняли, что на самом деле значит стараться «без особого толку»!

Справедливости ради надо сказать, что чиновники пытались управлять находящейся в плачевном состоянии страной: после нескольких десятилетий войны вся социальная инфраструктура была полностью разрушена. Однако те, с кем мы контактировали в Кабуле, не спешили помочь нам в восстановлении их собственных национальных институтов. Скорее, они даже затрудняли нашу работу. Никогда еще нам не приходилось пить впустую так много чая!

Вообще, в этой части света принято всегда угощать гостей. Если в учреждении негде было приготовить чай, то мелкого служащего посылали в ближайшее кафе, на что уходило до получаса. Очень часто только после прибытия посыльного с чайником нам сообщали, что человека, на встречу с которым мы прибыли, нет на месте. Один или два раза мы называли имя нужного нам чиновника, нам говорили «да, конечно», мы садились за чай, а потом выяснялось, что нужного лица все-таки нет в офисе, и нас просят прийти на следующий день. Работая в Азии, я привык к таким вещам, но в Кабуле они случались как-то слишком уж часто.

Однажды во время официальной аудиенции с нами приключилась абсурдная история. Мы приехали в Министерство внутренних дел, куда нас отправили из Министерства образования. У входа в ветхое многоэтажное здание в центре города и в холле стояли охранники, вооруженные «АК-47». Пройдя в приемную на втором этаже, я обратился к сидящему за столом молодому человеку, сказав ему, что у нас есть рекомендательные письма от чиновников департамента образования провинции Бадахшан. В них содержались запросы на предоставление Институту Центральной Азии разрешения на строительство школ в Ваханском коридоре. Мы заранее по телефону оговорили день встречи и теперь пришли, чтобы получить документ, подтверждающий, что наша деятельность одобрена на государственном уровне.

– Вы приехали без приглашения, – заявил представитель власти, не найдя нас в списке посетителей, записанных на этот день. – И почему вы у нас спрашиваете разрешение на строительство школ? Кто послал вас сюда?

– У нас есть письма от официальных лиц из городов и деревень, от районного и областного руководства, – пояснили мы. – Нам необходимо получить документ общегосударственного уровня, поэтому мы и пришли сюда.

– Но почему вы хотите строить школы в Вахане? – воскликнул наш собеседник. – Там уже есть сотни школ. Почему бы вам не заняться проблемами образования в Кабуле или Кандагаре? На это я с удовольствием дам вам разрешение.

– Но в восточной части Ваханского коридора нет ни единой школы, – ответил я.

– Это неправда! – заявил он.

Тогда Сарфраз развернул карту и указал на те области Ваханского коридора, где детям негде было учиться.

– Но это же даже не территория Афганистана! – вскричал чиновник. – Вы что, собираетесь строить школы в Китае?

– Уважаемый, между прочим, это ваша территория, – заметил Сарфраз.

– Ну, даже если это так, школы здесь не нужны, потому что здесь никто не живет, – не унимался он.

За пять минут общения с нами представитель столичного учреждения успел заявить, что в Вахане сотни школ, что он вообще не является частью Афганистана и что этот район необитаем. Надо ли говорить, что мы ушли с пустыми руками?

В течение следующих нескольких месяцев мы посещали разные министерства. Нас отсылали из одного учреждения в другое, но все скитания были бесплодны. И это обычное дело для Кабула. Командханов, отвечающих в сельских районах за организацию учебы для детей, больше всего волновало отношение к нашим проектам местных духовных лидеров. Но те уже благословили инициативы ИЦА и подписали соответствующие бумаги, позволяющие нам продолжать работу. Несмотря на все это, к январю 2005 года нам все же не удалось даже зарегистрировать неправительственную организацию, работающую с позволения государственных мужей, что уж говорить о том, чтобы получить разрешение на строительство конкретных школ, возведение которых на самом деле уже началось.

Да, как говорил Сарфраз, «бумажные дела» нам не очень удавались.

Что до реальной работы, то она продвигалась неплохо. К этому времени мы с Сарфразом запустили пять проектов в Вахане и занимались подготовкой еще десятка. Нам было чему порадоваться. И все же меня беспокоила одна мысль. Я постоянно вспоминал о данном киргизам обещании построить школу в самом удаленном уголке этой земли.

Глава 6

Печать киргизского хана

Но я почему-то уверен, что именно тогда, когда сгущается тьма, мы начинаем видеть звезды.

Мартин Лютер Кинг

Как я уже говорил, строительство школы для поселения, в котором жил Садхар Хан, началось в 2004 году. Главным прорабом был Хаджи Баба, моджахед, знаменитый тем, что первым в Бадахшане подбил советский вертолет ракетой «Стингер». Под его руководством еще до наступления холодов был заложен фундамент, возведены стены, крыша и сделана черновая отделка внутренних помещений. Когда через несколько месяцев снег начал таять, его бригады оперативно закончили строительство: подготовили классы, устроили уборные, смонтировали керосиновые обогреватели и возвели забор. К весне весть о белом со светло-зеленой каймой здании, гордости деревни Ярдар, быстро распространилась по всей долине. Школа была готова принять первых учеников – 358 детей. Как Садхар Хан и обещал, более двухсот из них были девочки, включая двух дочерей командира.

В начале мая я приехал в Кабул и удачно попал на самолет ООН, летевший в Файзабад. Там меня встретил старший сын Садхара, Варис, и на своем стареньком «уазике» отвез в Бахарак. Садхар Хан ждал меня и тут же повел осматривать школу. Это здание на двенадцать классов вряд ли можно назвать самым большим из построенных нами. Но, несмотря на это, я готов признать, что оно оказалось одним из самых красивых. Его изюминкой была замечательная резьба по тому самому камню, который с помощью направленных взрывов добывали в соседних горах. Было очевидно, что Садхар Хан очень доволен и горд результатом совместных трудов ИЦА и его людей. Мы говорили о том, как радует нас обоих общий успех – создание нашей первой школы в Бадахшане.

На следующей неделе Варис собирался привлечь нескольких мастеров из соседних деревень, чтобы они сделали своими руками парты и стулья. Это было мудрым решением, потому что закупка мебели в Кабуле и транспортировка ее на север обошлись бы очень дорого. Я же тем временем отправился в Вахан, чтобы встретиться с Сарфразом. Мы должны были присутствовать на торжестве в честь завершения строительства нашей школы в деревне Сархад. Если все пойдет по плану, я смогу практически одновременно открыть школы с обоих концов дороги, по которой мы собираемся двигаться «маршем грамотности» с двух сторон.

Садхар Хан дал мне машину и водителя, и днем позже я прибыл в Сархад. Стояло прекрасное утро: по лазоревому небу медленно плыли белые облака, тени которых играли на лимонно-желтых вершинах величественных гор, обрамлявших деревню с севера и юга. Мы с Сарфразом уселись в деревянный прицеп, и красный трактор поволок его к находящемуся чуть поодаль зданию школы. Дорога вся была испещрена ямами и буграми, и нас трясло так, что пришлось крепко ухватиться за бортики прицепа, чтобы не вывалиться из него.

Каменная школа в плане представляла собой круг – местные жители сами выбрали такой необычный проект. В здании было девять классных комнат и стеклянная крыша, которая позволяла дневному свету свободно проникать в помещения и хорошо освещать их. В солнечные дни проходящие через стекло лучи еще и согревали ребят.

Возле здания нас ждали двести двадцать сгорающих от нетерпения учеников и их учителя. Девочки были одеты в красные национальные костюмы и шерстяные чулки, а мальчики – в характерные серо-коричневые шальвар-камизы, какие обычно носят мужчины в этой области Афганистана.

Как часто бывает во время таких мероприятий, дети были чрезвычайно возбуждены. Когда мы с Сарфразом выпрыгнули из прицепа, все они сбежались и выстроились в очередь, чтобы поприветствовать нас.

Одной из первых подошла Айша, девочка лет восьми с рахитичными ножками. (Вообще, рахит – весьма распространенное для таких удаленных областей, как Вахан, заболевание. Его причинной является недостаток витамина D в рационе детей.)

Большинство девчонок робко целовали тыльную сторону моей ладони – таково традиционное для этих мест приветствие. Но Айша вместо этого крепко обняла меня и долго не хотела отпускать.

Во двор школы вели ярко-зеленые металлические ворота. Право первыми пройти через них на территорию школы было предоставлено группе самых уважаемых старейшин деревни, среди которых были только мужчины. За стариками один за другим проследовали дети. Некоторые из них были в галошах, другие – в сандалиях, а третьи вообще босые. Они двигались под присмотром Таши Бои, вождя деревни, который выкрикивал имя каждого ребенка и одобрительно кивал, когда мальчик или девочка проходили внутрь.

Площадку перед школой покрывал серый мелкий песок, чем-то напоминавший лунный грунт. На нем образовалась сложная мозаика следов детских ног. Странным образом мне на ум пришло, что вот так же Нейл Армстронг когда-то ступил на Луну. «Один крохотный шажок, сделанный смелой маленькой девочкой, – подумал я, глядя на то, как Айша неловко ковыляет по двору, – лежит в основе гигантского скачка, который может сделать вся страна».

Рядом со мной стоял Даг Чэбот, муж Женевьевы, менеджера международных программ ИЦА. Он многие годы на добровольной основе помогал нам, а сейчас решил приехать на открытие школы и прибыл в деревню с Сарфразом на пару дней раньше меня. «Незабываемый момент! – шепнул он, повернувшись ко мне с таким видом, будто только сейчас начал понимать, что значит для таких поселений, как Сархад, возможность дать детям образование. – Они все просто жаждут этого, правда?»

Я молча кивнул и тут же вспомнил, как на встрече в 2002 году министр финансов Афганистана уверял меня, будто «уж в школах люди в глубинке нуждаются в последнюю очередь».

* * *

На следующее утро я распрощался с Сарфразом и вместе с Муллой Мохаммедом, бывшим счетоводом талибов, а ныне бухгалтером ИЦА, отправился обратно в Бахарак. К тому времени по всему Коридору распространилась весть о нашем приезде. Внедорожник и так еле-еле продвигался по грязи и ухабам, да к тому же через каждые несколько километров нас останавливали ожидающие на обочине группы людей, которые махали нам руками, приглашали к себе на чашку чая, рассказывали о своих нуждах и просили помощи.

Общий смысл этих просьб всегда был один и тот же: «Мы слышали про мактаб (школу), которую только что открыли в Сархаде, и знаем, что вы собираетесь построить в следующем году школы в Варгенте, Бабу Тенги и Пикуе. А как же мы? Подумайте о наших детях, помогите и нам построить у себя мактаб». С этими бесконечными остановками мы добирались до Бахарака более двух суток. А пока мы были в дороге, внешний мир грозно напомнил о себе.

Несколькими днями ранее журнал Newsweek опубликовал статью, в которой рассказывалось, что некому американскому солдату, служившему в тюрьме Гуантанамо, вздумалось взять да и спустить в унитаз экземпляр Корана. Впоследствии редакторы скорректировали эту информацию, но было уже поздно. Новость быстро разнеслась по исламскому миру и потрясла его. Начались стихийные митинги протеста, ситуация выходила из-под контроля.

В Афганистане первым на новость отреагировал Джелалабад. В среду 11 мая там вспыхнули волнения. К десяти вечера этого же дня мы с Муллой Мохаммедом прибыли в Бахарак. Садхар Хана дома не оказалось, и мы поехали в центр города, намереваясь устроиться на ночлег прямо на полу всегда перегруженного постояльцами «общественного гостевого дома». Однако на пути туда нас перехватил один из бойцов Вохид Хана – этот бывший полевой командир и соратник Садхар Хана сейчас руководил силами безопасности Восточного Бадахшана. Посыльный предупредил нас, что в городе неспокойно, и пригласил в дом, принадлежащий его командиру, куда уже прибыла еще одна группа путешественников. Вохид Хан предлагал нам свое покровительство, ночлег и кров. Под его «крылом» нам ничего не угрожало.

Конечно, мы с радостью приняли приглашение и направились к двухэтажному многоквартирному зданию. Там уже собралось около двадцати афганцев. Время близилось к полуночи; и я, и Мохаммед собирались уже лечь спать, когда прибыл сам Вохид Хан. В соответствии с местными законами гостеприимства хозяин хотел всех угостить ужином. Мы прошли в соседнюю комнату и опустились, скрестив ноги, на персидские ковры. Вскоре внесли блюда с жареной бараниной и рисом кабули.

Меня усадили между двумя стариками, в лицах которых угадывались монгольские черты. Вид у них был довольно потрепанный, но оба держались с большим достоинством.

Соседу слева было на вид лет семьдесят, он был одет в черную робу из плотной ткани, а на носу сидели очки с толстыми стеклами. Мужчина вежливо представился и назвался Ниязом Али, имамом, то есть духовным лидером киргизского кочевого племени, живущего в высокогорьях Южного Памира в самых восточных областях Вахана.

Я обрадовался такой встрече, но вскоре был поражен и воодушевлен еще больше, когда новый знакомый представил меня своему спутнику, сидящему справа от меня. Растрепанный пожилой человек в покрытых дорожной пылью вельветовых штанах и высоких кожаных сапогах выглядел усталым от долгих бесплодных странствий. Это был не кто иной, как Абдул Рашид Хан! Тот самый, который послал в 1999 году своего сына Рошана через Иршадский перевал, чтобы найти меня.

Вот счастливая случайность! Здесь, в Бахараке, мы с Абдул Рашид Ханом наконец-то встретились за столом, уставленным блюдами с жареным барашком. Этой темной ночью мы укрылись от беспорядков, устроенных религиозными фанатиками, в одном доме. Но еще примечательней, как я потому узнал, оказались те обстоятельства, которые заставили старика покинуть горные пастбища в глухому углу Ваханского коридора. За ужином он рассказал мне о трудном путешествии, которое предпринял для того, чтобы встретиться в Кабуле с президентом Афганистана, и о том, почему сейчас возвращается к своему народу с пустыми руками и тяжелым сердцем.

* * *

В середине 1990-х афганцы, изгнавшие советские войска, столкнулись с необходимостью восстанавливать лежащую в руинах страну без какой-либо внешней помощи. Бывшие могущественные иностранные союзники, в том числе и США, экономической поддержки Афганистану не оказывали. В такой ситуации едва ли не единственным источником доходов для людей стал опиум – его урожай был хорошим всегда, и еще во время войны деньги от его продажи «подпитывали» полунищих партизан-моджахедов. Уже в начале десятилетия поток распространявшегося по миру афганского героина был столь велик, что страна догнала и перегнала всегда лидировавшие в этой сфере государства Юго-Восточной Азии. Затем, в 1994 году, когда армия Муллы Омара захватывала одну область за другой, оказавшиеся фактически в осаде бадахшанцы просто вынуждены были снова заняться наркобизнесом, чтобы добыть хоть какие-то средства на борьбу с талибами. Появились новые, курируемые российскими преступными группировками героиновые маршруты, по которым наркотики переправлялись на север, доставлялись в Москву и оттуда расходились по Европе и далее.

Полевые командиры не только облагали налогами торговцев опиумом, чей путь проходил по их территориям, но и сами нередко продавали наркотики соседям, крестьянам из отдаленных деревень, особенно вахи и киргизам. Нередко повторялся один и тот же сценарий: в сельской местности, где традиционно очень сильны родственные связи и принято жить вместе большими кланами, наркозависимость распространялась с быстротой эпидемии. Пагубное пристрастие охватывало даже немощных стариков и маленьких детей. Болезнь поражала целые области.

Это привело к катастрофическим последствиям.

Крестьяне, страдавшие острой формой наркозависимости, готовы были отдать все что угодно, чтобы добыть дозу для ежедневного трехразового приема. Вначале они сбывали имущество – овец, коз, яков; затем – землю, а в крайних случаях продавали даже своих дочерей. Отсюда печальный термин «опиумная невеста».

Бывало, что целые семьи попадали таким образом в рабство. Те же, кто оставался на свободе, ели один хлеб и пили только чай, и их организм доходил до такого истощения, что любая инфекция или вирус могли оказаться смертельными.

К началу 2005 года ситуация усугубилась настолько, что Абдул Рашид Хан решил собрать делегацию вождей северо-восточного Афганистана и отправиться в Кабул, чтобы доложить о положении вещей новому, только что избранному президенту Хамиду Карзаю. Представители края собирались не только уведомить его о проблемах, связанных с героином, но и пожаловаться на то, что на их родине нет ни правительственных институтов, ни социальных учреждений.

Путешествие в столицу заняло у Абдул Рашид Хана целый месяц. Вначале ехали верхом, потом – на внедорожнике и общественном транспорте. В Кабул они с Ниязом Али прибыли в начале марта и провели несколько недель в походах по разным ведомствам, тщетно пытаясь отыскать чиновников, отвечающих за образование, транспорт, медицинскую помощь, связь. Приезжих, как и нас с Сарфразом, без конца посылали из одной инстанции в другую. Ожидая аудиенции у президента, они жили в полуразрушенном здании, где не было ни отопления, ни света. Через два месяца наконец пришло приглашение на встречу.

Карзай выслушал лишь половину из того, что собирался рассказать Абдул Рашид Хан, а затем прервал его: «Не беспокойтесь, – сказал он. – Я решу ваши проблемы. Я отправлю вас домой на вертолетах и загружу их продуктами. Мы подготовим все документы для открытия медпунктов, а также для организации поставок продовольствия». На этом беседа была окончена.

Но дальше повисла пауза: из правительственной канцелярии не поступало никаких вестей ни о вертолетах, ни о продовольствии, ни о медицинской помощи. Чиновники хранили молчание.

В первых числах мая путешественники осознали, что обещания не будут выполнены, и засобирались домой – с пустыми руками, практически пешком, тем же путем, что и прибыли.

К моменту нашей встречи за ужином у Вохид Хана Абдул Рашид и Нияз Али не были дома уже более четырех месяцев и остались почти без средств. А по прибытии на Памир им предстояло сообщить народу о том, что все надежды были напрасны.

* * *

Завершив этот печальный рассказ, Абдул Рашид Хан подтвердил, что знает все детали моего разговора с его сыном у ворот Иршадского перевала. По его словам, наша встреча сейчас, после такой ужасной неудачи в Кабуле, – особый знак. Хан был очень взволнован и сказал, что знакомство со мной для него большая честь. А я возразил, что я еще более польщен возможностью лично узнать его. После этого он стал возносить одну за другой молитвы, дуа, их подхватил Нияз Али, и вместе в радостном порыве они зачитывали целые главы Корана.

Дуа – это слова благодарности и хвалы, адресованные Аллаху. В данном случае они отражали восхищение Абдул Рашид Хана чудом нашей встречи, а также надежду, что после пережитых унижений и бесплодных поисков помощи ситуация наконец начнет меняться к лучшему.

– Единственное, чего я сейчас хочу, так это построить школу для моего народа, чтобы дети могли учиться, – сказал он мне. – Ради этого я готов отдать все мое состояние. Я пожертвую всем, что у меня есть – баранами, верблюдами, яками, только бы Аллах подарил мне возможность реализовать эту мечту.

– Но вам не о чем беспокоиться, – ответил я. – Я уже обещал вашему сыну, что школа будет построена.

– Что ж, если это так, – отозвался он, – давайте возьмемся за дело сразу, прямо сейчас.

– Ооба (да), – кивнул я, – но вначале мне нужно позвонить. – Я вышел из здания, вдохнул вечерний прохладный воздух, включил свой спутниковый телефон и набрал номер Карен Маккаун, одного из директоров ИЦА, живущей в Сан-Франциско. Вообще, утверждение того или иного проекта не происходит таким образом. Но я, как и вождь киргизов, был очень взволнован. Меня так и распирало желание что-то сделать для этого человека, и эмоции взяли верх.

«Карен, – воскликнул я. – Помнишь, когда-то в октябре 1999 года всадники из киргизского племени перешли границу Афганистана и отыскали меня в Зуудхане? Сейчас мне наконец удалось встретиться с Абдул Рашид Ханом. Он в отчаянии и ищет помощи. Мы должны сейчас же начать работу по подготовке строительства школы для его народа!»

Видимо, энтузиазм оказался заразительным. Он передавался даже по телефонным проводам.

«Действуй, Грег, – ответила Карен. – Я сама свяжусь с представителями совета и получу их согласие задним числом. Попробуем запустить этот проект без подготовки, «с колес».

Когда я вернулся за стол и сообщил, что у нас есть деньги на строительство, Абдул Рашид Хан сказал, что хочет подписать соглашение прямо в этой комнате. Он был главой племени; именно он и должен был дать гарантии, что киргизы предоставят землю и рабочую силу – неотъемлемое условие в реализации любого нашего проекта.

Вохид Хан попросил одного из своих бойцов принести блокнот на пружинке и ручку. Я от руки написал на листке текст стандартного договора, который ИЦА заключает со своими партнерами в каждом новом месте. Затем я передал его Ниязу Али: тот перевел документ на киргизский язык и записал его старой авторучкой. В соглашении было всего восемь предложений:


Бисмалла ир-рахман ир-рахим

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного.

Договор заключен при участии командхана Вохид Хана, Абдул Рашид Хана, Муллы Мохаммеда и Грега Мортенсона.

Ввиду того, что у киргизского народа, живущего в Вахане, нет ни школы, ни учителей, ни возможностей дать детям образование в другом месте;

и ввиду того, что правительство Афганистана не в состоянии обеспечить обучение детей,

киргизское племя во главе с Абдул Рашид Ханом выражает согласие на строительство школьного здания на четыре класса в Бозаи-Гумбазе, (область Вахан) при участии зарегистрированной неправительственной организации «Институт Центральной Азии».

Институт Центральной Азии обязуется обеспечить стройматериалы и специалистов для ведения строительства, школьные принадлежности, а также оказать поддержку в выплате зарплат учителям и в их подготовке.

Абдул Рашид Хан обязуется обеспечить на безвозмездной основе участок земли под строительство, подсобных рабочих и, со своей стороны, также предоставить поддержку учителям.

Более подробные условия соглашения, а также бюджет проекта будут приложены к договору после проведения в джирги Бозаи-Гумбазе.


Далее следовали подписи Абдул Рашид Хана, Вохид Хана, Муллы Мохаммеда и моя.

А затем Абдул Рашид Хан сделал нечто, чего я никогда ранее не видел. Из внутреннего кармана куртки он достал маленький кожаный футляр, в котором хранилась старинная деревянная печать – официальный символ власти киргизских ханов Малого Памира. На ней была вырезана пара закрученных в спираль рогов горного козла. Также у него была небольшая чернильная губка, в которую он погрузил печать (я заметил на ней небольшую трещинку, идущую из середины вниз) и сделал оттиск на нашем договоре. После этого он взял красную свечу, уронил горячую каплю воска прямо под печатью и с усилием прижал к получившемуся кружку большой палец, оставив на нем рельефный отпечаток.

Когда с формальностями было покончено, Нияз Али принялся читать длинную молитву. Обращаясь к Всевышнему, он частично пересказывал историю киргизов и, конечно, говорил о многом из того, что волновало его сейчас. В частности, он произнес такие слова:


Аллах милостивый и милосердный, пребудь с Вохид Ханом, чье гостеприимство позволило сегодня собраться за этим столом нам, скромным служителям ислама. Благодарю тебя за чудо нашей встречи!.. Благослови воинов сил безопасности восточного Бадахшана, которые охраняют нас от зла в эту неспокойную ночь… И несмотря ни на что, благослови президента Хамида Карзая. Да, он, возможно, не сдержал своего обещания, но на его плечах лежит тяжкий груз – восстановление разрушенной страны, необходимость консолидировать нацию. Это непростая ноша, непосильное бремя для любого человека… Пребудь с американским альпинистом, строящим школы: он таким образом проявляет уважение к первому слову священного Корана – «Икра» («Читай!»). Он возжигает светильник грамотности, освещая им путь дочерям ислама… Сопутствуй всем необычным сотрудникам нашего американского гостя: благослови прежде всего суннитов, но и шиитов тоже, и даже безумного пакистанского исмаилита с перебитой рукой по имени Сарфраз Хан… Пусть твоя благодать дождем прольется над ними всеми…

Хвала Господу…

Нет Бога, кроме Аллаха,

И Мухаммед – пророк его

Ла Илаха илла Алла…


Через некоторое время молитва закончилась и раздались аплодисменты. Мы с Абдул Рашид Ханом обнялись. А потом Вохид Хан торжественно заявил, что, если понадобится, он лично поедет в Кабул и проследит, чтобы погрязшие в коррупции бюрократы и нерасторопные чиновники не помешали строительству школы для киргизов в Малом Памире.

Так закончился тот памятный вечер. Это была одна из самых незабываемых встреч, из всех случавшихся со мной за двенадцать лет с момента неудачного восхождения на К2 и случайного знакомства с жителями Корфе. События той ночи были значимы сами по себе, но дальше вся эта история разворачивалась еще более замечательным образом.

* * *

Следующим утром, примерно в 10 часов, мы с Муллой Мохаммедом простились с нашими киргизскими друзьями и покинули Бахарак, направившись на запад, в Файзабад. Была пятница, 13 мая. Проезжая по городу, мы заметили толпу мужчин, собравшихся рядом с мечетью Наджмуддин Хан Возик рядом с базаром. Их лица были искажены злобой, у многих в руках были палки, лопаты и мотыги.

Мы проехали мимо них, через три часа прибыли в Файзабад и тут же заселились в гостиницу Marco Polo Club. Когда-то это здание, построенное на острове посреди ревущей Амударьи (так у автора. Файзабад расположен на р. Кокча. – Ред.), было гостевым домом для делегаций из Советского Союза. Но и сейчас, несмотря на полуразрушенное состояние, гостиница продолжала принимать постояльцев.

К тому времени опубликованная в Newsweek весть уже проникла даже в самые отдаленные уголки исламского мира. Разъяренные муллы в мечетях от Марокко до Исламабада готовили гневные речи, которые должны были произнести во время пятничной молитвы, как правило, начинающейся в 1.30 дня. Сотрудники практически всех иностранных миссий в восточном Бадахшане опасались, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Поэтому все они начали спешно покидать город. Кто-то успел сесть на самолет ООН, а кто-то спешно запрыгнул во внедорожник и направился на юг, поближе к Кабулу.

Но я в такие минуты обычно придерживаюсь другой линии поведения. Когда вокруг неспокойно, я предпочитаю быть рядом с местными жителями, а не с иностранцами, пусть и хорошо вооруженными. Поэтому я решил остаться в Marco Polo.

В тот вечер группа западных граждан, работающих в различных благотворительных компаниях и эвакуирующихся из Бахарака в Файзабад, привезла тревожные вести. Несколько консервативных религиозных деятелей особенно рьяно выступили днем в мечети. Они заявили, что оскорбление, нанесенное Корану в Гуантанамо, должно быть жестоко отомщено. После этого несколько сотен человек покинули мечеть и направились в юго-восточную часть города, на улицу, где находились дома и представительства почти всех иностранных некоммерческих организаций.

В течение следующих часов беснующаяся толпа разнесла все эти офисы вдребезги. Окна были выбиты, двери выломаны, техника и мебель уничтожены. Припаркованные автомобили крушили кувалдами и ломами, а затем поджигали. Во время погрома были убиты четыре местных жителя, работавшие в западных организациях. Позже Вохид Хану и силам безопасности удалось все же восстановить порядок и остановить насилие, но это стало возможным лишь после того, как были застрелены двое возмутителей спокойствия, ранено как минимум двенадцать и арестовано более пятидесяти.

Когда я, находясь в Файзабаде, узнал обо всем этом, сердце у меня упало. Раньше, что бы ни происходило, я умудрялся сохранять оптимизм: я верил, что у нашей организации в Азии при любых обстоятельствах есть перспективы. Но в тот вечер мне казалось, что новая школа недалеко от Бахарака, находящаяся в какой-то паре километров от только что разгромленной улицы, тоже наверняка разрушена до основания. Если это и вправду произошло, то можно считать, что мы сделали колоссальный шаг назад. Вся наша деятельность в Вахане тогда оказывается под угрозой. От такого потрясения, возможно, и не удастся оправиться. Годы кропотливой работы, общение с местными жителями и достигнутые договоренности в один миг будут перечеркнуты. Не остается и надежд на то, что удастся выполнить обещание и помочь Абдул Рашид Хану и его народу, живущему на Памире. Только что разгоревшийся, забрезживший свет померк.

Я подумал: «Если маленькую школу неподалеку от дома Садхар Хана, нашего покровителя и самого влиятельного человека во всем Бадахшане, сровняют с землей, значит, можно сворачивать дела. В Вахане нам делать нечего».

Конечно, я не знал, есть ли основания для таких опасений, но дурные предчувствия полностью завладели мной. Мое смятение усугублялось еще и тем, что Мулла Мохаммед вдруг сбежал. Вероятно, он где-то прятался, рассудив, что подальше от меня будет в большей безопасности. Меня это не разозлило – разве можно винить его? Но его исчезновение лишь подтверждало, насколько трагически развиваются события.

* * *

Через два дня Мулла Мохаммед снова появился в Marco Polo Club. Он многословно извинялся за свое поведение, каялся, что покинул меня. Я хотел спросить, что же заставило его нарушить самые священные законы гостеприимства и товарищества, принятые в этой стране, и оставить меня одного в трудной ситуации. Но он явно все еще не отошел от шока – его прямо-таки трясло. Поэтому я просто еще раз уверил бухгалтера, что все в порядке – и со мной, и с ним. А потом заметил, что нам надо бы вернуться в Бахарак, где волнения уже улеглись, и узнать, что же сталось со школой. Он быстро нанял микроавтобус, и мы поехали.

В пригородах Файзабада, особенно в северной его части, на каждом шагу были заметны следы недавних волнений – кругом валялись горы обгоревшей древесины, искореженный бетон и прочий мусор. Возле мечети еще дымился подожженный толпой некоторое время назад «Лендкрузер»; его огромная антенна была «выкорчевана». Мимо заколоченных лавок сновали озабоченные горожане, любопытные собирались стайками на углах, кое-где были открыты чайные, посетители которых обсуждали недавние события, делились новостями и слухами, пытались отделить правду от небылиц.

Но за городом ничто не напоминало о беспорядках. Вдоль дороги тянулись поля, крестьяне занимались повседневным трудом – пропалывали грядки, рыли оросительные каналы. Почти все магазинчики на обочине были открыты. В обед мы остановились у небольшой пекарни и купили горячего чаю и свежие лепешки наан, только что испеченные в глиняной печи – тандыре. Хозяин пожаловался, что посетителей нынче мало: все торопятся скорее покинуть опасный район, а потому машины проносятся мимо без остановок. Он страшно удивился, когда мы ему сказали, куда едем.

«Глупцы! – безапелляционно заявил он. – Сейчас надо бежать подальше от Бахарака, а не возвращаться туда».


Перед самым въездом в город дорога проходит по высокому плоскому холму, с вершины которого открывается великолепный вид на Бахарак и на подпирающие небеса на юге пики Гиндукуша. С этой «смотровой площадки» ничего необычного мы не заметили. Но когда мы пересекли главный мост и въехали на базарную площадь, неподалеку от которой расположены мечеть и административные здания, нашим взорам открылась удручающая картина. Мы будто попали в зону боевых действий. Повсюду валялись обугленные шины, кирпичи, камни, палки.

В центре города, там, где начинались строения, принадлежащие представительствам международных организаций, виднелись разбитые машины, «выпотрошенные» компьютеры. Улица была усыпана битыми стеклами. Самый яростный гнев толпы обрушился на дома, в которых когда-то помещались Aga Khan Development Network, FOCUS, East West Foundation, Afgan Aid и другие иностранные ведомства. Их офисы лежали в руинах, даже от рабочих столов и сейфов остались лишь обломки.

Мы миновали рынок и направились на юг, в сторону Ярдара. Я ожидал самого худшего. Однако когда мы остановились возле забора школы и заглянули за него, то с трудом поверили своим глазам. Окна были целы. Дверь заперта. Салатовая краска, которой всего неделю назад выкрасили стены, блестела, как новенькая.

«Аллах акбар!» – пробормотал Мулла Мохаммед и криво улыбнулся.

Я стоял и рассматривал школу, и тут к нам подошел Варис, сын Садхар Хана. Молодой человек рассказал, что в разгар волнений погромщики двинулись по этой дороге. Они лишь немного не дошли до ограды, но их встретили старейшины, которые отвели место для этой школы и организовали ее постройку. Они закладывали здесь первый камень.

Старики, пиры, дали отпор особо рьяным бунтарям, сказав, что школа Института Центральной Азии принадлежит не иностранной миссии, а деревне. Это была их школа, они гордились ею и готовы были ее отстоять. И буяны убрались прочь.

Варис сказал, что они ничего не тронули.


Позже, когда последствия разгула толпы в Бахараке были устранены, а ущерб был подсчитан, оказалось, что он составляет более двух миллионов долларов. Школа ИЦА стала одним из немногих зданий, связанных с деятельностью иностранцев, которое осталось нетронутым. И причина, думаю, в том, что она на самом деле не имела отношения «к международным организациям». Она была и остается «местной» во всех смыслах этого слова.

Таковы плоды наших трудов и подхода «трех чашек чая», предполагающего не только возведение зданий, но и строительство отношений с людьми. В тот день на душе у меня снова стало легко. Я был счастлив и горд тем, как все обернулось. Эти чувства «убаюкивали» меня всю дорогу во время перелета домой и на время даже позволили забыть о том, как много нам еще предстоит сделать.

* * *

Варис любезно предложил отвезти нас с Муллой Мохаммедом обратно в Файзабад, где я должен был сесть на самолет ООН и улететь в Кабул. Примерно через час после того, как мы двинулись по дороге, ведущей на запад от Бахарака, недалеко от деревни Симдара, метрах в двадцати от дороги я заметил ветхую землянку. Мне показалось, хотя полной уверенности не было, что в хижине полным-полно детей.

«Не могли бы мы остановиться? – попросил я Вариса. – Мне кажется, что там школа».

Сын Садхар Хана и Мулла Мохаммед рассмеялись: «Нет, Грег, на самом деле это общественный туалет. Его построили еще во времена оккупации для рабочих, расширявших дорогу, чтобы по ней могли пройти советские танки».

При этом Варис даже не сбавил скорость.

«Возможно, это так, – настаивал я. – Но мне показалось, что внутри много детей. Что они там делают? Надо вернуться и выяснить».

Варис не хотел этому верить, и мы продолжали спорить, пока мне не пришлось жестко потребовать, чтобы он повернул обратно. Когда мы прибыли к землянке, я вылез из машины, толкнул дверь и вошел внутрь. Без сомнения, это было отхожим местом, во всяком случае, раньше. Сейчас крыши не было, а четыре дырки в полу прикрывала старая фанера.

В помещении бывшего туалета находилось двадцать пять детей четырех-пяти лет и учительница, которая что-то писала на грифельной доске. Дети с удовольствием принялись болтать со мной, Варисом и Муллой Мохаммедом, рассказывая о своих занятиях. С молодой вежливой учительницей лет двадцати мы проговорили минут десять, после чего она спросила, не желаем ли мы посмотреть «другие классы». Конечно, было любопытно, что еще может послужить учебным целям, кроме старого общественного туалета. Мы прошли за девушкой и поднялись по склону холма.

Там, на участке, невидимом со стороны дороги, стояли две дырявые палатки, какие когда-то ООН поставляла в лагеря беженцев. В каждой помещалось как минимум по тридцать детей, которые сидели прямо на земле перед досками. Эти ребята были чуть постарше предыдущих, наверное, второклассники или третьеклассники. Они ужасно обрадовались нашему приходу, потому что, в отличие от малышей «из туалета», к ним вообще никогда никто не приходил в гости. Мы побеседовали с двумя учителями, и они поинтересовались, хочу ли я увидеть также и старшеклассников.

«Непременно! Показывайте дорогу», – воскликнул я.

С другой стороны холма возвышалась постройка, которая когда-то служила сараем для хранения инструментов. Здесь имелась крыша и маленькое окно; дверной проем был завешен куском брезента. Помещение было чуть побольше туалета: вероятно, три метра в ширину и пять-шесть – в длину. Внутри было очень темно. И к тому же шумно – сюда набилась почти сотня школьников четвертого, пятого, шестого классов. Двое наставников, которые руководили ими, поведали, что успеваемость у детей просто прекрасная, но они, безусловно, учились бы еще лучше, если бы у них были учебники, а также бумага и карандаши.

Так я впервые познакомился с тем, как устроена система образования в области Симдара, в котором живет около четырех тысяч человек. Более двух десятилетий районные власти пытаются поддерживать работу школ без всякой помощи из столицы и вообще без чьей-либо поддержки.

У учеников нет ни книг, ни школьных принадлежностей, ни формы, а учителям не платят зарплату два года, лишь еженедельно выдают немного муки в качестве компенсации за их труд.

Увы, вскоре нам пришлось уехать, чтобы успеть на самолет. Но позже я позвонил Сарфразу и попросил его встретиться с чиновниками из департамента образования в Файзабаде, а также подробнее изучить ситуацию в Симдаре. Официальные лица в столице провинции, находящейся от Симдары всего в шестидесяти километрах, заявили, что никогда и не слышали о том, что там есть школы. Но, конечно, они будут счастливы, если мы сможем построить в этой области нормальное школьное здание.

К тому времени все средства текущего нашего «афганского» бюджета уже были распределены на другие проекты, включая Вахан. Но мы смогли наскрести небольшую сумму, позволившую хотя бы начать платить симдарским учителям зарплату. Оставалась надежда, что в ближайшие несколько месяцев мы найдем возможность переселить детей из туалета и палаток в другое помещение, хоть сколько-нибудь напоминающее школу.

Однако осенью произошли новые потрясения, которые радикально изменили мою жизнь, жизнь Сарфраза и других членов «грязной дюжины». Катастрофа разразилась ранним утром 8 октября 2005 года.

Часть II

Каямат (Апокалипсис)

Глава 7

Далекий страшный гул

7 октября я был премьер-министром Свободных Джамму и Кашмира.

8 октября я был премьер-министром огромного кладбища.

Сардар Сикандар Хаят Хан

Сто пятьдесят миллионов лет назад часть материка, на котором расположена современная Индия, принадлежала огромного континенту, носившему название Гондвана. Она занимала значительную территорию в Южном полушарии, а ее берега омывал первобытный океан Тетис. В период между юрским и поздним меловым периодами от Гондваны начали откалываться куски. Эти геологические процессы привели к тому, что отделившаяся Индия пустилась в свободное плавание. Она, как огромная баржа, дрейфовала в северном направлении, пока не врезалась в южную оконечность Евразии. Столкновение материковых плит потрясло и искривило дно Тетиса; от удара значительная его часть поднялась и взмыла вверх. Так образовались высочайшие горы мира, чьи вершины покрывают вечные снега. Эти хребты растянулись более чем на 2500 километров, от пустынных холмов Афганистана до тропических лесов Бутана, утопающего в зелени и цветах.

Подтверждением океанического прошлого Гималаев служит то, что по сей день на высокогорных плато ученые находят окаменелые останки трилобитов, морских лилий и других водных обитателей, живших некогда в теплых водах Тетиса. Гималаи и сейчас «растут»: каждые сто лет они поднимаются примерно на десять метров, так как Индия продолжает медленно «таранить» Центральную Азию. Время от времени, без четкой периодичности, эти процессы приводят к землетрясениям, которые прокатываются по Гималаям, остающимся одним из самых сейсмоопасных районов мира. Обычно толчки проходят незаметно. Однако раз в несколько десятилетий происходят более мощные колебания земной поверхности, от которых подпирающие небо пики начинают трястись, как кроны деревьев на ветру.

Именно такого рода катаклизм произошел на северо-востоке Пакистана примерно в 8.50 утра в среду, 8 октября 2005 года.


Был Рамадан, девятый месяц исламского календаря, когда правоверные мусульмане соблюдают строгий пост – им запрещено есть и пить в светлое время суток. В тот утренний час многие люди находились дома: одни занимались хозяйственными делами, другие легли поспать (ведь чтобы позавтракать, им пришлось встать до рассвета). Суббота в Пакистане – учебный день, поэтому дети были уже в школе, когда начались первые подземные толчки.

Первые колебания произошли на глубине 25 км ниже поверхности земли в районе кашмирской долины Нилум. Прямо над эпицентром находилась государственная школа для мальчиков-старшеклассников в городке Патика, что в двадцати километрах северо-восточнее Музаффарабада. В двухэтажном кирпичном здании в 8.30 собрались более восьмидесяти учеников. Первым уроком был английский язык, который вел двадцатичетырехлетний учитель по имени Шаукат Али Чаудри. Когда-то он партизанил в Кашмире, потом примкнул к талибам. Но все это было уже в прошлом, которое у Шауката было столь же сложным и запутанным, как кашмирская география.

Он родился в Патике в 1981 году. Когда ему исполнилось двенадцать, умер отец.

Индийские снаряды, выпущенные из шведских пушек «Бофорс» и поражавшие цель на расстоянии до сорока километров, долетали почти до самого порога их дома. Подростковые годы Шауката прошли под грохот канонады: Индия довольно часто обстреливала соседние деревни у реки Нилум.

Именно тогда, в юности, приходившейся на конец 1990-х, его потянуло присоединиться к бойцам, воевавшим за независимость Кашмира. Участников этого движения вдохновила победа афганских моджахедов над советскими войсками, одержанная в 1989 году. Шаукату исполнилось шестнадцать, и вскоре он примкнул к Фронту освобождения Джамму и Кашмира, прошел партизанскую подготовку и стал участвовать в вылазках против индийских отрядов, патрулировавших оставшуюся под юрисдикцией Индии часть Кашмира.

Именно тогда он впервые наведался в Кабул и потом приезжал туда еще несколько раз, чтобы подробнее узнать, как талибану удается поддерживать в своей стране строгий исламский порядок. Из Афганистана он совершал небольшие поездки по Центральной Азии, а также в Чечню. Вначале его привлекала идеология талибов, и он даже пошел к ним на службу. Однако впоследствии в нем стало расти отвращение к тому, как его новые «товарищи» обращаются с гражданским населением. Особенно возмутительным было их отношение к женщинам. К счастью, Шаукат владел арабским языком (в то время как большинство членов движения были вовсе неграмотными), поэтому прекрасно понимал, насколько исказили «братья по вере» подлинное учение Корана. Шаукат Али смело указывал им на это.

«Если бы эта женщина была вашей матерью или сестрой, – сурово вопрошал он, указывая на ту или иную жертву преследований, – посмели бы вы нанести ей побои или даже убить во имя ислама?»

Его разрывало на части: с одной стороны, он был прочно повязан с преступным режимом талибов, с другой – его тянуло вернуться к работе учителя. В конце концов он выбрал второе. «День, когда я навеки отложил автомат, сменив его на ручку и бумагу, был одним из самых счастливых в моей жизни, – признался он как-то в разговоре со мной. – Я верю, что Аллах призывает меня именно к такому джихаду».

Он пошел работать в государственную школу для мальчиков-старшеклассников в Патике, а также преподавал в находящейся неподалеку средней школы для девочек, где он учил трехсот барышень английскому, математике и экономике. Шаукат стал первым мужчиной в этом районе, которому разрешено было преподавать в женском учебном заведении. Он пополнел, стал носить очки в тонкой золотой оправе, но при этом сохранил длинную черную бороду, так что его облик причудливым образом сочетал в себе черты афганского моджахеда и солидного профессора психологии из Беркли. К осени 2005 года этот молодой, серьезный и талантливый ревнитель ислама посвятил всего себя взращиванию первого в Кашмире поколения образованных девушек, которые должны были впоследствии поступить в колледжи, получить профессию и найти достойную и интересную работу.

Утром восьмого октября урок должен был начаться с разбора английского предложения «Спорт и игры очень важны для физического здоровья человека». Но перед тем как прочитать его, Шаукат посмотрел на ребят и заметил мальчика по имени Тарик, который накануне пропустил учебный день.

«Тарик, – спросил учитель. – Почему тебя вчера не было?»

Тарик встал с места.

«Сэр, я заболел и не смог прийти, – объяснил он. – Не могли бы вы повторить еще раз вчерашнюю тему?»

Не успел Шаукат Али ответить, как послышался страшный глухой гул, прокатившийся по всей долине Нилум. Стены школьного здания содрогнулись.

«Бежим!» – крикнул Шаукат.

* * *

Он распахнул дверь и прижимал ее плечом, пока мальчики выбегали один за другим, а затем устремился за ними, бормоча слова первой Калимы – одного из пяти утверждений – символов исламской веры: «Ла Илаха илла Алла, Мухаммадун расулула-Лах» – «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его».

Учитель и ученики промчались по коридору, затем по лестнице вниз и выбежали во двор, где уже толпились другие ребята и их наставники. Все еще не вполне осознали, что же происходит, когда прямо на глазах второй этаж стал проседать. Стены пошли трещинами и развалились на куски. Шаукат Али и его коллеги стали пересчитывать детей, чтобы понять, все ли успели покинуть здание. Тут они заметили отсутствие директора Акбара Ахвана, а также учителя истории, профессора Халида Хусмани.

Позже под завалами найдут их тела, равно как и тело Хошнуд Али Хана, завхоза, который, видимо, решил посмотреть, не осталось ли кого в классах, и не успел спастись.

Но это было только начало, лишь первый удар стихии. До того, как начался настоящий кошмар, произошел еще целый ряд событий. Более чем в семистах километрах к юго-востоку подземные колебания вызвали панику на улицах индийских городов Амристар и Дели, а в округе Пунч в мгновение ока рухнул двухсотлетний форт Моти-Махал. Далеко на северо-западе в афганском городе Джелалабаде треснула стена одного из домов, и ее кусок упал на маленькую девочку. Она стала одной из двух жертв землетрясения 2005 года – больше в Афганистане никто не погиб.

В это же время примерно в девяноста километрах на юго-востоке в Голубой зоне Исламабада стихия разрушила большой многоквартирный жилой комплекс, носивший название «Башни Маргалла». Под его обломками, по данным Associated Press, погибли семьдесят четыре человека. Однако мало что могло сравниться по масштабу с теми жертвами и разрушениями, с которыми вскоре пришлось столкнуться Шаукату и его коллегам, когда они вернулись в свои дома.


В окрестностях Патики не было ни одной неповрежденной дороги, а в огромные разломы проваливались целые деревни. Мост через реку Нилум страшно искорежило. В самом городке почти не осталось целых домов, дуканов (лавок) или общественных зданий. Обезумевшие и окровавленные люди бежали по улицам и кричали от ужаса и боли.

Шаукат Али поспешил через весь город к базарной площади, но вдруг замер, проходя мимо «Гунди Пиран», школы для девочек, где он работал по совместительству. От здания осталась лишь гора серого строительного мусора. Под ней были погребены триста учениц. Многие мгновенно погибли, но некоторые были еще живы. И когда их родители вбежали во двор школы, они услышали сдавленные крики и стоны, доносящиеся из-под завалов.

Родной дом учителя находился в тринадцати километрах от этого места, в деревне Батанги. Шаукат был старшим сыном, при отсутствии отца – главой семейства. Его близкие наверняка беспокоились о нем и ждали, что он придет и скажет, что им делать. Он должен был бежать к ним. Но был и другой долг, который требовал, чтобы он остался. Позже он рассказывал мне: «Все эти девочки учились у меня, они были мне как сестры и как дочери. Как я мог покинуть их в беде?»

По разрушенным улицам к школе не смогла бы пройти тяжелая техника, к тому же по долине только что прокатилась новая волна колебаний. Поэтому родители и учителя принялись сами трясущимися руками разгребать завалы. Они ориентировались по стонам, чтобы отыскать в первую очередь живых, но наталкивались то на руку, то на ногу, то на кусок одежды. Те девушки, которые успели выбежать, пребывали в состоянии шока, но, тем не менее, тоже старались участвовать в работе добровольных спасателей, отделяя мертвых и складывая их отдельно от раненых, которым помогали как могли.

В первый день у людей не было ни питьевой воды, ни медикаментов, ни одеял. В какой-то момент наш герой вместе с другими людьми вытащил из-под обломков искалеченный труп девочки по имени Сабина, которая относилась к нему как к старшему брату и обещала ему помочь найти жену. Он не мог заставить себя посмотреть на ее лицо. Даже через несколько лет он не мог без слез вспоминать момент, когда прикрыл ее тело покрывалом.

К вечеру им удалось разобрать лишь малую часть завала. Когда юго-восточную часть Кашмирской долины окутала тьма, она была абсолютной: не было ни единого огонька, ни одной уцелевшей лампочки или уличного фонаря. А потом пошел дождь. Это были не несколько случайных капель; он лил стеной. Вскоре все оставшиеся в Патике люди замерзли и промокли насквозь. Ливень был таким долгим и сильным, что улицы заполонили бурлящие потоки. Они пронизывали руины и «обмывали» тела погибших.

Эту ночь Шаукат провел в заботах о раненой девочке по имени Сура. Она страдала от страшной боли, но учитель не мог ничего для нее сделать, кроме как положить ее голову себе на колени и прикрыть от дождя пиджаком. После полуночи ливень прекратился, но начались повторные толчки. Шаукат пытался их сосчитать, но когда их число перевалило за сотню, бросил это занятие. Однако первая ночь землетрясения, как он рассказывал мне потом, почему-то больше всего ему запомнилась той удивительной тишиной, которая воцарялась между подземными колебаниями.

Обычно по ночам у подножий холмов выли шакалы, гидхады, временами доносился лай бездомных собак. Эти звуки смешивались с азаном, призывом муэдзина, собирающего людей на вечернюю молитву, так что, как правило, после заката в долине стоял многоголосный гул.

В эту ночь все смолкло. Ни одно животное не издало ни звука.

* * *

Между Пакистаном и штатом Юта двенадцатичасовая разница во времени. Вечером 7 октября 2005 года я находился в гостинице в Солт-Лейк-Сити. Я приехал со своими отпрысками, которые следующим утром должны были принять участие в детском турнире по таэквондо, проводившемся в этом городе. Примерно в полдесятого мы с ребятами вернулись в номер после ужина в ресторане T.G. I. Friday’s. И тут позвонила моя жена Тара и сообщила о событиях в Кашмире. К тому моменту поступили лишь первые скупые данные о разрушениях. Я попытался дозвониться хоть кому-то из коллег в Пакистан, но у меня ничего не вышло. Ни Сулейман, ни Сайдулла, ни Парви, ни Назир не отвечали. Даже спутниковый телефон Сарфраза не принимал сигнала.

Я попросил Тару продолжать попытки «достучаться» до Сулеймана. Я сказал, что, если ей это удастся, надо передать ему, чтобы он любым способом постарался выйти на связь со мной. Дети хотели пойти в бассейн, но я усадил их на кровать и рассказал о случившемся.

«Папа, как же мы сможем завтра участвовать в соревнованиях, когда в Пакистане погибают дети?» – спросила Амира.

«Как Апо и Сулейман? У них все в порядке?» – забеспокоился Хайбер и добавил, что мне нужно немедленно ехать в Пакистан, чтобы помочь друзьям.

«Трудно понять, почему в мире столько страданий и горя. И мало что меняется к лучшему, – сказал я и обнял их. – Но мы сделаем все возможное, чтобы поддержать близких нам людей. А сейчас давайте молиться и просить Бога, чтобы он хранил их».

Чуть позже той же ночью я подключился к Сети и узнал подробности катастрофы.

Волны землетрясения прокатились по всей Центральной и Южной Азии, но в первых выпусках новостей больше внимания уделялось крушению двух жилых зданий в Исламабаде. Сведений о судьбе жителей отдаленных горных деревень, расположенных ближе всего к эпицентру, пока не было. Я понимал, что пройдет еще несколько часов до того, как они появятся.

Я особенно волновался за своих сотрудников и их семьи, а также думал об учителях и учениках. В особо опасной зоне располагалось несколько школ ИЦА, прежде всего две, что располагаются в районе Гултори, примерно в 130 километрах от эпицентра. Другие находились в 160 и более километрах, но огромные разрушения, по моим представлениям, должны были затронуть и этот район.

Я провел у телефона почти всю ночь и весь следующий день и наконец выяснил, что у коллег и их близких все в порядке, а все наши здания в Пакистане остались невредимыми. Никто не погиб и даже не был ранен. Лишь по стене здания начальной школы «Аль Абид» в Скарду пошла большая трещина. Однако к этому времени стало ясно, что по-настоящему серьезное бедствие постигло именно Кашмир.

Согласно официальным данным, огромное количество городков и деревень на севере Пакистана просто были стерты с лица земли. На каждой улице, в каждом районе, в каждой семье (а семьи здесь большие, все родственники живут бок о бок, кланами) были потери – тысячи мужчин, женщин и детей погребены под завалами. В городе Музаффарабаде, административном центре Азад Кашмира, была разрушена больница, при этом погибло более двухсот пациентов. Городская тюрьма также рухнула, похоронив под обломками пятнадцать заключенных. Сорок были ранены, а около шестидесяти, получив вдруг свободу, бежали. При этом, ко всеобщему удивлению, уцелели и даже не накренились три стационарные виселицы, сооруженные во дворе. Под руинами университета Музаффарабада остались сотни студентов. Целые семьи выживших скитались по улицам, боясь возвращаться к остаткам своих домов. Раненые стонали, женщины причитали, дети громко плакали.

А когда наступила ночь, на охоту вышли бездомные собаки: они набрасывались на мертвые тела и отрывали от них куски, и только проходящий мимо патруль мог положить этому конец, пристрелив пса.

Много веков подряд в Пакистане шли войны, случались военные перевороты, заказные убийства, политические и природные катаклизмы, но такого не бывало никогда. Сила подземных толчков достигала 7,6 балла (по шкале Рихтера), что по силе примерно соответствовало землетрясению 1906 года в Сан-Франциско. Американские сейсмологи впоследствии анализировали спутниковые фотографии и пришли к выводу, что разгул стихии спровоцировал 2252 обвала и оползня в горах. В радиусе десяти миль вокруг Патики не осталось ни одной больничной койки, ни одного работающего телефона. Питьевой воды во всем районе не было. По данным Геологической службы США, количество жертв превысило 86 000 человек. Обрушившееся на Пакистан бедствие было признано самой страшной природной катастрофой за всю историю страны и двенадцатым по силе в списке всех землетрясений, когда-либо происходивших на земле со времен, когда люди начали вести им учет.

Примерно четверть всех погибших – около восемнадцати тысяч – составляли дети, причем в основном школьного возраста. Землетрясение застало многих из них в стенах учебных заведений. Странным образом оказалось, что девочек пострадало гораздо больше, чем мальчиков. По мере того как расчищались завалы и извлекали тела, причины такого дисбаланса стали проясняться. Мальчики более резво выбегали из зданий, выбивая окна или двери. А девочки инстинктивно сбивались в стайки, жались в углах и погибали все вместе.

Правительство Пакистана склонно направлять основные средства на мужское образование, поэтому во многих женских школах не было парт, под которыми можно было укрыться от падающих балок и камней. А ведь так могли спастись тысячи юных жертв!

По данным Министерства образования Пакистана, стихия разрушила 3794 школы и колледжа в Кашмире, а также 2159 – в Северо-западной пограничной провинции (она также носит название Хайбер-Пахтунхва. – Ред.). Примерно у пятисот тысяч учащихся не было возможности продолжать учебу. Перестала существовать вся образовательная инфраструктура района: контролирующие органы, учебные материалы, бухгалтерские записи – все было уничтожено, а более пятисот учителей погибло. Менее чем за четыре минуты целое поколение лишилось перспектив освоения грамоты.

Весь ущерб будет проанализирован и подсчитан лишь спустя многие месяцы. Но уже тогда, сразу после катаклизма, люди дали имя тому, что с ними произошло. На урду есть слово залзала – «землетрясение». Однако в Кашмире в те страшные дни и доныне события 8 октября называют Каямат – Апокалипсис.

* * *

Шаукат Али провел всю субботу, 9 октября, разбирая завалы. Поиски выживших не были тщетными – трех раненых девочек действительно удалось спасти. К этому времени руки учителя сплошь покрылись ссадинами, одежда порвалась и вся была испачкана кровью. В эту ночь окончательно смолкли стоны погребенных под руинами зданий. Воцарилась тишина. Однако около полудня в понедельник Шаукат услышал хныканье примерно там, где когда-то учились четвероклассницы. Он вместе с несколькими другими мужчинами стал разгребать строительный мусор. В образовавшуюся дыру посыпались камни и песок. И вдруг из нее раздался голос:

– Эй вы, гадкие ублюдки, зачем вы кидаете в нас камнями? Вы что, не понимаете, что мы тут застряли и не можем двинуться?

– Это я, ваш учитель Шаукат Али, – прокричал Чаудри. – Как вы там?

– Мы хотим пить, – ответили из провала. – И нам не нравится, когда вы швыряете булыжники. Что мы вам сделали?

Часом позже двенадцать мужчин расчистили камни, весившие более ста килограммов, раздвинули треснувшие бетонные плиты и извлекли на поверхность двух учениц четвертого класса – Аанам и Ании. Вокруг них тесным кольцом лежали пятнадцать мертвых подруг. Именно эти тела приняли на себя удары рушащихся блоков и спасли девочек от смерти. Аанам и Ании не видели друг друга в кромешной тьме, но они держались за руки и так просидели целых семьдесят пять часов.

Девочки выпили залпом по бутылке минеральной воды и тут же побежали домой. В тот же вечер и Шаукат решил, что ему пора бы повидать родных.

Когда он пришел в свою деревню Батанги, то нашел свою мать, Сахеру Бегам, рядом с руинами собственного дома. Пожилая женщина дрожала от страха и холода. Она несколько дней укрывалась под сделанным из куска пластика навесом. Никакого имущества не осталось: ни Корана, семейной реликвии, ни даже обуви – она выбежала из дома босиком. От матери учитель узнал, что одна из его сестер и ее муж погибли. Их уже похоронили. Мертвы были и многие друзья детства Шауката. Из ста шестидесяти пяти построек поселка лишь две остались стоять, да и то были частично повреждены.

На следующий день Чаудри снова направился в центр Патики, чтобы купить лопату, лом, немного керосина и туфли для матери. После этого он вернулся и принялся откапывать семейное имущество. Вместе с братьями и сестрами они целый день вытаскивали вещи из-под завалов и сооружали временное жилье. Через неделю после трагедии Шаукат решил сходить за двадцать километров в Музаффарабад. И там его взору предстало удивительное зрелище.

Среди руин и хаоса за несколько дней вырос новый «город»: он напоминал большой базар, заполненный привезенными со всего мира вещами. Здесь же возникли новые районы из палаток и пластиковых конструкций.

Но больше всего поражало количество приехавшего народа. Тут были и представители Красного Креста, и солдаты пакистанской армии, и американские военные, и сотрудники десятков международных спасательных организаций, и толпы журналистов. Везде раздавали бесплатные продукты и одежду. Однако Шаукат не принял этой помощи. Отказался он также и от работы: Красный Крест отчаянно нуждался в переводчиках, и люди с такой академической подготовкой, как наш герой, были остро востребованы. Ему предлагали зарплату в сто долларов в день – это больше, чем он мог бы заработать за месяц. Но он вернулся в Патику. Именно тогда он встретил Саиду Шабир, директора школы для девочек «Гунди Пиран».

Эту миниатюрную, чуть прихрамывающую женщину с темными глазами, прячущимися за толстыми стеклами очков, уважали и боялись все жители района, так или иначе имеющие отношение к системе образования. Саида отдала школе более тридцати лет жизни и благодаря своей твердости и принципиальности превратилась из простой учительницы в уважаемого административного работника. Когда властная директриса выражала неудовольствие по какому-либо поводу, даже мужчины замолкали. Ее взрывной темперамент был хорошо известен, вспышки ее гнева на многих наводили страх. Она могла поставить на место любого, будь то ученик, учитель или чиновник, если тот не соответствовал заданным ею высочайшим стандартам. При этом все хорошо знали также и то, что она умеет быстро и эффективно решать любые деловые вопросы.

Саида и Шаукат Али посовещались и решили: пусть восстановление системы образования в регионе сейчас никто не считает приоритетной задачей (военные и гражданские власти были слишком заняты оказанием первой помощи пострадавшим). Но школы, особенно женские, являются неотъемлемой частью нормальной жизни, восстановлением которой все так озабочены. Они символ прогресса. Их воссоздание поселит в обществе надежду на то, что быт наладится. Поэтому нужно как можно скорее сформировать классы и снова запустить учебный процесс.

«Шаукат, – приказала директриса, – отправляйся снова в Музаффарабад, поговори с военным комендантом, отвечающим за порядок в регионе, и выясни, чем он может нам помочь».

Вернувшись в город, наш герой встретился с полковником пакистанской армии, руководившим распределением материальной помощи, и сообщил, что им с госпожой Шабир нужно несколько брезентовых палаток, чтобы возобновить занятия для школьниц. Когда полковник наконец осознал, что его собеседник не шутит, то в сердцах обозвал его глупцом.

«Может, это и так, – не спасовал Шаукат Али. – Но если армия Пакистана отказывает нам в предоставлении крова, то мы будем вести уроки прямо на улице. А зима, как вы знаете, не за горами».

Он покинул город, везя с собой четыре брезентовые палатки размером 2,5 на 3,5 метра каждая. За день в них успеют позаниматься шестьсот учащихся.

Шаукат и Саида сошлись во мнении, что надо действовать как можно быстрее. Обычно во всех государственных школах Пакистана главные переводные и выпускные экзамены проводятся в марте. Чтобы девочки из «Гунди Пиран» могли успешно пройти эти испытания, им немедленно нужно вернуться к учебе. Было объявлено, что школа откроется 1 ноября.

В тот день, 13 октября, дождь наконец прекратился и пошел снег.

* * *

А я тем временем вернулся домой, в Боузмен, и начал выяснять подробности катастрофы, пытаясь получить информацию из первых рук.

Было ясно, что пока мне лучше оставаться в Штатах. Наши спонсоры и жертвователи, как старые, так и новые, скорее всего, начнут присылать деньги, и придется рассказывать им о том, как мы собираемся их тратить. Альпинисты и турклубы наверняка захотят передать пострадавшим палатки, спальные мешки, куртки и попросят нас участвовать в пересылке гуманитарного груза в Пакистан. Все это ставило меня в очень трудное положение.

Обеспечение первой помощи в чрезвычайных ситуациях – очень непростое и дорогостоящее дело. При этом возникает невероятное количество почти непреодолимых трудностей, совладать с которыми иногда не под силу даже крупным организациям, специализирующимся в этой области.

В зоне бедствия приходится оперативно воссоздавать все системы жизнеобеспечения – распределять продовольствие, с нуля возводить жилье, следить за соблюдением санитарных норм. При этом необходимо налаживать быт не только для жертв стихии, но и для самих сотрудников гуманитарных служб.

Требуется огромный профессионализм, чтобы в таких условиях восстановить административное управление, работу транспорта, связи, предоставить всем нуждающимся медицинскую помощь. Но Институт Центральной Азии – маленькая некоммерческая организация с бюджетом менее миллиона долларов в год, построившая около пятидесяти школ, – не сможет выполнить такую миссию. Невозможно переквалифицироваться в спасателей за одну ночь, да это и вообще бессмысленно. Мы не умеем оказывать экстренную помощь пострадавшим в такого рода катаклизмах, а кроме того, наши люди и финансовые ресурсы и так полностью задействованы в Афганистане. ИЦА просто не справится с новой и столь глобальной задачей.

С другой стороны, я прекрасно понимал масштабы бедствия и осознавал, что значительная часть северо-восточных территорий Пакистана оказалась отрезанной от внешнего мира. Гуманитарные грузы, вероятно, туда почти не поступали. Жители этих мест в буквальном смысле стали нашей типичной целевой аудиторией – обитателями «края света».

Наконец, 10 октября позвонил Сарфраз. К тому времени он уже находился в пострадавшем от землетрясения районе.

Сарфраз почувствовал подземные толчки, когда находился у себя дома в Зуудхане. Он сразу понял, что произошло, и засобирался в дорогу. Более сорока восьми часов ушло у него на то, чтобы добраться до Исламабада. Затем он направился на восток, ловя то попутную фуру, то микроавтобус, то внедорожник, а иногда и пробираясь пешком по дорогам, перекрытым оползнями.

Услышав в трубке его голос, я забросал его тысячей вопросов. Но он сказал, что все подробности доложит потом, через несколько дней. Для начала, как он объяснил, надо бы добраться до самых удаленных районов, пострадавших от стихии. Он разведает ситуацию, а потом расскажет все мне. И тогда мы вместе решим, чем здесь может помочь Институт Центральной Азии. Сарфраз хотел разузнать, в каком состоянии находятся местные школы. Больше всего нам на тот момент необходима была объективная информация.

Вначале он направился в Балакот, городок у восточных рубежей пакистанской Северо-западной пограничной провинции. Его взору открылась жуткая картина. В некоторых местах вдоль дороги рядами лежали трупы в ожидании родственников и знакомых, которые опознают эти тела и займутся похоронами. В других местах мертвых уже закапывали, но так как не хватало лопат и мотыг, людям приходилось рыть могилы деревянными палками, досками или просто руками. В одном месте он заметил женщину, сидящую возле руин школы, где учились две ее дочери. Обломки здания уже сгреб в сторону бульдозер, и теперь участок, на котором оно стояло, прочесывали собаки, натасканные на поиск тел.

Останки девочек так и не были обнаружены, но убитая горем мать не желала верить, что их уже не найдут, и не хотела уходить. Сарфраз попробовал кое-как утешить ее, но тщетно – она была в отчаянии, не ела, не пила, не спала.

Из Балакота он поехал дальше на север, в долину Кагхан – густонаселенный район, место обитания племени патан. Многие представители этой редко контактировавшей с соседями и известной своей замкнутостью этнической группы были очень недовольны прибытием чужака. На его вопрос о том, не нужна ли помощь, местные жители сурово отвечали: «Зачем ты приехал? У нас для своих не хватает еды и жилья, так что убирайся!»

Наконец Сарфразу удалось познакомиться со стариком по имени Мохаммед Раза, который отнесся к нему благосклонно. Но тот тоже посоветовал покинуть эти места. Во всяком случае, на тот момент это было самым разумным. Раза сказал, что рано или поздно люди придут в себя и займутся восстановлением школ, но сейчас им не до этого. Если Сарфраз наведается через год-два, тогда, возможно, прием будет более теплым.

Поездка в Кагхан привела моего друга к печальным выводам. Если люди так недружелюбно отнеслись к нему, собрату-пакистанцу, то как же они отреагируют на прибытие американца, сотрудника иностранной организации, такой как ИЦА? Вернувшись в Исламабад, он поделился со мной своими опасениями. И поставил непростой вопрос.

Если наладить работу в долине Кагхан не удастся, не стоит ли нам попробовать разведать ситуацию в еще более удаленных деревнях прямо вдоль границы Индии и Пакистана? В эти места люди «из внешнего мира» не проникали годами. Иными словами, стоит ли нам забираться в самое сердце спорных территорий, которыми формально управляют пакистанские власти?

Мы оба глубоко вздохнули и крепко задумались.

* * *

Территория Кашмира нестабильна не только в геологическом, но и в политическом смысле. Здесь тесно переплелись интересы двух государств, и распутать этот многолетний и чрезвычайно запутанный клубок противоречий, пожалуй, не легче, чем уладить палестино-израильский конфликт. Кашмирское противостояние имеет точную дату рождения – 15 августа 1947 года, когда бывшая британская колония распалась на два отдельных государства – Индию и Пакистан.

Разделение Индийской империи привело к одной из величайших в мировой истории миграций – в нее оказались вовлечены двадцать пять миллионов человек. Индуисты и сикхи перемещались на юг, в то время как мусульмане со всего полуострова Индостан – на север, в Пакистан.

Это великое переселение народов не было гладким и спокойным; произошло множество жестоких столкновений, а нередко случалась и откровенная резня: среди гражданского населения насчитывалось около миллиона жертв, убитых в ходе этих беспорядков. Еще одним предметом раздора стал вопрос о подчинении одного из индийских штатов, самого северного княжества – Джамму и Кашмира. Там жили в основном мусульмане, но правил махараджа-индуист Хари Сингх, прадед которого выкупил Кашмир у англичан в 1846 году за 7,5 миллиона рупий, то есть примерно по 5 рупий за человека – столько приблизительно стоит чашка чая в индийской придорожной забегаловке.

Через два месяца после разделения государств Пакистан ввел войска в Кашмир, нарушив безмятежный покой Харри Сингха: тот интересовался в основном игрой в поло и ночными празднествами, где шампанское текло рекой. Ранним утром 26 октября раджа бежал из своих владений, прихватив драгоценности, коллекцию ружей марки Webly & Scott и любимую собаку Тарзана. Тем временем индийское правительство мобилизовало чуть ли не всю пассажирскую авиацию страны, чтобы перебросить три сотни солдат-сикхов в столицу Кашмира Шринагар.

Когда отгремели первые бои, в руках Индии оказались две трети территории Кашмира, включая Джамму, буддийский район Ладакх и главную жемчужину – легендарную Кашмирскую долину. Пакистан контролировал область Гилгита и Балтистан, а также полосу на юго-западе, которую Индия сейчас называет «оккупированной Пакистаном», а пакистанские власти именуют «Азад (Свободный) Кашмир». На карте видно, что этот «рукав» местами сужается до каких-то 25 километров. По форме он похож на Ваханский коридор, только вытянут с севера на юг. Демаркационная линия проходит ровно вдоль позиций противоборствующих сторон в том виде, в каком они были к моменту достижения договоренности о прекращении огня в январе 1949 года. Эта граница длиной в 700 с лишним километров, начинающаяся возле индийского города Джамму и тянущаяся по диагонали на северо-восток в сторону Китая, известна как Контрольная линия.

В 1965 и в 1971 годах снова вспыхивали конфликты из-за власти над Кашмиром. И оба раза Пакистан проигрывал войну за эти земли. Затем летом 1989 в этой области начались внутренние беспорядки: рядовые кашмирцы выступили за независимость и от Индии, и от Пакистана. Через несколько месяцев восстание переросло в кровопролитную партизанскую войну, которую около шестидесяти не связанных между собой исламистских группировок вели против полумиллионной индийской регулярной армии. В результате погибло более тридцати шести тысяч человек. Зверствовали обе стороны: индийцы сажали в тюрьмы, пытали и убивали мирных жителей, а исламские боевики, прошедшие подготовку в Пакистане, совершали частые вылазки против солдат противника, а также убивали гражданских лиц-индуистов – судей, поэтов, работников социальной сферы. Проведенные годом позже первые успешные испытания пакистанского ядерного оружия осложнили и без того напряженную ситуацию.

Так отношения между двумя странами то обострялись, то на время улаживались, пока в апреле 1999 года восемьсот спонсируемых Пакистаном боевиков неожиданно для Индии не перешли Контрольную линию. Они укрепились на горном хребте высотой более чем в 5000 метров неподалеку от городов Каргил и Драс в индийской части Кашмира и начали обстреливать стратегически важную для военных дорогу, соединяющую Шринагар и Лех. Индия ответила на провокацию немедленным возобновлением полномасштабных боевых действий. К началу мая вдоль стошестидесятикилометрового участка границы шли ожесточенные сражения. К 4 июля действия индийских военных и давление со стороны администрации Клинтона заставили пакистанского премьера Наваза Шарифа «снизить обороты» и приостановить агрессию. А ведь обе стороны в тот момент, как говорят, уже нацелили друг на друга ядерные боеголовки. Не зря президент Клинтон назвал тогда Кашмир «самым опасным местом на планете».

По мнению экспертов ООН, окончательно судьбу проблемного региона, который уже более шестидесяти лет является яблоком раздора для двух держав, должно решить проведение референдума в Кашмире. При этом надо учитывать, что большинство жителей этого района – мусульмане. Но пока голосование не проведено, обитающие по обе стороны Контрольной линии граждане имеют право на самоопределение. За соблюдением этого права следят наблюдатели Организации объединенных наций, однако ситуация в регионе остается крайне нестабильной.

К 2005 году, когда произошло землетрясение, въезд в Азад Кашмир уже несколько десятилетий был закрыт практически для всех иностранных граждан. Поэтому, несмотря на более чем двенадцатилетний опыт работы в Пакистане, я практически ничего не знал об этой области. У ИЦА не было связей в этой части страны.

Иными словами, я не выпил в Кашмире ни единой чашки чая.

Но природный катаклизм изменил положение вещей. Запрет на въезд был снят, и многочисленные международные организации хлынули в этот регион. Я сказал Сарфразу, что ему следует попробовать проникнуть в самую восточную часть пострадавших территорий, находящуюся глубоко внутри Свободного Кашмира.

Тогда ни я, ни Сарфраз, конечно, ничего не знали о школе «Гунди Пиран». Мы не были знакомы ни с Шаукатом Али Чаудри, ни с Саидой Шабир. Но судьба уже вела нас своими причудливыми путями к этой значимой для всех встрече.

Глава 8

Что же делать?

Когда говорит твое сердце, запомни его слова.

Джудит Кэмпбелл

октября Сарфраз снова выехал из Исламабада. На этот раз он направился в сторону Музаффарабада, поближе к эпицентру землетрясения. Он двинулся по дороге, которая вела на восток от пакистанской столицы и шла через предгорья мимо идиллического летнего курорта Мурри. Сюда когда-то приезжали на отдых англичане, с удовольствием проводившие лето подальше от удушливой и влажной жары пенджабских долин. Сарфраз миновал несколько живописных ущелий и прибыл к мосту Кохала, который служит своеобразными воротами, ведущими к зеленым холмам Азад Кашмира. Он с удивлением заметил, что Frontier Works Organization (пакистанское ведомство, объединяющее военных и гражданских инженеров) открыла дорогу для проезда, расчистив ее от осыпавшихся во время многочисленных обвалов камней. Но когда Сарфраз добрался до Музаффарабада, стоящего у слияния рек Нилум и Джелам, он опять пережил потрясение при виде произведенных стихией разрушений. Это было чувство, похожее на то, что он испытал в долине Кагхан.

Почти все здания в городе пострадали: одни развалились на части, другие покосились, третьи пошли трещинами. По улицам и паркам бродили толпы лишившихся крова людей; среди них было много раненых взрослых и детей. Все новые повторные толчки не давали этим нечастным обрести хотя бы временный покой. Повсюду военные искали среди руин тела погибших и случайно выживших людей. Среди обломков копошились и обычные граждане, старавшиеся добыть хоть какую-то воду и продукты.

В первую ночь Сарфраз спал в спальном мешке на тротуаре у гостиницы «Аль-Аббас», которая возвышалась на скале высоко над рекой Нилум (со временем «грязная дюжина» даст этому отелю с находящимся в нем рестораном прозвище «Треснутый» – из-за большой трещины, которая эффектным зигзагом прошла по фасаду здания). На следующий день он осмотрелся в городе и позвонил мне по спутниковому телефону, чтобы рассказать об увиденном.


Появилось искушение обосноваться в Музаффарабаде и использовать его в качестве стартовой площадки для работы во всем регионе. Однако жителям административного центра и так повезло – вся гуманитарная помощь доставляется сюда и по большей части здесь же и оседает.

А ведь два с половиной миллиона кашмирцев, рассеянных по глухим деревням в долинах и на склонах холмов, пребывают фактически в полной изоляции от мира и остаются без всякой поддержки.

Мой друг рассказал мне обо всем этом и предложил продолжать разведку, двигаясь на северо-восток. Он хотел добраться до самых удаленных селений, расположенных в разных уголках узкого, растянувшегося почти на 250 километров ущелья, по которому течет река Нилум. Название реки и долины на местном наречии означает оттенок рубинов – их здесь добывали много лет назад. Также эта область некогда была одним из важнейших буддийских центров. Сейчас она считается чуть ли не самой изолированной и обособленной во всем Азад Кашмире: путешественников встречают негостеприимные отвесные скалы, да и частые индийские бомбардировки делают поездки в этот район весьма опасными. Но, по мнению Сарфраза, именно здесь нам стоило начинать работу. (Тогда мы еще не знали, что во время землетрясения погибло более 10 % от стосорокатысячного населения долины, и большинство этих жертв составляли школьники.)

Я согласился с Сарфразом и пожелал ему удачи.


Для путешествия в Азад Кашмир Сарфраз нанял машину. Однако, оценив состояние дороги за пределами Музаффарабада, он отослал водителя обратно в Исламабад, а сам пошел пешком. В рюкзаке у него лежало несколько бутылок воды, спальный мешок и упаковка соленых крекеров. Дорога через долину Нилум в десятках мест была перекрыта обвалами, а кое-где были видны даже огромные скалы, упавшие в реку во время подземных толчков.

Сарфраз пробирался через грязь и горы камней и встречал по пути людей, многие из которых рассказывали ему о том, что с ними приключилось. Все эти истории были трагическими. Каждый, с кем он сталкивался, потерял во время катаклизма как минимум одного близкого родственника (а как правило, больше, чем одного). Находившиеся во время землетрясения в домах и при этом уцелевшие считали себя счастливчиками, хотя все их имущество погибло. Люди передвигались с трудом, среди них было много раненых, их одежда была покрыта пылью и запятнана кровью. Мужчины и женщины либо несли детей за спиной, либо сажали их в деревянные тележки, которые толкали перед собой. Сарфраз, имевший собственный спальный мешок и пачку печенья, казался богачом, путешествующим с большим комфортом.

Той ночью он устроился на ночлег под разбитым грузовиком и позвонил мне. «На дороге полно пострадавших: они бредут в никуда и плачут, им не хватает еды, – сообщил он. – Кругом такой ужас! Когда темнеет и меня никто не видит, я сам реву».

Обычно после подобных природных бедствий в обществе воцаряется хаос, и первейшей задачей властей становится его преодоление и наведение порядка в стране. Но в Азад Кашмире во вторую неделю октября все было наоборот: чем дальше, тем больше осложнялась ситуация и тем менее организованно действовали люди. В первые двое суток после катастрофы обе трассы, которые ведут из Исламабада на север, в пострадавшие долины, заполонили самые разные транспортные средства. Здесь были не только машины, но и велосипеды, ослики, рикши. Многие жители Пакистана устремились в Кашмир на поиски своих родственников. Со всей страны в зону бедствия также хлынули добровольцы, движимые благими намерениями помочь жертвам землетрясения. Но в результате те немногочисленные участки дороги, которые не были завалены камнями, оказались блокированными из-за пробок. В какой-то момент военные пригнали бульдозеры, и те смели часть транспорта на обочину, чтобы хоть как-то восстановить движение.

Поток прибывающей в страну гуманитарной помощи также доставлял немало хлопот. Международным организациям требовалась поддержка: им нужны были внедорожники, полевые кухни, генераторы, вода, средства связи и многое, многое другое. Чтобы организовать доступ гуманитарных грузов и медпомощи в зону бедствия, были открыты пять пропускных пунктов вдоль Контрольной линии между Индией и Пакистаном, но иностранных групп прибывало все больше, и вскоре стало ясно, что и здесь тоже образуются пробки. Спустя десять дней со дня первых подземных толчков правительственные силы по-прежнему не добрались более чем до 20 % пострадавших областей. Еще спустя две недели эксперты Всемирной продовольственной программы ООН подсчитали, что около пятисот тысяч человек до сих по не получили никакой помощи.

В середине ноября, на пороге зимы, более миллиона человек продолжали жить в горах, не имея ни домов, ни запасов продовольствия.

По мере того как Сарфраз двигался на север сначала от Музаффарабада в Патику, а оттуда к деревне Нусада, он видел, что оползни не только вывели из строя дороги, но и полностью разрушили множество поселений. Например, в пятнадцати километрах от Музаффарабада находился лагерь беженцев Камсар, в котором с 1992 года жило около тысячи мусульман, покинувших подконтрольную Индии часть Кашмира. Лагерь располагался на узком плато на высоте шестисот метров над рекой Нилум. Во время землетрясения часть плато обвалилась в реку, унеся с собой жизни более чем трехсот человек. Строения, стоявшие на оставшейся «висеть» скальной площадке, были разрушены, а выжившие семьсот обитателей поселения лишились крова.


Спустя три дня после отъезда из Музаффарабада Сарфраз прибыл в деревню Нусери. В ней были разрушены абсолютно все дома, а завернувшиеся в грязные коврики жители ходили по улицам потерянные, все еще не в состоянии осознать, что же произошло. Ни у кого не было ни малейшего представления о том, где и как начинать заново «строить» новую жизнь.

В тринадцати километрах оттуда, в крошечном поселке Пакрат, Сарфраз встретил женщину по имени Алима. У нее погибли муж и двое детей. Она сидела на корточках на деревянном каркасе кровати, стоявшем прямо под открытым небом, и смотрела пустыми глазами на возвышающуюся перед ней кипу бумаг. Это были бланки, которые ей нужно было заполнить, чтобы получить компенсацию от государства. Алима не могла с этим справиться не только потому, что была убита горем. Она была неграмотна.

«Я попросила фауджи хавилдара (сержанта) помочь мне, – сетовала она. – Но он дал мне лишь вот эту бумагу, а когда я пожаловалась, что голодна, то велел мне убираться, иначе он побьет меня палкой. А этими бланками даже собаку не накормишь».

Беды, выпавшие на долю этой женщины, потрясли Сарфраза. Она была не в состоянии указать ни место своего рождения, ни возраст, ни номер паспорта, а ведь все это требовалось для заполнения документов. Страдания, боль и отчаяние, царившие кругом, переходили все разумные пределы.

«Как же этой женщине жить дальше?! – кричал Сарфраз тем же вечером в телефонную трубку. – Куда ни посмотришь, везде трупы, а те, кто не умер, все равно выглядят как мертвецы. Это слишком! Никто ничего не понимает; никто не знает, что делать!»

Сарфраз, человек стойкий и много повидавший, с трудом выносил ужасы, свидетелем которых ему довелось стать в Азад Кашмире. Каждый вечер он докладывал мне все новые печальные подробности. Везде царил хаос, со всех точек зрения, во всех сферах ситуация казалась отчаянной.

* * *

Мало что радовало в сообщениях Сарфраза. И все же иногда приходили и хорошие вести. Так, очень отрадно было слышать о работе организации Operation Lifeline. Это международное объединение занималось доставкой предметов первой необходимости с помощью вертолетов в самые глухие городки и деревни Азад Кашмира. В их парке было несколько машин, предоставленных Англией и Германией, а также старые советские «Ми-17», бывшие на вооружении у пакистанской армии. Однако наибольшую роль играли 14 американских военно-транспортных «Чинуков», пилотируемых летчиками из подразделения армейского резерва, базирующегося в городе Олас, штат Канзас. Эти вертолеты, равно как и двести человек летного и технического состава, были безвестными героями всей спасательной кампании.

«Чинуки» прибыли в зону бедствия из Афганистана через два дня после землетрясения. Вначале они переправляли в пострадавшие районы тяжелую технику – бульдозеры, грузовики и прочее оборудование, необходимое для восстановления дорог. На обратном пути они эвакуировали раненых и доставляли их в районные центры для оказания помощи. Позже они стали перевозить в зону бедствия товары первой необходимости – палатки, строительные материалы, медикаменты, муку, цемент, детское питание. Как-то раз даже привезли партию швейных машинок. В первые три месяца после землетрясения они транспортировали 6000 тонн груза – это рекордный показатель во всей истории вертолетных перевозок. Вертолеты и их экипажи буквально спасли жизнь полумиллиону человек, которые без подобной поддержки не пережили бы зиму. Вертолеты добирались во все более дальние и недоступные уголки страны, а слава их росла. Вскоре любимой игрушкой у детей Азад Кашмира стали маленькие пластмассовые вертолетики. Все любили пилотов, им всегда махали руками, приветствовали криками. И, конечно, навстречу им всегда бежали толпы детей. Сарфраз беседовал с некоторыми летчиками. Те, кто служил в Ираке, были удивлены, что в Пакистане их так тепло принимают. Впоследствии многие члены этих экипажей будут вспоминать о проведенных в Кашмире неделях как о лучшем времени во всей своей военной карьере.

Итак, вертолеты доставляли в труднодоступные области тяжелую технику, что позволило постепенно разгрести завалы на дорогах. Власти кое-как справились с пробками, и со временем проехать в горные деревни стало возможным. В середине октября Сарфраз доложил, что Музаффарабад превратился в штаб-квартиру всех спасательных операций и мер по восстановлению систем жизнеобеспечения. Сюда прибыли крупные международные организации ЮНИСЕФ, Общества Красного Креста и Красного Полумесяца, «Оксфам», CARE (международная неправительственная организация по борьбе с бедностью. – Ред.) и десяток других. Они поставили повсюду спутниковые тарелки, наладили работу компьютерных серверов, начали доставлять гуманитарные грузы. Но за пределы города иностранная помощь практически не проникала. Создавался недопустимый перекос в ее распространении. Так, к примеру, Сарфраз насчитал в Музаффарабаде шесть стоящих рядом полевых госпиталей. У каждого имелся свой генератор и оборудованная операционная. А в пригороде, всего в пятнадцати километрах от центра, не было абсолютно ничего. Через полгода, а то и через год после бедствия жители многих деревень жаловались, что так и не получили никакой поддержки.

Еще одной проблемой стала бессистемность в распределении ресурсов. В первые недели после катастрофы раздача привезенных летчиками товаров практически никак не была организована. Когда вертолет шел на посадку в долине, люди слышали звук его приближения, и все, кто мог бегать, со всех ног неслись к месту приземления. Часто вещи доставались первым прибывшим, а не самым нуждающимся. А иногда прямо у борта разыгрывались некрасивые сцены. В некоторых местах вдруг буквально «из воздуха» (спасибо летчикам!) «материализовывался» полностью оборудованный лагерь беженцев – палатки, одежда, продукты питания в изобилии… И пострадавшие бросались туда, чтобы скорее схватить все, что можно. Неделей позже подобное же «чудо» происходило в другом районе, и снова то же самое: кто не успел, тот опоздал. Увы, многие местные жители в эту тяжелую годину руководствовались простым правилом «каждый сам за себя». Вот так и выходило, что одни получали много, а другие – ничего.


К концу октября Сарфраз начал также замечать странное несоответствие между той помощью, которая прибывала, и тем, что на самом деле было необходимо людям. Так, скажем, производители туристических товаров из США прислали большое количество современных и дорогих альпинистских палаток, сделанных из синтетического, легко воспламеняющегося материала. Когда похолодало, в них заселились семьи, которые использовали в качестве источника света лишь свечи, а еду готовили на кострах прямо у входа в свое временное жилище. В результате огонь перекидывался на палатку. Несколько раз это вызывало большие пожары и даже привело к нескольким трагическим смертям, в том числе и среди детей. Старомодные и тяжелые брезентовые палатки оказались в условиях Кашмира более надежными и безопасными.

На фоне общей нескоординированности резко выделились положительные примеры продуманного отношения к предоставлению помощи. К примеру, очень полезными оказались переданные турецким правительством «наборы для восстановления домов». Турки предварительно посоветовались с беженцами и узнали, чего им больше всего не хватает. В результате они решили, что полезно будет передать пострадавшим наборы, в которые входили молотки, гвозди, ломы, лопаты, пилы, проволока, листы нержавейки. Все это было закуплено на выделенные Турцией средства прямо в Пакистане. Эти строительные материалы и инструменты позволяли людям самим соорудить временное жилье прямо на развалинах своей деревни. В этом случае им не приходилось уезжать с насиженного места или отправляться в лагерь беженцев.

Когда я потом спрашивал жертв землетрясения в Азад Кашмире, что больше всего помогло им в налаживании жизни, многие уверенно отвечали – открытие дорог и турецкие строительные наборы.

Как-то раз в ноябре того же года Сарфраз наблюдал впечатляющую сцену. Женщины собирали огромные кучи присланной со всего света одежды – дорогие непромокаемые куртки, брюки и детские вещи – и бросали их в костер, который нужно было поддерживать, чтобы подогреть воду или приготовить еду. Оказалось, что в поселке катастрофически не хватало топлива: поставки керосина и пропана были нерегулярными, и чтобы кормить семью, приходилось «скармливать огню» все, включая продукцию эксклюзивных марок The North Face, Patagonia и Mountain Hardwear.

Одежда использовалась и иначе. Как-то Сарфраз прислал мне по электронной почте фотографию овцы, пасущейся на склоне холма. Животное было закутано в пуховик. Особенно заботливо была «упакована» его задняя часть.

Стало понятно, что пострадавшим необходимы материалы, чтобы построить хоть какие-то укрытия для скота. Никто не спросил людей, что им нужно, поэтому им пришлось проявить изобретательность. Само желание помочь достойно всяческого поощрения, но только представьте, что подумал бы пожертвовавший этот пуховик благотворитель, если бы увидел, как используется его подарок. Эта фотография демонстрирует, что без должной координации «дождь» гуманитарной помощи может пролиться впустую.

Общий хаос и неорганизованность нередко вызывали у людей горькую иронию и острое разочарование. В одну из поездок Сарфраз встретился с полицейским из Музаффарабада, потерявшим во время землетрясения отца. Курбан Али Шах, так звали этого офицера, продемонстрировал моему другу целую пачку визитных карточек, которые оставили ему разные люди и даже целые группы, побывавшие в городе за последние недели. Помощь пообещали и доктор из Китая, и немецкий архитектор – «специалист по работе в чрезвычайных ситуациях», и многие другие. Но никто из них не попытался связаться с Курбаном еще раз. От них осталась лишь коллекция визиток.

Очень часто международный интерес к трагедии не приносил никаких плодов, и это вызывало у кашмирцев возмущение и ощущение, что их предали и бросили. Так, история разбора завалов в школе «Гунди Пиран» привлекла внимание многих иностранных средств массовой информации. Учителя рассказывали потом, что к ним на вертолетах и автомобилях прибывали съемочные группы телеканалов из Англии, Франции, Германии, США, Японии, репортеры с различных радиостанций, из газет и журналов. Некоторые журналисты были крайне раздосадованы тем, что директор Саида Шабир не разрешила им интервьюировать некоторых учителей и учениц, чтобы лишний раз не бередить их душевные раны. Несколько месяцев спустя Шабир вообще запретила посторонним любой доступ в школу. Ведь, несмотря на большое количество публикаций, школа, по ее словам, не получила совершенно никакой поддержки – ни единого кирпича, ни единой ручки – ни от благотворителей, ни от пакистанских властей. Никто даже не помог оплатить похороны семи девочек, чьи извлеченные из-под завалов тела не забрали родственники (по-видимому, все их близкие тоже погибли).

В конце концов Шаукат Али и еще несколько учителей сами вырыли могилы и погребли учениц во дворе разрушенной школы.

* * *

К сожалению, одними из самых организованных и отзывчивых помощников, пришедших на выручку пострадавшим, оказались исламистские объединения. В первые три дня после землетрясения Айман аль-Завахири, второй человек «Аль-Каиды», записал видеообращение, в котором обратился ко всему мусульманскому миру с призывом поддержать жертв стихии. «Я прошу всех мусульман и исламские гуманитарные организации как можно скорее направить силы и средства в Пакистан. Мы не должны бросать в беде наших братьев. Не дадим злокозненным американцам и в этот раз помешать выполнению нашей миссии!» Этот клич был услышан.

Молодые и энергичные сторонники джихада первыми появились на месте катастрофы. Они часто оказывались в пострадавших районах раньше пакистанских военных и международных спасательных групп.

По свидетельству Ахмеда Рашида, автора книги «Нисхождение в хаос» и одного из самых уважаемых независимых журналистов, пишущих об Афганистане и Пакистане, семнадцать экстремистских группировок, входящих в составленный ООН список террористических организаций или запрещенных пакистанскими властями, активизировали свою деятельность под видом исламских некоммерческих объединений. Они участвовали в сложных спасательных операциях, доставляли гуманитарные грузы и обеспечивали медицинскую помощь нуждающимся и делали это быстрее и эффективнее, чем другие.

Одной из первых в лежащем в руинах Кашмире активизировалась «Джамаат-уд-Дава», политическое крыло радикальной террористической организации «Лашкар-и-Тайба», базирующейся в Пакистане. Именно эти сторонники талибов несколькими годами позже, в ноябре 2008-го, устроят ряд страшных терактов в Бомбее, унесших жизни ста семидесяти трех мирных жителей. «Гуманитарную операцию» тщательно проводила также ультраконсервативная «Джамаат-и-Ислами». А фонд этой организации, известный под названием «Аль-Хидмат», сначала развернул несколько базовых лагерей в пострадавших городах, а затем быстро стал проникать в отдаленные районы, где не было автомобильных дорог. Недалеко от штаб-квартиры «Джамаат-и-Ислами» в Музаффарабаде находился лагерь, спонсируемый трастовой компанией «Аль Рашид». Ее основатель, доктор Амир Азиз, получивший образование в Англии хирург-ортопед, был личным врачом многих руководителей «Аль-Каиды», включая Усаму бен Ладена.

Среди безвластия и отчаянных попыток обеспечить самые простые бытовые удобства, суеты вокруг устройства палаточных городков, а также доставки продовольствия и медикаментов мало кто из сотрудников западных гуманитарных служб думал о восстановлении школ. Однако фундаменталисты, налаживавшие свою работу в Кашмире, прекрасно знали по опыту прошлых лет, какие возможности открывают подобные обстоятельства для «промывания мозгов». Еще зимой 1989 года, когда советские войска покинули Афганистан и страна пыталась встать на ноги после многолетней войны, власти Саудовской Аравии спонсировали создание тысяч афганских консервативных медресе. Программа обучения в этих религиозных школах, в которые принимали только мальчиков, ограничивалась преподаванием исламских законов в их жесткой, экстремистской интерпретации. В 1990-х около 80 000 мальчишек, прошедших подготовку в этих учебных заведениях, влились в ряды движения талибан. И теперь исламисты готовили почву для такого же рода работы в районах землетрясения. Через год здесь появится много лагерей беженцев, в которых боевики будут активно «взращивать» своих новых последователей.

В одном из лагерей в Музаффарабаде большой навес, в котором пострадавшим ежедневно выдавали продукты, находился прямо напротив огромной палатки, где размещалось медресе. Здесь юношам подробно растолковывали, что такое джихад. Многие родители были недовольны тем, что их сыновья посещают подобные «курсы». Но «преподаватели» предоставили им кров, еду и медпомощь, поэтому приходилось терпеть.

Соединение гуманитарной помощи с пропагандой определенной идеологии всегда было перспективным ходом. К нему прибегли фундаменталисты и позже, через несколько лет, когда два миллиона мирных жителей Пакистана были переселены из долины Сват в связи с боевыми операциями, проводившимися там пакистанской армией против талибов. (К лету 2009 года под видом помощи исламисты таким же образом начали подогревать антизападные настроения в созданном ими лагере для беженцев из долины.)

Меня всегда волновала неспособность (или нежелание) Запада понять одну простую вещь: создание обычных светских школ, в которых дети могут получить нормальное общее образование без всяких крайностей, – самый недорогой и эффективный способ борьбы с насаждаемыми исламистами идеями.

Американское правительство так до конца и не осознало важность этой работы, но ИЦА всегда ставил ее во главу угла и тогда, осенью и зимой 2005 года, послав Сарфраза в Азад Кашмир на разведку, тоже следовал этому принципу.


В январе Сарфразу удалось добыть несколько палаток ЮНИСЕФ с военных складов в Балакоте и Музаффарабаде. Он переправил их в самые глухие деревни долины Нилум, такие как Нусери, Пакрат и Бехди, а затем он занялся поиском руководителей (так сказать, кураторов) проекта – энергичных и стойких людей, сохраняющих жизнелюбие даже в таких трагических обстоятельствах. С их помощью ему удалось найти учителей, договориться о регулярной оплате их труда, а затем начать потихоньку собирать вокруг этой инициативной группы родителей и детей, чтобы вскоре открыть школу.

Через несколько месяцев Сарфраз устроил уже более десятка таких маленьких палаточных школ в районах, куда не добирались ни благотворительные, ни правительственные организации. Понятно, что когда вокруг полная разруха и хаос, это казалось каплей в море. Но все сотрудники Института Центральной Азии всегда верили в важность и перспективность малых инициатив. На фоне общей картины наши школы казались незначительным свершением, но для людей в горных селениях они были лучом света, источником надежды.

В разрушенном Кашмире той осенью это было главным, ради чего стоило выпить три чашки чая.

* * *

Тем временем я, находясь в Монтане, тоже не прохлаждался. Сразу после землетрясения на наш маленький, состоящий из двух комнат офис в Боузмене обрушилось множество звонков, а также писем – электронных и обычных. Люди присылали пожертвования. Многие обращавшиеся к нам были уверены, что у ИЦА есть возможности и связи, чтобы немедленно передать их помощь в зону бедствия. Они считали, что мы должны начать действовать незамедлительно.

Но, по правде говоря, я на тот момент еще не понимал, что Институт Центральной Азии должен делать в подобных обстоятельствах. Для того Сарфраз и совершил несколько предварительных командировок в Азад Кашмир, чтобы сперва собрать информацию, которая поможет принять правильное решение и разумно распределить средства. Я сообщал об этом связывавшимся со мной людям, но им не нравился мой последовательный и прагматичный подход. В течение октября жертвователи завалили весь наш офис палатками, одеждой и всякой утварью. Каждая посылка сопровождалась прямой или завуалированной просьбой, чтобы мы срочно отправили этот груз и вообще сделали хоть что-то, чтобы облегчить участь попавших в беду пакистанцев.


Нам также переводили и деньги, и за неделю до Дня благодарения собралось более 160 000 долларов, которые можно было потратить на образовательные цели.

А я сидел в подвале в Боузмене и слушал рассказы Сарфраза о человеческих трагедиях, о появляющихся среди руин медресе и обо всем остальном, чему он был свидетелем. При этом меня охватывало острое чувство вины: почему я здесь, а не там, на передовой? Я просыпался в два часа ночи с мыслью о беженцах и уже не мог заснуть. Я вставал в полпятого, ехал в спортзал, где занимался вместе с Джефом Макмилланом, моим тренером и другом, который часто навещает Тару и детей во время моих отлучек. Но напряженные тренировки тоже не улучшали настроения. Меня захватила навязчивая идея, что я ничего не делаю, хотя должен бы. Наконец Тара, всегда понимавшая меня лучше всех, решилась сделать первый шаг.

«Поедем поужинаем вместе, – сказала она. – Нам надо поговорить».

Когда мы сели за столик, жена напрямую заявила: «Дорогой, если ты сейчас не уедешь, ты и сам потеряешь рассудок, и сведешь с ума всех нас. Сегодня же вечером начнешь собираться. Тебе пора заняться тем, что у тебя получается лучше всего. Это – твое призвание. А мы все будем ждать тебя».

Время для отъезда было совсем неподходящим. Не за горами праздники и детские каникулы. И я, и Тара, знали, что если я отправлюсь в Кашмир, то, скорее всего, не смогу вернуться к Рождеству. Принять такое решение было нелегко, но за меня его приняла моя жена – мой лучший друг. Она осознавала: физически я дома, но мои мысли далеко. Чтобы потом по-настоящему быть рядом с близкими, мне сейчас нужно покинуть их.

Утром в День благодарения я направился в аэропорт.

Глава 9

Парты Фарзаны

Однажды среди руин раздались голоса, и мы вдруг увидели импровизированную школу… Сквозь трещины в стенах проникали лучи солнца. Дети повернули головы, они смотрели на нас и улыбались.

Колин Таброн. «Тень Шелкового пути»

В течение следующих шести недель то мы с Сарфразом, то мои пакистанские сотрудники из «грязной дюжины» регулярно проникали в самые глухие уголки долины Нилум. Иногда мы путешествовали на перекладных, пару раз ездили на ослах, но чаще всего просто добирались до нужного места пешком. Питались крекерами и быстро завариваемой лапшой, пили речную воду, предварительно растворив в ней таблетки йода, спали под разбитыми машинами прямо у дороги или под брезентовым тентом. Когда мы ездили вдвоем с Сарфразом, то дошли до пределов аскетизма, хотя мы и раньше не особенно баловали себя в поездках. Но сейчас ночной сон занимал не более трех часов, и мы поддерживали себя в форме, глотая ибупрофен пригоршнями и выпивая литры чая. Время от времени я звонил Таре, но ужасы, которые я наблюдал повсюду, заслоняли все другие эмоции, так что просто не было сил скучать по дому.

Вскоре я понял, что Сарфраз вовсе не преувеличивал масштабы катастрофы. Даже спустя два месяца после землетрясения пропавшими без вести числились тысячи людей. Может, кто-то из них погиб, а кто-то был ранен? Кто-то добрался до лагеря беженцев или отправился к родственникам в другую область? Власти не могли подсчитать потери не только потому, что поисковые бригады все еще продолжали извлекать неопознанные тела из-под завалов, но и из-за того, что люди постоянно мигрировали.

По дорогам бродили группы мужчин, как правило, земляков, которые искали пункты раздачи гуманитарной помощи или место, где найдется еда и кров для них и их родственников и соседей. Обнаружив хорошо оборудованный лагерь, они селились в нем, а затем отправляли посыльного в свою разрушенную деревню. Вскоре практически все ее жители присоединялись к ним. Эти места сбора пострадавших напоминали мне афганские лагеря беженцев прямо рядом с пакистанской границей – антисанитария, отсутствие канализации и нехватка питьевой воды. Ночью людям было трудно заснуть в забитых до отказа палатках, а днем жители лагеря слонялись без дела.

Иногда такие палаточные городки исчезали так же внезапно, как появлялись: запасы кончались, и скитальцы снова выходили на дорогу в поисках пристанища. Бывало, что у лагеря оказывался более стабильный источник жизнеобеспечения, так что вокруг него начинало постепенно образовываться нечто вроде постоянного поселения.

В таких случаях люди находили себе какую-то черную работу и вместо навесов из брезента и пластика сооружали импровизированные жилища из обломков стройматериалов.

Мы стремились посещать именно те места, где беженцы пытаются основательно обустроиться. Расспрашивая обитателей лагерей, из какой деревни они родом и сколько было в их районе детей, я интересовался также, уцелела ли школа. Ответ на последний вопрос всегда был отрицательным.

Все школы в пятидесяти или шестидесяти деревнях долины Нилум были полностью разрушены. Возможно, где-то были исключения из этого правила, но мы о них так и не узнали.

В каждой школе этого региона училось по 150–600 ребят. Почти всегда оказывалось, что от трети до половины из них погибли. Чаще всего причиной тому становилось обрушение плохо построенных или ветхих зданий. Подрядчики, строившие по государственному заказу, пытались сэкономить и клали кровельные балки на расстоянии метра и более друг от друга (а положено – не больше 70 сантиметров). В других случаях они замешивали раствор в неправильной пропорции – соотношение песка и цемента должно составлять 6:1, а они делали 10:1. Кто-то урезал расходы на бетон, а кто-то отказывался от использования двойных листов металла, повышающих прочность крыши.

В результате здание разваливалось, причем происходило это по одному из двух сценариев: либо ломалась кровля и обломки падали прямо детям на голову, либо трескались стены, а крыша падала целиком. В последнем случае нередко погибали все, кто оказался в помещении. В маленькой деревушке Нусада таким образом заживо были погребены 198 учеников. Тремя годами позже, в 2009 году, огромный кусок бетона так и лежал в том же месте на склоне холма, где когда-то стояла школа. Он по сей день служит памятником над общей могилой детей из Нусады.

У властей и неправительственных организаций редко доходили руки до того, чтобы обеспечить обитателей отдаленных районов продовольствием и лекарствами, что уж говорить о восстановлении системы образования. Хотя в некоторых местах пакистанские военные ставили большие палатки и объявляли, что здесь будет местная школа. Однако такой подход к делу не работал. В лежащих в руинах окрестных деревнях нужно было еще как следует поискать тех, кто сможет преподавать, а затем предоставить этим людям учебные материалы и зарплату. В местах, где мы побывали и где приложили собственные усилия для налаживания учебы, палаточные школы Сарфраза были единственными по-настоящему действующими учебными заведениями.


Весь декабрь и часть января мы ездили по деревням, где открылись наши школы, чтобы выяснить, какая поддержка им необходима для продолжения бесперебойной работы. Там, где Сарфраз еще не был, начинали работу с нуля. В некоторых местах ничего не клеилось или поначалу выходило вовсе не так, как задумывали.

Главной задачей было найти одного или двух преданных делу педагогов, вокруг которых и выстраивался весь учебный процесс. Если детей, приходящихся на одного учителя, набиралось более сотни, мы организовывали посменные занятия, скажем, два «захода» по три-четыре часа каждый. Одна смена – для мальчиков, другая – для девочек. При этом предполагалось, что старшие ребята помогают заниматься младшим. Трудность была еще и в том, что люди все время приезжали и уезжали. В один день в школу могло явиться двести детей, а в другой – четыреста. Так же непредсказуемо мигрировали и учителя, по мере сил пытавшиеся наладить свою жизнь.

Конечно, эти школы были далеки от идеала. Но вряд ли мы или кто-то другой мог бы сделать больше, учитывая условия работы. Средств у нас было мало, а также не хватало людей, которые могли бы регулярно инспектировать дальние точки, поэтому вполне понятно, что первые месяцы после катастрофы мы не очень внимательно следили за судьбой каждого проекта. Тем не менее в ту зиму 2005/06 года кто-то из наших пакистанских сотрудников все же посещал палаточные школы примерно раз в одну-две недели: привозил зарплату учителям, знакомился с успеваемостью учеников и организовывал доставку необходимых принадлежностей. В отсутствие государственной поддержки и помощи от международных благотворительных организаций мы могли сделать очень немного для жителей этих районов. Но все же наш труд оказывался очень важным звеном в восстановлении нормальной жизни и принимался с благодарностью и энтузиазмом.

В горных поселках в самые суровые зимние месяцы учебу часто отменяют, но в тот год некоторые самоотверженные учителя продолжали работать и в мороз, чтобы ребята не отстали от программы, которую проходят их сверстники в других областях страны.

В деревнях нам с гордостью рассказывали об этом. Иногда в обед родители приносили в школу чай и лепешки, а потом садились сзади и следили за ходом урока, готовые помочь, если только это понадобится.

Постепенно прием, оказываемый нам в новых местах, стал теплее. Медленно, но верно по Азад Кашмиру распространялся слух о странной парочке – исмаилите с перебитой рукой из долины Чарпурсон и его приятеле-американце в забрызганном грязью шальвар-камизе, необъятных размеров и с медвежьей походкой. Постепенно у нас в этом регионе стали появляться прочные связи.

Мы с Сарфразом никогда не выдавали себя за представителей организаций, оказывающих экстренную помощь пострадавшим. Но при этом люди знали, что мы хотим быть им полезными. Особенно ценили это в местах, куда никто, кроме, пожалуй, экипажей «Чинуков», не добирался. Но еще более важным для кашмирцев, думаю, было то, что везде мы первым делом обращались за советом к старейшинам. Мы часто консультировались с родителями школьников, пытаясь выяснить, что именно им необходимо. Мы протягивали руку жертвам бедствия, но, приходя в любую деревню, прежде всего просили, чтобы местные жители сами стали нашими учителями и подсказали, что нам делать. Неудивительно, что вскоре мы с Сарфразом получили еще один важный урок. Он был сродни тому, что преподал мне много лет назад Хаджи Али, седобородый вождь деревни Корфе.

Стоит найти время для того, чтобы спокойно и внимательно выслушать людей. Особенно когда говорят дети. В награду за терпение и внимание тебе откроются потрясающие вещи.

* * *

Фарзана – красивая девушка-девятиклассница с темно-карими глазами и густыми бровями, жила в деревне Нусери. Ее биография была полна трагических потерь, как, впрочем, и судьбы всех выживших в катастрофе детей из этого поселения, в котором до землетрясения было около 1500 жителей. Более трети из них погибло, и почти ни одно здание не устояло.

Мать Фарзаны, Джамилю Хатуун, а также двенадцатилетнего брата Набиля убила обвалившаяся крыша дома. В трех с небольшим километрах от деревни находилась местная школа для девочек, где училась тринадцатилетняя сестра Фарзаны – Сидра. Она стала одной из сорока семи жертв обрушившейся постройки. В семье кроме нашей героини выжили лишь отец Нур Хуссейн, отставной военный, а также ее трехлетняя сестра Курат.

В первые недели после бедствия горевать было некогда. Нусери оказалась отрезанной от источников питьевой воды, а это значило, что ежедневно Фарзана вместе с другими женщинами должна была проходить пешком три километра, спускаться почти на километр вниз к реке, а затем забираться по крутому склону обратно, неся двадцатилитровые канистры, наполненные водой. Тем временем Нур Хусейн каждое утро отправлялся в шестичасовое пешее путешествие – именно столько у него занимал путь до ближайшей военной части и обратно. Там ему выдавали ежедневный паек на всю семью: муку, немного растительного масла, соль и чай.

Когда мы с Сарфразом приехали в Нусери, дети должны были быть на занятиях в палаточной школе, работу которой мой друг наладил в один из предыдущих визитов. Однако посещаемость здесь была невысокой. Мы видели, что дети бегают по улицам, но идти на уроки они почему-то не собирались, даже, казалось, не желали подходить близко к палатке. Никто не мог объяснить причины такого поведения, пока в один прекрасный день я случайно не выяснил это. В то утро я сидел на полу в школе и разговаривал с учителями и немногочисленными пришедшими детьми, включая Фарзану.

Надо сказать, что перед отъездом из Боузмена моя жена-психотерапевт, часто работающая с пережившими тяжелые потрясения женщинами, дала мне совет. Тара сказала, что выживших в землетрясении детей обязательно нужно подталкивать к тому, чтобы они выплескивали свои чувства, причем любыми способами – рассказывали о них, рисовали картинки и даже пели. Горю надо дать выход, только тогда начнется процесс исцеления. И вот, болтая с детьми в тот день, я решился спросить: «Может, кто-то хочет поговорить о землетрясении?» В ответ – мертвая тишина. Некоторые дети мрачно исподлобья смотрели на меня. Одна из девочек выбежала из палатки, села у входа и заплакала, вытирая слезы дупатой (платком, которым покрывают голову).

«Да, ты зашел слишком далеко, Грег, – подумал я, – но назад пути нет».

И вдруг из дальнего угла раздался голос, низкий и спокойный. Это была Фарзана, за спиной у которой, обняв ее, сидела маленькая Курат.

«Давайте я скажу за всех», – произнесла она.

Снова повисла пауза: некоторые пересели поближе, девочка у входа потихоньку вернулась в палатку.

«Бисмалла ир-рахман ир-рахим, – начала Фарзана. – Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Всем нам тяжело вспоминать это. Каямат – это черный день, который хотелось бы забыть. Простите, нам действительно больно об этом говорить».

Дальше она принялась описывать во всех страшных подробностях то, как все случилось. Время от времени ей приходилось прерывать рассказ, чтобы собраться с духом и не расплакаться. Иногда кто-то из учеников тихо вставлял свое слово.

«У нас только начался первый урок, когда вдруг по долине прошел странный рокот, похожий на рык огромного льва. Потом на несколько секунд все затихло, а вслед за этим начало сильно трясти, как будто старик со всей силы раскачивает у самого основания молодое абрикосовое дерево. Через минуту снова все стихло, а потом зашатались горы: по ним прошла зыбь, как волна по воде». Сидящие вокруг дети закивали головами.

В этот момент, как говорила Фарзана, здания начали рушиться. Первыми разваливались стены, а затем падали крыши. На головы людей посыпались груды бетона и дерева. Поднялись клубы пыли, закрывшие солнце, и стало почти темно. Потом раздались вопли ужаса. Также слышны были крики родителей, которые бежали с холма, где находилась деревня, чтобы отыскать своих детей. В считаные минуты нашлись лопаты и мотыги, и с их помощью начали раскапывать завалы. Теперь уже воплей не было слышно – лишь стоны и плач. А воздух по-прежнему был густым от пыли.

Рассказ Фарзаны был удивительно живым, наполненным мельчайшими деталями. Но что-то было не только в самих ее словах, но и в манере говорить. Мысли и чувства, волновавшие ее, как бы отражались на ее лице, сменяли друг друга. И я вдруг подумал, что она сможет объяснить, почему дети не приходят на занятия. Когда она завершила повествование, я спросил ее об этом.

«Дети боятся идти в школу, потому что в палатках нет парт», – невозмутимо и уверенно сказал девочка.

Интересный поворот, но все же странный. На востоке во многих домах нет стульев, и людей совершенно не смущает необходимость сидеть на полу. В ряде школ Пакистана и Афганистана ученики сидят именно так, скрестив ноги и глядя на стоящего у доски учителя. Отсутствие столов казалось странной мотивацией для того, чтобы не посещать уроки.

«А почему так важны парты?» – спросил я.

«Потому что они дают детям чувство защищенности, – пояснила Фарзана. – К тому же когда они стоят в палатке, она больше похожа на настоящую школу».

В этом был резон. Я кивнул, но она еще не закончила: «И даже если приходится заниматься на улице, все равно стоит поставить парты. Только тогда ребята вернутся к учебе».

Просто мистика какая-то! Но серьезность Фарзаны и ее прямота вызывали доверие. Так что следующим утром мы с Сарфразом отправились на развалины женской школы и выкопали несколько десятков сломанных парт. Уже днем мы собрали бригаду мужчин и заплатили им за то, чтобы они их починили. Новость о ремонте столов для школьников быстро распространилась по деревне. Через несколько часов мы установили парты в палатке, и туда прибежало множество детей.

Фарзана точно уловила, что наличие парт для детей было знаком, что хотя бы в этом помещении царит порядок, стабильность, что здесь восстановлена нормальная обстановка. Таким образом покой возвращался и в их жизнь. В их разрушенном мире, где все перевернулось с ног на голову, и даже почва в буквальном смысле уходила из-под ног, стол был символом надежности и основательности. На него «можно было положиться».

Так началась операция «Школьная парта».

Получив подсказку от девятиклассницы, мы стали везде, где возможно, собирать сломанную мебель. В течение следующей недели собранная нами команда плотников возвратила к жизни около восьмисот парт для всех палаточных школ этого района. Но это еще не все. Другие организации в Балакоте и Музаффарабаде прослышали про предложение Фарзаны, и вскоре все школы в долине Нилум были укомплектованы столами. С этого момента наличие парт стало обязательным для любой палаточной школы в Азад Кашмире.

Конечно, для преодоления столь глобального кризиса, постигшего Кашмир, восстановление парт было делом малозначимым. Однако оно стало маленьким шагом вперед в ситуации, когда ничего не клеилось. И, что еще более важно, инициатива в данном случае исходила от самих детей, высказавших свои пожелания устами Фарзаны.

Но вскоре я осознал, что не только кашмирским детям есть, что сообщить нам.

* * *

В середине января мне пришлось расстаться с Сарфразом и вернуться домой в Монтану. Ужасно не хотелось покидать зону землетрясения, но это было необходимо. В США шла кампания по продвижению только что изданной книги «Три чашки чая», открывавшая большие возможности для сбора средств, столь необходимых нам для работы в Пакистане и Афганистане.

В Боузмене мне пришлось отвечать на бесконечные звонки и письма. Сосредоточиться на этом было нелегко – я мог думать только о жертвах катастрофы, которые остались там, в Азад Кашмире. Мне казалось неправильным, что я тут занимаюсь будничной работой, в то время как там есть столько срочных и жизненно важных дел. Прибыв на родину, я уже через неделю пребывал в подавленном состоянии, не мог сконцентрироваться и мысленно уже планировал новую поездку в Пакистан.

Именно в таком настроении в один из январских вечеров я читал своему пятилетнему сыну книгу на ночь. Хайбера очень радовало, что отец наконец вернулся, и мне это было приятно. Вообще мы с Тарой очень любим читать детям, и старшей дочери Амире тоже. Но сейчас я равнодушно водил пальцем по строчкам книги «Там, где чудища живут» Мориса Сендака, думая о том, что происходит на другой стороне земного шара.

«Который час сейчас в Кашмире? – размышлял я. – Где сейчас Сарфраз? Когда он позвонит? Скольким учителям из долины Нилум нам необходимо выплатить зарплату в этом месяце? Не надо ли мне срочно перевести деньги в Исламабад? О господи!»

Тут я заметил удивительную вещь. Пока мои мысли блуждали где-то далеко, сын перестал меня слушать и сам начал произносить слова из книжки. Он не повторял за мной и не говорил заученные наизусть фразы. Хайбер первый раз в жизни читал самостоятельно.

Для родителей момент, когда ребенок начинает читать, – совершенно волшебный. И не важно, где живет семья – в Кашмире или в Монтане, в Танзании или на Манхэттене.

Я понял: мое собственное чадо теперь грамотное! Этот факт вызывает фантастические ощущения. Для меня они были неожиданными и захватывающими, сродни чувству, когда отпускаешь наполненный гелием воздушный шар и смотришь, как он самостоятельно взмывает в небо.

Но тут же мною овладели и другие чувства. На фоне этой эйфории я вдруг осознал, как много важных вех в жизни собственных детей пропустил. Их первые шаги, первые слова, первые поездки на велосипеде, первый день в школе. Эти «прорехи» в моем опыте невосполнимы.

Дети росли и развивались в мое отсутствие. А я в это время вместо того, чтобы, как все родители, восхищаться каждым их успехом, был далеко от дома, пытаясь помочь чужим детям в осуществлении их планов и надежд. Но вот сейчас мне повезло: я лежу рядом с собственным сыном в один из очень важных моментов. Все это – радость от присутствия рядом с ним здесь и сейчас и горечь по поводу упущенного времени – разом нахлынуло на меня, и из глаз полились слезы.

Это сильно озадачило Хайбера, который был, конечно, не в состоянии понять сложных переживаний, происходящих в душе его отца.

– Папа, что случилось? Что с тобой? – спросил он, утешая меня и ласково гладя по плечу.

– Все хорошо, Хайбер. Я очень горжусь тобой, – ответил я. – Ты теперь умеешь читать!

Мы позвали Тару и Амиру, прибежавших из другой комнаты. Они забрались на большую кровать рядом с нами. Дети в этот день не заснули вовремя, потому что мы долго болтали, наслаждаясь возможностью побыть все вместе. Хайбер продолжал читать, а сестра иногда чуть помогала ему. Мы с Тарой смотрели на них с гордостью и умилением. Это были счастливейшие минуты воссоединения всей семьи!

Тот вечер еще раз ясно показал мне, как много прекрасного и трудного несет с собой моя работа, суть которой – борьба с неграмотностью в Азии. Заряд энергии, полученный тогда, помог мне впоследствии пройти через многочисленные испытания, которые ждали меня впереди.

* * *

В феврале Сарфраз пришел к важному выводу. Как бы мы ни рвались использовать полученные пожертвования для превращения кашмирских палаточных школ в стационарные, обстоятельства складывались так, что лучше пока подождать. Еще в декабре мы несколько раз добирались до дальних районов на «Чинуках» и тогда имели возможность оглядеть радикально изменившийся ландшафт этого района. Землетрясение повредило плодородный слой почвы, система оросительных каналов была разрушена, а горные террасы, которые веками постепенно превращали в возделываемые поля, обвалились. Если и можно было выращивать что-то в этих местах, то совсем не в тех районах, где раньше. Из-за этого людям приходилось перемещаться целыми деревнями. Совершенно невозможно было предсказать, какая область в результате окажется более густонаселенной и где осядут сотни и тысячи мигрантов.

Учитывая все это, считал Сарфраз, не стоило пока планировать строительство школьных зданий. Он предложил вместо этого подумать, как обеспечить людей чистой водой. В поселках, где мы работали, это было самой большой проблемой. Да и для существования школы тоже необходим был водопровод или родник. В деревни Балтистана вода поступала с ледников. Но в Азад Кашмире люди практически полностью полагались на горные источники, многие из которых после землетрясения перестали существовать или появились в новых местах.

По расчетам Сарфраза, необходимо было создать небольшие накопительные резервуары и отвести от них трубы, которые будут подавать воду в поселки, в том числе и Нусери. Я одобрил этот проект, и он заплатил небольшую, вполне оправданную сумму двум гидроинженерам, разработавшим схему такого водопровода. Также Сарфразу удалось достать некоторое количество бесплатных пластиковых труб – их выделил департамент общественных работ в Равалпинди. Только одной деревне Нусери досталось шесть километров этих труб.

Вроде вначале все шло неплохо. Кто мог помешать осуществлению подобного проекта? Но оппоненты нашлись. Пакистанский подрядчик американской фирмы, которая получала финансирование от крупной благотворительной организации USAID, вдруг заявил, что Институт Центральной Азии не имеет официального разрешения на работы по обеспечению водой населенных пунктов Азад Кашмира.

Нам указали: «Вы образовательный фонд. А у нас уже есть давно оплаченный контракт на поставку сотен тысяч пластиковых канистр с водой. Со складов в Музаффарабаде их везут в пострадавшие районы на машине или на вертолете».

Когда Сарфраз рассказал мне об этой ситуации, я решил, что он шутит. Бессмысленность и неоправданность затрат на дорогостоящую доставку не менее дорогостоящей бутилированной воды была очевидна. Тем не менее несколько недель нам пришлось вести переговоры с различными ведомствами Азад Кашмира. Наконец конфликт был разрешен, и нам задним числом благосклонно выдали разрешение на создание системы подачи воды (рассвирепевший от неожиданного и абсурдного запрета Сарфраз уже начал строить водопровод без всяких разрешений).

У себя дома в Монтане весь февраль и март мы активно обсуждали за семейным ужином эту и многие другие кашмирские проблемы. Благодаря регулярным звонкам Сарфраза и посылаемым им по электронной почте фотографиям Амира и Хайбер составили себе довольно четкое представление, в чем состоит наша работа и с какими трудностями приходится сталкиваться. Я был рад, что сын и дочь интересуются этим. И вот однажды Амира задала мне вопрос, который вдруг придал новое направление нашим разговорам, постоянно крутящимся вокруг пластиковых труб и сомнительных договоренностей между американскими бизнесменами и коррумпированными пакистанскими чиновниками.

«Папа, – спросила она. – А в какие игры играют школьники в ваших кашмирских школах?»

В зоне бедствия царили разруха и отчаяние, и я как-то не очень заметил среди всего этого хаоса какие-либо игры. Но, возможно, мы с Сарфразом слишком были заняты прокладкой водопровода и устройством палаток и просто не заметили ничего такого.

«Гм… – протянул я. – Честно говоря, не знаю».

«Ладно, – заявила Амира. – Тебе надо привезти ребятам скакалки», – и она посмотрела на меня хитрым взглядом. У нее явно созрел какой-то план.

«Папа, у вас что, не во всех школах есть площадки для игр?»

«Нет», – признался я. Мы как-то об этом не думали. Наверное, это не было для нас приоритетным делом.

«Вам нужно этим заняться, – завила моя дочь. – Всем детям нужно играть, особенно тем, кто многое пережил».

Некоторые из наших школьников с удовольствием гоняли мяч на грязных полях недалеко от школы. Но настоящих игровых площадок с качелями, каруселями и горками у них никогда не было. Как же мы не подумали об этом раньше?

На следующий день Амира позвонила двум моим друзьям – Джеффу Макмиллану и Киту Хэмбургу, работавшим в спортклубе Gold’s Gym в Боузмене, и сказала, что ей нужна их помощь в вопросе сбора скакалок. Они кинули клич своим знакомым, и не успели мы ахнуть, как Амира получила две тысячи штук. Она гордо продемонстрировала мне всю эту гору, лежащую посреди нашей гостиной. Мы отправили скакалки Сулейману в Исламабад, а позже той же весной закупили еще семь тысяч в Равалпинди. Все они были розданы ребятам в наших палаточных школах и в соседних деревнях.

Дети отреагировали таким же образом, как это было в истории с партами Фарзаны. Игры зарядили их энергией, наполнили радостью и энтузиазмом, который, как огонь, «зажег» надежду в их исстрадавшихся семьях. Вскоре нас попросили помимо скакалок привезти биты для крикета и футбольные мячи. Как и идея Фарзаны, инициатива Амиры заставила Институт Центральной Азии снова пересмотреть планы работы.

С весны 2006 года мы уже создавали игровые площадки практически во всех новых школах. В некоторых старых школах мы тоже построили детские городки с качелями разных видов и прочим оборудованием. Наши постоянные спонсоры одобрили это начинание и с удовольствием стали его финансировать. Игровые зоны также вызвали одобрение у местных жителей. Доходило до смешного. Как-то раз, летом 2009 года, группа старейшин, симпатизировавших талибам, посетила с инспекцией одну из наших школ в Афганистане. Бородатые мужи сурово осматривали здание и территорию, как вдруг их руководитель Хаджи Мохаммад Ибрагим заметил площадку и широко улыбнулся. Следующие полчаса члены делегации с удовольствием опробовали все качели-карусели и, наигравшись, заявили, что больше вопросов у них нет.

«Но разве вы не хотите увидеть классы?» – удивился директор.

«Нет, нам достаточно того, что мы видели, – ответил Хаджи Мохаммад. – Мы хотим официально пригласить вас в нашу деревню для строительства в ней школы. Но обязательно с игровой площадкой!»

Глава 10

Слово Сарфраза

Никто никогда не живет полной жизнью, кроме матадоров.

Эрнест Хемингуэй. «И восходит солнце (Фиеста)»

Наши проекты по организации палаточных школ для детей из долины Нилум шли своим чередом, а тем временем в Патике учителя из «Гунди Пиран» тоже работали не покладая рук. Первого ноября открылись классы в добытых Шаукатом Али у пакистанских военных палатках. Но в первый день пришло всего семь девочек и несколько педагогов. Среди них была Саима Хан, которая являлась на работу каждый день, несмотря на серьезный перелом ноги, полученный во время землетрясения.

Заниматься было непросто: большинство учениц еще не оправились от шока, к тому же все книги и тетради пропали. Даже карандаши и ручки были большим дефицитом. Шаукат начал первый урок с чтения поэтических и религиозных текстов. «Литература, особенно духовная, очень полезна для юных умов, – сказал он своим слушательницам. – Так что займемся пока этим».

Через несколько недель все в округе узнали, что школа снова открылась, и дети стали постепенно подтягиваться. К середине декабря их было уже сто сорок пять – замечательный результат, если учесть, что после катастрофы выжили всего сто девяносто пять учениц.

Зиму 2006 года они ютились в палатках без электричества и воды, кутаясь в одеяла. Красный Крест привез им гуманитарную помощь – несколько коробок одежды, которая тоже помогала согреться в холода. Некоторые девочки ходили в черных кожаных летных куртках, другие примеряли на себя синие клубные пиджаки. Кто-то наматывал на шею шелковые шали, кто-то надевал лыжные костюмы компании Nordic. Одна пятиклассница расхаживала в гламурном ярко-розовом пальто, которое могло бы запросто оказаться в гардеробе певичек из группы Майли Сайрус.

К общему дискомфорту добавлялось и беспокойство по поводу грядущих экзаменов, без которых в Пакистане не обходится переход из класса в класс. И учителя, и ученицы с трудом восстанавливались после пережитого. Было пропущено много учебных часов, и педагоги опасались, что испытания удастся пройти далеко не всем их подопечным. По вечерам многие оставались для дополнительных занятий, чтобы догнать программу.

В марте, когда прошли экзамены, оказалось, что 82 % учениц из пострадавшей от землетрясения школы благополучно набрали проходной балл для перевода на следующий уровень обучения.

Саида Шабир полагала, что это прекрасный результат, особенно учитывая, через что пришлось пройти девочкам и их наставникам. Эти оценки в других обстоятельствах вполне можно было считать нормальными. И в то же время они создавали ложное впечатление благополучия и не давали властям почувствовать всю глубину проблем, с которыми боролась «Гунди Пиран». Через полгода после землетрясения школа по-прежнему не имела стационарного помещения, коммуникаций, учебных материалов. Процесс восстановления всей инфраструктуры в Азад Кашмире шел очень медленно, поэтому не было надежды, что эти вопросы вскоре будут решены. Девочки показали отличные результаты, но будущее их «альма-матер» все равно казалось неопределенным и безрадостным.

Госпожа Шабир в тот момент не ведала, что помощь скоро подоспеет. Человек, который должен был поддержать ее в трудную минуту, уже спешил к ней навстречу. Правда, в пути ему еще предстояло преодолеть немало трудностей и препятствий.

* * *

Сарфраз нес огромную нагрузку, курируя палаточные школы в Азад Кашмире. Однако параллельно он занимался еще и развитием проектов в Ваханском коридоре. К маю 2006 года объем работы, которую он вел в Афганистане и Пакистане, почти выходил за грань разумного. Он отвечал за восемнадцать учебных заведений и контролировал прокладку пяти водопроводов в пострадавшей от землетрясения зоне, а также надзирал за строительством семи объектов в Вахане.

Управлять тридцатью проектами одновременно – очень непростая задача. Но дело усугублялось еще и тем, что все они были территориально рассредоточены и находились в двух разных государствах, разделенных высокими и неприступными горами. Чтобы преодолеть расстояние в двести миль из Кашмира в Вахан, нужно было еще и пересечь четыре отдельные гряды – Пир-Панджал, Каракорум, Гиндукуш, Памир.

В Вахане Сарфразу пришлось столкнулся с трудностями, которые оказались посерьезнее работы в зоне стихийного бедствия. После тридцати лет войны в Афганистане было почти невозможно найти профессиональных каменщиков и плотников, и это стоило нам немалой головной боли. Для решения этой задачи мой находчивый друг решил привезти опытных мастеров из Пакистана, чтобы те построили первые школы в Коридоре и одновременно обучили бы своему искусству местных жителей. Вскоре он уже сопровождал группы до двадцати рабочих, пробиравшихся через Иршадский перевал в Вахан. У этих людей не было ни виз, ни паспортов, но Сарфразу удалось договориться с представителями сил безопасности (ими ведал наш старый знакомый Вохид Хан), и власти закрыли глаза на нарушение миграционного законодательства. Каждый переход длился три дня. Каменщики и плотники отправлялись в путь в полпятого утра, шли по четырнадцать часов и лишь потом устраивали привал на ночь. Еды с собой у них почти не было, потому что рюкзаки были набиты инструментами – каждый весил по сорок-пятьдесят килограммов.

Доставив группу к месту назначения, Сарфраз снова пересекал Иршадский перевал, на этот раз на лошади, затем перебирался в «Лендкрузер» и мчался по Каракорумскому шоссе в Азад Кашмир. После одной-двух недель метаний по разным концам долины Нилум его внедорожник снова направлялся на север в долину Чарпурсон. Далее опять в седло и через перевал: посмотреть, как идет строительство, заказать новую партию цемента и бетона, посчитать расходы вместе с Муллой Мохаммедом, бывшим счетоводом талибов. Сарфраз нередко получал от него новые «кирпичики» – пачки купюр, которыми он набивал седельные сумки.

Иногда Сарфраз в одиночку возил по горным дорогам десятки тысяч долларов, завернув их в свою грязную одежду или спрятав под блоками сигарет «К2», которые он беспрерывно курил, называя это «программой профилактики горной болезни».

Переезды туда и обратно через Гиндукуш были тяжелыми. Иногда он обвязывался специальной веревкой, удерживавшей его на лошади даже во время сна. Так можно было ехать почти без остановок. Но подобный ритм жизни вскоре доконал даже его коня: как-то раз по приезде в деревню Сархад тот рухнул как подкошенный и умер. Когда весть о смерти верного слуги Сарфраза достигла Америки, один из членов совета ИЦА пожертвовал четыреста долларов на покупку новой лошади. На эти деньги был приобретен крепкий белый конь по имени Казил, который и по сей день героически трудится на благо школьников Вахана.

Работа была изматывающей, бесконечной и на грани нервного срыва. Она требовала постоянных перемещений, не позволяла выспаться и не оставляла никакого свободного времени. И все же Сарфраз был неутомим. Меня это удивляло и радовало: я ведь тоже колесил как сумасшедший по всем Штатам, собирая деньги для проектов в Пакистане и Афганистане. Слушая отчеты Сарфраза, который звонил мне раз в три-четыре дня, я представлял его себе не как мужчину средних лет с покалеченной рукой, а как некую несокрушимую природную стихию: для меня это был наделенный волей и разумом вихрь, единственный в своем роде, зародившийся в западных Гималаях и с шумом теперь носившийся по горам и долинам.

Однако в то лето мне пришлось за него поволноваться. Пожалуй, так сильно испугаться мне доводилось лишь несколько раз за всю жизнь.


Июнь 2006 года выдался горячим. Строительный сезон был в разгаре, и Сарфраз без конца курсировал между семью точками в Ваханском коридоре. Тед Каллахан, подрабатывавший проводником в горах, позвонил мне 12 июня. Он занимался сбором информации о киргизских кочевниках восточного Вахана для диссертации по антропологии, которую собирался защищать в Стэнфордском университете. Сарфраз должен был свести ученого с нашими киргизскими партнерами. Встревоженный Тед сообщил, что два дня назад Сарфраз почувствовал резкую боль в правом боку. Он с каждым часом слабел, лицо его посерело, поднялась температура. Приступ начался ночью в деревне Бабу Тенги в центральной части Ваханского коридора – в совершеннейшей глуши. Тед, имевший фельдшерскую подготовку, всерьез опасался за жизнь своего спутника.

Мы решили, что необходимо срочно перевезти Сарфраза в селение Калаи-Пяндж, находившееся примерно в тридцати километрах к западу. Увы, в Бабу Тенги не нашлось ни одной машины, поэтому больному и сопровождающим его не оставалось ничего другого, как идти пешком. Сарфраз постоянно спотыкался, а Тед и каменщики поддерживали его под руки. Тем временем я, находясь в офисе в Боузмене, начал звонить всем, кому только возможно, чтобы вывезти своего друга из Вахана. Я позвонил Вохид Хану, партнерам в Госдепартаменте, а также своим знакомым военным, находившимся на базе в Баграме, в пятидесяти километрах севернее Кабула.

Через два часа допотопный советский «уазик» подобрал путешественников посреди дороги. По району уже распространилась весть, что Сарфраз плох и ему нужна помощь. Машина с трудом пробиралась в кромешной тьме по ухабам и огромным ямам, которыми была испещрена дорога. Медленно ползущий автомобиль с жесткой подвеской безжалостно трясло и качало. Никаких обезболивающих, кроме огромной банки с ибупрофеном, которую всегда возил с собой Сарфраз, не было. Но от этих таблеток было мало толку – к тому времени бедняга уже не мог глотать. Мучения, которые он испытал в течение того четырехчасового переезда, были невообразимыми.

Когда машина прибыла в Калаи-Пяндж, Сарфраз попросил остановиться. Он взмолился: «Оставьте меня здесь и дайте спокойно умереть! Дальнейшей дороги я не выдержу».

Однако Тед настаивал на том, чтобы двигаться дальше, и велел водителю ехать в Кундуз, где он надеялся достать транспорт получше и, возможно, получить в местном медпункте хоть какую-то помощь. Они доехали до деревни, подняли на ноги несколько человек, обыскали медпункт и все дома, но никаких лекарств не было и в помине. Сарфраз уже лежал почти в бессознательном состоянии, скрючившись в позе эмбриона. Тед принял решение дать ему отдохнуть в течение дня и только потом продолжать путь.

На следующий день после еще одного тряского путешествия в микроавтобусе они добрались до городка Ишкашим на таджикской границе. Тед разыскал врача; тому было достаточно лишь одного взгляда на больного, чтобы заявить, что его необходимо перевезти на вертолете в Пакистан. Однако даже маловменяемому на тот момент Сарфразу было ясно, что практически невозможно экстренно организовать частный перелет через границу. Но если бы это и было возможно, то вертолет перевез бы его через Гиндукуш в Читрал, а оттуда до ближайшей больницы в Пешаваре еще два дня пути на машине. «Может, лучше продолжать двигаться на запад, пробираясь в Файзабад, где есть аэропорт?» – предложил Сарфраз.

Ни он, ни Тед не знали, что к тому времени со мной связались военные из Баграма и сообщили, что готовы отправить вертолет, чтобы забрать нашего сотрудника из Ишкашима и перевезти в Кабул. Правда, вылет сильно зависел от погоды. Не успел я договориться об этом рейсе, как стало известно, что в Ишкашим прибыли два внедорожника, посланные Вохид Ханом, мигом подхватили Сарфраза и Теда и помчались в Файзабад. Даже за находившимся при смерти Сарфразом было трудно угнаться!

В столице Бадахшана они направились прямиком в больницу, где медики поставили диагноз – тяжелый сепсис. Требовалась немедленная операция. Но Сарфраз категорически не желал оперироваться в Афганистане. Он велел доктору, чтобы тот накачал его антибиотиками, и на следующее утро они с Тедом сели на самолет Красного Креста и отправились в Кабул. Там их уже ждал самолет – с этим нам помог наш старый друг, полковник Ильяс Мирза, отставной пакистанский летчик, в ведении которого сейчас находилась гражданская авиакомпания «Аскари». Самолет приземлился в Исламабаде, за считаные минуты Сарфраза доставили в Объединенный военный госпиталь в Равалпинди – прямо в хирургическое отделение. Его перевозка на родину заняла четыре дня.

На операционном столе выяснилось, что абсцесс поразил желчный пузырь (его удалили во время первой операции) и распространился на печень – с ней пришлось разбираться во «втором туре», через три дня. Все это время за больным присматривали Сулейман и Апо, которые по очереди встречались с врачами, следили за выполнением предписаний, покупали лекарства, собирали счета, кормили строптивого пациента и постоянно информировали меня о его состоянии.

В какой-то момент во время пятидневного пребывания в стационаре Сарфраз походя упомянул, что боль в животе впервые дала о себе знать еще до его последней поездки в Афганистан. Она была достаточно сильной, так что он даже проконсультировался с врачом в Гилгите. Доктор категорически не рекомендовал ему ехать в Вахан и предупредил о необходимости хирургического вмешательства. Реакция Сарфраза на эту новость была простой: он решил, что строительство школ в Афганистане – слишком важное дело и откладывать его нельзя. А операция может и подождать до его возвращения домой.

Сулейман и Апо решили до поры до времени скрыть от меня этот факт, так что я об этом узнал лишь через несколько месяцев.

Когда наконец Сарфраза выписали, я велел ему отдохнуть несколько дней в Исламабаде, а затем направиться домой в Зуудхан, где его ждали особые, специально составленные мной предписания.

Я подсчитал, что Сарфраз пребывал практически в непрерывных разъездах с ранней весны 2005 года. Почти шестнадцать месяцев он работал без отдыха.

«Ты должен провести минимум месяц, а лучше два в Зуудхане, в полном безделье, – кричал я в телефонную трубку чуть позже. – Разрешаю тебе пасти коз, расчесывать Казила и присматривать за женой. Всякая работа и переезды строго запрещены!»

– Вы мне приказываете, сэр? – спросил Сарфраз.

– Да, и эти приказы не обсуждаются. Езжай домой и отдыхай!

– Хорошо, сэр. Слушаюсь.

Через несколько месяцев, когда всплыли все подробности этой истории, я узнал, что он начал планировать возвращение в долину Нилум еще до того, как выписался из больницы в Равалпинди. Через сорок восемь часов после возвращения в Зуудхан он уже прижимался свежими, еще не зажившими швами на животе к рулю красного «Лендкрузера». Сарфраз направлялся в Азад Кашмир.

* * *

Когда он прибыл в Музаффарабад, то поразился тому, как мало продвинулись дела за месяц, прошедший с его последнего визита в зону землетрясения. В северной части города, несмотря на все усилия наладить быт, женщины по-прежнему носили воду в пластиковых пакетах. В долине Нилум еще не все тела были извлечены из-под завалов, и спасатели находили все новые останки. Везде работали бульдозеры.

В последующие три недели Сарфраз занимался проблемами палаточных школ и прокладкой водопровода в горных районах. Однажды июльским днем он заметил новый пешеходный мост через реку Нилум, ведущий в Патику, и решил разведать, что происходит на другом берегу. Он пришел на базар в Патику, впервые услышал историю «Гунди Пиран» и подумал, что неплохо было бы зайти в школу и познакомиться с Саидой Шабир.

К его удивлению, она вовсе не обрадовалась посетителю. Визиты благотворителей, журналистов, заинтересованных официальных лиц начали раздражать ее. Саиду охватили гнев и разочарование: никто из визитеров до сих пор так и не приложил ни малейшего усилия для восстановления школьного здания. К моменту прибытия Сарфраза ее терпение было на исходе.

«Что вы здесь делаете и что вам нужно?» – строго спросила Сарфраза директор школы «Гунди Пиран», даже не предлагая ему чашку чая.

Сарфраз вежливо ответил, что был бы очень благодарен, если бы ему позволили осмотреть школу.

«Кажется, вы меня не поняли, – повысила голос она. – Я директор. И прошу вас немедленно покинуть наше учебное заведение. Уходите!»

Сарфраз умел расположить к себе людей. Он без единого звука выслушал последовавший за тем возмущенный рассказ госпожи Шабир о многочисленных гостях, являвшихся каждую неделю, ведших долгие разговоры и никогда не возвращавшихся. Затем он решил представиться: «Ас-салям аалейкум (вообще-то это приветствие обычно произносится перед началом разговора), уважаемая госпожа. Меня зовут Сарфраз Хан, я вырос в деревне, работал некоторое время учителем, а сейчас являюсь представителем Института Центральной Азии, в задачи которого входит развитие женского образования».

После такого заявления директриса неохотно позволила ему в течение десяти минут пройтись по школе. Однако запретила фотографировать, делать заметки, разговаривать с учителями и девочками. Они прошлись по устроенным в палатках классам, а после этого, выйдя на улицу, уселись на какие-то камни вдали от глаз учениц.

«Итак, вы увидели то, что хотели. Извините, что не могу предложить вам ни стула, ни ковра, чтобы присесть, – со вздохом сказала Саида. – Теперь объясните мне, зачем вы сюда пришли?»

«Госпожа Шабир, Институт Центральной Азии – не совсем обычная организация, – начал наш представитель. – Да, мы действительно ведем много разговоров, но помимо этого мы еще и строим школы». Он все же настоял на том, чтобы сделать несколько фотографий, записал размер нанесенного учреждению ущерба и пообещал найти деньги, вернуться и восстановить школу.

«Я поверю, когда увижу все своими глазами», – отрезала она, все еще сомневаясь, но в душе искренне желая верить ему.

* * *

Сарфраз не был уполномочен раздавать такого рода обещания. И это озадачивало его. Но, кроме прочего, возникала и более серьезная проблема. Как правило, возводимые ИЦА постройки оказываются более качественными и прочными, чем среднестатистические афганские и пакистанские школы. Мы не сорим деньгами, стараемся экономить, но при этом не жалеем средств на архитектурное проектирование, хорошие материалы и системы обеспечения безопасности учеников. Однако нам никогда не приходилось строить сейсмостойкие сооружения. А школа в Азад Кашмире, безусловно, должна быть такой. В противном случае дети больше не придут туда.

Предшествующие несколько месяцев мы с Сарфразом беседовали со многими учениками и их родителями по всей долине Нилум и поняли: большинство людей не разрешат своим детям посещать занятия в помещении, напоминающем хлипкие бараки, сильно пострадавшие в октябре 2005 года. Чтобы рано или поздно превратить палаточные школы во что-то более капитальное, нам пришлось бы строить по-другому, не так, как это делали власти раньше. К счастью, нам стало известно, что существуют «ноу-хау», которые могли бы помочь решать стоящую перед нами проблему.

В китайской провинции Синьцзян, граничащей с Пакистаном, землетрясения случаются почти так же часто, как в Кашмире. Десятилетиями инженеры западного Китая работали над созданием сейсмостойких конструкций. Лет двадцать назад Сарфразу рассказали об этом китайские специалисты, работавшие на строительстве Каракорумского шоссе (оно как раз проходит через восточную часть его родной долины Чарпурсон). Но совсем недавно до него дошла информация, что китайцы активно пытаются экспортировать эти технологии в Пакистан. А вдруг можно будет использовать их в Кашмире?

В поисках ответа на этот вопрос Сарфраз через три дня после встречи с негостеприимной директрисой отправился в густонаселенный район Исламабада, известный под названием «сектор G9», в представительство китайской фирмы CAC, головной офис которой находился в городе Урумчи в провинции Синьцзян. Он явился в эту контору, чтобы познакомиться с проектами компании.

На первый взгляд постройки китайских архитекторов показались ему малоинтересными. Он почувствовал легкое разочарование: это все было совсем непохоже на то, что мы обычно возводили. Школы ИЦА были красивыми – их отличали необычная каменная кладка, декоративные элементы на фасадах или яркие цвета штукатурки, а здания САС выглядели неказистыми и сугубо утилитарными. К тому же все это выглядело как-то хлипко (хотя понятно, что о доме нельзя судить лишь по внешнему виду). Правда, надо было признать, что за всем этим стояли серьезные научные разработки.

Более пятидесяти лет назад китайцы, экспериментируя с деревянными балками, придумали новую конструкцию, все элементы которой соединялись друг с другом наподобие подвижно скрепленных бревен в хижине. Во время землетрясения такой каркас ходил ходуном, раскачивался из стороны в сторону, но не рассыпался.

Авторы идеи заявляли, что их здания способны выдержать толчки магнитудой до 8,2 балла, и предоставляли на них двадцатилетнюю гарантию.

Воодушевленный всеми этими фактами, Сарфраз решил, что я должен тут же одобрить найденный им вариант, и позвонил мне, тем самым, конечно, выдав себя с головой. Он нарушил все данные мною предписания и покинул Зуудхан! Не дослушав мою гневную тираду, он сразу перешел к деловым вопросам.

Для начала мы решили выяснить, подходит ли для строительства «китайского домика» место, где расположена «Гунди Пиран». Китайские специалисты ответили, что, вероятно, подходит, но нужно сначала посмотреть фотографии. «Ни в коем случае! – отрезал Сарфраз. – В вопросах человеческой безопасности нельзя полагаться на какие-то там снимки. Если вы и впрямь серьезно настроены вести этот проект, то должны немедленно сесть в красный «Лендкрузер» и отправиться в Азад Кашмир!»


За следующие три дня Сарфраз и три инженера из САС объехали несколько предполагаемых строительных площадок в долине Нилум, включая Нусери, Пакрат и «Гунди Пиран». В последнюю они даже привезли с собой чай и печенье, но эти скромные дары не смягчили суровую госпожу Шабир.

«Не беспокойтесь, скоро дело пойдет», – сказал ей Сарфраз перед отъездом.

«Иншалла, – ответила директор. – Но в следующий раз без строительных материалов не появляйтесь».

Во время этой поездки китайцы объяснили Сарфразу всю последовательность действий. Сначала на заводе в Урумчи изготовят алюминиевые рамы-каркасы нужного размера. Затем их перевезут на грузовичках через перевал Хунджераб высотой 4693 метра и доставят в Исламабад и только потом – в Азад Кашмир. После этого специалисты компании соберут всю конструкцию на месте. При этом ее придется монтировать на особом бетонном фундаменте, располагающемся на специальной «подушке» из каменной крошки и стирофома. Такое основание будет гасить подземные толчки. Сарфраз выслушал все и согласился с этим планом.

В Исламабаде он распрощался с потенциальными партнерами, пообещав вскоре связаться с ними, и отправился проверять и уточнять полученную информацию. Он наводил справки у военных инженеров из пакистанской армии, которые разбирались в подобных вещах, а затем обратился за консультацией к группе экспертов, работавших с американскими военными в Азад Кашмире. Также он отыскал в интернете сайты, посвященные исследованиям устойчивости подобных конструкций. После этого он вернулся к китайцам и заявил: «Можем начинать».

«Но мы не приступаем к работе, пока не получим денег», – ответил Янь Цзин, главный инженер компании, и протянул смету, где была подсчитана стоимость возведения трех школьных зданий.

И тогда Сарфраз сел писать мне письмо.

Несмотря на воскресный день, 13 августа я сидел у себя в офисе, начав, как всегда, работу в пять утра. И тут факс на моем столе «ожил», и из него вылез следующий документ:

«Прошу прощения, сэр, но мне срочно необходимо 54 000 долларов на строительство трех школ в Азад Кашмире – в Пакрате, Нусери и Патике…»

Далее на трех страницах была указана стоимость материалов – рам, бетона, листового железа, строительных инструментов, а также приблизительные чертежи зданий. Письмо заканчивалось традиционным прямолинейным и категоричным посылом, очень в духе Сарфраза:

«Пожалуйста, обсудите этот проект с советом директоров ИЦА и немедленно переведите средства».

Только тут я осознал, что, оказывается, Институт Центральной Азии собирается заняться возведением сейсмоустойчивых школ.

* * *

Надо сказать, что это послание вначале удивило меня и даже вызвало раздражение. Ведь раньше Сарфраз сам говорил, что стоит повременить со строительством стационарных зданий, пока не прекратятся миграции населения и пока ситуация в Азад Кашмире в целом не стабилизируется. Поэтому я думал, что мы в течение некоторого времени, может, даже на протяжении нескольких лет, будем поддерживать палаточные школы. Кроме того, я полагал, что нужно дождаться, пока власти провинции разработают новый регламент строительства, учитывающий опасность новых землетрясений. Тогда мы могли бы взяться за дело, руководствуясь этими предписаниями.

Мне даже не приходило в голову, что мы сами проявим инициативу и займемся строительством школ по новой сейсмостойкой технологии. При условии, что наши сотрудники и так перегружены, а средств не хватает, подобная сложная задача нам не под силу. Так с чего же вдруг появилось это письмо?

Я потянулся за телефоном, чтобы задать вопрос его автору, но он уже звонил сам.

«Ты получил факс?» – осведомился Сарфраз.

«Да. Но давай начнем сначала. Ты, как я понимаю, не сидишь под деревом в Зуудхане и не пасешь коз?»

Ему было неинтересно обсуждать эту тему, и он сразу перешел к другой. Он заявил, что прошел уже год со дня землетрясения, и народ в Азад Кашмире, особенно жители долины Нилум, хотят видеть, что что-то происходит, меняется к лучшему. Пара десятков палаточных школ слишком мало значат на фоне общего отчаяния. А те немногочисленные школьные здания, которые все же были восстановлены силами властей, оказались негодными для использования. Их возвели на руинах по образу и подобию прежних школ, которые так быстро развалились во время подземных толчков и погребли под собой столько детей. Так не может продолжаться, потому что при следующем стихийном бедствии будет еще больше жертв. Необходимо (причем немедленно), продемонстрировать чиновникам, что существуют более безопасные проекты. Стоимость их вполне разумна, так что они осуществимы. Но всем не до того, поэтому нам нужно проявить инициативу и взять ответственность на себя.

– Все это, может, и правильно. Но ты же знаешь, Сарфраз, что все расходы утверждает совет директоров Института Центральной Азии, а бюджет на 2006 год уже давно одобрен и расписан.

– Да, поэтому ты должен убедить их, что в данном случае надо в виде исключения применить другую процедуру. Я знаю, ты сможешь решить эту проблему.

– Сарфраз, совет в ближайшее время соберется только через два месяца. Даже если бы я смог уговорить их, это произойдет не раньше, чем в октябре.

– Мы не можем ждать до октября. Скоро наступит зима. Пожалуйста, позвони им и добейся, что они дали согласие по телефону.

– Погоди, я хочу тебе кое-что объяснить…

– Сэр, – перебил он. – Я дал слово женщине, которая является директором школы.

Ты всегда говоришь, что нужно прислушиваться к людям и проявлять внимание к их потребностям. Я так и делал: слушал, выяснял, а потом дал обещание. Если мы не сдержим его, она нам больше не поверит.

Он вздохнул.

– Ну, так что, ты пошлешь сегодня «козу»?

У Сарфраза и других членов «грязной дюжины» вошло в привычку называть «козой» деньги, переводимые из США. Это реверанс в сторону Хаджи Али, вождя деревни Корфе, которому пришлось в 1996 году отдать двенадцать отличных племенных баранов несговорчивому соседнему «авторитету». За это Корфе получила право построить у себя самую первую школу во всей северной части долины реки Бралду.

По счастью, в то время у нас оставалось еще 75 000 долларов из 160 000, собранных в помощь жертвам землетрясения. Все, что было нужно, – это разрешение совета на их использование. Но мне по-прежнему казалось рискованным вложить практически все оставшиеся в фонде деньги в высокотехнологичный проект, продвигаемый китайцами в Пакистане. Незадолго до этого Красный Крест создал крупную базу прямо напротив Патики, на противоположном берегу реки Нилум. Так что за нами будут пристально наблюдать все – и местные жители, и иностранные благотворители. Если начинание провалится, мы понесем не только финансовые убытки. Пострадает наша репутация. И, наконец, нужно было подумать и о сроках.

– Сарфраз, уже сентябрь, – взмолился я. – Ты знаешь лучше меня, что никто осенью не начинает строительство в горных районах.

– Это не проблема, сэр. Сейчас еще не поздно. (Кстати, по его расчетам, представленным в письме, все три проекта можно было закончить за месяц.)

– Ладно, а как быть с таможней, через которую придется пройти всем ввозимым из Китая грузам? Ты об этом подумал?

– И это не проблема, сэр. Все уже улажено.

Он уже успел разузнать, что у китайцев подготовлены все таможенные документы и отлажен процесс прохождения границы. Китайские фуры с материалами прибудут на контрольно-пропускной пункт, разгрузятся и перенесут содержимое в грузовики, принадлежащие пакистанской компании. Шести-семи машин хватит, чтобы доставить все необходимое для возведения трех школ.

– Всего месяц от начала до конца строительства, сэр, – уверял меня Сарфраз. – Обещаю, что мы уложимся в сроки.

Но я продолжал сомневаться. Мне казалось, что уж как-то слишком быстро развиваются события. Может, энергия и энтузиазм Сарфраза заставили его с таким оптимизмом смотреть на ситуацию и не дают оценить ее объективно?

– Сарфраз, для того чтобы согласиться на это предложение, мне надо сначала самому разобраться в технологическом процессе, потом поговорить с членами совета, потом…

– Ничего страшного. Перезвони мне, когда примешь решение. Я буду ждать звонка.

И с этими словами он повесил трубку.

Через пять минут он прислал мне еще несколько «километров» факса, в котором приводились сметы, проекты договоров и техническая спецификация. Я взял эту стопку бумаг и поехал в Государственный университет штата Монтана, находившийся поблизости, в соседнем квартале. Мой друг Бретт Ганнинк руководил там строительным факультетом. Он посмотрел чертежи и схемы и подтвердил надежность и качество разработок. После этого я принялся обзванивать членов совета директоров. Каждому следовало привести полный список аргументов в пользу этого проекта: я говорил, что людям нужна надежда, что у нас есть деньги, что мы зададим новый стандарт в строительстве безопасных школ.

«Ну что ж, неплохо. Давайте возьмемся за это», – сказали члены совета.

Надо было перезванивать Сарфразу.

– Сарфраз, – обратился к нему я, прежде чем сообщить о принятом решении. – Ты осознаешь, что, если у нас ничего не получится, мы потеряем доверие людей в Азад Кашмире и нашей репутации – хатам (то есть конец)? Ты ведь понимаешь, насколько это важно?

– Не волнуйтесь, сэр. Американские военные «Чинуки» готовы перевезти грузы в долину Нилум уже завтра. Так ты пошлешь сегодня «козу»?

– Иншалла, Сарфраз. Я пошлю сегодня «козу».

* * *

Сарфраз в свойственной ему манере не сказал мне, что уже запустил весь процесс, не дожидаясь моего согласия. Он был уверен, что я скажу «да». Вести о начале нового строительства быстро распространились по всему региону, докатились до Вахана, и бригада самых надежных рабочих из долины Чарпурсон перешла Иршадский перевал, спустилась по Каракорумскому шоссе и оперативно прибыла в Музаффарабад, чтобы помочь китайским инженерам, которые ждали последнего слова, чтобы приступить к делу.

Как только я перевел деньги в Пакистан, работа тут же закипела. Позже я узнал, что на всех трех площадках царило радостное возбуждение, как будто люди собрались на праздник. Наш проект вселял в людей веру, что возводимое новое здание будет действительно лучше старого. Именно поэтому и у пакистанцев, и у китайцев настроение было приподнятым. Такого воодушевления здесь не испытывали уже как минимум год. Рабочие смеялись, шутили, по ночам пели песни. И при этом трудились с нечеловеческим рвением.

Всего через девятнадцать дней все три школы – в Пакрате, Нузери и Патике – были готовы.

Через день или два Сарфраз отправил мне по электронной почте фотографии новеньких зданий. Мы с Тарой, Хайбером и Амирой с интересом их рассматривали. Школа в Пакрате располагалась на пологом склоне холма. В дверях стояла улыбающаяся девочка в цветной дупате. В Нусери сняли классы – их было шесть, и в каждом стояли «парты Фарзаны». Но фото «Гунди Пиран» были самыми необыкновенными.

Школа Саиды Шабир представляла собой одноэтажную постройку на 12 классов длиной 50 метров. Фасад был выкрашен в нарядный белый цвет с красной окантовкой отдельных деталей. Примерно в пятнадцати метрах от здания находилась веранда с металлической крышей на стальных опорах. Здесь тоже стояли парты: дети, которые после 8 октября 2005 года испытывали страх перед замкнутым пространством, могли заниматься на открытом воздухе.

В самом центре бетонного пола веранды строители оставили большой кусок «незамощенной» земли. Здесь были похоронены семь девочек, чьи тела так никто и не востребовал. Они лежат отдельно от своих, вероятно, полностью погибших семей. Могилы расположены ровным рядком, на каждой – строгий камень, а все изголовья обращены в сторону доски.

Каждого, кто когда-либо посещал этот необычный класс, глубоко поражает символичность его устройства. В любой учебный день слова учителя, исполненные красоты и добра, несущие просвещение, оказываются обращены к этим маленьким ученицам, навсегда оставшимся в родной школе.

Позже тем же вечером, когда жена и дети заснули, я спустился в подвал и снова открыл на компьютере фотографии. Я не мог налюбоваться на них; я восхищался этим потрясающим достижением. Просматривая эти снимки, я снова вспомнил исполнившееся пророчество отца, сделанное во время открытия Христианского медицинского центра Килиманджаро в 1971 году. Он предсказал тогда, что через десять лет каждое отделение больницы будет возглавлять местный, танзанийский врач.

Именно тогда мне стало ясно: хоть я и не собирался повторять путь Демпси, но все же иду его дорогой. Во всяком случае, сейчас в Азад Кашмире мы наблюдаем не менее впечатляющие чудеса, чем те, что произошли когда-то в Танзании.

Глава 11

Не упустить шанс

История человечества – это гонка между образованием и катастрофой.

Герберт Уэллс

ноября 2006 года, буквально через пять недель после того, как были возведены новые сейсмостойкие школьные здания, принц Чарльз и его супруга, герцогиня Корнуольская, прибыли в Исламабад. Они впервые посетили Пакистан. Во время этого благотворительного путешествия был запланирован визит в Патику: организаторы программы отвели около трех часов на осмотр нескольких местных строительных проектов. Отчасти цель этой поездки состояла в том, чтобы снова привлечь постепенно ослабевающее внимание СМИ к нуждам жертв землетрясения в Азад Кашмире и подчеркнуть, что здесь еще очень много предстоит сделать. По плану высокие гости должны были посетить медицинский центр, созданный Комитетом Красного Креста, немецкий ветеринарный центр, который передал 1500 коров молочной породы местному населению, а также только что восстановленную школу «Гунди Пиран».

Незадолго до этого Шаукат Али, один из первых энтузиастов, ратовавших за открытие школы еще год назад, встретился с представителями британского посольства. Те поручили ему приветствовать принца с супругой. По этому случаю он облачился в кипенно-белый шальвар-камиз и начистил до блеска черные ботинки. Колоритную картину дополняли круглые очки в золотой оправе и окладистая борода моджахеда.

Во время визита были предприняты беспрецедентные меры безопасности. За каждым шагом Чарльза и Камиллы следил целый отряд телохранителей. Все основные дороги в Патике перекрыли с раннего утра, а около десяти часов вертолет британской морской авиации в сопровождении двух пакистанских «Ми-17» приземлился на специально подготовленной площадке в центре городка. Наследник британского престола и его жена были одеты в подходящие друг к другу по цвету кремовые костюмы. Они прошли через городской рынок, где их приветствовали дети, в руках у которых были британские флажки; они хлопали в ладоши и махали высоким гостям. Те прошли в больницу, построенную Красным Крестом, а потом направились в школу.

Шаукат Али преподнес герцогине традиционную кашмирскую шерстяную шаль, галантно набросив ее Камилле на плечи; Саида Шабир предложила наследнику и его жене чай и печенье, а две девочки подарили букеты.

Принц с супругой осмотрели некоторые классы и провели несколько минут у могил погибших учениц. А затем произошло нечто странное.

Чарльз повернулся к учителю Чаудри и спросил, кто восстановил эту школу. Ни на минуту не задумавшись, тот ответил, что этим занимались две организации: Фонд Ага Хана – общественная организация исмаилитов, которая ведет важную и полезную работу в исламских странах, а также строительная компания из Китая. Институт Центральной Азии вообще не был упомянут.

Это больно задело наших сотрудников, присутствовавших на торжественной церемонии. После того как гости уехали, они подошли к Шаукату Али и потребовали объяснений. Учитель смутился, увидев на их лицах гнев и досаду, и начал оправдываться: мол, он сам не очень знал о роли ИЦА в возведении здания. Это вполне могло быть правдой.

В суете мы забыли поставить рядом со школой «Гунди Пиран» памятную доску с логотипом ИЦА, отмечающую наш вклад в этот проект. Так делают многие некоммерческие организации, но мы очень спешили и упустили из виду этот существенный момент. Из-за этого неприятного упущения ошибка Шауката Али выглядела простительной, да и раскаяние его казалось вполне искренним. Однако больше всего меня поразили его слова, сказанные впоследствии одному американскому журналисту, который некоторое время спустя передал их мне.

«Вы знаете, мне кажется, что Институт Центральной Азии совершил маленькое чудо, – сказал Шаукат. – Без чьей-либо помощи, не ввязываясь в религиозные, межплеменные и политические конфликты, эта организация мягко и ненавязчиво изменила сознание местных жителей, 70–80 % которых – консервативные мусульмане. До землетрясения многие из них не очень хорошо относились к американцам. Но ИЦА сумел доказать, что они не правы. И теперь все мы очень уважаем и ценим сотрудников Института».

К сожалению, эти слова не очень впечатлили Сарфраза, который был вне себя, когда узнал, что наша роль в восстановлении школы не была должным образом отмечена. Во время телефонного разговора Сарфраз долго извинялся передо мной, а затем обрушился на Шауката Али, предлагая на выбор разные виды страшных наказаний для провинившегося.

«Сарфраз, Сарфраз, успокойся, пожалуйста, – взмолился я. – Все это не так уж важно. У детей есть теперь школа, и, в конце концов, только это имеет значение. Давай поищем себе какую-нибудь другую головную боль».

И конечно, мы вскоре ее нашли.

* * *

Одиннадцатилетняя пятиклассница Госия Мугхал оказалась в числе тех, кто выжил во время обрушения школы «Гунди Пиран». Когда началось землетрясение, она была на улице – по просьбе учительницы вышла к колонке набрать в чайник воды. Но назвать ее историю абсолютно счастливой вряд ли можно: стихия унесла жизнь ее матери, Парвиин Косар, которая преподавала урду и арабский язык в восьмом классе, а среди ста восьми погибших учениц были сестры Госии, Саба и Розия, а также множество ее подруг.

Дом девочки, находившийся на склоне горы прямо за школой, сильно пострадал. Поэтому оставшиеся в живых члены семьи – Госия, старшая сестра, младший брат и отец Сабир, которого десять лет назад разбил паралич, переехали жить к дальним родственникам. С октября 2005 года все они ютились в бараке из металлических листов рядом с хижиной дяди на окраине Патики. Летом железо нагревались, так что температура внутри достигала пятидесяти градусов, а зимой вода в оставленных в помещении ведрах за ночь полностью промерзала.

Госия впервые попала в поле нашего зрения через несколько месяцев после королевского визита в «Гунди Пиран». Так уж вышло, что она стала первой участницей одной из новых программ института.

Конечно, важнейшая наша цель – обеспечить базовое начальное образование для афганских и пакистанских девочек, помочь им освоить грамоту и основы счета. Такая подготовка очень полезна. Образование в прямом смысле слова оздоровляет общество, потому что окончившие школу молодые женщины более внимательно относятся к своему здоровью. В селениях, где есть школы, сокращается рождаемость, что в целом хорошо сказывается на уровне жизни людей. Помимо этого, практически все получившие аттестат девушки впоследствии стремятся отправить учиться своих собственных детей. И все же с 2003 года, то есть с тех пор, как в большую жизнь вышли первые выпускницы школ ИЦА, мы начали осознавать, что все они сталкиваются с одной серьезной проблемой.

В глухих бедных селениях, где мы по большей части вели свою работу, девушке со средним образованием практически негде применить полученные знания. Ее умение читать и писать не влияет на доход семьи, если только женщина не попробует искать работу где-то за пределами родной деревни.

Однако мало кто из жительниц сельских районов решается на такой шаг. Да и куда им устроиться? Строгие исламские законы запрещают представительницам слабого пола содержать торговые точки и быть продавцами, потому что они не должны контактировать с чужими мужчинами – только с родственниками. По тем же причинам они не могут в одиночку переехать в город и найти там источник заработка. У деревенских девушек, мечтающих о собственной карьере, в большинстве случаев есть лишь один выход – стать учителями женской школы.

Эту идею нам и предстояло развивать. Во-первых, мы подумали об организации своего рода циклического курса, когда некоторые ученицы сразу по окончании школы становятся учителями, а также готовят к той же стезе часть своих воспитанниц, и далее по цепочке. Во-вторых, кроме строительства школ, нужно было заняться созданием системы, которая позволила бы нам активно следить за судьбой выпускниц, поддерживать их, пока они не встанут на ноги. Ведь у первой волны образованных женщин из горных селений не было перед глазами примеров, которым они могли бы следовать. К тому же в стране не существовало никакой инфраструктуры, помогающей женщинам найти себя в профессии – стать врачами, инженерами, юристами. А ведь это бы существенно улучшило их благосостояние и позволило бы быть более самостоятельными, управлять своей жизнью. В общем, самим пробиться в жизни девушкам трудно, так что просто необходимо было подставить им плечо.

Наблюдая за происходящим, мы спрашивали себя, как преодолеть преграды и открыть девочкам широкую дорогу в будущее? А что, если выявлять лучших учениц и спонсировать их дальнейшее образование после получения аттестата? Первопроходцам будет нелегко, но предоставленная нами стипендия станет им подспорьем, и они смогут проложить путь для следующих выпускниц. Да, нам придется изыскать средства на поддержку такой «элиты», однако этот авангард потянет за собой остальных. Медленно, но верно мы научим своих подопечных упорно идти к цели и добиваться успеха в любой выбранной области.

В теории все было гладко, но на практике ситуация оказалась сложнее.

Как только мы взялись за реализацию этой идеи, тут же поняли, что будет очень непросто обеспечить контроль за стипендиатками, которым придется учиться вдали от дома, и их безопасность. Это было главной проблемой, больше всего волновавшей членов семей девочек, воспитывавшихся в консервативной сельской среде. Родственники с недоверием относились к необходимости отсылать дочерей и сестер на учебу, ведь бытовало мнение, что жизнь в городе несет с собой массу соблазнов – опасную свободу нравов, развращающее юные души западное влияние. Развеять подозрения родни можно было, создав такие условия, чтобы девушки могли жить под присмотром компаньонок. Не мешало также организовать круглосуточную вооруженную охрану, а потом еще и получить благословение на нашу деятельность духовного лидера, например муллы деревни.

В 2007 году мы начали строительство первого женского общежития. Руководил здесь Хаджи Гулям Парви, бывший бухгалтер, работавший на пакистанском радио и оставивший эту должность, чтобы стать менеджером наших проектов в Балтистане. Здание, возведенное в Скарду, должно было вскоре принять шестьдесят лучших учениц из школ ИЦА, расположенных в окрестных поселках.

Мы предоставляли отличницам стипендии, чтобы они получили среднее специальное образование и вернулись домой учителями сельских школ или медсестрами, пройдя двухгодичные медицинские курсы и освоив азы акушерской профессии.

Той же весной стартовала аналогичная программа для девочек из долины Чарпурсон. Их отправляли на учебу в Гилгит. Координатором этого проекта выступил Сайдулла Байг.

Но мы не теряли из виду и Азад Кашмир. Там набор стипендиатов должен был идти параллельно со строительством новых школ. Для начала надо было изучить ситуацию и понять, сколько потенциальных кандидаток на получение спонсорской поддержки найдется в долине Нилум, сколько из этих девушек уже учится в наших школах и как воспримут их близкие идею отъезда в город. Чтобы получить ответы на все эти вопросы, я обратился к Женевьеве Чэбот, энергичной женщине из Боузмена, которая писала кандидатскую диссертацию по педагогике в Университете штата Монтана. Я предложил ей руководить отбором стипендиатов в Кашмире. Первым делом ей нужно было отыскать талантливых учениц, которые хотели бы участвовать в программе. Началась работа, и вскоре Женевьева повстречалась с Госией Мугхал.

* * *

Весной 2007 года во время своего первого визита в Пакистан Женевьева, составляя список претенденток на стипендию, приехала в школу «Гунди Пиран». Там сразу несколько девочек указали ей на двенадцатилетнюю Госию, всегда сидящую на первой парте. Она к тому времени училась в седьмом классе. Семья жила очень бедно: кроме скудной пенсии в двенадцать долларов в месяц, которую выплачивали так и не восстановившемуся после инсульта отцу, никаких доходов не было. Но уверенную и целеустремленную девочку это не смущало: по окончании старших классов она собиралась поступить в медицинский институт в Исламабаде и, получив диплом врача, вернуться в Патику. Саида Шабир подтвердила, что Госия – одна из лучших учениц школы. Выслушав рассказ о ее успехах, я решил, что она вполне может стать первой нашей стипендиаткой из долины Нилум.

Но возникла одна проблема: отец Госии, который вначале дал согласие на участие дочери в этой программе, через некоторое время передумал.

Как потом выяснилось, такое поведение родственников весьма типично. Так бывало не раз: вначале кандидаты на получение гранта с радостью встречали предложение продолжить образование, а потом с сожалением признавались, что их «старорежимные» бабушка, дедушка, тетя не одобряют принятого решения.

Нам часто приходилось слышать от девушек горькие слова: «Пока мои консервативные родственники живы, я не смогу учиться дальше».

Непросто было получить благословение и от местных духовных авторитетов, у которых по самым разным причинам возникали возражения. Из-за всего этого было пролито немало слез. Больно было видеть, как юным талантам не дают развиваться или заставляют их без причин надолго откладывать исполнение мечты. Так, например, Назрин Байг, зеленоглазой молодой женщине из долины Чарпурсон, пришлось ждать долгих десять лет, пока родные разрешат ей поступить на курсы в Равалпинди и получить профессию акушерки. Так же было и с Джахан Али, внучкой вождя Корфе и моего наставника, Хаджи Али. Ее отец Туаа возражал против отъезда дочери в наше общежитие и поступления на медицинские курсы. Ему хотелось поскорей выдать ее замуж и получить богатый выкуп. Позже Туаа смягчился и отпустил Джахан, которая сейчас получает среднеспециальное образование в Государственном женском колледже в Скарду.


Истинные причины таких запретов иногда не выходят на поверхность, а если и проявляются, то оказывается, что за ними стоит весьма своеобразная логика. Так случились с Госией.

Когда Женевьева, Сарфраз и Сайдулла Байг впервые приехали на встречу с ее семьей, отец девочки, Сабир, и оба ее дяди скептически отнеслись к сделанному дочери предложению. Их волновало, что она слишком юна. Кроме того, они считали, что несправедливо предоставлять ей финансовую поддержку, игнорируя желания и стремления ее старших братьев и сестер. И, наконец, они не хотели, чтобы она уезжала из дома. В ходе нескольких последующих визитов всплыл один важный факт. Как самая младшая из выживших дочерей, Госия несла на себе все заботы по дому и ухаживала за отцом. Без нее он оказался бы абсолютно беспомощным.

Опасения Сабира были вполне обоснованными, и когда его мотивы стали ясны, мы придумали, как решить проблему. Во-первых, мы предложили включить в сумму гранта стоимость патронажной сестры, которая бы регулярно приходила и помогала отцу девочки. Во-вторых, мы привели самый мощный аргумент, имевшийся в нашем распоряжении. Я его иногда называю carpe diem – «лови момент». На этот раз его привел Сайдулла Байг.

«В жизни человеку иногда выпадает уникальный, счастливый шанс, который очень важно не упустить, – сказал Сайдулла на одной из встреч с Сабиром. – Когда открываются такие возможности, нужно отодвинуть в сторону свой эгоизм. Нельзя взваливать на плечи дочери ваши страхи и беспокойство о собственной судьбе. Вы же любите ее и желаете ей счастья. Мы постараемся помочь всей семье, но при этом поймите, что сегодня счастливый случай улыбнулся именно Госие. Многим людям в нашей стране он вообще никогда не представится. И не исключено, что второго шанса у девушки не будет. Если вы заставите ее отказаться, никто не гарантирует, что ей будет дана вторая попытка».

Сайдулла скромно умолчал о том, что несколько лет назад он был в похожей ситуации: ему пришлось многим пожертвовать, чтобы позволить жене закончить среднее образование и получить среднее специальное. Он был одним из немногих пакистанских мужчин, решившихся на такой шаг.

Но в результате сейчас его супруга нашла прекрасную работу – она преподает в частной школе в Гилгите. Так или иначе, но аргументы Сайдуллы произвели впечатление на отца Госии.

«Хорошо, – кивнул он после некоторого раздумья. – Я готов сделать все для блага дочери».

Но после этого разговора Сабир продолжал сомневаться в своем решении. Мы надеемся, что со временем у него хватит мужества и мудрости, чтобы отпустить девушку и дать ей возможность воплотить свою мечту в жизнь. А наша финансовая помощь не заставит себя ждать.

* * *

Схожая ситуация, с которой мы столкнулись вскоре, поумерила наш оптимизм относительно новой программы.

В то самое время, когда сотрудники ИЦА вели переговоры с родственниками Госии, мне рассказали о человеке по имени Мохаммад Хассан. Это был довольно состоятельный врач-стоматолог из селения Бхеди на севере долины Нилум. По слухам, он хотел, чтобы стипендию среди прочих получила и его дочь Сиддре. Вообще-то обычно мы стараемся помогать самым бедным, наиболее нуждающимся в поддержке семьям. И все же я передал Женевьеве информацию о докторе Хассане и предложил побольше разузнать об этой семье. Доктор мог оказаться нам полезен в поисках других достойных кандидатов на получение гранта. К тому же он пользовался авторитетом и солидным влиянием в своем районе – с таким человеком стоило подружиться.

И вот однажды вечером Женевьева, Сарфраз и Мохаммед Назир отправились в горы, где на высоком плато располагалась Бхеди. Они должны были встретиться с Хассаном и его домочадцами. Доктор жил с женой, пятью дочерьми, включая Сиддре, и двумя сыновьями, но в тот день к нему приехал погостить из Музаффарабада зять по имени Мирафтаб. Сиддре оказалась разумной и способной девушкой, которая заканчивала двенадцатый класс в школе «Гунди Пиран», планировала получить медицинское образование и вернуться в родную деревню, чтобы работать по специальности. Мать семейства встретила посетителей в гостиной, и после традиционных приветствий женщины увлекли Женевьеву на кухню, оставив мужчин наедине обсуждать дальнейшую судьбу дочери доктора Хассана. Сидя на бетонном полу в кухне, освещенной огнем из очага, Женевьева беседовала с женщинами, и вскоре поняла, что все они горячо поддерживали желание дочери и сестры ехать учиться. Против был только Мирафтаб. Назир и Сарфраз тоже быстро это поняли. У доктора Хассана были свои опасения: он боялся, что американская организация стремится обратить девушку в христианство, однако Сарфраз горячо уверил его, что ИЦА ведет исключительно светскую деятельность и совершенно не вмешивается в вопросы веры. Но Мирафтаб все равно был категорически против предоставления стипендии сестре его жены. По окончании разговора он пришел в кухню, уселся на скамью, как бы возвышаясь над расположившимися на полу женщинами, и стал по-английски предъявлять претензии Женевьеве. «С какой стати, – вопрошал он, – вы лезете к нам со своими западными представлениями о жизни и уговариваете «наших девочек» идти учиться? Кто вообще дал вам право ездить по стране и предлагать стипендии?»

Затем он высказал сомнение в том, что девушка сможет применить на практике полученные знания и быть полезной родственникам и другим жителям Бхеди. И, наконец, он дошел до сути проблемы. Если ИЦА действительно хочет как-то помочь их семье, то единственное, что стоило бы сделать, так это предоставить грант ему, Мирафтабу.

Наши сотрудники провели в этом доме весь вечер и остались там на ночь. Женевьева спала в одной комнате с дочерьми Хассана, которые были возмущены и оскорблены поведением Мирафтаба. На следующее утро Сиддре повторила, что хочет пойти учиться в медицинский колледж. Она называла это мечтой, на урду – «хаваб». Точно так же говорили на собеседовании о своих желаниях и стремлениях и многие другие девушки, попавшие в сходные обстоятельства. Перед отъездом гостей Мирфтаб подтвердил, что его позиция осталась неизменной. А это значило, что мечте девочки не суждено сбыться.

По дороге из деревни Сарфраз спросил у Женевьевы, что она думает по поводу всей этой истории. Та ответила, что Мирафтаб, кажется, не понимает, насколько важно для всей деревни, чтобы одна-единственная девочка получила среднее специальное образование. Сарфраз и Назир согласились с ней и принялись обсуждать, как досадно, что какому-то некровному, принятому в семью родственнику позволено влиять на судьбу девушки и перекрывать ей дорогу к знаниям.

Горько видеть, как разбиваются хавабы! Но особенно тяжело смириться с ситуацией, когда ты знаешь, что камнем преткновения становится мужчина, родственник, не сумевший преодолеть собственную зависть и злобу, вызванную тем, что возможности открылись не для него, а для особы женского пола.

Позже Женевьева послала мне отчет об этой встрече. В нем говорилось, что Сиддре могла бы стать отличным кандидатом на получение гранта, но, учитывая отношение к этому вопросу Мирафтаба, участвовать в программе она не сможет. С большим сожалением и мне пришлось признать, что, пока доктор Хассан ставит будущее своей дочери в зависимость от принимаемых зятем решений, мы не сможем помочь девушке с поступлением в медицинский колледж.

Увы, здесь ничего нельзя поделать, пока Мирафтаб не передумает. Но стоит ему изменить свое мнение, мы тут же предоставим ей возможность учиться.

Пока в Азад Кашмире шел поиск потенциальных стипендиатов, в Соединенных Штатах дело тоже не стояло на месте. Жизнь открывала перед нами новые возможности и устраивала новые испытания.

* * *

В феврале 2007 года только что вышедшая книга «Три чашки чая» попала в престижный список публицистических бестселлеров в мягкой обложке, составляемый New York Times. Издание вызвало интерес широкой публики – его заказывали небольшие книжные магазины в провинциальных городах, женские читательские клубы (неформальные объединения женщин, регулярно собирающихся вместе для обсуждения впечатлений от классических произведений и литературных новинок. – Ред.), общественные организации по всей Америке.

Книга «Три чашки чая» продержалась в списке лидеров продаж 140 недель. Причем 43 недели она занимала первое место в рейтинге.

Такой успех и общественное внимание, не ослабевавшее в течение долгих месяцев, открывали перед нами огромные возможности популяризации своей деятельности. Можно было заявить во всеуслышание о важности женского образования в Пакистане и Афрганистане, а также собрать средства для строительства новых школ.

Я знал, что множество девочек по-прежнему ждут, пока у них появится шанс пойти учиться, поэтому счел, что ИЦА обязан участвовать в продвижении издания.

Люди узнавали историю, лежащую в основе «Трех чашек», и вскоре отовсюду посыпались приглашения: меня звали выступить в самые отдаленные уголки страны. Интерес читателей был огромным, все предложения принять было невозможно, и несколько специалистов по маркетингу посоветовали мне сосредоточиться на встречах со взрослой аудиторией. Мне объяснили, что именно самостоятельные, работающие люди являются основными покупателями книги и нашими потенциальными жертвователями. Но такой подход показался мне слишком прагматичным и узким. Да и вообще я просто люблю общаться с детьми. Так что я старался совмещать разные виды встреч: по вечерам читал лекции и общался со взрослыми, а утром и днем посещал библиотеки и школы, выступая перед детьми.

Заявок было много, и вскоре мое расписание оказалось до отказа забитым разными визитами. Еще в 2005 году я объехал восемь городов, чтобы рассказать о работе, которую мы ведем в западных Гималаях. За 2007 год я появлялся на публике 107 раз в 81 городе Америки. Результаты были впечатляющими. По сравнению с 2005-м денежные поступления в фонд ИЦА утроились. Но за это пришлось дорого заплатить: я был физически и эмоционально истощен. Только в январе 2007-го мне пришлось выступать 18 раз в 14 разных географических точках: от Гарвардского клуба путешественников в Бостоне и публичной библиотеки Рочестера до кофейни Blue Heron в городе Вайнона в штате Миннесота. В апреле я посетил 15 мероприятий в 13 городах. На осень в моем календаре были запланированы визиты в Роузмонт, штат Иллинойс; Шарлотт, штат Северная Каролина; Хелена, штат Монтана; Бейнбридж Айленд, штат Вашингтон и еще в 18 мест – все просто невозможно удержать в памяти.

Но 20 ноября со мной случился настоящий нервный срыв.


В тот день я должен был встретиться с аудиторией в пенсильванском Университете Вест Честер. Я только что прилетел из Калифорнии, где в течение семи дней пришлось выступать в 11 городах, в том числе в Сан-Франциско, Пало-Альто, Сан-Хосе, Колорадо-Спрингс и Карбондэйл. Все шло по плану: взяв напрокат машину, я направился в гостиницу, но по пути туда меня вдруг охватило ощущение полного изнеможения. Началась настоящая паника. Что же я скажу всем этим людям, в глаза которым придется смотреть через пять или шесть часов? У меня просто нет сил, чтобы снова выйти на публику. Так что же делать? Пришлось прямо из машины позвонить жене и сказать ей, что дело плохо.

Услышав мой голос, Тара сразу поняла, что происходит: в психиатрии это называется панической атакой. Мы поговорили о моих страхах и волнениях, она, как могла, успокоила меня, а затем посоветовала съесть что-нибудь, немного поспать и тщательно подготовить завтрашнюю речь.

Добравшись до отеля, я погладил рубашку и проспал два или три часа. На следующий день я вовремя явился в университет. Презентация прошла хорошо, а затем, когда слушатели стали подходить, чтобы задать вопросы или просто поздороваться, меня опять сразило неприятное чувство полного бессилия.

Обычно после лекции ко мне подходят сотни, а то и тысячи людей. Я подписываю купленные ими книжки, пожимаю руки. Нередко мы перебрасываемся несколькими словами об их поездках по странам третьего мира и приобретенном там опыте. Некоторые предлагают свои услуги для участия в волонтерских проектах. Я хорошо знаю, что в эти моменты очень важно не ввязываться в долгие беседы, а динамично «пропускать через себя» посетителей, чтобы не задерживать всю очередь. И все же интуиция подсказывает мне, что не надо уж слишком спешить и, бросив одного, тут же переходить к следующему.

Необходимо посмотреть человеку в глаза, внимательно выслушать слова, установить с ним контакт, пусть даже очень краткий. Однако все это требует сил и времени. Иногда я подписываю книги по пять часов. Бывало, что такое общение продолжается далеко за полночь. При этом повторю: я, как и все сотрудники ИЦА, высоко ценю именно этот момент общения с аудиторией. Участники встречи должны уйти из зала в приподнятом настроении, потому что они не только узнали что-то новое от лектора, но и смогли выразить свои мысли и были услышаны. К этому нас обязывают самые элементарные правила вежливости и благодарности, ведь именно эти люди дают деньги на строительство школ. Без их поддержки мы бы ничего не добились.

Но в тот день в Вест Честере я был совершенно не в состоянии идти на контакт с окружающими. Вместо того чтобы открыться навстречу им, мне хотелось убежать и спрятаться. Я чувствовал себя так, будто нахожусь в тоннеле, стены которого стремительно сжимаются. На мои плечи опустилась тяжесть – на них вдруг упал груз от всей этой многодневной кампании по продвижению книги. Тревога ледяными тисками сжала сердце.

В конце вереницы подходящих ко мне людей стояла девочка-третьеклассница, которая терпеливо ждала, когда можно будет передать письмо для пакистанских детей. Оно начиналось так:

«Мой далекий лучший друг в Пакистане, я восхищаюсь тобой! Дома у меня стоит коробка, в которую я собираю мелкие монетки. Я хочу передать их тебе, чтобы ты мог учиться…»

Так судьба напомнила мне, находящемуся на грани срыва, ради чего мы все трудимся.

В тот же вечер в университетском городке был намечен ужин с моим участием. Этого я уже вынести не мог. Сказавшись больным, я вернулся в гостиницу, упал на кровать и отключился. Через несколько часов я позвонил Таре и сказал, что не могу понять, где я и что происходит вокруг. Она снова немного меня успокоила, а потом велела немедленно садиться в самолет и возвращаться домой.

Я прилетел в Боузмен поздно ночью. Жена и дети встретили меня в аэропорту, крепко обняли и расцеловали. Мы отправились спать, отложив на потом все рассказы и обсуждение дел. Позже жена сообщила мне, что уже договорилась с советом директоров и Дженифер Сайпс, чудесной женщиной, исполнительным директором в ИЦА Боузмене, об отмене моего следующего мероприятия.

Впоследствии, вспоминая об этом эпизоде, я испытывал странные чувства – смутное беспокойство и даже страх. Ведь до того момента мне даже не приходило в голову, что я могу так вот взять и сойти с дистанции. Когда мы с Сарфразом или другими сотрудниками путешествуем по Афганистану или Пакистану, то иногда приходится трудиться неделями почти без сна, отдыха и нормальной еды. Но, как я начал понимать, работа в Азии и в Америке сильно различается. Там мы все время взаимодействуем с местными общинами, с учителями и школьниками. Для меня это общение всегда было и остается источником вдохновения. Оно заражает энергией и оптимизмом. А поездки по Америке, связанные с неустанной пропагандой деятельности ИЦА, продвижением наших идей, продажей книг и сбором средств, оказываются крайне утомительными и выматывающими.

Тара говорит так: «Некоторые люди подзаряжаются от общения с окружающими, а Грегу для восстановления энергетических запасов нужно отключиться от мира».

Но при этом мне было ясно, что сейчас важно не упустить удачу: неожиданный успех «Трех чашек чая» позволит ИЦА подняться на новый уровень, и второй раз такой шанс может и не представиться. А значит, мы просто обязаны им воспользоваться. Я лично, конечно, предпочел бы вместе с Сарфразом месить грязь на дорогах Балтистана и Бадахшана. Но в данном случае не имело значения то, чего я хочу и что мне нужно. Ведь Институт Центральной Азии требовал, чтобы родители наших стипендиаток пренебрегли своими личными интересами ради того, чтобы послужить чему-то большому и значимому, так почему же я не должен поступать таким же образом?

Отсюда следовал только один вывод: нравится мне это или нет, но придется быть мотором кампании по сбору денег для ИЦА. А значит, я пока остаюсь в США. Чем больше пожертвований я соберу, тем активнее мы сможем финансировать проекты Сарфраза и его коллег, которые там, на другой стороне земного шара, прекрасно справляются с работой и без меня. Итак, в 2008 году я снова вернулся в строй и провел 69 встреч в 114 городах. Я практически все время был в разъездах, и каждые несколько недель переживал приступы паники. В такие моменты я запирался в гостиничном номере и звонил домой в Боузмен.

В этот период я практически не бывал в Азии и подолгу не видел моих дорогих друзей, а также любимой мною и такой близкой мне природы. Разлука была болезненной. Но ведь я трудился прежде всего ради них. Сарфраз звонил часто и напоминал мне, что мои нынешние мучения не пропадут даром, а дадут возможность завершить начатые в Афганистане проекты. Их было немало, к тому же пора уже было приступать к выполнению обещания, данного киргизам и Абдул Рашид Хану. Для этого пришлось налаживать новые связи. И тут руку помощи нам протянули те, от кого мы совсем не ждали поддержки. В исключительно мирное занятие по возведению школ вдруг включились люди, посвятившие свою жизнь «искусству войны».

Часть III

Школа на крыше мира

Глава 12

Письмо американского подполковника

Образование помогает всерьез и надолго победить фанатизм.

Wall Street Journal, 26 декабря 2008 г.

Я поступил на военную службу через четыре дня после окончания школы и два года, с 1975-го по 1977-й, прослужил в Германии. У меня есть некоторый опыт общения с людьми в погонах; я хоть и немного, но знаю этот мир изнутри. С одной стороны, я с большим уважением отношусь к тем, кто посвятил свою жизнь американским вооруженным силам. Но с другой, у меня, как у сотрудника гуманитарной организации, ведущей борьбу с неграмотностью, накопилось за годы работы множество претензий к тем методам, к которым нередко прибегают военные ради достижения своих целей.

Когда в 2001 году правительство США объявило о начале военных действий в Афганистане, я сперва горячо поддержал это решение. Но вскоре, узнав, сколько мирных граждан погибает в результате американских бомбежек, я изменил свое мнение. По данным, собранным Марком Херольдом, экономистом из Университета Нью-Гемпшира, число убитых в период с 7 октября до 10 декабря составило примерно 2700–3400 человек. Меня беспокоило не только то, что мы стали причиной новых страданий афганского народа, но и то, как отреагировали чиновники из министерства обороны США на эти человеческие трагедии. На ежедневных брифингах Дональд Рамсфельд гордо перечислял потери, понесенные талибами и «Аль-Каидой», а также ущерб, нанесенный им сброшенными в густонаселенные районы бомбами и крылатыми ракетами. Но только под давлением журналистов, да и то нехотя и в самом конце своих победных реляций он упомянул о «сопутствующем уроне».

С моей точки зрения, риторика Рамсфельда и в целом его манера держаться демонстрируют, насколько мало волнуют нашу «армию ноутбуков» боль и несчастья, которые военные действия причиняют женщинам и детям. Мою точку зрения подтверждало также и то, что администрация Буша отказывалась признать (не говоря уже о том, чтобы компенсировать) ущерб, нанесенный гражданскому населению Афганистана. Все это заставляло моих коллег по Институту Центральной Азии и друзей в Афганистане полагать, что жизнь не участвующих в вооруженном противостоянии мирных жителей одной из беднейших стран в мире не имеет абсолютно никакой ценности для американцев.

В конце 2002 года мне представилась возможность поделиться этими выводами с военными. Некий адмирал, пожертвовавший ИЦА тысячу долларов, пригласил меня в Пентагон. Я выступил перед небольшой группой офицеров и штатских специалистов и, в частности, рассказал им о традиционном подходе к разрешению конфликтов, которого придерживаются племена Центральной Азии.

Нередко перед боем противоборствующие стороны собираются на совместную джиргу. Там они договариваются, на какие жертвы готов пойти каждый из противников. Это важно, потому что победители обязаны будут позаботиться о вдовах и сиротах убитых ими врагов.

«Жители этого уголка планеты привыкли к смерти и насилию, – объяснил я. – И если вы скажете: «Мы сожалеем, что ваш отец или муж погиб, но он умер как мученик, положив свою жизнь за свободу Афганистана», а также проявите уважение к их потере и предложите компенсацию, думаю, люди поддержат вас даже в нынешних обстоятельствах. Но то, что мы делаем сейчас, немыслимо. Мы поступаем наихудшим из всех возможных способов – просто игнорируем человеческие жертвы, называя их «сопутствующим ущербом». Мы даже не пытаемся сосчитать количество погибших. Таким образом, мы как бы вообще отрицаем, что они когда-либо существовали. А для исламского мира нет хуже оскорбления. Этого нам не простят никогда».

В заключение своей речи я высказал мысль, которая посетила меня во время осмотра разрушенного крылатой ракетой дома в Кабуле.

«Я не военный эксперт, поэтому приведенные цифры могут оказаться не совсем точными, – сказал я. – Но, насколько могу судить, мы на нынешний момент выпустили по Афганистану 114 крылатых ракет «Томагавк». Кажется, одна такая ракета, оснащенная системой лучевого наведения, стоит около 840 000 долларов. Этих денег достаточно, чтобы построить десятки школ. Их выпускники, тысячи молодых людей с нормальным, сбалансированным, не имеющим ничего общего с экстремизмом образованием, сформируют «костяк» следующего, нового поколения афганцев. Может, это более надежный путь к безопасности в мире?»

Без сомнения, аудитории сложно было «переварить» такое заявление. Пригласившие меня офицеры были гостеприимны и вежливы, но могу себе представить, какое внутреннее отторжение могли вызвать у них мои слова. Поэтому меня очень удивило, когда в последующие месяцы меня приглашали снова, чтобы спросить совета и обсудить сложные вопросы. Во время этих встреч нас неоднократно благодарили за работу, которую мы ведем в регионе.

В апреле 2003 года после выхода статьи в журнале Parade к нам хлынули пожертвования. Полученные средства дали ИЦА возможность стабильно работать в Пакистане и одновременно начать более активное проникновение в Афганистан.

В течение следующих десяти месяцев после публикации нас завалили письмами – их с почтового отделения в Боузмене доставляли в холщовых мешках. Меня поразили проникновенные строки, написанные американскими солдатами и офицерами, служившими в горячих точках. Один из примеров – письмо Джейсона Б. Николсона из города Файетвиль в Северной Каролине.

«Я капитан вооруженных сил США, служил в Афганистане в составе 82-й десантной дивизии, – писал он. – Там мне выпала уникальная возможность поближе познакомиться с жизнью и бытом людей в сельских районах Центральной Азии. Кровавая и разрушительная война, продолжающаяся там по сей день, больнее всего ударяет по тем, кто меньше всего того заслуживает, – по мирным гражданам. Этим людям немного надо – они хотят спокойно работать, чтобы прокормить семью, и жить простой нормальной жизнью бок о бок со своими родными и соседями. Проекты ИЦА позволяют местным детям получить общее образование. Разве что-то может лучше обеспечить нам безопасное будущее, чем вложенные в развитие и обучение детей силы и средства? Построенные институтом школы служат достойной альтернативой экстремистским медресе, появившимся при талибах и проповедующим фундаменталистский подход к исламу. Институт Центральной Азии ведет именно ту благотворительную деятельность, в которой я сам хотел бы участвовать».

Это письмо открыло новую страницу в моих взаимоотношениях с военными. Сотрудничество с ними изменило наши подходы к работе, обозначило новые перспективы, преподало нам новые уроки. Именно их поддержка, в конце концов, позволила нам с Сарфразом завершить проект по строительству школы для киргизов в Вахане и выполнить данное мною обещание. То, как сложилось наше взаимодействие, я считаю большим везением и даже чудом – одним из самых больших чудес за все время работы в Афганистане.

* * *

Письмо от капитана Николсона пришло как раз в тот момент, когда американские вооруженные силы снова столкнулись с эскалацией насилия в Ираке и Афганистане – поднималась новая волна сопротивления. Обе стороны действовали жестко, но в то же время все больше офицеров приходили к выводу, что им необходимо изменить стратегию. Преследование одной лишь цели – уничтожить противника – не имело смысла. Войска США не должны сеять смерть; они призваны обеспечивать безопасность, а также организовывать операции по восстановлению и развитию той страны, куда привел их воинский долг. В свое время администрацию Клинтона критиковали и даже высмеивали за идею «национального строительства», предполагавшую участие Соединенных Штатов в налаживании мирной жизни в Боснии, Косове, Сомали. Но теперь эта идея возродилась в рамках новой доктрины, сформулированной генералом Дэвидом Петреусом. Он пересмотрел «контрповстанческую (англ. counterinsurgency, официальный термин. – Ред.) стратегию» США и отредактировал основной документ, служащий для командования руководством к действию – Контрповстанческий полевой устав Корпуса морской пехоты армии США. Суть нового подхода американских военных к решению стратегических задач состояла в следующем: теперь достижение стабильности и безопасности в раздираемых военными конфликтами государствах приравнивалось по важности к победе над врагом.

Адмиралу Майку Муллену, председателю Объединенного комитета начальников штабов, удалось кратко и емко выразить эту позицию на заседании комитета по вооруженным силам палаты представителей конгресса США в сентябре 2008 года. Он заявил тогда: «Мы не можем идти к победе по трупам».

Такой подход к ведению войны требует более широких взглядов и разнообразных навыков, далеко выходящих за рамки того, что мы привыкли вменять в обязанности солдату. Военным теперь приходится много заниматься совершенно «гражданскими» или чисто хозяйственными делами – реконструировать водоочистные сооружения и электростанции, восстанавливать школы и решать другие важные бытовые и общественные проблемы. Теперь от всех, кто служит далеко от дома, и особенно от офицеров, требовалось понимание культурных особенностей страны, в которой они находятся. Для этого им пришлось осваивать азы антропологии, истории, социологии, политэкономии, а также учить языки. И все это ради того, чтобы добиться стабилизации обстановки в регионе, строя доверительные отношения с местным населением, старейшинами и вождями общин.

Среди верных адептов новой тактики было много тех, на кого глубокое впечатление произвела книга «Три чашки чая». Изначально мы вовсе не планировали обращаться к военной аудитории. Сразу по выходе в 2006 году «Три чашки» активно распространялись в читательских клубах, в благотворительных организациях, в церквях. Там с книгой знакомились офицерские жены и приносили ее домой. Бывало, что дети военных слышали об этом издании в школе. Среди детей в то время активную работу вели пропагандисты программы Pennies for Peace, собирающие средства на нужды детей Пакистана и Афганистана. Она была начата в 1996 году и сейчас охватывает более 4500 начальных учебных заведений в Соединенных Штатах и за рубежом. И, наконец, сотни людей в погонах узнали о книге, когда ее рекомендовали для чтения тем, кто проходит курс контрповстанческой подготовки в Пентагоне.

Вскоре мы начали получать сотни электронных и обычных писем, а также пожертвования от служивших в Афганистане и Ираке американцев. Они сообщали, что вернулись из горячих точек в твердом убеждении: самым эффективным и экономически выгодным способом борьбы с набирающим обороты исламским экстремизмом является обычное среднее образование, доступ к которому просто необходимо обеспечить юношам и девушкам в азиатских странах. Кристиана Лейтингер, возглавляющая организацию Pennies for Peace, как-то заметила, что программа имеет особенный успех в школах, расположенных недалеко от военных баз, то есть среди детей, чьи родители связаны с вооруженными силами. Сбор средств в школах особенно активно шел в Кэмп-Леджуне, в Северной Каролине (там находится крупнейшая на Восточном побережье база военно-морского флота), в Сан-Антонио в Техасе (в Форт-Сэм-Хьюстоне проходят подготовку военные медики), в Коронадо, штат Калифорния (там расположены командование морской авиации и крупнейший центр подготовки американского спецназа – «морских котиков»).

К началу 2007 года наш менеджер в Боузмене Дженифер Сайпс начала получать сотни приглашений: меня звали выступить на самых разнообразных собраниях военнослужащих и отставников. Первый запрос пришел от бывшего флотского офицера доктора Стива Рекка. В то время он возглавлял Центр национальной безопасности при Университете штата Колорадо в городе Колорадо-Спрингс. Мы созвонились со Стивом, и он объяснил, что сотрудники центра хотят разобраться, «как наша собственная безопасность связана с вопросами образования в странах третьего мира». «Наш главный враг – невежество», – заявил доктор Рекка.

Я прилетел в Колорадо морозным январским вечером. Меня провели через университетский городок в церковь, вмещавшую две тысячи слушателей. Это значило, что более половины пришедших на встречу (а их было около пяти тысяч человек) так и не попадут в помещение и останутся на холоде. В конце выступления ко мне подошел человек и протянул визитную карточку. Это был генерал из Командования воздушно-космической обороны Северной Америки, он поинтересовался, не смогу ли прочитать лекцию и в его ведомстве.

Дальше пошли заявки со всей страны: от военных академий и училищ, из ветеранских организаций, более чем с двадцати армейских баз. Меня снова позвали в Вашингтон для участия в брифинге в Пентагоне, затем я полетел во Флориду на встречу высших чинов CENTCOM (Центрального командования вооруженных сил США, которое управляет всеми боевыми операциями на Ближнем Востоке и в Центральной Азии), а также SOCOM (Командования сил специальных операций, которому подчиняются элитные спецподразделения, такие, например, как группа «Дельта»).

Я с удивлением наблюдал, с какой серьезностью люди в форме подошли к знакомству с национальной культурой стран, где велись боевые действия. Посетив академию Вест-Пойнт в Нью-Йорке, Академию ВВС в Колорадо, штаб-квартиру Экспедиционного корпуса морской пехоты в городке Кемп-Пенделтон в штате Калифорния, я поразился, сколько сил и энергии прикладывают офицеры, чтобы глубже узнать историю и традиции ислама. Например, в Военно-морской академии США в Аннаполисе, куда меня пригласил Меттью Морс, мне представилась возможность присутствовать на занятиях по религиоведению. Учащиеся анализировали главы из ветхозаветной книги Левит и искали параллели в Коране. В тот же день мне довелось участвовать в горячем споре на семинаре по социологии: его участники сравнивали противоположные трактовки некой строфы из Корана, данные бывшим шахом Ирана и аятоллой Хомейни.

Во время таких визитов я понял, что мы с кадетами, офицерами и многими военными экспертами разделяем общие ценности. Так, многим из них был свойствен особенный гуманизм и уважение к традициям другого народа. Общение с ними открыло мне, что истинный патриотизм всегда идет рука об руку с терпимостью и ценит разнообразие мнений и взглядов. Но, наверное, наибольшее впечатление на меня произвели искренность и честность моих собеседников. Военные, с которыми свела меня судьба, больше, чем люди других профессий, готовы были признавать свои ошибки. Они извлекали из них уроки и стремились к внутреннему росту.

Вдруг меня сразила странная мысль: все эти люди, наделенные огромной властью и силой, привержены тем же идеалам, которые внушили мне мои наставники в Африке и в Центральной Азии, не обладавшие ни силой, ни властью. Наверное, этому можно найти объяснение. Солдаты, проходившие службу вдали от дома, ближе соприкасаются с местным населением, чем дипломаты, ученые, журналисты или политики. Этот уникальный опыт, кроме прочего, учит их эмпатии.

В апреле 2009 года я посетил Мемориальную ассоциацию Корпуса морской пехоты в Сан-Франциско. Генерал-майор Майк Майетт, бывший командующий 1-м экспедиционным корпусом морской пехоты (это подразделение находилось в авангарде американских войск, введенных в Кувейт), провел меня вдоль двух темно-серых стен, на которых выбиты имена всех американских солдат, принадлежавших к этому роду войск и сложивших головы в Ираке и Афганистане с 2001 года. Меня поразил не только длинный, почти бесконечный список имен, но оброненная генералом фраза: «В ходе этих операций также погибли тысячи мирных жителей, – сказал он. – Мне хотелось бы построить стену памяти и для них».

Так с каждой встречей во мне росло чувство уважения и восхищения людьми в погонах. Мы двигались к одной цели, лелеяли один, чрезвычайно важный замысел. Сотни военных, побывавших в Афганистане, с которыми я говорил за последние шесть лет, сходились во мнении, что их главная задача – служить интересам афганского народа. Его процветание станет залогом спокойствия и благоденствия во всем мире. Но помочь афганцам невозможно, если не умеешь слушать и понимать их. А новой основой для национальной стабильности сможет стать именно образование.

До начала личных контактов с военными я относился к их действиям в Афганистане негативно. Да и сейчас у меня остается много вопросов и претензий к ним. Так, например, на брифинге министерства обороны недавно огласили страшные цифры: с июня по ноябрь 2006 года ВВС США сбросили на Афганистан 987 бомб. Это больше, чем за весь период с 2001 по 2004-й (848 бомб). Подобные атаки не обходятся без жертв среди гражданского населения, и, конечно, все это рождает в афганском обществе глубокую неприязнь к американцам.

И тем не менее мой взгляд на американских солдат постепенно менялся по мере того, как я ближе узнавал их, так сказать, выпивал с ними «три чашки чая». Каждый из нас мог чему-то научить другого, и это взаимодействие шло на пользу обеим сторонам. В результате я пришел к выводу, что труд военного ведомства оказывается гораздо более плодотворным, чем, скажем, усилия других государственных учреждений, в том числе государственного департамента, конгресса и Белого дома. Тот, кто служит на передовой, как выяснилось, лучше понимает проблемы, с которыми сталкиваются простые пакистанцы и афганцы, и их нужды.

* * *

Встречи с армейским руководством были полезны мне лично, но они влияли также и на работу Института Центральной Азии. Лучшей иллюстрацией тому служит история, которая началась 15 сентября, когда я открыл электронную почту и увидел там следующее сообщение:


«Уважаемые сотрудники института! Я командир отряда особого назначения, который несет службу в Афганистане – на севере провинции Кунар и на востоке провинции Нуристан. Мы участвуем в контртеррористической операции и охраняем покой 190 000 человек, живущих в этих областях. Главную свою задачу мы видим в том, чтобы дать надежду на стабильное будущее всем мирным гражданам этой страны, особенно детям. В этой связи одним из самых важных для меня проектов становится помощь местным школам.

Я уверен, что образование – самое лучшее оружие для борьбы с терроризмом на планете, в частности, в Афганистане. Бомбы не помогут нам выиграть нынешнее противостояние. Нам в этом помогут книги и все то, что развивает в человеке стремление к миру, благоденствию и терпимости. Тяга к учебе у местного населения совершенно очевидна. Люди устали от тридцатилетней войны и не хотят так жить дальше. Образование позволит следующему поколению изменить качество своего существования, достойно трудиться ради процветания своей родины и тем самым проявить истинную любовь к ней. Обучить людей этому – серьезная задача, и ставки здесь очень высоки.

Как вы знаете, Кунар и Нуристан – беднейшие районы Афганистана, раздираемого внутренними конфликтами. Более чем в 90 % имеющихся здесь школ занятия проходят на улице. В некоторых имеются брезентовые навесы, но в большинстве случаев дети просто размещаются под деревом. Недавно мы организовали партнерскую программу – пытаемся наладить контакт между местными и американскими школами, чтобы через дружбу детей наши государства стали ближе друг другу. Я много раз привозил сюда большие партии школьных принадлежностей, но их все равно не хватает.

Книга «Три чашки чая» укрепила мое желание поддерживать афганские школы. Не уверен, что ИЦА сможет как-то помочь тем, с кем мы сотрудничаем. Но просто хочу, чтобы вы знали, насколько то, что вы делаете, важно для народа Пакистана и Афганистана.

С наилучшими пожеланиями,

подполковник вооруженных сил США

Крис Коленда»


Конечно, я был рад получить весть от офицера, чье уважение к образованию было столь же велико, как мое собственное. Но это письмо мне было интересно еще кое-чем. Подполковник писал из очень любопытного региона.

Северный Кунар и восточный Нуристан – горные районы в самом сердце Гиндукуша. Кругом отвесные скалы и высочайшие пики, прячущиеся за облаками. Об этих территориях, находящихся на границе с Пакистаном, и о происхождении их обитателей, сложено немало легенд.

В Средние века жители Нуристана и Кунара оставались свирепыми язычниками, чем-то напоминавшими обитателей южной Европы. Так, они любили вино и обставляли свои жилища столами и стульями. Кроме того, они говорили на языке, непохожем на наречия окружающих племен, уже принявших ислам.

В старину эту страну называли Кафиристан – «край неверных». Долгое время он оставался самым закрытым, загадочным и малоизученным даже в XX веке уголком земли.

Эрик Ньюби в своих замечательных путевых заметках A Short Walk in the Hindu Kush («Краткая прогулка по Гиндукушу») утверждает, что местные жители ведут свою историю от воинов Александра Великого, армия которого на пути в Индию прошла в 326 году до н. э. по окраине территории современного Нуристана. Здесь состоялась битва македонского завоевателя с обитателями Кунарской долины. С тех пор редкий путешественник добирался до этих мест. Отдельные упоминания о них можно найти в записях, оставленных в VI веке китайскими буддийскими монахами, направлявшимися в Индию. В XIV столетии в одну из долин вошли войска Тамерлана, а в XV веке завоеватель Бабур дегустировал одно из местных вин. Все остальное время, скорее всего, Кафиристан жил своей обособленной жизнью, пока в 1895 г. Абдур Рахман, эмир Афганистана, не вторгся в этот район, атаковав его с трех сторон одновременно. Главные силы нападавших составляли восемь пехотных полков и один кавалерийский. Поддержку им оказывала артиллерийская батарея. Они подошли со стороны долины реки Кунар и в единственном решающем сражении победили «неверных». Но эта победа стоила дорого: местные жители дрались за каждый дом, хотя вооружены были лишь копьями и луками. Перед тем как сдаться, они сожгли свои деревни. После этого все они были насильственно обращены в ислам.

Неприступные горы и глубокие пещеры Нуристана и Кунара стали любимым убежищем моджахедов, которые в 1979–1989 годах вели борьбу с советской оккупацией. В 1990-х несколько тысяч арабских боевиков при поддержке Усамы бен Ладена основали здесь свои базы, а после 2001-го среди этих скал укрывались талибы и члены «Аль-Каиды». Этот район был удобен для них тем, что соседние приграничные области, подвластные лишь племенным вождям, не контролировало ни пакистанское, ни афганское правительство. Так что находящиеся вне закона исламисты свободно курсировали между государствами и развернули активную торговлю оружием. Летом 2005 года эти бойцы подстрелили пролетавший через Коренгальскую долину вертолет «Чинук». Тогда погиб весь экипаж и находившиеся на борту 16 бойцов спецназа, после чего американские солдаты стали именовать Кунар не иначе, как «врагом номер один». До лета 2006 года ни единая благотворительная организация не отваживалась работать в неспокойном крае.

Вряд ли еще какой-то район Афганистана мог сравниться с этими территориями по степени нестабильности, удаленности и неприветливости к чужакам. Вот из такого загадочного места пришло ко мне письмо, в котором командир расквартированного там отряда американских вооруженных сил просил у нас помощи и утверждал, что для него нет задачи важнее, чем дать возможность детям получить образование. Обо всем этом хотелось узнать поподробнее.

* * *

Кристофер Коленда вырос в городе Омаха, штат Небраска, в семье офицера военно-юридической службы. Вероятно, он пошел по стопам отца, поступив в военную академию Вест-Пойнт. Там он отлично учился, отдавая предпочтение истории. Крис с упоением читал римских и греческих авторов, с увлечением изучал архивные документы, рассказывающие о расцвете и падении великих империй. Уже получив чин капитана, он поступил в аспирантуру в Университете штата Висконсин и защитил там диплом по современной европейской истории. В тот период он начал собирать высказывания знаменитых военачальников, впоследствии вошедшие в составленную им книгу Leadership: The Warriors’ Art («Быть лидером: искусство воинов»). Сейчас ее с удовольствием читают многие молодые командиры. Затем Крис Коленда поступил в десантное подразделение и вскоре стал командовать 1-м эскадроном 91-го кавалерийского (т. е. танкового. – Ред.) полка 173-й десантной дивизии. В 2005 году командование объявило Крису и его товарищам, что вскоре подразделение будет направлено в Ирак. Началась подготовка – физическая и языковая (военнослужащие учили арабский). И тут стало известно, что планы изменились и дивизию отправляют в Афганистан, куда она и прибыла в мае 2007 года. Ее штаб-квартирой стала передовая операционная база (ПВБ) в селении Нари в северной части провинции Кунар.

Еще в 2006 году было создано пять таких баз. Они служили наблюдательными постами, контролировавшими восточную часть границы Афганистана, где он соседствует с Пакистаном. Более семисот американских солдат и офицеров, которыми командовал Коленда, и шесть сотен их афганских товарищей по оружию должны были осуществлять миротворческую миссию и поддерживать стабильность в регионе. Офицеры были уверены: чтобы выполнить свою задачу, им необходимо, помимо прочего, наладить связи со старейшинами окрестных деревень, вождями племен, духовными лидерами местных городов и селений района, в котором проживало более 190 000 человек. Нари, служившая штабом, находилась на стыке Кунара и Нуристана. Здесь в 2007 году американцы вели наиболее ожесточенные бои с группировками талибов и «Аль-Каиды».

На обычном командном пункте, таком, на котором работал Коленда, как правило, хранятся подробные карты местности с нанесенными на них разведданными: размещением войск противника, сетями распределения продовольствия и маршрутами движения транспорта, огневыми точками врага. Конечно, подобные документы, характеризующие деятельность талибов и «Аль-Каиды» в этом районе и соседних областях, хранились и у подполковника Коленды. Однако его интересовали не только вооружение и численность группировок боевиков. Он собирал и другую, гораздо более обширную информацию. Шесть месяцев он пил чай со старейшинами и слушал речи на местных джиргах; он и его подчиненные установили контакты практически со всеми духовным лидерами и вождями местных поселений, маленьких и крупных. Американские офицеры не только знали в лицо и по имени местных авторитетов и помнили, кто к какому племени принадлежит. Они понимали положение каждого в политической и экономической иерархии области. Короче говоря, Коленда и его люди хорошо представляли систему местных связей, знали о кровной вражде, имущественных спорах, межэтнических конфликтах, то есть разбирались во всех деталях, из которых складывается общественная жизнь обширного и удаленного от цивилизации сельского района.

За время службы Крис и его товарищи по крупицам собирали сведения о том, как устроено это общество. Конечно, приобретенные познания не были абсолютными и полными, но их объем впечатляет. Предполагается, что впоследствии, когда подразделение будет передислоцировано, вся информация будет передана тем, кто придет на его место. Есть надежда, что новые люди продолжат дело своих предшественников.

Связи подполковника росли и крепли, и к нему стали обращаться за помощью в решении разных бытовых и организационных проблем. И это возвращает нас к его письму, присланному в ИЦА. Я ответил Крису, и у нас завязалась переписка. Однажды он рассказал мне о деревне Сав, расположенной в семнадцати километрах от Нари на противоположном берегу реки Кунар. Там открывались большие возможности для новой и необычной работы.

Несколько раз в месяц американская база в Нари подвергалась ракетному обстрелу. Огонь вели боевики, засевшие в окрестных горах. Получив из нескольких надежных источников сообщения о том, что банды обосновались где-то неподалеку от Сава, подполковник Коленда рассудил, что, наверное, жители деревни как-то поддерживают их. Но вместо того, чтобы послать в деревню патруль, обыскать дома и допросить местное население, Крис и его товарищи решили действовать иначе. Они попросили созвать джиргу и прямо спросили у старейшин, какие обиды заставляют людей вставать на сторону незаконных формирований.

Партнер Коленды с афганской стороны, подполковник Афганской национальной армии Шер Ахмад подал просьбу о созыве совета старейшин. На этой встрече уважаемые жители селения объяснили, что несколько лет назад в деревню уже приезжал американский патруль и проводил обыски. После этой операции у жителей пропало много ценного. Люди сочли, что им нанесено оскорбление, и некоторые из них решили мстить. На этом же собрании зашла речь о важности образования. Селяне жаловались, что у них нет школы и восемьсот детей вынуждены ходить на учебу в соседние деревни. Но скоро наступит зима, и такие путешествия будут вообще невозможны.

Тут же выяснилось, что многие американские военные попросили родных и близких в Америке собрать посылки с различными подарками для местной детворы, в том числе с различными школьными принадлежностями. Эти посылки уже прибыли из США. После той самой джирги все подарки собрали вместе (набралось почти три грузовика), и на следующей неделе было проведено повторное собрание, на котором решалось, как доставлять и распределять эту гуманитарную помощь. Вскоре старейшины из Сава появились на охранном посту базы в Нари и спросили, можно ли повидать подполковника Коленду и подполковника Ахмада. Они принесли около ста благодарственных записок на пушту, которые передали деревенские дети.

Военные беседовали с гостями более двух часов, и во время этого разговора стало ясно, что жители Сава очень хотят построить школьное здание. Коленда был уверен, что если сможет помочь им осуществить их желание, то это станет основой прочных и теплых отношений. Но у него не было средств и возможностей, чтобы вести такой проект, поэтому он и обратился ко мне с вопросом, может ли ИЦА взять его на себя.

Поначалу я не был уверен, что нам стоит в этом участвовать. Институт Центральной Азии не связан с военными: мы сознательно стараемся дистанцироваться от них, чтобы не подрывать доверие и не вызывать необоснованных подозрений у афганцев и пакистанцев, с которыми работаем. По этой причине я даже не разрешаю коллегам и партнерам, посещающим школы, носить камуфлированную одежду в стиле «милитари».


Волновало меня и то, что Кунар и Нуристан считались особо опасными зонами и гражданским лицам не рекомендовалось посещать их. Там, как некогда в Кашмире, мы никогда раньше не бывали, не имели связей и друзей.

Все эти сомнения были обоснованными. Противопоставить им можно были лишь одно: меня восхищала жизненная позиция этого спецназовца, его готовность строить отношения с местными жителями, стремление узнать их нужды и участвовать в решении их проблем. Если бы только мы могли помочь ему, не повредив своей репутации и оставшись в глазах всех наших друзей организацией, не связанной политическими и финансовыми узами с правительством США и военным ведомством, тогда мы бы взялись за это дело.

Но для начала нам надо было найти человека, который будет курировать этот проект. И у меня были кое-какие мысли на этот счет.

Глава 13

Юноша из лагеря Джалозай

Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький принц»

С Вакилом Карими мы встретились весной 2002 года. В один из первых моих визитов в Афганистан я приехал в Кабул и остановился в стоящей на улице Баги-Бала гостинице «Мир». За стойкой регистрации сидел пуштун в идеально отглаженном шальвар-камизе и жилете. Его круглое лицо обрамляла аккуратная бородка. Этот мужчина, подобно тысячам молодых афганцев, недавно вернулся на родину из эмиграции, поспешив домой сразу, как только услышал об изгнании талибов. Вскоре после нашего знакомства я узнал о его судьбе, которая была схожа с историями многих его соотечественников, проведших большую часть своей жизни в переполненных лагерях беженцев.

Детские воспоминания Вакила об Афганистане заканчивались 1979 годом, когда он, семилетний мальчик, был вынужден во время вторжения советских войск бежать вместе со всей семьей из родной деревни. В течение двух недель поселок бомбили советские истребители «МиГ», почти все дома были разрушены, многие жители убиты.

Четыре дня и четыре ночи добиралось семейство Карими до Пакистана. Они шли пешком, ехали на лошадях и ослах, потаенными горными тропами перешли границу и, наконец, осели в лагере беженцев Джалозай в тридцати с лишним километрах юго-восточнее Пешавара. Он был одним из самых крупных среди тех ста пятидесяти временных поселений, которые пакистанские власти наскоро построили для 4,5 миллиона афганских мухаджиров (беженцев), хлынувших в страну сразу после начала советской агрессии. Лагерь располагался в пустынной местности. Семьдесят тысяч беженцев ютились в хлипких палатках и под брезентовыми навесами. Водопровода, электричества, канализации здесь не было. Не имелось никакого транспорта; возможности заработать на хлеб тоже не предоставлялось. Охранники лагеря были жестоки к его обитателям, а администрация расхищала большую часть продуктов. Некоторые секторы палаточного городка открыто контролировались бандитскими группировками. В таком месте никто не захочет задержаться и на неделю, не то что на несколько месяцев.

Тогда еще Вакил не знал, что проведет здесь долгих двадцать три года.

Через неделю после того как отец Вакила Абдул Гхани привез в Джалозай семью, состоявшую из жены, шестерых детей, а также своего отца и сестры, он покинул родственников и отправился в Афганистан, где моджахеды вели ожесточенные бои. Так поступало большинство афганских мужчин: они возвращались на родину и бросались в горнило джихада.

Последнее, что сохранила память Вакила об Абдуле Гхани, это то, как тот обнял его и пообещал приехать через месяц. По сей день сын не знает, как и когда погиб его отец и где он похоронен.

Вакилу и его младшему брату Матиину пришлось искать себе применение. По настоянию матери, которая не умела ни читать, ни писать, но считала, что образование пригодится любому, мальчики начали ходить в школу. Занятия проходили ежедневно по полдня в большой палатке. Вторую половину дня дети работали, чтобы прокормить мать, деда и младших братьев. Они продавали воду, помогали взрослым в изготовлении кирпичей. Через некоторое время они выучили английский и организовали собственные вечерние курсы – мактаб. Они назывались Washington English Language Center. Сюда приходили амбициозные молодые люди, задумывавшиеся о своем будущем. Затем летом 2002 года до Вакила дошли слухи, что в гостиницу «Мир» в Кабуле требуется служащий со знанием английского. Зарплата – двести долларов в месяц плюс чаевые. Привлеченный этим предложением, он в одиночку пробрался в Афганистан и вскоре получил желаемую должность. В день моего прибытия он дежурил в холле и приветствовал посетителей.

Молодой человек с восторгом принял новость о том, что мы собираемся строить школы для девочек в его родной стране. «Афганистан – прекрасное место для такой работы! – воскликнул он. – Нам просто необходимо дать образование женщинам». Также он сказал, что знает идеальное место для первого проекта – это деревушка Лаландер в пятидесяти километрах северо-западнее Кабула, где старое школьное здание было разрушено советскими бомбардировками. «По чистой случайности» Вакил был родом именно из этого селения.

Я объяснил, что мы стараемся строить в самых отдаленных и малодоступных районах. Он кивал, вежливо слушал, а потом снова просил нас приехать в его родную деревню. Вакил стоял на своем с непробиваемым упорством, достойным Карла Роува, руководителя избирательной кампании и главы администрации Джорджа Буша-младшего. В последующие полтора года мы с Сарфразом регулярно останавливались в «Мире» и часто встречались с этим славным парнем, который вел себя как талантливый продавец подержанных машин: всегда улыбался, никогда не повышал голоса и свято верил, что, если он будет продолжать настаивать мягко, но со всей серьезностью, мы сделаем наконец исключение для Лаландера, вовсе не отвечавшего нашей политике строить «в конце всех дорог».

В один прекрасный день Вакил прекратил давление и перешел к другой стратегии: он начал красочно и трогательно рассказывать о бедах и несчастьях, обрушившихся на Лаландер, надеясь вызвать наше сочувствие. Каждый раз по приезде в эту гостиницу нам приходилось выслушивать долгие сетования на разбитые дороги, плохую воду, страшную бедность деревенских жителей и отсутствие какой-либо поддержки со стороны афганских властей.

Все это продолжалось более года. В какой-то момент все эти причитания до того утомили нас с Сарфразом, что мы допустили ошибку, решив подробнее разузнать о том, что же происходит в этом невеселом месте. Кажется, последней каплей стало сообщение Вакила о том, что талибы недавно начали налаживать наркотранзит через долину, где стоит селение. Случилось то, чего он так терпеливо ждал, – мы выказали некий интерес.

«Пожалуйста, поедем со мной и выпьем чаю с членами шуры – местными аксакалами, – загорелся он. – Вы все увидите сами».

Как тут можно было отказаться?


От Кабула до деревни Лаландер два часа езды. Она находится в самом сердце долины Чар-Асиаб и простирается вдоль реки, которая проложила себе русло среди рыжих и черных скал. Отвесные каменные стены поднимаются ввысь почти на 600 метров, а у самого их подножия цветут персиковые, абрикосовые, вишневые и тутовые деревья. Вокруг Лаландера также хорошо растет чеснок, так что воздух напоен сладко-пряно-острыми ароматами.

Несмотря на весь свой «рекламный талант», Вакил не исказил реального положения дел и не преувеличил масштабов разрухи. Грязная ухабистая дорога была ужасной, и хорошо тренированный бегун обогнал бы нас на финальном участке пути: последние пятнадцать километров мы преодолевали пятьдесят минут.

Постоянные обстрелы и бомбардировки превратили глинобитные деревенские дома в подобие древних руин Междуречья. Казалось, что мы перенеслись из XXI века в Средние века. Лишь ржавые остовы русских танков и бронетранспортеров напоминали о том, какая эра на дворе.

По прибытии мы отправились на джиргу, которую Вакил созвал специально к нашему приезду. Из разговора со старейшинами сразу стало ясно, что селению отчаянно нужна школа. Единственным доступным для местных детей видом образования были лекции по исламу, читаемые в мечети по инициативе некоего муллы – одного из трех духовных авторитетов поселка. Этот мулла был против светских уроков, но двое других, а также 160 местных семей с энтузиазмом выступили в поддержку строительства школы.

Во время джирги нам пришла в голову неплохая мысль. С одной стороны, деревня Лаландер казалась такой же всеми забытой и заброшенной, как многие другие поселения, в которых мы работали. С другой – относительная близость к Кабулу делала ее более доступной для посещения журналистами, спонсорами и официальными лицами из афганской столицы. Все эти люди в последнее время проявляли интерес к нашим проектам, но большинство из них не были готовы к непростому недельному путешествию в Бадахшан или Вахан. Может, стоило открыть здесь «показательное» учебное заведение, которое продемонстрирует всем желающим, чем мы занимаемся?

В начале 2004 года я выступил с таким предложением перед советом директоров ИЦА, одобрившим эту инициативу. Весной того же года жители города Лафайет в Калифорнии собрали 30 тысяч долларов на реализацию этого проекта. Также значительную сумму пожертвовал один адвокат, который хотел спонсировать конкретную школу. Вскоре началось строительство, надзор за которым с воодушевлением взял на себя Вакил. Он делал это бесплатно. В свои выходные (в четверг и пятницу он был свободен от работы в гостинице) молодой человек отправлялся из Кабула в деревню, чтобы посмотреть, как продвигаются дела, докупить материалы или решить другие текущие проблемы. Именно во время этих визитов он подружился с мальчиком по имени Гульмарджан.

Этот четырнадцатилетний подросток жил в Лаландере с пятью сестрами. В школу он никогда не ходил и с нетерпением ждал возможности наконец обучиться чтению и письму. По его мнению, уже давно пора было приступать к занятиям, а здание все еще не было готово. Он постоянно изводил Вакила разговорами о том, что строительство недопустимо затягивается и необходимо поторопиться. Пока Вакил был в Кабуле, мальчик старался пасти коз как можно ближе к будущей школе, чтобы наблюдать за происходящим, а потом все подробно докладывать куратору проекта. И вот в один из июньских дней, когда Гульмарджан, приглядывая за козами, следил заодно и за рабочими, все окрестности потряс гулкий взрыв.

Надо сказать, что Афганистан – одна из самых «густо начиненных» взрывчаткой стран мира. За время вторжения СССР и последовавшей за ним гражданской войны почти каждый клочок земли был заминирован.

По самым скромным подсчетам, до настоящего времени где-то под ногами афганцев скрывается 1,5–3 миллиона противопехотных мин. Каждый месяц они калечат или убивают около шестидесяти пяти мирных жителей.

И, как это часто бывает во время боевых действий, особые страдания выпадают на долю детей.

В тот день Гульмарджан подорвался на советской мине, заложенной лет двадцать назад. В результате нижняя часть туловища мальчика превратилась в кровавое месиво. Когда встревоженный отец прибежал на место происшествия, ему не оставалось ничего другого, как погрузить раненого ребенка на осла (машины ни у кого в деревне не было), а потом пересесть на велосипед, чтобы отвезти сына в ближайшую больницу – в Кабул.

Они не проехали и четверти расстояния до столицы, когда Гульмарджан умер на руках у отца.

* * *

В июле 2004 года я первый раз приехал на место строительства и был поражен, насколько продвинулось дело. Однако трагедия Гульмарджана омрачала всеобщую радость. Особенно тяжело мне было встретиться с отцом мальчика Файсалом Мохаммедом, который как-то зашел, чтобы поприветствовать меня.

Это был красивый мужчина с пробивающейся в бороде сединой и ярко-голубыми глазами. Ему было чуть за сорок. Он хотел показать мне, где похоронен его сын. Место, где взорвалась мина, находилось в пяти минутах ходьбы от строительной площадки. Недалеко была и могила подростка. На ней была возведена небольшая, около полуметра в высоту, пирамида из грубо обтесанных камней. Ее вершину венчал зеленый металлический цилиндр – старая советская артиллерийская гильза, в которой стояли белые и зеленые флаги (их часто ставят на могилах в Афганистане). Среди скал виднелись медные и железные обломки – фрагменты мины, которая убила мальчика.

Вакил, Сарфраз и я стояли в молчании, когда Файсал сложил руки и вознес молитву дуа о ребенке, тело которого покоилось под этими камнями. Для большинства мусульман рождение сына – главное событие в жизни, а его потеря – самое большое несчастье, какое только можно представить. Горе этого человека было столь велико, что захватило и нас. Кроме пяти дочерей, у него было еще два сына старше Гульмарджана, и оба тоже рано умерли. Жизнь Файсала Хака унес дифтерит, а Зияулла погиб в автокатастрофе. Теперь ушел и третий, последний наследник в семье. На лице несчастного отца отражались тоска и отчаяние, которые невозможно описать словами.

Мы стояли у могилы, погрузившись в печальные раздумья, а за нашими спинами раздавались звуки стройки. Менее чем в ста метрах от нас стучали молотки, раствор замешивался и распределялся мастерком по новым рядам камня. Эти отголоски мирного труда переплетались со словами молитвы – наверное, отсюда родилось ощущение, что рождение новой школы и смерть мальчика связаны между собой. Через некоторое время я повернулся к Файсалу и предложил выложить бетонную мемориальную тропу, соединяющую здание и могилу Гульмарджана.

Он кивнул в знак согласия и благодарности, а наш добровольный помощник Карими отправился к рабочим, чтобы передать им это решение.

Школа, о которой так радел Вакил, вышла очень красивой. Одноэтажное бело-зеленое здание на шесть классов с учительской и игровой площадкой во дворе расположилось на склоне холма у дороги, ведущей к небольшому яблоневому саду.

С северной стороны двора в скале вырублено двадцать ступеней, которые ведут к залитой бетоном дорожке. В конце ее – то место, где покоится Гульмарджан. Ему так и не довелось войти в класс и начать учиться. И все же мы все верим, что он связан – символически и духовно – со школой, о которой он так мечтал. Строительство здания было завершено, но история новой школы только начиналась.

С благословения отца энергичная и деятельная сестра Гульмарджана Саида пошла в первый класс. Она отлично учится и мечтает стать первой женщиной-врачом в истории Лаландера. А Файсал, который еще недавно был уверен, что все пять его дочерей должны сидеть дома, теперь возлагает на Саиду особые надежды и верит, что ей удастся сделать то, что не удалось братьям.

Сам отец семейства тоже решил учиться. Через несколько месяцев после гибели сына он записался на полуторагодичные курсы и стал профессиональным сапером. После них он поступил на работу в компанию RONCO, которая занимается обезвреживанием противопехотных мин по всему Афганистану. Ему хорошо платили (около пятисот долларов в месяц – в четыре раза больше, чем до этого). Но работа отнимала слишком много времени, так что Файсал мало виделся с семьей. Через некоторое время он оставил компанию, продал часть земли и занялся добровольческим трудом – поиском мин вокруг Лаландера. К сентябрю 2009-го он обнаружил и обезвредил тридцать взрывных устройств в районе деревни и у школы.

По окончании работ в деревне неподалеку от Кабула мы с Сарфразом решили предложить Вакилу должность директора по проектам Института Центральной Азии в Афганистане. Он принял это предложение и стал единственным пуштуном и мухаджиром, входящим в состав «грязной дюжины». Вот так он и стал одним из нас. Я решил, что именно этого парня, выросшего в лагере беженцев Джалозай, нужно послать на помощь подполковнику Коленде. Он должен был разведать обстановку в провинции Кунар, чтобы понять, сможем ли мы возвести школу на берегу реки, напротив американской военной базы.

* * *

В конце 2007 года я позвонил Вакилу и спросил, сможет ли он на неделю съездить в деревню Сав и не считает ли это путешествие слишком рискованным. Вопрос безопасности был для меня чрезвычайно важен. Мы оба понимали, что сейчас не самое подходящее время для таких предприятий.

Последние два года в Кунаре было неспокойно. Обстановка накалялась. Талибы не сдавались, привлекали на свою сторону новых бойцов, пополняя свои ряды религиозными фанатиками из Узбекистана, Чечни, китайского Туркестана, Саудовской Аравии. Исламисты со всех сторон хлынули в Афганистан. Многие из них до этого побывали в Ираке, где поднаторели в изготовлении самодельных взрывных устройств, организации партизанских вылазок и подготовке террористов-смертников. Результаты их деятельности были ужасными. По данным британского министерства иностранных дел и по делам Содружества Наций, в 2005–2006 годах терактов, совершенных самоубийцами – членами «Аль-Каиды» или талибана, увеличилось с 21 до 141, а количество приведенных в действие самодельных взрывных устройств – с 543 до 1297.

Волна насилия прокатилась и по относительно спокойным районам, которые не были охвачены военными действиями. Как сообщает Агентство ООН по делам беженцев, в 2007 году тридцать четыре сотрудника гуманитарных организаций были убиты талибами, а еще семьдесят шесть – похищены. Также исламисты начали борьбу с женским образованием, проводя карательные акции против учителей и их учениц и поджигая школы. В 2006 году произошла страшная расправа над Малим Абдул Хабибом, директором школы для девочек «Шаик Матхи Баба» в провинции Забул. Боевики пришли в дом ночью, подняли директора с постели, вытащили во двор и расстреляли на глазах у всей семьи.

В 2007 году журнал Time сообщил, что талибы убили трех старшеклассниц, вышедших из здания школы в провинции Логар. В нескольких районах Кандагара террористы бросали гранаты в открытые окна школ и плескали кислотой в лицо ученицам.

В соседней провинции Гильменд один учитель был застрелен бандитами на мотоциклах, один директор был убит и обезглавлен, и шесть женских школ были сожжены дотла. Британская газета The Guardian пишет, что к 2007 году закрылись почти половина из 748 афганских учебных заведений, расположенных в четырех южных провинциях, где талибы вели особенно активное наступление.

Вот в таких непростых обстоятельствах осенним утром 2007 года Вакил попрощался с женой, сел в старенькую «Тойоту Короллу» и направился на восток, в провинцию Кунар.

Первой его остановкой был Джелалабад, до которого он добрался через шесть часов. Там он встретился со своим другом по имени Гуль Мохаммед, у которого были родственники в Кунаре и который должен был сопровождать Вакила в опасном путешествии. Приятели переночевали в гостинице в городе и за ужином попытались расспросить других постояльцев о том, какова ситуация в районе, куда они направляются. Один из новых знакомых, как выяснилось, был сапером и недавно вернулся из тех мест. Его рассказ не сулил ничего хорошего.

«Местные живут относительно спокойно, – заявил сапер, вернувшийся из Кунара. – Но вот иностранцам или тем, кто на них работает, лучше там не появляться. Если отправитесь сейчас в Кунар, маловероятно, что вернетесь живыми».

Друзья вернулись в номер. Вакил всерьез начал сомневаться, не повернуть ли ему назад. На его полном попечении были жена, шестеро детей, мать и еще десяток родственников. Разве можно рисковать их благополучием? Да и стоит ли? Так и не приняв решение, он лег спать. И ему приснился вещий сон.

Во сне он сидел за компьютером, руки лежали на клавиатуре. Когда он нажимал Enter, экран окрашивался в ярко-зеленый цвет. Но когда он касался клавиши Backspace, цвет менялся на коричневый.

«Ввод» – зеленый, «Возврат» – коричневый.

Зеленый. Коричневый.

Зеленый. Коричневый.

Утром, когда он проснулся, то хорошо помнил свой сон. И смысл его тоже был ясен. Когда они с Гуль Мохаммедом закончили завтрак, Вакил встал из-за стола и объявил: «Ну, пора!»

– Ты возвращаешься в Кабул? – спросил его товарищ.

– Нет, – ответил Вакил. – Мы едем в Кунар.

– А я думал, что ты передумал, потому что это слишком опасно.

– Да, но этой ночью я видел сон, который подсказывает, что надо двигаться вперед.

– Что за сон? – удивился Гуль Мохаммед.

– Экран моего компьютера окрашивался в зеленый цвет, когда я нажимал Enter, и в коричневый, когда нажимал Backspace. Я думаю, все это значит, что, если мы не решимся поехать и помочь жителям деревни Сав со строительством школы, весь тот регион зачахнет. Он станет коричневым – безжизненным. Старики, женщины и дети нуждаются в нашей помощи. Поэтому надо ехать. Если я погибну, что ж, печально. Но я не могу игнорировать указание, посланное мне самим Аллахом. Он призывает меня к действию.

– Да, в этом есть резон, – кивнул Гуль. – Аллах Акбар! Поехали.

* * *

Из Джелалабада шоссе вело прямо на север в Гиндукуш. Они проехали через провинцию Нангархар и через десять часов были уже в Кунаре. Красота этого заповедного края поразила путешественников. Дорога петляла по заросшей лесом долине реки Кунар, вдоль нее попадались маленькие деревушки с глинобитными домами, окруженные ухоженными террасными полями. Они напоминали причудливый фанерный пазл. Вдоль оросительных каналов были высажены тополя – их бледно-зеленые листья ласково шелестели. А вдали сверкали заснеженные вершины гор.

Через каждые несколько километров располагались небольшие придорожные торговые центры, в каждом из которых были чайхана, раскладки с дешевой одеждой и пластмассовыми сандалиями, а также мясные лавки – здесь висели подвешенные на металлических крюках бараньи и телячьи ножки. Эти пасторальные сцены усыпили внимание залюбовавшегося ими Вакила.

Он забыл, что вся эта идиллия – театр военных действий.

Вакил никого не знал в Кунаре, но он вез с собой рекомендательные письма от Сахила Мухаммада, политика, представлявшего провинцию в парламенте. Был у него также список с именами местных авторитетных граждан, присланный подполковником Колендой. Когда наши герои прибыли в деревню Нари (американская база была всего в нескольких милях отсюда), они первым делом встретились с Хаджи Юссефом, шефом местной полиции. Это был мужчина благородной наружности. Его кожа отливала медью, а борода была тщательно подстрижена. Как и Вакил, он в юности долго жил в лагере беженцев в Пакистане. Правда, несколько лет назад будущий «шериф» решил примкнуть к талибам. Но уже через полгода понял, что не хочет иметь с ними ничего общего, и покинул движение. Сейчас бывшие братья по оружию занесли его в список своих первейших врагов и уже несколько раз покушались на его жизнь.

К удивлению Вакила, в Нари их приняли очень тепло. Никакой враждебности, о которой предупреждал сапер в Джелалабаде, не было и в помине. Наоборот, Хаджи Юссеф был рад познакомиться с прибывшими и со всем вниманием отнесся к рекомендательному письму от члена парламента. У него не возникло никакой настороженности, когда Вакил объяснил, что представляет американскую благотворительную организацию. Шеф полиции был лично знаком с командиром военной базы – они не раз встречались с Крисом Колендой на джиргах. Когда Вакил и Гуль Мохаммед рассказали о том, что ИЦА планирует построить школу в деревне Сав, Хаджи Юссеф тут же предоставил им охранника, который должен был проводить их в деревню.

Они пересекли реку по деревянному мосту, который построили американцы, и прибыли в Сав. Там Вакил отыскал старейшин и почтительно представился им. «Я ваш соотечественник-афганец, родом из деревни Лаландер, – сказал он. – Я работаю на американскую неправительственную организацию, которая хотела бы помочь вам с возведением школьного здания». Он попросил созвать по этому поводу джиргу. На ней среди прочих должны были присутствовать муллы из деревни Сав, а также из трех окрестных поселков, дети из которых смогут ходить в новую школу.

Следующим утром был собран совет. Вожди четырех населенных пунктов заявили, что они столь страстно жаждут начала строительства, что уже выбрали подходящий участок и готовы хоть сейчас подписать договор с ИЦА.

Вакил был обрадован и в то же время озадачен: он оказался не готов к такому быстрому развитию событий. Пришлось слегка умерить пыл старейшин. Он объяснил им, что перед тем, как подписывать соглашение, нужно собрать информацию и составить бюджет проекта. Кроме того, еще надо будет получить окончательное одобрение совета директоров и господина Мортенсона. При этом он заверил собравшихся, что они уже много сделали для воплощения в жизнь своей мечты, и школа, безусловно, будет построена.

Так мы выпили первую чашку чая в «кишащей талибами» местности.

Через месяц Вакил вернулся в деревню вместе с Сарфразом. Они прибыли с двойной целью: во-первых, надо было закрепить все договоренности с вождями Сава. Во-вторых, пора было познакомиться лично с командиром подразделения американского спецназа, который положил начало всей этой истории. Сначала они заехали к любезному шефу полиции в Нари, а потом направились к воротам тщательно охраняемой передовой военной базы. Там им пришлось вступить в долгие переговоры с солдатами Афганской национальной армии и объяснять, что они представители американской организации, чей начальник состоит в переписке с подполковником Колендой.

Как и все военные базы США, расположенные в Афганистане, ПВБ в Нари отличалась сложной и многоступенчатой системой безопасности. Чтобы преодолеть все эти кордоны, необходима была долгая предварительная подготовка; помимо этого, следовало получить рекомендательные и разрешительные письма и разными способами подтвердить свою лояльность. У Вакила с Сарфразом ничего такого не было – лишь обычные паспорта, да еще копия одного из электронных писем Криса.

По счастью, их сопровождал Хаджи Юссеф, который предложил сделать несколько выстрелов в воздух, чтобы привлечь внимание солдат и офицеров. Но мои сотрудники вежливо отклонили его предложение. После долгих согласований и расспросов гостей все же допустили к последним воротам, которые охраняли американские военные.

«А вы, наверное, Сарфраз и Вакил, заглянувшие к нам на три чашки чая? – весело приветствовал их один из американцев. – Полковник твердит о вашем приезде уже который день. Добро пожаловать!»

Через пару минут к ним вышел подтянутый и гладко выбритый офицер с нашивками подполковника на камуфляжной форме. Он тепло обнял гостей и произнес традиционное приветствие: «Ас-салям алейкум».

Они прошли по территории к бараку из гофрированного железа, где располагался кабинет командира, но по дороге Вакил заметил минарет маленькой изящной мечети. Удивительно было встретить ее тут, посреди американского военного лагеря. Он спросил Криса, можно ли зайти на молитву, ведь в дороге путешественники пропустили время намаза. «Мы приехали в Кунар издалека, и Аллах хранил нас в пути. Мы добрались живыми и здоровыми. Я хочу вознести ему благодарность», – сказал Вакил.

«Конечно, – отозвался хозяин. – А когда вы завершите молитву, вас будет ждать горячий чай. – Я также хотел попросить, чтобы вы оказали нам честь, поужинав на базе и оставшись у нас ночевать».

Чуть позже Сарфраз и Вакил познакомились еще с несколькими офицерами и другими обитателями базы. А вечером подали простую и вкусную еду, за которой трое мужчин вели оживленную беседу, продлившуюся далеко за полночь. Они говорили о жизни и быте окрестных деревень, а также о том, как сделать образование доступным для местных детей.

Общение с Колендой произвело на Сарфраза глубокое впечатление. Он не мог себе представить, что американский военный может столь живо интересоваться Афганистаном.

– Вы так много знаете о религии, политике, культуре этой страны, – заметил он. – Я называю все это «образом жизни». А как вы называете то, что пробуждает такой интерес к изучению национальных особенностей того или иного народа?

– У нас это называется «контртеррористической операцией», – без промедления отреагировал Коленда.

– Ах вот как, – поднял бровь Сарфраз. – Сложный, но полезный термин! Надо бы запомнить, что это «этнография на военный манер».

* * *

В тот раз Сарфраз и Вакил провели в Кунаре целую неделю. Они побывали в разных деревнях, встречались с муллами, старейшинами, командханами и выпили много литров чая. К концу поездки было окончательно решено, где будет находиться школа для жителей Сава и его окрестностей и сколько учеников будут в ней учиться. Старейшины сформировали комитет для надзора за строительством и учета расходов. Местному сообществу был передан авансовый взнос в тысячу долларов, чтобы начать работу.

Она стартовала в мае 2008 года и продолжалась все лето, хотя по всему Кунару шли ожесточенные бои. В тот период погибло самое большое с 2001 года число военнослужащих США и НАТО. 13 июля у контрольного пункта близ нуристанской деревни Ванат, что всего в одном дне пути от Нари, в ходе жестокой, длившейся целый день перестрелки с талибами были убиты девять американских солдат. Пятнадцать получили ранения. Такую печальную статистику приводит журнал Stars and Stripes, отметив, что с самого начала кампании Соединенные Штаты ни разу не несли столь значительных потерь в ходе одного сражения.

Школа в Саве – наш первый проект в зоне активной террористической деятельности талибана – была построена вскоре после седьмой годовщины 11 сентября. Тогда стало известно, что потери США в Афганистане впервые превысили те, что мы несли в этом году в Ираке. Печальная веха! Вскоре талибан еще раз напомнил нам о себе.

Через неделю после окончания строительства под покровом ночи на дверь школы кто-то прибил написанную на урду записку. В ней говорилось, что если порог этого здания перейдет хоть одна девочка старше четырнадцати лет, то вся постройка будет сожжена, а семейство, решившееся отправить дочерей учиться, уничтожено.

Эти угрозы привели жителей деревни в бешенство. Была снова созвана джирга. Старейшины постановили, что не дадут себя запугать и будут следовать заранее намеченному плану. На следующую ночь поступило новое «предупреждение». Злоумышленники подожгли дверь дома, который снял Вакил, чтобы использовать его как временное учебное помещение на период строительства. Опять собрались аксакалы и на этот раз решили ответить на брошенный вызов. При этом они не взялись за оружие, а придумали кое-что поинтереснее. Директором был назначен местный мулла Маульви Матиулла. Директор школы был одним из самых авторитетных духовных лидеров во всей округе. Он досконально знал заповеди Корана и все тонкости учения ислама. И в то же время этот ревностный адепт веры высоко ценил светское образование. Он считал, что не только мальчикам, но и девочкам полезно изучать естественные науки, географию, а также языки – осваивать основы чтения и письма на дари, пушту, английском и арабском.

Мулла немедленно призвал к себе нескольких самых влиятельных боевиков талибана и сообщил, что его школа неприкосновенна, а если кто-то осмелится причинить вред хотя бы одному из учащихся или учителей, то это будет расценено как оскорбление ислама. Вскоре после этой встречи записка загадочным образом исчезла с двери. Новых угроз так ни разу и не поступало, а школа благополучно существует и по сей день.

Тем временем Вакила необычайно вдохновил успех проекта в Саве, и они с подполковником Колендой начали выбирать место для очередной школы в Кунаре.

Примерно в тридцати километрах от Сава находилось селение Самарак, жители которого очень хотели дать детям образование. Деревня находилась высоко в горах, откуда открывался великолепный вид вдаль на возвышавшиеся на севере вершины Гиндукуша. За ними скрывались долины, где расположились наши бадахшанские и ваханские школы. Практически отрезанный от внешнего мира из-за своего положения, Самарак нередко служил прибежищем скрывающимся в горах талибам, которые покупали у местных жителей мясо, хлеб и другие припасы. При этом те же обитатели Самарака поддержали Вакила, когда тот предложил построить там школу. С их помощью мы возвели здание с пятью классами, которое к концу 2008 года открыло двери для 195 учеников. Местная демографическая ситуация сложилась так, что две трети учащихся новой школы составляли девочки. Безусловно, этот факт вряд ли пришелся по вкусу боевикам.

* * *

Когда Вакил впервые отправлялся в Кунар из Джелалабада, мы и представить себе не могли, какой размах в этом регионе вскоре получит наша деятельность, начатая с подачи подполковника Коленды. К осени 2009 г. было построено девять школ в районе Нари, а в соседнем Нуристане создана школа для девочек в селении Барги-Матал. А ведь в этих местах буквально на каждом шагу можно было наткнуться на бандгруппы талибов. Шеф местной полиции говорил, что деревня находится «в кольце из автоматов Калашникова».

В такой ситуации наши успехи казались особенно удивительными. Они произвели сильное впечатление на Вакила и Сарфраза, которым пришла в голову сумасшедшая идея. Как-то жарким летним вечером, когда мы втроем сидели во дворе гостиницы «Мир», они решили ею со мной поделиться.

– Не хочешь ли послушать, какой гениальный план на будущее мы разработали для ИЦА? – спросили меня коллеги.

– Да, – ответил я. – Было бы неплохо знать, что нас ждет впереди.

– Отлично, сейчас мы тебе все покажем, – заявил Сарфраз, развернул карту Афганистана и положил ладонь на изображение северо-восточной части страны.

– Вот школы, которые мы построили в Вахане.

Я кивнул.

– А это, – Сарфраз указал на область, расположенную южнее, – то, что мы построили в Нуристане и Кунаре. Сравнительно недалеко от них – район, где воплощались в жизнь бадахшанские проекты, так?

Я снова кивнул. Палец Сарфраза продолжал двигаться на юго-восток.

– Вот школа в деревне Лаландер неподалеку от Кабула, о которой так ратовал Вакил. Видишь, как территориально связаны между собой эти проекты?

– Похоже, связаны, – подтвердил я.

– Разве ты не замечаешь, в каком направлении мы все время (лишь с небольшими отклонениями) двигались? Посмотри, куда ведет нас судьба!

Я все еще не понимал, куда он клонит.

– Вот сюда! – воскликнул мой друг, торжественно ткнув пальцем в поселение в самом центре Урузгана, пыльной и нищей провинции, расположенной чуть севернее Кандагара, родного города талибов.

Я взял очки Сарфраза, внимательнее посмотрел на карту и увидел селение Дех-Рауд.

– Но здесь же, кажется, находится один из опорных пунктов Муллы Омара? – вспомнил я одноглазого вождя талибов.

– Точно! – радостно подтвердил Вакил. – И мы с Сарфразом подумали, что через пятнадцать или двадцать лет, перед тем как уйдем на пенсию, мы построим школу рядом с домом Муллы Омара, на соседней улице.

– И не просто школу… – добавил Сарфраз.

– Конечно, – подхватил Вакил, – это будет женская школа для девушек-старшеклассниц!

– И если у Муллы Омара будет дочь… – не унимался Сарфраз.

– Она пойдет учиться в эту школу! – победно выпалил Вакил.

Теперь я понял их замысел.

Наши проекты должны были сложиться в цепочку форпостов женского образования. Они образуют некое подобие Великой китайской стены, протянувшейся через весь Афганистан от края до края. Куда ни сунься, талибы и «Аль-Каида» везде будут натыкаться на школы для девочек.

Я с сомнением покачал головой. Но тут Сарфраз улыбнулся, поднял рубаху и показал скрывающуюся под ней футболку с нанесенной несмываемым маркером надписью на дари: «Йа Дех-Рауд йа хеекх!» Это можно перевести приблизительно как «Даешь Дех-Рауд!».

«Вы хоть понимаете, ребята, насколько это безумная идея?» – спросил я.

Человек с перебитой рукой и человек из лагеря беженцев Джалозай переглянулись, кивнули, а дальше выдали такое, чего я никогда не забуду.

Они дружно расхохотались.

Сарфраз и Вакил смеялись долго, а потом притихли и задумались. Каждый всматривался вдаль, гадая, что принесет ему грядущий день. Каждый понимал, что на достижение поставленной цели, возможно, придется положить всю оставшуюся жизнь.

В тот момент мы и не догадывались, что будущее гораздо ближе, чем нам кажется. Вскоре оно настойчиво постучало в наши двери.

Глава 14

Метания по Бадахшану

А теперь я отправлюсь далеко-далеко на север и буду играть в Великую Игру.

Редьярд Киплинг. «Ким»

«Хабиб-банк» помещался на втором этаже четырехэтажного здания в центре Кабула в районе Шахр-и-Нау. Этот район привлекал иностранцев яркими огнями и свечением компьютерных мониторов в нескольких интернет-кафе, одно из которых недавно снова открыло свои двери для посетителей. Его пришлось полностью восстанавливать после того, как смертник совершил здесь теракт в мае 2005 года. Рядом находился небольшой сквер, где выставлял свои работы фотограф – на гигантских снимках были изображены люди, покалеченные противопехотными минами. У входа в сквер стоял мужчина с ручной обезьянкой на длинной цепи. Зверек внимательно смотрел на дверь банка, откуда августовским утром 2008 года, а точнее, без пяти девять, вывалились мы с Сарфразом. Здоровой рукой Сарфраз сжимал ручки пластикового пакета. В таких мешках сотрудникам банка ежедневно доставляли свежую выпечку. Но сейчас в нем находилось двадцать три пачки зеленых купюр – ровно сто тысяч долларов. Каждая пачка была перетянута голубой резинкой, а все они вместе засыпаны толстым слоем муки. Понятно, что, беспокоясь за безопасность этого груза, мы не вышли, а просто вылетели из банка, как будто сам дьявол преследовал нас.

Мы пробежали по лестнице вниз, потом по длинному коридору, а на улице сразу сели в подвернувшееся такси. Шофер спокойно пробирался по оживленным улицам Кабула, даже и не думая разглядывать нас в зеркало заднего вида. Мы проехали ресторан «Хайбер», миновали группу мальчишек, продающих телефонные карты прямо на проезжей части, оставили позади несколько чайных лавок, салон красоты, магазин индийского кино и приблизились к площади Вазир Акбар Хана. Здесь водитель совершил досадную ошибку – решил срезать путь, въехал на площадь с круговым движением и попал в противопоток.

Ай-ай-ай!

К нам приблизился столичный полицейский (их мздоимство известно далеко за пределами Кабула) и велел машине свернуть к обочине. Он оперся кулаками о капот, затем обошел справа, просунул руку в открытое окно и взял незадачливого таксиста за шиворот, обрушив на его голову поток ругательств на дари. В это время Сарфраз спокойно протянул с заднего сиденья руку, схватил водителя за шею и, сильно сжав ее, выкрикнул ему в ухо краткий, но емкий приказ: «Бурро!» – «Трогай!».

Тот быстро взвесил все «за» и «против», а затем нажал педаль газа до упора и рванул вперед. Стражу порядка оставалось лишь в бессильной ярости ударить рукой по багажнику. А мы тем временем на полной скорости неслись в международный аэропорт. Там еще в 8.40 началась регистрация на наш рейс.

«Оказаться в полицейском участке с сотней тысяч долларов под мышкой – нет уж, спасибо!» – бормотал я, пока Сарфраз выгружал прямо в такси деньги из пакета. Мы наскоро рассовывали пачки по карманам своих жилетов.

– А который час?

– Пять минут десятого, – он глянул на часы мобильного телефона. – Жаль, что нельзя позвонить господину Сиддики.

И правда, жаль. Господин Сиддики наверняка помог бы нам. Этот маленький и элегантный мужчина в серых шерстяных брюках, наглаженной сорочке советского образца и с тонким серым галстуком уже более тридцати лет руководил диспетчерской службой в Кабульском аэропорту. Всякий, у кого был номер его мобильного телефона (а это мог быть любой человек, который потрудился заглянуть в диспетчерскую и выпить с Сиддики чашку чая), мог позвонить ему, когда опаздывал на самолет. И сей достойный муж делал все возможное, чтобы задержать рейс. Но сейчас он был в длительном отпуске, и это создавало множество проблем таким людям, как я, делающим все в последнюю минуту.

– Ты знаешь, мы уже почти опоздали, – сказал я. – Может, стоит позвонить и …

– …предупредить Вакила? – закончил мою мысль Сарфраз. Он уже набирал номер нашего пуштунского коллеги, чтобы узнать, где он и что делает. Несколько секунд Сарфраз слушал, что Вакил говорит. Вдруг лицо его исказилось гневом.

– Чай? Какой чай!?

Он выслушал еще какие-то объяснения, а потом заорал в трубку: «Как ты можешь пить чай? Сейчас не время для «Трех чашек». Бросай все и беги ко входу в аэропорт – живо!»

Тем временем такси петляло между тележками с запряженными в них ослами и припаркованными в три ряда микроавтобусами. Мы пробирались через густонаселенный дипломатический квартал. Индийские власти собирались строить здесь новое посольство взамен здания, взорванного шахидом всего полтора месяца назад. Сарфраз продолжал кричать в телефон: «Подготовь наши билеты! Позови носильщика, чтобы он сразу взял наш багаж! Предупреди охрану, чтобы нас пропустили!»

Нас бросило в сторону – машина резко повернула, объезжая установленный на постаменте посреди площади перед входом в аэропорт истребитель «МиГ» афганских ВВС. Через несколько секунд мы затормозили у ступеней, где стоял бедный Вакил, которого Сарфраз в этот момент инструктировал на повышенных тонах одновременно и по телефону, и лично.

«Пусть носильщик сосчитает наши сумки! Заплати таксисту! А когда с этим разберешься… – Сарфраз уже почти исчез за входной дверью, так что последние слова он бросил через плечо, как монетки-чаевые, – а когда с этим разберешься, начни возносить за нас молитвы!»

Я быстро пожал руку Вакилу и оставил его стоять позади, со скрещенными на груди руками, умоляющим Аллаха хранить нас в пути. Еле поспевая за Сарфразом, я бежал по аэропорту. А его тем временем остановил охранник. «Куда вы направляетесь?» – «В Дубай», – не задумываясь, ответил мой друг и двинулся дальше. Мы пересекли зал вылета, вышли во двор, и там к нам с тем же вопросом обратилась группа сотрудников службы безопасности. «Мы летим в Герат», – заявил им Сарфраз, и мы вошли в следующее здание.

«Вакил быстро всему научился, правда?» – спросил я, когда мы ставили сумки на ленту аппарата для сканирования багажа.

«Я слишком зол на него сейчас, – буркнул Сарфраз, но потом снисходительно добавил: – Но с каждым днем он все лучше справляется».

Возле сканера стоял служащий в белой рубашке с короткими рукавами и в галстуке. «Господа, позвольте узнать маршрут вашего следования?» – «Кандагар».

Сарфраз провел рукой по карманам жилета и невзначай бросил взгляд назад, проверить, не тянется ли за нами дорожка из купюр размером в годовую зарплату пятидесяти афганских учителей.

Наконец мы добрались до регистрационной стойки авиакомпании и протянули молодой женщине в черном хиджабе наши билеты. Она посмотрела на них и виновато улыбнулась: «Извините, но рейс в Файзабад задерживается и вылетит только во второй половине дня».

* * *

Вскоре после того, как мои коллеги задумали создать целую сеть женских школ, охватывающую владения талибов, Сарфраз Хан решил всерьез взяться за спецподготовку Вакила. Директор ИЦА по проектам в особо отдаленных районах был крут: мне повезло, что я прошел щадящий тренинг, так называемую «школу стиля». Но Вакилу досталось по-настоящему. Его то и дело уличали в страшных грехах и отчитывали, как ребенка, за то, что он не держит все время мобильный телефон включенным, посвящает третьих лиц в свои планы, недостаточно часто меняет машины и водителей и, что самое страшное, тратит время на непродуктивную деятельность – еду, сон, отдых.

Такое обращение могло показаться слишком уж суровым, однако Вакил должен был как следует осознать, сколь опасна его работа в качестве нашего представителя в занимаемой пуштунами части Афганистана. В глубине души Сарфраз прекрасно понимал: этот парень подвергается большему риску, чем любой из нас. Его приводила в ужас мысль, что Вакила, трудящегося на благо женского образования, могут похитить или убить. При этом Сарфраз никогда не говорил о своих опасениях прямо.

Между тем Вакил рос прямо на глазах. Ему удавалось контролировать строительство в Лаландаре и одновременно несколько проектов в Кунаре и Нуристане. Помимо этого, он стал инициатором еще ряда проектов Института Центральной Азии. Осенью 2008 года он открыл под Кабулом женские компьютерные курсы, которые за год обучали более тысячи человек, а также подготовил программу по технике безопасности, позволяющую детям уберечься от противопехотных мин. Ее вскоре начали использовать во всех афганских школах. Но самым его удивительным достижением стало обретение простого листка бумаги.

Из-за того, что мы с Сарфразом так и не смогли договориться ни с одним из кабульских бюрократов, ИЦА продолжал работу без государственной регистрации в качестве некоммерческой организации. Поначалу это не было проблемой – для нашей работы достаточно того, что нас поддерживают местные власти и жители деревень. Но наша деятельность становилась все масштабнее, и вскоре стало ясно, что без официальных бумаг не обойтись. Например, не имея лицензии, мы не могли зарезервировать абонентский ящик на почте или открыть счет в афганском банке. Из-за этого было крайне трудно управляться с деньгами. Несколько лет Сулейману Минасу приходилось ездить на машине из Исламабада в Пешавар, чтобы передать Сарфразу или Вакилу сумки, в которых лежало от двадцати до пятидесяти тысяч долларов. А затем они уже сами перевозили деньги через Хайберский проход в Кабул. Без регистрации мы не могли пользоваться рейсами Красного Креста, ООН или PACTEC, службы, специализирующейся на перевозках сотрудников гуманитарных организаций по всему Афганистану (нам иногда давали возможность воспользоваться этой услугой, но лишь в виде исключения). Однако теперь сотрудникам ИЦА куда чаще надо было совершать перелеты между Кабулом и Файзабадом: с 2004 по 2008 год талибы существенно активизировали свою подрывную деятельность, и ездить по автотрассам Бадахшана становилось все опаснее.

Короче говоря, пора было обзавестись необходимыми документами, и в то лето Вакил преуспел в этом непростом деле, которое нам с Сарфразом оказалось не по зубам.

С помощью нашего друга Дага Чэбота Вакил подготовил шестидесятистраничную заявку на регистрацию НКО на английском и дари, а затем отправился с этими бумагами по инстанциям.

Чтобы получить признание государства, нужно было побывать на приеме в нескольких министерствах: экономики, внутренних дел, образования, иностранных дел. Вакил ходил к разным чиновникам более семидесяти раз, терпел унижения и преодолевал совершенно абсурдные препоны. То от него требовали подать отдельные заявки на строительство новых школ и на восстановление старых, то заставляли переделать все документы только потому, что подпись в точности не совпадала с той, что стоит в его паспорте; то говорили, что в конце домашнего адреса надо приписать «Афганистан» или просили переписать устав, указав, что сотрудники НКО не обязаны работать в дни государственных праздников. Один раз оказалось, что справка из банка о внесении госпошлины в тысячу долларов была выписана не по форме, в другой – что в той же справке не был указан текущий курс валюты. И так без конца.

Все требования были выполнимы, но решение каждой проблемы отнимало от нескольких часов до нескольких дней. Вакилу приходилось мотаться по всему городу, чтобы собрать подписи официальных лиц, постоянно рыскать по улицам в поисках ближайшего копировального аппарата, а потом, вернувшись в нужное место, он натыкался на запертую дверь – учреждение закрылось. Вся эта суета длилась почти месяц.

Практически всегда ему удавалось сохранять спокойствие. Но в последний день, когда все документы были уже в полном порядке, ему сказали, что лицензию не могут выдать, пока не поставят последнюю печать. А поставить ее сейчас нельзя, потому что кабинет, в котором она хранится, закрыт, а ключ чиновник унес домой.

«Приходите завтра», – в очередной раз попросили Вакила. Но на следующий день ему нужно было уезжать в Кунар. Что было делать? Оставалось лишь орать что есть мочи:

«ЧЕГО ВЫ ХОТИТЕ ОТ МЕНЯ? ВЫ ЖДЕТЕ, ЧТО ВАМ ДАДУТ ВЗЯТКУ ЗА ТО, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ СВОЮ РАБОТУ? ВЫ ЖДЕТЕ ДЕНЕГ? ХОРОШО ЖЕ, СЕЙЧАС Я ВАМ ИХ ДАМ!»

Сотрудники ведомства выглянули из соседних комнат, чтобы посмотреть, что происходит.

«Я СЮДА ХОЖУ УЖЕ МЕСЯЦ, – кричал Вакил. – МЫ СТРОИМ ШКОЛЫ ДЛЯ НАШЕЙ СТРАНЫ! ВЫ ЧТО, НЕ ПОНИМАЕТЕ, КАК ЭТО ВАЖНО? Я НЕ УЙДУ БЕЗ ЭТОЙ БУМАГИ!»

Кто-то все же отыскал ключ от нужного кабинета, и наконец Вакилу выдали лицензию. Выйдя на улицу, он сфотографировал полученный документ и послал снимок мне и Сарфразу.

На нас это произвело неизгладимое впечатление!

* * *

Победа Вакила над бюрократической машиной открыла перед нами новые горизонты. Сто тысяч долларов, которые мы с Сарфразом распихали по карманам, были сняты с недавно заведенного счета Института Центральной Азии в «Хабиб-банке», а билеты в Файзабад благополучно куплены на имена, имеющиеся в списке представителей официально действующих НКО.

Мы провели несколько часов в большом контейнере для перевозки авиагрузов, служившем залом ожидания для пассажиров PACTEC (справедливости ради надо сказать, что в этом «помещении» все же был кондиционер). А потом по шаткому трапу поднялись на борт двенадцатиместного двухмоторного самолета Beecraft. Он медленно вырулил на взлетную полосу, проехав выстроившиеся в ряд другие воздушные суда. Этот авиапарк красноречиво говорил о нынешнем экономическом и политическом кризисе Афганистана. Вот стоит на бетонной площадке аэробус «А-310», подаренный правительством Индии афганской авиакомпании «Ариана», потерявшей в смутные времена практически весь свой флот. Авиалайнер постепенно разваливается, потому что денег на обслуживание и покупку запчастей у афганцев нет. За ним «припарковано» несколько бело-голубых вертолетов, а также самолет, которым пользуется ООН и еще десяток международных гуманитарных миссий, организующих различные жизнеобеспечивающие операции. Около двух лет назад Совет безопасности ООН объявил, что рост насилия, активизировавшийся наркотрафик, крайняя нищета и недееспособность органов управления могут привести страну к полному развалу. Сейчас, в отсутствие нормального правительства, способного выполнять социальные обязательства перед гражданами и хоть как-то контролировать ситуацию в стране, благотворительные организации нередко берут на себя часть государственных функций: привозят медикаменты, чинят дороги, налаживают работу школ.

Самолет взлетел и набирал высоту, а я старался мысленно составить четкий план нынешней поездки. Прошло уже восемь месяцев со времени моего последнего визита, и за это время Сарфраз завершил строительство девяти школ в Вахане. Кроме того, активно шла работа еще над тремя проектами. На этот раз нужно будет проинспектировать несколько действующих школ, оплатить накопившиеся счета и обсудить новые планы. По прилете в Файзабад мы тут же направимся в Вахан и доедем до самого конца шоссе, упирающегося в деревню Сархад. Оттуда Сарфраз продолжит путь на восток верхом. Ему необходимо добраться до Бозаи-Гумбаза, где каменщики из долины Чарпурсон уже начали работу: они разбивали огромные глыбы на более мелкие части, из которых предстояло сделать фундамент школы для киргизов. Тем временем я, сделав все, что собирался в Бадахшане, вернусь в Кабул и оттуда улечу в Англию, где запланировано мое выступление перед большой аудиторией в лондонском культурном центре Asia House. А потом я отправлюсь вместе со своими детьми на Эдинбургский международный книжный фестиваль.

Таков был официальный план. Но была еще и тайная его версия. Она предполагала, что я посещу Бозаи-Гумбаз вместе с Сарфразом. Но при этом мне все равно надо было успеть в Лондон и Эдинбург.

На то, чтобы добраться из Кабула до самого дальнего конца Ваханского коридора, а также вернуться обратно в столицу, у меня было всего десять дней. Обернуться за это время было практически нереально, но мне так хотелось наконец побывать на Малом Памире! Я просто обязан был взглянуть своими глазами на то, как живут киргизы, познакомиться с ними поближе. Ведь именно благодаря им Институт Центральной Азии пришел в Афганистан.

Через час мы приземлились среди бурых холмов, окружающих Файзабад, на посадочную полосу из стальных решеток, построенную некогда советскими военными инженерами. Пробираясь к выходу, я взглянул в окно и увидел, что самолет окружен четырьмя зелеными пикапами Ford Ranger. В кузове каждого помещалось более десятка мужчин, вооруженных автоматами Калашникова.

* * *

Командир отряда, мужчина с черными густыми бровями и красивой, начинающей седеть бородкой, был не кто иной, как Вохид Хан, командир сил безопасности Восточного Бадахшана. Именно у него в доме осенью 2005 года, в ночь, когда в Бахараке начались беспорядки, я впервые повстречался с Абдул Рашид Ханом и подписал с ним соглашение о строительстве школы в Бозаи-Гумбазе. Сейчас Вохид Хану было сорок два года. Впервые он взялся за оружие в тринадцать, во время вторжения советских войск. Как и многие моджахеды, которым пришлось бросить учебу, чтобы отправиться на войну, он уважал образованных людей и считал строительство школ одним из главных признаков восстановления мирной жизни после тридцати лет вооруженных конфликтов. Он был страстным сторонником женского образования и верил, что школы для девочек просто необходимы его стране. Этого же мнения придерживались многие его соратники, в том числе и командхан Садхар Хан – один из наших ключевых сторонников в Вахане.

Узнав о нашем приезде, Вохид Хан поспешил из Бахарака в Файзабад, чтобы встретить нас с Сарфразом как почетных гостей и добрых друзей. Он также пригласил местных чиновников от образования, которые выразили горячее желание пообщаться с нами.

«Экипажи» зеленых пикапов с расширенным салоном и трехметровыми антеннами были вооружены до зубов: у них были гранатометы, а в кузове головной машины установлен пулемет калибра 12,7 мм. Сарфраз и я, привыкшие ездить на видавших виды микроавтобусах и полуразбитых «уазиках», были смущены таким эскортом.

Под бешеный рев мощных двигателей мы покинули Файзабад, оставляя за собой облако пыли. В кузове каждой машины сидело по три вооруженных бойца. Их лица были замотаны шарфами, защищающими от летящей из-под колес пыли и грязи. Приклады автоматов были плотно зажаты между колен. Всем водителям командир приказал жать на газ до отказа, то есть ехать с максимальной скоростью, которую допускают эти ужасные, никогда не знавшие асфальта дороги – примерно 70–80 километров в час. Для Вохид Хана было принципиально важно двигаться быстро: он и 320 его подчиненных отвечали за патрулирование пограничной территории протяженностью в 1300 километров.

В обширной области, где Вахан смыкается с Пакистаном, Таджикистаном и Китаем, сотрудники сил безопасности были единственными представителями власти. Поэтому их заботы не ограничивались лишь контролем границы. Пограничники нередко доставляли продукты в деревни, где люди зимой практически голодали, отвозили заболевших к врачу, чинили сломанные грузовики, возвращали владельцам заблудившихся верблюдов, решали споры между селянами.

Так, например, всего за две недели до нашей встречи людей Вахид Хана призвали на помощь во время трагедии, которая стала нашей первой большой потерей на пути к воплощению мечты киргизского племени.

Ранее, весной того же года, Сарфраз и местный маариф (чиновник, курирующий вопросы образования) после долгих поисков сумели наконец найти в Файзабаде двух владеющих киргизским языком учителей, которые согласились работать в Бозаи-Гумбазе. С ними оговорили все условия и организовали перевозку их семей со всеми вещами из столицы провинции в дальний угол Вахана, где мы собирались сначала открыть временную палаточную школу, пока не будет достроена каменная. Но на полпути к цели неподалеку от деревни Бабу-Тенги грузовик с двумя учителями, их женами и четырьмя детьми попал в страшную ловушку. В разгар летнего дня на одном из участков горной дороги началось активное таяние ледника. Чтобы поскорее миновать опасный участок, водитель решил с ходу форсировать реку Аксу, вода в которой стремительно поднималась. Увы, машина увязла посреди бурного потока. Пассажирам пришлось забраться на крышу кабины, откуда они с ужасом наблюдали, как вокруг кипит и пенится река. Так они просидели до вечера, с трудом удерживаясь, чтобы не упасть, и громко звали на помощь. Ночью шофера и одно из семейств в полном составе смыло поднявшимися волнами. Они утонули. Вторая семья умудрилась уцелеть: дрожа от страха и холода, они сидели в темноте на раскачивающемся в разные стороны грузовике. Вода доходила им до колен. Наутро о случившемся узнал Вохид Хан; вскоре примчались представители сил безопасности и кое-как вытащили машину и оставшихся в живых людей.

Одной из главных обязанностей Вохид Хана было поддержание в рабочем состоянии единственной в Вахане трассы – жизненно важной артерии, которую используют не только в военных целях, но и для доставки основных продуктов питания – муки, соли, растительного масла в самые отдаленные уголки Коридора в течение лета. Сделанные в теплое время года запасы помогают людям выжить в течение долгой, длящейся почти шесть месяцев зимы, когда все дороги завалены снегом. С теми, кто намеренно или случайно парализует движение по этому шоссе, Хан разбирался жестко. Как-то раз мы были свидетелями такого эпизода. Посреди дороги остановилась фура: рядом с ней сидел мужчина, возившийся со спустившим колесом. Сзади скопилось несколько автомобилей, которые терпеливо ждали, пока откроется проезд. В хвост этой очереди пристроились и мы. Командир отряда подошел к устранявшему поломку человеку.

– Ты водитель или механик? – отрывисто спросил он.

– Водитель, – ответил тот.

И тут Хан со всей силы ударил его кулаком по лицу, а затем мощным движением ноги поразил его в солнечное сплетение и повалил на землю. Наклонившись над испуганным шофером, командир велел ему закончить с колесом и никогда больше не приезжать в Вахан. Затем он как ни в чем не бывало вернулся в наш пикап, и мы продолжили путь.

* * *

Следующие два дня мы перебирались через горные потоки, пересекали широкие плато и проезжали маленькие деревушки. Внедорожники полностью оправдали свое название – они везли нас нехожеными тропами в самый глухой район Афганистана.

Мы заехали в Бахарак и навестили Садхар Хана, принимавшего посетителей под своим знаменитым грецким орехом, а потом отправились дальше на восток. Дорога огибала огромные каменные глыбы, а потом уперлась в Зебак – плоскую изумрудно-зеленую долину. Посреди нее пролегало темное русло реки. Эти ландшафты чем-то неуловимо напоминали скандинавскую тундру. Оттуда наш путь лежал на северо-восток, через пустынную область, где у подножия рыжих скал ржавели подбитые советские танки «Т-62». В нескольких километрах от этой скалистой пустыни лежал городок Ишкашим. В него мы прибыли в сумерках на второй день путешествия.

Прямо перед базарной площадью машина свернула на боковую дорогу. Мы поднялись по каменистой тропинке на вершину холма и увидели местную достопримечательность – незаконченный фундамент строения размером с футбольное поле. Здесь валялись обломки строительных материалов, все было испачкано грязью и цементом. В перспективе на этом месте при участии ИЦА должна была появиться школа для девочек-старшеклассниц Ишкашима. Всего через несколько месяцев тут будет возведено двухэтажное здание, способное вместить 1400 учениц. На тот момент это был самый крупный наш проект и по количеству учащихся, и по объему вложений – строительство обошлось в 80 000 долларов.

Школа располагалась среди величественной природы, а из всех окон открывались великолепные виды: с севера к городку примыкали отроги Памира, округлые коричневые скалы, напоминающие лунные пейзажи. На юге виднелись острые вершины Гиндукуша, покрытые снегом даже в конце лета.

Между ними катила свои бурные волны река Пяндж, молочно-серая от мелкого щебня, который приносили сюда ледниковые воды. Если Бахарак можно назвать воротами Вахана, то Ишкашим служит «парадным крыльцом», ведущим в Коридор.

Из Ишкашима мы двинулись по Ваханскому коридору, переезжая от селения к селению. Президент Хамид Карзай издал указ о продлении еще на неделю отпусков, связанных с окончанием сезона сбора урожая, поэтому занятия у школьников еще не начались. Но везде, где реализовывались спонсируемые нами проекты, мы встречали их руководителей, которые жаловались на то, что строительство продвигается медленно. Тому были разные причины: срыв поставки материалов, болезни рабочих, плохая погода, произвол чиновников или козни со стороны других благотворительных организаций и многое, многое другое. Но Сарфраз не желал слушать никаких отговорок и призывал людей всеми силами стараться не выбиваться из намеченного графика. Во время каждой остановки он доставал очередную пачку денег и отсчитывал необходимую сумму за цемент, бетон, доски и другие материалы, а также на зарплату рабочим.

В пути нас завалили просьбами о создании новых школ. Вообще-то у нас существовала официальная процедура подачи заявки, которая предполагала предварительное получение согласия местного муллы, танзина (поселкового совета), шуры и районных чиновников, отвечающих за образование. Но многие деревенские жители предпочитали обращаться сразу к нам, минуя всю эту подготовительную работу. Они просто осаждали нас во время наших визитов. В селении Пиггуш, где шло строительство школы на четыре класса, директор уже в ходе работ поняла, что здание не вмещает всех девочек, желающих учиться. Есть ли деньги, чтобы достроить еще два класса? В селении Кундуз старейшины собрались на джиргу и решили, что вокруг женского центра и школы для девочек нужно возвести забор высотой в полтора метра, чтобы окрестные мужчины не могли подсматривать за занятиями представительниц противоположного пола. Есть ли у нас на это дополнительные деньги?

Мы выслушивали и множество других жалоб и просьб, не имеющих отношения к образованию. Так, в крошечной деревеньке Варгинт двухлетний мальчик перенес инфекционное заболевание, после чего его яички распухли до размера теннисных мячей и страшно болели. В течение нескольких дней ребенок все время кричал от боли. Ближайший медпункт находился в Ишкашиме, до которого было три дня пешего пути. Не могли бы мы предоставить один из пикапов, чтобы отвезти его в больницу? Там же, в Варгенте, прошлой зимой двое детей переболели полиомиелитом, несмотря на то, что годом раньше ЮНИСЕФ объявил, что это заболевание больше не грозит обитателям района. Можем ли мы помочь предотвратить грядущую эпидемию?

Увы, слишком часто нам с Сарфразом приходилось отклонять одну просьбу за другой.

Иногда по двадцать-тридцать раз в день приходилось отказывать в помощи нуждающимся. У нас не было ни времени, ни средств, чтобы решить все проблемы местного населения.

В один из вечеров я приготовился в очередной раз сказать «нет». На этот раз группа женщин из одной из деревень подала письменную заявку на открытие женского досугового центра. Я повернулся к Сарфразу.

– Наш бюджет по Вахану на этот год исчерпан, правда? – спросил я его. Мы оба знали ответ на этот вопрос, но такое начало беседы помогало морально подготовить посетительниц к тому, что вскоре последует вежливый и дипломатичный отказ.

– Все израсходовано, – подтвердил Сарфраз. В это время у него зазвонил телефон, он глянул на номер и тут же передал трубку мне. Звонила Тара. Она хотела узнать, как у нас дела.

– Привет, дорогая!

– Дети в школе, а я еду на работу. По дороге решила поговорить с тобой. Ты занят?

– Я сейчас в Ишкашиме, ко мне пришли двадцать девушек, которые хотят создать досуговый центр. У них прекрасная руководительница, но боюсь, что не смогу помочь им, потому что…

Сарфраз озадаченно смотрел, как я прервал свою тираду, и покорно слушал, что говорит перебившая меня жена.

– Хорошо, я обещаю, – закончил я разговор. – Конечно, любимая. Пока.

После этого я обратился к стоящим передо мной просительницам.

– Мой «босс в юбке» заявил, что мы как-то должны изыскать средства для вас, – сообщил я им. – Сегодня вечером она поедет на встречу женского читательского клуба. Если я не смогу вам помочь, все женщины в моей «деревне» ополчатся на меня. Так что мы попробуем запросить дополнительные деньги у совета директоров. И, кстати, жена сказала, что вы можете на базе своего центра попробовать создать собственный читательский клуб.

Глаза моих гостий засияли, но тут нас прервал еще один звонок. Это был Сулейман Минас, который звонил из Равалпинди по срочному делу.

За пять минут до этого ему позвонили с неизвестного номера: вежливый голос попросил оставаться на линии и ожидать соединения с секретарем генерала Первеза Мушаррафа.

Сулейман остановил машину, вылез на обочину и стоял как громом пораженный, слушая то, что сообщили ему из приемной главы государства:

Мистера Грега Мортенсона в ближайшее воскресенье приглашают на чашку чая к самому президенту Пакистана! Такими приглашениями не разбрасываются. Надо было покинуть Вахан и ехать на встречу.

Месяцем раньше правительство объявило, что в знак признательности за деятельность, которую Институт Центральной Азии вел в течение пятнадцати лет, меня выдвинули на получение высшей гражданской награды, Звезды Пакистана. Иностранцы удостаиваются такой чести крайне редко. К тому же присвоение ордена будет сопровождаться предоставлением особого дипломатического статуса. Он позволит нам свободнее и безопаснее перемещаться по стране и в целом поднимет репутацию организации. Это сильно облегчит жизнь мне и моим коллегам и повысит эффективность нашей работы. Президент наверняка лично подписал документ о награждении, поэтому не явиться к нему на аудиенцию было бы просто недальновидно и невежливо.

С другой стороны, чтобы успеть к воскресенью в столицу, придется менять все планы и каким-то образом выбираться из той глуши, где мы находились. Я глянул на часы – был четверг: всего за семьдесят два часа нужно было преодолеть расстояние от Ваханского коридора до Исламабада.

* * *

На следующий день ранним утром после бессонной ночи (мы до рассвета обсуждали дальнейшую программу действий) мы с Сарфразом попрощались и разъехались в разные стороны. Предварительно мы разделили пополам содержимое здоровенной банки ибупрофена. Мой друг, одетый в серый шальвар-камиз, жилет цвета хаки и ярко-голубую шляпу с полями, на одном из пикапов сил безопасности отправился дальше на восток. Добравшись до селения Сархад, он должен был нанять лошадь, переложить остатки денег (около 12 тысяч долларов) в седельные мешки и направиться верхом в Бозаи-Гумбаз. А я тем временем вместе с Вахид Ханом поспешил в Файзабад, а оттуда через Кабул в пакистанскую столицу.

Два дня мы стремительно неслись по той же дороге, по которой только что приехали в Вахан, одновременно пытаясь по телефону заказать авиабилеты. В Файзабаде я чуть не опоздал на рейс и вбежал в самолет в последнюю минуту. В Кабуле мне нужно было оперативно пересесть на пакистанский самолет. Вакилу удалось каким-то чудом провернуть в общем незаконную операцию: передать мой багаж, хранившийся у него, в закрытую зону ожидания. До Исламабада было менее часа лету, но когда мы уже приближались к городу, командир экипажа объявил пассажирам, что из-за надвигающейся грозы, возможно, придется вернуться обратно в Кабул. К счастью, наш добрый друг полковник Ильяс Мирза из базирующейся в Равалпинди авиакомпании «Аскари» благодаря своим связям смог организовать VIP-посадку, которая предоставляется воздушным судам в исключительных случаях. Наш самолет коснулся земли через несколько часов после того, как телеканал «Аль-Джазира» сообщил, что пакистанский парламент объявил импичмент Мушаррафу. Это был один из самых тяжелых периодов в политической биографии президента.

Эта новость стала для меня неожиданностью, хотя, в принципе, кризис постепенно назревал уже давно. Весной 2007 года Мушарраф попытался сместить главного судью верховного суда Ифтикара Мухаммада Чаудри, уличив его в коррупции. Этот эпизод стал последней каплей, вызвавшей бурный протест народа. Президент вообще склонен был слишком часто действовать с позиции силы: многие пакистанцы так и не простили ему, что он грубо нарушил конституцию в 1999 году и пришел к власти в результате военного переворота. Юристы и судьи вышли на улицы больших городов, в Карачи прошли многолюдные демонстрации, которые были жестоко подавлены. Среди демонстрантов были убитые и раненые. Забастовки парализовали жизнь почти всей страны.

Несмотря на мощное оппозиционное движение, Мушарраф все же победил на выборах и остался на посту на второй срок. При этом верховный суд отказался признать результаты голосования, утверждая, что у генерала нет конституционного права занимать одновременно должность президента и верховного главнокомандующего пакистанской армии. В ответ на это глава государства издал указ о введении чрезвычайного положения. В подобных обстоятельствах сохранение военного поста оказывалось законным с чисто юридической точки зрения. Но этим поступком Мушарраф еще больше настроил против себя граждан собственной страны.

За всеми этими событиями вскоре последовал импичмент. Я тогда не знал еще всех деталей этой истории, но, как потом выяснилось, когда маленькая черная «Тойота Камри» подъехала к гостинице, чтобы отвезти меня на встречу к генералу, дни его правления были уже сочтены.

Я и трое из «грязной дюжины» забрались на заднее сиденье черной машины. Со мной отправились Сулейман, Апо Разак и Мохаммед Назир, курирующий несколько проектов в Балтистане. За двадцать минут мы доехали до военного городка – одного из районов столицы, где живет президент. Мы пересекли мост, который был свидетелем двух покушений на жизнь Мушаррафа. Позади площадь со стационарной виселицей – на ней в 1979 году был казнен премьер-министр Зульфикар Али Бхутто. Через двадцать лет после этих событий недалеко отсюда, в соседнем сквере, террорист-смертник привел в действие взрывное устройство, унесшее в декабре 2007 года жизнь его дочери Беназир Бхутто, также занимавшей некогда пост премьера. Затем мы резко повернули направо и въехали на узкую дорожку с густо растущими вдоль нее кустами, где находился первый кордон. Через несколько минут мы подъехали к красивому старому особняку в восточном стиле, служившему резиденцией президента. Навстречу нам вышел Билал Мушарраф, сын генерала, который живет в Америке и работает программистом в страховой компании.

Нас провели в просто, но со вкусом обставленную приемную. На полу лежал красный ковер, а вдоль стен стояли диванчики в сияющих белизной льняных чехлах. Билал принес поднос с орехами, конфетами и изюмом в белой глазури. Вошел распорядитель и спросил, не желают ли гости чаю – зеленого, с кардамоном и мятой. Президент вошел как-то совершенно неожиданно и спокойно сел рядом со мной.

«Спасибо, что вы выбрались ко мне в гости, – сказал он. – Надеюсь, вы не очень спешите и пообедаете с нами? Иншалла, у нас сегодня будет время, чтобы выпить три чашки чая».

Потом он стал расспрашивать, как продвигаются наши проекты в Азад Кашмире и Балтистане. Его очень заинтересовали трое коллег, приехавших со мной. А я с удовольствием «ушел в тень» и дал им высказаться. Апо рассказывал, как он с 1953 по 1999 год работал со знаменитыми альпинистами, а также подавал чай известным путешественникам и видным военным чинам, посещавшим ледник Сиачен. Сулейман принялся во всех подробностях описывать, как мы с ним впервые встретились в аэропорту Исламабада. Назир, который всегда был немного стеснительным, скромно заметил, что пакистанские военные всегда помогали нам в работе, а также объяснил, что при строительстве школьных зданий в Гултори мы использовали особую конструкцию крыш: снаряды (индийской артиллерии. – Ред.) рикошетировали от кровли.

Потом мы перешли к накрытому столу, уставленному разнообразными угощениями – курица и барашек, дал, салаты, десерты, халва и много других традиционных блюд. За обедом к нам присоединилась Сехба, жена Мушаррафа.

Изначально предполагалось, что встреча с президентом будет длиться не более тридцати минут, но он и его супруга настояли на том, чтобы мы задержались, так что мы провели с ними более четырех часов. Это удивило моих коллег, которые бурно делились впечатлениями на обратном пути.

– Даже высочайшие гости проводят в обществе главы государства меньше времени, чем мы сегодня, – заметил Назир.

– Премьеру Китая он, кажется, уделил полчаса? – поражался Сулейман.

– С Джорджем Бушем он беседовал пятнадцать минут! – заявил Апо.

– Никто не поверит, что мы, простые деревенские ребята, пробыли в резиденции четыре часа, – восхищался Назир. – Даже родственники усомнятся, когда я им это расскажу. Решат, что я спятил.

– А у нас есть фотография, подтверждающая этот факт, – возразил Апо. – К тому же главное, что Аллах всегда знает истину.

* * *

Я слушал их разговор, а в это время в моей душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны, президент был чрезвычайно любезен: он оказал нам честь, познакомившись с нами и нашей деятельностью и проведя полдня в беседе с нами. Но при этом я не был уверен, что мне стоило ехать из такой дали и менять все свои планы ради сегодняшней встречи.

Неужели лишь для того, чтобы удовлетворить любопытство главы государства, я пренебрег своим долгом перед самыми бесправными и бедными его гражданами, жителями Вахана? Мне пришлось с огромной скоростью проделать длинный путь в восемьсот километров – оставить позади Памир, Гиндукуш, Каракорум. А тем временем Сарфраз, Вакил и многие другие сотрудники ИЦА продолжали нести свою обычную вахту. Это был тяжелый труд без всяких «гламурных» аудиенций у представителей политической элиты. Они занимались возведением школ и боролись за распространение грамотности в самых маленьких и глухих деревнях, не замечаемых «небожителями», которые вершат судьбы мира.

Контраст между тем, что делали они, и тем, чему по большей части посвящал себя я, заставил меня обратить внимание на постепенно зреющую серьезную проблему. Последнее время мне все чаще приходилось заниматься «общими», «стратегическими» вопросами, и я все меньше вдавался в детали той самой ежедневной работы на местах. Я забросил то, что приносило мне радость и чувство удовлетворения, чтобы «руководить». Что бы подумал обо всем этом Хаджи Али? Что сказал бы отец, если бы был жив? Что почувствовал бы Абдул Рашид Хан и киргизы – поняли бы они меня, смогли бы уважительно отнестись к принятому мной решению?

Конечно, на это можно было возразить, что та встреча – знак признания, и она лишь подчеркнула, насколько мы как некоммерческая организация преуспели на своем поприще. Но все равно я не мог не признать, что судьба властно заставляет меня менять приоритеты и ценности, которые изначально лежали в основе нашей деятельности. Конечно, не стоит сожалеть о том, что мне уделил внимание президент Пакистана и мы провели несколько часов за содержательным разговором. Но прошло уже девять лет с тех пор, как я впервые пересек Хайберский перевал, направляясь из Пешавара в Кабул, и мне до сих пор так и не удалось встретиться с теми, ради кого мы и затеяли все это «афганское предприятие».

Через несколько дней, 18 августа, Первез Мушарраф официально объявил о своей отставке. Это лишний раз подчеркнуло, что я принял не лучшее решение, явившись тогда по первому его зову. Было непонятно, какие последствия это будет иметь для будущей работы Института Центральной Азии в Пакистане. Но дело сделано. Увы, ради него мне пришлось отказаться от поездки в Бозаи-Гумбаз, куда я так стремился.

Так или иначе, теперь, пока не пройдет зима, нельзя было и думать о том, чтобы добраться до киргизского поселения, спрятавшегося в горах Малого Памира.

Глава 15

Встреча двух воинов

Исламское общество – особый, потаенный мир, который мы до конца не понимаем. А иногда и не пытаемся понять. Только пытаясь глубже и всесторонне познать культуру этих людей, вникая во все их нужды и разделяя их надежды на будущее, мы можем рассчитывать на то, что экстремизм исчезнет. Силой не удастся изменить сердца и мысли. Нашим оружием должны стать открытость и терпимость, позволяющие представителям разных народов услышать друг друга.

Адмирал Майкл Муллен, председатель Объединенного комитета начальников штабов

Летом 2009 года морские пехотинцы США начали операцию «Ханджар». В наступлении в долине Гильменд участвовало 4000 американских и 650 афганских солдат. Их целью была зачистка этого района, в котором сохранялось влияние талибов и выращивалась примерно половина всего афганского опиумного мака. Операция была самой крупной для войск США со времен сражения в Фалудже в 2004 году. Так Барак Обама начал выполнять свой план, предполагавший отправку еще двадцати двух тысяч военных в Афганистан. Эта мера была вызвана отчасти тем, что талибан снова набирал силу, а организуемые им теракты уносили все больше жизней. В конце лета боевикам пришлось дорого заплатить за кровь их жертв. Но и другая сторона понесла ощутимый урон. В августе общее количество погибших в Афганистане иностранных военных достигло 295 человек – с 2001 года Запад не знал таких потерь. В том же месяце число убитых американских солдат за текущий год составляло 155 человек – столько же сложили свои жизни за весь предыдущий, 2008 год. И этот черный список продолжал расти.

Одновременно нарастало противодействие распространению женского образования. К началу лета 2009 года по меньшей мере 478 афганских школ (практически во всех учились девочки) были либо разрушены, либо подверглись нападениям. Директорам и учителям нередко угрожали, чтобы заставить их закрыть учебные заведения.

Такую печальную статистику приводит Декстер Филкинс в своих публикациях в New York Times. В ход шли самые грязные и страшные методы воздействия, призванные запугать девочек и преподавательский состав. Так, в мае 2009 года во дворе одной из школ в провинции Парван был распылен токсичный газ. Пострадал шестьдесят один человек, включая и учителей, и учениц. С начала года это было уже третья акция устрашения, которой подверглась эта школа. А примерно шестью месяцами ранее ноябрьским утром несколько мотоциклистов с помощью специальных устройств направили струи кислоты в лица одиннадцати девочек и четырех педагогов, направлявшихся в школу «Мирвас Мена» в Кандагаре, городе, где зародилось движение талибан.

К сожалению, не избежали неприятностей и два наших объекта. Летом 2008 года небольшая группа боевиков ночью обстреляла учительскую школы в Лаландере. Это привело местного шефа полиции в ярость, и он распорядился выставить недалеко от учебного заведения круглосуточный пункт охраны. В июле, когда во время одной из атак талибов неподалеку от деревни Сав были убиты двое солдат армии США, произошла более трагическая история. Американцы преследовали нападавших и в ходе ответных действий по случайности убили девятерых жителей селения и ранили директора школы Маулави Матиуллу. Только благодаря тому, что подполковник Коленда, которого к тому времени уже перевели с передовой базы в Нари в другое место, ранее наладил добрые отношения со старейшинами, военным и обитателям Сава удалось впоследствии на джирге разобраться в ситуации и мирно уладить этот конфликт.

К большому огорчению, мне пришлось следить за всеми этими событиями издалека. В основном я узнавал новости во время ранних, начинавшихся с 5.30 утра звонков Сарфраза, Cулеймана, Вакила и других членов «грязной дюжины». Когда я вернулся домой после встречи с Первезом Мушаррафом, в офис в Боузмене снова повалили приглашения выступить или прочитать лекцию. С сентября 2008-го по июль 2009-го я появлялся на публике 161 раз и посетил 118 городов. Меня ждали в библиотеках, школах, колледжах, книжных магазинах, на собраниях военных. Два раза я читал доклад в ООН, дал 216 интервью для газет, журналов и радиостанций. На каких только мероприятиях я не присутcтвовал в качестве гостя: тут и «чайная церемония», проведенная в ресторане Firefly в Траверс-Сити в штате Мичиган для сбора средств на благотворительные цели, и симпозиум Ассоциации медсестер, работающих в области дерматологии, устраиваемый ежегодно в Сан-Франциско.

Простые американцы выказали столь острый интерес к продвижению женского образования в Азии, что нам с трудом удавалось удовлетворять «информационный спрос». В результате я провел одиннадцать месяцев в постоянных поездках по Штатам. В Пакистан я вырвался лишь на двадцать семь дней, а до Афганистана и вовсе не доехал. Увы, Тару, Амиру и Хайбера я почти не видел. В декабре вышел материал в журнале Outside, посвященный нашей деятельности. В нем, кроме прочего, обозреватель довольно точно описал мой внешний облик и мое внутреннее состояние, сравнив меня с усталым медведем, мечтающим поскорее впасть в спячку.

Постоянные переезды измотали меня, но среди всей этой суеты судьба регулярно посылала мне радостные встречи. Особенно это касалось общения с военными. Глубоко запал в память эпизод накануне Дня благодарения. Я прилетел в Вашингтон и отправился на метро в Пентагон. Подходя к подъезду, через который проходили гости этого ведомства, я обнаружил, что здесь меня уже поджидает давний друг – недавно получивший чин полковника Крис Коленда! Десятью месяцами ранее его отозвали из провинции Кунар и назначили советником в министерстве обороны, сотрудники которого переживали непростой период перемен: они налаживали взаимодействие с администрацией недавно избранного президента Обамы.

Несмотря на то что мы с Крисом обменялись сотнями писем и множество раз созванивались, встречаться нам не доводилось. Мы оба были искренне рады представившемуся случаю познакомиться лично. Обнявшись и крепко пожав друг другу руки, мы поспешили в здание. Нам пришлось преодолеть несколько постов службы безопасности перед тем, как в 8.59 утра мы оказались у кабинета одного из самых высокопоставленных военных чинов американских вооруженных сил.

Адмирал Майк Муллен, председатель Объединенного комитета начальников штабов, был одет в синий мундир с четырьмя звездами на погонах. На встречу пришли также около десятка высших офицеров. Адмирал поблагодарил меня за то, что я нашел время приехать, и объявил: «Хотелось бы успеть выпить с вами три чашки чая! – И с любезной улыбкой добавил: – Моей жене Деборе очень понравилась ваша книга». Затем, как человек, который полжизни командовал ракетоносными эсминцами и крейсерами, он стремительно перешел от светской беседы к делу.

– Грег, я регулярно получаю из Афганистана нерадостные известия, – признался он. – Расскажите, происходит ли там что-то хорошее?

И я рассказал. Я поведал о том, как Сарфраз организовал строительство школ в Вахане, а Вакил – в Кунаре, а также о той бесценной помощи и поддержке, которую мы получаем от местных моджахедов, таких как Садхар Хан и Вохид Хан. Я говорил о том, что налаживать отношения с местными жителями так же важно, как возводить здания, и что, на мой взгляд, простые афганцы могут научить американцев гораздо большему, чем, как нам кажется, мы можем поделиться с ними.

В беседе с начальником объединенного комитета штабов я привел статистику: в 2000 году, в самый разгар правления талибов, всего 800 000 афганских детей учились грамоте. И все – мальчики. А сейчас по всему Афганистану почти восемь миллионов ребят ходят в школу, из них 2,4 миллиона – девочки.

– Удивительные цифры! – отозвался адмирал.

– Да, – ответил я. – Они свидетельствуют не только о тяге к знаниям, но и о готовности вкладывать силы и средства в образование, несмотря на скудость ресурсов, которыми располагает истощенное войной население. Я видел, как дети занимаются в классах, устроенных в загонах для скота, глухих подвалах без окон, даже в бывшем общественном туалете. Мы собственными руками устраивали временные школы в палатках в лагерях беженцев, в контейнерах для перевозки крупногабаритных грузов, в корпусе старого советского бронетранспортера. Бытовые трудности нипочем тем, кто хочет учиться. Афганцы так страстно желают, чтобы их дети овладели чтением и письмом, потому что грамота для них – символ лучшего будущего, надежду на которое пока не смогли дать им ни мы и никто другой. Они верят в то, что образованные люди смогут стать хозяевами своей судьбы.

Наша встреча должна была продлиться полчаса, но мы беседовали более часа. Мы говорили обо всем на свете: о том, что оба любим читать детям на ночь, что нам обоим приходилось много времени проводить вдали от дома. Обсуждали различные пуштунские племенные традиции, возможности сотрудничества военных из разных стран в охране афганско-пакистанской границы, необходимость преподавания на разных языках в американских школах. В конце беседы Майк Муллен сказал, что постарается во время одной из ближайших поездок в Центральную Азию выкроить время и побывать в нескольких наших школах.

– Адмирал, у нас вскоре будет завершено более десяти проектов. Было бы здорово, если бы вы могли открыть одну из школ.

– Обещаю, что приеду на торжественное открытие в ближайшее время. Увидимся в Афганистане! – сказал он.

* * *

12 июля 2009 года я прилетел в Афганистан рейсом из Франкфурта, который миновал Иран и приземлился в Кабуле в 4.30 утра, когда солнце только чуть тронуло розовыми лучами вершины гор на горизонте. «Боинг-747» снижался, а я не мог оторвать взгляда от семитысячников Гиндукуша. За их снежными шапками вырисовывались очертания еще более величественных восьмитысячников пакистанского Каракорума. Далеко справа в утренней дымке виднелись более плавные зеленые склоны Пир-Панджала, расположенного в Азад Кашмире. А слева от самолета, невидимые для меня, были горы Памирского узла, стеной возвышавшиеся над Ваханским коридором. В этих горах, на сверкающих, покрытых ледниками склонах и в переливающихся всеми оттенками зеленого долинах находилось множество деревень, старейшины которых ждали от нас помощи в строительстве школ для девочек.

В аэропорту меня ожидало множество старых знакомых. Времена, когда я мог тихо, никем не замеченный, прибыть в Кабул, давно миновали. У самого самолета я попал в объятия Мохаммеда Мехрдада, таджика из Панджшерской долины, отвечавшего за подачу трапа. Он был одет в наглаженный спортивный костюм и плоскую шерстяную шапку паколь, какую обычно носят моджахеды. Мохаммед знал меня в лицо, и его радостные рукопожатия, а также желание расспросить о житье-бытье всегда приводили к тому, что мы застревали в дверях и загораживали проход столпившимся сзади пассажирам.

В зале аэропорта меня воодушевленно приветствовал еще один приятель, Джавид, принадлежащий к народности патхан. Он всегда сидит на складном металлическом стуле у ворот парковки, но в чем именно состоят его обязанности, для меня до сих пор остается загадкой. Чуть поодаль стоял Исмаил Хан, носильщик родом из Зебака, деревни в нескольких часах езды от Бахарака, которую мы обычно проезжали по дороге в Вахан. Исмаил по национальности вахи. Он лет на двадцать старше меня, но всегда услужливо хватает мой багаж, чтобы донести его до машины, и очень обижается, если я пытаюсь заплатить за эту услугу.

Также тепло встречает меня Дауд, патан из Джелалабада, который бежал от советского вторжения в Пешавар и провел долгие годы, торгуя на улицах разными безделушками. В 2002 году, когда я только начал ездить в Кабул, Дауд был мелким лоточником: он толкал перед собой тележку, с которой продавал сигареты и колу. В последнее время его бизнес вырос: теперь он владеет маленьким магазинчиком в аэропорту. Там есть даже кондиционер! Прилавки у Дауда ломятся от швейцарского шоколада, икры, привезенной с Каспия, растений-суккулентов из Саудовской Аравии. Обычно хозяин целыми днями болтает по мобильному телефону. Но лишь увидев меня, он вешает трубку, выходит из-за прилавка и с криком ас-салям аалейкум бросается мне навстречу. В руках у него скромные дары – бутылочка безалкогольного напитка или шоколадка. Далее между нами разыгрывается одна и та же сцена.

Сначала я пытаюсь вручить ему деньги за эти знаки внимания. Он отказывался и возмущается. Я настаиваю, он стоит на своем. Все это продолжается в течение некоторого времени. В определенный момент Дауд понимает, что законы афганского гостеприимства соблюдены, и уступает, будучи уверен, что дал почувствовать, как мне здесь рады.

Такие встречи сопровождали меня повсюду: на таможне, при получении багажа и прохождении паспортного контроля, а также на постах службы безопасности. Но вот все формальности позади, я выхожу из аэропорта и вижу Сарфраза, Вакила, а рядом – величественную фигуру Вохид Хана – такого благородного и красивого в полевой форме сил безопасности и начищенных до блеска высоких ботинках. Несколько минут уходит на традиционные приветствия. Мы справляемся друг у друга о здоровье и благополучии близких – жен, детей, родителей.

Вообще-то Вохид Хан собирался отвезти меня в гостиницу, чтобы я мог принять душ и немного поспать после долгого перелета. Но Вакил и Сарфраз и не думают дать мне отдохнуть. За время моего одиннадцатимесячного отсутствия так много произошло, что надо срочно, не теряя ни минуты, все мне рассказать. Они сажают меня во взятую напрокат машину, и мы тут же едем по делам, в частности, смотреть, как реализуется новый курируемый Вакилом проект.

За последний год у Вакила прибавилось работы. Некоторые его задачи по сложности и объему превышали даже ту нагрузку и ответственность, которая лежала на Сарфразе. Он следил за возведением девяти школ в районе деревни Нари в провинции Кунар, а также начал строительство еще одной, предназначенной для девочек, в Барги-Матале, крошечной деревушке в восточном Нуристане. Еще недавно ее окрестности контролировали бандформирования талибов, а сейчас она снова перешла под контроль американских солдат, действовавших совместно с армией Афганистана.

Слухи о нашей работе быстро распространялись, и вскоре к Вакилу потянулись делегации из разных уголков страны, в том числе из областей, традиционно считавшихся оплотом движения талибан – Торы-Боры, Кандагара, провинции Урузган. Старейшины приезжали в Кабул – это было тяжелое путешествие на перекладных, нередко занимавшее до двух дней, – и просили построить в их деревне школу для девочек. Число таких заявок неуклонно росло, и Вакил собирался с моего благословения начать в 2010 году возведение десятка новых объектов. Примечательно, что среди прочих планировалось начать строительство в Дех-Рауд, родном селении Муллы Омара. То, что Сарфраз и Вакил надеялись сделать лет через двадцать, воплощалось в жизнь сейчас, прямо у нас на глазах.

Однако наша популяризация женского образования не ограничивалась одним лишь строительством средних школ. Годом ранее я предложил Вакилу подумать о создании женских досуговых центров в Кабуле. Это должны были быть клубы, где могли бы собираться представительницы слабого пола всех возрастов. У нас уже был опыт создания подобных центров в сельских районах, жительницы которых проводили вместе вечера и передавали друг другу полезные в быту навыки – обучались ткачеству, вышивке и прочим ремеслам. Вакил усовершенствовал эту идею: его центры были не досуговыми в прямом смысле слова, а скорее, образовательными. Он организовал занятия, на которых живущие по соседству женщины зрелого и пожилого возраста, у которых не было возможности учиться, могли бы освоить азы чтения и письма на дари, пушту, арабском и английском языках. Такие уроки длились по два часа от четырех до шести раз в неделю. Как правило, они проводились прямо на дому. Ученицы получали знания, а учителям подобная подработка приносила дополнительный доход.

У бизнес-модели Вакила был целый ряд плюсов: для старта не требовалось больших затрат. Основную статью расходов составляла зарплата учителей, которые получали за такие «вечерние лекции» в среднем по шестьдесят долларов в месяц. Учащиеся собирались на занятия из окрестных районов – им не приходилось ездить издалека. Жены не покидали дом надолго, а значит, у мужей было меньше причин возражать против их отлучек. В общем, план Вакила был очень хорош. Но он не просчитал последствий.

Первые ученицы вечерней школы рассказали о занятиях своим подругам, и вскоре от желающих уже не было отбоя. Домашние образовательные центры были перегружены.

Сначала женщины приходили на вечерние курсы, чтобы овладеть грамотой, но со временем у них стали рождаться новые амбициозные планы. Некоторые организовали читательские клубы, другие стали собираться для того, чтобы передать друг другу знания об уходе за зубами и полостью рта или обсудить вопросы женской физиологии.

В программе центра стали появляться семинары по здоровому питанию и профилактике различных заболеваний, курс по обучению десятипальцевому методу набора текста, управлению семейным бюджетом. Огромной популярностью пользовались практические уроки по освоению мобильного телефона.

Вакил быстро понял, чем был вызван подобный всплеск энтузиазма. Женщинам, которые вели скучную и рутинную, полную ограничений жизнь, просто дали возможность собираться вместе и позволили немного пофантазировать. Им хотелось всего и сразу; они жаждали все новых знаний, так что Вакил не успевал удовлетворять растущие запросы. Прошедшие тот или иной курс «выпускницы» обучали следующую группу, но число новоприбывших увеличивалось с такой скоростью, что приходилось устраивать занятия в три-четыре смены. В любом другом случае у нас просто не хватило бы денег на столь быстрое расширение деятельности, но, повторю, что изобретенная Вакилом система не требовала больших вложений. Мы лишь платили преподавателям и покупали кое-какие материалы. За обучение взималась небольшая, чисто символическая плата, что частично покрывало накладные расходы. Через несколько недель активной работы «вечерних школ» Вакил дополнительно нанял нескольких преподавателей, что вызвало еще более бурный рост центров.

Из регулярных телефонных разговоров с коллегами я знал, как продвигаются дела. Также Вакил посылал мне один-два раза в неделю отчеты по электронной почте. Но точных цифр там не было.

– Итак, сколько же центров работает в настоящее время? – спросил я его, когда машина выехала из города и направилась в южный пригород Кабула.

– Семнадцать – в разных районах города.

– Ну, семь – это очень неплохо.

– Не семь, Грег, а семнадцать!

– Не может быть!

– Я не шучу, – ответил Вакил. – У нас 18 преподавателей и 880 учениц. Но желающих гораздо больше. Ты все увидишь сам.

* * *

Когда Вакил выбирал место для открытия первого центра, он начал поиски с пригородов столицы. В этих бедных районах жили в основном крестьяне из разоренных войной деревень и простой люд, покинувший маленькие провинциальные городки, чтобы попробовать заработать на жизнь в столице. От притока этих мигрантов население Кабула выросло с 2001 года в три раза. В окрестностях мегаполиса не было ни новых асфальтовых трасс, ни офисных зданий из стекла и бетона. Они напоминали провинциальные поселения – узкие улочки, вдоль которых тянулись сточные канавы, а вдоль улиц – одноэтажные и двухэтажные глинобитные дома, охраняемые вечно лающими собаками.

Первым делом мы посетили дом Наджибы Мира на южной окраине столицы. Хозяйка дома – сорокалетняя женщина, мать пятерых детей, выросла в семье неграмотного крестьянина из Логара, провинции, расположенной юго-западнее Кабула. Здесь шли особо суровые бои между талибами и Северным альянсом. Девочка научилась читать и писать, когда жила в лагере беженцев в Пакистане. А еще она очень любила математику. Последние двадцать лет Наджиба была директором школы для девочек в Кабуле. Учебное заведение было перегружено – его посещало 4500 учениц; и небольшой педагогический коллектив с трудом справлялся с количеством подопечных. Тем не менее Наджиба по предложению Вакила взялась вести занятия на дому за скромную плату в пятнадцать долларов в неделю. Она устраивала у себя вечерние уроки четыре раза в неделю.

Мы проехали по лабиринту улочек без тротуаров и дорожных знаков и остановились рядом с небольшой хижиной. У дверей нас встретил муж Наджибы, отставной военный. Он провел нас в комнату и предложил чаю. После того, как традиционные ритуалы, сопровождающие приветствие гостей, были исполнены, хозяин спросил, не хотим ли мы познакомиться с работой образовательного центра. Мы обошли дом и увидели маленькое помещение площадью 2,5 на 3,5 метра с земляным полом и единственным большим окном. Видимо, когда-то оно служило кладовой. Внутри теснилось около сорока женщин. Они сидели лицом к доске рядами, по шесть человек в каждом, прямо на полу, скрестив ноги. Это вовсе не были юные девушки – всем за тридцать или за сорок. Многие пришли на занятия с грудными младенцами, которые спали у них на руках, а дети постарше забились в дальний угол и сидели тихо. Перед классом стояла миниатюрная Наджиба в простом сером шальвар-камизе и в черном плаще на плечах, что делало ее похожей на монахиню.

Среди сидящих на полу было несколько девушек в белых дупатах, указывающих на то, что это студентки. Наверное, они проходили здесь что-то типа учебной практики. Но у большинства женщин на голове были простые косынки, а одеты они были в грубые шальвар-камизы, в которых ходила городская рабочая беднота. Их мужья занимались тяжелым физическим трудом по двенадцать-четырнадцать часов в день. Они строили дома, ремонтировали дороги и машины, собирали мусор. Мужчины позволили женам пойти учиться читать и писать в надежде на то, что со временем эти навыки позволят семье получить дополнительный доход. Каждый вечер, приготовив ужин и завершив хозяйственные дела, эти женщины садились делать домашнее задание вместе со своими дочерьми.

Когда мы вошли в класс, ученицы вскочили со своих мест. Они стояли в полном молчании, пока Вакил не сказал им: «Садитесь». Затем он представил меня: «Это доктор Грег из Соединенных Штатов. У него есть жена Тара и двое детей. Он хочет помочь нам развивать работу образовательного центра. Для этого он собирает деньги в США: их жертвуют американцы, простые люди, похожие на вас».

Судя по тому, что было написано на доске, мы попали на урок дари. Но по многим приметам можно было догадаться, что женщин интересовали не только грамматика и лексика этого языка. В углу класса стояли плакаты с изображением схем правильного питания. На них подчеркивалась важность включения в рацион фруктов и овощей (правда, у посетительниц центра не было денег, чтобы купить эти продукты). Еще там были зубные щетки и кусок мыла – «наглядные пособия» для лекций по личной гигиене.

Бросив взгляд на тетради, я поразился, насколько мелким почерком пишут все слушательницы. Бумага стоила дорого, так что приходилось экономить место и использовать каждый миллиметр страницы.

Я немного поговорил с Наджибой, узнав, сколько длится каждый урок, какие предметы изучаются, какова успеваемость учениц и как часто проходят занятия. Она отвечала быстро, емко и точно. Наверняка в такой же деловой манере она общалась со своими подопечными. Потом я повернулся к классу.

«Замечательно, что вы достигли больших успехов собственным упорным трудом! – сказал я. – Каждая из вас узнает здесь много нового и важного». А затем спросил, есть ли у учителя и учениц какие-то вопросы или проблемы.

Их волновало многое. Занятия проходили в жилых помещениях, объяснила Наджиба, и преподаватели жаловались, что электричество работает нестабильно, не всегда хватает на всех питьевой воды и туалетов. Слушательниц курсов не очень заботили эти вещи, они готовы были мириться с неудобствами. Их больше интересовало, когда они смогут начать изучать работу компьютера и мобильного телефона.

– А зачем вам так уж нужны мобильные телефоны? – поинтересовался я.

– Нам необходимо постоянно общаться друг с другом по учебе, – ответила Наджиба. – К тому же есть много других важных тем для разговора.

– Например?

– Например, грядущие выборы. Мы сейчас постоянно обсуждаем, за кого голосовать.

Этот ответ был совершенно необычным. За шестнадцать лет строительства школ и продвижения женского образования я никогда не видел таких социально активных особ. Но это было еще не все.

Наджиба рассказала, что у всех учениц есть родственники и друзья в других провинциях. Услышав о работе центров в Кабуле, они захотели организовать у себя нечто подобное. Я слушал о том, с какой скоростью распространяется эта идея по всей стране, и думал, что такое движение будет помощнее талибана. Это настоящая мягкая и бескровная революция, несущая с собой освобождение женщин через образование.

– Вам с коллегами, наверное, стоит создать некое предприятие или некоммерческую организацию, – посоветовал я Наджибе. – Под ее патронажем можно будет открывать центры грамотности не только в пригородах Кабула, но и в других районах страны. Как думаете, возможно так построить дело?

– О да, конечно, – ответила она. – Эта организация будет быстро расти.

Так родилась эта идея. Уже через несколько недель Вакил рассказал, что Наджиба и несколько преподавателей сформировали исполнительный комитет и придумали название новому предприятию – Афганский женский кооператив. Его головной офис находится в Кабуле, а работа успешно ведется в пяти провинциях.

– Я знал, что придуманная тобой модель очень популярна, но не осознавал, насколько быстро она может распространиться, – сказал я Вакилу чуть позже, после посещения еще нескольких «точек».

– Они появляются так быстро, что мне даже трудно вести их учет. Месяца через четыре их будет более трех десятков, – отозвался он и с улыбкой добавил: – Ты же знаешь, когда за дело берутся женщины, оно всегда принимает неожиданный оборот и выходит из-под контроля.

* * *

Впечатляющие успехи вдохновляли Вакила на все новые начинания. После Нуристана и Кунара он планировал заняться проектами в Урузгане. Параллельно со школами он активно создавал сеть центров грамотности. На следующий день после моего прибытия в три часа утра мы вместе с Сарфразом и Вохид Ханом отправились смотреть самый последний объект Вакила. Он находился в легендарной афганской долине в 150 километрах к северо-востоку от Кабула.

В Панджшерской долине проживало более трехсот тысяч человек. В основном это были этнические таджики. Здесь родился знаменитый Ахмад Шах Масуд, бесстрашный харизматичный командир. Это был один из главных его опорных пунктов. Масуд умудрился девять раз отразить наступление советских войск в 1980-х, за что получил прозвище Панджшерский лев. Через три года после ухода СССР из Афганистана силам Масуда удалось захватить Кабул.

В течение краткого периода Ахмад Шах Масуд руководил государством и проявил себя как выдающий лидер нации. Это отличало его от многих других мятежных полевых командиров, которые преследовали только свои личные интересы: их междоусобные войны раздирали Афганистан на части. Однако к 1993 году беспрестанное мародерство и жестокость войск Масуда подорвали авторитет этого национального героя. Его уход в тень открыл дорогу наступлению талибов. Через некоторое время Панджшерский лев был убит двумя подорвавшими себя смертниками из «Аль-Каиды». Это случилось менее чем за три дня до террористической атаки 11 сентября. И по сей день долина, которую Ахмад Шах так самоотверженно защищал, остается символом свободы и гордостью многих афганцев. Для сотрудников Института Центральной Азии этот район тоже был очень значим, но по другим причинам.

После изгнания талибов в Панджшер хлынули международные благотворительные организации. Эти НКО, а также американские военные очень много сделали для восстановления дорог, создания новых больниц, построили гидроэлектростанции и целый ряд школ для мальчиков. Теперь долина оказалась одной из наиболее безопасных и экономически развитых областей страны, но у девочек по-прежнему было мало возможностей получить образование. На севере провинция Панджшер граничила с Бадахшаном, а на востоке – с Нуристаном и Кунаром, и недостаток в ней женских школ мешал выстраиванию единого «пояса грамотности», который Вакил с Сарфразом так мечтали проложить через бывшие владения талибов. Наш путь от Вахана к Дех-Рауду должен был пролегать здесь.

Летом 2008 года Вакил каким-то образом выкроил время и съездил в долину, познакомился с местными старейшинами и начал строительство двух школ для девочек в деревнях Даргил и Пушгур. Первая открылась в том же году, а пушгурский проект – здание на восемь классов, способное принять более двухсот учениц – планировалось завершить как раз во время моего приезда. На 11.30 утра 15 июля 2009 года было намечено торжественное открытие учебного заведения, на которое был приглашен особый гость.

На пути из Кабула мы должны были миновать американскую авиабазу в Баграме. Нам предстояло пересечь равнину Шомали в том месте, где река Панджшер проложила себе русло в узком ущелье. На участке длиной в шестнадцать километров трасса оказывается зажатой между рекой и отвесными скалами. А потом неожиданно взору открывается великолепная панорама: живописные леса и прорезанные оросительными каналами поля фермеров в окружении испещренных трещинами серых скал высотой 600 метров.

Мы приехали в Пушгур около половины десятого утра. Во дворе школы уже собрались более четырехсот человек. Среди них было несколько десятков бородатых старейшин, делегация чиновников из административного аппарата провинции, около двухсот будущих учениц, отряд сил безопасности Бадахшана под командованием Вохид Хана, а также примерно тридцать американских солдат, вооруженных до зубов. Неподалеку стояли несколько столов с едой, безалкогольными напитками и водой в бутылках. Яства охранял наш друг Файсал Мохаммед, отец погибшего от противопехотной мины в окрестностях деревни Лаландер подростка. В последнее время он часто на общественных началах помогал Вакилу.

Не прошло и часа после нашего приезда, как в небе появились два вертолета UH-60 «Блэк Хоук» и один СH-47 «Чинук». Они показались на юго-востоке и покружили над селением, подняв густое облако пыли. Когда машины приземлились, первым из «Блэк Хоука» появился одетый в пустынный камуфляж адмирал Майк Муллен.

«Привет, Грег! Я привез с собой журналистов. Надеюсь, вы не возражаете?» – крикнул он и подошел, чтобы пожать руку. А тем временем из «Чинука» появились один за другим человек двенадцать – представители Reuters, Wall Street Journal, Washington Post, NPR, «Би-би-си» и ABC-TV, а также Томас Фридман, лауреат Пулитцеровской премии, знаменитый колумнист New York Times.

Гости собрались под большим навесом и уселись на расставленные стулья, после чего несколько девочек в новеньких школьных формах преподнесли адмиралу гирлянду из цветов. Другие ученицы прочитали молитву под флагами США и Афганистана. За этим последовали приветственные речи. Особенно долго и пространно говорили губернатор провинции, глава области, начальник местного департамента образования и еще несколько влиятельных людей. Наконец через полчаса на импровизированную сцену взошел адмирал Муллен.

Вакил тщательно подбирал подходящую кандидатуру на роль переводчика адмирала. Эту почетную обязанность доверили девушке по имени Лима, заканчивавшей двенадцатый класс и свободно говорившей на пяти языках – дари, пушту, урду, арабском и английском. Ее отец, бывший инженер-нефтяник, давно уволился со службы, и семья бедствовала. Ему приходилось ездить продавать дрова в Кабул, чтобы прокормить Лиму и ее четырнадцать братьев и сестер. По вечерам девушка преподавала в одном из образовательных центров, созданных Вакилом. Она училась в старших классах в большой женской школе и была лучшей по успеваемости среди 3100 своих однокашниц.

Майк Муллен передал всем собравшимся привет от американского народа. Потом, прерываясь на перевод с английского на дари, он со страстью и красноречием заговорил о том, насколько важно образование для будущего юных афганцев. «Эта школа построена прежде всего благодаря самоотверженному труду местных жителей. Они мечтали о ней и верили, что их детям нужно учиться, – сказал он. – Мы рады видеть, как вы собственными руками прокладываете себе дорогу вперед».

Трудно переоценить значение этого волнующего момента – американский адмирал, главный военный советник президента США, открывает большую женскую школу в афганской деревне! Для Вакила и Сарфраза не могло быть лучшей награды за их труды. Это было признание важности и ценности той работы, которой они посвятили свою жизнь. Но для меня самым запоминающимся в тот день оказалось выступление Вохид Хана, которого присутствующие также попросили сказать несколько слов.

За последние несколько лет бывший полевой командир раз за разом доказывал верность делу распространения образования на своей родине. Он доставлял строительные материалы на площадки в Вахане, помог спасти одного из учителей и его семью во время несчастного случая на вышедшей из берегов реке. Но Вохид Хан был человеком немногословным, и до того дня мне не приходилось видеть, чтобы он публично говорил о своих чувствах.

«Народ моей страны пережил страшную войну, длившуюся три десятилетия, – начал он свою речь на дари. – Как вы знаете, многие наши братья погибли среди этих скал и похоронены на склонах этих холмов. Мы отчаянно защищали свою свободу и заплатили дорогую цену за победу». Вохид Хан посмотрел на окрестные вершины и горные хребты.

«Мой земляк, умудренный опытом человек, как-то сказал, что эти горы видели столько страданий и убийств, что каждый камень может символизировать жизнь одного моджахеда, сложившего голову в борьбе с советской армией и талибами.

Но теперь, когда война закончена, пора начинать созидать новую, мирную жизнь. И первое, что надо сделать, как сказал тот мудрец, – взять эти камни и построить из них школы».

Он снова сделал паузу, а затем продолжал:

«Я много лет провел в боях, но теперь считаю, что главная задача воина – это борьба с неграмотностью, – сказал Вохид Хан. – Я очень рад и горд тем, что мне представилась возможность участвовать в ней».

* * *

Когда официальная часть мероприятия закончилась, адмирал Муллен около часа в неформальной обстановке общался со школьницами. Перед тем как он и многочисленные сопровождающие снова сели в вертолеты, Майк подошел попрощаться и пожать руки сотрудникам ИЦА. Затем вся деревня отправилась праздновать радостное событие и уселась за уставленные национальными блюдами столы, а тем временем Вакил, Сарфраз, Вохид Хан и я отправились обратно в Кабул.

Мы ненадолго остановились у мавзолея Ахмад Шаха Масуда, а также пару раз притормозили, когда Вохид Хан, большой любитель свежих фруктов, покупал яблоки, вишни и ягоды тутового дерева. Мы ехали на юг по долине Шомали, объедаясь всеми этими дарами афганской земли. Наши руки и губы были перепачканы их сладким и липким соком. И тут Сарфраз просто забросал Вакила комплиментами.

«У тебя больше школ здесь, чем у нас во всем Вахане! – кричал он. – Ты добился потрясающих успехов!»

Пуштун скромно возразил: «Я тут ни при чем. Это все происходит по воле Аллаха».

Когда мы добрались до столицы, Вакил отправился встретить очередную делегацию старейшин из удаленной провинции, которые приехали, чтобы поговорить о возможности строительства в их селении школы для девочек. А мы с Сарфразом принялись планировать путешествие в Бозаи-Гумбаз, где нас ждал такой дорогой нашему сердцу, но все еще незавершенный проект.

Глава 16

Точка возврата

…спускаясь с Памира, где заблудившиеся верблюды перекликаются сквозь облака.

Андре Мальро. «Орешники Альтенбурга»

Осенью 2008 года, когда я поспешил из центральной части Ваханского коридора на запад, чтобы побыстрее добраться в Исламабад и выпить чаю с президентом Мушаррафом, Сарфраз неторопливо верхом на лошади добрался до самой восточной окраины Вахана и приехал в Бозаи-Гумбаз. Там он обнаружил, что нанятая им для подготовки к строительству бригада многое успела сделать. Каменщики взрывали крупные куски породы, чтобы получить более мелкие блоки. Их обрабатывали зубилом и молотом, придавая им более или менее правильную форму. Из этого материала впоследствии будут сложены стены школы. Сарфраз смотрел на гору красивых продолговатых камней, сложенных на ярко-зеленом лугу рядом с гладким, как зеркало, озером, где планировалось возводить здание, и думал о многочисленных практических проблемах, которые нам еще предстоит разрешить для реализации этого проекта.

Конечно, ИЦА не впервые сталкивался с логистическими сложностями. За долгие годы работы мы научились решать даже самые трудные задачи. Например, чтобы построить первую школу в Корфе, в 1996 году пришлось сначала навести мост через реку Бралду, чтобы по нему потом доставить в деревню строительные материалы. А для моста понадобились пять специальных металлических тросов длиной почти сто метров каждый, намотанных на огромные деревянные катушки. Все это невозможно было доставить к берегу реки иначе, как пешком. В результате катушки тащили на себе два десятка местных жителей. А во время строительства сейсмостойкой школы в Азад Кашмире, когда оползни перекрыли подъезд к площадке, Сарфразу пришлось выстроить цепочку из более чем двухсот мужчин, передававших друг другу мешки с цементом. Да, у нас уже имелся опыт, но даже с его учетом задачи, с которыми мы столкнулись у киргизов, были из ряд вон выходящими.

Вокруг Бозаи-Губаза было достаточно камня для строительства фундамента и стен, но на многие километры вокруг не имелось никаких рынков и складов, где можно было бы закупить цемент, бетон, стекло, гвозди, оцинкованное железо для крыши, краску. К тому же на Памире практически не было деревьев. Поэтому все, кроме камня, необходимо было везти издалека.

Теоретически все это можно было приобрести в Файзабаде или Бахараке. А потом, несмотря на обычные препятствия – плохие дороги, оползни, наводнения и поломки транспорта, – все же доставить материалы на грузовике до Сархада. Но как двигаться дальше по бездорожью?

От находящегося в середине Вахана Сархада, где кончаются проезжие дороги, до поселений киргизов было еще три дня пути верхом. Тропа пролегала вплотную к скалам, была крайне ненадежной и постоянно осыпалась под копытами животных. На участке в более чем в 50 километров она то круто поднимается вверх, то резко спускается вниз. Длина пути составляет 6000 метров. Это расстояние в два раза больше, чем путь от базового лагеря до вершины Эвереста. И, что немаловажно, все эти спуски и подъемы приходится осуществлять на высоте 3000–4000 метров: там недостаточно кислорода, а потому нельзя использовать обычных вьючных животных, ослов и мулов, чтобы перевезти грузы. И, наконец, на пути нужно еще переправиться через бурную реку.

В общем, для доставки материалов из Сархада необходимо было сформировать караван из как минимум сотни яков или двугорбых верблюдов – бактрианов. Но и животных трудно было нанять: их просто не было в таком количестве. По тем же причинам невозможно было пригнать яков из долины Чарпурсон через Иршадский перевал. С другой стороны, можно было бы попробовать закупить все необходимое в западном Китае и оттуда привезти на восток Вахана. По крайней мере, там дорога пролегала через не столь пересеченную местность. Но китайско-афганская граница была наглухо закрыта уже в течение более чем шестидесяти лет. Из-за того, что среди мусульманского населения пограничной провинции Синьцзян последнее время нередко случались волнения, китайские чиновники вряд ли согласились бы предоставить нам «дипломатический коридор».

Сарфраз стоял у груды булыжников и чесал в затылке, снова и снова задавая себе вопрос: как построить школу на «Крыше мира» при условии, что невозможно привезти сюда материалы?

И тут у него созрел совершенно сумасшедший план. Моему пакистанскому другу всегда были свойственны эксцентричность и любовь к нестандартным решениям, но в этот раз он превзошел самого себя.

* * *

В июле Сарфраз подал мне на рассмотрение предложение о покупке подержанного «КамАЗа». Этот тяжелый грузовик, сошедший некогда с конвейера завода в Татарстане, доказал свою надежность и высокую проходимость (такие машины восемь раз выигрывали ралли Париж – Дакар. К тому же их активно используют для нужд Российской армии). «КамАЗ» был единственной машиной, способной пройти с грузом по ужасным дорогам Вахана. Обычно уже через несколько километров пути у любого автомобиля ломалась ось. Сарфраз подсчитал, что, имея такой грузовик, мы сможем вообще отказаться от чрезвычайно дорогостоящей доставки грузов в западный Вахан для других наших проектов. Таким образом, машина окупится за два года. Совет директоров ИЦА одобрил эту идею, серый помятый «КамАЗ» был приобретен и до конца лета возил материалы по всему Афганистану. Теперь он стал ключевым участником проекта в Бозаи-Гумбазе.

Грузовик должен был выехать из Ишкашима, проехать Файзабад, перебраться по 100-метровому мосту в Таджикистан и направиться на север по идущему через Памир шоссе мимо древних рубиновых копей Куи-Лал в таджикский город Хорог. Там в наше безотказное транспортное средство загрузят сорок мешков цемента и другие строительные материалы. А дальше «КамАЗу» предстоит целый день громыхать по пыльной и однообразной дороге, пролегающей через памирское плоскогорье, пока он не прибудет в Мургаб, городок, название которого на фарси означает «река птиц».

Параллельно Сарфраз заказал партию древесины – в лесах Таджикистана должны были срубить 190 тополей. Из них сделают доски, которые «КамАЗ» должен забрать в Мургабе. Нагруженный под завязку, он продолжит путешествие на юг и проедет еще 120 километров по долине реки Аксу, по безлюдным землям вдоль западной границы Китая, оставив позади вечно окутанную дымкой гору Музтаг-Ата – самую высокую вершину Памира, 7546 метров над уровнем моря.

Через некоторое время грузовик достигнет восточной оконечности Ваханского коридора. Там нужно будет пересечь границу Афганистана и на малом ходу ехать дальше даже не по дороге, а по колее, некогда оставленной советскими танками. Этим путем мало кто пользовался со времен ухода войск обратно в СССР. Там, где колея заканчивается, «КамАЗ» будет ожидать стадо яков. На их спины перегрузят материалы, и караван за два дня покроет последний перегон до Бозаи-Гумбаза.

Общее расстояние, которое необходимо было покрыть «КамАЗу», чтобы привезти материалы для строительства школы на Малом Памире, составляло около 1500 километров. А сколько на это понадобится времени, просто было непредсказуемо.

Стоит ли говорить, что ранее мы не предпринимали ничего подобного? Помимо прочего, нам нужно было еще и заранее договориться с официальными лицами, которые обеспечили бы нашему нестандартному грузу благополучный проход через тщательно охраняемую таджикско-афганскую границу. Добиться этого было бы невозможно без помощи человека, который оказался нашим самым верным помощником в Вахане.

Еще за несколько недель до выступления перед высокими гостями, в том числе и адмиралом Мулленом, в Пушгуре, Вохид Хан начал переговоры со своими коллегами, представителями таджикских сил безопасности, о возможности предоставить одноразовые пропуска участникам проекта по закупке и доставке материалов для киргизской школы. Вохид – человек известный и уважаемый по обе стороны границы, но, несмотря на это, таджики поначалу не хотели идти нам навстречу. Дело в том, что именно через южные рубежи Таджикистана чаще всего проходят маршруты наркокурьеров, везущих героин, а также контрабандистов оружия и даже работорговцев, живым товаром которых нередко оказываются дети. По этим причинам пограничный контроль здесь особенно строг.

Таджикская сторона пошла на уступки, только когда ей были предоставлены абсолютные гарантии того, что все пойдет по заранее оговоренному плану: Вохид Хан пообещал лично сопровождать грузовик на всем пути его следования. Такое предложение нельзя было отклонить, не нанеся выдвинувшему его человеку личного оскорбления. Однако, чтобы выполнить эту миссию, командиру бадахшанских пограничников надо было отложить все дела и на довольно долгий срок сложить с себя свои повседневные обязанности. Но с точки зрения Хана, это дело было важнее всех других. Это был его долг – долг моджахеда.

К тому моменту мы еще не утрясли все детали (окна и двери были заказаны в Ишкашиме, но их не успевали подготовить к отъезду «КамАЗа» в Таджикистан). Но это не беспокоило Сарфраза. Он понимал, что если в Бозаи-Гумбаз невозможно добраться с одного какого-то конца, то нужно «атаковать цель» со всех четырех сторон света одновременно. Чтобы построить школу на «Крыше мира», с юга через Иршадский перевал придут плотники и каменщики из долины Чарпурсон. Цемент и дерево привезет грузовик, сделав крюк на север в Таджикистан, а потом пробравшись через границу в восточную часть Коридора. А 20 000 долларов для финансирования финального этапа строительства приедут с запада – в карманах Сарфразова жилета.

Весь этот план обсуждался по пути из долины Панджшер, где адмирал Муллен только что открыл новую школу в селении Пушгур. Мы с Сарфразом прикинули, что если мы не станем засиживаться в Кабуле и выедем в Бадахшан сразу, то прибудем в Бозаи-Гумбаз до того, как караван яков доставит собираемый Вохид Ханом груз. Это даст нам возможность исполнить все формальности и поучаствовать в джирге с Абдул Рашид Ханом и другими киргизскими старейшинами. А строительство можно начать на следующий день. И, если все пойдет как надо, рабочим удастся возвести стены и положить крышу до наступления зимы, когда снегопады заметут все дороги и отрежут эту область от внешнего мира.

Но тут возникла еще одна проблема.

– До конца недели нет ни одного рейса из Кабула в Файзабад, – сообщил Сарфраз, когда мы прибыли в столицу.

– И что же делать? – спросил я.

– Добираться на машине. Правда, дороги, ведущие на север, небезопасны, – объяснил мой друг. – Нам придется проехать Кундуз, а там идут бои с активизировавшимися талибами. Но если мы хотим быть в Бозаи-Гумбазе вовремя, у нас просто нет другого выхода.

– Ну что ж, тогда в путь, – был мой ответ. – Будем добираться в Бадахшан, как в прежние времена.

* * *

Мы выехали на следующий день рано утром, наняв «Тойоту» с давно знакомым и проверенным водителем по имени Ахмед. Прошло три года с тех пор, как я последний раз добирался в Бадахшан на автомобиле. Меня поразили произошедшие за это время перемены. В 2003-м, когда я впервые направился на север по этой трассе, все вокруг напоминало о недавно прошедшей войне. Вдоль дороги тянулись полуразрушенные здания, а в земле скрывалось столько противопехотных мин, что было страшно ступить на обочину. Но сейчас сельская местность постепенно возвращалась к жизни.

На полях работали крестьяне, взошли пшеница и ячмень, разрослись персиковые сады, появились виноградники. Можно даже было в какой-то момент поверить, что в Афганистане воцарились абсолютный мир и благоденствие.

Шоссе оказалось ровным, недавно отремонтированным; ехать по нему было приятно. В десять вечера мы миновали туннель Саланг, а через три часа остановились, чтобы выпить чаю в Пули-Хумри. Это был родной город Абдула, мальчика-сироты, который чинил радиатор нашего внедорожника во время моей первой поездки на север. Мы спросили, не слыхал ли кто о нем, но никто ничего не знал. И мы двинулись дальше.

Стояла ясная августовская ночь. Небо было усеяно звездами. Они сияли так же ярко, как на моей родине, в Монтане. Время шло, я смотрел в темное окно, и у меня возникло ощущение дежавю. Я вспоминал, как вот так же долгими ночами в самые первые свои поездки по Центральной Азии колесил по Каракорумскому шоссе вдоль реки Инд и серых скал, направляясь в Балтистан. Теперь мимо проплывали другие горы и другие деревни, жители которых говорили на других языках. В остальном же все было как прежде – тот же привкус пыли на губах – ее крупинки заносит прохладный ветер в открытое окно, – те же розоватые отливающие металлическим блеском огни над круглосуточными стоянками фур, тот же ритм движения, тот же бескрайний пейзаж… Начинает казаться, что дороги Пакистана и Афганистана складываются в некую единую трассу. Это путь, который я совершаю непрерывно, продвигаясь все дальше и приближаясь к таинственной, не до конца пока открывшейся мне цели.

Однако после полуночи я почувствовал, что сил у меня по сравнению с прежними временами поубавилось. Бесконечные разъезды по Соединенным Штатам не прошли бесследно. К тому же мне пришлось сразу после них посетить целый ряд открытых Вакилом образовательных центров. Затем мы поспешили в Пушгур на торжества по поводу открытия школы. Я знал, что Сарфраз работал также много, а может, и больше. К тому же он на несколько лет старше меня. И несмотря на все это, он выглядит бодрее. Вероятно, источник, из которого он черпает энергию, поглубже, чем мой собственный.

Где-то чуть севернее городка Баглан на меня навалилась страшная усталость. Казалось, что на меня накинули тяжелое мокрое одеяло. Я, как спортсмен-марафонец, вдруг почувствовал, что лидер далеко впереди, и мне уже не угнаться за Сарфразом. Да, у нас по-прежнему общие цели, к которым мы движемся с ослиным упрямством, не желая сдаваться ни при каких обстоятельствах. Но выносливостью мой друг и коллега в разы превосходит меня. Когда впереди замаячили огни очередной заправочной станции, я робко предложил:

– Может, остановимся и немного передохнем?

– Нет, останавливаться нельзя ни в коем случае. В последнее время в этих местах действует множество бандгрупп. Мы сможем отдохнуть, только когда проедем Кундуз, – заявил Сарфраз.

И мы продолжили путь. В полвторого ночи остался позади Кундуз, но мы двигались дальше, пока не добрались до Таликана, селения, находившегося далеко за границей неспокойного района. Тогда Сарфраз смилостивился и приказал водителю припарковаться на обочине рядом с придорожной чайной. Там мы поставили низкие походные кровати чарпой, лежанки которых сплетены из грубой веревки. И все трое провалились в сон.

Чутье, как всегда, не подвело Сарфраза. Примерно через месяц после того, как мы проехали через Кундуз, отряд талибов атаковал две автоцистерны с топливом. Истребители НАТО обстреляли боевиков, но горючее вспыхнуло и взорвалось.

В результате погибло более восьмидесяти человек, в том числе десятки мирных жителей. Через двадцать четыре часа после этого был похищен Стивен Фарелл, журналист New York Timеs, готовивший репортаж о жертвах авианалетов. Вместе с ним захватили и его переводчика-афганца по имени Мохаммад Султан Мунади.

За неделю до своей гибели тридцатичетырехлетний Мунади, отец двух маленьких детей, написал в своем блоге на сайте New York Timеs:

Недостаточно быть журналистом и освещать проблемы страны.

Это не решит их. Мне хотелось бы, чтобы моя работа способствовала развитию образования в Афганистане. Большинство населения здесь неграмотно. И в этом, на мой взгляд, корень всех наших бед.

* * *

Мы с Сарфразом проснулись около пяти утра, с трудом растолкали водителя, «погрузили» его на заднее сиденье и двинулись дальше. За руль сел Сарфраз. Солнце только появилось над горизонтом, когда мы въехали в Бадахшан. Все здесь было знакомо и радовало глаз: плодородные поля, поросшие сочной травой холмы, величественные скалы. Чувство, что этот край для нас родной, усилилось, когда мы проехали несколько объектов ИЦА. Мы миновали школы в Факхаре, Файзабаде и Бахараке, потом, когда дорога повернула на юг, – в Шодхе и Джеруме. Восточнее нас встретили школы в Эскане, Зиабаке, Вардаке и Кох-Мунджоне.

При других обстоятельствах мы остановились бы в каждой – расспросили, как дела, выпили бы чаю. Но сейчас на это не было времени. В целом мы двигались по намеченному графику, но Сарфраз не снимал ноги с педали газа. Так мы миновали еще одиннадцать наших объектов, а всего проехали двадцать школ. Они были наглядным свидетельством того, что, несмотря на все трудности и препятствия, мы многого достигли. Наша работа на севере Афганистана была плодотворной. Да, нам есть чем гордиться. Я уже собирался было поздравить самого себя со всеми этими успехами, но отвлекся, залюбовавшись красотой окружающей природы. За год отсутствия я и забыл, что Вахан, этот удаленный от всего мира, глухой уголок страны необыкновенно прекрасен.

Минувшая ваханская зима оказалась самой холодной за последние двенадцать лет. Непрекращающиеся снежные бураны завалили Памир сугробами. Морозы держались до июня. В таких условиях крайне трудно было выживать как людям, так и животным. Многие крестьяне потеряли в эту зиму значительную часть скота. Когда наконец пришла оттепель, начались новые беды: оползни, наводнения, лавины. Но у всех этих природных катаклизмов была все же и положительная сторона.

Земля пропиталась влагой от тающих снегов и ледников. Пейзаж радовал глаз по-весеннему яркой изумрудной зеленью. Она не желала уступать место коричневым и палевым краскам середины лета. В деревнях собирали богатый урожай пшеницы, картошки, проса. Над лоскутным одеялом обработанных полей возвышались две стены гор – на юге Гиндукуш перекрывал путь в Пакистан, на севере за Амударьей (так у автора. Видимо, р. Пяндж или р. Вахан. – Ред.) виднелся Памир, за которым простирался Таджикистан. Трудно было охватить взглядом всю эту завораживающую картину: сверкающие вершины, пенящаяся река, рыжие и сиреневые скалы, всполохи лютиков и цветущего шиповника, и над всем этим – бездонное синее небо.

На второй день после выезда из Кабула мы добрались до последней, двадцать первой нашей школы в этом районе, находящейся в селении Сархад. Тут проезжая дорога заканчивалась. Дальше в суровые и холодные высокогорья Южного Памира нужно было пробираться по узкой горной тропе. Даже в середине лета здесь чувствовалось дыхание зимы. Среди скал у реки Сархад попадались луга, поросшие густой невысокой травой, как в тундре. Такого рода растительность вполне можно встретить где-нибудь в субполярных широтах на севере Канады.

Сархад – особый край, отдельная достопримечательность Вахана. Здесь поражает не только необычность природы, но еще и замедленное течение времени. Оно как бы остановилось, замерзло от вечных морозов. Селение состоит из невысоких домиков из камня и глины, вихрастые ребятишки бегают по окрестностям, сопровождая стада лохматых яков и длинноногих двугорбых верблюдов. Такие сцены можно было наблюдать в этих краях и сто, и тысячу лет назад.

Создается впечатление, что быт этих людей абсолютно не меняется. Поля обнесены оградами из выбеленных дождем и ветром костей животных и закрученных рогов горных козлов и курдючных баранов. Мужчины пашут землю такими же тяжелыми плугами, как и много веков назад.

Мы прибыли в деревню после долгого, почти сорокачасового безостановочного марш-броска. Машина остановилась у дома местного вождя Таши Бои. Он руководил всей общественной жизнью в этой части Коридора. Таши был горячим сторонником борьбы с неграмотностью и преданно служил делу распространения женского образования. Преимущества цивилизации он оценил около десяти лет назад – тогда специальный курс терапии позволил ему избавиться от опиумной зависимости (весьма распространенной проблемы в этом регионе). В его доме под одной крышей живут жена и дети, а также еще человек пятнадцать разных родственников.

Традиционная для народности вахи «хижина с очагом» представляет собой шестиугольный шатер с земляным полом. В середине находится углубление, в котором поддерживается огонь. Вокруг разложены толстые одеяла и шерстяные коврики. На них и сидят, и спят члены семьи. Крышу поддерживают грубо отесанные деревянные шесты. О том, что мы живем в эру технического прогресса, напоминает лишь одна опора – пушка от советского танка «Т-62».

Я никогда не углублялся в Ваханский коридор дальше Сархада. Перед тем, как войти в юрту и присоединиться к трапезе, главное блюдо которой составлял суп-лапша, я кинул взгляд туда, где обрывалась дорога. Примерно в двадцати пяти километрах к югу видны были отроги Гиндукуша. Если идти полтора дня пешком в этом направлении, можно добраться до Иршадского перевала. А примерно в семидесяти километрах восточнее лежали земли, где древние киргизы погребали своих сородичей. Это и был Бозаи-Гумбаз. Если мы с Сарфразом сможем собраться в дорогу завтра с самого утра, то через три дня встретимся с Вохид Ханом и Абдул Рашид Ханом.

Я шагнул в дом с надеждой на то, что менее чем через семьдесят два часа наконец смогу сделать то, к чему стремился все последние годы. Но именно в этот момент судьба снова дала мне пощечину, продемонстрировав, что в этом мире мало что происходит так, как предполагаешь.

* * *

Все детство я провел в Африке, в сельской местности, и, думаю, благодаря этому вырос очень здоровым и крепким. За шестнадцать лет работы в Пакистане и Афганистане я болел всего дважды. Но когда я проснулся на следующее утро в хижине вождя Сархада, понял, что дело плохо: меня знобило, дыхание было затруднено, все кости ломило. Через час началось сильное головокружение и поднялась высокая температура.

Все эти симптомы наводили на мысль о том, что у меня малярия. Я уже болел ею дважды в детстве. Но в этой области Вахана не было малярийных комаров. Но, так или иначе, я оказался заложником недуга. Таши Бои и Сарфраз укрыли меня четырьмя или пятью одеялами, дали горячего зеленого чая, и я провалился в забытье. Я совершенно утратил чувство времени и «выныривал» из горячечного тумана лишь иногда, чтобы оглядеться и понять, что происходит вокруг. Иногда мне казалось, что на пирамиду одеял кладут еще одно, или сквозь сон я ощущал, что кто-то делает мне точечный массаж стоп и головы двумя или тремя пальцами. Периодически я слышал, как Сарфраз перешептывался с домочадцами Таши: они обсуждали мое состояние и решали, что делать дальше. Пару раз я просыпался среди ночи: вокруг меня тихо сидели старейшины деревни. Жители Сархада переживали за меня и не оставляли в одиночестве. Во время болезни я все время чувствовал их присутствие рядом: они по очереди дежурили у моей постели, держа меня за руку.

Пролетали дни и ночи. Реальность будто испарилась, и на меня волной накатились образы прошлого. Я вспоминал, как в детстве болел малярией и пропустил половину учебного года. А еще мне представлялось, будто я снова в Корфе. То, как Хаджи Али и его соплеменники позаботились обо мне в тот самый первый раз, сливалось в моем воспаленном сознании с нынешними хлопотами обитателей Сархада. Ночью за ревом генератора, стоявшего в доме Таши Бои, я различал шаги привязанных возле хижины яков и их мычание. И тут мне привиделось, что меня уже перевезли в Монтану и я нахожусь в районе Великих равнин в окружении стада бизонов. Как-то раз меня разбудила пожилая женщина и спросила, не хочу ли я опиума – он может облегчить боль.

«Нет, спасибо, – ответил я. – Я уже принял лекарство». А потом снова провалился в сон и сквозь него различал, как Сарфраз встряхивает нашу огромную банку с ибупрофеном. Она гремела, как маракасы: чики-чики-чики, чики-чики-чики.

Утром третьего дня я проснулся оттого, что все тело страшно болело. Зато мысли были ясными: они проносились в голове со скоростью холодного потока той стремительной реки, которая несла свои воды недалеко от деревни. Температура упала.

Я сел, выпил чаю, съел немного хлеба и попробовал подсчитать, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до Бозаи-Гумбаза.

Когда Сарфраз, сидящий в другом углу хижины, понял, о чем я размышляю, он покачал головой.

– Но ведь это всего в трех днях ходьбы отсюда, – сказал я, уловив, что он настроен скептически.

– Ты слишком слаб и не сможешь идти, – возразил он. – Нам надо поскорее увезти тебя отсюда.

– Неправда. И потом, я же могу ехать верхом на яке!

– Грег, заболеть в Вахане – нешуточное дело, – сказал Сарфраз. – Здесь нет лекарств, нет врачей. Если тебе станет хуже, мы не сможем тебя оперативно эвакуировать. Три года назад я оказался в таком же положении. Я долго не хотел отступать от намеченного плана, сопротивлялся до последнего и чуть не умер. Я не допущу, чтобы то же самое произошло с тобой. Тара мне этого не простит.

Но мы же можем еще успеть!

И тогда он заговорил со мной тоном, которого я за много лет своей работы в Азии еще никогда не слышал.

– Я тебя дальше не повезу, – заявил он спокойно, но безапелляционно. – Я запрещаю тебе ехать дальше. Мы возвращаемся в Кабул.

* * *

Позже, когда мы с моим другом покидали Коридор и ехали по той же дороге, по которой только что прибыли сюда, меня поразила неприятная мысль. Я много раз пытался добраться до Памира, и каждый раз на пути возникали какие-либо непреодолимые препятствия. Мне стало казаться, что Бозаи-Гумбаз – это некий призрак, недостижимая мечта, нечто сродни вершине К2, которую так и не удалось покорить. А еще мне почудилось, что мое нынешнее бегство из Вахана очень похоже на блуждание в окрестностях базового лагеря и ледника Балторо в 1993 году – я тогда сбился в пути, вынужден был ночевать под открытым небом, а затем случайно забрел в Корфе.

В определенном смысле для меня та неудача и нынешняя слились в единое целое. В обоих случаях я чувствовал острый вкус поражения. Так бывает с человеком, в одночасье потерявшим цели и ориентиры в жизни. И тогда, и сейчас, как мне казалось, я подвел людей, с которыми был связан некими обязательствами. В случае с восхождением на К2 – я не выполнил обет, данный в память о сестре Кристе. Я должен был покорить вершину в ее честь и оставить там ее янтарное ожерелье. А сейчас я не сдержал слова, данного киргизам. Мы преуспели в строительстве стольких школ, возвели двадцать одно здание от Файзабада до Сархада (практически по одному учебному заведению на каждую деревню Вахана). Но для одного маленького селения у меня не хватило ресурсов. А ведь изначально мы именно ради этого пришли в Афганистан! Надвигалась уже одиннадцатая зима с тех пор, как я дал то роковое обещание. А ведь эта клятва была для меня столь значима! Из всех «людей в конце дорог», ради которых мы трудились, киргизы казались самыми обездоленными.

Но на поверку оказалось, что между той историей с К2 и нынешней ситуацией была большая разница. Тогда, шестнадцать лет назад, я был альпинистом-неудачником, свернувшим не на ту тропу в районе Балторо. И мне пришлось положиться на милость незнакомых, абсолютно чужих мне «аборигенов». Но сейчас я не заблудился и не находился среди чужаков. Мы с Сарфразом неслись по дороге в Кабул, а я и не знал, что, несмотря на все трудности и испытания, несмотря на мое бегство, киргизы уже совсем скоро обретут то, в чем так нуждаются.

Глава 17

Последняя из лучших школ

Мир отвернулся от Афганистана.

Ахмед Рашид. «Талибан» (2001)

Первая снежная буря разразилась в восточном Вахане 5 сентября. На горные склоны, поля и дороги легли сугробы высотой двадцать сантиметров. Сарфраз к тому времени снова был в Бадахшане, совершая очередной рейд по северному Афганистану. После того как он посадил меня на самолет в Кабуле, ему пришлось снова лететь в Файзабад. Там он стал наводить справки, как шли дела у Вохид Хана, который на «КамАЗе» пересекал Таджикистан. Кроме того, Сарфраз снарядил еще один грузовик, отправив с ним сорок мешков цемента, а также дверные и оконные рамы для киргизской школы через Бахарак в Сархад. Сам он поехал впереди этой машины, чтобы прибыть в пункт назначения раньше ее и нанять десяток яков для перевозки материалов по бездорожью. Это была непростая задача: стада до сих пор паслись на высокогорных летних пастбищах и должны были вернуться вниз на зимовку не раньше, чем через три недели.

Пока Сарфраз занимался яками, Вохид Хан следовал по намеченному маршруту и уже приближался к восточной границе Вахана. По пути «КамАЗ» делал остановки, и его кузов пополнялся все новыми материалами.

Сначала в Файзабаде были куплены инструменты и материалы – мастерки, молоты, отвесы, проволока, шпагат и все прочее, необходимое для работы каменщиков. В Ишкашиме приобрели пару десятков лопат и несколько упаковок динамита, а также несколько тачек. Потом «КамАЗ» проехал по мосту и оказался в Таджикистане, направившись на север в город Хорог. Там в его кузов загрузили тридцать восемь мешков дешевого российского цемента, который предстояло использовать для возведения фундамента здания, а также несколько мешков известки. На следующий день «КамАЗ» прибыл в Мургаб, где Вохид Хан удостоверился, что древесина подготовлена. Сто девяносто тополей со стволами диаметром десять сантиметров были привезены с горных склонов, очищены от коры и оструганы. Из них предстояло сделать доски длиной 4,5 метра каждая, которые послужат для изготовления обрешетки. Из Мургаба водитель повернул на юг. Ему и Вохид Хану предстояло пересечь тщательно охраняемый, затянутый колючей проволокой участок границы Таджикистана, примыкающей к северным районам Вахана. Там по проложенной некогда советскими танками колее «КамАЗ» должен был двигаться в глубь Коридора, поближе к лугам и озерам киргизов.

Представители этого народа кочевали по территории площадью примерно 5000 квадратных километров вместе с лошадьми, овцами, верблюдами и яками. Всего племя киргизов насчитывало примерно две тысячи человек. Люди предпочитали в процессе перемещений делиться на небольшие группы, чтобы многочисленный скот не вытаптывал подчистую небольшие пастбища Малого Памира. Однако несколько раз в год все киргизы собирались в «насиженных» местах, распределяясь по трем поселениям, образующим треугольник, где каждый пункт отстоит от соседнего примерно на пятьдесят километров. Первая стоянка располагалась чуть южнее таджикской границы на восточном берегу неглубокого озера Чакмак с водой лазурной голубизны. Впервые его упомянул в своих записках буддийский паломник Сюань Цзан, который прошел весь Вахан, направляясь в Китай в 644 году. «Долина Памира, – писал путешественник, – расположена между двумя вечно занесенными снегами горными цепями. Тут бушуют пронизывающие ветра и свирепствуют морозы. Снег идет даже весной и летом. Вьюга воет ночью и днем. Здесь невозможно выращивать ни злаки, ни фрукты. Деревья встречаются крайне редко. Посреди долины, практически в самом центре мира, на небольшой ровной возвышенности находится большое озеро».

Водитель и Вохид быстро поняли, в каком ужасном состоянии находится танковая колея – ведь по ней не ездили почти двадцать лет. Целый день у «КамАЗа» ушел на то, чтобы преодолеть расстояние в несколько километров до первой стоянки киргизов – в «центре мира». Это место на киргизском называлось Кара-Джилга. Следов цивилизации здесь практически не было. Рядом с тремя полуразрушенными постройками из крошащихся цементных блоков стояло штук двадцать юрт, а на окраине поселения был возведен огромный загон для скота величиной с футбольное поле, окруженный невысокой земляной стеной. Это заграждение должно было хоть как-то защищать животных от ветра и от нападения волков. В общем, место довольно унылое, но у него было одно важное преимущество, которое и заставляло многие киргизские семьи возвращаться сюда каждое лето. В окрестностях находилось несколько отличных пастбищ, гу