Book: Не упыри



Не упыри

Светлана Талан

Не упыри

Светлой памяти отца, любимой матери и всем детям войны – посвящаю.

Так никто не любил… Через тысячи лет

К нам приходит подобное чудо…

В. Сосюра

© DepositPhotos.com / Елена Истомина, liliya, обложка, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2013

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Предисловие

Светлана Талан по профессии – учительница. В ее биографии соединились Сумщина и Луганщина, а в творчестве – остросоциальные мотивы (первый роман писательницы «Когда ты рядом», посвященный судьбе девушки, больной СПИДом, в 2011 г. был удостоен диплома международного литературного конкурса «Коронация слова») и жанр правдивой истории («true story»).

Предлагаемый вашему вниманию новый роман – именно такая правдивая история о жизни простой украинской женщины и ее семьи. Возможно, в нем нашли отражение семейные предания; возможно, образ Марийки – учительницы из украинской глубинки – в чем-то автобиографичен, хотя автор и ее героиня и по возрасту, и по жизненному опыту – очень разные люди.

Жизнь Марийки (далеко не первой Марии в истории украинской литературы; символичность этого имени нередко обыгрывается в произведениях отечественных авторов – достаточно вспомнить «Марию» Уласа Самчука) начинается в тяжелые для Украины времена – накануне Второй мировой войны; именно оттуда родом многие психологические травмы героев романа. В первые послевоенные годы сельская молодежь, несмотря на материальные трудности, прилагала все усилия, чтобы получить высшее образование. Для молодого поколения, возможно, окажется открытием то, через какие испытания пришлось пройти их прадедушкам и прабабушкам, не имевшим ни одежды, ни обуви и считавшим праздником посещение кинотеатра на сэкономленные копейки. Но, наперекор обстоятельствам, молодые люди влюблялись, женились, радовались жизни. Простые радости герои романа стремятся находить во всем.

Однако не стоит думать, что книга Светланы Талан не касается важнейших проблем: речь в ней идет об изменах и доверии, о бескомпромиссности и приспособленчестве, о профессиональной чести и стремлении верить в общество, якобы руководствующееся «моральным кодексом строителя коммунизма». Но в самые трудные минуты жизни Марийка обращается к церкви, ведь она – женщина, которая стремится защитить своих детей (несмотря на то, что двое из них – не родные для нее) и сохранить семью, вопреки предательству мужа. Умению понимать и прощать – вот чему учит писательница на примере своей героини.

Но что же означает восклицание, вынесенное на обложку, ведь Светлана Талан пишет вовсе не фэнтези и не «роман ужасов»? Марийка и ее муж Роман всю жизнь работают в школе, год от года теряя силы и здоровье, – и в итоге на склоне лет им доводится услышать от «спесивой и краснорожей» женщины-судьи: «Вы не дети войны, вы – упыри!» Эти слова оказываются фатальными для Романа, а последней целью в жизни Марийки становится написать книгу, чтобы доказать «спесивому и краснорожему» обывательскому миру: они, их поколение, вынужденное, как нищие, выпрашивать у государства то, что ими заслужено, вовсе не «упыри». Собственно, на противопоставлении добра и зла, человечности и жестокости, совести и бесстыдства построено это бесконечно трогательное повествование, порой несколько пафосное, порой сентиментальное, чрезмерно эмоциональное, но совершенно искреннее.

Безусловно, главными читателями романа «Не упыри» станут люди старшего поколения: те, кто в героях Светланы Талан узнают себя или своих родителей. Но и молодежи, живущей сегодня в совершенно ином мире, будет полезно познакомиться с историей тех, кого называют детьми войны, и распрощаться с иллюзиями о «сладкой жизни в СССР», которые упорно навязываются нам некоторыми политиками, родившимся уже после его распада.


Екатерина Романченко

Часть первая

Воспоминания детства

Не упыри

Говорят, каждому поколению выпадают свои испытания. Наше поколение сейчас называют детьми войны. И не только потому, что на нашу долю выпали ужасы военного времени. Мы пережили вдобавок испытания голодом и бедностью. С раннего детства мы не понаслышке знали, что такое тяжкий труд. Дети войны – особенные люди. Об этом я могу судить по собственной жизни.

Родилась я в живописном селе на Полесье, каких немало в Украине. Наша хатка стояла на пригорке. Она была маленькой и старой. Из-за своего преклонного возраста хатка покосилась и вросла в землю. У крыльца росла старая груша-дичка с толстенным стволом и густыми раскидистыми ветвями. Летом ее тень закрывала от солнца лавку и стол, которые смастерил отец. Весной хатку, стоявшую в грустной задумчивости, окружал буйный цвет вишен, слив, яблонь и сирени. Когда дыхание свежего весеннего ветра легко касалось деревьев, белые лепестки метелью осыпались на соломенную стреху. Тогда наша хатка переставала казаться такой грустной. И уже веселее тянулась своей покосившейся трубой туда, где жаворонок прял в небе золотую нить своей песни. А еще возле хаты и у плетня мать всегда сажала цветы. Больше всего мне нравились неприхотливые, но гордые мальвы. Эти цветы радовали глаз все лето. К тому же они были разные: и светло-розовые, и белые, и ярко-красные. Красивые и практичные – из цветков мальвы можно было сделать симпатичную куклу. Сорвешь розовый – и вот тебе нарядная принцесса в розовом платьице, возьмешь красный – готова подружка принцессы!

Через огород тянулась узенькая тропинка, поросшая мягким спорышем. По утрам трава покрывалась росой и становилась похожей на прохладный упругий коврик. Если пробежать этой узкой росистой стежкой через сад и огород, то окажешься у самого берега небольшой тихой речушки. Сюда мы ходили по утрам умываться. Мыла не было, зато у берега росла травка с беленькими цветочками, которую мы так и называли – мыло. Если ее как следует размять, она начинала мылиться. Бежишь утром к речке, над которой висит седой туман, – роса обжигает босые ноги, аж дух захватывает. Плеснешь в лицо холодной воды – куда и сон делся! Зато сразу чувствуешь и бодрость, и прилив сил.

До самого огорода тянулась тихая заводь, затененная старой-престарой вербой с оголенными корнями. Отец говорил, что эту вербу сажал еще его отец, наш дед. Вода в речке чистая и прозрачная, словно хрусталь. Летом можно было наблюдать, как стайки подвижных мальков играли в воде, то выскакивая на солнце, то снова прячась в тень вербы. Иногда к берегу подплывала большая медлительная рыбина, утыкалась носом в обросший водяным мхом камень и подолгу стояла, как привязанная, лениво поводя широким хвостом. Зимой лед сковывал речку, и тогда прямо с огорода можно было съехать по скользанке просто на лед. Если бы только наше детство было таким же прекрасным, как многоцветный и солнечный мир вокруг!

Я, Мария, была в семье старшим ребенком. Родилась я в 1936 году, а еще через два года родился мой брат Сашко. Младшая сестра, Софийка, появилась на свет в 1941 году. Наша мать всю жизнь работала в колхозе. Она была небольшого роста, белокурая, с красивым голосом. Отец тоже был простым колхозником. Высокий, стройный и темноволосый – настоящий красавец. Вместе с нами в маленькой хатке жила сестра отца, которая не вышла замуж и своих детей не имела. Мы трое были ей вместо родных. Все звали ее Тетей, и так прилипло к ней это слово, что временами мы просто забывали ее имя – Тетя и Тетя. А еще с нами жили сестра матери и ее дочка Наталья.

И все было бы хорошо, если б в нашей хате надолго не поселилась нужда, хоть родители и работали с утра до темноты. Мать работала в колхозе, но не за деньги, а за трудодни. В конце года на трудодень выдавали по пятьдесят, а в лучшем случае – по сто граммов зерна. Это зерно мололи на жерновах, сделанных из двух камней. Отец тоже работал в колхозе, но зерна, которое зарабатывали родители, на нашу большую семью никогда не хватало. Тогда отец шел по соседним селам – смотреть, кто строит новую хату. Он подходил к людям и спрашивал, не нужен ли мастер, чтобы покрыть хату соломой, потому что очень искусно умел это делать. Как-то отец снимал сгнившую соломенную стреху и нашел там кусочек старого-престарого желтого сала. Он не сказал о нем хозяевам, спрятал за пазуху и принес домой. Сало было вонючее, почти коричневое, но каким же вкусным оно нам показалось! У нас в семье тогда был настоящий праздник. А однажды в старой кровле отец нашел спрятанные мелкие деньги. Может, и взял он грех на душу, но не сказал хозяевам про находку и принес те копейки домой.

С самых ранних лет мы, дети, были приучены ко всякой работе. Сашко пас корову, без которой мы, наверно, не выжили бы. Соберет мать ему с утра узелок, а в нем – краюха хлеба и одна картофелина, умоется слезами, провожая маленького, а сама – на работу. А мы с сестричками берем мешки и идем в конопляник рвать сорную траву – ежовник для коровы. Правда, намного больше ежовника росло на полях свеклы и картофеля, но туда ходить нам не разрешали. А конопля высокая – нам она казалась настоящим лесом. Ветер подует, стебли конопли зловеще закачаются, зашумят… страшно, но что поделаешь? Там можно было, по крайней мере, спрятаться, чтобы нарвать бурьяна, а потом насушить его на зиму для коровки-кормилицы. Хотя на самом деле молоко мы пили редко. Из него делали творог, собирали сливки, и все это Тетя несла в город, за пятнадцать километров, чтобы продать на базаре и выторговать какую-никакую копеечку. Снесет курица яйцо – и его на базаре продадут, сами не едим, только облизываемся.

Рвем однажды траву в коноплянике, а подружка Валя решила меня слегка попугать.

– Марийка, а знаешь, говорят, что у нас в конопле ходит Дурная Баба, – сообщает Валя, а глаза ну до того хитрые!

– Шутишь? – спрашиваю.

– Честное слово! – отвечает совершенно серьезно.

– А ты видела ее? – спрашиваю, потому что становится немного не по себе.

Тут еще и ветер поднялся, конопля над головами качается, шумит.

– Я не видела, а люди видели. Может, домой пойдем?

– Нет, – отвечаю и начинаю побыстрее запихивать траву в мешок.

Испугалась я этой Дурной Бабы не на шутку, но виду не подала. Рву бурьян, а сама прислушиваюсь к каждому шороху. «Если появится Дурная Баба и погонится за мной, – прикидываю, – брошу ей сначала мешок, пусть его разорвет. А потом стану убегать от нее и снимать с себя одежку, чтоб ей кинуть. Так и спасусь».

Вспоминая то время, я лишь много позже, когда уже стала взрослой, поняла, как тяжко было матери, как терзалось, рвалось в клочья, жгло болью материнское сердце. Утром, когда она нас будила, мы все, как один, начинали скулить, как голодные щенки: «Есть хочется!»

– Сейчас, детки, сейчас, милые, – говорила мать, украдкой вытирая слезы. А сама ставила на стол вареные картофельные очистки. И чтобы нас хоть немного успокоить, рассказывала стишок:

Плакала киска на кухне.

Глазки у киски припухли.

– Чем ты расстроена, кошка?

Может, поешь хоть немножко?

– Нет, ничего мне не надо.

Плачу же я от досады:

Повар пришел спозаранку,

Съел незаметно сметанку

И облизал еще ложку.

Съел, а свалил все на кошку!

Расскажет мама стишок, хоть сама она была неграмотной и в школу никогда не ходила, смотришь, уже и веселее.

Чуть полегче становилось, когда приходила весна. Тогда мы собирали цветки белой акации: из них мама пекла нам оладушки. Ешь их – и вкусно, потому что голод такой, что живот к спине прилипает. А потом и клевер зацветал. Насобираем розовых цветочков, мать разотрет их в ступке в тесто и опять печет оладушки.

Моя крестная однажды дала нам кусочек сала, чтобы подмазывать сковороду для жарки. Этот кусочек мать прятала на шестке, и мы, дети, никогда его не трогали. Но однажды я осталась дома одна. Есть так хотелось, что мутило. Знала, что никакой еды в хате нет, но на всякий случай заглянула во все чугуны и горшки. Нигде ничего, хоть шаром покати. Но знала я и то, что на шестке спрятан кусочек сала. И как только вспомнила про него – аж слюнки потекли! Прислушалась, не идет ли кто, и решила хотя бы понюхать этот кусочек. «Знаю, что нельзя, – говорю себе, – но если я только понюхаю, ведь ничего же не случится!» И достала это сало. А оно жареное-пережареное, черное, сморщенное, и жиру в нем совсем уже нет. Все-таки понюхала – а оно так пахнет, так пахнет! Подумала – и решила, что можно хотя бы лизнуть. Это же не съесть, никто не заметит и не узнает. Лизнула разок, и даже не почувствовала вкуса. Еще раз попробовала, потом еще, и так увлеклась, что не услышала, как в хату вошел брат Сашко.

– Ага! Сало ешь! – завопил он. – Воровка! Мошенница! Все маме расскажу!

Я стою красная, будто кипятком меня ошпарили. Это ж надо было влипнуть в такую историю! И что обо мне мама и папа подумают?!

– Я ничего не крала, – говорю сквозь слезы.

– А что ты тогда с ним делала? – не успокаивается младший.

– Я… Я его… Лизнула, – признаюсь.

– И как? Вкусно? – глазки у брата сразу заблестели.

– Хочешь попробовать?

– Еще бы!

– Тогда пообещай, что никому не скажешь, – говорю, а сама держу кусочек сала перед самым его носом, чтобы подразнить.

– Никому! – клянется Сашко, не сводя глаз с кусочка.

Я протянула руку, а он, как щенок, начал вылизывать этот кусочек: быстро-быстро, да еще и со всех сторон.

– Э, нет! Так мы не договаривались! – я поднимаю руку повыше, чтобы сало оказалось на безопасном расстоянии. – Так ты его все слижешь!

– А завтра еще полижем? – с сожалением спрашивает брат, не в силах отвести взгляд от кусочка.

– Посмотрим, как ты умеешь держать язык за зубами, – отвечаю я и на правах старшей сестры водворяю сало на место.

Наверно, с неделю мы с ним тайно лизали по очереди этот кусочек. А потом Сашко не удержался. Выхватил его прямо из моих рук и проглотил целиком, как индюк. Я заплакала, сообразив, что теперь наша с ним тайна откроется, а еще хуже то, что теперь не на чем будет жарить оладушки. К тому времени, когда мама вернулась домой, я уже так наревелась, что и говорить не могла, только всхлипывала. И Сашко ей во всем признался. Тогда мама впервые отлупила свое дитя, то есть моего младшего братца. Меня она не ругала, потому что я и без того сама себя измучила. А когда пришел папа, мы уже втроем сидели на лавке и горько плакали над тем кусочком сала, которого больше не было.

– Что случилось? – взволнованно спросил отец.

– И что это за жизнь, когда никакого просвета не видно? – все еще плача, сказала мать, а затем рассказала о происшествии.

– Ничего, дорогие мои, – потрепал нас по головкам отец. – Не весь же век мы будем бедовать!

– А сейчас чем мне сковороду подмазывать? – спросила мать, утирая слезы.

– Завтра похожу по селу, – ответил отец. – Может, даст кто-нибудь кусочек сала в долг.

Он действительно где-то раздобыл кусочек сала, а я больше никогда в своей жизни не брала чужого.

Частенько мы ходили за село собирать щавель. Он еще только пробивается из земли первыми робкими листочками, а мы его уже весь повыщипали. Однажды Валя предложила пойти и нарвать щавеля на кладбище.

– Там нельзя рвать, – сказала я ей.

– Почему?

– Мама говорит, что с кладбища ничего нельзя есть, – пояснила я.

– А ты не говори, где нарвали, она и не узнает!

– Врать нельзя!

– А ты и не ври. Не говори ничего, и все. Принеси щавель, положи на стол и молчи себе, – поучает меня подружка.

Не хотела я идти на кладбище, но она так соблазнительно рассказывала, какой там сочный щавель и сколько его, что я в конце концов решилась. Нарвали, принесла я его домой; как Валя советовала, вывалила на стол и молчу.

– Ой, дитятко, – говорит мама, – какой же щавель красивый да большой! И где же это такой вырос?

– На кладбище, – бухнула я, потому что врать совсем не умела. Призналась и сразу же от стыда расплакалась.

– Тихо, доченька… – мама прижала меня к своей груди. – За то, что семья сегодня будет с ужином, – спасибо. Но врать больше не надо. Нехорошо это. Стыдно. Ладно?

– Я… Я никогда, никогда не буду врать, – говорю я, размазывая слезы.

Иногда в нашей семье бывали настоящие праздники. Это случалось, когда удавалось поймать в речке какую-нибудь рыбу. Тогда можно было и полакомиться горячей ухой, и отведать самой рыбки. Чаще везло зимой, когда речку сковывал лед. Мелкая рыба, которой в речке было великое множество, начинала задыхаться. Тогда мы делали небольшую прорубь, мелочь собиралась в ней, а мы вылавливали ее сачком. Эту рыбу сразу не ели: мать сушила ее в печи, чтобы обменять на какие-нибудь другие харчи. Один раз даже выменяла два ведра сушеной рыбки на целое ведро картошки.

Помню, как однажды весной мы с девчонками пошли за село к железнодорожной колее, вдоль которой тянулась лесополоса из акации. Только мы начали обирать ее цветы, как раздался собачий лай. Я с раннего детства была пугливой, поэтому сразу затаилась и спрашиваю подружку Валю:



– Где это собака лает?

А она, чтоб посмеяться надо мной, говорит:

– Откуда тут собаки? Это лисица!

Тут я перепугалась уже не на шутку. Рву беленькие душистые соцветия, а сама все прислушиваюсь: а вдруг лиса совсем рядом? Потом немного успокоилась и начала подпевать подружкам. Отвожу ветки в сторону – и вдруг вижу перед собой черного человека с золотыми зубами. С перепугу я просто окаменела! А он засмеялся и говорит: «Волков бояться – в лес не ходить!» Тут я завизжала и изо всех сил вцепилась в руку подружки. Как позже выяснилось, это был обходчик железнодорожной колеи.

А со мной случилась беда. Приду в школу, а спустя несколько часов у меня начинают неметь губы, потом их начинает покалывать, покалывание доходит до головы, и мне становится плохо. Учительница отпустит меня, я приплетусь домой на ватных ногах, а ни есть, ни пить не хочу и не могу. Через неделю я уже еле передвигалась – так обессилела.

– Что-то надо с дитем делать, – наконец сказала мать.

А что тогда делали в селах? Привели ко мне бабку-шептуху. Она что-то долго шептала над моей головой, а потом вылила воск от растопленной свечечки в воду.

– Вот, смотрите! – сказала бабка.

Мать с Тетей посмотрели и в один голос: «Лисица!» Тут я и призналась, что недавно испугалась лисицы. На следующий день из воска получились кусты, а еще через сутки – тот самый дядька-обходчик, которого я испугалась. С того дня я начала выздоравливать.

На противоположном конце села было большое озеро, а за ним далеко-далеко тянулась сосновая роща. Меня, как старшую, моя крестная брала с собой в лес чаще других детей. Ходили мы далеко, в такие места, где людей бывает мало. Крестная наберет две большие корзинки ягод, а я – одну. Иду домой, и мне стыдно, что возвращаюсь всего с одной корзинкой. Ополосну вечером ноги в речке, мать приложит к потрескавшимся подошвам листья подорожника, привяжет тряпкой, и утром я уже опять бегаю босиком.

Но обычно по ягоды в рощу ходили только дети. С вечера Тетя готовила нам плетеные из лозы лукошки, а утром, только зарозовеет на небе, будила нас. Глаза слипались, но мы все равно поднимались и выходили – надо быстрее в лес, потому что есть хочется. Сами босые, пятки потрескавшиеся – роса обжигает детские ножки. Перед выходом забегали к соседям, чтобы забрать с собой Валю.

– Давай и Петруся разбудим, – предлагает подруга.

– Зачем? Нам больше ягод достанется, – говорю.

– А ты знаешь, как этот лес называется?

– Нет, – признаюсь. – А какая разница?

– Покойное! Вот как!

Одно это слово уже напугало меня.

– А Петрусь старше нас, – не унимается Валя. – И с ним не так страшно.

– Вот еще! – говорю, а сама заворачиваю во двор к Петрусю.

Идем к лесу, а вокруг так хорошо, что я уже и забыла его страшноватое название. Вдоль обочин зеленеет высокая трава, величаво раскинулись лопухи, в траве стоят нежно-голубые колокольчики. А еще дальше выглядывают ясноглазые ромашки, розовеет душистый клевер. А старый лес торжественно и неторопливо движется нам навстречу.

В лесу стоит сладкий земляничный дух, и мы сразу бросаемся к маленьким кустикам с резными листочками. Не утерпев, первые несколько ягодок отправляю в рот, долго наслаждаюсь вкусом, а тем временем руки торопливо снуют в траве. Нам повезло, потому что пришли рано, и никто еще не успел выбрать ягоду. Кладу в лукошко не только спелые, но и наполовину зеленые ягодки. И больше не пробую – не одна же я голодная!

Когда мое лукошко уже почти наполнилось, в лесу потемнело. Поднимаю голову и вижу: большая черная туча зацепилась за верхушки высоченных сосен.

– Наверное, скоро дождь пойдет, – говорю Вале.

– Пока корзинку не доберу, домой не пойду, – отвечает та и продолжает шарить в траве. – А ты не спрашивала Петруся, почему лес называется Покойное?

– И почему тебе нравится меня пугать?

– Рассказать? – Петрусь уже тут как тут.

– Если что-то страшное, то лучше не надо, – прошу я, но он начинает:

– Когда-то давно леса тут не было, а стояло село, и жили в нем люди. Посреди села была у них красивая церковь. А однажды все село и церковь вместе с ним провалились глубоко под землю.

– Не ври! – говорю я.

– Не веришь?! – Петрусь аж подпрыгнул. – Я не враль и докажу тебе это. Ну-ка, иди сюда и приложи ухо к земле!

Я послушно подхожу, опускаюсь на коленки и прикладываю ухо к земле.

– Слышишь?

– А что я должна слышать?

– Мой дед говорил, что если приложить ухо к земле и как следует прислушаться, то станет слышно, как в церкви колокола звонят и певчие поют!

Я замерла, затаив дыхание, а в это время вдалеке загремел гром. Я вскочила, как безумная, и с криком понеслась из лесу, а за мной – все остальные. Остановились мы, чтобы отдышаться, только на опушке.

– Ты слышала? – спрашивает Петрусь.

– Да! – отвечаю, хоть и сама не знаю, слышала что-то или просто испугалась грома.

И тут Валя разревелась.

– Я… Я корзинку в лесу забыла, – всхлипывая, проговорила она.

Петрусь, хоть и был всего на год старше, отважно говорит:

– Трусихи! Ждите меня здесь. Сейчас принесу твою корзинку.

– А ты и правда слышала колокола? – спросила Валя, когда мальчишеская фигурка исчезла в гуще леса.

– Правда! – отвечаю. – И чего ты ко мне прицепилась? Не веришь – пойди сама на то место и послушай!

Валя была гораздо смелее меня и часто пугала, чтобы потом посмеяться.

– Пошли на берег, погуляем, веночки поплетем, – предлагает в одно субботнее утро Валя.

– Не могу, – отвечаю. – Надо пол мазать.

Родители были на работе, а в субботу в мои обязанности входило мазать пол в хате красной глиной.

Валя прищуривается и что-то обдумывает, но недолго.

А я уже догадываюсь, что подружка что-то сочинила, чтобы уговорить меня пойти с ней.

– Вот ты пойдешь сейчас в хату, а там – никого, – начинает Валя.

– Ну и хорошо, никто не будет мешать.

– Хорошо-то хорошо, но когда в хате никого нет, там летают ангелы.

– Ну и пускай себе летают, – без особой уверенности говорю я. – Они мне тоже не мешают.

– Так они же не просто летают… – таинственно шепчет Валя.

– А что они делают? – уже дрожащим голосом спрашиваю я ее.

– Летают и звонят в такие маленькие колокольчики! – говорит Валя и хитро улыбается.

– Врешь! – говорю я, а у самой уже мурашки от страха по спине бегут.

– И ничего не вру! Сама слышала!

– Это в твоей хате летают ангелы, а в нашей их нет! – говорю, показывая Вале на прощание язык.

Во дворе развожу в горшке глину с водой, беру щетку и жгут пакли. С опаской тихонько переступаю порог хаты. Вслушиваюсь в тишину. Страшно, очень страшно, но придется войти. Быстро мажу пол – ангельских колокольчиков вроде бы не слышно. Но это еще не все. Теперь надо паклей ровненько промазать стены понизу, над самым полом. Но руки дрожат от страха, ровно не получается, и я начинаю тихонько плакать – то ли от испуга, то ли от отчаяния, и все время прислушиваюсь, не звякнет ли где колокольчик.

В середине лета на огороде поспевал мак. И так хотелось хотя бы одну маковку сорвать и высыпать в рот черные зернышки! Все чаще мы, дети, стали похаживать вокруг грядки с маком и поглядывать на него искоса. Это вскоре заметила Тетя и говорит:

– Вы ж не вздумайте заходить на грядку с маком, а то будет вам беда!

– А что будет? – спрашиваю, одновременно соображая, как это она догадалась, что нам мак покоя не дает.

– В маковой грядке живут русалки!

– И что они нам сделают?

– Защекочут до самой смерти, вот что!

Вечером Петрусь хвастает:

– А я уже мак попробовал!

– Сам рвал?

– Не. Мать головку сорвала и меня угостила.

– Смотри, сам не ходи на грядку, – говорю, и рассказываю то, что слышала от Тети.

– Никаких там русалок нет, – уверенно возражает Петрусь. – Там живет Баба Киса!

Кто бы там ни жил, в этом маке, но мы с тех пор обходили грядку стороной.

В конце лета мы ходили в лес, собирали груши-дички. Их сушили на печи, а зимой варили узвар. А чтобы он был слаще, сахарную свеклу упаривали в печи с водой, пока жидкость не становилась сладкой и слизистой. С этой водой и варили накрошенные дички. Противный был узвар, аж выворачивало, но все равно приходилось пить – до того хотелось сладкого.

Идем однажды целой толпой в лес за грушами. Дорога тянется через поле. И вдруг видим: на дороге волк лежит, и один глаз у него светится. И хоть было нас много, испугались, остановились и думаем, что делать. И назад возвращаться нельзя, и дальше идти страшно. Мальчишки из тех, кто посмелее, нашли где-то палки и двинулись на волка. Подошли ближе – а это кусок обугленного дерева, из которого выпал сучок. А мы-то думали, что это глаз! Посмеялись, да и пошли себе дальше.

Мне было пять лет, когда началась Великая Отечественная. Детская память не сохранила всего, что довелось нам тогда пережить, только эпизоды. Мы, дети, услышав слово «война», конечно, еще не представляли, что это такое. Но само слово звучало жутковато, зловеще, оттого и люди произносили его тихо, с горечью.

Помню, стоял жаркий день, когда по селу разлетелось новое слово – «мобилизация». Всех мужчин собирали для отправки на фронт. Мать взяла за руку трехлетнего Сашка, на руки – сестричку Софийку, которой было всего три месяца, и мы с папой пошли в центр села. Там уже было много людей, стояли грузовики. Женщины, бабушки, молодые девушки – все почему-то плакали, и я расплакалась.

– Не плачь, Марийка, – сказал папа и куда-то побежал.

Вернулся он с двумя булочками, которые купил в буфете. Какая же она была вкусная, эта булочка! Кругленькая, мягкая, корочка пахучая, поджаристая, золотистая. Столько лет прошло, а мне все кажется, что вкуснее я никогда ничего не пробовала. Отец поцеловал нас на прощанье, забрался в кузов машины, и та вскоре исчезла в дорожной пыли. Мать плакала, а мы с Сашком жевали свои булочки и не понимали, почему она плачет.

С того дня, как мы проводили отца, началось ожидание писем с фронта. Иногда отец писал. Мы получали эти треугольнички и читали, хотя папины письма нелегко было разобрать. В школу он не ходил, читать и писать его научил брат, поэтому в его письмах было мало гласных – почти одни согласные. Приходилось о многом догадываться. Но разве это было важно? Главное, получили весточку с фронта – значит, жив.

А чтобы папа вернулся с войны, все мы каждый день после обеда становились перед образами и молились: «Слава Богу и Матери Божьей! Дай Бог, чтобы папа пришел домой». Помолимся и верим, что Бог услышал нашу простенькую, но искреннюю детскую молитву, и с нашим папой все будет хорошо.

А один раз мы получили от отца посылку, в которой он прислал нам чистые канцелярские книги.

Когда в село вошли немцы, они поставили свою кухню на берегу речки, в конце нашего огорода.

– Не ходите туда! – каждый день наказывала нам мать.

Сначала мы слушались и боялись даже нос высунуть на огород. Но детское любопытство брало свое. К тому же у немцев были такие привлекательные разноцветные штучки! Как же не подойти поближе и не рассмотреть все собственными глазами?! Когда никого из взрослых не было дома, я набралась смелости да и пошла прямо к кухне. Один из немцев у берега речки как раз чистил песком большой котел. Смотрю: а возле кухни лежат цветные проволочки.

– Пан, дай! – прошу и показываю пальчиком на них.

Он, наверно, понял, засмеялся, что-то сказал по-своему, погладил меня по головке. А потом взял какие-то щипчики и нарезал кусочки проводов. Схватила я их и скорей бежать домой. Пока взрослые вернулись, я успела снять с них оплетку, нанизать на нитку и сделать бусы. Мать входит в хату – а я красуюсь в обновке. Отругала она меня за то, что ослушалась, но, наверно, не очень, потому что я потом часто бегала на берег и просила проволоки для бус. А несколько раз повар-немец давал мне вываренные кости. Мать варила их еще раз, и мы все пировали.

Часто бывало, что немцы являлись в хату за харчами. Старшие нас научили: как увидите, что заходят во двор, лезьте на печь и плачьте, как можно громче. Заходят они с автоматами в хату и за свое: «Яйки, млеко», – а мы, знай, ревем на печи: «Мы немцев боимся!» Посмотрят на нас, посчитают наши головы, что выглядывают из-за дымохода, посмеются и пойдут. Наверно, у них тоже были дети. А вот с курами хуже: заходили во двор и сами ловили. Головы им поотрывают и бросят, а мы соберем, сварим и едим.

Всю войну у нас прожила корова Звездочка. Несколько раз приходили немцы, чтобы забрать ее, но, посмотрев по углам и посчитав детей, оставляли. Однажды немцев привел полицай. Начали они выгонять корову из хлева, а тут во двор выскочила Тетя и стала умолять их не забирать корову, иначе дети с голоду помрут. Те – ни в какую. Тетя упала на колени, стала упрашивать немца, хватать его за руки, молить. Немец навел на нее автомат и чуть было не застрелил, но мы из-за всего этого так напугались, что не попрятались на печи, а начали реветь прямо посреди двора. Полицай не обратил внимания на наш плач, а немец посмотрел на нас, сказал ему что-то и пошел прочь. И полицай неохотно поплелся за ним.

В саду у нас росла большая яблоня. Возле нее было вырыто укрытие – яма, сверху прикрытая досками и засыпанная землей. Там всегда стояла наготове коптилка, на полу тоже лежало несколько досок. Когда зажигали коптилку, на меня наводили ужас земляные жабы, выползавшие из стен ямы на свет. Их я боялась больше, чем немцев.

В моей памяти остался эпизод, когда над селом завязался бой двух самолетов – нашего и немецкого. Мать, Тетя, сестра матери – все молились, всматриваясь из окопа в небо. Бой длился долго. Нам было очень-очень страшно. Ревели двигатели самолетов, летели трассирующие пули. В двух концах села вспыхнули и загорелись хаты, крытые соломой. В этом бою наш самолет сбили, и только после войны состоялось перезахоронение тела летчика.

А однажды слышим на улице крики и шум: люди куда-то бегут. Побежали и мы. Все несутся к дороге, везде слышно: «Наши, наши!» А в селе уже партизаны, и впереди на красивом белом коне едет бородатый человек. «Ковпак, сам Ковпак!» – прошелестело над толпой.

Партизан село встречало хлебом-солью. Они позволили жителям взять все, что было на немецких складах. Люди бросились разбирать продовольствие. Мать принесла с полмешка зерна, а ближе к вечеру вернулась Тетя, которую мы едва узнали. Она была вся искусана пчелами, но где-то раздобыла соты с медом.

А через день село снова заняли немцы. И первым делом вывесили приказ: если все, похищенное со складов, не будет возвращено – виновным расстрел на месте. Пришлось матери нести зерно обратно, но несколько килограммов они с Тетей все-таки засыпали в горшок и закопали в саду.

Появились слухи, что пленных солдат из нашего села будут везти в вагонах по железной дороге в сорока километрах от нас. Многие женщины отправились туда пешком с узелками в надежде увидеться с мужьями. Начала собираться и наша мать.

– И я хочу к папе! – плакала я.

– Нельзя, детка моя, это слишком далеко, – сказала мама.

– А булочку от папы принесешь мне?

– Гостинец обязательно принесу, – пообещала мать и добавила: – Если, конечно, увижу его.

Вернулась она только через несколько дней, усталая и осунувшаяся. С отцом она так и не встретилась. Раздала пленным гостинцы и вернулась домой.

За районным центром находился концлагерь для советских военнопленных. Женщины из села ходили туда, носили пленным хлеб, вареную картошку.

– Может, и наш там, – печалилась мать. – Голодный да холодный.

– Кто ж тебе там что скажет? – сказала Тетя.

– Хлеб за колючую проволоку женщины перебрасывают, ну так, наверно, можно и увидеть, кого там держат.

– Пойду я одна, – решила Тетя. – Если увижу его, в другой раз ты сходишь. А пока оставайся с детьми.

Так и сделали. Мать испекла ковригу хлеба, отварила три картофелины, а Тетя, помолившись перед дорогой, вышла рано утром, когда небо еще только начало сереть.

Целый день мать, словно предчувствуя недоброе, не находила себе места. И недаром. Поздно вечером огородами вернулась Тетя. Была она сама не своя. Вошла в хату, упала на пол и начала так плакать, кричать и рвать на себе волосы, что мы перепугались, залезли на печь и притихли, как мышата в норке.

Бросилась к ней мать, допытывается, что случилось. Тетя не отвечает, только голосит.

– Что?! Он там? Его убили? – взволнованно допытывается мама.

– Нет! Нет! – только и сказала Тетя.

– Да что ж случилось? Ты была там?

– Да! – кивает. – Отдала все несчастным…

– А еще что?

– Немец… Немец… меня поймал! – голосит она.

– Изнасиловал?

– Да! Я жить не буду! Не хочу жить! – кричит Тетя и бьется головой об пол.

Мы не могли понять, что случилось с нашей Тетей, но тоже хором заголосили на печи.

С того дня Тетю стало не узнать. Всегда работящая, проворная, она и по хозяйству успевала, и на своей швейной машинке что-нибудь сшить, и за нами присмотреть. А теперь стала молчаливая, потерянная. Ходит, словно привидение, не говорит, не ест, а когда спать уляжемся, слышно, как она плачет. Мать ее успокаивает, говорит, что не одна она такая, что люди на фронте гибнут каждый день, а у них дома малые дети остаются сиротами, – война беду принесла в каждый двор.



Как будто помогло. Начала она приходить в себя. Смотрит грустными глазами на белый свет, но хоть есть начала. А однажды снова упала на пол и стала кричать: «Тяжелая я! Не хочу немца! Не хочу!..» Мы не понимали, что с Тетей, но притихли, только всхлипывали. Мать нас загнала на печь и приказала спать. Да какой сон, если они там о чем-то с Тетей шепчутся. Услышали мы, что мать отведет ее к какой-то бабке, которая женщинам помогает. А я тогда подумала: «Пусть бы мама куда угодно Тетю отвела, лишь бы она не плакала».

Все следующие дни Тетя то лежала в постели, глядя пустыми глазами в потолок, то спешила в хлев, наклонялась над большой деревянной кадушкой, стонала и приговаривала: «Не хочу немца, не хочу». Я бы спросила, чего это она про какого-то немца все говорит, но было страшно, что она снова начнет плакать и голосить. Наверно, жизнь в ее лоне так жадно стремилась появиться на свет, что бабка не помогла Тете. А вскоре мать сказала, что у нас будет братик или сестричка. Мы обрадовались, а Тетя тихо проговорила: «Все равно я его убью».

– Не надо, – попросила я. – Мы твоего ребеночка будем нянчить, мы будем его любить.

– А я – нет, – почему-то ответила Тетя.

Со временем она смирилась со своим положением, и однажды утром мы проснулись от младенческого крика.

– Да покорми же ты маленького, – уговаривала мать Тетю, которая лежала на печи, отвернувшись от ребенка. – Ребеночек же не виноват, что Бог дал ему жизнь!

– Я его покормлю, – сказала я.

Мать усмехнулась, а Тетя не выдержала и повернулась к новорожденному.

– Ты посмотри, – сказала мать. – Это же не мальчик, а ангелочек!

– Дай мне его, – тихо сказала Тетя и поднесла дитя к груди.

Степа, так назвали мальчика, действительно был похож на маленького ангела. Волосики у него были русые, волнистые, щечки кругленькие, розовые, носик небольшой, курносый. Мы так полюбили его, что готовы были выцарапать глаза всякому, кто называл его немцем. Тетя скоро забыла, что не хотела этого ребенка. И только чаще просила у Бога прощения…

Отец был на войне рядовым пехотинцем. Однажды их выбросили на Донбассе, на оккупированной территории, с парашютами. Немцы многих перебили еще в воздухе, а тех, кто сумел приземлиться живым, ловили в лесу и сразу вели расстреливать. Отца и его друга схватили на земле и повели к оврагу, но по пути они сговорились, что будут падать в овраг еще до того, как прозвучат выстрелы. Так они и сделали. Свалились вниз, где уже было полно трупов, затаились и лежат. Немцы дали по ним на всякий случай очередь из автомата и пошли себе. Друга отца ранило в плечо, а самого папу пуля даже не зацепила. Наверно, наши детские молитвы помогли.

Ночами они пробирались по оккупированной территории домой. Люди помогали, чем могли. Кто пустит переночевать, согреет, кто накормит, кто дорогу укажет. А когда надо было перебраться на другой берег большой реки, а мост охраняли немцы, какая-то девушка забросала папу травой в лодке и перевезла под самым мостом, на виду у немцев.

Так отец добрался до родного дома.

Мы были еще совсем маленькие, но понимали, что надо крепко держать язык за зубами, чтобы с папой не случилась беда. Но в конце концов кто-то или заметил его, или догадался, что он вернулся, и в скором времени полицай привел в нашу хату немцев. Папа едва успел махнуть по лестнице на чердак. Немцы осмотрели хату и никого не нашли. А полицай сказал, что если отец и в самом деле здесь, и его поймают, то всех нас, и детей, и взрослых, расстреляют вместе с ним.

Потом немец полез наверх по лестнице. Мать замерла в оцепенении, и я увидела, как под ней на полу появилась лужица. На чердаке было совершенно пусто, но папа нашел небольшой снопик конопли и присел, держа коноплю перед собой. Немец поднялся, посветил фонариком. По сей день не знаю, на самом ли деле он не заметил отца или пожалел детей, ведь спрятаться за этим снопиком было невозможно. Спустившись, он махнул рукой: «Пошли отсюда», и они оба подались из хаты, а мать упала перед образами на колени и залилась слезами.

Всего через несколько дней село освободили, мы снова провожали отца на фронт.

Помню, как поспешно отступали немцы. Просыпаемся ночью от страшного грохота и шума.

– Что это? – спрашиваю испуганно.

– Немцы отступают, – радостно говорит мама.

После этого нам пришлось еще три дня сидеть в укрытии, потому что немцы поснимали провода на столбах и начали подрывать склады бомб на своем аэродроме, который располагался за селом. Это был сентябрь сорок третьего года.

Молитвы наши дошли до Бога, и папа, контуженый, раненый, но живой вернулся домой. Матери он привез пестрое платье, а мне – вискозный платок и кофточку в красный и белый цветочек с короткими рукавчиками.

В школу я пошла в сорок четвертом, когда еще продолжалась кровопролитная война. Надеть мне было нечего, но Тетя пошила мне платье из небеленого полотна. Потом его покрасили в красный цвет. Сколько же было радости! Как мне завидовали мои младшие!

В школу я шла, не зная ни единой буквы, не умея считать. Но какая была жажда знаний! Классы оказались переполненными, в каждом по сорок и больше учеников. Среди нас было много переростков, потому что во время оккупации школа не работала. За старыми партами приходилось сидеть по трое. Даже чернил не было – мы сами их делали из ягод бузины или сока красной свеклы. Тетрадей тоже никаких, поэтому писали мы где придется: между строчками старых газет, на каких-то лоскутках бумаги. Тут и пригодились канцелярские книги – те, что отец прислал с фронта.

А мы в это время пели про Сталина, и в книге для чтения на первой странице был портрет Ленина, а на второй – Сталин. Под портретом красовалась подпись: «Спасибо Сталину за наше счастливое детство». На уроках разучивали:

С песней о Сталине

Встанем на заре.

Лучших не придумано

Песен на земле.

Или такую песню:

От края до края, по горным вершинам,

Где горный орел совершает полет,

О Сталине мудром, родном и любимом

Прекрасную песню слагает народ.

И мы искренне верили, что Сталин заботится о нас, детях, как родной отец. Поэтому перед праздниками Октябрьской революции, Первого мая и Днем Победы старшие мальчики шли в лес и приносили оттуда барвинок и вечнозеленый плющ, а девочки плели из них венки и гирлянды, делали цветы из бумаги, прикрепляли к венкам и украшали портреты Ленина и Сталина.

На весь класс имелась одна керосиновая лампа, поэтому было плохо видно, особенно зимой. Но я очень старалась и училась на отлично. На всю жизнь я запомнила свою первую учительницу Надежду Ивановну: молодую, очень красивую, с длинной черной косой, которую она иногда укладывала венком на голове. Для меня она сразу же стала идеалом, потому что держалась с необыкновенным достоинством и была доброй. С первого класса мне хотелось стать учительницей, как она.

Когда наступила зима, стало холодно, и мне решили сшить теплые рейтузы или штаны, чтобы было в чем ходить в школу. Но ткани не было никакой, и Тетя сострочила мне их из старого рваного одеяла. Резинки, чтобы штаны не сползали, тоже не нашлось, и Тетя пришила к штанам одну подтяжку. Они оказались страшно колючими и совсем не нравились мне. Каждое утро маме приходилось будить меня пораньше, чтобы заставить их надеть.

– Доченька, надо надевать штаны, – говорила мать, – иначе замерзнешь.

– Не буду! – сразу начинала плакать я. – Они кусаются!

– Надо, иначе застудишься, – уговаривала мать.

– И пусть, пусть! – вопила я. – Пусть простужусь, но не буду их носить!

– Заболеешь!

– Ну и что?! – не унималась я.

– И не сможешь ходить в школу.

– Как это? – я тут же прекращала всхлипывать.

– А вот так! Будешь больная на печи лежать, пока не выздоровеешь, а другие детки будут в это время в школу ходить.

– А мое место никто не займет? – размазывая слезы по лицу, спрашивала я маму.

– Кто знает! Придет какой-нибудь новичок в класс, где ж ему сидеть?

Штаны колючие, но очень хочется в школу! Вздыхая, я натягиваю их, а на следующее утро все начинается сначала.

Из плащ-палатки Тетя пошила мне пальто. А чтоб оно было теплее, вместо ваты за подкладку набили пакли. Кроме того, мне сшили бурки. Теперь зимними вечерами при свете коптилки (когда я уже научилась читать) мама и Тетя пряли, а я читала вслух. Все притихнут, а я читаю «Муму» Тургенева. Но больше всего нам нравилась сказка про Серую Шейку: о том, как ее ранили, и она не смогла улететь вместе со всеми в теплые края. Читаю и плачу, а вместе со мной плачут все в хате. Наверно, поэтому я на всю жизнь полюбила животных, и до сих пор не могу зарезать даже курицу.

Ранней весной всех женщин собирали в поле. С собой они приводили своих коров, чтобы вспахать колхозную землю. Одна женщина, спереди, тащит корову, а другая, сзади, налегает на плуг. А дома, чтобы вспахать огород, мы, дети, впрягались и тащили, а мать ходила за плугом.

Многие дети, окончив четыре класса, вынуждены были бросать учебу и идти работать в колхоз. Но у меня была очень сильная тяга к знаниям, и родители решили, что мне надо и дальше ходить в школу.

…Если заглянуть в словарь иноязычных слов, то слово «кок-сагыз» поясняется в нем так: «многолетнее растение из семейства сложноцветных, каучуконос». Но мое поколение знает об этом растении не по книжкам. В диком виде оно встречается где-то на Тянь-Шане, а его корневища действительно содержат какое-то количество вещества, из которого научились изготовлять необходимую стране резину. Поэтому его стали выращивать и у нас. Мы, дети, ходили собирать пух с созревших цветков, похожих на головки одуванчика, в котором прятались семена. Сеять кок-сагыз у нас начали еще в тридцать шестом, а ходить собирать пух я начала после первого класса. Для этого Тетя сшила мне полотняный мешочек с лямками, которые завязывались на шее. Собирали пух обеими руками, складывали в мешочки, а вечером шли сдавать звеньевой в клуню. Там она его взвешивала и вела учет. Частенько мы с Валей просыпались пораньше и успевали до школы сбегать на поле и насобирать пуха с чужих участков, а после школы шли уже на свой.

Напротив нас стояла хата, где, как рассказывали сельчане, во время голода тридцать третьего года дочь зарубила топором свою мать, засолила ее мясо и сложила в кадушку.

– А ты знаешь, куда она голову матери девала? – однажды спросила Валя.

– Откуда мне знать?

– Она ее в клуню отнесла!

– В какую клуню? – спрашиваю, чувствуя, как холодеет спина.

– А в ту, где мы кок-сагыз сдаем.

Сболтнула Валя и забыла. А я, как иду кок-сагыз сдавать, так и смотрю, не лежит ли эта голова в клуне. В одиночку заходить туда я теперь боялась.

Сначала за собранный пух кок-сагыза не полагалось ничего, потом стали выдавать по сто граммов конфет-подушечек за килограмм. В конце недели я шла в магазин, куда заранее передавались списки, и продавщица насыпала мне конфеты в кулек. Несу, а они так пахнут, так манят, что никаких сил нету. Так и хочется хоть одну попробовать! Нюхаю – но не беру. Прижму кулечек к груди – и быстрее домой. Дома Тетя (она была за старшую) прятала их в сундук, на котором я спала, чтобы потом выдавать всем по пять штучек к чаю. А чай из чего? Из веточек вишни и смородины.

Казалось бы, и война закончилась, а жить легче не становилось. Сельчан обязали платить налоги. Есть у тебя скотина или нет – обязан сдать государству сорок килограммов мяса, двести семьдесят литров молока и девяносто яиц в год. И все это бесплатно. А где взять это мясо? Разве сами мы его видели? И еще заставляли покупать за деньги облигации. Хорошо, что потом разрешили выплачивать налог деньгами. Тетя шила людям понемногу всякую одежду, зарабатывала денежку, из этого и платились налоги. Мы даже яйца сами не ели, сдавали. За каждое плодовое дерево и куст тоже надо было платить. А поскольку деревья хорошо плодоносят только раз в два года, люди начали вырубать яблони, груши, вишни и сливы. Село, которое когда-то утопало в садах, скоро стало «лысым». С болью в сердце отец вырубил все наши деревья и кусты. Стало пусто и грустно.

Рядом с нами жила одна женщина, вдова. У нее была дочка Нина, моя ровесница. Мы с ней не очень дружили, потому что она была хитрая и часто меня обманывала. Наш отец помог вдове вырубить ее сад, но один куст красной смородины женщина попросила оставить. Пришло лето – а у нас ни сада, ни ягодки, ни яблочка. А у Нины на огороде – даже с улицы было видно! – закраснел ягодами куст смородины (мы называли ее поречкой). Я несколько дней подряд ходила на улицу, чтобы поглядеть через забор на этот куст. А он с каждым днем становился все краснее, все соблазнительнее. И вот, наконец, я решила сходить к Нине в гости. Как раз в тот день ее мама пошла в город на базар, так что время было самое подходящее. Пришла я к Нине, а она спрашивает:

– И чего это ты ко мне явилась, а не к своей Вале?

– Вспомнила, что ты меня сама приглашала прийти поиграть.

– А как же Валя? – подкалывает Нина.

– Подождет до завтра, – отвечаю я, а самой становится стыдно.

Поиграли мы немного во дворе, а я все исподтишка поглядываю на поречку.

– Покажи мне, что у вас на огороде растет, – хитрю я, чтобы подманить Нину поближе к кусту с ягодами.

– Пошли! – легко соглашается соседка, и мы с ней идем по узкой тропинке. Нина что-то рассказывает про огород, а я ее и не слышу, потому что уже ничего не могу ни видеть, ни слышать, – только куст, сплошь красный.

– …А тут вот – поречка! – мы останавливаемся, не доходя до куста, но я уже хорошо вижу спелые ягоды, которые густо-густо облепили ветки, а солнце в них переливается рубином, не дает мне покоя.

– Рвать ее нельзя, – словно угадывая мои мысли, предостерегает Нина.

– Почему?

– Потому что под этим кустом похоронен некрещеный ребенок.

– И что? – окончательно теряя надежду попробовать ягод, спрашиваю я.

– Мама сказала: если кто будет рвать и есть ягоды, он придет и задушит, – произносит Нина, тоже глотая слюнки.

И мы этому верили! Какие же мы были наивные, не то что современные дети, которые еще и говорить как следует не научились, а уже вовсю управляются с компьютерами.

А еще страшно хотелось яблок!

В нашем селе перед войной на том месте, где когда-то стояло господское имение, построили новую школу. Сохранился сад, который так и называли – панский. Там росли раскидистые старые яблони. И это когда на сельских подворьях не было вообще никаких фруктовых деревьев! Мы с нетерпением ожидали, пока там завяжутся яблоки, и тогда в панский сад сбегалась детвора со всего села – ну чисто монголо-татарское нашествие. Кто мог, забирался на яблони, а остальные сбивали яблоки с веток палками, обступив деревья со всех сторон. И какое же это было наслаждение, когда удавалось полакомиться зеленым, еще не спелым яблочком величиной с грецкий орех! Особенно везло тем, кому доставалась «фунтовка». Этот сорт был не таким кислым, как остальные, нам же он казался очень сладким и фантастически вкусным. А я еще и домой приносила по яблоку братьям и сестричкам, потому что помнила: я – самая старшая и должна о них заботиться.

В классе впереди меня сидела девочка Маняша. Ее отец не вернулся с войны, а кроме нее в семье было еще трое маленьких детей. Они очень бедствовали, и Маняша ходила в школу по очереди с сестрой, так как им нечего было надеть. Девочка частенько приходила на занятия перемазанная сажей. То рука у нее была грязная, то шея, а другой раз и на щеках была сажа. Один мальчишка из-за этого начал над ней насмехаться и дразнить. Дома я рассказала маме про Маняшу.

– А ты ее не дразнила? – поинтересовалась мама.

– Нет. А что?

– А то, что у бедной вдовы нечем топить, и, чтобы дети не замерзли, она их кладет спать в печь, – рассказала мне мать.

– Как это – в печь?

– А вот так, – вздохнула мать. – Протопит печь, но не так, как положено, а чуть-чуть, сколько дров найдется, вот она особого тепла и не дает. А одеяла у них нет, его уже давным-давно на хлеб выменяли. И на ночь мать кладет детей спать в еще теплую печь.

– Там же темно и страшно!

– Вот поэтому девочка и в саже. А что поделаешь? Лучше уж в саже, чем мерзнуть, – сказала мама и перекрестилась.

На следующий день в школе тот же самый мальчишка снова начал тыкать пальцем в Маняшу и насмехаться. Я не на шутку на него разозлилась. И хоть была не очень смелая, подбежала к нему сзади и треснула его ладонью по спине изо всех сил. Он не ожидал от меня такого и замер, разинув рот.

– Если ты еще хоть раз обидишь Маняшу… – закричала я, хоть и сама очень испугалась собственной смелости. – Я… Я… Я знаешь, что с тобой сделаю?!

– И что ж ты со мной сделаешь? – нагловато ухмыльнулся мальчишка.

Я поняла, что сейчас он меня отлупит, поэтому, уже ни о чем не думая, бросилась на него и вцепилась в его спесивую физиономию ногтями.

– Вот что! Вот! – завизжала я, царапая его щеки. – Вот что я с тобой сделаю!

– Отцепись от меня! – завопил он. – Припадочная!

Чувствуя себя победительницей, я подошла к Маняше и взяла ее за руку. Ее ладошка крепко сжала мою в знак благодарности, и на худеньком замурзанном личике появилась робкая улыбка. С того дня мы с нею подружились. А однажды Маняша сумела меня отблагодарить. Она принесла в школу настоящее большое и спелое яблоко! Не знаю, где она его раздобыла, но едва одноклассники заметили у нее в руках такую роскошь, как сразу же обступили кольцом и стали клянчить:

– Дай укусить!

– Ну хоть маленький кусочек!

– Оставь огрызочек! Ну, пожалуйста!

Так у нас было всегда, когда кто-нибудь приносил яблоко или грушу. Обычно «укусить» доставалось только закадычным друзьям. Я не стала просить, а только смотрела на это яблоко жадными голодными глазами. Маняша подошла ко мне, надкусила яблоко, а потом разломила его пополам.

– Бери! – сказала она, протягивая мне пол-яблока. – Это тебе!

– Так нечестно! Ты ей слишком много дала! – загудела толпа.

Я поблагодарила подругу и дала откусить Вале. То ли в самом деле это яблоко было таким вкусным, то ли мне показалось, но его непередаваемый вкус и аромат я запомнила на всю жизнь.

Летние месяцы сорок шестого и сорок седьмого года выдались страшно жаркими и засушливыми. Земля томилась от жажды, но дожди все не шли. Урожая не было, для нас наступили трудные времена. После Нового года в погребе было уже пусто. Ни картофелины, ни свеколки, а про хлеб нечего и говорить. Чтобы не умереть с голоду, взрослые брали мешок, кочергу и ночью шли в колхоз. Там в буртах, засыпанная землей и соломой, лежала картошка – единственное спасение. Многих мужчин ловили на этом и отправляли за решетку. Но люди шли туда снова и снова рисковали, потому что их дети уже пухли от голода.

Однажды поздно вечером мы услышали, что папа собирается в колхоз – воровать картошку. Женщины тихонько плакали, провожая его.

– Тихо! – сказал папа шепотом, – детей разбудите. А в случае чего, что б вам ни говорили, отвечайте одно: «не знаем, где он», и все.

– Господи!.. – опять послышались всхлипывания матери.

– У меня нет выбора, – это папа.

– А если поймают? – охнула Тетя.

– Не поймают, – бодрился папа. – На дворе такая метель, что хороший хозяин собаку за порог не выгонит. Сразу следы снегом занесет. А не пойман – не вор. Я и так долго ждал подходящего случая.

– Может, обойдемся как-нибудь? – зашептала мать.

– Как? Не могу я больше смотреть детям в голодные глаза. Надо их спасать.

– Если поймают, посадят обязательно… – начала было мать.

– Не каркай на дорожку, – остановил ее папа. – Думаю, все будет хорошо.

Отец, не зажигая света, оделся и ушел. А мы разве могли после этого спать?! Притихли, как мышата, и вслушиваемся. А за окном ветер воет, метель свистит, выпевает что-то жуткое и печальное. Взрослые тоже не спят: как и мы, лежат тихо, прислушиваются. Время тянется невыносимо. Мое воображение начинает рисовать самые ужасные картины, хочется плакать, но я не шевелюсь.

Наконец в сенях тихонько скрипнула дверь. Или это метель так подвывает? Потом и дверь в хату открылась, оттуда ворвался холод – я его почувствовала первой, потому что спала у самой двери на сундуке. Но все это чепуха! Главное – папа вернулся.

– Тихо! – говорит он. – Все вроде обошлось!

Быстро отряхивает с кожуха и валенок снег, ставит кочергу к печи и куда-то прячет в темноте заветный мешок. Я немного успокоилась, шепотом поблагодарила Бога за то, что папу не поймали, и уже собралась спать, как в дверь громко застучали.

– Открывай! Немедленно! – загремел чужой голос за дверью

– Господи! Что ж теперь будет?! – зашептала перепуганная мать.

– Спокойно, – сказал папа, вставая с кровати. – Вы ничего не знаете. Поняли?

От испуга сердце у меня в груди заколотилось так, что даже дышать стало трудно. Лежу и прислушиваюсь. Вот папа открывает чужим людям дверь, они врываются в хату, и младшие дети от испуга начинают плакать.

– Свет зажги! – приказывают чужие дядьки.

– А что случилось? – спрашивает отец, зажигая лампу.

– А то ты не знаешь?!

– Нет.

– И из хаты, хочешь сказать, никуда не выходил?

– Да нет же! Нет!

– А почему от буртов к твоему подворью следы?

– Быть того не может! Богом клянусь! – божится мой бедный отец.

Мужчина в заснеженном кожухе придирчиво осматривает папины валенки.

– Говоришь, из хаты не выходил?

– Да.

– А чего ж они в снегу?

– Не может быть! – стоит на своем отец.

– Брешешь ты! – орет человек в кожухе под плач перепуганных детей. – Они еще мокрые от талого снега.

– Так это я до ветру на двор выходил.

– До ветру, говоришь? Врешь, сучий потрох! К колхозному добру руку протянул? Вон – и на кочерге сырая земля! А ну, давай, обыщи хату, – приказывает он другому мужчине. – Найдем краденую картошку – долго еще своих щенят не увидишь!

Мать не выдерживает, закрывает ладонями лицо и начинает тихонько плакать. «Все, – думаю я, – сейчас найдут мешок и заберут нашего папу в тюрьму».

Начали они обыскивать, везде заглядывают, все перевернули, а найти не могут. А отец стоит посреди хаты, как с креста снятый. Сатанеют от злости непрошеные гости, хорошо понимают, что отец только что вернулся с колхозного поля, а мешок – как сквозь землю провалился. Все обыскали, аж взмокли, а картошку не нашли.

– Знаю, что ты крал, – говорит человек в кожухе. – Точно знаю!

– Вы же сами видите – нет у меня картошки, – говорит папа. – Если б была, так разве б вы ее не нашли? Ищите еще, если охота!

Снова начали чужие заглядывать по углам, но не могут найти мешок, и все!

– В следующий раз найду, уже не отвертишься! – со злобой бросил незваный гость и вышел из хаты, с силой грохнув дверью.

Все вздохнули с облегчением, перекрестились и поблагодарили Бога. И еще долго не разговаривали, сидели тихо-тихо и прислушивались: а вдруг вернутся? Или, может, под окнами подслушивают?

Первой в себя пришла Тетя. Взяла в руки лампу, заглянула в окна, задернула поплотнее занавески.

– Ты и правда вернулся с пустыми руками? – тихо спрашивает Тетя отца.

– Еще чего! Полмешка картошечки раздобыл! – почти шепотом отвечает отец.

– Куда ж ты ее приткнул? – удивляется мать. – Вон, в хате все перерыли! Во все щели заглядывали!

А папа усмехнулся и полез за печь. Там вверху были небольшие отдушины-печурки, где мы всегда сушили одежду, а внизу, скрытая за спинкой кровати, – печурка побольше. Вот туда папа и успел засунуть мешок. Все обыскали, а в нее заглянуть не догадались. Повеселели женщины, обрадовались дети. Еще бы! В ближайшие дни не будем голодными!

Картошку съели быстро, и в хате снова стало грустно – опять нечего есть. Некоторое время держались на картофельных очистках, но и они быстро кончились. Полезла мать в сундук и достала единственную теплую и красивую вещь – свой белый шерстяной платок.

– Не надо, – говорит отец. – Оставь себе.

– А дети? С голоду будут пухнуть? Сейчас детей надо спасать, а не о себе думать.

Сел отец на лавку, обхватил в отчаянии голову руками. А что поделаешь? Пошла Тетя в город и обменяла платок на ведро картошки.

А у меня начался авитаминоз, волосы на голове стали выпадать, и появилось три плешинки. Утром, перед школой, мать долго причесывала меня, стараясь заплести косички так, чтобы лысые места не были видны. А тут еще в школе сказали, что приехал фотограф, чтобы снять отличников учебы для Доски почета. Учительнице тоже пришлось долго меня причесывать, чтобы спрятать эти мои лысины. И хорошо, что на снимке не было видно моего платья. Оно все вылиняло, а ниже спины – здоровенная заплатка другого цвета.

В это время в школе варили суп из пшеницы и кормили им сирот и самых бедных. Я очень стеснялась его есть, поэтому учительница сама брала меня за руку и вела к столу. А в том супе – только вода и вареная пшеница.

Иногда меня приглашала к себе домой первая моя учительница – Надежда Ивановна. Какая же она была красивая! Волосы темные, длинная и толстая коса красиво уложена вокруг головы. Смотрю на нее с нескрываемым восхищением и думаю: «Все равно буду ходить в школу и хорошо учиться, чтобы стать такой, как Надежда Ивановна. И лысин у меня уже не будет, а вырастет такая же длинная и блестящая коса».

– Ну что, Маричка, – говорит учительница, а мне ужасно нравится, когда она так ко мне обращается. – Не передумала быть учительницей?

– Ну что вы! Никогда не передумаю! – отвечаю я.

Надежда Ивановна усадит меня за стол, а у меня глаза уже бегают по полкам. Сколько там книжек! Как в библиотеке. Накормит меня учительница, еще и книжку какую-нибудь интересную даст почитать. Только потом я поняла, что книжки были всего лишь предлогом для Надежды Ивановны, чтобы зазвать меня к себе и дать что-нибудь поесть, потому что просто так прийти к учительнице я стеснялась. Иногда, когда голод особенно донимал, я рвала цветы, которых всегда было полным-полно возле нашей хаты (хорошо, хоть цветы налогом не облагались!) и несла букет учительнице. Иногда она давала мне коржик или оладушек, а чаще угощала козьим молоком.

Когда Надежда Ивановна приехала в наше село, с собой она привезла небольшой чемоданчик с одеждой, большой – с книгами, а еще она привезла с собой… козу. Молодую учительницу поселили на втором этаже школы, а козу – в школьном сарае. Летом коза паслась в панском саду, а когда у нее появлялись козлята, Надежда Ивановна отдавала их нам на откорм. Все лето мы пасли и откармливали козлят и сушили сено на зиму. Когда козлята подрастали, одного мы отдавали учительнице, а второй оставался нам. И сколько же было радости, когда коза приводила не двоих, а троих деток!

Всю жизнь образ Надежды Ивановны оставался для меня образцом красоты и душевной доброты.

Другим моим соученикам было не легче. Некоторые дети ходили в школу совсем опухшие, а те, у кого не было сил, чтобы дойти до школы, лежали дома.

Едва дождались мы весны в тот год. Кое-где еще лежал снег, а люди уже тянулись с лопатами и сапками на поле, где в прошлом году выращивали картошку. Перекапывали землю и порой находили мелкие картошки. Они были мерзлые и почти всегда гнилые, но их все равно собирали. Такую картошку называли гнилушкой. Ее хорошо промывали, клали в печь и сушили. Потом снимали кожицу, толкли в ступе и пекли лепешки. Бывало, наедимся их, а через час-другой возвращаемся обратно.

Потом появилась лебеда, которую тоже можно есть. А там пошли щавель, белая акация, клевер. Ели все подряд, даже листья липы. Все казалось вкусным, потому что голод мучил постоянно.

Весной мать ходила работать на буртах. Там женщины перебирали картошку, им разрешалось печь ее и есть, но делать это можно было только во время работы. Мама сама не съест, а спрячет несколько картофелин за пазухой и несет домой. Достанет их, а те в саже, мы расхватаем – и ну наворачивать! Мать смотрит на нас, улыбается, а у самой на глазах слезы. А нам и непонятно почему: мы же едим, так почему мама плачет?

Кончилась жатва. Хлеб в поле уже был скошен, прошла подборка. На полях стало почти пусто, но и тогда не разрешали собирать колоски, которые кое-где оставались. Однако голод все равно гнал людей туда. В основном за колосками ходили дети, потому что детей могли только прогнать, а взрослых – и в тюрьму посадить.

Тетя сшила нам полотняные мешочки, повесили мы их на плечи и пошли за колосками. Сидим в лесу, высматриваем, не едет ли объездчик. Страшно, а идти надо. Наконец выскакиваем на поле, хватаем эти колоски трясущимися руками и все оглядываемся. Увидим человека вдали – и со всех ног в лес, чтобы спрятаться. Потом снова выходим, преодолевая страх. Наберем котомку и несем в лес, где стоит мешочек. Пересыплем колоски туда, и снова на поле. Ноги босые, сухая стерня впивается в подошвы, оставляя в них болезненные занозы, но приходится ходить снова и снова.

Однажды идем мы с Валей с поля. Очень устали, потому что отправились за колосками аж к соседнему селу. Жара стоит. Хочется и есть, и пить. Добрались мы до места, где в войну был немецкий аэродром. А там остались огромные ямы после того, как отступающие немецкие войска подрывали боеприпасы. Стоит в этих ямах желтая вода. Я зашла в нее по колено.

– Какая водичка теплая, – говорю подружке.

– Так давай искупаемся, – предлагает она.

Мы осмотрелись – вокруг ни души.

Напились из этой ямы, поскидывали одежонку и полезли купаться. Только и радости, что вода теплая! Пришли домой, я рассказала матери, где мы купались. А она нас выругала, потому что уже бывали случаи, когда дети подрывались на минах и снарядах, которые остались в земле после войны.

Но однажды объездчик нас все-таки догнал. Мы так увлеклись, собирая колоски, что не заметили его. А он был на коне, с кнутом в руках. Мы поздно спохватились и с криком понеслись в лес. Почти у самого леса он налетел на нас с грязной руганью – и кнутом по спинам, кнутом! Домой мы пришли в слезах. Одежда на спине присохла к кровоточащим рубцам. Обмыла нас мать, уложила рядком на лавку и обработала раны чистотелом, чтобы могли снова идти за колосками.

Собранные колоски толкли в ступе железным толкачом, который называли ломом. Потом ость и полову отвеивали на ветру над деревянным корытом, и уже после этого мололи зерно и пекли хлеб.

Сколько же в тот год у нас, детей, было работы! Надо и цвет акации собирать, и груши-дички из лесу носить и сушить, и колоски собирать. А я еще ходила в лесничество – собирать сосновые шишки, и на поле – обдирать пух с кок-сагыза. А какая радость была, когда нам сказали, что зернышки желтой акации будут принимать за деньги! Наберем мешок стручков, потом дома высушим, вылущим, и – бегом сдавать.

Осенью мне за хорошую учебу на торжественной линейке в школе подарили настоящие чулки. Радости – и не описать! На Октябрьские праздники мне вручили в колхозе грамоту ЦК комсомола. Мы ее дома повесили в рамочке на стене.

А зимой опять стало нечего есть. Пошли слухи, что люди ездят на Западную Украину и меняют там вещи на зерно.

– Поеду и я на запад, – сказал однажды отец, – потому что не выживут дети.

– О Господи!.. – всхлипнула мать.

– Зачем ехать в такую даль? – вмешалась Тетя. – Пойду в город, может, там удастся что-нибудь выменять.

Ходила она пешком в город целую неделю подряд, носила на базар вещи, мерзла с ними целыми днями. Мы ждали ее с нетерпением и надеждой, но всякий раз она возвращалась, отводя глаза и с пустыми руками. Должно быть, у людей уже не было ни зерна, ни муки. Достала мать из сундука то платье, что папа с войны привез ей в подарок.

– Забирай, – говорит папе. – Оно почти новое. Я всего несколько раз в церковь надела, и все.

Тетя достала свой платок, мамина сестра – свой. Поехал отец с этими вещами на запад, а мы стали его ждать. И дождались! Привез он тогда полмешка зерна. Какое же это было счастье!

В советские времена колхозники имели право на приусадебный участок площадью в три десятых гектара независимо от количества членов семьи, а служащим полагалось по 25 соток. После войны в нашей семье было девять человек. И на нашей делянке были грядки с овощами, росли картошка и рожь. Колосья ржи жали серпами, потом молотили цепами, а после зерно мололи на самодельной мельнице. Хлеба на девять ртов всегда не хватало, поэтому в тесто добавляли тертую картошку. От этой добавки хлеба становилось больше, но он не поднимался и был не мягкий, а твердый, как кирпич, и имел неприятный привкус.

Возле нашей хаты было только двадцать пять соток, поэтому нам дали еще клочок огорода за селом. От нашей улицы проулок вел на поле, где и был этот огород. Мы его называли «У акаций», потому что вдоль дороги росли кусты белой акации. Уже с пяти лет я ходила туда одна – полоть картошку. И всегда мне было там жутковато. Однажды я слышала, как Тетя рассказывала, что на месте нашего огорода стояла усадьба деда Грицка. Жил он уединенно и тихо. Но однажды молния ударила в его хату, и она сгорела вместе с хозяином. А на том месте, где на нашем огороде ямка, был дедов погреб. Я слушала этот рассказ вполуха, но с тех пор, когда приходила на огород, обходила эту ямку стороной. Боязно: а ну как провалишься в погреб, а там обгорелый дед Грицко лежит.

Однажды я и в самом деле не на шутку перепугалась. Иду себе проулком на огород, песенку напеваю, и вдруг вижу – стоит посреди дороги петух… без головы! Я так испугалась, что завизжала и со всех ног кинулась домой.

– Там!.. Там!.. – запыхавшаяся и перепуганная, тычу куда-то пальцем, а сама не могу и слова вымолвить.

– Что случилось? – бросилась ко мне Тетя.

– Там…

– Тебя кто-то обидел?

– Нет.

– Да что ж случилось? Говори, Марийка! – Тетя побрызгала мне в лицо холодной водой.

– Там петух без головы! – выпалила я на одном дыхании.

– С отрубленной головой? – допытывается Тетя.

– Нет! Там, на дороге, стоит петух, а у него головы нету-у-у!

– Быть того не может! – усмехнулась Тетя, поняв, что ничего страшного не случилось. – Детка моя, тебе почудилось. Успокойся и иди на огород, а то скоро жара начнется.

– Не пойду! – сказала я. – Боюсь безголового петуха.

Пришлось Тете меня провожать. Подходим к тому месту, а там стоит петух… и уже с головой!

– Вот видишь, – засмеялась Тетя, – есть у него голова, а ты что говорила?

– Ты мне не веришь, а у него правда не было головы – я своими глазами видела!

Только позже я заметила во дворе, как куры иногда прячут головы под крыло и подолгу стоят на одном месте. Да так, что и в самом деле кажется, будто голов у них нету. Но разве я, девчушка, могла знать про такую куриную хитрость? И вообще, в селе в то время не было даже радио, не то что телевизоров. Газет люди не выписывали, потому что в большинстве были малограмотными или совсем неграмотными. А мы, дети, верили всему, что слышали.

Я училась в первом классе, у нас шел урок письма. Я что-то старательно выводила в тетрадке, когда сквозь открытые окна в класс ворвались звуки музыки. Все ученики замерли, вслушиваясь в эти удивительные звуки.

– Это играет духовой оркестр, – пояснила нам Надежда Ивановна.

А уже через минуту нам сообщили, что этот день, двадцать первое сентября тысяча девятьсот сорок четвертого года, теперь будет считаться днем освобождения нашего села от захватчиков, и всех учеников отпустили на праздник. Мы побежали к сельскому клубу, построенному перед самой войной. Там был большой балкон, на котором расположился оркестр. Мы стояли, как завороженные, потому что никогда не слышали ничего подобного, даже не видели таких инструментов. На звуки оркестра начали подтягиваться люди со всех концов села. Потом был митинг, после него выступали самодеятельные актеры из города. Я никогда не забуду этот праздник – первый день нашей победы. Сколько же было радости в глазах людей! Радости и печали, потому что война еще продолжалась, все мужчины были на фронте, и женщины не знали, вернутся они домой или нет.

Что такое смерть, мы знали не понаслышке, потому что столкнулись с ней в самом раннем возрасте.

В голодном сорок шестом в нашем селе появились двое нездешних мальчишек – восьми и десяти лет. За плечами у них были котомки с какой-то поклажей. Дети ходили по селу и выменивали домашние вещи на еду. Однажды под вечер они постучались в нашу хату и поздоровались по-русски. Мама впустила их.

– Садитесь, родненькие, – предложила мама. – Отдохните.

– Спасибо, – ответили те в один голос и пристроились на скамеечке. Сели, а глаза – на стол, где стояли пустые глиняные миски.

– Кто вы? Откуда будете? – спросила мама.

– Я – Коля, – сказал младший. – А это мой брат Вася. Мы из Москвы.

– Как же так? Из самой Москвы? – удивилась мать.

– Да. Мы жили с папой и мамой. Отца убили на войне, а мама померла, – рассказал Вася. – Родственников у нас нет, и чтобы не умереть с голоду, мы собрали папины и мамины вещи и пошли по селам менять их на еду.

– И так далеко зашли! – вздохнула мать.

– Потому что не везде еды достанешь, – по-взрослому сказал Коля. – Людям самим не хватает. Голод.

– И там, в Москве, тоже голодно?

– А как нам там прокормиться? В детдом мы не хотим, вот и бродим по селам. Везде люди бедствуют.

– Так оно и есть. А где ж вы ночуете?

– Где придется. Иногда люди пускают переночевать, а когда и в лесу.

– А потом? Что ж вы будете делать, когда на дворе похолодает? – допытывается мама.

– Домой вернемся, – серьезно отвечает старший из братьев. – Дорогу домой я найду.

– А как?

– Добрые люди подскажут. Тетенька, а вам не нужна теплая кофта? Она почти новая! – Вася мигом сбросил свою котомку с плеч.

– Нет, детка, – вздохнула мать. – Нам нужны харчи.

– Тогда мы дальше пойдем, – то ли сказал, то ли спросил Вася.

– Подождите. Ночь на пороге. Куда вы пойдете? Поужинаете с нами, отдохнете, а завтра пойдете, – сказала мама.

Мы потеснились за столом. На ужин у нас было по вареной картофелине без хлеба на каждого и узвар из груш-дичек, которые мы насобирали в лесу. А чтоб он был слаще, Тетя натерла сахарной свеклы и отварила ее в воде. Получился так называемый сироп, а отваренную и отжатую свеклу оставили на завтрак. Мальчишки мигом проглотили свои картофелины, запили компотом, поблагодарили и повеселели. Чем-то они были похожи на нашего Степочку: такие же хорошенькие и белокурые. Наверно, поэтому они сразу же с ним подружились. Когда старшие управились с хозяйством и вернулись в хату, все трое спали на полу обнявшись.

Утром братья позавтракали с нами свеклой, попили водички и ушли. А примерно через час за селом грохнул взрыв. Встревоженные люди побежали за околицу. Там, на обочине дороги, под старой липой, они нашли изуродованные тела обоих братьев. Скорее всего, те присели отдохнуть под деревом и наткнулись на старую мину.

Хоронили мальчишек всем селом. Рядом с могилой моей бабуси Одарки сельчане выкопали могилу и похоронили обоих в одном гробу. Никто не знал их фамилии, поэтому поставили деревянный крест, на котором кто-то из мужчин вырезал только имена. Мы, дети, отчаянно плакали: до того было их жаль. А по дороге домой моя мама расплакалась еще сильнее.

– Ну, хватит уже тебе, будет, – начала утешать ее Тетя. – Что теперь поделаешь? Смерть не выбирает, старый ты, молодой или совсем дитя. Видно, такая судьба…

– Так-то оно так, – всхлипнула мать. – Но если б я знала, что у этих детей вчера был последний ужин в жизни, я б не ела свою картофелину, а отдала им. Пусть хоть перед смертью поели бы по-людски.

– Да разве наелись бы они твоей несчастной картофелиной? – вздохнула Тетя. – Все мы голодные, и дети голодные, и не знаем, наступят ли времена полегче, или так и помрем с голоду…

А через несколько дней в селе произошел еще один трагический случай.

Был теплый летний день, и я пошла к речке – выстирать кухонное полотенце и освежиться. Стою на кладке, полотенце намочила в воде и вдруг заметила большую рыбину. Я так и замерла! «Сейчас она подплывет поближе, – прикидываю. – Я ее ка-ак шлепну мокрым полотенцем по голове, а потом подхвачу обеими руками и принесу домой на ужин. Вот все обрадуются! Будут меня хвалить, а себе я возьму самый лучший кусочек».

Я так размечталась, что даже слюнки потекли! А проклятая рыбина, словно угадав мои мысли, начала меня дразнить. Подплывет поближе, посмотрит на меня, а потом – хлясть хвостом – и исчезнет. Потом снова выплывет и следит за мной. А тут откуда ни возьмись появилась старшая Маняшина сестра Христинка. Бежит по берегу, веселая, подпрыгивает, а вместе с ней скачут по плечам ее черные косички.

– Идем на «песочки», – позвала меня Христинка, – искупаемся.

– Тихо! – зашипела я, но уже было поздно. Рыбина исчезла.

– Почему тихо? – Христинка подошла поближе.

– Хотела рыбу поймать, а ты ее спугнула, – ответила я сердито.

– Глупенькая! – засмеялась девочка. – Руками рыбу ни за что не поймать! Так идешь со мной?

– Нет, – отрезала я, хотя до этого собиралась искупаться, а здесь в заводи было глубоко и к тому же топкое дно. Обычно мы ходили купаться на «песочки», берег там был чистый, песчаный, а дно – твердое и гладкое.

Христинка помахала на прощание и побежала дальше.

А вскоре раздался взрыв. С кладки мне было видно, как высоко вверх взлетел столб воды. Люди в селе повыскакивали из хат и кинулись туда, где громыхнуло. Побежала и я. А когда прибежала, то увидела толпу. Женщины голосили, а один мужчина сидел на песке. Я подошла поближе – и вскрикнула от ужаса. На берегу лежала мертвая Христинка. Все ее тело было в крови, а одной ноги не было вообще.

– На мину ребенок наступил, вот и подорвался, – сказал мужчина. – Это ж надо, какое горе! Тут и моя детвора купалась, а оно, видишь, как вышло…

– Надо ногу найти и сообщить матери, – сказала какая-то женщина.

Кто-то побежал к матери Христинки, а мужчина начал искать в воде оторванную ногу. Пришла Тетя и за руку потащила меня домой.

– Там полотенце, – сказала я, указывая на кладку.

– Ну так сбегай, забери.

– Не пойду, – захлюпала я. – Боюсь!

– Чего ты боишься?

– А если там нога будет плавать?

Христинку так и похоронили без ноги, а я еще долго боялась купаться в речке. Все присматривалась, нет ли там ноги погибшей девочки…

Мой девятый класс был богат событиями. Сначала Тетя силком потащила меня в церковь.

– Не пойду! – плакала я по дороге. – Я же комсомолка!

– А когда папа был на войне, ты кому молилась, чтобы помог?

– Богу, но я же тогда была совсем маленькая и глупая!

– А Боженька помог ему и из плена бежать, и из окружения выйти, и домой вернуться. А ты подумала, что могло бы случиться, если б ты тогда пошла с Христинкой купаться? Бог тебе жизнь сохранил!

– Все равно не пойду! – сказала я и остановилась у самого порога церкви.

– Доченька! – Тетя всегда так обращалась ко мне. – Вот послушай. Ты уже почти взрослая, скоро школу окончишь, в институт поступишь. Тогда точно не сможешь пойти в церковь, потому что если узнают, то выгонят. А тебе надо сходить – исповедоваться и причаститься. И попросить Бога, чтоб дал тебе другую долю, не такую, как у нас, а лучше. Идем, пока есть такая возможность.

Я согласилась. И пошла, и сделала все так, как велела Тетя. И долго не раздумывала, о чем просить Всевышнего: попросила, чтобы дал мне возможность стать учительницей. Это было мое самое большое желание.

Помню траурную линейку в школе, когда умер Сталин. Тогда все плакали по нему, как по родному отцу. Я тоже плакала. И слезы мои были искренними.

А зимой заболел наш любимец Степочка – сын Тети. Занемог, ослабел, начал худеть и плохо есть.

– Что у тебя болит, ангелочек мой? – допытывалась встревоженная Тетя.

– Ничего, – отвечал он и прикрывал свои голубые глазки.

Потом он начал говорить, что у него болит головка. Пришла фельдшерица, начала давать Степочке какие-то пилюли и каждый день делала ему уколы. Но ребенок таял на глазах, как восковая свечка.

– Сделайте хоть что-нибудь, – умоляла фельдшерицу Тетя, – лишь бы он выздоровел!

– Я и так делаю, что могу, – ответила та. – Но ребенок очень тяжело болен.

– Что у него?

– Менингит.

Тетя открыла сундук и достала единственную новую вещь, которая у нее была – отрез на платье.

– Вот, возьмите, – проговорила она, протягивая отрез. – От чистого сердца.

Мы все подходили к Степочке по очереди, гладили его русые волосики, пытались хоть как-то утешить. Но вскоре он совсем перестал есть и стал худеньким-худеньким, только синие глазки светятся. Ему продолжали делать уколы, но страшная головная боль не проходила. Однажды, когда я вернулась из школы, он попросил меня перенести его на теплую лежанку.

– Мне очень холодно, – тихонько сказал он.

Я взяла его на руки, а он уже стал легонький, как перышко. Положила на лежанку, укрыла кожухом.

– Так лучше? – спрашиваю.

– Да, – отвечает еле слышно. – Но все равно знобит…

А вечером, когда все были дома, наш Степочка тихонько умер. Тетя кричала, рвала на себе волосы, билась о землю.

– Это за мои грехи! – голосила она, не помня себя.

– Да какие там у тебя грехи?! – пыталась унять ее мама. – Мы все не безгрешные.

– Нет! Нет! Это Бог меня покарал за то, что хотела дитя в своем лоне убить! Прости меня, мой ангелочек! Прости, деточка! – убивалась бедная наша Тетя.

На следующий день пришли одноклассники Степочки, принесли венок от школы. Похоронили мы его, насилу оттащили Тетю от могилы – она хотела броситься туда вслед за гробом. С того времени Тетя стала тихой и печальной. Лучше бы тужила или плакала, чем сидеть молча целыми днями. Смотрит куда-то мимо людей, думает о своем – и ни звука. Позовем за стол – не идет. Сидит, будто не слышит ничего. Мать вечером с ложки вольет ей в рот что-нибудь, Тетя молча проглотит и снова сидит. Мы и плакали, и уговаривали ее – не слышит она нас.

А через несколько дней Тетя словно проснулась. Пришла в себя, подхватилась, куда-то побежала. Мы за ней. А она упала на колени перед образами и прощения у Бога просит. Да так проникновенно, что мы не удержались и расплакались. С тех пор только это и делала: то сидит на лавке в безмолвии, то падает на колени перед иконами. Есть отказалась наотрез. За день матери удавалось влить ей в рот лишь несколько капель воды. Тетя начала сохнуть, как Степочка. Позвали фельдшерицу. Та осмотрела Тетю и сказала, что тело у нее не больное – хворает душа.

– Будьте с ней ласковы и внимательны, – посоветовала она.

Да разве ж мы не старались? Придем, обсядем ее со всех сторон: и разговариваем, и плачем, но она нас не слышит – и все. Я уже и книжку «Серая Шейка» из библиотеки принесла. Сижу, читаю вслух, поглядываю на Тетю. Хоть бы одна черточка в лице дрогнула!

На сороковины Тетя пошла с нами на кладбище. Увидела могилку сына, все вспомнила. Упала на нее, снова прощения просит. Попрощалась со Степочкой и покорно поплелась за нами. Идет смиренная, тихая, только пошатывается, потому что столько дней ничего не ела. Пришла домой, легла на деревянную лавку, руки на груди сложила. Вроде бы успокоилась, думаем. Мать взяла дерюжку, подошла к Тете, чтобы укрыть, и вдруг тихо говорит:

– Нет у вас больше Тети, деточки. Померла она. От тоски по дитю своему померла…

Жизнь стала полегче только в начале пятидесятых годов. В то время мы уже не голодали, хотя и роскоши не знали. Я уже не ходила в одном-единственном латаном-перелатаном и перешитом платье, а имела два ситцевых платьица. Каждое лето я работала со взрослыми в колхозе. Маняша вообще пошла работать после четвертого класса. Ей приходилось выполнять нормы наравне со старшими, несмотря на ее совсем еще детский возраст. Она с нетерпением ждала лета, когда мы с Валей тоже пойдем на работу в колхоз, и все летние месяцы мы будем втроем.

И в то лето, когда я закончила девятый класс, мы опять были вместе. Обычно мы работали в поле на уборке ржи. Мужчины скашивали рожь, а мы, девчонки, вместе с женщинами вязали снопы, складывали в полукопны по тридцать штук, а потом их свозили на подводах в большую скирду, рядом с которой гудела молотилка.

Лучшим временем был перерыв на обед, когда мы наспех что-то жевали, запивали еду водой из деревянной бочки и бежали к лошадям. Больше других мы любили кобылу Ласку. Она пережила тяжкие послевоенные годы, вспахала не одну сотню гектаров земли, спасая людей от голодной смерти. Ласка уже была старушкой, но еще трудилась. Бежим к ней наперегонки, а она уже радуется: знает, что дадим кусочек сахара. А потом мы втроем, я, Валя и Маняша, садимся верхом и едем к речке поить Ласку. Шутим, дурачимся, распеваем и заливаемся смехом. Ласка сразу идет пить воду, а мы, прямо в платьях, с криками носимся по мелководью, а потом плывем к противоположному берегу. Вода родной речки приятно щекочет тело, снимает усталость, возвращает силы. На другом берегу падаем на зеленую мураву, но только на минутку. Вскакиваем, чтобы нарвать ромашек, наплести веночков и принарядиться. Пока Ласка щиплет траву, плывем обратно. Обмоем ее впалые бока (пусть и она освежится!) – и снова на поле.

Так было чуть ли не каждый день. А как-то в августе мы вернулись с обеденного перерыва, и Петрусь начал над нами подтрунивать:

– Храбрые на Ласке кататься? Ну да, она добрая, ласковая, с ней и малый ребенок справится. А на Зоне не побоитесь?

Не знаю, кто дал такую кличку этой вороной кобыле, но она ей подходила. Зона была молодая, норовистая и подпускала к себе не каждого.

– Если ты такой смелый, сам на ней и катайся, – ответила я Петрусю.

– А я и катаюсь! А вот вы – трусихи!

– Это мы трусихи? – Маняша вызывающе подбоченилась. – Мы такие же, как и вы, парни. У нас равенство! Или не знал?

– Ну если равенство, так и садись верхом!

– И сяду! – Маняша гордо вскинула голову.

– Не слушай этого дурака, – тихо говорю я подруге. – Ты же знаешь, что эта кобыла еще и наполовину не объезжена.

– Я ему сейчас докажу, что девчата ничем не хуже парней! – во весь голос отвечает Маняша.

Не успела я и глазом моргнуть, как она лихо вскочила верхом на Зону. И в то же мгновение Петрусь хлестнул кобылу лозиной по крупу. Зона дико заржала, поднялась на дыбы, кинула задом, а Маняша перелетела через голову кобылы и упала, сильно ударившись.

– Сумасшедший! – завопили мы с Валей в один голос и бросились к подруге.

Подбежали к ней, спрашиваем:

– Как ты?

– Ничего вроде, – морщась от боли, отвечает Маняша. – Копчиком сильно ударилась…

– Ну что, накаталась? – хохочет Петрусь.

– Вот я тебе… – Маняша показала ему кулак.

– Что ты мне? Мамке пожалуешься?

– И пожалуюсь! – отрезала Маняша поднимаясь.

Наверное, они еще долго ссорились бы, как вдруг в селе ударили в колокол. Все бросили работу и повернулись в ту сторону. В небо поднимался столб черного дыма.

– Пожар! Кто-то горит!

Все, кто был на поле, побежали в село. И мы втроем тоже. Колоколом у нас всегда оповещали про пожар. Когда примчались на улицу, где горела хата, там уже было полно народу, люди ведрами таскали воду из колодца.

– Наша, наша хата! – отчаянно вскрикнула Маняша.

В самом деле: горело их жилье. Словно обезумев, Маняша заметалась в толпе. Заметила обоих своих младших братьев, но матери нигде не было видно.

– Где мама?! – расспрашивала она всех подряд, но женщину никто не видел, хотя она должна была оставаться дома, потому что только вчера вернулась из больницы, где лечила сердце. Когда пожар потушили, на пепелище нашли обгоревший труп. Скорее всего, маме Маняши стало плохо, когда она возилась у печи. Так она и умерла – с кочергой в руках.

Маняша сначала плакала, а потом замерла, словно окаменела.

– Теперь я уже никогда не смогу пожаловаться маме… – вдруг тихо сказала она, вытирая глаза платком.

После похорон вдовы возник вопрос: как быть с детьми? Жилья у них больше нет, родственников в селе тоже. Соседка вспомнила, что у нее где-то записан адрес двоюродной сестры их отца. Когда-то давно, еще до войны, она с мужем-военным приезжала в село погостить. Мать у Маняши была неграмотной, поэтому «генеральша», как ее сразу окрестили в селе, на всякий случай оставила свой адрес соседке. Женщина сразу же отбила на почте телеграмму в Москву, а на следующий день пришел ответ: «Ждите, скоро приеду».

И правда, через несколько дней приехала «генеральша». Чуть ли не все село бегало посмотреть на ее шелковое платье в красных цветах, стянутое на талии красным лаковым пояском. А обута она была в красные лакированные туфли с черной пряжкой и на высоких каблуках. Вид у нее был высокомерный, крашеные волосы все время падали на лоб и прикрывали густо накрашенные ресницы. А мне запомнился запах ее духов. От этой женщины пахло чем-то незнакомым и очень приятным.

Я была рядом с Маняшей, когда эта женщина, мельком взглянув на мою подругу, проговорила:

– Я приняла решение… – Бедная Маняша от напряжения больно стиснула мою руку. – Я забираю тебя в свою семью.

– Слава Богу! – вырвалось у соседки, стоявшей тут же.

– Будешь смотреть за моими детьми, – продолжала «генеральша». – У меня двое мальчиков, а няньке со стороны нужно платить. Ты будешь жить у нас, мы будем тебя кормить и одевать. Согласна?

– А братья? – дрожащим голосом спросила Маняша.

– Ну я же не солнце, чтобы всех согреть, – отрезала женщина. – И не такие уж они маленькие, чтоб не выжить в детском доме.

Маняша безутешно расплакалась, а вслед за нею жалобно заревели братья. Но что поделаешь? На следующий день Маняша выглядела бледной, как мел, ее глаза покраснели от слез, в них стоял страх перед неведомым будущим. Чтобы лишний раз не мучить младших, которые спали у соседки, Маняша поцеловала их, сонных, и на цыпочках вышла из хаты.

Я пошла проводить ее до автобусной остановки. Шли мы молча. Впереди – «генеральша», за ней – Маняша с обреченным видом, рядом с ней – я, а за нами тянулись соседи. Когда подошел автобус, Маняша не выдержала: припала к моему плечу, и мы обе расплакались.

– Не плачь, – сказала я. – Нельзя дорогу слезами поливать.

– Мне страшно, – прошептала подруга. И столько в ее словах было боли и отчаяния, что у меня заныло в груди.

– Все будет хорошо, – сказала я. – Ты будешь мне писать, а когда станем взрослыми, обязательно встретимся. Ладно?

– Ладно, – ответила Маняша и улыбнулась сквозь слезы. – А ты не будешь смеяться над моими ошибками? Ведь я всего четыре года проучилась.

– Да ты что, глупенькая?! Я буду рада любой весточке от тебя. Я никогда, слышишь, никогда тебя не забуду. И то яблоко, которым ты меня угостила, буду помнить всю жизнь! – поклялась я Маняше.

– Пора! – скомандовала «генеральша», когда автобус остановился рядом, обдав нас пылью.

Соседки молча смотрели на женщину.

– И не смотрите на меня так, – сказала «генеральша». – С голоду Маняша не помрет, это я вам обещаю.

Женщина подхватила чемодан, пропустила девушку вперед, а потом обернулась и уже из салона автобуса крикнула: «И я не генеральша, а всего лишь майорша, к вашему сведению».

Соседки ничего на это не ответили.

Братьев Маняши забрали в интернат, а от нее самой я не получила ни единого письма и так никогда и не узнала о ее дальнейшей судьбе. Но свое слово я сдержала. Я всю жизнь помнила ее замурзанное печной сажей личико, и нашу дружбу, и то яблоко…

Тем же летом отец достроил новую хату, и мы справили входины. По сравнению с нашей старой покосившейся хатенкой она казалась нам большой, просторной и светлой. Новенькие половицы приятно поскрипывали под ногами, словно напевали. Везде пахло краской и свежим деревом. Не успели мы нарадоваться на новое жилье, как сестра матери объявила:

– Я съезжаю от вас.

– Когда? Почему? И куда ты собралась? – посыпались мамины вопросы.

– К Горпине, которая живет в конце села, приехала дочка из Донбасса…

– Это та, что перед войной вышла замуж за шахтера и уехала?

– Она самая. Я поговорила с этой женщиной, и она мне рассказала, что живет в небольшом шахтерском городке. Хорошо там! И квартиры со всеми удобствами дают.

– Кто ж тебе ее даст? – вмешался в разговор отец. – Думаешь, тебя там ждут хоромы с водопроводом и уборной? Жили в тесноте и в бедности, а теперь и хата есть, и не голодаем. Чего тебе здесь не хватает?

– Хочу другой жизни для дочки. Я, конечно, всем вам благодарна, что приняли меня с ребенком, как самых родных и близких, но теперь не те времена. Не хочу, чтобы мое дите на всю жизнь осталось работать в колхозе и жить в селе.

– Смотри ты, какая! – хмыкнул отец. – Городской захотела сделаться! Руки пачкать надоело? Или навоз по-другому запах?

– И ничего подобного. Придется мне пачкать не только руки, но все, что угодно, – сказала она. – Потому что работать я буду в шахте.

– В шахте?! – вырвалось у меня. – Быть этого не может! В нашей социалистической стране женский труд под землей давным-давно запрещен!

– Это вас в школе так учат, – сказала мамина сестра. – Но сейчас не хватает мужских рук, вот и мои, женские, пригодятся.

– Это невозможно! – горячо возразила я.

– Возможно или нет, а там работают женщины-шахтеры. Так мне сказали. И им дают жилье. Поэтому я собираю вещи и еду.

– Когда? – спросила мама.

– Завтра.

– Как? Так быстро? А Наталья?

– Я еду с дочкой.

– О Господи! – у мамы слезы покатились из глаз. – Как же так? Не зная куда, не зная как? А если тебя не возьмут на работу?

– Несколько дней я смогу пожить у знакомой женщины, потом устроюсь, мне дадут комнату в общежитии, а потом и собственную изолированную квартиру…

– Красивая сказочка, – вздохнул отец. – Всегда хорошо там, где нас нет. Может, ты хотя бы Наталью оставишь у нас, пока сама не устроишься?

– Нет! – закричала Наталья. – Я с мамой!

На следующий день мы провожали их всей семьей. Сестра матери поклонилась родному подворью – словно чувствовала, что больше никогда сюда не вернется.

А в новой хате теперь остались только мать с отцом и нас трое. Да и мне предстояло прожить под отцовским кровом всего только год. Потом я окончу школу и поеду учиться…

Сейчас нас называют детьми войны. Как-то это неправильно. Война умывается человеческими слезами, питается телами тысяч погибших, запивая их людской кровью, шествует по костям и рушит не только города и села, но и души. Она жестокая, она – убийца, она – разлучница, она отняла, украла и беспощадно сожрала наше детство. У войны не может быть детей, но нас почему-то называют детьми войны…

Часть вторая

Из моего дневника

Не упыри

… августа 1954 г

Одну из толстых общих тетрадей, купленных для учебы, я оставила для дневника. Подписала я ее «Тетрадь номер один» – ведь впереди такая долгая жизнь! Сколько же я испишу таких тетрадей? Одну? Две? Нет, их будет гораздо больше, потому что впереди столько интересного!

Сейчас попробую угадать, что меня ждет. Сначала я поступлю в педагогический, закончу его и пойду работать учителем. Нам, молодому поколению, придется много сделать, чтобы наша страна стала еще лучше. И я буду работать на благо страны там, где буду нужна. Когда-нибудь я встречу парня, за которого выйду замуж, и у нас будет… О чем я думаю?! Стыд да и только! Надо думать об экзаменах, а они уже на носу! И вообще, зачем гадать? Впереди прекрасная, долгая жизнь! И у меня чудесные мечты!..

… августа 1954 г

Хорошо Петрусю! Он на год старше и меня, и Вали и уже целый год учится в институте. А мы трясемся на каждом экзамене, как кролики, боимся не сдать. Но Валя как-то проще смотрит на все это.

– Не поступлю в этом году – приеду в следующем! – смеется она.

– А мне надо только сейчас! – упрямо возражаю я ей.

– И что изменится за год? Еще вся жизнь впереди! Конечно, мне тоже хочется сказать о себе: «Я – студентка!» Но, если не получится, плакать не стану.

– А я стану, – говорю я. – Если бы ты знала, как мои родители мечтают, чтобы я поступила в пединститут и стала учительницей. Я не могу, морального права не имею их подвести.

– А если не выйдет? Что тогда?

– Должно выйти! – твердо говорю я. – К тому же я и сама с первого класса мечтала стать учительницей.

– Как наша Надежда Ивановна?

– Да. А теперь не мешай мне зубрить, иначе точно экзамены не сдам.

Мы с Валей обе подали заявления в пединститут. Для меня, для моих родителей это было очень важно. Измученные тяжелой работой, неграмотные, они хотели для меня, старшей дочери, другой жизни, другой судьбы. Поэтому и не забрали меня из школы после четвертого класса, не послали работать в колхоз. Они сделали все, чтобы я окончила школу и стала «интеллигенцией», чтобы не ломала спину за трудодни, а ходила на работу в новеньких туфельках, в чистой одежде. Поэтому я даже в мыслях не могу представить, что будет, если я провалюсь. Нет, я должна, должна поступить в институт. Причем в этом году, сейчас, а не когда-нибудь потом.

… августа 1954 г

Не могу поверить в свое счастье! Сегодня я нашла свою фамилию в списках тех, кто принят на первый курс! Сначала я не поверила, хоть и была почти уверена, что меня зачислят. Даже протерла глаза и прочитала свою фамилию еще раз, чтобы окончательно удостовериться. Сердце бешено стучит в груди, словно рвется наружу, а мне хочется и смеяться, и плакать от счастья. Ну разве это не настоящее счастье? Об этом дне я мечтала десять лет! Десять лет я настойчиво, терпеливо и упорно шла к своей цели. Осуществилось! Сбылось! Теперь я – настоящая студентка! Я буду жить в городе, посещать лекции уважаемых преподавателей. И каждый день будет приближать меня к исполнению еще одной заветной мечты – стать учительницей.

Валя тоже поступила. Теперь нам предстоит провести вместе еще пять лет.

Как же хорошо на душе! Она радуется, поет, готова обнять весь мир, этот прекрасный мир, мое счастливое будущее и все-все-все! Валя решила дождаться вечернего поезда, чтобы ехать домой. А я не могу так долго терпеть. Выйду за город, сниму туфли и побегу босиком. Что для меня сейчас какие-то пятнадцать километров?! Я их не пройду, а пролечу, чтобы скорее принести родителям радостную весть… Жаль, что Тетя не дожила до этого дня. Она бы тоже радовалась вместе со мной.

… сентября 1954 г

Сегодня мы с Валей нашли дом, где можно снять комнату. Адрес нам раздобыл Петрусь.

– Там хорошая хозяйка, – сказал он. – Добрая. И ругаться не будет, потому что у нее всегда снимают студентки.

– А если мы ей не понравимся? – заколебалась я.

– Чтоб мы с тобой и не понравились? – рассмеялась Валя. – Такие девушки на дороге не валяются. Правда, Петь?

– Конечно! – ответил тот и посмотрел на меня как-то по-другому, совсем не так, как обычно.

Взгляд этот был полон нежности и удивления. Я вдруг растерялась, покраснела и отвела глаза. «Ну, Валюшка, дождешься! – думаю про себя. – Вечно ты ставишь меня в дурацкое положение».

– А Нина? – спросила Валя.

– Что Нина?

– Она ж твоя соседка.

– Ну и что?

– Она тоже просила узнать насчет жилья, чтобы поселиться вместе с нами.

– Если она стала студенткой этого института, это еще не значит, что она должна жить с нами, – недовольно проговорила я. Почему-то мне не очень хотелось оказаться под одной крышей с Ниной.

– Девчата, – вмешался в наш разговор Петрусь, – не спорьте. Хозяйка – женщина хорошая, но на квартиру она может взять только двух девушек.

– Вот и хорошо! – сказала я, и настроение у меня сразу улучшилось.

Действительно, хозяйка дома оказалась славной старушкой. Лидия Максимовна занимала одну комнату, а нам отвела вторую. Старенький шкаф, стол для занятий, покрытый чистой вышитой скатертью, полочка для книг, на которой выстроены по росту слоники, одна широкая кровать – вот и все, что помещалось в этой небольшой комнатке. Все чистенькое, аккуратное, везде вышитые салфеточки.

– А здесь наша с вами кухня, – сказала Лидия Максимовна. – Будете готовить на плите. Нравится вам у меня?

Конечно же, нам нравилось.

– Мы остаемся, Лидия Максимовна, – ответила за нас обоих Валя. – Когда можно перевезти вещи?

– Да хоть сейчас!

Мы перебрались в тот же день. А вечером уже спали с Валей в одной кровати, под одним одеялом.

… сентября 1954 г

Утром Валя застилала постель и вдруг позвала меня:

– Марийка! – Она почему-то говорила шепотом. – Иди скорее сюда!

Я подошла.

– Смотри! Что это такое? – указала она на простыню.

Там, где ночью находились наши ноги, было полным-полно маленьких пятнышек крови.

– И действительно, что это?

– Давай спросим Лидию Максимовну, – предложила подруга.

– Тоже мне диво! – усмехнулась хозяйка. – Это ж вы клопов ногами натолкли!

– Клопов? – удивились мы в один голос.

– А кого ж еще?! Вам в селе комары и мухи докучают, а у нас, у кого дома деревянные, везде живут клопы. Да вы не бойтесь, особого вреда от них нет, – успокоила Лидия Максимовна.

Когда хозяйка ушла, Валя предложила:

– Давай найдем другое жилье. Я боюсь клопов.

– Ты всегда такая смелая, а каких-то клопов испугалась! – улыбнулась я.

– Я не шучу.

– И где же ты посреди учебного года собираешься найти жилье? Или ты думаешь, что живешь в большом городе, где полно людей, которые сдают комнаты? – говорю я ей.

– Все равно надо попробовать.

– Учти, дома здесь почти все деревянные, поэтому не исключено, что и там будут клопы.

– Можно поискать квартиру в кирпичном доме, – уже не так настойчиво предлагает Валя. Вижу: колеблется.

– Ты думаешь, что еще кто-нибудь сдаст нам комнату за такие деньги?

– Не знаю, – вздыхает Валя.

– Если у тебя есть возможность платить втридорога, ищи, – говорю я. – А я отсюда никуда не пойду!

– Куда ж я без тебя? – говорит Валя и обнимает меня за плечи. – Видно, придется здесь жить и кормить этих ненасытных. Кто-то же должен их кормить, в конце концов?

Мы засмеялись, а в это время в комнату вошла наша хозяйка.

– Вы что тут, подружки-хохотушки, смеетесь?

– Веселей и радостней стало жить, – отвечает Валя.

– Как бы там ни было, а войну и голод пережили, теперь уже легче.

– А будет еще лучше, – с воодушевлением подхватила я. – Новую жизнь будем строить, коммунизм!

– Ну, я-то до коммунизма не доживу, – вздыхает старушка. – А вам, может, и придется его увидеть.

– Обязательно! Нам, молодому поколению, его строить. Нам при нем и жить.

– Вот и замечательно, – соглашается Лидия Максимовна. – А я все думаю вот о чем: опять я привыкну к вам, девчата, будто к родным, а вы разлетитесь, как птички, по всему свету и забудете меня…

– Ну что вы, Лидия Максимовна! – говорю я и обнимаю старушку. – Мы к вам будем наведываться.

– Девчата, которые до вас жили, тоже обещали. А потом… Правда, открытки на праздники присылают, и на том спасибо. Одна я осталась на этом свете, совсем одна, – вздыхает она.

– А разве у вас нет детей? – осторожно спрашиваю я, поглядывая на стену соседней комнаты, где в рамках висят фотографии молодых парней.

– Все у меня было, – говорит женщина и не замечает, как из-под ее век выбегают две слезинки, катятся по морщинкам и теряются где-то на лице. – И муж хороший был, и трое сыновей, как трое соколов. Всех забрала проклятая война. Никто домой не вернулся. Одна теперь радость: слышать ваш веселый щебет в доме.

Когда Лидия Максимовна ушла, Валюша шепнула мне:

– Я отсюда ни ногой. Пусть меня эти ненасытные хоть до костей сгрызут!

– Я тоже, – сказала я.

… января 1955 г

Я – бездарь. Тупица никчемная.

Откуда у меня взялась уверенность, что я все как следует выучила и хорошо подготовилась к экзаменам? На первой же сессии я получила тройку по геологии. Просто представить невозможно. Это – мое первое поражение. То ли я что-то упустила, то ли преподаватель отнесся ко мне слишком сурово – но что теперь гадать? Факт остается фактом. У меня в зачетной книжке – тройка. А это значит, что до следующей сессии я не буду получать стипендию. Как я покажусь дома? Как мне теперь смотреть в глаза отцу и матери? Приехать и сказать: смотрите, какую бестолочь вы воспитали!

Я не оправдала надежд родителей. Поэтому мне больно и грустно.

Даже не знаю, что бы я делала без Вали и Петруся. Полдня я проревела дома. Все это время Валя пыталась меня утешить.

– Ну, не конец же света пришел?! – сказала она в конце концов, поняв, что никакие слова утешения на меня не действуют. – Тебя что, из института исключили? Так чего ты тогда убиваешься?

– Как я посмотрю родителям в глаза? Они же рассчитывали, что я буду получать стипендию. И я сама на это надеялась. Понимаешь, это были бы мои первые в жизни собственные деньги! А я их не получу, потому что я – тупица!

– Хватит реветь! Уже вся подушка от твоих слез мокрая, – заявляет Валя. – А Петрусь на улице совсем задубел, тебя дожидаясь.

– Что ему понадобилось?

– Вытри слезы, одевайся и иди к нему, сама узнаешь.

Через силу умываюсь, вытираю лицо полотенцем. В зеркало хоть не смотри: глаза опухли, нос красный, как у Деда Мороза. Жаль только Петрика – он на морозе аж приплясывает.

– Чего тебе? – спрашиваю вместо приветствия.

– Идем со мной. Я тебе кое-что покажу.

– Мне сейчас только гулять, – отвечаю, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются непрошеные слезы.

– Идем! – настойчиво говорит он. – Мне надо с тобой потолковать.

Неохотно беру его под руку и куда-то плетусь по сугробам. Вскоре мы оказываемся на центральной улице города. Там, на площади, невдалеке от памятника Ленину, возвышается елка. На ней множество разноцветных стеклянных шаров и серебристого «дождика».

– Какая красота! – говорю я с восхищением.

– Вот видишь! А ты не хотела идти!

Мы, как дети, обходим елку со всех сторон, любуясь ее убранством.

– Видела когда-нибудь такое? – спрашивает Петрусь.

– Где? В селе? – я горько усмехаюсь. – Можно подумать, у вас в хате такая стояла!

– Ни у меня, ни у тебя ничего подобного не было. Но жизнь с каждым днем становится все лучше. А еще лучше должны ее сделать такие, как я и ты.

– Я – троечница, куда мне…

– Это тебе наука. Нужно больше сидеть за учебниками. Сама подумай: ну как построить новую жизнь, если после каждой неудачи распускать нюни?! На ошибках учатся, а трудности должны нас не ломать, а только закалять. Помнишь книгу «Как закалялась сталь»?

– Конечно!

– Им было труднее, чем нам. И стоит ли какая-то тройка таких слез?

– Перед родителями стыдно. Они и так еле-еле концы с концами сводят. Вся надежда была на мою стипендию…

– Надо набраться терпения и как следует подготовиться к следующей сессии. Не вешай нос! Пошли туда! – Петрусь указывает пальцем на группку молодых людей, которые собрались вокруг гармониста и уже начинают что-то напевать.

Не помню, сколько времени мы провели у елки. Я спохватилась только тогда, когда поняла, что уже поздний вечер.

– Мне надо срочно бежать, а то Максимовна в хату не пустит, – говорю я Петрусю, хватаю его под руку, и мы спешим домой.

У самого двора я останавливаюсь и, чтобы отдышаться, кладу голову Петрусю на плечо.

– Спасибо, что вытащил меня из дому, – говорю я и поднимаю глаза.

Не успела я опомниться, как Петрусь быстро наклонился ко мне и поцеловал в щеку. Меня будто жаром обдало! На миг я замерла от неожиданности, а потом опомнилась.

– Зачем? – почему-то спросила я его.

Потом быстро повернулась и, не прощаясь, побежала в дом, позабыв закрыть калитку.

– Что с тобой? – спросила Валя, когда я, вся раскрасневшись, влетела в комнату.

– Ничего, – говорю.

– Только не надо морочить голову. Я тебя хорошо знаю.

Я раздеваюсь, стряхиваю снег с одежды.

– Я не поеду с Петрусем домой одним поездом, – говорю Вале.

– Он тебя чем-то обидел?

– Хуже! – говорю и заглядываю в зеркальце. Место поцелуя горит, жжет, как огнем.

– И все-таки?

– Он… Он меня… поцеловал, – произношу я почти шепотом.

– Вот глупая! – смеется Валя. – Выходит, наш Петрусь в тебя влюбился?

– Ты так думаешь? – испуганно спрашиваю я подругу. – Разве любовь такая?

– Откуда я знаю, какая она?

– Нет, – возражаю я. – Любовь не такая.

– А какая?

– Не знаю еще, но она другая.

… января 1955 г

– Не надо, доченька, так переживать, – утешает меня мать, узнав о моей тройке. – Конечно, обидно, но не для того мы с отцом столько лет мечтали о твоей учебе.

– Я вас так подвела, – плачу я. – Не оправдала ваши надежды.

– Марийка, – отец потирает руки. – Нам, само собой, будет немного труднее, но это не беда. Ты всегда старалась в школе, была работящей дома. Пережили мы времена и похуже. Нам не привыкать.

– Простите меня, – заливаюсь я слезами.

– Хватит уже сырость разводить, – говорит отец. – Будем делать все возможное и невозможное, чтобы ты выучилась.

– И чтоб не гнула, как мы, спину всю жизнь в колхозе, – добавляет мать.

Мне хочется упасть перед ними на колени, целовать руки, но у нас так не принято. А как же я боялась, что родители скажут: «Бросай учебу, если ты такая недотепа!»

– Спасибо вам, – только и говорю я, а мать вытирает мои заплаканные глаза. – Я обещаю, что придет время, когда вы сможете с гордостью сказать односельчанам, соседям, родственникам и знакомым: «Наша дочка работает учительницей!»

– Дай-то Бог! – говорит мать и осеняет себя крестом.

… мая 1955 г

Честно признаюсь: мне было немножко завидно. У меня нет стипендии, а Валя, которая относится к учебе далеко не так серьезно, ее получает. Но это была не черная, а белая зависть. По ночам я иной раз представляла эти сто восемьдесят рублей, которые могла бы иметь, и мою душу камнем давила обида на себя. Но уже ничего нельзя было изменить.

Я с нетерпением и некоторым страхом жду следующей сессии. Теперь я уже не имею права сплоховать. А пока каждое воскресенье езжу в село. Родители кладут в мой чемодан каравай домашнего хлеба, кусочек сала, два литра молока, картошку и лук. Еще я привожу немного гречки, а Валя – макароны. Вместе с Валей варим суп, заправляем его салом и едим трижды в день. Питаться вскладчину намного дешевле. Наша хозяйка работает завхозом в детском доме для сирот. Она готовит себе на той же плите, что и мы. Из ее кастрюли вкусно пахнет, но я никогда не позволяю себе заглянуть под крышку. Сегодня Валя спросила меня:

– Как ты думаешь, что у нее в кастрюле?

– Не знаю, – ответила я.

– Так давай посмотрим, – предложила подруга.

– Нельзя!

– Почему? Мы же не украдем, а просто посмотрим, что это так вкусно пахнет.

– Что там у нее, – я кивнула на кастрюлю, из которой шел такой соблазнительный запах, – не наше дело. А подглядывать, хоть в чужую спальню, хоть в дневник, хоть в кастрюлю, невежливо и некрасиво. Хочешь – смотри сама, а я не стану!

– Очень надо! – ответила Валя и ушла в комнату.

А уже через несколько минут говорит:

– Не знаю, что на меня нашло.

– Ты о чем?

– Да об этой проклятой хозяйской кастрюле! Ты права: так нельзя! Я же детей собираюсь учить жить честно, а сама… Свинья я! И разве не все равно мне, что там у нее варится?!

– А все равно пахнет вкусно! – сказала я и облизнулась. Валя залилась смехом, и я вслед за ней.

– Вы там не надо мной смеетесь? – заглянула Лидия Максимовна в нашу комнату. – Заливаетесь, что цыган сывороткой.

– Нет! Нет! – в один голос закричали мы с Валей.

– Это мы проголодались, – сквозь смех сказала Валя. – Так супа хочется, а он еще не доварился, так мы вдвоем смешинку проглотили…

Петрусь всегда рядом с нами. Он – мой лучший друг. С ним можно поделиться самым сокровенным, он всегда во всем поддержит. После первого поцелуя я некоторое время старалась его избегать. Если случалось встретиться во время перерыва между парами, прятала взгляд, краснела и была готова провалиться сквозь землю. Потом немного успокоилась. В конце концов, ничего особенного не произошло.

Перед Восьмым марта у нас было торжественное собрание. После него объявили танцы. Конечно, тут же появился Петрусь и пригласил меня на вальс. Отказывать мне не хотелось, к тому же танцевать тянуло так, что пятки жгло. Щеки у меня пылают, а я кружусь и не чувствую земли под ногами. Еще бы! Парней в нашем институте учится гораздо меньше, чем девушек. Каждая студентка мечтает потанцевать с парнем, но все молодые люди уже заняты, и девушкам приходится составлять пары друг с дружкой. А я танцую с Петрусем!

Он высокий, стройный, красивый. По нему многие сохнут, а он прилип ко мне как банный лист. И что он во мне нашел? Сама удивляюсь. Иногда я думаю вот о чем: а нужен ли он мне? Мы росли вместе, хорошо знаем друг друга. Но все чаще и чаще я ловлю себя на мысли, что отношусь к нему как к доброму и верному другу. А он… Он всякий раз пытается меня поцеловать. Честно признаться, мне было интересно попробовать, что такое поцелуй в губы. И однажды, когда он провожал меня домой после занятий в библиотеке, я позволила ему поцеловать себя по-настоящему. Оказалось, что губы у него теплые и мягкие. Даже горячие. От его поцелуя тепло разлилось по всему телу, хоть на улице и стоял мороз. Я испугалась нового ощущения и убежала домой.

Ну разве я не глупышка?

… сентября 1955 г

Я уже на втором курсе! Так незаметно пролетел первый год учебы! Я стала еще на шаг ближе к заветной мечте. Летом я сходила в гости к Надежде Ивановне. Учительница мне обрадовалась. Она все такая же стройная, красивая, нарядная, приветливая. Я с тем же восхищением, что и в детстве, смотрела на толстую косу, которая венком обвивала ее голову. Наверно, королевы так же горделиво носят короны, как она – косу. Без нее я не могла представить свою бывшую учительницу. Мне казалось, что она даже спит с аккуратно заплетенной косой.

– Ну что, Маричка, – спрашивает она меня, – еще не расхотела становиться учительницей?

– Да что вы?! Даже еще больше хочется!

– Пошлют вас работать в какое-нибудь забытое Богом и людьми село. Что ты тогда запоешь?

– Кто-то же должен и там работать. Дети везде одинаковые: что в селе, что в городе.

– Сначала будет нелегко.

– Я готова к любым трудностям! – отвечаю я бодро.

– Это хорошо, очень хорошо, – говорит учительница, поглаживая мои волосы. А мне так приятно, будто я снова очутилась в далеком детстве.

Надежда Ивановна приносит мне кружку молока.

– Пей, детка, – говорит она, как когда-то.

– Спасибо, – отвечаю я, хотя давно уже не чувствую себя ребенком.

Я пью молоко и никак не решаюсь сказать, что всегда мечтала иметь такую же косу, как у нее.

– Маричка, у тебя красивые волосы, – вдруг говорит учительница. – Будешь отпускать косу?

– Как у вас! – выпаливаю я и почему-то краснею.

…Мы с Валей живем, как и на первом курсе, у Лидии Максимовны. Она, кстати, очень обрадовалась, когда мы еще до начала занятий явились к ней.

– Как хорошо, что вы снова будете у меня жить! – сказала старушка. – А то я быстро к людям привыкаю, а отвыкаю с трудом.

Чуть хозяйка за дверь, а Валя – здороваться с клопами:

– Ну что, голубчики, надоело старую кровь пить? А мы вам новенькой привезли, свеженькой да молоденькой. Так что айда все к нам!

Я рассмеялась, а Лидия Максимовна заглянула в комнату и говорит:

– Как все-таки приятно слышать ваш смех! А то, когда я дома одна, от тишины в ушах звенит!

… октября 1955 г

– Ну пошли, погуляем в парке! – уговаривает меня Валя. – Ты в прошлом году говорила, что не заработала стипендию, значит, и права на отдых у тебя нет. А сейчас уже все наладилось, а ты все равно вечно носом в книжку!

– И что мы там будем делать?

– Знаешь, сколько там по субботам народу?! Духовой оркестр играет, по аллеям прохаживаются девушки, парни, женщины с маленькими детками. Весь город там!

– Так-таки и весь?

– Не веришь? Там даже бабушки и дедушки гуляют. А сколько парней, если бы ты видела!

– Так мы идем на парней таращиться?

– А почему бы и нет? – отвечает Валя через плечо, вертясь перед зеркалом. – Чем мы хуже других девушек? Если будем дома сидеть, всех парубков поразберут!

– На нас хватит.

– Ты, случайно, не влюбилась в нашего Петруся? – щурится Валя.

– Да ну его, – отвечаю.

– А чего ж вы тогда целуетесь?

– Потому что приятно, – признаюсь я.

– А если по-честному – любишь его или нет?

– И сама не знаю, – вздыхаю я. – Не могу в себе разобраться. То кажется, что он мне нужен. Когда его нет рядом, мне его не хватает. А появится – вроде бы могу и без него обойтись. Не знаю я, что такое любовь, но мне кажется, что это такое состояние души, когда не можешь без любимого человека и дня прожить. Да что там день! О любимом должны быть все мысли: каждый час, минуту, секунду! А я про Петруся вспоминаю только тогда, когда мне что-нибудь нужно…

– Особенно, когда на танцы бежишь!

– Угадала. Нет, любовь не такая. А какая – я еще не поняла. Но есть у меня предчувствие, что она уже близко, где-то совсем рядом. Выжидает, чтобы застать меня врасплох.

– Ну так закрывай свою книжку и быстренько одевайся, потому что всех кавалеров девчата расхватают.

Через полчаса мы уже идем с Валей под ручку по аллеям парка. И в самом деле тут так хорошо! Осыпаются листья каштанов и кленов, легкий ветерок гонит их под ноги прохожим. Старые деревья раскинули свои лапы-ветки так, что над аллеями образовался сплошной шатер. Людей, решивших насладиться этим погожим осенним днем, было немало.

– Идем в ту аллею, – шепчет Валя. – Там парни в военной форме!

– Как-то неудобно, – говорю я, но поворачиваю за ней, потому что подруга крепко держит меня под руку.

Трое молодых людей в форме оборачиваются и смотрят на нас, а у меня от такого чрезмерного внимания сразу начинают подкашиваться ноги.

– Добрый день, девушки, – говорит один из них и улыбается открытой белозубой улыбкой.

У меня пересыхает в горле, а Валя не теряется.

– Скорее добрый вечер, – подруга кокетливо улыбается и останавливается возле парней.

Слово за слово – и мы познакомились. Оказалось, что парни служат в воинской части, которая стоит в городе. Я все время молчала, и двое молодых людей, не проявив ко мне никакого интереса, вскоре куда-то исчезли. С нами остался только молодой лейтенант – его звали Василием. Я сразу заметила, что Вале он очень понравился. Казалось, и он не остался равнодушным к моей подруге. Мы направились к танцевальной площадке, но танцы еще не начались. Какой-то одноногий мужчина сидел на скамье, наигрывая на баяне. Вокруг него уже собралась кучка молодых людей. Они образовали круг, и то один, то другой выскакивали на середину, чтобы, молодцевато приплясывая, пропеть частушку-другую.

Мы присоединились к ним. Василий потащил Валю в круг, приглашая сплясать вместе, и у обоих нашлось по частушке, да такой залихватской, что только держись.

Потом мы пошли на танцевальную площадку, где уже играла музыка. Валя весь вечер танцевала с Василием, а я стояла в сторонке. Меня никто не приглашал, и я жалела, что с нами нет Петруся. Но позже включили другую музыку, нашелся партнер, и я с удовольствием отплясывала фокстрот.

Василий хотел было проводить нас до самого дома, однако Валя заупрямилась и договорилась встретиться с ним в следующую субботу на том же месте.

… октября 1955 г

– И кто виноват, что ты не разрешила Васе нас проводить? – спросила я подругу после того, как мы третью субботу подряд возвращались домой одни.

Василий не являлся на свидания, а Валя ходила сама не своя.

– Откуда я могла знать, что так выйдет?! – в отчаянии говорит она. – Я думала, слово офицера крепкое, как броня…

– Может, он и не смог прийти, – пытаюсь я ее успокоить. – Он же на службе.

– Три недели подряд? – Валя едва не плачет. – Мог бы прийти в институт, разыскать меня. Я же говорила, где учусь!

– Не горюй, Валюша. Найдешь себе другого хорошего парня.

– Не хочу другого! И никакого мне не надо! Я всю жизнь видела себя женой военного, понимаешь ты это или нет?!

– Ну, начнем с того, что он еще не предлагал тебе стать его женой. К тому же ты его совсем не знаешь!

– Сердцем, понимаешь, я сердцем почувствовала, что это именно тот человек, который мне нужен!

– А разве так бывает, чтобы после первого же свидания понять: вот это – твоя половина? Чепуха какая-то!

– Тебе легко рассуждать! Вот влюбишься с первого взгляда, будешь знать! – говорит она, расстроенная до глубины души, и начинает безутешно плакать.

Я успокаиваю подругу, как могу, а про себя думаю, что после одной-единственной встречи я бы так не убивалась. И если любовь в самом деле причиняет такие душевные муки, то зачем она мне?

… ноября 1955 г

Мы не пошли в парк – уже не было никакой надежды встретить там Василия. Валя потащила меня на танцы в институт. У меня немного отлегло от сердца: я решила, что подруга наконец-то успокоилась. Сначала студенты спели наш гимн:

Я не знаю, где встретиться

Нам придется с тобой.

Глобус крутится, вертится,

Словно шар голубой…

А потом поставили пластинку с вальсом-бостоном, и вскоре все тревоги отступили на задний план. Рядом был Петрусь, вокруг – шумно и весело. Я кружилась и кружилась с ним в вальсе и чувствовала себя, как легкая пташка в небе.

– У тебя жилка на шее пульсирует, – сказал Петрусь.

– Где? – засмеялась я, не останавливаясь.

– Вот тут, – сказал он и наклонился к моей шее, чтобы показать где, потому что руки у него были заняты.

И сейчас же прозвучал голос из динамика:

– Парень, танцующий с девушкой в голубом платье! Не выламывайся!

Я покраснела и отпрянула от Петрика.

– Это нам! – прошептала я.

– И как они там все видят?!

Я решила немного передохнуть, а из радиоузла снова прозвучало предупреждение:

– Парень, танцующий с девушкой в белом платье в красный цветочек! Не выкаблучивайся, веди себя прилично!

– Это уже точно не нам, – сказал Петрусь, и мы рассмеялись.

Подошла Валя, и я отправила их танцевать. Кажется, она и в самом деле немного успокоилась. Но надолго ли?

… декабря 1955 г

В нашей группе учился (пишу «учился», потому что уже не учится) один парень-еврей. Севка Штильман был из бедной многодетной семьи. Отца у него не было, а мать выбивалась из сил, чтобы поставить всех детей на ноги. Частенько Севке приходилось занимать деньги по мелочам, чтобы купить хоть что-нибудь из еды в буфете. Но вообще-то он был очень умным и начитанным. Если нам было что-то непонятно, охотно помогал в учебе. Когда он приходил к нам, мы с Валей первым делом просили его спеть. У Севки был удивительно красивый голос.

– Спой, Севочка, – говорила я. – А я тебе денежек одолжу.

Добрый и милый Севочка готов был на все, лишь бы окончить институт, потому что имел прямо-таки нечеловеческую страсть к учебе. Мы с Валей особенно любили, когда он запевал народную:

Ой, дівчино, чим ти полонила

Юне серце в той вечірній час?

Ти – любов моя,

Ой ти, дівчинонько

Гордая!..

Пел он так задушевно, что слезы на глаза наворачивались.

Незадолго до Нового года нас собрала декан факультета и объявила, что в институт приезжает заместитель министра образования. После указаний насчет того, что все должны быть аккуратно и прилично одеты, а ребята подстрижены и выбриты, она добавила:

– И попридержите языки. Следите за своей речью и не болтайте лишнего.

Севка Штильман или не услышал последних слов декана, или проигнорировал их.

Замминистра долго и прочувствованно говорил о том, что нам предстоит поднимать культуру села, нести знания в массы. Сказал он и о том, что хотя большинству из нас предстоит работать в школах, некоторым придется преподавать в детских домах, где ребятам и сейчас нелегко живется, несмотря на то, что государство делает для них все возможное. Тут Севка поднял руку и сказал:

– Можно вопрос?

– Конечно, юноша, – ответил замминистра, а в зале стало так тихо, что было слышно, как муха жужжит и бьется о стекло.

– Меня интересует вот что: почему вы, министры, получая высокую зарплату, не поделитесь ею с детскими домами, где так трудно живется сиротам?

Наш куратор отчаянно зажестикулировала, призывая Севку угомониться, но было поздно. Заместитель министра побагровел до самой макушки, потом откашлялся и сказал:

– Ваш вопрос, юноша, считаю некорректным. На этом наша встреча закончена. Всего доброго!

На следующий день весь институт говорил только про Севкину выходку. Днем его самого никто не видел, а вечером он явился к нам. Парня было не узнать. Он осунулся, лицо потемнело, а в глазах стояла нескрываемая тоска.

– Вот, пришел попрощаться, – мрачно сообщил он.

– Как это – попрощаться?! – спросили мы с Валей в один голос.

– Вызвали меня в деканат и вручили путевку на строительство в Сибирь. Вот какой оказалась цена моего вопроса.

– А как же учеба? – спросила я, зная какие надежды возлагала на него мать.

– Об этом придется забыть, – с усилием усмехнулся Севка.

Я посмотрела в его полные печали глаза.

– Ты поедешь один?

– Да нет. Шкунченко с четвертого курса тоже имел неосторожность задать вопрос министру. Так что я не один, нас таких двое.

– Мне очень жаль, – сказала я и добавила, чтобы как-то разрядить обстановку: – А кто же нам теперь песни петь будет?

– Уж точно не я, – вздохнул он и попрощался.

… марта 1956 г

Сегодня, накануне Международного женского дня, я подарила Вале фотоальбом. Подруга порадовала меня новенькими синими бусами. Ко всем праздникам мы старались купить друг дружке такой подарок, который пригодится. У меня не было бус, и подруга потратила на них все, что сумела сэкономить.

– Какие же они красивые! – сказала я, примеряя бусы. – И так пойдут к моему голубому летнему платью с «крылышками»!

– Носи на здоровье, – ответила Валя, разглядывая мой подарок. – Спасибо тебе. Закончим учебу, разлетимся в разные стороны, хоть память о студенческих годах останется в этом альбоме. Мы же потом будем встречаться? – спросила она, обнимая меня за плечи.

– А как же! Разве я смогу тебя забыть? Да и родители наши живут рядом. На летних каникулах будем видеться в селе.

– Как подумаю, что придется куда-то ехать, устраиваться, начинать новую самостоятельную жизнь, становится страшновато, – призналась Валя. – И хочется, чтобы это время пришло поскорее, и как-то не по себе.

– И не зарплата будет главной в нашей жизни. Что деньги? Главное – работа на пользу Родины. Разве не так? – с воодушевлением проговорила я, глядя на подругу.

– Конечно! Надо нести свет знаний в каждую деревню, в каждый хутор! Наши люди должны стать грамотными, образованными.

Мы еще долго рассуждали о прекрасном будущем, которое нас ждет. В нем я представляла себя похожей на красавицу Надежду Ивановну. Мое воображение рисовало картинку: я, стуча каблучками, в белой блузке и темной строгой юбке вхожу в класс. Там меня встречают десятки пытливых детских глаз. Мои чисто вымытые волосы блестят, а коса уложена венком вокруг головы. Девочки смотрят на меня с нескрываемым восторгом. Может, именно в эту минуту одна из них впервые в жизни захочет стать учителем…

… мая 1956 г

– Сегодня идем на танцы в парк, – заявляет Валя голосом, не терпящим возражений. – Мы же не можем пропустить такое важное событие?!

– Снова будешь танцевать с одним, а глазами шарить вокруг, высматривая своего Васю?

– Конечно!

– А что, если у него появилась другая девушка? – спрашиваю и сразу же жалею об этом, потому что причинила подруге боль.

– А я не верю! Вот не верю, что у него кто-то есть, и баста!

– Сколько уже парней клеилось к тебе за это время!

– Мне никто, кроме Васи, не нужен. Я чувствую, понимаешь – сердцем чувствую, что он тоже хочет встречи со мной.

Я промолчала. Если б этот Вася и в самом деле хотел увидеть Валю, то давным-давно пришел бы к институту и дождался, когда студенты начнут выходить после лекций. Но он не появлялся, и, скорее всего, Валя ему не нужна. Хотя… пусть надеется и ждет. Может, и сбудутся ее надежды…

… мая 1956 г

В прошлую субботу Валя так и не встретила Василия. Домой она вернулась расстроенная. Я, как могла, пыталась ее утешить.

– Тебе надо познакомиться с другим парнем, – советовала я. – Получится у вас с ним или нет – неважно. Главное, чтобы ваши встречи помогли тебе забыть Василия.

– Забыть я его все равно не смогу, – вздыхает подруга. – А развлечься? Ну, разве что.

Наконец, немного подумав, Валя говорит:

– Возможно, в твоих словах есть смысл. Сегодня День Победы, везде на улицах будет много народу. Попробую с кем-нибудь познакомиться. Кто подойдет ко мне первым – с тем и буду встречаться.

– А сможешь? – спрашиваю, а сама посмеиваюсь.

– Смогу!

– Смотри, ловлю на слове! – погрозила я ей пальцем.

…Вечером, принарядившись, мы вышли на улицу. Легкий и теплый весенний ветерок дружески потрепал нас по щекам и полетел дальше. Воздух – чистый и прозрачный. Пахнет не то яблоневым цветом, не то первыми весенними цветами. Погода теплая, почти летняя. По улицам ходят улыбающиеся люди, поздравляя знакомых и незнакомых. В руках у них флажки, цветы и воздушные шарики. Из громкоговорителей звучат песни: на улицах настоящий праздник.

В парке народу – не протолкнуться. Гуляют парами и компаниями, семьями, детвора галдит. То в одном, то в другом месте подают голоса гармони. Возле танцплощадки играет духовой оркестр. Рядом – целая толпа. Есть тут и военные, поэтому Валя начеку.

– С праздником, девчата! – произносит кто-то позади нас.

Мы оборачиваемся и видим Петруся. С ним незнакомый рослый худощавый парень.

– Познакомьтесь, это мой товарищ, – говорит Петрусь, не дав нам рта открыть.

– Роман, – произносит незнакомец и протягивает мне руку.

Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются. Его взгляд излучает тепло и доброту. Открытое, слегка скуластое лицо. Славная искренняя улыбка.

– Мария, – я пожимаю его руку, не слыша собственного голоса, потому что в ушах у меня шумит.

Продолжаю смотреть ему в глаза, не в силах отвести взгляд. Чувствую, как ровное, ласковое пламя, которое светится в его глазах, передается мне, окутывает, проникает до самого сердца и обжигает внутри. По телу пробегает непонятная теплая волна. Совершенно новое чувство. Мир вращается вокруг меня, а вместе с ним и Роман, и Валя, и все-все-все.

– Валентина! – Валя делает шаг к Роману и протягивает руку.

Я отпускаю его теплую ладонь и стою, как оглушенная. Что-то спрашивает Петрусь, но я по-прежнему ничего не слышу. В голове шум и одно-единственное слово: «Роман». Какое красивое имя! Какой приятный, низкий и мужественный тембр голоса. Я стою столбом, мир вокруг все еще неустойчив, и земля уходит из-под ног.

– Марийка, – из задумчивости меня выводит голос Вали, которая уже дергает меня за руку. – Пошли на танцы! И ребята с нами, правда?

Не дожидаясь ответа, Валя берет Романа под руку и тащит за собой. Петрусь идет рядом со мной, потом тоже берет меня под руку.

На танцах я чувствовала себя растерянной. И от этого казалась себе бесконечно глупой и жалкой: ведь Роман танцевал с Валей, а я все время искала его глазами в толпе. И почему-то ужасно раздражал Петрусь. То ли он сегодня был особенно неуклюжим, то ли я – слишком рассеянной, но он все время наступал мне на ноги. Мне нужно было успокоиться, привести в порядок спутанные мысли. В конце концов я предложила Вале вернуться домой, но она – ни в какую.

– Здесь так весело! А дома что делать? Смотреть друг на друга? – со смехом сказала она и сразу же снова потащила Романа танцевать.

– Хочешь домой? – спросил Петрусь, о существовании которого я почти забыла.

– Нет… Да, хочу, – с чувством неловкости говорю я.

– Может, пройдемся по аллеям, где-нибудь купим мороженое?

– Я же сказала, что хочу домой, – раздраженно ответила я. Сделала несколько глубоких вдохов и добавила уже спокойнее: – Я что-то устала…

– Тогда идем, я тебя провожу, – говорит он, беря меня под руку. – А то еще кто-нибудь тебя украдет по дороге, как Валю.

– Кому я нужна, – вздохнула я и бросила последний взгляд туда, где в толпе то появлялась, то исчезала фигура Романа.

Возле дома Петрусь попытался меня поцеловать, но я отстранилась.

– Отстань от меня! Надоело! – неожиданно для самой себя выкрикнула я и побежала в дом.

Валя явилась поздно. Выглядела она довольной.

– Не спишь? – коснулась она моего плеча.

– Как видишь.

– Что за муха тебя сегодня укусила?

– Просто захотелось домой.

– Как тебе Роман?

– А мне-то что? Роман как Роман. Между прочим, за тобой приударяли парни и получше. А тебе… тебе он понравился? – спросила я, чувствуя, как мое сердце замерло в ожидании ее ответа.

– Честно говоря, я и сама еще не поняла. Но Вася все-таки лучше, – вздохнула подруга и добавила: – Мой Вася лучше всех!

Валя быстро уснула, а с меня сон будто ветром сдуло. Из головы не выходил Роман. Его образ все время стоял у меня перед глазами. Этот ласковый взгляд, проникающий в самую душу, теплые и сильные руки, дружелюбная улыбка… Я попыталась отбросить все эмоции и включить здравый смысл, чтобы понять, почему этот образ не оставляет меня в покое. Почему даже воспоминание о нем так волнует меня, что сердце в груди начинает биться, как безумное? Неужели это любовь с первого взгляда? Если да, то она останется неразделенной, ведь я же сама и посоветовала Вале встречаться с кем угодно, чтобы забыть Василия… Какая же я дура! Но как бы все ни сложилось, я ни в чем не признаюсь подруге. Будь что будет.

Однако мысли о Романе все равно не дают мне заснуть, и я стараюсь лежать тихонько, чтобы не разбудить подругу.

Только когда звезды на небе начали гаснуть, и комнату залила предрассветная синь, я забылась тревожным сном.

… мая 1956 г

Стоят прекрасные весенние дни. В эту пору все вокруг радуется. Забияки-воробьи то ссорятся из-за хлебных крошек, то вспархивают веселой стайкой, рассаживаются на ветках и без умолку чирикают о чем-то своем, птичьем. Погожий день выгнал на улицу и старых, и малых. Обычно я всегда радовалась приходу весны, когда весь мир ликует, купаясь в теплых солнечных лучах. Так было всегда, но не сейчас. Я окончательно потеряла душевный покой, потому что постоянно думала о Романе. Даже от воспоминания о нем мой пульс учащался и кровь быстрее бежала по венам.

Я снова и снова слоняюсь по улицам без всякой цели. Вчера вечером, когда Валя собиралась на свидание с Романом, у меня под сердцем что-то больно кольнуло.

– Марийка, – сказала подруга, вертясь перед зеркалом, – ты такая грустная, что на тебя без слез смотреть невозможно. Ты можешь в конце концов объяснить, что с тобой происходит?

– С чего ты взяла? – спрашиваю я и заставляю себя выдавить что-то наподобие улыбки. Получается натянуто и неискренне. – Со мной все в порядке.

– Будто я тебя не знаю! Ходишь все время как с креста снятая.

– Наверно, переутомилась.

– Ну так идем с нами, погуляем, подышим полной грудью весенним воздухом!

– Нет! – почти истерически вскрикиваю я. – Никуда я не пойду…

И в самом деле: перспектива еще раз встретиться с Романом не прибавляет мне оптимизма.

Когда Валя ушла, меня словно прорвало, и я дала волю безутешным слезам. К тому времени, как подруга вернулась со свидания, я успела и нареветься, и немного успокоиться.

– Как прошло свидание? – спрашиваю Валю.

– А, так себе. Свидание как свидание, – говорит она без особого подъема. – Пошлялись по улицам, и все.

– Он тебе… Нравится он тебе?

– Не особенно. Ты же мне посоветовала с кем-нибудь встречаться, и я дала слово. Вот и держу его. Может, и вправду Роман поможет мне забыть Васю?

– Наверно, – растерянно говорю я и отвожу взгляд в сторону.

Так и хочется сказать: «Оставь ты Романа в покое! Дай мне шанс, потому что он тебе все равно ни к чему, зато мне…» Но эту мысль опережает другая: «А если Роман не моя, а ее судьба? Нельзя мешать их отношениям».

Некоторое время я молчу.

– Расскажи мне про него, – почему-то прошу я, чувствуя, как начинают предательски гореть щеки.

– Роман оканчивает техникум электрификации. Скоро пойдет служить в армию. Ну, что еще?

– И это все, что ты о нем знаешь?

– А я не очень-то и рвалась изучать его биографию. Ты лучше признайся, кто тебе так испортил настроение? Не Петрусь случайно?

– Не хватало только, чтобы я из-за него расстраивалась! Нужен он мне как пятое колесо возу! – отвечаю я с некоторым раздражением, но Валя, к счастью, ничего не замечает.

Подруга моя, как всегда, засыпает быстро, а я начинаю мечтать о несбыточном…

… мая 1956 г

Уже через несколько дней я научилась скрывать свое плохое настроение, замкнувшись в себе, как в раковине. Валя перестала допекать меня своими вопросами, а я твердо решила выбросить из головы не только образ Романа, но даже тот день, когда я его встретила. Просто представила, что все это мне приснилось, а на самом деле никого и ничего не было: ни прогулки в парке, ни знакомства, ни бессонных ночей.

Все свободное время мы с Валей проводим, как и раньше. Сначала готовимся к занятиям, потом читаем или вышиваем.

… мая 1956 г

Сегодня мы засиделись в читальном зале библиотеки: готовились к практическим занятиям. Когда я справилась с заданием и уже собралась уходить, Валя прошептала:

– Подожди меня!

– А ты еще долго?

– С полчаса.

– Проводишь Валю домой? – обратилась я к Петрусю, сидевшему за соседним столом.

Тот утвердительно кивнул, и я уже собрала учебники, когда Валя вдруг дернула меня за рукав.

– Что тебе?

– Чуть не забыла! Роман должен прийти. Скажи, чтобы подождал меня дома.

– Ладно, – согласилась я, думая о том, что все мои усилия вычеркнуть Романа из памяти пропали впустую. Я увижу его и опять потеряю покой.

…Я заметила Романа в окно, когда он подошел к калитке и растерянно огляделся. Я вышла на крыльцо и помахала рукой: «Заходи в дом!» Он как будто заколебался, но все-таки зашагал через двор.

– Проходи, – приглашаю его. – Присаживайся, будь как дома. Валя немного задерживается, поэтому подожди ее здесь.

Говорю это, а сама избегаю смотреть на него. Но чувствую запах одеколона и папирос: от этого шумит в ушах и чуть-чуть кружится голова. Он начинает меня расспрашивать: откуда я, где учусь. Я отвечаю, и в какой-то момент теряюсь и смотрю ему прямо в глаза. Они теплые и немного усталые. И мне хочется говорить и говорить с ним. Неважно о чем, лишь бы слышать его приятный голос, видеть ласковую улыбку, купаться в ней, как в теплой, чистой и прозрачной реке. Побыть бы наедине с ним еще хоть несколько минут, но безжалостное время неудержимо бежит вперед. Бросаю взгляд на настенные часы-ходики: вот бы разбить их вдребезги, чтобы они умолкли и время остановилось. Невольно гляжу в окно: и вижу Валю и Петруся, они уже подходят к калитке.

– А вот и Валя, – говорю я таким голосом, словно выношу себе приговор. Да это и есть мой приговор. Потому что через несколько минут я останусь одна со своими печальными мыслями.

Роман поднялся и, стоя рядом со мной, тоже заглянул в окно. Валя с Петрусем остановились, продолжая оживленно болтать. Петрусь взял ее за руку, что-то шепнул на ухо, и Валя засмеялась.

– Они… Они встречаются? – Роман кивает на Петруся и Валю.

Я промолчала, потому что мой язык словно прилип к небу. Сейчас мне достаточно сказать только одно слово – «да», и Роман расстанется с Валей. Это мой шанс, но я никогда в жизни не врала. Просто не знала, как это делается.

– Марийка, – Роман повернул меня к себе, заглянул в глаза. – Петр провожает Валю? Они встречаются?

Я снова встречаюсь с его взглядом и таю в нем окончательно.

– Да, – шепчу я, как под гипнозом.

От этой лжи мир начинает вертеться вокруг меня колесом, и я едва не лишаюсь чувств.

– Буду ждать тебя завтра в парке в шесть вечера. Нам надо поговорить. Придешь? – спрашивает он уже с порога.

– Да, – шепчу я пересохшими губами.

Роман опрометью вылетает во двор и проносится мимо Вали и Петруся. Валя не успевает даже сообразить, что случилось. Я обессиленно опускаюсь на стул и пытаюсь понять себя. Почему я соврала? Как я могла? Ведь я предала лучшую подругу! И как мне теперь смотреть ей в глаза?

От бесчисленных вопросов и мыслей мне становится дурно. Мир опять начинает с бешеной скоростью вращаться вокруг меня, и к тому моменту, когда в комнату входит Валя, я уже полуобморочном состоянии. Она быстро укладывает меня в постель и брызгает в лицо прохладной водой.

– Что с тобой? – спрашивает она так заботливо, что я едва не сгораю от стыда. Слезы градом катятся из глаз.

– Голова болит, – отвечаю я и ловлю себя на мысли, что второй раз подряд лгу.

– Я же говорила, что тебе надо развлечься, развеяться, а ты все сидишь в норе, то читаешь, то вышиваешь. И совсем не бываешь на чистом воздухе!

Валя приносит смоченное водой полотенце, прикладывает его к моим вискам. «Прости меня, Валюша, – говорю я мысленно. – Я не виновата. Это все его глаза».

И снова слезы заструились по моему лицу.

… мая 1956 г

В субботу Валя стала собираться в село к родителям.

– Я в этот раз не поеду, – говорю я и отвожу взгляд.

– И с чего бы это? – удивляется подруга. – Позавчера собиралась, а сегодня передумала?

– Голова все еще болит, – говорю и тут же ловлю себя на вранье.

И сколько же мне теперь придется жить вот так? День? Два? Месяц?

– Не выдумывай! – Валя садится рядом, обнимает меня за плечи. – Хочешь остаться дома и разводить тут сырость?

– Просто хочу отдохнуть. Чуть-чуть отлежусь, и все будет хорошо. Наверно, я все-таки переутомилась.

– Лучшее лекарство – родной дом.

– Не уговаривай меня, – говорю, а сама думаю о том, что эта поездка могла бы меня оправдать, потому что с Романом все закончилось бы, так и не начавшись.

Но как притягивают его глаза! От них не спрячешься, никуда не денешься. Отказаться от свидания с ним – выше моих сил.

Валя уже сложила вещи в чемодан.

– И как я все это объясню твоим родителям?

– Скажешь: готовлюсь к экзаменам. Только не говори, что я нездорова. Хорошо?

– Ладно, – соглашается подруга. – Но имей в виду: когда я вернусь, чтоб ты была как молоденький огурчик на грядке после дождя. Договорились?

– Да, – киваю я.

Кто знает, что будет через два дня. Может, Роман просто сгоряча назначил мне свидание? Только для того, чтобы сделать Вале больно? И действительно ли ему хотелось увидеть меня?

Ничего, ничего я не знаю.

Как только Валя вышла за порог, я стала собираться. Никогда еще я не была такой растерянной и беспомощной. За что ни возьмусь – все валится из рук. Косу пришлось переплетать несколько раз. Еще раз погладила свое платье и чуть его не сожгла. Переоделась, надела бусы и остановилась перед зеркалом. На меня смотрела красивая худощавая девушка с темной косой, венком обвивающей голову. Вот я и отпустила длинные волосы, но все равно коса не такая толстая, как у Надежды Ивановны.

– Неважно, – говорю себе. – Так тоже неплохо.

Но понравится ли Роману моя прическа?

Уже время идти, а у меня ноги, как ватные. И вообще не по себе. Чувствую себя воровкой, преступницей, предательницей. Пока дошла до парка, в голове появилась мысль: надо во всем признаться Роману. Ну конечно! И как я раньше об этом не подумала?! Во-первых, это будет честно по отношению к подруге и не так стыдно. Во-вторых, я не буду чувствоваться себя с Романом лгуньей, потому что на чужом несчастье своего счастья не построишь. А в-третьих, будь что будет, зато я, по крайней мере, верну себе душевный покой.

Романа я увидела издали. Он переминался с ноги на ногу на том же месте, где мы встретились в первый раз. И сразу же все мысли, что вертелись у меня голове, разлетелись во все стороны и куда-то пропали. Осталось ощущение тихой радости и надежда, которая начала зарождаться в глубине моей души.

Я подошла к Роману и поздоровалась. И снова встретилась с его лучистыми, сияющими глазами. Они у него необычные, какие-то колдовские. Я гляжу в них, не в силах оторвать взгляд. Роман что-то спрашивает, а я отвечаю невпопад. И уже не имеет значения, кто я на самом деле: воровка или без памяти, до потери сознания влюбленная девчонка.

Мы бродим по аллеям парка просто так, без всякой цели. Я наслаждаюсь звуком его голоса. Буквально растворяюсь в нем. Он как-то по-особому произносит мое имя. Еще никто так не говорил: «Марийка», никто не смотрел на меня таким восхищенным взглядом. Рядом с ним воздух становится легче, а мир – лучше, ярче, со множеством цветов и оттенков, которые я раньше не замечала.

Время неумолимо спешит вперед, отсчитывая последние минуты нашего свидания. Хочется крикнуть ему: «Ну имей же совесть! Нельзя так торопиться!»

В каком-то глухом уголке парка мы остановились. Роман обнял меня за плечи. Я оказалась так близко к нему, что чувствовала его запах, слышала его дыхание. Его первый поцелуй был несмелым, но каждая клеточка моего тела и сердца ответила на него. Второй оказался более продолжительным и более пылким. Ну, а потом вообще все исчезло, земля закачалась под ногами и меня подняло куда-то ввысь, далеко-далеко отсюда туда, где горят звезды…

– Ты мне понравилась сразу же, как только я тебя увидел, – шепчут его губы.

– Правда? – спрашиваю я и замираю в ожидании ответа.

– Да! Да! – жарко шепчет он. – Я и Валю не пошел бы провожать, если б она сама меня не потащила.

– Неужели? – не верю тому, что слышу. Это на самом деле происходит со мной или мне снится сон, похожий на сказку?

– Честное слово! Ты мне ужасно понравилась.

– Почему же ты не подошел ко мне, а все время танцевал с Валей?

– Ты выглядела слишком гордой и неприступной.

– Ну что за чепуха! – радостно шепчу я.

– Мне показалось, что такая красивая девушка не захочет со мной встречаться, что она не для меня. Ну кто я? Простой сельский парень, электрик. А ты… Ты – необычная, неземная…

Я положила голову ему на грудь и услышала, как бешено бьется его сердце. «Вот так бы всю жизнь!» – мелькнула непроизвольная мысль. Я молчала, опасаясь спугнуть свое счастье. Роман повернул мое лицо к себе, бережно провел по нему ладонью, словно снимая невидимую паутинку, и подарил мне свою волшебную улыбку. От его взгляда мое сердце захлестнула волна нежности.

– Придешь завтра на наше место? – спрашивает он, глядя мне прямо в глаза.

– Да, приду, – отвечаю.

– И за что мне такое счастье? – говорит он, поглаживая мои плечи.

– А мне за что?

– Я буду завтра в шесть.

– Я тоже…

Возбужденная и счастливая, я долго не могла уснуть. Новое чувство до краев заполнило мою душу. И в то же время меня мучило сознание вины перед подругой. Грудь время от времени словно стальной обруч стискивал стыд. В конце концов я пришла к выводу, что в каждом человеке есть что-то преступное.

А может, наша встреча была предначертанной, заранее назначенной где-то там, на небесах?..

… мая 1956 г

Я снова пошла на свидание. Валя должна вернуться утром в понедельник, так что у меня еще остается время, чтобы все обдумать и принять решение, как поступать дальше. А сейчас – только он и я. Мы двое – и никого больше. И я не должна допустить в наш храм любви ничего плохого. Все должно быть чистым: и чувства, и поступки, и мысли. Мы разговаривали, прятались за стволами деревьев, чтобы посторонние не могли видеть наших поцелуев, не украли наше счастье. Я все время боялась сделать неосторожное движение, обронить лишнее слово. Но так хотелось лететь навстречу новому, неизведанному чувству! Иногда я чуть не плакала от счастья, так внезапно свалившегося на мою голову. А порой мне хотелось быть легкой, безответственной, веселой. Во всем виноват Роман. В нем есть что-то пьянящее, волшебное, упоительное.

– Встретимся в следующую субботу? – спросил он, когда мы свернули на главную аллею.

– Конечно, – ответила я.

Я засмотрелась, как вечерний ветерок играет размытыми тенями молодых лип, когда прямо передо мной возник… Вася!

– Марийка! – воскликнул он. – Неужели это ты?!

– Привет, – кивнула я. – Как видишь, я.

– А Валя где же?

– А тебе разве не все равно, где она?

– Конечно, нет! Так где она?

– Уехала домой, в село. А вот куда ты пропал – это уже более интересный вопрос.

– Как хорошо, что я тебя встретил! – Вася просто сиял. – Я неделю назад вернулся из командировки и все эти дни по вечерам хожу по парку в надежде встретить Валю или тебя. Хожу, как дурень, туда-сюда, уже все деревья наизусть выучил!

– Говоришь, был в командировке? – с сомнением спросила я, но он, кажется, ничего не заметил.

– Да! Ты же знаешь, я – человек военный. Сегодня здесь, завтра там. Приказ есть приказ.

– И тебе действительно нужна Валя?

– Еще бы! Я так ругал себя за свою нерасторопность. Представляешь: я даже не успел спросить ее, где она живет.

– А подойти к зданию института и дождаться ее там? Не догадался?

– Представь себе, нет. Была мысль сходить в деканат, но ведь я даже фамилии ее не знаю.

Я назвала адрес, и мы договорились, что завтра вечером он придет к нашему дому, а я скажу Вале, чтобы она вышла – будто бы ее спрашивает почтальон.

– Вот уж сюрприз для нее будет! – засмеялась я.

Роман, проводив меня, ушел домой, а я была слишком возбуждена, чтобы уснуть. Как хорошо вышло, что мы встретили Васю! Но оставался открытым вопрос: рассказать Вале о моей маленькой подлости или нет? У меня не было на него ответа. Я боялась потерять единственную подругу. Из-за моего признания наша дружба могла дать трещину. Но потерять Романа было бы еще тяжелее. Я и подумать об этом не решалась.

… мая 1956 г

Валя счастлива с Василием, и они теперь вместе. Однажды он заглянул к нам и сфотографировал нас с Валей на память. А через несколько дней принес фотографии. Это был первый наш снимок, где мы вместе и уже студентки.

А меня ждала разлука. Роман получил повестку из военкомата. На следующей неделе его заберут в армию. Три года мы с ним не будем видеться. Три долгих, невыносимо долгих года.

– Ты придешь меня проводить? – спрашивает он меня, а я, положив голову ему на грудь, тихонько всхлипываю.

– Приду.

– Будешь ждать?

– Буду…

– И писать будешь?

– Буду.

– Марийка, солнышко мое… – Он ласково гладит мои плечи. – Не надо плакать. Это же не навсегда. Будем переписываться. Три года пролетят незаметно. Ты за это время окончишь институт, получишь диплом. Ты всегда будешь в моих мыслях. Всегда! Запомни это.

– Хорошо, – говорю я.

Он собирает мои слезы со щек торопливыми поцелуями.

– Когда будешь провожать меня, не плачь. Говорят, плохая примета – мочить дорогу слезами.

– Я в приметы не верю, но если плакать нельзя, я не буду.

– Вот и хорошо, солнышко мое, – ласково говорит он. – А когда я вернусь, мы всегда будем вместе.

– Всегда? – я поднимаю на него заплаканные глаза.

– Да! Всегда! Всю жизнь. Мы поженимся, как только я вернусь.

– Правда?! И мы будем всегда-всегда вместе? – переспрашиваю я, задыхаясь от счастья.

– Да! Только дождись меня. Сможешь?

– Я готова ждать тебя хоть целую вечность, лишь бы ты не забыл меня, не нашел другую.

– Ту, что я искал, я уже нашел. Мы всегда будем рядом. Обещаю!

Эти слова звучат, как мелодия самой лучшей песни на свете. И я жадно ловлю каждое его слово, пытаясь запомнить на все три долгих года разлуки…

… мая 1956 г

Этим утром солнце было на удивление ласковым и веселым. И мир от этого казался прекрасным как никогда. А вместе с тем было грустно, ведь сегодня – наша последняя встреча с Романом перед долгим расставанием.

Даже такой хороший день тянулся долго, а вечер никак не наступал. Весь день я не находила себе места. То радость распирает грудь оттого, что мы вместе, то душу грызет печаль. Такое настроение напоминает мартовскую погоду, когда свинцовые тучи могут вмиг затянуть яркое солнце, и хлынет дождь со снегом. А уже через час небо снова ясное.

Вечером торопливо одеваюсь и бегу на свое пятое свидание. Всего пять вечеров я провела с Романом, но они совершенно изменили мою жизнь! С ним все вокруг становится светлым, нежным, добрым, как его глаза. Рядом с ним уютно и тепло. Простое прикосновение руки Романа придает мне уверенности и вселяет надежду. Я счастлива, потому что люблю! Я беспредельно счастлива еще и потому, что меня любят!..

… мая 1956 г

Все. Романа увезли. Я проводила его до военкомата. Там его уже ждали друзья. А мне так хотелось провести с ним хотя бы несколько минут наедине, услышать еще несколько ласковых слов, искупаться в его нежном взгляде, словно в лучах солнца. «Нельзя быть такой эгоисткой!» – твердо сказала я себе, чтобы успокоиться.

Перед тем, как призывников построили, Роман успел меня обнять, поцеловать и шепнуть: «Я люблю тебя, солнышко. Ты будешь меня ждать?» – «Да! Да! Я тоже тебя люблю! Буду ждать, сколько понадобится», – прошептала я. Роман подмигнул мне, кивнул друзьям: «Пока!» и побежал. Я дала ему слово не поливать дорогу слезами, но у меня ничего не получилось. Стояла, кусая губы и пытаясь сдержать предательские слезы. Мне казалось, что вместе с Романом из моей жизни исчезает все самое светлое, а остаются только серые будни и неизвестность…

… декабря 1956 г

Совсем неожиданной для нас оказалась новость, что наш факультет переводят в другой город. Да, теперь мы будем учиться в соседнем областном центре, но ведь это так далеко от моего села! И я не смогу так часто ездить к родителям и запасаться провизией. Что ж, придется жить на одну стипендию. Хорошо, что на третьем курсе она побольше, и я теперь получаю целых двести двадцать рублей. Мы с Валей поторопились с переездом, чтобы успеть устроиться до Нового года. Нашли жилье в частном секторе. Хозяйка, Валентина Евгеньевна, отвела нас во флигель. Там была небольшая кухонька, где стояли керогаз и столик, за ней располагалась комнатушка с одним оконцем, смотревшим прямо на высокий соседский забор. Из-за этого в комнате было сумрачно даже тогда, когда на улице светило яркое солнце. Здесь стояли шкаф, стол, три стула и три кровати.

– Третью девушку сами найдете или мне поискать? – спросила Валентина Евгеньевна, заметив, что мы поглядываем на кровати.

– Сами! – ответила Валя, пока я раздумывала.

– Так оно и лучше, – сказала хозяйка. – А то бывает, девчата не ладят, и начинаются ссоры. А вы давно знакомы?

– Со дня рождения, – сказала Валя. – Не беспокойтесь, мы не ссоримся.

– Вот и хорошо. Так вам подходит такое жилье?

– Смотря по тому, сколько оно будет стоить, – говорит Валя, а я дергаю ее за рукав. Выбора у нас нет, где еще искать комнату посреди учебного года?

– По шестьдесят рублей с каждой, – говорит хозяйка, а Валя смотрит на меня, хотя я ее знаю: она уже давно все решила и за себя, и за меня.

– Нас устраивает! – говорит Валя с таким видом, будто у нее был широкий выбор, и наконец-то она определилась.

– Тогда можете располагаться. Но сразу предупреждаю: парней сюда не водить!

– Ясно! – сказала Валя и поволокла чемодан в комнату.

– И кого же ты имела в виду, когда сказала, что мы сами найдем еще одного жильца? – спросила я подругу, когда мы остались одни.

– А ты угадай с трех раз!

– Только не говори, что Нину, потому что я тебя убью.

– Ну, давай, убивай, а только я не хочу жить с чужими.

– Значит, мои пожелания не в счет? – с обидой сказала я.

Валя, хитрая подлиза, подошла ко мне, обняла за плечи.

– Марийка! Не сердись на меня, пожалуйста, я тебя прошу. Я знаю, что ты недолюбливаешь Нину. Но она, если присмотреться, не такая уж и плохая. К тому же из нашего села нас только трое. Мы должны держаться вместе, так будет легче. Мы друг друга хорошо знаем. А если с нами поселится какая-нибудь совсем чужая девушка, где гарантия, что мы с ней поладим? К тому же питаться мы будем вскладчину, и еще не известно, захочет ли посторонний человек жить коммуной.

– И по сколько, по-твоему, мы должны сбрасываться на питание? – спросила я, тяжело вздыхая.

– По сто рублей! – быстро сказала Валя. – Я уже все подсчитала. Хочешь, бумажку покажу?

– Ладно, ладно, – говорю я, чувствуя, как обида отступает. – Не нужны мне твои расчеты, потому что я знаю: как ты сказала, так и будет.

– А разве я тебе когда-нибудь советовала плохое?

– Нет. Ты всегда рассуждаешь разумно. Мне бы эту твою способность! А теперь сознайся: ты заранее пообещала Нине, что мы будем жить втроем?

– Ну да, – вздыхает Валя, – было дело. До чего же все-таки плохо, что я так и не научилась врать!..

… января 1957 г

Не устаю удивляться, как быстро я привыкла к новой обстановке. Я думала, что буду долго приспосабливаться к людям, изучать большой незнакомый город, но студенты быстро находят общие интересы. За месяц мы с Валей, улицу за улицей, освоили город и перезнакомились чуть ли не со всеми на нашем факультете. Столько новых людей, впечатлений, эмоций, просто голова кругом! На новом месте организаторские способности моей подруги не остались незамеченными. Она стала членом профкома института. А сегодня вечером Валя вернулась домой сияя.

– Танцуй! – потребовала она с порога, помахивая какими-то листками бумаги.

– Письмо от Романа?

– Не угадала! Роман тебе и так часто пишет, а у меня тут кое-что поинтереснее.

– И чего вы так расшумелись? – спросила Нина, убирая с лица учебник. Я думала, она читает, а Нина, оказывается, спала, прикрывшись книгой.

– Просыпайся и ты, ленивица, – весело сказала Валя. – Для тебя тоже есть хорошая новость.

– Ну? Не тяни кота за хвост, – Нина отложила учебник в сторону. – Говори уже, что ты там раздобыла?

– Три пригласительных на вечер в сельхозинститут! – торжественно объявила Валя. – А там, как вы уже догадались, будет полным-полно парней. Теперь развейте, пожалуйста, мою мысль…

– Будут танцы! Повеселимся! – Нина на радостях подпрыгнула на кровати, да так, что та жалобно заскрипела и застонала.

– Здорово! Ты настоящая подруга! – сказала я, потому что по-прежнему любила танцевать. – И когда же это будет?

– В субботу, дорогие мои! – Валя сунула нам пригласительные. – И хоть бы спасибо сказали, неблагодарные!.. Думаете, мне просто было достать через профком целых три билета, если на весь факультет выделили всего десять?

Валя притворно насупилась, а мы с Ниной расцеловали ее в обе щеки.

… января 1957 г

Прошло уже восемь месяцев. И на столько приблизилась наша с Романом встреча. За эти месяцы я стала рабой ожидания. Каждый день жду почту. Роман пишет часто. А я, не в силах дождаться очередного его письма, пишу ему почти ежедневно. Я живу его письмами, живу надеждой.

Валя как-то сказала, что в армии парням не хватает общения со слабым полом, поэтому они пишут письма. И еще не факт, что вернутся именно к тем, кто их ждет.

– Неважно, – ответила я ей. – Пусть у нас было всего несколько свиданий. Но они были такими, что стоит ждать сколько угодно.

– Молодость уходит, как песок сквозь пальцы. А ты все одна и одна. Пожалеешь, да поздно будет, лучшие годы останутся позади.

– Наша любовь стоит этих лет.

– Марийка, это все романтика. А мы живем в буднях.

– Я живу надеждой.

– Больно будет, если ей сломают крылья, – вздыхает Валя.

– Надежда всегда с крыльями. И нет на свете такой силы, чтобы их сломать, – вдохновенно говорю я. – А без крыльев, без полета мечты, все остальное – сплошная серость. Не хочу пропитаться ею, хочу и буду летать на крыльях надежды.

– Ты на меня не обижаешься? – Валя обнимает меня за плечи.

Хитрая лиса. Сначала испортит настроение, а потом ластится.

– Твой Вася сейчас здесь, рядом, но ведь ты же ждешь встреч с ним? – спрашиваю я, переходя в атаку. – Живешь надеждой на них?

– Не сравнивай! – смеется она. – Это же Вася! Его нельзя не любить, не ждать! Кстати, ты мне так и не рассказала, когда и как произошло ваше первое свидание с Романом.

– Я тебе уже говорила, – ответила я, и на белую салфетку, которую я в это время вышивала, упала капля крови из моего пальца, уколотого иглой. – Мы с ним случайно встретились в тот же день, когда нашелся твой Василий.

– Ой, что-то ты не договариваешь… – щурится Валя и пытается заглянуть мне в глаза, а мне кажется, что заглядывает она в самую глубину моей души, где притаилась и сидит, как мышь в норке, моя ложь.

– У меня нет от тебя секретов, – говорю я и, чтобы сменить скользкую тему, предлагаю: – Хватит уже чесать языками. Давай лучше почитаем!

… января 1957 г

Вечер отдыха в сельхозинституте мне понравился. Когда объявили белый танец, Валя тут же пригласила какого-то юношу. А через мгновение я потеряла ее из виду – моя подруга растворилась в толпе. Нина тоже не терялась – пошла с кем-то вальсировать, а я постеснялась подойти к какому-нибудь парню и осталась стоять, как пенек посреди леса, растерянно хлопая глазами.

– Вы не хотели бы меня пригласить? – внезапно раздался позади мужской голос.

Рядом со мной стоял высокий и стройный молодой человек. Он так искренне улыбался, что я не выдержала и ответила ему улыбкой.

– Меня зовут Дмитрий, – сказал он.

– Мария, – я протянула ему руку.

Должно быть, он воспринял мой жест как приглашение, и я даже не заметила, как оказалась вместе с ним в центре зала. Танцевал Дмитрий легко и свободно. Это мне понравилось, и до самого конца вечера мы с ним не пропустили ни одного танца. Я узнала, что его фамилия – Гаркавченко, что учится он в художественном училище, а его родной город – в сорока километрах отсюда, и поэтому здесь он живет у тетки, чей дом находится неподалеку от нашего. Я тоже кое-что рассказала о себе. Мы быстро перешли на ты, а время пролетело еще быстрее. Музыку выключили, и танцы закончились.

– Вот так всегда! – сказал Дмитрий. – Такой хороший вечер, приятное знакомство, а они: «Просим покинуть помещение». Это несправедливо!

– Вот уж точно, – засмеялась я, потому что и в самом деле не заметила, сколько прошло времени. Еще танцевать бы и танцевать! Но ничего не поделаешь.

С подругами я встретилась возле аудитории, в которой мы оставили верхнюю одежду. Подергали дверную ручку: заперто. Кто-то пошел искать ключи, а я неожиданно поймала на себе взгляд Дмитрия. Он стоял поодаль, уже одетый, и не сводил с меня глаз. Я смутилась и спряталась за Валю.

– Ты чего такая испуганная? – спросила она. – Тебя этот долговязый обидел?

– Его Дмитрием зовут, – тихонько сказала я. – Нет, мы хорошо провели вечер.

– Расскажешь мне о нем?

– А что тут рассказывать. Потанцевали и все. Да где же эти ключи? Мы на последний автобус не успеем! – сказала я, бросив взгляд на большие часы, висевшие на стене коридора.

– И в самом деле, – встревожилась Валя. – Если через десять минут не будем на остановке – пиши пропало. Сейчас я найду дежурного и все узнаю.

– Интересно, а далеко отсюда до города? – спросила я Валю, но ее уже как ветром сдуло.

– Семь километров, – послышался знакомый голос.

Рядом стоял Дмитрий, комкая в руке шапку.

– Ничего себе! А потом еще тащиться на трамвае и идти пешком. Когда же мы домой попадем?

– Я тебя провожу, – сказал он, не отрывая от меня глаз.

– Я не одна, так что не стоит. Ты еще успеешь на автобус.

– Нет. Я все-таки провожу тебя, – негромко, но настойчиво проговорил Дмитрий.

Я не стала возражать и подумала: если бы мне сказали, что вечер будет продолжаться еще два часа, я бы танцевала без остановки. Но сейчас, еще раз взглянув на часы, я окончательно поняла, что домой добираться придется пешком, и сразу же почувствовала, как гудят ноги от усталости. А тут и Валя вернулась с неутешительными новостями.

– Ребята! – громко сказала она. – Придется подождать полчаса. Дежурный по институту, который закрывал помещения, отпросился домой, потому что простыл, и случайно унес с собой ключи. К счастью, он живет неподалеку, и за ним уже пошли, так что скоро мы вызволим свои пальтишки из плена…

Мы с Дмитрием шли позади всех. Говорили о студенческой жизни, о своих семьях, и даже не заметили, как добрались до конечной остановки трамвая. Дмитрий и тут не захотел ехать домой. В трамвае он сел рядом со мной, а какая-то женщина преклонного возраста, сидевшая напротив, все время на нас внимательно смотрела. Может, вспоминала свою молодость? Или Дмитрий был похож на ее сына, не вернувшегося с фронта? Или просто любовалась нашей молодостью?

– Эй! – Валя дернула меня за рукав. – Не спать! Наша остановка!

Дмитрий проводил нас до ограды нашего дома.

– Ну, вот! – сказала я. – Спасибо за приятный вечер. До свидания!

– Может, еще немного погуляем? – спросил он, беря меня за руку.

– Нет, уже поздно, и я устала.

– Не хочешь завтра сходить со мной в кино?

Я заколебалась. Мне следовало сразу сказать, что я жду из армии своего парня. Но не сейчас же говорить об этом, когда нос отмерзает? К тому же меня никто никогда не приглашал в кино.

– Хорошо, – ответила я.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

… января 1957 г

Уже в который раз я смотрю фильм «Карнавальная ночь». Знаю в нем каждое слово, но впервые смотрю на экран вместе с парнем, который пригласил меня и купил мне билет. С нами не было моих подруг, и мы сидели вдвоем. Дмитрий предложил поехать в центр города, где недавно открылся новый кинотеатр, но я отказалась. Однажды мы с Валей зашли туда, но, узнав, что билет стоит целых пятьдесят копеек, передумали.

Я знала, что Дмитрий такой же студент, как и мы, и не хотела, чтобы он тратился. Поэтому мы отправились в ближайший кинотеатр, куда я обычно ходила с девчонками, потому что там билет стоил от десяти до двадцати копеек. Правда, зал был тесный и запущенный, некоторые сиденья были сломаны, и на эти места вообще не продавали билеты. А смешнее всего было то, что посреди белого экрана зияла солидная дыра, потому что ткань там от старости прорвалась. Ее несколько раз пытались зашить, но через некоторое время ткань снова расползалась. Тогда края дыры просто стянули проводом в темной оплетке. И теперь, когда мы с подружками хотели повеселиться, то шли смотреть не фильм, а дыру. Иногда изображения лиц актеров приходились на это место, и было ужасно забавно видеть, как провод торчит у них то изо рта, то из уха.

Сидя рядом с Дмитрием, я старалась не смотреть на эту заплату, чтобы не прыснуть, и все равно не удержалась, когда провод ненароком очутился в ноздре главной героини. Хорошо, что новый знакомый принял мое глуповатое «хи-хи» за реакцию на реплику актрисы.

Мне было приятно, когда в раздевалке Дмитрий заботливо подал мне пальто и помог его надеть. Вроде бы мелочь, а в душе – теплая волна благодарности.

А на улице – настоящий праздник зимы! Пошел крупный снег. Деревья на аллее стали похожи на какие-то сказочные существа, накрытые толстым и пушистым белым одеялом. Оказавшись под фонарем, я подняла голову. Мне почудилось, что не масса хлопьев сыплется с неба, а наоборот – сама земля неторопливо поднимается туда, вверх. И вот я уже сама отрываюсь от земли и лечу в снежную бездну…

– Постой так! Всего минутку, умоляю! – голос Дмитрия вывел меня из задумчивости и вернул на грешную землю.

Он держал в руке тетрадь и карандаш.

– Ты что делаешь? – спросила я, улыбнувшись.

– Вот так! Хорошо! Даже еще лучше… – бормотал Дмитрий, что-то быстро набрасывая в тетради. – Марийка, ну-ка улыбнись еще раз!

– Так что ты делаешь?

– Пытаюсь запечатлеть твой образ на бумаге.

– Зачем?

– Если б ты знала, какая ты сейчас красивая! – сказал он с восторгом. – Хочу запомнить тебя такой на всю жизнь…

– Какой?

– Милой. Улыбающейся. Искренней. Когда-нибудь я напишу с этого эскиза твой портрет.

– И как ты его назовешь?

– «Девушка и зима». Или так: «Девушка-зима». Нет, это не годится. Девушка-зима должна быть холодной, смотреть пренебрежительно, с превосходством, а ты… Ты совсем другая, не такая, как все, – сказал Дмитрий, медленно приближаясь ко мне.

– Да ну тебя! – засмеялась я, схватила пригоршню снега, бросила ему в лицо и пустилась наутек.

– Ну, погоди! – крикнул Дмитрий и погнался за мной.

Мы обсыпали друг друга снегом с ног до головы. Нам было весело оттого, что вечер такой тихий, что снег валит все сильнее, что мы молодые и ничем не связаны между собой. Запыхавшись от беготни, я уселась прямо в сугроб. Он оказался рыхлым, и я провалилась в него чуть не по уши.

– Помоги! Спаси меня из снежного плена! – крикнула я и, смеясь, протянула к нему руки.

– Я всегда буду рядом! – сказал Дмитрий, одним ловким движением освобождая меня из сугроба. В результате я оказалась совсем рядом с ним. – Слышишь, Марийка, – повторил он почти шепотом. – Я всегда буду тебе помогать…

Я поймала его взгляд, полный нежности, и отвела взгляд.

– Ну, тогда помоги мне отряхнуться, – сказала я, делая вид, что ничего не замечаю.

Дмитрий стряхнул перчаткой снег с моей спины, потом с воротника и шапочки. Неожиданно его рука коснулась моей косы, которая падала до талии. Его пальцы медленно прошлись по ней от затылка до самого кончика.

– Какие шелковистые волосы! – с восхищением сказал он.

– Потому что мою их отваром любистка и ромашки, – сказала я и перебросила косу на грудь.

– А глаза! Господи, что за глаза! – пылко проговорил Дмитрий.

– Что?.. Какие глаза? – растерянно переспросила я.

– Большие. Синие. Глубокие.

– Ну и что?

– Обычно у темноволосых глаза карие. А у тебя – синие, как весеннее небо…

– Но сейчас не весна, а зима, – сказала я, осторожно отстраняя Дмитрия. – Я уже замерзла и…

Внезапно он быстро коснулся своими губами моих губ.

– Подожди! – попросил он. – Не уходи! Такой чудесный вечер! Когда еще такой будет?

– Будет! И не один. Не последний день на свете живем, – сказала я, направляясь в сторону дома.

Некоторое время Дмитрий молча шел позади. Потом сказал:

– Мне кажется, я запомню этот вечер на всю жизнь.

– Обычный вечер, – проговорила я, беря Дмитрия под руку. – Правда, на редкость красивый.

– А мне кажется, в нем есть что-то роковое, – тихо, словно про себя, сказал он.

Мы договорились встретиться в следующую субботу, чтобы снова сходить в кино. Когда я вернулась домой, мои подруги крепко спали. Я зажгла настольную лампу. На столе меня ждало письмо от Романа. В нем он кратко рассказывал об армейских буднях. Роман писал по-разному, и его письма не были похожи одно на другое. Одни выглядели как сухой отчет, другие были буквально пропитаны чувствами. Но заканчивались они почти одинаково: «Люблю, целую, верю».

Я достала лист чистой бумаги и конверт, чтобы сразу ответить. Но самые нужные слова будто потерялись в снегу, который беспрерывно сыпался с неба. Я не думала о Дмитрии и не считала себя предательницей. Для меня он был просто хорошим другом. И я была уверена, что наши отношения так и останутся дружескими, даже если Дмитрий смотрит на это иначе.

Все это так. Но почему я не могу написать Роману о нашей дружбе с Дмитрием? Наверно потому, что мужчины воспринимают мир совсем иначе, чем мы, женщины…

… февраля 1957 г

Уже несколько раз мы с Дмитрием ходили в кино. Потом он провожал меня домой. Расстояние, которое можно пройти минут за десять, мы преодолевали за час, а то и два. С ним было интересно говорить, можно было поспорить, обсудить какую-нибудь книгу или фильм. Он много читал и много знал. Дмитрий был старше меня на год, а казался намного мудрее и рассудительнее. Я ловила на себе его теплые взгляды, но делала вид, что ничего не замечаю. Зачем подавать надежду? Но сегодня я потеряла бдительность и оказалась слишком близко к нему. Внезапно он схватил меня за руки.

– И снова эти глаза! – с жаром произнес он. – Какие же они красивые!

– Отпусти, – сказала я, освобождаясь. – У меня самые обычные глаза.

– Нет, Марийка, нет! Ты им цены не знаешь! Они глубокие, искренние. Такие глаза не могут лгать. Порой они у тебя становятся мечтательными. А могут быть и печальными. Тогда хочется сделать что-нибудь такое, чтобы печаль исчезла, и в них снова заплясали веселые искорки. Ради этого я готов на самые сумасшедшие поступки! Да, да! Только ради улыбки на твоем лице! Я хочу, чтобы ты никогда не грустила. Слышишь меня?

Я почувствовала тепло его дыхания, но вовремя опомнилась.

– Марийка, я что-нибудь не то сказал? – спросил он, когда я сделала шаг назад.

– Нет, все в порядке. Ты – добрый, милый, но…

– Я тебя чем-то обидел? – взволнованно спросил он.

– Нет. Но я должна тебе кое-что сказать…

Я замолчала. Мне действительно было жаль расставаться с Дмитрием, но наши отношения уже нельзя было назвать дружескими.

– У меня есть парень. Он сейчас служит в армии.

– Я знаю.

– Откуда?

Я была очень удивлена, потому что считала, что Дмитрий об этом даже не догадывается.

– Это не имеет значения. Но он в армии, а мы здесь. И мы вместе.

– Нет, мы не вместе. Мы всего лишь друзья. И не более.

– Я не знаю твоего жениха, – пылко проговорил Дмитрий, обнимая меня за плечи. – Не знаю, достоин ли он тебя, вернется ли к тебе или приедет уже с молодой женой, как часто случается. К тому же за три года человек может измениться до неузнаваемости. А я все время буду рядом с тобой. Я хочу оберегать тебя, заботиться о тебе, видеть тебя каждый день и час…

– Довольно! – решительно сказала я. – Я обещала Роману дождаться его, и сдержу свое слово. Кроме того, я люблю его…

Я встретилась взглядом с Дмитрием. Сколько же боли было в его глазах! Мне стало не по себе, ведь я не хотела причинять ему боль.

– Извини, – тихо проговорила я. – Мне жаль. И не огорчайся – ты очень хороший и еще встретишь какую-нибудь славную девушку, которая сделает тебя счастливым.

– Нет, это невозможно.

– Почему?

– Потому что я уже встретил ту, о которой мечтал.

– Давай останемся просто друзьями, – предложила я ему.

– И как ты себе это представляешь? Видеть тебя, страдать и знать, что ты – чья-то невеста?

– Извини. Я, кажется, сболтнула глупость… Мне пора, уже поздно.

Мы шли молча. На Дмитрия было страшно смотреть. Он изменился в лице, ссутулился и шел, едва передвигая ноги, как смертник на эшафот. Я заторопилась домой.

– Пока! – сказала я ему у калитки и быстро побежала через двор.

– Марийка! – окликнул он меня. – Подожди!

– Мне пора. Извини.

– Сходим завтра в кино? – услышала я позади.

– Нет! – крикнула я ему уже с крыльца.

… февраля 1957 г

– Валя, это ты рассказала Дмитрию о Романе? – спросила я подругу, когда Нины не было дома.

– Нет. А что?

– Значит, Нина. Ох, и язык же у нее! – раздраженно сказала я.

– Да что случилось-то? – спросила Валя, откладывая учебник в сторону.

Я все выложила Вале.

– Конечно, ты сама должна принять решение, – сказала Валя, выдержав паузу. – А ты уверена, что поступила правильно?

– Да! – не колеблясь, ответила я.

– Может, не стоило спешить? Хорошо подумать, все взвесить, чтобы не ошибиться…

– Я уже давно для себя решила.

– Все люди ошибаются, но иногда бывает и так, что одна ошибка может изменить жизнь. Ты не хочешь повнимательнее присмотреться к Дмитрию? Может, именно он, а не Роман, твоя судьба?

– Все возможно, но ждать я буду Романа. Я ему обещала.

– Если все дело только в обещании…

– Нет. Дело во мне. Я люблю его. Его и только его. Он – моя единственная любовь, – сказала я, чеканя каждое слово.

– А ты не боишься, что Роман вернется, и ваши отношения разладятся, что-то пойдет не так?

– Боюсь. Еще и как боюсь! – призналась я. – Если бы я его не любила, то и не беспокоилась бы так из-за этого!

Наш разговор прервало возвращение Нины. Она подозрительно долго возилась в прихожей, потом вошла и окинула меня быстрым взглядом.

– Там тебя кавалер поджидает, – сказала она. – Замерз, как волк в лесу.

– Никуда я не пойду, – ответила я.

– Я так и поняла, – вздохнула Нина. – Поэтому и пригласила его погреться. Заходи, Митя!

В дверях стоял Дмитрий, растерянно комкая в руках шапку.

– Всем привет! – наконец произнес он с натянутой улыбкой.

Я разозлилась на Нину. Если наша хозяйка узнает, что здесь был парень, нам всем достанется на орехи. К тому же я чувствовала себя неловко после нашего разговора. Я растерянно кивнула, взяла в руки книгу и раскрыла, сделав вид, что читаю. Хорошо, что Валя не растерялась. Мигом принесла еще горячий чайник и налила всем чаю. Мы уселись за стол, разговор поддерживала одна Валя. Она о чем-то расспрашивала, а Дмитрий отвечал. Нина тоже время от времени вставляла в разговор свои пять копеек, но, как правило, невпопад, а я помалкивала.

Наконец Дмитрий поблагодарил за чай и сказал:

– Девочки, я вас всех приглашаю в кино. Билеты за мной!

Нина на радостях даже взвизгнула.

– А когда? А что за фильм? – спросила она пританцовывая.

– В субботу. Фильм называется «Моя дочь». Согласны? – спросил Дмитрий, глядя на меня в упор.

– Пойдем? – спросила Валя.

– Да! – за всех ответила Нина.

– Ладно, – проговорила я, не поднимая глаз.

… февраля 1957 г

Несколько дней назад мороз ослабел, началась оттепель. Поэтому, когда мы вышли из зрительного зала во двор кинотеатра, возвращаться домой никому не хотелось.

– Ну что, девочки, погуляем? – спросил Дмитрий.

– Конечно! – радостно подхватила Нина.

– Куда отправимся? – спросил Дмитрий.

– Давайте слепим снежную бабу в сквере, – предложила Валя, катая в руках снежок.

– Я против, – сейчас же возразила Нина.

– Почему? – Валя даже остановилась на миг и запустила снежком в кусты.

– Потому что это детская забава!

– А это не забава? – засмеялась Валя, сгребая снег. Она так быстро слепила снежок, что Нина не успела глазом моргнуть, как он угодил ей в плечо.

– Ах ты… – вскрикнула Нина, поспешно лепя снежки.

– Держитесь, девоньки! – вступил в игру Дмитрий. – Ну-ка, кто на меня?.. Ах, так, трое на одного?

В следующее мгновение мы все вместе принялись обстреливать Дмитрия. Мы визжали, когда снежки попадали в нас, и то шли в атаку, то отступали. В азарте я и не заметила, как приблизилась к нему вплотную. Дмитрий достал из кармана сложенные листы бумаги и незаметно сунул их в карман моего пальто. Я не успела и рта раскрыть, чтобы спросить, что это, как он сам вполголоса произнес:

– Это письмо. Прочтешь дома, когда останешься одна.

– Вы о чем тут шепчетесь? – как гриб после дождя, выросла перед нами Нина.

– Как тебя забросать снежками! – засмеялся Дмитрий и грозно двинулся к Нине.

– Держись! – крикнула я ей. – Помощь не за горами! И победа останется за нами!..

Мы еще долго бегали, перебрасываясь снегом. Устали. Стоим, отпыхиваемся.

– Надо заканчивать, – сказала Нина. – У меня варежки мокрые напрочь. Так и простудиться недолго.

Мы с нею согласились.

– Девчата, – обратился к нам Дмитрий, – мы, как мне кажется, сегодня неплохо повеселились. Предлагаю завтра повторить наше культурное мероприятие.

– Согласны! – чуть ли не в один голос отозвались Валя и Нина.

Я промолчала, потому что не знала, что сказать. Сидеть одной дома ну никак не хотелось, но и набиваться я не могла.

– Марийка, – Дмитрий взглянул прямо мне в глаза. – Ты тоже согласна?

– Да, – ответила я.

– Ты точно пойдешь с нами? – спросил он.

– Если я сказала «да», это и означает «да», – несколько нервно ответила я, втихомолку нащупывая в кармане сложенные листки. Как только я вспомнила о них, сразу занервничала. – Хватит лясы точить. Пошли домой!

Дома я подождала, пока подруги улягутся.

– А ты что, не собираешься спать? – спросила Валя.

– Пока нет.

– Снова Роману будешь письмо писать?

– Нет.

– Понятно, – сказала Валя, натягивая на себя одеяло.

Она знала, что я веду дневник и обычно усаживаюсь за него поздно вечером, чтобы никто не мешал. Валя тоже как-то попробовала делать записи, но это вовсе не в ее характере: сидеть на одном месте и подолгу писать. Ей вообще не по душе спокойная жизнь. Она должна все время находиться в движении, что-нибудь организовывать, согласовывать, договариваться, куда-то бежать и спешить. Это я могла просиживать часами, мечтая и раздумывая, неторопливо читать и порой выписывать понравившиеся мысли авторов. Мы с ней были такие разные – и в то же время такие близкие!

Нина быстро заснула. Это я поняла по ее негромкому похрапыванию, которое меня всегда раздражает. И вообще, все в ней меня раздражает. Иногда я пытаюсь понять: почему? Почему меня выводит из себя, когда она, например, дежурит по комнате и оставляет под кроватями пыль? Почему суп, который она варит, всегда невкусный? Ведь Нина, вообще-то, никогда ничего плохого мне не сделала. Так почему же она меня так бесит?..

Я достала из кармана листки. От мокрых варежек их края немного отсырели. Я разворачиваю их поочередно и начинаю читать:

«Любимая Марийка! Только в письме я могу позволить себе называть тебя так. Искренне и открыто. Потому что так я называю тебя всегда, но, к сожалению, только в мечтах. Хочу, чтобы ты меня поняла, поэтому начну с самого начала. Не знаю, веришь ли ты в любовь с первого взгляда, но должен тебе сказать, что она существует. Однажды вечером ко мне заглянул лучший друг и сказал:

– Собирайся быстрее! Я раздобыл приглашение на вечер в сельхозинститут!

– Не хочу я туда идти, – ответил я, потому что и в самом деле не имел ни малейшего желания тащиться куда-то по морозу.

– Там будут девушки не только из сельскохозяйственного, но и из пединститута! Может, познакомимся с будущими учительницами, – гнул он свое. – А учительницы иногда бывают очень симпатичные!

В конце концов я согласился – ради друга, потому что он начал ныть, что один не поедет, и пригласительные пропадут впустую. А теперь даже не знаю, на счастье или на беду. Там я впервые увидел тебя, Марийка. Ты была такая одинокая! Я подошел, чтобы пригласить потанцевать девушку, которую никто не приглашал. И увидел твои прекрасные влажные синие очи! Они были невообразимо прекрасны! И сама ты показалась мне самой красивой на свете. Весь мир покачнулся и поплыл вокруг меня, когда ты положила свои нежные руки мне на плечи во время танца. Не знаю, заметила ли ты мое волнение. Кажется, нет. В тот вечер я решил, что это пройдет, но провел ночь без сна. Пытался уснуть, но перед глазами все время стоял твой образ. Я был взволнован и растерян, как мальчишка-школьник. Едва дождался нашей следующей встречи. Я ведь обычно не лезу за словом в карман, веду себя раскованно и при случае нахожу тысячи слов, приятных для девичьих ушей. Но с тобой все было по-иному. В душе все клокотало, кипело, и все лучшие слова куда-то пропали. Я терялся перед тобой и больше всего боялся ненароком тебя обидеть или сказать что-нибудь не то. Но при этом думал, что у нас все еще впереди и у меня будет достаточно времени, чтобы сказать тебе все самое лучшее. Однако твоя подруга Нина сразу же меня предупредила, что у тебя есть парень, который сейчас в армии. Мне будто кипятку за шиворот плеснули! И все же я не терял надежды, потому что понял, что люблю тебя по-настоящему. Так, как бывает только раз в жизни…»

Я перевернула листок. За ним следовал второй, третий, четвертый… восьмой! Длиннейшее письмо-исповедь на восьми страницах. Я знала, что нравлюсь Дмитрию, но чтобы так…

«…На всю жизнь я запомню прикосновение к твоим волосам, к твоей косе. У тебя такие прекрасные темные волосы! С чем их сравнить? Я не знаю, какой на ощупь натуральный шелк, но, думаю, такой же, как твоя коса. Наверно, в ней заблудился ласковый летний ветерок, оттого она такая приятная…»

Дальше я читала с сердечной болью. Что ни строка, то признание в любви – высокой, почти неземной. Мне было жаль, что я не могу ответить ему взаимностью. Он такой чуткий, добрый, влюбленный, но совсем меня не волнует. Я едва не расплакалась, прочитав: «Можешь верить мне или нет, но никогда (последнее слово подчеркнуто) в жизни я больше никого не полюблю. Могу даже с уверенностью сказать, что никогда не женюсь. Ты разбила мое сердце навсегда. Разве можно склеить разбитый кувшин так, чтобы не были заметны трещины, чтобы из него не сочилась вода? Конечно, нельзя. Вот и моя душа разбита, как этот кувшин. Вот почему, даже если я буду пытаться наполнить его новыми знакомствами, свежими чувствами, ничего из этого не получится. Они просто вытекут сквозь трещины, как вода между пальцами…»

«Зачем я пошла на этот вечер?! – кляла я себя. – Сидела бы дома, и ничего бы не случилось».

Голова гудела от противоречивых чувств, которые переполняли все мое существо. Было досадно и больно от несправедливости жизни, но я не могла не дочитать до конца.

«Любимая моя, – писал Дмитрий дальше, а я чувствовала, как на мои глаза наворачиваются непрошеные слезы. – Моя дорогая, самая лучшая! Я могу позволить себе называть тебя так, потому что эти слова останутся на бумаге. В жизни все по-иному. Скорее всего, завтра я услышу от тебя «нет», но сегодня еще могу тешить себя надеждой. Моя милая Марийка! Теперь ты все знаешь. Верю, что ты еще раз все обдумаешь и взвесишь. И если завтра я услышу от тебя «да», то стану счастливейшим человеком на свете! Даже не знаю, что я тогда сделаю. Наверно, взлечу в небо без всяких крыльев или задушу тебя в объятиях на земле. Моя и твоя судьбы в твоих руках. Умоляю, не ошибись, чтобы нам обоим не пришлось жалеть об этом всю жизнь. Целую тебя. Люблю. Люблю и буду любить всегда. Дмитрий».

Я дочитала последние слова, и мои слезы сами собой закапали на бумагу. Они растекались синими чернильными пятнами, но мне было все равно. Письмо Дмитрия меня очень взволновало. Я не хотела, чтобы он так мучился! Не хотела! Возможно, он и прав. Может случиться так, что жизнь у меня с Романом не сложится, но сейчас я ничего не могу изменить. Не могу и не хочу! Мне жаль Дмитрия, но люблю я Романа. Нельзя строить отношения на жалости. Нельзя отрекаться от любви. Ни за что! Даже если у нее нет будущего. Прости меня, Митенька. Не обижайся, Роман…

…февраля 1957 г

Я смотрела на экран с заплаткой, но ничего не видела и не слышала. Рядом со мной на жестком скрипучем кресле сидел Дмитрий. Я всем своим существом чувствовала его напряжение. Он сидел, прямо держа спину, весь натянутый, как упругая тетива. Иногда он искоса посматривал на меня, вздыхал и снова переводил взгляд на экран. Уже почти в конце фильма его пальцы легко коснулись моей руки. Они были холодными и дрожащими. Я сразу убрала руку.

Мы шли домой, Нина и Валя перешучивались, смеялись, толкали Дмитрия, предлагая повозиться в снегу, но он не обращал на них внимания. Я понимала, что он ждет только одного – моего ответа. Несмотря на холод, во рту у меня пересохло. Сейчас от одного-единственного слова зависит наша судьба. Все так, как было когда-то с Романом. Я произнесла это слово, и моя жизнь изменилась. Так должно случиться и сейчас. Если я скажу «да», то навсегда останусь с Дмитрием. Таким искренним, добрым, бесконечно влюбленным. Он будет рядом сегодня, завтра, через месяц, через год – всегда. Если же я отвечу «нет», он уйдет с разбитым сердцем, а мне придется жить только надеждой, которая может обмануть. И я снова останусь одна, потому что Романа нет рядом и еще долго не будет. Я допускаю, что он может вернуться совсем другим, потому что время – жестокая вещь, оно может убить и разрушить любые чувства. Остается решить собственную судьбу. Буду ли я счастлива, сказав «да» или «нет»? Если бы это можно было знать наперед! И сейчас я на миг чувствую себя жестокой эгоисткой, потому что выбираю вариант, при котором хорошо будет мне, а не другим. Внезапно мои сомнения развеиваются, как утренний туман с появлением солнца. Я могу быть счастлива только рядом с Романом! И когда мы с Дмитрием немного отстали от девушек, я произнесла это роковое «нет».

Я не могла и не хотела видеть его реакцию – до того мне было больно. Больно и страшно оттого, что я могла ошибиться, прислушавшись к голосу сердца, а не трезвого рассудка. Я быстро пошла вперед, а Дмитрий застыл на месте. Он еще стоял неподвижно, когда Нина подозвала меня и Валю и зашептала:

– Митя уже второй раз водил нас в кино. Всех троих!

– Ну и что тут такого? – спросила Валя, не понимая, что этим хотела сказать Нина.

– Не понимаете или прикидываетесь?

– Ничего не понимаю. Говори уже, что не так? – сказала Валя, а я исподтишка бросила взгляд на Дмитрия. Он все еще не двигался.

– А то, что Митя такой же студент, как и мы. И у него такая же стипендия, как у нас. Он что, нанялся – всякий раз покупать нам билеты?

– А кто его просил? К тому же он сам нас пригласил.

– Из деликатности.

– Так что, по-твоему, мы должны делать? – Валя уже начала нервничать. – Пойти и еще раз сказать ему спасибо?

– Спасибо на хлеб не намажешь. Сложимся и вернем ему деньги за сегодняшние билеты! – командным тоном распорядилась Нина.

– Хм! – скептически усмехнулась Валя. – Мне денег не жаль, но отдавать их ему я не пойду. Это как-то…

– Я сама отдам, – сказала Нина, протягивая ладонь ковшиком.

Я не вмешивалась в этот разговор, просто молча достала из кармана мелочь и положила в протянутую руку. То же самое сделала Валя.

– Пошли домой, – сказала моя подруга, подхватывая меня под руку.

Мы пошли, не оглядываясь, а Нина побежала к Дмитрию, который по-прежнему стоял, как придорожный столб.

Дома Валя еще долго возмущалась:

– Не в деньгах дело, а в Нине. И надо же было до такого додуматься! Дмитрий нас пригласил, а теперь мы еще и должны ему оказались! Или она сама такую чепуху выдумала, или это он ее попросил. Ты как думаешь?

– Конечно, это ее идея. Дмитрий – нормальный парень. Если бы у него не было денег, он бы скорее занял где-нибудь, а не просил ее вымогать у нас эти копейки.

– Я тоже так считаю, – помолчав, сказала Валя. – А ты-то чего такая грустная?

И тогда я все рассказала Вале и предложила ей прочитать письмо Дмитрия.

– Нет, не стану я его читать! – запротестовала она поначалу. – Это неприлично – читать чужие письма!

– Читай, – сказала я. – Еще не известно, придется ли тебе когда-нибудь читать письмо от парня на восьми страницах. Читай, потому что я все равно сейчас его сожгу.

– Зачем? Пусть останется на память.

– Нет. Все должно закончиться сегодня.

Валя дочитала письмо и вытерла слезы.

– Ой, не знаю, подружка, правильно ли ты поступаешь. Он ведь и правда тебя любит.

– Знаю, – сказала я. – Поэтому и поставила сегодня точку.

Я сожгла письмо, положив его на тарелку. Огонь быстро проглотил листки, и мне полегчало. Мне стало казаться, что я и в самом деле навсегда перечеркнула нашу с Дмитрием дружбу и любовь, которая могла разгореться, как это пламя, но – не разгорелась…

Я успела сделать эту запись в своем дневнике, а Нины все еще не было. Она вернулась поздно и выглядела веселой и счастливой. Не сказав нам ни слова, она улеглась спать.

… марта 1957 г

Почти месяц я не прикасалась к своему дневнику. И все из-за Дмитрия. В тот февральский вечер, когда я сказала «нет», а Нина отправилась возвращать ему деньги за билеты в кино, ей удалось-таки стреножить Дмитрия. Об этом она сама на следующий день рассказала Вале.

– Он мне понравился в первый же день, – призналась Нина моей подруге.

– Тебя просто жаба давила от зависти, – грубовато возразила Валя.

– Думай, что хочешь, но Марийка не достойна такого парня, как Дмитрий, – сказала Нина. – Он заслуживает другой, лучшей девушки.

– Такой, как ты, что ли? – насмешливо обронила Валя.

– Да! Я лучше нее, и из нас выйдет прекрасная парочка.

– Баран да ярочка!

– Можешь смеяться сколько угодно, но Дмитрий уже мой, – нахально заявила Нина.

– Само собой. А еще слепой говорил «увидим», а глухой – «услышим».

– Не знаю, что там они говорили, а я его убедила, что Мария его не стоит. Теперь мы вместе, и оба счастливы.

– Если хочешь знать, Марийка сама не захотела с ним встречаться!

– Скажешь тоже! Это он ее бросил! – Нина рассмеялась Вале в глаза.

– Ну ты… ты просто нахалка! И я не желаю с тобой разговаривать! – бросила ей Валя и действительно пару дней не общалась с Ниной.

Об этом разговоре Валя рассказала мне только через несколько дней, потому что я никак не могла понять, почему обе молчат и дуются.

– Не обращай внимания, – сказала я Вале. – Пусть встречаются. Мне до них дела нет.

– А если бы ты передумала? – Валя никак не могла успокоиться. – Может, у вас и сложились бы отношения, а она уже тут как тут!

– У этих отношений не было будущего.

– А хоть бы и так. Но мы живем под одной крышей, едим из одной тарелки. Могла она, по крайней мере, спросить у тебя, действительно ли ты рассталась с Дмитрием? Нет, что бы ты ни говорила, а Нина поступила не по-человечески, неправильно. И, кстати, ты уверена, что она отдала Дмитрию деньги?

– Валя, да выброси ты из головы эти копейки! Не обеднеем.

– Дело не в деньгах, а в честности. Думаю, что Дмитрий их у нее не взял, а Нина взяла и просто присвоила. Так нечестно! Вот возьму и спрошу у него…

– Не надо, прошу тебя. Не ставь Дмитрия в дурацкое положение, а то Нина нас обвинит, что мы вмешиваемся в их отношения. Обещай, что ничего не будешь спрашивать.

– Ладно, – со вздохом согласилась Валя. Помолчала и добавила: – А Дмитрия я вообще не понимаю. То он полюбил тебя на всю жизнь, то вдруг кинулся за первой попавшейся юбкой.

А еще через неделю Дмитрий начал наведываться к нам, и все чаще. Обычно он заходил вечером и ждал Нину, пока она соберется. Я отворачивалась и утыкалась носом в книжку, хотя и чувствовала на себе его взгляд. Нина выглядела довольной и счастливой. Иногда она заводила разговоры о Дмитрие, но ни мне, ни Вале они не были интересны, и Нине ничего не оставалось, как замолчать. А я чувствовала себя виноватой, но не могла понять, в чем моя вина. Только в том, что я люблю другого? Но ведь я, хоть и не по своей воле, причинила человеку душевную боль. От этого мне было грустно и тяжело на душе.

А сегодня, накануне Международного женского дня, Валя принесла мне поздравительную открытку.

– Это тебе передали, – сказала она.

– Кто?

– Почитай, сама узнаешь.

Это было поздравление от Дмитрия. В целом, сдержанное, но в конце стояло: «С вечной надеждой, Дмитрий».

– Зачем ты ее взяла у него? – спросила я Валю.

– Я не хотела, даже сказала, что я не почтальон, но Дмитрий очень просил. Мне стало его жаль.

– Что ж он сам ее не принес? Дорогу сюда он, кажется, еще не забыл.

– Сказал, что ты поздравления от него не примешь.

– Тут он прав, – сказала я, собираясь порвать открытку.

– Ты что?! – Валя выхватила ее у меня из рук. – Хочешь порвать?

– Да.

– Такую красивую? Отдай лучше мне, я картинку вырежу и наклею в свой песенник.

– Бери.

– Кстати, Дмитрий мне кое-что рассказал. Хочешь знать, что?

– Вообще-то нет, но можешь рассказать, – проговорила я, напустив на себя равнодушный вид.

– Он признался, что встречается с Ниной только ради того, чтобы хоть иногда видеть тебя.

– В самом деле?! – вырвалось у меня.

– И это еще не все! Он говорит, что Нина сама сказала ему, что хотела бы с ним встречаться, потому что он ей нравится. На это Дмитрий ответил, что будет с ней дружить, но любит только тебя. И на что же она рассчитывает?

– Надеюсь, что его чувства ко мне постепенно угаснут, когда Нина постоянно будет с ним рядом. И пусть. Я хочу, чтобы он был счастлив. Неважно, с Ниной или с другой девушкой, – сказала я Вале. И не покривила душой.

А вечером Нина случайно увидела на столе поздравительную открытку от Дмитрия. Валя попыталась выхватить открытку из ее рук, но Нина отбежала и успела ее прочитать. И тут произошел скандал.

– Что это такое? – завизжала Нина, тыкая открытку мне в лицо. – За моей спиной?! А еще подруга называется!

– Причем тут я? Я не просила его меня поздравлять! – Я начала было оправдываться, но Нина уже ничего не слышала от ярости.

– Я его девушка, а он тебя поздравляет?! – кричала она, бегая по комнате. – Это подло, нечестно!

– Послушай, я сейчас все тебе объясню… – снова начала я, но напрасно.

– Ты всегда мне мешала! Даже сейчас, когда я рядом с ним, он мне говорит, что встречается со мной, чтобы видеть тебя!

– Ну так брось его! – вмешалась Валя. – Зачем он тебе такой? Он использует тебя, а ты бегаешь к нему на свидания.

– И ты туда же?! – набросилась Нина на Валю. – Да вы обе мне просто завидуете!

– Тебе? – спросила Валя.

– Да, мне. Потому что ваши парни далеко, и вы не знаете, с кем они там сейчас. Скорее всего, обнимают других девчонок!

После такого заявления я хотела крикнуть Нине, чтобы она прикусила язык, но не успела: Валя бросилась на нее и вцепилась ей в волосы. Пришлось их растаскивать в разные стороны. Когда все угомонились, Нина сказала:

– И все равно вы мне завидуете, потому что Дмитрий рядом со мной, а вы только и делаете, что ждете…

– Лучше подумай о том, где найти другое жилье, – уже спокойно сказала Валя. – Мне кажется, что теперь нам не место под одной крышей.

– И не подумаю! – отрезала Нина. – Не ты здесь хозяйка, и не ты мне его сдавала.

На этом ссора, казалось, закончилась. Не тут-то было! По графику Нина была в этот день дежурной. На ужин она нажарила картошки. Но когда мы начали есть, оказалось, что она ее, как бы ненароком, сильно пересолила. Валя упрекнула ее, что она специально оставила нас без ужина, потому что это не жареная картошка, а рассол.

– С кем не бывает, – пожала плечами Нина. А затем, будто ничего не произошло, достала откуда-то сдобную булочку и стала лакомиться ею у нас на глазах.

– Я так понимаю, что это – объявление войны? – шепотом спросила у меня Валя перед тем, как мы улеглись спать.

– Нет, – ответила я. – Обычная бытовая ссора. Бывает…

… мая 1957 г

И надо же такому случиться! Стоят такие теплые весенние дни, а Валя где-то подхватила пневмонию. Теперь она в больнице, а я каждый день после занятий бегаю ее проведать. В палату не пускают, и нам приходится общаться через открытую форточку.

Никогда не думала, что мне будет так не хватать подруги. Когда она рядом, этого не замечаешь, кажется – так и должно быть всегда. И только теперь я задумалась о том, что после окончания учебы нам придется расстаться. Как же я без нее? Конечно, появятся новые подруги, завяжутся новые знакомства. Но такой дружбы, проверенной временем, уже не будет. И почему мы начинаем по-настоящему ценить человека, когда его уже нет рядом?..

Вечером я выпила две чашки чаю, а посреди ночи мне захотелось в туалет. Уборная находилась во дворе. Чтобы добраться до нее, надо было миновать дровяной сарай, а потом пройти по дорожке в самый конец сада. Освещения на улице не было, поэтому ходить туда в одиночку я боялась. Когда возникала такая необходимость, можно было в любое время разбудить Валю, и она молча, даже если очень хотела спать, одевалась и провожала меня в сад. Но сейчас Валя в больнице.

Я прислушалась: Нина похрапывала, значит, спала крепко. Я попыталась проигнорировать зов природы и снова уснуть. Ничего не вышло.

– Нина, – позвала я, легко коснувшись рукой ее плеча. – Нина, проснись! Ты меня слышишь?

Спит, хоть из пушки пали! Я толкаю ее в бок, и Нина наконец просыпается.

– Что случилось? – недовольно спрашивает она, жмурясь от света.

– Пошли со мной в уборную, прошу тебя.

– Иди сама. Ты же не маленькая! – отвечает Нина и поворачивается лицом к стене.

– Ну ты же знаешь, что я боюсь по темноте ходить. Пожалуйста!

– Не придуривайся. Глухая ночь, нигде никого нету.

– Только один-единственный раз! – прошу я ее.

– Никуда я не пойду! Отстань от меня! – говорит она с нескрываемым раздражением и натягивает одеяло на голову.

Я в отчаянии! Ложусь на кровать, надеясь заснуть, но все напрасно. Так я и провертелась в кровати до самого рассвета, решив, что лучше описаюсь, чем унижаться и просить еще раз.

… июля 1957 г

Как же хорошо дома! Здесь и папа, и мама, по которой я скучала больше всего, и сестра Софийка, которая тоже приехала на каникулы – она уже учится в техникуме. Жаль, что Саши нет дома, он сейчас служит в армии. Я стараюсь во всем помочь маме, но ни на чем не могу сосредоточиться. То бегу полоть огород, то к речке – чистить кастрюли, то стирать на кладку у заводи. Хватаюсь за все сразу и понимаю, что надо остановиться хотя бы на день, потому что душа моя до краев полна впечатлений. Дома все такое родное, близкое и дорогое – прямо в душе щемит. Манит к себе тенистый садик, в котором нет свободного клочка земли, потому что повсюду цветы, цветы, цветы. И сама жизнь кажется мне сплошным душистым цветком…

… июля 1957 г

Мама надела черный платок и сказала, что собирается на похороны

– А кто умер? – спросила я у нее.

– Горпина.

– Это та, что на другом конце села жила?

– Она самая. Хочу и Горпину проводить, и с ее дочкой повидаться. Может, узнаю что-нибудь про сестру. Как поехала на эти шахты – и будто в воду канула. До сих пор не было от нее ни единой весточки. А душа-то болит, все-таки родная кровь. Не знаю даже, жива она или… – мама вздохнула.

– И про Наталью спроси, – напомнила я. – Узнай, как она там.

Вернувшись домой, мама поставила на лавку увесистую корзину.

– Вот, разбирайте гостинцы! – сказала она повеселевшим голосом.

– Что это? От кого? – спросила я.

– Сестричка передает всем привет и вот это, – улыбнулась мама, кивнув в сторону чемодана.

– И как она там? – спросил папа. – А то уехала и совсем забыла про нас.

– Не обижайся на нее и не держи зла, – проговорила мама. – Нелегко ей там, в шахте. Работает под землей наравне с мужиками. А насчет того, что не пишет… Ты же знаешь, что она неграмотная, а Наталья учится, может, уже и выучилась на медсестру.

– Дочка покойной Горпины, пусть земля ей будет пухом, живет там и толком ничего не знает?

– Странный ты! Это в селе все про всех все знают, а там город, людей много, и каждый сам по себе. У дочки Горпины муж в шахте пострадал, теперь она за ним ухаживает, можно сказать, с того света вытягивает. Когда ей по гостям ходить? Вот, получила телеграмму, что мать померла, и позвонила моей сестре, а та впопыхах собрала для нас гостинцы.

– А получила она отдельную квартиру, как мечтала, или до сих пор по съемным углам мыкается?

– Получила! Квартира у нее хорошая, и зарплата неплохая, но у шахтера сам знаешь, какая доля: идет сегодня на смену, и сам не знает, вернется ли домой, увидит ли солнце…

– Ну что вы все о грустном? – перебила я маму. – Давайте уже разбирать подарки!

Мне и Софийке достались отрезы батиста на платья. Маме мы отдали штапельную ткань, теплые носки для Саши мама спрятала в шкаф, а папа сразу же нацепил новый картуз. А еще в корзине оказалась связка баранок. Я видела такие в магазине, когда ходила с Валей покупать сахар и хлеб. Они так приятно пахли и так манили золотистой румяной корочкой, что приходилось поскорее отводить взгляд, чтобы слюнки не текли. А тут целая связка! Хватит на всех. В газетную бумагу были завернуты конфеты, а под ними, на дне корзины, оказалось несколько банок тушенки.

– И зачем же она так тратилась? – сокрушалась мама. – Лучше бы дочке что-нибудь купила.

– Выходит, имела возможность все это приобрести, – сказал папа, поправляя картуз.

– Пойду завтра в церковь, – сказала мама. – Свечку за ее здоровье поставлю. Пусть хранит ее Всевышний в тех подземельях.

– Это завтра, – сказал папа. – А сегодня мы откроем банку тушенки, и будет у нас настоящий праздник. Так, девоньки?

– Да! – сказали мы с Софийкой в один голос.

– Так чего стоим? Ну-ка марш молодую картошечку варить!

… июля 1957 г

Мы с Валей поехали в райцентр. Я хотела поздравить с днем рождения нашу бывшую хозяйку Лидию Максимовну. Валя тоже собиралась ее проведать, но совсем не поэтому так светилось ее лицо, сияли глаза, а с лица не сходило мечтательное выражение. Она чуть ли не каждый день ездила в город на свидания с Васей. О времени и месте встречи они договаривались заранее, после чего Валя бежала за село на железнодорожную станцию и добиралась до райцентра. Возвращалась она с последним поездом, и домой попадала около десяти вечера. Поэтому виделись мы с ней нечасто, а тут как раз подвернулся случай побыть вместе.

– Не поедем же мы к Лидии Максимовне с пустыми руками, – сказала подруга, когда я вечером сообщила ей о своих планах. – Надо что-то придумать!

Валя не была бы Валей, если б не нашла выход. Утром она явилась ко мне с огромной корзинкой и букетом георгин.

– Нашла-таки подарок! – с улыбкой сказала она.

– И что же ты туда набила? – спросила я, покосившись на корзинку, которая больше походила на стельную корову.

– То, что в хозяйстве всегда пригодится, – сказала она и лукаво прищурилась – в точности, как в детстве. – Там и картошечка, и огурчики малосольные, и свеженькие помидорчики. А еще мама собрала с десяток яичек, а к ним – кусочек сальца. А георгины я срезала прямо утром. Выхожу в садик, а они сами говорят: «Ты про нас не забыла?»

– Ты молодчина! Я б никогда не додумалась такое подарить.

– А почему бы и нет?! В райцентре все это надо покупать на базаре, а у нас все свое.

Лидию Максимовну мы застали дома. Она была на пенсии, но все еще работала. К счастью, в этот день у нее был выходной. Бывшая хозяйка нас сразу же признала.

– А я боялась, что вы нас уже забыли, – призналась я.

– Ну что вы, девочки! Я всех своих квартиранток помню! Это вы можете меня забыть, а в моей памяти вы надолго. Взрослеете, выходите замуж, рожаете детей, а для меня остаетесь все такими же девчушками-первокурсницами… Ох, да что ж это мы стоим посреди двора? Идемте в дом, – пригласила Лидия Максимовна.

Мы поздравили нашу бывшую хозяйку с ее праздником. Я подарила ей салфетку, которую вышила заранее, и поздравительную открытку. Лидия Максимовна подслеповато прищурилась, пытаясь рассмотреть, что на ней изображено.

– Вот спасибо! Красавица-роза! – с восхищением проговорила она, а мы с Валей не удержались и прыснули, потому что на открытке была корзинка, из которой выглядывал крохотный котенок.

Чтобы сгладить неловкость, Валя начала выкладывать на стол содержимое своей корзинки. Мы попили чаю, поблагодарили хозяйку и пошли. Уже у порога мы одновременно повернули головы и взглянули на кастрюлю, из которой вырывались струйки пара и все так же вкусно пахло. Во двор мы вышли, зажимая рты ладонями, чтобы не расхохотаться, и только там дали себе волю. Смеялись мы долго, до слез, пока Валя не сказала:

– И что же, все-таки, у нее там так пахнет?

– Этого мы уже никогда не узнаем! – сквозь смех с трудом проговорила я.

– Никогда! – повторила Валя, вытирая глаза.

Подруга моя побежала на свидание, а я отправилась на вокзал. По пути мне почему-то стало грустно. Может, потому, что Валя сейчас со своим любимым, а я все еще в ожидании?

… сентября 1957 г

Весь наш курс послали на целый месяц в колхоз. Мы были рады, ведь стипендию нам выплатят целиком, а в колхозе будут бесплатно кормить. Денег за работу нам не обещали, но все мы были убеждены, что деньги не главное, сейчас важно помочь стране убрать урожай. И мы были готовы трудиться не покладая рук.

Нас поселили в сельском клубе. Всем выдали по одеялу, которое должно было служить постелью. Девчат разместили на сцене, а парней в конце зрительного зала. Импровизированную девичью от мужского помещения отделяли кулисы. Питаемся мы в колхозной столовой, и здешняя еда кажется нам очень вкусной. И вообще – весело, потому что с нашими ребятами не заскучаешь. То наловят мышей и выпустят на женской половине, то всячески подшучивают над нами. Чаще всего нас посылают убирать картошку или помидоры, но ежедневно двух студентов отправляют на сбор винограда и персиков. Я с нетерпением жду своей очереди. Кому не охота полакомиться сочным спелым виноградом или наесться до отвала персиков?

Наработаемся так, что ни рук ни ног не чувствуем. Поужинаем, вымоемся, наступает вечер – и куда только девалась усталость! Идем в клуб, а там темно, потому что света нет – одна керосиновая лампа. Попоем, потанцуем под «ля-ля-ля», и все равно спать ложиться еще рано, да и не хочется. Тогда наносим сухого хвороста, разведем большой костер и рассядемся вокруг. Печем картошку и рассуждаем о будущем. Мы знаем, что всех нас разбросает в разные уголки страны, а цель одна: нести свет знаний в народ, чтобы нигде не осталось неграмотных. Мечтаем о новой, прекрасной жизни в стране, о том, что вскоре и мы внесем свой вклад в это большое дело. От одной мысли о причастности к такой величественной миссии захватывает дух. Хоть бы поскорее закончить учебу и взяться за работу. А если взглянуть с другой стороны – до чего же не хочется, чтобы заканчивалась студенческая жизнь!

Когда от усталости нас начинает клонить ко сну, идем «домой». С Валей мы всегда спим так: одно одеяло стелим на пол, под голову кладем аккуратно сложенные платья, под них ставим обувь – это наша подушка. Вторым одеялом укрываемся. Так и удобнее, и теплее.

… октября 1957 г

Из письма Романа: «Сегодня я был в наряде. Невдалеке от этого места стоит в тихой задумчивости старый клен. Грустит, наверно, потому что время от времени игривый ветер налетает на него, путается в густых ветвях и безжалостно срывает его светло-золотистый убор. Листья выделывают пируэты в воздухе, сбиваются в стайки, кружат и только после этого ложатся на землю, образуя сплошное желто-оранжевое покрывало. Я подумал о том, что мне придется видеть эту картину еще дважды. Клен будет сбрасывать листву и в следующем году, и еще через год.

И мне вдруг до боли в груди захотелось оказаться на месте кленового листка. Я хотел бы, как и он, оказаться в свободном полете. А зачем? Ради тебя, любимая моя. Чтобы порыв ветра подхватил меня и принес к тебе, и я бы лег к твоим ногам…»

Я снова и снова перечитываю эти строки. Уже знаю их почти наизусть. Но от этого они не приелись, не надоели, наоборот – каждое слово из письма Романа, несмотря на то, что стоит осень, похоже на дуновение весеннего ветра. Ласкает слух, вносит в мою жизнь что-то светлое, живительное, незабываемое…

… декабря 1957 г

Из моего письма к Роману: «У нас с тобой один мир на двоих. Разница лишь в том, что нас разделяет расстояние. Но его легко преодолевает мысль. Я думаю о тебе ежеминутно, ежесекундно. Я мысленно говорю с тобой. Ты всегда рядом: когда я сижу на лекциях, когда возвращаюсь домой, когда сплю.

Любимый, дорогой, единственный! Я помню все наши встречи, помню до последних мелочей, помню каждый взгляд. Даже если нас что-то разлучит, и ты не будешь со мной, наши свидания будут стоять у меня перед глазами всю жизнь, потому что они навсегда запечатлены в моей памяти. Ты – моя первая любовь. Ты – моя первая и единственная любовь…»

Я пишу Роману очень часто. Не знаю, хорошо это или плохо. Валя переписывается с Васей, но они пишут по одному письму в месяц. Она считает, что это нормально, потому что если писать чаще, можно друг другу надоесть. Но я знаю другое: моя подруга ужасно не любит писать письма. Она была бы совсем не против ежедневно получать весточки от любимого, но Вася тоже не любит писать. А я… Мне не приходится потеть над чистым листком бумаги, подбирая слова. Они сами возникают из глубины души, как легкое дыхание моей любви, и ложатся на бумагу, чтобы через несколько дней согреть Романа своим теплом в холодный декабрьский вечер…

… января 1958 г

Из письма Романа: «Я тоскую по тебе, любимая. Мне так тебя не хватает! Хочется коснуться твоих мягких волнистых волос, почувствовать запах любистка и ромашки. Хочется пропустить их пряди между пальцами, почувствовать, как они приятно щекочут лицо. А еще – увидеть, как легкие снежные хлопья кружат над твоей головой и не тают, ложась на твои волосы…»

Милый, любимый Роман! Пиши мне чаще, ищи для меня самые лучшие слова, потому что я их так жду! Девчата из института бегают на свидания, ходят в кино, целуются, влюбляются, разочаровываются и снова ищут свою любовь. А я живу, Роман, только твоими письмами…

…мая 1958 г

Нина до сих пор встречается с Дмитрием. Я ловлю на себе его взгляды, в которых одновременно читаются и восхищение, и боль. Делаю вид, что ничего не замечаю, и вообще стараюсь пореже попадаться ему на глаза. Но есть еще и вечера в институте, на которые его приглашает Нина. Однажды он улучил момент, когда я осталась в одиночестве, и пригласил меня на танец. Мне было неловко отказать. Во время танца я почувствовала, что его пальцы, касаясь моего тела, слегка дрожат, поэтому так и не смогла поднять голову и взглянуть ему в глаза. Спасибо Нине, что она мигом примчалась откуда-то и чуть ли не силой оттащила Дмитрия от меня.

– Неужели она совсем слепая? – спросила Валя, кивнув в сторону Нины.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что Дмитрий до сих пор тебя любит.

– Тебе показалось.

– Нет. Ты и сама это знаешь, – уверенно проговорила подруга. – А вот на что надеется Нина? Не понимаю…

… июля 1958 г

Из моего письма: «Может быть, я повторяюсь, но я стала рабой ожидания. Наверно, это случилось потому, что любовь застала меня врасплох, и оказалось, что она очень большая и сильная. Любовь к тебе завладела всеми моими мыслями, подчинила себе всю окружающую меня действительность.

Сегодня я была в городе, где мы с тобой познакомились. Ноги сами понесли меня к парку, на то счастливое место, где я увидела тебя впервые. Там меня застал дождь – так же внезапно, как любовь. Он был такой тихий и редкий, этот июльский дождик. От его серебристой пелены акварельные очертания домов казались слегка размытыми. Он начался неожиданно и так же неожиданно закончился. И сразу же проснулись деревья. Их ветви с умытыми трепещущими листьями зашевелились, встрепенулись, и на меня посыпались серебряные капли. Я подняла голову вверх, прислушиваясь к тихому шепоту деревьев. Я на них не обиделась, и только исподтишка кивнула им, свидетелям нашей первой встречи. Может, и ты, мой любимый, попал под этот ласковый летний дождик? Если так, пусть его капли поцелуют тебя вместо меня…»

… июля 1958 г

Из письма Романа: «Мои дни – как близнецы. Но недавно я стоял в карауле и невольно стал свидетелем рождения нового дня. Затаив дыхание, опасаясь спугнуть рождение солнца, я смотрел туда, где небо начало сереть. Потом край неба стал похож на далекое зарево. Долина между тем местом, где я стоял, и лесом замерла от любопытства. Деревья протянули свои немые ветви туда, где еще не появилось солнце, но все уже было готово к встрече с ним. Весело зачирикали воробьи, где-то откликнулась сойка, затрещали любопытные синицы. Первые, самые смелые лучи пробились из-за леса, возвестив о начале нового дня. Они скользнули по верхушкам деревьев, по цветущей долине, повсюду рассыпав золотые искры. За ними хлынул поток света, затопивший мир теплым блеском. И только тогда лениво выползло на небо яркое и веселое утреннее солнце, а с ним что-то настолько радостное и прекрасное, как сама жизнь, как этот мир, который невозможно не любить. Тем более, что он у нас с тобой один на двоих…»

…июля 1958 г

Из письма к Роману: «Любимый, самый лучший на свете! Сегодня я вышла из хаты рано-рано и босиком пробежала к речке. Утренняя роса приятно обожгла ноги. Я бежала туда, где над самым берегом кружком стоят сестры-вербы. Когда-то давно их посадил мой отец, и теперь они стоят в тихой задумчивости, глядя в прозрачную воду. Если бы ты мог почувствовать, как пахнет берег мятой, клевером и лекарственной ромашкой! Тихонько позванивает чистая, как серебро, вода, пронизанная солнцем. А вербочки стоят, облитые солнечными лучами, обласканные ласковыми волнами… Благоухание реки, береговых трав, листвы – все-все свободно льется в грудь и застывает там в счастливой истоме, потому что там, в груди, живет, пылает, безумствует моя любовь к тебе…»

…августа 1958 г

За отличную учебу мы с Валей попали в число счастливчиков, премированных месячной экскурсией в Крым. Вернее, наш маршрут назывался «Крым – Кавказ». Если учесть, что раньше я нигде не бывала, кроме нашего областного центра, впечатлений было море. Мы побывали в Феодосии, Алупке, Судаке, Ялте, Сухуми и Батуми. Катались на катере и видели Ласточкино гнездо, а в Керчи – грязевой вулкан. Василий дал Вале свой фотоаппарат, и мы повсюду фотографировались. Когда мы вернемся, я напечатаю снимки и отошлю их Роману. В каждое письмо буду вкладывать по одному, сопровождая подробным описанием экскурсии. Как интересно узнавать мир, о существовании которого ты даже не подозревал! Неважно, что нам приходится питаться за свой счет, а ночевать в школах, причем не на кроватях, а прямо на полу, укрываясь одеялами. Мы с Валей поступаем как обычно: одно одеяло на пол, второе сверху, а обувь и одежда служат подушкой. Много ли студенту нужно для счастья?!

… апреля 1959 г

Считаю дни, оставшиеся до встречи с Романом. И чем она ближе, тем сильнее я волнуюсь. Не разочаруется ли он во мне, когда вернется? Та ли я девушка, которой он писал такие романтичные и полные теплоты письма? Может, оба мы все это время жили в выдуманном мире, заполняя его своими фантазиями? И почему эти мысли появились у меня только сейчас? Я так боюсь разочарования! Наверно, будет очень больно, если мое прекрасное, окутанное мечтами будущее окажется миражом…

Валя почувствовала мою тревогу. Но она говорит, что мне не о чем беспокоиться.

– Откуда ты знаешь, что у нас все будет хорошо? – уже в который раз спрашиваю я подругу.

Другой бы давным-давно надоело утешать меня и твердить одно и то же:

– Потому что ваши отношения прошли испытание временем.

– Ты уверена в этом? – не могу угомониться я.

– Конечно, глупенькая!

Валя улыбается, а мне становится немного легче. Милая моя подружка! Прости, прости и еще раз прости, но мне так нужна сейчас твоя поддержка! Мне не хватает твоей уверенности, поэтому не обижайся, если уже через час я снова спрошу тебя: «Как ты думаешь, Роман меня не разлюбил?..»

… апреля 1959 г

Наконец-то мы вместе! Роман вернулся из армии и сразу же приехал ко мне. Как ему идет военная форма! За три года он немного изменился, вытянулся, возмужал, повзрослел. Встретил он меня у входа в институт. Я бросилась к нему и прильнула к его груди.

– Наконец-то! – только и смогла я выговорить, потому что чувства буквально захлестнули меня.

– Вот тебе и на! – говорит Роман, лаская мои волосы. – Провожала – плакала, и снова в слезы?

– Это от радости, – ответила я. – Это хорошие слезы…

Рядом с Романом я сразу же почувствовала, что мир стал красивее, а воздух – слаще. От одного его взгляда я чувствовала себя бесконечно счастливой. Этот взгляд ласкал меня, нежил, и в то же время делал сильнее. Если бы всегда быть рядом, ощущать тепло его тела, растворяться в его голосе, прожить всю жизнь в его объятиях, в окружении его ласки и заботы!

«Мы снова вместе! Вместе!» – поет моя душа, а тело захлестывает волна безграничной нежности.

… апреля 1959 г

Меня пригласила на свадьбу Ольга, с которой я училась в одной группе. Так уж у нас заведено: если студенческая свадьба, то на ней гуляет вся группа.

– Оля, большое спасибо, – сказала я. – Но сейчас ко мне приехал мой парень, и мне неудобно оставлять его одного.

– И слышать не хочу! – запротестовала она. – Приходите вместе, иначе обижусь!

Посоветовавшись с Валей, я решила пойти на свадьбу с Романом. К тому же очень хотелось повеселиться, поесть чего-нибудь вкусненького и вдоволь натанцеваться, потому что мы с Романом еще никуда не ходили.

Во время торжества я на какое-то время потеряла в толпе Романа. И вдруг рядом со мной возник Дмитрий.

– Марийка, – спросил он, – это твой парень – в армейской форме?

– Да! – с гордостью ответила я. – Мой Роман вернулся.

– Красивый…

– Согласна. Но лучше бы тебе отойти от меня подальше, а то Роман может нас неверно понять. Иди к своей Нине.

– Зачем ты так? – с упреком проговорил он. – Ты же знаешь, что я с нею только ради тебя.

– А! Вот вы где! – бросилась к нам Нина. Он ловко подхватила Дмитрия под руку и куда-то потащила. А я тем временем заметила Романа, который уже возвращался за наш столик.

– Я видел, как этот художник смотрит на тебя, – сказал Роман.

– Какая разница, как он на меня смотрит? – сказала я, но забеспокоилась: откуда он знает Дмитрия?

– А почему мне приходится узнавать от других о том, что ты с ним встречалась?

Внутри у меня будто что-то оборвалось.

– У нас с Дмитрием дружеские отношения. Когда я поняла, что нравлюсь ему, то сразу же прекратила всякие встречи… – начала я оправдываться, запинаясь, краснея и смущаясь. Роман иронически улыбался. Я еще никогда не видела его таким. Мне стало неловко и грустно. Я замолчала, потому что глупо искать слова оправдания, если я ни в чем перед ним не виновата.

– Я уеду, а ты будешь тут с ним… – его слова больно резанули меня, словно по живому.

– Как ты можешь? – едва сдерживая слезы, спросила я. – Я ждала тебя…

– Ждала? В письмах? А рядом был этот художник.

– Роман! Прекрати!

– Делай, что хочешь, – он махнул рукой и вышел покурить.

Я была в отчаянии. Страшная обида сдавила мне горло, и слезы градом покатились по щекам. Валя, как всегда, появилась вовремя. Она успокоила меня так, как это умела только она. Уже через полчаса я взяла себя в руки и перестала дуться. Несколько минут рядом с Валей – и я уже в полной уверенности, что все будет хорошо.

За это время моя подруга успела переговорить с Романом, и вскоре он вернулся и пригласил меня танцевать. Я ощутила тепло его тела, поймала светлый взгляд и уже была готова простить ему любую обиду.

– Давай поженимся, – сказал он, когда вечер подходил к концу.

У меня перехватило дыхание.

– Что? Что ты сказал?

– Давай поженимся, чтобы всегда быть вместе.

– Давай, – согласилась я.

– Завтра же подадим заявление, – сказал Роман. – Я хочу быть уверен, что ты моя и только моя.

– Согласна.

Я вздохнула, но Роман ничего не заметил. Мне казалось, что этот момент должен быть каким-то более романтичным, не таким будничным. Чтобы запомнился на всю жизнь.

Когда Роман снова вышел покурить, я потащила Валю к окну и сообщила ей новость.

– Да ты что?! – радостно воскликнула Валя. – Я же говорила, что все у вас будет хорошо! Поздравляю!

– О чем шепчетесь, девушки? – спросил Дмитрий, подходя к нам.

– Марийка выходит замуж! – радостно объявила Валя.

Я посмотрела ему в глаза и выдержала его ответный взгляд. В нем сквозила нескрываемая печаль.

– Не из всякого красивого колодца можно напиться, – тихо проговорил Дмитрий.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел, как ты плакала. Не боишься, что всю жизнь придется лить слезы?

– Не боюсь! – уверенно ответила я.

– Я бы никогда не позволил, чтобы ты уронила хоть одну слезинку.

– Не надо, прошу тебя, – сказала я так мягко, как только смогла. – Наши пути разошлись. Теперь уже навсегда.

– Очень жаль.

– У тебя есть девушка. Ступай к ней и сделай так, чтобы она чувствовала себя счастливой.

– Я сегодня же расстанусь с ней, – сказал он, отвернулся и исчез в толпе.

Дмитрий сдержал слово. Нина вернулась домой заплаканная и злая.

– Ты! – закричала она с порога, тыкая в меня пальцем. – Это ты во всем виновата! Ты всегда стояла у меня на пути! Ненавижу тебя!..

– Нина, разве я виновата… – начала было я, но она ничего не желала слушать. Потом Нина долго ревела, спрятав лицо в подушку. Валя пыталась ее успокоить, но напрасно.

– Ненавижу! Ненавижу тебя! И его ненавижу! Всех вас не хочу видеть! – твердила она.

Утром Нина собрала вещи и, не прощаясь, ушла.

… мая 1959 г

Мы с Романом поженились, и теперь мне нужно привыкнуть к тому, что я уже не невеста, а жена. Как-то непривычно звучит это слово, когда думаешь о себе. Оставшись одна, я, как ребенок, который учиться выговаривать непослушное слово или букву, беспрерывно твержу: «жена, жена, жена…» Сначала боязливо и робко, потом смелее и громче. Слово это звучит совсем иначе, чем «невеста». Невеста – это что-то расплывчатое, неопределенное, а вот жена… Да что там говорить! Я забавляюсь своим новым положением, как дитя. И все-таки, какое же оно сладкое – слово «жена»!..

Свадьба у нас была студенческая. Свадебное платье мне было не на что купить, и я надела белое ситцевое, которое носила уже несколько лет. В институте девушкам-студенткам полагалось иметь белые платья для первомайских демонстраций и прочих торжественных случаев. И у меня оно тоже было, а поскольку надевала я его всего несколько раз в году, выглядело оно более-менее прилично. Наша хозяйка Валентина Евгеньевна, порывшись в своем старом шкафу, насквозь пропахшем нафталином, отыскала там кусок белого капрона.

– Будет тебе вместо фаты, – сказала она.

– К ситцевому платью? – запротестовала я. – Капрон к нему не подходит!

– Не бывает невесты без фаты, – отрезала хозяйка. – Ты меня слушай, я сама замуж дважды выходила.

– И как это будет выглядеть? – спрашиваю, прикладывая клочок белой ткани к волосам.

– Заплетешь косу, а фату сзади соберем в складки и приколем шпильками.

– И в самом деле, – вмешалась подружка невесты – Валя. – Очень симпатично получится! Ты должна прислушиваться к нашим советам.

Оставалось сходить и приобрести белые босоножки. Мы с Валей купили их за шесть рублей в ближайшем магазине. Сестра Романа подарила ему новую белую рубашку, которая оказалась очень к лицу жениху, а брат купил ему брюки.

Родители подарили нам на свадьбу двести рублей, что-то добавили ребята из нашей группы, и мы заказали обед в студенческой столовой. На столах было вино и бутылка шампанского для молодоженов, салаты, картофельное пюре с котлетами и оладьи с повидлом. Но неважно, что было на столе. Главное, что всем было весело. Мы танцевали, смеялись, перебрасывались шутками. Над нашими головами висели воздушные шарики, а мне казалось, что это цветные облачка спустились с разноцветного неба, чтобы вместе с нами порадоваться рождению новой семьи…

Парни, работавшие вместе с Романом, преподнесли ему железную кровать с панцирной сеткой, а наши студенты – занавески на окна в доме, которого у нас пока еще не было.

Но больше всего запал мне в душу наш свадебный вальс, когда я впервые танцевала с Романом как жена. В эти мгновения мне казалось, что я превратилась в невесомую тучку, парящую высоко-высоко в небе…

… мая 1959 г

Вася, едва узнав о нашей свадьбе, примчался к Вале.

– Ну и что? – спросила я подругу, когда услышала об этом.

– Что-что? А ты как думаешь? – Валя загадочно улыбнулась.

– Неужели?

– Ну да. Мы и заявление уже подали! Скоро еще одну свадьбу сыграем!

Я смотрела на подругу, которая вдруг легко закружилась по нашей маленькой комнате, и радовалась за нее.

– Я такая счастливая! – напевала Валя. – До чего же это приятное чувство, когда мечты сбываются! Я мечтала стать учителем – и скоро им стану! Хотела иметь мужа-военного – и он у меня будет! И я на десятом небе от того, что это Вася, а не кто-то другой!

– Хватит тебе кружиться, – рассудительно заметила я. – А то еще шлепнешься и перед самой свадьбой сломаешь ногу. Как ты тогда будешь танцевать свадебный вальс с женихом?

Валя остановилась, запыхавшись, и упала на кровать.

– Все забываю тебе рассказать, – сказала она. – Ты ничего не заметила, когда вы с Романом выходили из загса после регистрации?

– Ничего. А в чем дело?

– Нет, я неправильно спросила. Ты никого не заметила?

– Да говори уже, что я должна была заметить?

– Там поблизости стоял Дмитрий с букетом цветов. Но он так и не решился к тебе подойти. У него был такой несчастный вид, что мне его стало жалко.

– Я его не заметила. И вообще – давай закроем эту тему раз и навсегда, – сказала я Вале. – У меня начинается новая жизнь, в которой Дмитрию места нет.

… июня 1959 г

Отшумела свадьба моей подруги. Я искренне рада и за нее, и за себя. А еще я утешаюсь мыслью, что поступила правильно, когда сказала Роману неправду о подруге. Не произнеси я тогда это роковое «да», все могло бы повернуться иначе. И тем не менее меня продолжает терзать чувство вины из-за этой лжи. Смогу ли я когда-нибудь признаться в ней Роману и Вале, или всю жизнь буду нести эту тяжесть в душе?

Может, когда-нибудь я все-таки наберусь мужества и во всем признаюсь. Но только не сейчас, когда у нас сессия и экзамены через день. Не сейчас, потому что мы такие счастливые!

…августа 1959 г

Распределение я получила в далекое село на Черниговщине.

– Поеду устраиваться одна, – сказала я Роману.

– Как это я тебя, беременную, отпущу одну неведомо куда?

– Я найду тебе там работу по специальности, и тогда ты заберешь вещи и переедешь.

– А ты все это время будешь спать на полу? – возразил он. – Нет уж! Наймем машину, ты возьмешь все, что тебе может пригодиться, кровать, одежду, подушки…

– И матрас, набитый соломой, – добавила я и рассмеялась.

– Именно! И матрас, и керосиновую лампу, и книги.

– Ты думаешь, там нет электричества?

– Все может быть.

Поразмыслив, я решила, что Роман прав. Кто его знает, что это за село. Неизвестность пугала меня больше, чем трудности и неудобства. Потому я и согласилась ехать на грузовике, но не видела никакого смысла в том, чтобы Роман ехал со мной. Он долго сопротивлялся, но в конце концов мне удалось его уломать.

… августа 1959 г

Тяжело переваливаясь, как откормленная утка, грузовик въехал в село, где мне предстояло жить и работать по меньшей мере три года. Убогие хатки, деревянные и саманные, стояли вразброс вдоль дороги с глубокими колеями. В глаза сразу бросилось, что столбов нигде не видно, а значит, электричества здесь и близко нет. «Не очень-то это хорошо, – с разочарованием отметила я про себя. – Но ничего страшного. Страна восстанавливается, так что совсем скоро свет будет в каждом селе». Людей на улице не было видно, только с лаем бегали дворняжки. Увидев на лавочке у забора двух бабушек, я остановилась рядом с ними.

– Доброго дня вам, – поздоровалась я, подходя поближе. – Подскажите, пожалуйста, где здесь школа?

– И тебе здоровьица, девушка! А ты кто ж такая будешь?

– Я новая учительница, приехала по направлению на работу.

– Такая молоденькая, а уже учительница! – старушки расплылись в улыбках и показали, куда ехать дальше. – Там будут стоять три дома, в которых учатся дети, а в том, что посередине – учительская. Ты иди прямо туда, детка, там и найдешь директора.

Директор, Михаил Герасимович, показался мне человеком приветливым и приятным. На вид ему можно было дать и сорок пять, и пятьдесят пять.

– А мы тебя уже заждались, – сказал он, когда мы поздоровались. – Наша учительница географии ушла на пенсию. Да и сколько же ей работать? Женщине уже за шестьдесят, не одно поколение воспитала. А ты, значит, к нам на отработку, на три года?

– Почему на три? Если найдется работа для моего мужа и мне у вас понравится, то здесь и пустим корни.

– А что за специальность у твоего мужа?

– Он окончил техникум электрификации.

– Ну, это вряд ли. Ты, наверно, уже заметила, что очередь на электрификацию до нас пока не дошла. Да и что здесь, в селе, может быть привлекательного для молодежи? Жилья нет, клуб работает только по субботам, да и то – ни музыки, ни танцев. Конечно, все когда-нибудь будет, но не сразу. В войну село выгорело дотла; кто сумел – отстроились, а остальные разъехались по городам и другим селам. Но все-таки живут люди, деток рожают, а им нужны школа и учителя.

– А где я буду жить?

– Есть тут один саманный домик. Его хозяйка уехала к сыну за Урал, а я договорился с председателем сельсовета. Только придется, чтобы платили за жилье. Придет срок – начнут строить для молодых специалистов, а сейчас… Сейчас имеем то, что имеем.

Михаил Герасимович проводил меня к хатке-мазанке. Внутри стояли лавка, стул и стол.

– Ну что, не страшно, молодой специалист? – по-отцовски улыбнулся мне директор.

– Я готова к трудностям.

– А как же ты будешь одна, да еще и беременная?

Я покраснела. Заметил-таки мое положение.

– Ну почему одна? Завтра схожу к председателю колхоза. Может, он что-нибудь подыщет для моего мужа.

– Ну и правильно! А я сейчас позову парней, чтобы помогли выгрузить вещи.

Когда директор ушел, я стала разбирать свои «сокровища». Пригодилась и скатерть, которую я когда-то вышивала, и занавески, и керосиновая лампа, которую предусмотрительно посоветовал мне взять Роман. Только здесь я впервые почувствовала, что годы беззаботной студенческой жизни закончились. Я стала взрослой и самостоятельной, я вступала в большой и не очень уютный мир.

… августа 1959 г

Я в полном отчаянии! Председатель колхоза сказал, что для Романа здесь нет никакой работы. А это значит, что я не смогу быть рядом с любимым. А моя комнатка, хоть и прибрана, но в ней так не хватает его тепла… Без него она кажется такой сиротливой! Я пишу Роману письмо, сообщая последние, совсем неутешительные новости. Пишу и плачу, потому что уже не могу жить ожиданием. Сколько можно?!

…сентября 1959 г

Я уже познакомилась со всеми тремя школьными строениями. В одной из хат располагаются классы для младших школьников, в другой учатся средние, а там, где находится учительская, – старшеклассники. Парты старенькие, еще довоенные. Их свозили со всего района, чтобы в сорок четвертом году возобновить работу школы. Детей мало, поэтому в одном помещении занимаются по несколько классов.

А когда наступило первое сентября, мое романтическое настроение вообще испарилось. У меня была красивая коса, почти такая же, как у любимой учительницы, на мне была белая блузочка и узкая юбка чуть ниже колен. Обута я была, как мне и виделось в мечтах, в туфельки на невысоких каблучках. На беду, как раз перед первым сентября прошли проливные дожди. Улицу развезло так, что она превратилась в сплошное болото. И как я должна была идти в школу в своих туфельках? Еще ранним утром я попробовала пройтись по двору в новых туфельках, но из этого ничего не вышло – они так глубоко увязли в грязи, что пришлось разуваться и вызволять их оттуда. Я вымыла обувь и достала галоши, которые мама чуть ли не силком сунула в мой чемодан – будто заранее знала, что тут такие хляби, и всунула в них ноги в новеньких туфлях. Неудобно, но добраться до школы можно. Я предусмотрительно прихватила газетку, чтобы на школьном крыльце завернуть в нее грязные галоши.

В остальном все было примерно так, как мне мечталось, но почему-то полного счастья я не чувствовала, не было во мне эйфории, которая охватывала меня всякий раз, когда я принималась мечтать об этом дне. И не плохая погода, не грязь были тому виной. А что же тогда?

После торжественной линейки я повела свой пятый в классную комнату. Дети расселись за партами, и я прошлась между рядами. Если бы кто-нибудь мог видеть, как я это сделала! С какой гордостью несла голову, как постукивала каблучками! Затем я остановилась у доски и окинула взглядом моих учеников. Все они были одеты бедно, кое-кто в залатанной одежде, с протертыми рукавами, но глаза! Эти пытливые детские глаза были полны любопытства. А с каким восторгом смотрели на меня девочки! Словно перед ними была не молоденькая учительница без всякого опыта, а королева. Должно быть, так смотрела и я на свою первую учительницу. Дети хотели учиться – это было видно с первого взгляда. И тут я поняла, что теперь уже больше не смогу думать и заботиться только о своем, когда в глазах моих учеников столько надежды, столько жажды знаний!

– Добрый день! – произнесла я слова, о которых мечтала столько лет. – Я ваша новая учительница и классный руководитель…

Роман, Роман, какая жалость, что ты не видишь меня в эту минуту! Почему-то вспомнилась Валя. Она тоже сегодня произнесет эти слова. По распределению моя подруга уехала в Винницкую область.

… декабря 1959 г

Господи, до чего же тоскливы зимние вечера! Хатка, где я живу, стоит на околице села, открытая всем ветрам, которые, похоже, слетаются сюда со всего света. В хатке тепло: плита натоплена. В такие дни я ложусь на теплую лежанку, ставлю рядом с собой лампу и читаю. Это единственное развлечение и утешение. Откладываю книгу в сторону и слушаю вой и посвист вьюги. Она беснуется, дергает соломенную стреху, стонет, визжит, горестно завывает в трубе. Прислушиваюсь. Где-то тоскливо воет собака. Может, это волк? Лес совсем близко, и не удивительно, что голодный волк подобрался поближе к людскому жилью. Жуткий вой зверя сливается в одну мелодию со свистом метели!

Роман, Роман! Как плохо, что тебя нет рядом! Я вспоминаю наши с Валей рассуждения о том, что деньги не главное, главное – работа на благо Родины. Какие же мы были наивные! Разве я была бы сейчас одна, если б мы с Романом имели достаток? И вот – приходится жить отдельно от мужа. Единственной ниточкой, связывающей нас, остаются письма. В них я пытаюсь передать то, что чувствует беременная женщина. Но разве можно описать все, что происходит со мной, когда я ощущаю то несмелый, совсем легкий, то настойчивый и уверенный толчок в собственном лоне!

Жаль, что первое движение малыша я пережила в одиночестве, ведь Романа нет рядом. Конечно, мысленно я ему все рассказала, но это не совсем то, о чем я мечтала. А мечтала я о том, чтобы мой любимый приложил ухо к моему животику и сам почувствовал биение новой жизни, плода нашей любви.

Я почти сразу поняла, что это будет девочка. Не знаю, почему я так решила. Должно быть, материнский инстинкт. Иногда я думаю: а будет ли Роман любить ребенка так, как я? Ведь он не сможет следить за тем, как растет во мне эта крошка, как мне становится все тяжелее и тяжелее ходить. А что будет дальше? Даже не знаю. Уйду в декретный отпуск и поеду к Роману. Рожать здесь я боюсь, потому что до ближайшей больницы час езды. К тому же мы будем вместе почти четыре месяца: два – до родов и два – после. А дальше… Дальше будет видно…

И в самом деле: кто это так жутко воет в унисон с метелью?

… февраля 1960 г

У меня новый статус: я стала матерью! У нас родилась девочка весом три с половиной килограмма. У нее еще нет имени, но мне бы хотелось назвать ее Даринкой. Хотя если Роман будет против, подберем другое имя, которое понравится нам обоим.

Мне уже приносили ребеночка покормить, и я смогла ее хорошо рассмотреть. Раньше мне казалось, что все новорожденные похожи друг на друга. Я даже боялась, что не узнаю свою девочку, если санитарка вдруг перепутает малышей. Всего минуту после родов я видела ее, но этого оказалось достаточно, чтобы запомнить ее личико. Она похожа на Романа, а от меня ей достались только темные волосики и носик.

Я кормила дочурку и думала вот о чем: любили бы матери своих детей так, если бы не рожали их в муках? Может быть, так и было задумано матушкой-природой? Чем сильнее боль и муки, тем дороже дитя. Или я ошибаюсь?

… февраля 1960 г

– Как бы ты хотел назвать дочурку? – спрашиваю у Романа, который приехал, когда я уже выписалась из роддома.

– Сначала я хочу услышать, какое имя выбрала ты, – говорит Роман, неумело держа на руках маленькую.

– Я пока промолчу, а ты все-таки скажи.

– Мне нравится имя Даринка.

– ?!

– Я что-то не то сказал?

– Этого не может быть! Ты хитришь! Наверно, я уже говорила тебе, что Даринка – хорошее имя?

– Как ты могла это говорить, если мы не знали, кто родится: девочка или мальчик? А как хотела ее назвать ты?

– Ты не поверишь: Даринка. Мы думаем об одном и том же, или это случайное совпадение?

– Мы любим друг друга, – говорит Роман, укладывая дочь в кроватку. – А любить – это и значит вместе смотреть в одну сторону, и думать вместе.

Он обнимает мои плечи, заглядывает в глаза.

– Спасибо тебе за доченьку, – ласково говорит он, целуя мои веки. – Ты и она – лучшие женщины на свете. И не надо сейчас тревожиться попусту. Я что-нибудь придумаю, чтобы мы были вместе. Договорились?

– Да, – киваю я в знак согласия и кладу голову ему на грудь.

Мне становится так спокойно, уютно, надежно и тепло…

… апреля 1960 г

Как страшно, когда болеет ребенок! Лучше бы я сама заболела, чем смотреть, как горит в жару Даринка! Она простыла где-то в пути, когда я возвращалась на работу в школу. Едва мы с ней приехали в село, как у малышки резко подскочила температура. Я сразу вызвала врача, но он добрался до нас только через два часа.

– Двусторонняя пневмония, – констатировал врач.

Поспешно собираю вещи, и нас везут в районную больницу. И снова Романа нет рядом. От мысли, что я опять одна и некому даже поплакаться, я впадаю в отчаяние. Врачи делают малышке уколы, ставят капельницы, но после каждой дозы лекарств у нее начинаются судороги. Даринка закатывает глаза, начинает задыхаться. Доктора ничего не могут поделать, а я от бессилия едва не теряю рассудок. Оставляю ребенка на соседку по палате Олесю и бегу на почту, чтобы отправить телеграмму Роману. Пишу ему: «Приезжай, Даринка тяжело заболела», и снова бегом в больницу. По пути в моей голове роятся, гудят, как пчелы в улье, печальные мысли.

– Как ты, солнышко мое? – сразу бросаюсь к моей девочке, а она лежит бледная и горячая.

– Марийка, – говорит мне Олеся, соседка по палате. – Вот послушай меня. Я уже третьего ребенка родила, а ты еще молодая, неопытная.

– Что? Что мне делать?! – в отчаянии я заламываю руки.

– Тебе надо взять распашоночку, в которую Даринка была одета, и пойти к знахарке.

– Мы же не в средневековье живем! Неужели ты веришь, что знахарка может вылечить воспаление легких?!

– Воспаление не воспаление, а снять судороги сможет только она. Врачи тут ничем не помогут, поверь моему опыту.

Я в таком состоянии, что готова сделать все, что угодно, лишь бы пошло на пользу ребенку.

– Но я же не могу бросить Даринку и идти искать эту женщину.

– Ко мне скоро придет свекровь, она знает, где живет опытная шептуха. Если хочешь, можно передать распашоночку с нею, – предлагает Олеся.

– А она согласится сходить к знахарке? – спрашиваю я с надеждой.

– Думаю, да, – отвечает Олеся. – Она – добрый человек.

Заворачиваю распашонку в газету, кладу туда немного денег и передаю пожилой женщине, свекрови Олеси.

– Неужели поможет? – спрашиваю ее.

– Только Максимовна и выручит, – отвечает та. – Я пятерых родила, и каждому она помогала. Эта болезнь зовется «детская», и врачи не знают, как с ней справляться. Помолись Богу, детка, – напоследок советует она. – Он ко всем милостив.

Я согласна на все! Готова молиться и день, и ночь, лишь бы Даринку удалось спасти, ведь прогнозы врачей становятся все более угрожающими. А как молиться, если нет образов?

– Олеся, у тебя случайно нет иконки? – спрашиваю соседку.

– Как же без нее? Есть маленькая. Я ее всегда с собой ношу. Возьми, – говорит Олеся и достает из кошелька, из потайного кармашка, крохотное изображение Иисуса, предусмотрительно обернутое в листок чистой бумаги.

– Спасибо, – шепчу я. – А где же мне помолиться?

– Я оставлю тебя в палате, а сама стану за дверью, посторожу. Не надо, чтобы врачи видели.

– А как мне молиться?

– Как сердце подскажет. Главное, чтобы искренне, – советует мне эта добрая женщина, которую я знаю всего два дня.

Я благодарю ее за доброту, ставлю икону на кровать и падаю перед ней на колени. Молюсь долго, от всей души, обливаясь слезами. Прошу у Бога прощения за все свои прегрешения, прошу простить мне ту давнюю ложь по отношению к Вале и Петрусю. И верю, что Бог меня услышит, простит и смилуется…

… мая 1960 г

Знахарка действительно помогла: после того, как я надела на ребенка побывавшую в ее руках рубашечку, судороги прошли и больше не повторялись. Даринка начала постепенно выздоравливать. А когда приехал Роман, он меня едва узнал.

– Что с тобой, Марийка? – поразился он. – На тебе же лица нет! Один скелет остался. Тебя что, не кормили здесь?

– Конечно, нет. Ела только манную кашку – ту, что здесь дают детям. А я же кормлю грудью. Соседка по палате кое-чем угощала, но мне неудобно было брать у нее еду. Да и в рот ничего не лезло.

– Придется мне тебя откармливать. Как Даринка?

– Если и дальше так пойдет, то через неделю нас выпишут. Дома расскажу, что нам здесь довелось пережить, – говорю я и пытаюсь улыбнуться, чтобы его подбодрить.

Я отдаю Роману ключи от моей хатки и объясняю, как ее найти. Роман уходит, чтобы приготовить для меня какую-нибудь еду, а у меня на душе сразу становится спокойнее. Так всегда. Когда он рядом, мне ничего не страшно. Кажется, что любые беды обойдут нас стороной…

… мая 1960 г

К Михаилу Герасимовичу мы пошли с Романом вдвоем.

– Михаил Герасимович, – начала я. – Дайте мне, пожалуйста, открепление.

– А с какой это стати?

– Вы же знаете, что у нас тяжело переболел ребенок. Я здесь одна, детского сада в селе нет, муж работает за сотни километров отсюда. Разве это похоже на семейную жизнь?

Он внимательно смотрит то на меня, то на Романа, хмурит брови и молчит.

– Понимаете, – вступает в разговор Роман, – работы для меня здесь нет, а ей слишком тяжело одной с маленьким ребенком.

– Другие женщины как-то выкручиваются, находят выход, – отвечает директор.

– У них мужья рядом, матери или свекрови, а я… Я совсем одна, – говорю я, глядя прямо в глаза директора школы.

– Не могу я дать открепления, – говорит он, избегая моего взгляда. – Не могу – и все! Нужно отработать три года, а у меня к тому же катастрофически не хватает специалистов.

Я в отчаянии! Поначалу все мысли путаются у меня в голове, но наконец появляется одна, спасительная.

– Михаил Герасимович! – чуть не плача, я делаю шаг к нему и падаю на колени. – Милый, хороший Михаил Герасимович! Отпустите меня на все четыре стороны! Подайте заявку, и вам пришлют другого специалиста. А я… Я не могу жить без Романа. Понимаете?! Я люблю его так, как никто никогда не любил! Он – единственный свет в моем окне! Он – мое счастье, моя жизнь! Умоляю вас!..

Вот уж чего наш директор от меня не ожидал. Да я и сама удивилась собственной храбрости. Взяв меня за руки, Михаил Герасимович помог мне подняться.

– Много всякого я видел на своем веку, – улыбаясь, проговорил он. – Но чтобы на коленях говорили о любви к мужу… Ей-богу, вижу впервые.

– Так не разлучайте же нас, пожалуйста!

– Ты и правда так его любишь?

– Как солнце, как ветер, как саму жизнь! – горячо произношу я, задыхаясь от волнения.

– А он? – директор кивает в сторону Романа. – Тоже без тебя не может?

– Мы поженились, чтобы всю жизнь быть вместе, – растерянно произносит Роман.

– Тогда придется дать тебе открепление, – вздохнув, говорит директор. – А если муж будет тебя обижать – бросай его и возвращайся к нам. Мы тут тебя в обиду не дадим. И детский садик через два года должны построить. Будет место и тебе, и ребенку. Поняла?

– Да! Да! – говорю я и изо всех сил жму его руку. – Я так вам благодарна!..

– Эх, молодость, – вздыхает Михаил Герасимович, улыбаясь в усы, а я готова расцеловать этого сурового с виду усача и вдобавок вот-вот разревусь от счастья.

… июня 1960 г

Мы с Романом собрали вещи, наняли грузовик и сразу же уехали в село к моим родителям. Так мы решили, потому что в квартире, которую снимал Роман, кроме него, жили еще двое мужчин.

– Пока поживешь у своих, – сказал Роман, – а я попробую найти для нас угол в городе.

– И работу для меня, – добавила я. – Хотя снять угол, имея маленького ребенка, почти невозможно.

Жизнь внесла свои поправки в наши планы. На следующий день после переезда снова заболела Даринка. И опять воспалением легких. Должно быть, ее не долечили как следует, и она оказалась слишком слабенькой для переезда. Нас с малышкой положили в больницу, но теперь мне было намного легче, чем раньше. Рядом были Роман и мои родители.

… июля 1960 г

Даринку наконец-то выписали, Роман взял отпуск, и пока мы живем в селе. Здесь все до того знакомо, что сердце щемит. Иду к речке, нащупывая босыми ступнями тропку в густом ковре клевера. Вокруг привычные звуки: гогочут гуси, над водой носятся быстрокрылые ласточки, тихонько шелестит, перебирая косы верб, шаловливый ветерок. Вхожу в воду, и маленькие ласковые волны щекочут мои ноги.

– Как поживаете? – спрашиваю у сестричек-верб, склонившихся к воде под лучами горячего солнца. Они отвечают тихим шелестом: «На родине всем хорошо».

Да, мои дорогие, да! Здесь я, как и вы, всегда счастлива.

Я не умею скрывать свои чувства и радуюсь, как дитя новой игрушке. Плещу в лицо прохладной водой. Хорошо, аж дух захватывает! Но уже пора возвращаться домой, потому что там вся моя семья, там меня любят. Напоследок поочередно прислоняюсь щекой к шершавой, потрескавшейся коре на стволах вербочек.

– Мои дорогие сестрички, – шепчу я, поглаживая деревья, – я еще приду к вам, обязательно приду. Вы только дождитесь…

А как чудесно, когда тебя окружают любящие люди! Какое это счастье – не чувствовать себя одинокой и покинутой!

Приехал в отпуск Петрусь со своей молодой женой. Мы с Романом пригласили их к нам, сварили в казане на костре кулеш и накрыли стол во дворе под грушей.

– Вот так ужин! – восклицает Петрусь, принюхиваясь и потирая руки. – Запах стоит – на полсела!

Жена Петруся – красивая стройная блондинка. Она ждет ребенка, и даже самое широкое платье уже не может скрыть ее округлившийся животик.

Я рассказала Петрусю о своих мытарствах и пожаловалась, что нигде нет такой работы, чтобы мы с Романом были вместе.

– Мой отец, – вмешалась в наш разговор Ганна, жена Петруся, – председатель колхоза в селе по соседству с тем, куда тебя направили по распределению. Недавно я с ним говорила по телефону, и он жаловался, что у них там остро не хватает учителей.

– Я понимаю, – сказала я. – Но нам нужна работа для двоих.

– Роман мог бы преподавать черчение и рисование.

– А кто ж меня возьмет без диплома? – заинтересовавшись, спросил Роман.

– Поступишь в педагогический на заочный, – вставил Петрусь.

– А там есть детский садик?

– И детский сад, и ясельная группа! А недавно движок установили, и теперь до двенадцати ночи есть свет. И это только начало, – с жаром проговорила Ганна.

– А жилье? – спросила я.

– Жилье тоже найдется.

– Хорошее предложение, – подытожила я и переглянулась с Романом. – Как ты считаешь?

– Так же, как и ты.

Мы договорились, что Ганна завтра же переговорит с отцом и попросит его потолковать с директором сельской школы. Если все получится, в августе поедем на работу – в ту же Черниговскую область.

– Ну как, уже не боишься ехать туда, где ни разу не была? – спросил меня вечером Роман.

– С тобой – хоть на край света, – ответила я.

… августа 1960 г

И снова переезд. Погрузили в машину вещи и вот-вот тронемся. Родители добавили к нашим пожиткам несколько мешков картошки, свеклу, морковь, лук.

– Марийка, не обижайся, что не можем помочь вам деньгами! – огорченно проговорила мать, когда я подошла к ней проститься.

– Что ты, мамочка, что ты, родненькая?! Теперь я с Романом, и мне больше ничего не нужно, – сказала я, обнимая ее стройный, как у девочки, стан. – Все, что понадобится, мы сами купим, когда заработаем.

– Я буду молиться за вас.

– Молись, но не плачь. Дорогу нельзя поливать слезами, помнишь?..

К месту назначения мы прибыли под вечер. Нас ожидали председатель колхоза и директор школы. Под жилье нам отвели старенькую хату, покрытую потемневшей от дождей и времени соломой. Зато в ней целых две комнатки, а значит, одну из них можно превратить в спальню, а во второй оборудовать кухню и рабочий кабинет. Меня не испугало ни то, что туалет находился далеко от хаты, ни отсутствие ограды, ни сырые стены. Душа радовалась и пела – наконец-то мы сможем начать настоящую семейную жизнь под одной крышей.

…сентября 1960 г

Усталость одолела Романа, и он крепко заснул, не дождавшись меня. Наша Даринка тихонько сопит в кроватке, которую смастерил для нее мой отец. А ко мне сон никак не идет. Я закончила проверять тетради учеников и думаю о нашей жизни. Сейчас я так счастлива, что даже страшно. И нет ничего плохого в том, что целых полдня я не вижу Даринку: ведь она не плачет, когда остается в яслях без меня. И не беда, что у нас только одна чугунная сковорода и одна-единственная кастрюля, потому что у нас еще все впереди. Но вот что меня тревожит. Я не хочу, чтобы наши отношения с Романом со временем превратились в тот отвратительный, липкий клубок, который называется будничностью. Чтобы взаимные упреки, ссоры, ревность и обиды не запачкали наши души. Как хочется, чтобы все это миновало нас, не терзало нервы, не надрывало сердце. Я знаю, что мир в семье во многом зависит от женщины. И я буду всеми силами стремиться к тому, чтобы сохранить уют и покой под нашим кровом, в этой хатке, согретой твоими, Роман, теплом и любовью.

Как же мне справиться с этой непростой задачей, которую ставит передо мной сама жизнь? Пока не знаю. Но сейчас будущее представляется мне таким прекрасным и заманчивым. Ведь нет ничего более естественного, чем делить свою жизнь с тем, кого ты любишь.

… октября 1960 г

В нашем учительском коллективе пятеро мужчин. Все они молодые и, как считает наша женская половина, очень привлекательные. Некоторые из молодых учительниц уже, как говорится, положили на них глаз.

Это сразу заметно, потому что женщины начали интенсивнее пользоваться косметикой, юбки их стали короче, а каблуки – выше. Я пытаюсь повнимательнее присмотреться к мужчинам, но все они кажутся мне далеко не такими интересными, как мой Роман. В каждом из них я невольно нахожу тот или иной серьезный изъян. А недостатки Романа кажутся мне настолько незначительными, что не стоят и выеденного яйца. Иногда мне кажется, что я его идеализирую. Или просто не хочу замечать его недостатки.

Но как же его не любить? Его ошеломляющая энергия притягивает людей, как магнит. А еще у него есть необычная способность очаровывать, влюблять в себя окружающих – да так, что на него смотрят с нескрываемым восторгом.

Я тоже очарована им, влюблена до беспамятства. Хочется описать это чувство, но и за тысячи лет люди так и не нашли подходящих слов, чтобы передать состояние влюбленной женщины. Я точно знаю, что моя любовь похожа на бескрайний океан, на безграничную Вселенную. Она всепоглощающая, вечная. И это чувство лишает меня права замечать в характере любимого мелкие, не заслуживающие внимания недостатки. Смотрю на него глазами самозабвенно влюбленной женщины и вижу только то, что хочу видеть: красоту моего возлюбленного, его улыбку, его движения. Я хочу быть сильной, а становлюсь слабой в его могучих руках. Хочу следить за каждым его жестом, за тем, как он работает, с какой нежностью смотрит на Даринку. Хочу постоянно чувствовать его тепло, которое так успокаивает. И хочу сгорать от страсти в его руках, забывая обо всем на свете…

… декабря 1960 г

Его поцелуй – воплощение нежности. Его губы такие желанные, такие сладкие, что мое тело от них становится, словно тающий воск. Руки Романа такие умелые и чуткие, что напоминают руки мастера, настраивающего музыкальный инструмент, или виртуозного пианиста. Как только они касаются моего тела, начинают звучать струны желания. Обычный поцелуй из нежного превращается в страстный, все мое тело вспыхивает, как спичка. Оно раскрывается ему навстречу, как бутон цветка весной. И я теряю голову, потому что уже не понимаю, распускается ли это цветок, расцветает пылкая любовь или начинается извержение вулкана. Наши разгоряченные тела сплетаются воедино, и мы перестаем ими владеть – они в плену любви. Сердце безумствует в груди, меня окутывают объятия возлюбленного, и мир перестает для нас существовать. Остаемся только мы – он и я. Мы – и наша безграничная любовь. Наступает время – и наши тела покидают землю и взлетают ввысь, к мириадам мерцающих звезд. Я парю в этой высоте, пока приглушенный вскрик не срывается с моих губ, и звезды веером рассыпаются вокруг.

– Тебе хорошо? – шепчут его запекшиеся от жажды уста.

Любимый мой, единственный на свете! Если бы ты знал, как мне сейчас хорошо, то ни о чем бы не спрашивал. Мое тело устало, оно в полном изнеможении, но эта усталость так приятна!

«Жива ли я еще? – думаю я про себя. – И за что мне такое счастье?»

– Я люблю тебя, – шепчу я вместо ответа.

Будет ли так всегда? Не растеряем ли мы свои чувства в буднях? Я сделаю все, чтобы этого не случилось. А сейчас я просто шепчу те ласковые слова, которые сами собой приходят в голову. Он отвечает мне тем же, и я, уже засыпая, все еще слышу его голос, а то, что он говорит, ласкает мой слух…

… марта 1961 г

К Международному женскому дню мы с моими учениками подготовили концерт для жителей села. Сначала – торжественная часть, во время которой председатель колхоза, парторг и директор школы чествовали передовых колхозниц. А затем – небольшой концерт и пьеска, которую отрепетировали и сыграли дети. Зрители, как мне показалось, остались довольны.

– А почему бы нам не организовать драматический кружок? – спросила я Романа, когда мы вернулись домой. – Мне кажется, наши односельчане совсем не прочь посмотреть спектакль, в котором участвовали бы не дети, а взрослые.

– А кто же будет играть? – поинтересовался Роман.

– Я, ты, другие учителя.

– Ты думаешь, они захотят?

– Еще бы! Сидят по вечерам в своих норах, как мыши, а жизнь идет мимо, и без остановки. Надо жить интереснее, наполнять каждый день чем-нибудь новым, – горячо начала я. – Надо нести людям радость, дарить что-то приятное, красивое.

– Где же мы возьмем декорации и костюмы?

– Декорации можно изготовить в школьной мастерской во время уроков труда. А костюмы сошьем сами.

– Возьмете гримером? – пошутил Роман.

Шутки шутками, но на следующий день я собрала коллег в учительской во время большой перемены и высказала свое предложение. Идея понравилась – это было видно по тому, как оживились коллеги, в глазах у многих появился азартный блеск.

– Я смогу кое-чем помочь, – вмешался в общий разговор наш завхоз. – Есть списанные шторы, из них можно сшить какой-нибудь костюм. Имеются и обрезки фанеры для декораций, и немного краски.

– А у меня есть швейная машинка, – сказала пионервожатая Люда. – С удовольствием что-нибудь сошью, если, конечно, дадите мне какую-нибудь маленькую роль.

– В колхозном клубе тоже надо моль погонять – там можно найти какие-нибудь старые костюмы, – сказал директор школы и добавил: – Хорошо, что у меня такой молодой коллектив! С вами и я помолодею!

– Еще и как! Роль и для вас найдется, – сказала я.

– Дряхлых стариков играть? – рассмеялся директор.

В этот же день все рылись в библиотеке, подыскивая подходящую пьесу.

… ноября 1961 г

К Октябрьским праздникам мы подготовили инсценировку по произведениям Шевченко – «Мать-наймичка». Готовились долго и очень тщательно. На репетиции в клуб приходилось брать детей, которых не с кем было оставить дома. Сами сшили костюмы, расписали декорации.

Премьера должна была состояться после торжественной части. Я не на шутку разволновалась, увидев, что зал полон до отказа. Уже и мест не хватает, а люди все подходят и подходят. Заведующий клубом начал собирать повсюду свободные стулья, но и тех не хватило. Тогда директор школы позвал мальчишек-подростков и вместе с ними принялся таскать стулья из школы.

– Откуда столько людей? – в испуге спрашиваю Романа.

– Пришли из соседнего села, – отвечает он. – А ты почему вся дрожишь? Замерзла?

– От волнения.

– А вот это уже совсем лишнее, – говорит он и украдкой целует меня за ушком. – Теперь не так страшно?

– Очень волнуюсь! – признаюсь я.

– Если каждый раз будешь так трястись, придется тебе играть только в эпизодах.

– Не буду, не буду! Я уже успокоилась. А теперь быстро пообещай мне, что у тебя я всегда буду только на главных ролях!

– Солнышко, я же пошутил, – улыбается он, и я купаюсь в этой улыбке, согреваюсь ее теплом. Уже через несколько минут волнение проходит и дает мне возможность вжиться в роль.

Я и не предполагала, что пьеса будет иметь такой успех. За весь спектакль из зала не донеслось ни единого звука. Иногда со сцены казалось, что там, внизу, совсем пусто. Если бы вдруг пролетела муха, то было бы слышно ее жужжание. Люди затаили дыхание, чтобы не пропустить ни слова. И только после сцены, в которой мать признается Марку, кто она на самом деле, начали всхлипывать женщины и шмыгать носами мужчины. Кое-кто и в самом деле заплакал, и только тогда я поняла, что спектакль удался, и зрители увидели на сцене не самодеятельных актеров, а шевченковских героев.

Под конец зал взорвался аплодисментами. Люди потянулись к сцене. Нам, понятно, не дарили цветов, как это принято в настоящих театрах, но их «спасибо» было нам дороже, чем самые роскошные букеты. Все расспрашивали, будут ли еще постановки, и нам пришлось пообещать подготовить следующую премьеру к новогодним праздникам. Но, оказывается, никто не хотел ждать так долго. А тем временем жители соседнего села настойчиво звали нас к себе, и мы дали слово обязательно приехать к ним.

И, конечно же, больше всего восхищенных слов выпало на долю Романа. Он, несомненно, играл лучше всех. Я даже не догадывалась, какая у него великолепная дикция – каждое слово, сказанное им со сцены, звучало так проникновенно, что никого не оставляло равнодушным.

Пока мы переодевались и смывали грим, техничка и председатель колхоза накрыли для нас стол.

– Прошу, товарищи артисты! – председатель сделал широкий жест.

Мне было слегка неловко, но на столе уже стояли тарелки с ароматной жареной картошкой, от запаха которой просто слюнки текли. Только сейчас я вспомнила, что с самого утра ничего не ела. Я покормила Даринку и направилась к столу, где, кроме картошки и огурчиков, появились бутылки с водкой и вином. Все были веселые, возбужденные. И я подумала о том, что моя идея сыграть пьесу оказалась вполне удачной.

… марта 1962 г

К Новому году мы подготовили пьесу «У неділю рано зілля копала» по повести Ольги Кобылянской. А в феврале поехали с ней в соседнее село. Спектакль имел большой успех, а по окончании какая-то женщина преподнесла нам зажаренного в печи гуся. Я смутилась, а она протянула гуся Роману со словами:

– Огромное вам спасибо и от меня, и от всех моих односельчан.

– Я не могу принять такой подарок, – в замешательстве ответил Роман.

– Да ведь это от чистого сердца, – сказала женщина. – Разве я не знаю, как трудно молодым семьям? А у меня этих гусей целый табун. Не обижайте меня, простую селянку, прошу вас!

Пришлось Роману принять царский подарок. Само собой, гуся этого мы не довезли домой, а тут же уплели без остатка всей актерской компанией.

А к Восьмому марта у нас уже была отрепетирована пьеса Коломийца «Фараоны». Жизнь начала набирать обороты. Теперь после занятий мы спешили домой, управлялись с хозяйством, готовились к завтрашним занятиям, а вечером бежали на репетиции. Слухи о нашей самодеятельности быстро разлетелись по округе. Нас начали приглашать со спектаклями и в другие села. Мы не отказывались, но времени на все катастрофически не хватало.

Даринка уже привыкла к чужим и тянулась ко всем, кто бы ни брал ее на руки. Однажды Роман даже заметил, что наши дети – те же цыганские: мы кочуем, и они с нами. Я с ним согласилась – да и не было в этих словах ничего обидного.

… июня 1962 г

К нам начали относиться уважительно. Во многом благодаря Роману. Теперь все встречные мужчины обмениваются с ним рукопожатиями, а женщины и старики уважительно здороваются. И сразу же речь заходит о пьесах. У всех один вопрос: «Когда следующий спектакль? А какой?» Об этом мы никому не рассказывали до последней минуты, держали интригу. Перед отпуском мы сыграли «Назара Стодолю» Шевченко. И тут же начали строить планы на будущее, перерывая библиотечные полки и подыскивая подходящие пьесы.

… августа 1962 г

Во время отпуска мы побывали у моих родителей и у матери Романа. Когда Роман уехал на сессию, я с Даринкой осталась в родном селе. Вскоре приехали Валя и Василий. У подруги только что родилась дочурка Галинка, так что нам было о чем поговорить. Но как только я увидела Валю – сразу же вспомнила о своей лжи. Как же мне хотелось обнять ее и во всем признаться, но опять у меня ничего не вышло! Подруга выглядела такой счастливой, что у меня просто язык не поворачивался.

Я боялась потерять ее, потому что не знала, как Валя отреагирует на мое признание. Потому и решила отложить этот разговор до более подходящего времени.

В конце августа мы вернулись к себе на Черниговщину и первым делом заглянули в школу. Директор сразу же позвал Романа к себе в кабинет – побеседовать, а я заволновалась и стала теряться в догадках. Время тянулось так медленно, что следующие полчаса показались мне вечностью. Только когда Роман появился из кабинета и я увидела его улыбку, от сердца немного отлегло.

Вышли мы из школы. Я спрашиваю:

– Что случилось?

– Все хорошо, – отвечает Роман с улыбкой.

– Тебе нравится меня мучить?

– Директор уходит на пенсию.

– Он тебя позвал, чтобы сообщить об этом?

– Нет. Он предложил мне занять его место.

– ?!

– Да, да! И не смотри на меня, как на сумасшедшего.

– А ты что?

– Мое мнение уже не имело значения, потому что он уже обо всем договорился с заведующей районо. Ничего не оставалось, как согласиться.

– У тебя же нет высшего образования!

– Я напомнил об этом, но директор заявил, что никому не отдаст свою должность, кроме меня. К тому же я учусь заочно, будет и у меня диплом.

– Вот так новость! А ты сумеешь? Справишься?

– Когда ты рядом, я не только справлюсь. Я готов хоть весь мир перевернуть.

– Нет, это я готова весь мир перевернуть, потому что люблю тебя больше жизни, – сказала я, едва сдерживая счастливую улыбку.

… ноября 1962 г

– Хочу что-нибудь продекламировать на концерте, посвященном Октябрьским праздникам, – сказал мне Роман.

– Тебе мало спектаклей? – спросила я, хотя могла бы и не спрашивать, потому что если Роман что-нибудь задумал – сделает обязательно, хочу я этого или нет.

– Надо подобрать что-нибудь патриотическое и в то же время такое, чтобы брало за душу.

– Полистай книги, может, что-нибудь и найдется, – посоветовала я.

Роман так и не сказал, что собирается декламировать.

– Хочу, чтобы ты послушала мое выступление как обычный зритель. Потом скажешь, получилось или нет. Хорошо?

…Никогда не забуду тот вечер, когда он вышел на сцену. На нем был черный, почти новый костюм, который мы купили по случаю его новой должности. Белая рубашка и темный галстук очень ему шли.

– Андрей Головко. «Пилипко», – объявил он.

В зале стало тихо. Роман выдержал паузу и начал читать.

– «У него глаза, как васильки во ржи. А над ними из-под рваного картуза волосы светлыми ржаными колосками. Это – Пилипко. А еще – сорочечка, штанишки на нем холщовые, латанные-перелатанные. Потому что – бедняки…»

Вокруг все замерло. Зрители ловили каждое слово. Я так затаила дыхание, что слышала биение собственного сердца. Его бархатистый голос звучал чисто и уверенно. Он словно растекался по всему залу, и чем дальше Роман читал, тем больше нежности слышалось в его голосе. И уже с первых слов каждый, кто слушал его, полюбил простого и бедного мальчика.

– «И хата вон там, за рассыпавшимся тыном, такая же залатанная и убогая…» – продолжает Роман, и я уже всецело во власти волшебного голоса.

К концу чтения женщины начали всхлипывать. А одна даже всплакнула во всеуслышание, но на нее сразу зашикали.

– «…Вздохнули десятки людей. Поднимаясь на цыпочки, рванулись широко распахнутыми глазами к парнишке, которого несли на руках… – Роман продолжает держать публику в напряжении, – …и затаили дыхание. И глянули на них синие очи, словно васильки изо ржи, – Роман понижает голос, и всхлипывания стихают, чтобы не пропустить ни одного слова. – Волосы – светлые ржаные колоски, а по ним стекает кровь на бледное личико, на сорочку заплатанную…»

Женщины уже не сдерживают рыданий, и я за кулисами начинаю плакать, потому что Роман читает так, что никто не может остаться равнодушным. В следующее мгновение зал взрывается аплодисментами…

Домой мы шли молча. Я была еще под впечатлением от выступления Романа. Почти у самого дома он спросил:

– Тебе понравилось, как я читал?

– А как ты думаешь?

– Публике, кажется, понравилось.

– Я вообще не понимаю, как ты умудряешься так держать зрителя? В зале ни один стул не заскрипел! Так читать способен только ты, – сказала я и попросила: – Только не читай мне этот рассказ дома.

– А это еще почему?

– Потому что снова начну плакать, – призналась я.

… ноября 1962 г

Как быстро летит время! Мы все время в работе, в движении, и с каждым днем оно становится все стремительнее. Роман готовится к сессиям, уезжает, возвращается, решает школьные проблемы, мы готовим новую постановку… Я не жалуюсь, что мне не хватает времени. Мне нравится такой бешеный темп, не оставляющий места для лени и безделья. Мы никогда не ссоримся. Наверно потому, что и на это нам не хватает времени. Или потому, что мы смотрим в одну сторону и думаем об одном и том же?

… декабря 1962 г

Мне нравятся те редкие дни, когда мы никуда не торопимся, не мчимся куда-то, как угорелые. В хате натоплено, тепло, уютно. Можно подойти к окну, раздвинуть занавески и выглянуть на улицу. Погода отвратительная. Идет затяжной холодный дождь. Временами к нему примешивается снег, прочерчивая косые белесые линии за стеклом. Порывы ветра швыряют струи дождя то в одну, то в другую сторону. Я вижу, как ежатся от холода прохожие. Они спешат домой, в тепло, поэтому почти бегут, подняв воротники своих пальто.

Затем я, окутанная облачком счастья, задергиваю занавески и ныряю к Роману в постель. Он всегда теплый. Я согреваюсь его теплом. Рядом с ним я всегда чувствую себя спокойно и надежно.

… января 1963 г

Что такое жизнь? Это последовательность больших и малых решений, которые принимает человек. Иногда он ошибается, и эта ошибка тоже связывает все события в неразрывную цепь, называемую жизнью. К этому добавляются интуиция и здравый смысл. А еще жизнь не может обойтись без любви, которая имеет обыкновение вторгаться в нашу повседневность без предупреждения. Любовь – как некий толчок в недрах раскаленной магмы души.

Говоря о любви, я думаю только о Романе. Он подарил мне жизнь, полную тепла, чувств, жажды творчества. Он подарил мне саму себя. Я позволила ему это сделать, и ни секунды ни о чем не жалею…

… июля 1963 г

– Ромчик, а тебе известно, что восьмое июля – день поминовения святых Петра и Февронии Муромских? – спросила я мужа, когда уложила Даринку спать и мы остались вдвоем на скамейке под грушей.

– Я даже не слышал о них. Расскажешь – буду знать.

– Петр – муромский князь, Феврония – крепостная. Влюбившись в бедную девушку, князь покинул свой княжий двор и последовал за возлюбленной. Они никогда не расставались и завещали не разлучать их даже после смерти. Вместе они прожили счастливую жизнь и умерли в один день и час. Люди не решились положить их рядом и похоронили в разных гробницах. А на следующее утро влюбленные оказались вместе. Тогда их снова положили порознь, а спустя день они снова были рядом.

Роман помолчал, а потом сказал, глядя мне прямо в глаза:

– Мы тоже проживем вместе всю жизнь?

– Конечно, – кивнула я. – Мы проживем одну жизнь на двоих. А вот насчет того, чтобы умереть в один день и час…

– Зачем нам думать о смерти?! – перебил Роман. – Жизнь прекрасна!

– Да, она просто чудесная и такая длинная!.. – мечтательно сказала я и прижалась к его теплому плечу.

… сентября 1963 г

Жизнь – отрезок между рождением и смертью. И она такая непредсказуемая! Иногда течет ровно и спокойно, как большая река. Иногда становится похожей на башню с острым шпилем, иногда на комнату с четырьмя стенами, но без окон и дверей. А бывают моменты, когда человек натыкается на бронированную стальную дверь с огромным замком. И тогда хоть лбом об нее бейся – не открыть. Мне кажется, что люди сами выбирают свой путь по жизни: карабкаться ввысь или стучаться в запертые двери. Или плыть по течению. И вовсе не факт, что течение вынесет тебя на спасительный островок, – можно угодить и в выгребную яму. Жизнь – как сухая стерня: не пройдешь, не уколовшись. И можно всю жизнь гоняться за синей птицей, но так и не поймать.

Я не знаю, как сложится моя жизнь, но уверена в одном: если Роман будет рядом, передо мной откроются все двери, потому что моя любовь – сильная и надежная…

… декабря 1964 г

Я беременна на пятом месяце, но все еще играю на сцене.

– Все, – пообещала я Роману. – Последняя роль перед родами…

– Ну разве можно так обращаться со своим здоровьем?! – возмутился он. – Надо и о ребенке подумать.

– Я считаю, что ему хорошо со мной. Искусство вдохновляет, вносит в мою жизнь свежий воздух, не дает увязнуть в быте.

– Не спорю, но ты так вживаешься в свои роли на сцене, что иногда я и сам не могу отличить, где ты, а где твоя героиня.

– Я не умею ничего делать наполовину, – сказала я, беря его за руку. – Разве смогла бы я оставаться собой, если б учила детей в школе и играла на сцене вполсилы, или любила тебя не до конца?..

… января 1965 г

На зимних каникулах мы съездили на мою родину. Я так давно не бывала там зимой! Стоит нерушимая тишина, таинственно поблескивает мохнатый иней, осыпаясь с деревьев от легких порывов ветра. Снег приятно поскрипывает, словно напевает под ногами, когда я выхожу в сад. Все вокруг прислушивается к этой мелодии. Пар от моего дыхания клубится и оседает на воротнике мелкими кристалликами. Я вслушиваюсь в зимнюю мелодию села. Где-то скрипнула калитка, звякнуло ведро, замычала корова. Над хатами в синее небо струйками поднимается седой дым. Все вокруг искрится, сияет мириадами блесток. Мне хочется дойти до берега, где в немом сне замерли мои подружки-вербы, укутанные белым пуховым одеялом, но ноги по колено увязают в сугробах.

– Сестрички мои, – говорю я им, – не буду тревожить ваш сон. Увидимся летом!..

… января 1965 г

Отец сейчас работает в колхозной конюшне.

– Марийка, не хочешь завтра прийти ко мне на конюшню?

– А что там интересного?

– У Грома и Молнии родился жеребенок

– Правда?! – я даже всплеснула руками. – На это стоит посмотреть!

Утром я проснулась рано.

– А где папа? – спрашиваю у матери.

– Побежал к жеребенку, не дождался тебя. А ты бы лучше лишний часок поспала.

– Нет-нет! Я к нему, – говорю я и вскакиваю с постели.

Наспех выпиваю чашку молока, надеваю мамины валенки и спешу на конюшню.

Там стоит специфический запах навоза, смешанный с запахами сена и овса.

– Проснулась, Марийка? – ласково улыбается отец. – Вот это – наш Гром.

Подхожу ближе. Гром втягивает ноздрями воздух, оскаливает зубы и негромко ржет.

– Красавец, а не конь, – говорю я и протягиваю ему кусочек сахару, который успела прихватить из дому.

Гром, могучий и норовистый жеребец, косится, но все же берет сахар с руки, легко касаясь теплыми губами моей ладони.

– А где же Молния?

Кобыла тревожно бьет копытами по деревянному настилу стойла. Протягиваю и ей кусочек сахару. Она осторожно, одними губами, принимает угощение. Новорожденный жеребенок уже стоит, его тонкие ножки дрожат. Они такие длинные и красивые, словно выточены из красного дерева, отшлифованного до блеска умелым мастером.

– Какой красавец! – восхищаюсь я.

– Не красавец, а красавица, – поправляет отец.

– А как ее зовут?

– Я решил, что ты сама должна назвать жеребенка.

– У нее такая теплая звездочка на лбу, пусть будет Звездочкой.

– Неплохо, – говорит отец и подкладывает сена Молнии.

Она снова начинает беспокойно бить копытом возле желоба.

– Зачем она это делает? – спрашиваю отца.

– Потому что стала матерью и тревожится за жеребенка.

– Ну, тогда я домой. Пусть немного успокоится, а то молоко пропадет.

– Иди, доченька, иди к матери. Она скучает, когда тебя нет рядом.

Иду домой, а вокруг такая красота, будто я попала в сказочную страну. Солнце уже поднялось над снегами, и его лучи, падая вниз, дробятся на мелкие брызги. От этого все вокруг заблестело, засияло, заискрилось розовым, голубым и густо-синим. Дышу свежим морозным воздухом и не могу надышаться.

… марта 1965 г

Черный день в моей жизни – умерла мама.

Мама, мамочка, родненькая моя мамулечка! Моя любимая, моя самая-самая лучшая! Я хочу найти самые лучшие слова в нашем языке, чтобы сказать их тебе. И нахожу: любимая, милая, ласковая, дорогая… Повторяю их без конца, но ты уже ничего не слышишь…

Ну почему цену человеку узнаешь в полной мере только тогда, когда теряешь его? Почему тогда, когда ты, дорогая моя мамочка, была рядом, когда я видела тебя, слышала твой голос, видела твои грустные глаза, я так редко говорила о том, как люблю тебя? Почему не спешила, а то и забывала говорить добрые слова? Ведь совсем недавно я приезжала в село, говорила с тобой, слышала твой голос, видела твое лицо, на котором годы оставили борозды морщин! Тогда я еще не знала и не догадывалась, что вижу тебя в последний раз, но уже тогда, неделю назад, мамин голос хрипел от простуды. Зачем ей понадобилось, готовясь к моему приезду, стирать белье в проруби, если стояли такие лютые морозы?

– Я ее не пускал на речку, – рассказывал отец. – Но она ведь как: если что-то задумала, обязательно сделает. Предлагал вынести дорожки и почистить снегом, а она говорит: «Мне что, впервой стирать зимой в проруби?» Схватила валек, повесила дорожки на коромысло – и айда к речке!

На следующий день мама начала кашлять и хрипеть. К вечеру ее залихорадило. Отец хотел вызвать врача, но она отмахнулась, сказав, что это обычная простуда, само пройдет. Напилась липового чаю с медом, насыпала на печь проса, постелила кожух и полезла отлеживаться. А тут как раз приехала я, у меня начался декретный отпуск. Мама, конечно, тут же забыла про лечение, потому что хотела побыть со мной хотя бы несколько дней. Тогда же я посоветовала ей съездить в районную больницу. А она попросила одолжить ей трусы, чтобы одеть на прием, потому что у нее одни, и те латаные-перелатаные.

– Какая разница, – сказала я, – латаные они или целые. Главное, чтоб были чистенькие.

– Как-то неудобно… – усомнилась мама.

– А как я потом их буду надевать? – сказала я.

– Ну и не надо, доченька. Обходилась раньше, и сейчас обойдусь. Не забивай себе голову всякими мелочами.

Вскоре я забыла об этом разговоре.

Через несколько дней после моего отъезда мама совсем потеряла голос, говорить могла только шепотом. Папа вызвал врача, и ее сразу же госпитализировали с воспалением легких. А через три дня ее не стало…

Я смотрела на маму в гробу. Она была тихая, словно уснула, устав от повседневных хлопот. Моя дорогая мамочка была еще совсем молодой – ведь ей недавно исполнилось пятьдесят.

Я прокляла себя за эти чертовы трусы. Недаром говорят: не согрешишь – не покаешься. А у меня из головы не выходит другая поговорка: есть покаяние, да возврата нету. И до последнего часа я буду казнить себя за свой эгоизм. Сейчас я была готова не то что трусы, а все на свете отдать, лишь бы снова услышать ее голос, почувствовать ласковое прикосновение ее рук к моим волосам. Я каялась в своей слепоте, в том, что при жизни не так часто, как следовало бы, говорила маме ласковые слова, а иногда, уезжая, даже забывала ее поцеловать. И так редко признавалась, что люблю ее! Прости меня мама, прости, моя дорогая. Прости и прощай…

… марта 1965 г

Грудь мою давит такая тяжесть, словно на нее навалилась сотня атмосфер. Давит так, что, кажется, сердце, которое терзает нестерпимая боль утраты, просто не выдержит. Только теперь, когда мама умерла, я по-настоящему задумалась о жизни и смерти. Что такое жизнь? Мгновение во Вселенной, короткий промежуток между рождением и смертью. Едва появляется новая жизнь, как смерть начинает свой жуткий обратный отсчет. Нет жизни – нет и смерти. И наоборот: нет смерти – нет и жизни. Они смешаны воедино, как доброе вино и вода, – не разделить. Рожая дитя, мы производим на свет еще одного смертного. Где-то я читала, что смерть – это не просто черта, подводящая итог жизни, но и способ закончить то, что не успела жизнь. Люди идут вдоль отрезка прямой, который называется жизнью, тратя драгоценное время на пустяки, забывая говорить самые главные слова, ссорясь, бездельничая и забывая о том, что смерть бдительно следит за каждым. Она повсюду расставляет свои сети, чтобы в удобное время заманить в них человека. Она постоянно рядом с теми, кто перестает ценить каждое мгновение. Но люди не желают думать о смерти, несмотря на то, что она стоит в конце каждого жизненного пути.

Смерть мамы навсегда оставит на моем сердце болезненный рубец, потому что душевная боль намного сильнее физической. Теперь я буду внимательнее относиться к своим близким и родным. И буду больше ценить, лелеять и беречь все то, что называется жизнью.

… апреля 1965 г

Сейчас мне, как никогда, хочется верить, что справедлив один из основных законов физики и физическая форма тел не исчезает, а превращается в иные формы, что энергия неуничтожима и не может бесследно исчезнуть. Она сохраняется и возвращается к нам в ином обличье. Энергия нашего сознания – это душа, которая продолжает существовать в другой форме. Она может вселиться в новое тело. Наряду с материальным телом существует энергия мозга, которая после смерти не исчезает. Здесь наверняка должен повторяться естественный цикл, подобный круговороту воды в природе. Все просто: тучка – капли – дождь – туман – тучка – капли. Человек перестает существовать, но оставляет после себя какой-то незримый сигнал, который блуждает в пространстве и, может быть, улавливается неизвестной антенной в каком-то другом месте, чтобы войти в новый мир, в новую жизнь.

Несмотря на это, я все еще не могу смириться с тем, что моя мамочка исчезла раз и навсегда. Она останется в памяти своих детей – это очевидно и естественно. Но представить, что ее руки больше никогда не прикоснутся к моим волосам, – невозможно. Они были, есть и будут. Не знаю только, в какой форме, видимые или невидимые для человеческого глаза, но ее руки существуют.

Так ли это на самом деле, или я пытаюсь выдать желаемое за действительное? Люди не хотят допустить мысли о том, что, умерев, они исчезнут навсегда, они мечтают о встрече с теми, кого любили. Есть, есть искра надежды на жизнь после смерти, потому что в человека самой природой заложено стремление пережить кончину тела.

Смерть – особая мера жизни. И все-таки, что же она такое – конец или начало?

…апреля 1965 г

У нас родился мальчик, и случилось это на мамины сороковины. Схватки начались на кладбище, и «скорая» увезла меня оттуда в роддом. Мальчик родился хорошеньким, розовощеким, смуглым.

– Он похож на тебя, – сказал Роман.

– Значит, дети наши будут счастливы.

– Откуда такие сведения? – улыбнулся Роман.

– В народе говорят: если девочка похожа на отца, а мальчик – на мать, им выпадет хорошая судьба.

– Не верю в приметы, но хочется, чтобы так и было, – сказал Роман и поцеловал меня. – Спасибо за сына. Теперь нам будет полегче: Даринка уже подросла и сможет присматривать за малышом.

– Сначала нянька, потом лялька, – ответила я поговоркой и впервые после смерти мамы усмехнулась.

… мая 1965 г

Прошло два месяца после смерти матери, а я до сих пор нахожусь в состоянии неопределенности. Говорят, что человек никогда не получает того, что заслуживает. Я все время думаю о маме. Почему она ушла из жизни так рано? Что она сделала такого, чтобы отнять у нее жизнь? Она никогда никому худого слова не сказала, всю жизнь каторжно работала в колхозе, сначала вообще бесплатно, а потом за мизерные трудодни. И при этом у нее хватало времени и сил, чтобы отдавать нам, своим детям, ту частицу себя, своей любви, которая и была нам больше всего нужна. И почему так случилось, что я родила сына Андрейку в день, когда исполнилось сорок дней с момента маминой смерти? Это простое стечение обстоятельств, или же смерть перечеркнута новой жизнью? Столько вопросов роится в голове! Они гудят, как пчелиный рой, сплетают паутину из мыслей. Я пытаюсь ее распутать, но еще больше запутываюсь.

– Марийка, – говорит Роман, – я к тебе уже второй раз обращаюсь, а ты все не слышишь. Что это с тобой?

– Извини. Я задумалась.

– Можешь поделиться своими мыслями?

– Не понимаю, почему жизнь так несправедлива, – я отставляю утюг в сторону и усаживаюсь рядом с Романом. Когда я чувствую тепло его тела, мне становится легче. – Почему хорошие люди уходят из жизни, а какой-нибудь пьяница, от которого никакого толку ни близким, ни соседям, ходит по земле?

– Насквозь проспиртовался, вот его ничего и не берет. А твоя мать всю жизнь недоедала, тяжко трудилась, вот ее организм и не справился с недугом.

– У тебя все ясно, просто и понятно. А как тогда объяснить то, что я родила на сороковой день после ее смерти?

– Случайное совпадение. К тому же на кладбище ты переволновалась.

– Нет, что-то ты не то говоришь, – не согласилась я. – Ничего случайного в жизни не бывает, есть причины и есть следствия.

– Дорогая моя, – Роман привлекает меня к себе. – Мать ты уже не вернешь, а тебе сейчас нужно думать о маленьком. Ты ему так нужна! Будешь нервничать – молоко перегорит. И что тогда?

– Я знаю, что мне нужно сделать! – говорю я. – Думаю, надо мне сходить в церковь и поговорить со священником.

– Нет, нет и еще раз нет! – резко протестует Роман. – Это совершенно невозможно! Я директор школы, коммунист, ты – молодая учительница. Ты же сама недавно читала на селе лекцию на антирелигиозную тему. Хочешь, чтобы нас обоих выставили из школы, и потом все тыкали в нас пальцами?! Забудь об этом и больше не вспоминай!

– А почему я не могу пойти туда, куда хочу? – вспыхнула я, вскакивая с места. – В книгах я не нахожу ответа на свои вопросы, так, может, найду их в святом месте?

– Что ты такое говоришь?! Откуда эти слова? Может, тебя кто-то пытается вовлечь в секту? – Роман начал нервно мерить комнату шагами. – Так ты сразу скажи мне и ничего не бойся. Я сам с ними разберусь.

– Еще раз повторяю: мне просто необходимо побеседовать со священником, – чеканя каждое слово, сказала я Роману. – Я не собираюсь ни в какую секту. Бывает такое состояние души, когда для утешения необходимо обратиться к Богу.

– Что ты несешь?! Тебе нужно не в церковь, а на прием к психиатру!

Я почувствовала, что назревает ссора – между прочим, первая за нашу совместную жизнь. Я должна была ее остановить, но и от задуманного отказываться не собиралась. Выдержав паузу, я сказала:

– Я не заслужила, чтобы со мной говорили таким тоном. К тому же я не рабыня, а свободная женщина. У меня могут быть свои мысли и свои взгляды на жизнь. Если ты не можешь и не хочешь идти в церковь, то и не ходи, силой тебя никто не тащит. А я сделаю так, как считаю нужным.

– Все! Пропало мое директорство! – проговорил Роман.

– Я поеду в город и там, где меня никто не знает, схожу в церковь.

– Тебя может задержать милиция, или заметит кто-нибудь из нашего села. Что тогда? Выбросишь диплом на помойку?

– По этому поводу не волнуйся. Я обо всем позабочусь, – сказала я и снова взялась за глажку.

Весь остаток вечера Роман мрачно промолчал.

… мая 1965 г

Был выходной, когда я поехала в город. Вышла из автобуса на автовокзале и сразу направилась в туалет. Дождалась, когда останусь одна, и достала из чемодана одежду. Быстро натянула старую кофту с заплатами на рукавах. На спину под нее засунула небольшую детскую подушечку и натянула длинную юбку, сшитую из старой занавески. Голову покрыла большим цветастым платком. Затем развернула газету, достала из нее сучковатую палку и заковыляла, согнувшись, к ближайшей церкви.

Перекрестившись на пороге, я вступила в храм. И сразу же услышала множество голосов. Молитва возносилась к потолочным балкам и эхом отражалась под куполом. Я замерла, увидев прямо перед собой образ – распятие Христа. Пока шла служба, я не сводила глаз с лица Иисуса. Он смотрел на меня пристально – будто не в глаза, а в самую сердцевину души. Взгляд его был настолько живым, что мне стало стыдно за то, что я так давно не вспоминала о Боге, и хуже того – читала атеистические лекции. Однажды во время лекции я должна была с помощью химических реактивов продемонстрировать превращение воды в вино. Чтобы демонстрация выглядела реально, я решила разыграть небольшую сценку. Произнесла: «И тут на Землю спустился Бог», – одновременно на сцене в белых одеждах появился Роман, изображавший Всевышнего. Не знаю почему, но в эту минуту меня разобрал смех. Вслед за мной начал смеяться Роман, а потом и слушатели. В конце концов я успокоилась и извинилась перед аудиторией.

Тогда я попросила прощения у тех, кто пришел на лекцию. Но сейчас, стоя перед иконой, с которой на меня осуждающе смотрел Иисус, я поняла, что не тогда и не там мне следовало просить прощения. И в мыслях я искренне обратилась к Нему и попросила простить мне мое святотатство, слова Романа и то, что я не бывала в церкви много лет. А еще я попросила счастья и здоровья своим деткам. Я не знала ни одной молитвы, поэтому обращалась к Богу как умела, надеясь только на искренность своих слов. В какое-то мгновение мне показалось, что взгляд Сына Божьего стал не таким суровым, смягчился, а в уголках его губ появилась легкая всепрощающая улыбка.

Когда священник освободился, я подошла к нему. Сначала я спросила, почему Бог забирает к себе достойных людей, оставляя жить на земле всякое отребье. На это он ответил, что на все воля Божья, а недостойные люди не нужны ему ни там, ни здесь.

Я призналась, что не знаю ни одной молитвы. Священник пояснил, что молитвы – это обращения ума и сердца человека к Богу, поэтому их должен знать каждый верующий.

– Где же мне их взять? – спросила я.

– Я дам вам «Молитвослов», – сказал он, протягивая мне маленькую книжицу. – Выучите или перепишете молитвы, и тогда вернете мне.

– Святой отец, скажите мне, пожалуйста: моя умершая мать отошла в небытие или нет?

– Так учат материалисты, – сказал он. – А учение православной церкви говорит нам, что смерть человека – это не уничтожение его личности. Душа умершего идет на суд Божий, который и определяет ее место вплоть до второго пришествия Христа, конца мира сего и Страшного Суда – когда все души вновь соединятся с преображенными телами. И тогда начнется нескончаемая жизнь человечества в обновленном мире. А как это будет? Все зависит от земной жизни человека и молитв Церкви, близких и родных после его смерти.

– Благодарю вас, вы открыли мне глаза. Можно мне задать еще один вопрос?

– Конечно.

– Могу ли я что-нибудь сделать для моей покойной матери?

– Да. Тот, кто покинул этот мир, уже не в состоянии позаботиться о себе, но молитвы Церкви и близких могут им помочь.

– А почему существуют особые дни для поминовения недавно умерших?

– С первого по третий день душа покойного пребывает в местах земной жизни. С третьего по девятый ей показывают райскую жизнь, а с девятого по сороковой – муки грешников в аду. На сороковой день Господь принимает решение, где будет пребывать душа покойного до Страшного Суда. Поэтому советую вам усердно молиться за упокой души вашей грешной матушки.

Я поблагодарила священника, купила небольшую иконку Спасителя и отправилась в вокзальный туалет, чтобы переодеться. Уже трясясь в пазике по дороге домой, я думала о том, что такие люди, как моя мамочка, заслужили место в раю, а если и были у них небольшие грехи, то я умолю Бога простить их ей.

– Ну как ты? – взволнованно спросил Роман, едва я переступила порог дома.

– У меня все в порядке, – сказала я, вытаскивая из чемодана старую одежду и платок.

– Это хорошо, – с облегчением вздохнул он. – А то я чуть с ума не сошел, ожидая тебя. Всякие мысли лезли в голову… Теперь-то ты довольна?

– Я не жалею, что съездила в церковь.

– Надеюсь, этот цирк больше не повторится?

– Пожалуйста, не называй мой поступок цирком, – с обидой проговорила я, едва сдерживая себя. – Это мое решение, и каким бы оно ни было, ты должен считаться с ним.

– Ну, извини, возможно, я не так выразился.

– Проехали. Но если ты и в самом деле имел в виду под словом «цирк» мое посещение церкви, то должна тебе сказать, что при первом удобном случае я снова отправлюсь туда. Всеми правдами и неправдами.

– Ловко они тебя там обработали, – попытался уколоть меня Роман. – Никогда не думал, что ты окажешься такой.

– Какой?

– Мягкой и податливой.

– Наоборот. Я проявила силу, а не слабость.

– Теперь больше не будешь читать лекций на атеистические темы? – ехидно спросил он.

– Представь себе: буду. Потому что читаю их не по собственной воле, а по принуждению. К тому же мне нужна работа, чтобы поставить детей на ноги. А то, что я стану говорить во время этих лекций людям, будет ложью. Я не умею лгать, но не имею права потерять работу. Если будет возможность, предпочту читать лекции на другие темы. Так будет честнее. – Я помолчала и добавила: – И тебе вреда не будет.

– Ты молилась этим идолам?

– Твой идол – Владимир Ильич. Его портрет висит в нашей комнате на почетном месте – над шкафом с книгами. А мой, как ты выразился, идол, – я вынула из сумочки «Молитвослов» и иконку, – будет стоять под ним, в закрытом шкафу рядом с книгами.

– А если кто-нибудь увидит? Об этом ты подумала? Ведь к нам приходит множество людей. Они идут за советом, а тут такое…

– Не «такое», а моя икона. Нравится это тебе или нет, но я буду молиться за свою маму, – сказала я спокойно, но твердо, отчетливо выговаривая каждое слово. – И давай больше не возвращаться к этой теме. Ладно?

Роман вздохнул и молча кивнул в знак согласия.

… июня 1966 г

Плохая новость. Хозяйка хатки, которую мы снимаем, прислала письмо, что осенью возвращается. Нам придется искать новое жилье, а жаль, потому что мы уже привыкли к этому, привели все в порядок, построили ограду, смастерили удобный туалет. Сейчас этот домик уже не кажется мне таким грустным и заброшенным, потому что все здесь сделано своими руками и согрето теплом нашей любви, детскими улыбками и смехом.

… августа 1966 г

Председатель сельсовета нашел нам жилье в другом месте. Эта хатка выглядит еще хуже прежней. Стены ободраны и снаружи, и внутри. Крыша протекает, так что придется ее ремонтировать. Слава Богу, что есть хотя бы полуразвалившийся забор.

Вошли внутрь – пахнет плесенью. Сыро, неуютно.

– И до каких пор мы будем мыкаться по чужим углам? – сказала я, в отчаянии от того, что опять все придется начинать сначала.

– Ты читаешь мои мысли, – обнимая меня за плечи, ответил Роман. – Скажи-ка, какие три вещи должен успеть сделать человек за свою жизнь?

– Посадить дерево – это раз.

– Мы с тобой на прежнем подворье посадили не одно, а целый сад. Жаль, что эти деревца не успели накормить своими плодами наших детей.

– Пусть другие попользуются, если нам не довелось. Во-вторых, надо родить ребенка. Это задание мы перевыполнили, потому что у нас уже двое. А в третьих – построить дом.

– Вот! Это я и хотел услышать от тебя.

– С нашими доходами это нереально.

– Почему?! Реально, если каждый месяц хоть немного экономить. Конечно, мы не сможем обзавестись собственным домом сразу, но за несколько лет – вполне.

– Разве что за всю оставшуюся жизнь, – я печально улыбнулась.

– Идем домой и попробуем подсчитать, – предложил Роман.

В этот вечер мы пораньше уложили детей, а сами до полуночи просидели за столом. Все просчитав, мы пришли к выводу, что за пять лет действительно сможем построить собственный дом. Эта идея так меня захватила, что я предложила сразу же составить план постройки. Мы долго спорили, но остановились на том, что комнат должно быть не меньше четырех. Две отдельных для детей, спальня и гостиная.

– И обязательно – просторная кухня, – сказала я.

– А посреди кухни – большой круглый стол, – добавил Роман.

– Для гостей?

– И не только. Дети вырастут, будут приезжать к нам со своими семьями, с детишками.

– Ты, оказывается, предусмотрительный, – говорю я мужу, прижимаясь к его теплому плечу.

… сентября 1966 г

Мы переехали на новое место жительства. Колхоз прислал рабочих, и они привели в порядок протекающую крышу. Сейчас мне было уже не так грустно, потому что я все время думала о собственном доме. Вечерами подолгу не могла уснуть, потому что перед глазами стоял он – наш, свой, собственный дом. Иногда посреди ночи я вскакивала с кровати и бежала к столу, чтобы внести какие-то коррективы в план. То мне казалось, что окон недостаточно, чтобы в комнатах было всегда светло, то сами окна казались мне маленькими, то я переносила их с места на место, чтобы дети не спали на сквозняке, если открыть окно.

А еще я мечтала о саде. В моем воображении новый дом всегда возникал в окружении цветущих деревьев. Дети играют на зеленом ковре травы. От легкого дыхания шаловливого ветра с деревьев слетают невесомые лепестки. А еще – цветы. Вокруг дома должно быть много-много самых разнообразных цветов. Чтобы они цвели с ранней весны до поздней осени.

Иногда я представляла нашу усадьбу осенью, когда огород так чудесно пахнет листьями хрена, укропом и картофельной ботвой. Мое воображение рисует яркую картинку: Даринка держит в руках краснобокое яблоко. Оно такое пахучее, спелое и полное сока, что на просвет внутри видны черные зернышки. Даринка протягивает яблоко Андрейке, а мы с Романом любуемся нашими детьми и догорающим днем. Так хорошо идти вместе под золотым дождем осенней листвы! Она приятно шелестит под ногами, мы набираем ее полные охапки и обсыпаем друг друга…

… мая 1967 г

Нам выделили под застройку хорошее место. Дом будет стоять на пригорке, за ним – сад, а дальше огород. Там, где кончается огород, протянулась левада. За ней – небольшое озеро, которое кольцом обступили вербы. О лучшем месте нечего и мечтать!

Осенью заложили кирпичный фундамент, за зиму он осел и устоялся. Теперь можно возводить стены. Я радуюсь и восторгаюсь, как малое дитя. Мыслью о новом доме прониклась и Даринка. Она, конечно, все понимает, потому что ей уже исполнилось семь лет.

– А где будет моя комната? – спрашивает она, перебравшись через фундамент.

– Вот здесь, – показываю я.

– И моя, – тычет куда-то пальчиком Андрейка.

– Твоя – вот тут, – наставительно говорит Даринка.

– Тут, – соглашается ее братишка.

Я прохожусь по воображаемой комнате. Представляю, как в ней пахнет свежим деревом и краской. Прошло всего полгода. Остается еще долгих четыре с половиной года до того времени, когда новый дом наполнится голосами, детским смехом и запахом только что сваренного борща.

… ноября 1967 г

И надо же было такому случиться: я потеряла бдительность и снова забеременела! Рожать третьего ребенка сейчас, когда я всецело поглощена строительством дома, в мои планы не входило. Ведь сейчас каждая сэкономленная копейка на вес золота, а с появлением третьего малыша завершение строительства придется отложить на неопределенный срок. Но, раз уж это случилось, то где двое, там и третьему найдется место. Однако, подумала я, сначала надо послушать, что скажет Роман.

Вечером я обо всем рассказала мужу.

– Ты не ошиблась? – спросил он.

– Когда речь идет о беременности, женщины не ошибаются.

Роман задумался, нервно закурил, прошелся по комнате.

– Я не могу настаивать, но думаю, что было бы разумно избавиться от этой беременности, – не глядя на меня, сказал он.

– Но почему? Этот плод может стать хорошеньким мальчиком или девочкой, – начала я, хотя и сама до сих пор не решила, что буду делать.

– Милая моя, дорогая Марийка, – Роман подошел ко мне, обнял за плечи. – Жили бы мы в других условиях, я и не заикался бы про аборт. Но сейчас у нас ни кола, ни двора. Мы тянемся из всех сил, чтобы достроить дом и не кочевать, как цыгане, с места на место. Родится еще один ребенок – придется на год или даже на два отложить новоселье. Ты же не хочешь этого?

– Нет, – сказала я. – Я согласна на аборт.

… января 1968 г

Роман ездил на совещание в соседний город, где есть детский дом. Директоров школ знакомили с новейшими достижениями в воспитании детей. Не знаю, что еще им там рассказывали, но Роман вернулся домой очень странным. Он стал рассеянным, задумчивым, а в глубине его глаз затаилась печаль.

– Ты можешь сказать, что с тобой случилось? – спросила я вечером.

– Со мной? – он растерянно вскинул глаза. – Со мной все в порядке.

– Врать ты не умеешь, – заметила я. – Лучше поделись со мной – тебе же легче будет.

– Все хорошо, любимая, все у нас хорошо. – Вот и все, что я услышала.

– Молчишь, как партизан на допросе! Ну и молчи, – сказала я, поняв, что разговора не получится.

Слишком хорошо я его знала. В такие минуты лучше не соваться к нему с вопросами. Надо дождаться подходящего момента. И вообще – еще давным-давно я решила не портить нашу совместную жизнь женским нытьем и взаимными упреками. Пусть будет, как будет.

… января 1968 г

Несколько дней Роман ходил, как с креста снятый. Он осунулся, потемнел лицом, стал неразговорчив. Я видела, как его что-то мучает, грызет изнутри. Но не хотела торопить события. А через некоторое время он сам завел разговор.

– Марийка, ты веришь, что одна встреча может полностью изменить жизнь человека? – издалека начал Роман.

– Ты влюбился в другую? – спросила я, чувствуя, что мне не хватает воздуха. Если он ответит не сразу, я просто задохнусь, как рыба на суше.

– Милая, что ты? Разве есть на свете кто-нибудь лучше тебя?

– Тогда с кем же ты там встретился? – спросила я, все еще испытывая тревогу.

– Где – там?

– На совещании.

– Ты все видишь, – заметил он. – От тебя ничего не спрячешь.

– Может, хватит заговаривать мне зубы? Рассказывай, что случилось, освободи душу от тяжести.

Он немного помолчал, словно все еще колебался. Я не торопила.

– Там, в детском доме, нас привели в группу для детей трех-четырех лет. Мы должны были познакомиться с тем, как устроены комнаты, какие наглядные пособия. Но едва мы туда вошли, как я случайно встретился взглядом с одним мальчиком. Его прекрасные, широко распахнутые черные глаза буквально прожгли меня насквозь. И вдруг в его взгляде вспыхнула радость, и он, с криком: «Папа, мой папа приехал!» – бросился ко мне и схватил за руку, продолжая выкрикивать: «Я же говорил, что мой папа вернется, а мне сказали, что он погиб! Вруны! Вы все вруны! Вот мой папа! Он приехал ко мне!» Я не выдержал – он произносил все это с такой уверенностью, что по коже бежали мурашки, – и взял его на руки. А он обхватил мою шею и так крепко прижался ко мне щекой, что я на несколько минут буквально остолбенел.

Роман проглотил ком в горле, мешавший ему говорить.

– Потом подошла воспитательница и сказала: «Миша, дорогой, ты ошибся! Это не твой папа. Иди ко мне!» А мальчик так вцепился в меня, что не оторвать. Шепчет на ухо: «Скажи им всем, что ты – мой папа. Скажи, что они все врали». Я не могу тебе передать, с какой надеждой на меня смотрели эти глаза!

– И что же ты?

– Я понимал, что должен сказать ребенку, что он ошибся, но так и не смог. Мне не хватило сил! Подать ему надежду – тоже нельзя. Тогда я сказал, что у меня сейчас много дел, и я не могу здесь задерживаться. Позже я приду, и мы с ним поговорим по-взрослому, по-мужски.

– И все-таки ты подал ему надежду. Зачем? Чтобы потом отнять?

– А что, по-твоему, я должен был делать? Как бы ты поступила на моем месте?

– Не знаю, – вздохнула я, потому что и в самом деле не знала.

– Его увела воспитательница, но по пути он плакал и кричал мне: «Ты же меня не обманешь? Ты придешь за мной? Я буду ждать тебя, папа!»

– А что было дальше?

– Я пошел к директору детского дома и расспросил об этом ребенке. Оказывается, его мать умерла при родах. Ребенка воспитывал отец, но два года назад и он умер. Родственников у мальчика не нашлось, и его поместили в детский дом. Наверно, я чем-то похож на его отца…

– Печальная история.

– Да, – тяжело вздохнул Роман. – У меня в ушах все время стоит этот отчаянный крик, когда мальчик умолял меня приехать за ним.

– Ты думаешь, он ждет тебя?

– Я уверен в этом.

– Я считаю, что тебе не стоит туда ехать и бередить душевные раны сироты.

– Я понимаю, – вполголоса произнес Роман. – Но и забыть его не могу.

– Время лечит, – сказала я. – А сейчас постарайся успокоиться и поспать, потому что завтра на работу.

Разумеется, в эту ночь мы оба не спали, хоть и делали вид, что спим.

… февраля 1968 г

За две следующих недели Роман исхудал, потерял сон, аппетит и даже, кажется, всякий интерес к жизни.

– Тебе все не дает покоя Миша? – как-то спросила я.

– Да! Что бы я ни делал, в ушах звенит его голос: «Ты же меня не обманешь?» Я чувствую себя предателем.

– Ну что поделаешь? Ты ничего не обещал ребенку и не должен считать себя предателем. Нельзя же так себя изводить! Давай соберем гостинцев, а ты отвезешь их парнишке. Хотя какие там гостинцы? Мы даже своим покупаем по сто граммов конфет только в дни аванса и зарплаты.

– Ты думаешь, ему нужны конфеты? – Роман усмехнулся уголками губ. – Ему нужен отец.

– Надо поехать и объяснить, что ты не его отец.

– Я не смогу!

– А что же тогда?

– Давай возьмем его в нашу семью, – выговорил он на одном дыхании.

– Что-о? Ты с ума сошел?

– Разве мы не прокормим еще одного?

– Нет, ты что-то не то говоришь. Совсем недавно я избавилась от собственного ребенка, чтобы мы быстрее достигли желанной цели – собственного дома. Ты сам сказал, что его рождение отодвинет окончание строительства на год или больше. Я с тобой согласилась. А теперь? Что ты говоришь теперь?

– Если мы не возьмем этого ребенка, я буду всю жизнь себя казнить. Это ты понимаешь? Встречая молодых людей, я буду без конца всматриваться в их лица – не тот ли это Миша, чьи надежды я разрушил? И буду отчаянно бояться этой случайной встречи, чтобы он не бросил мне вслед: «Я так ждал тебя, а ты…»

– Сейчас, во всяком случае, ты не считаешься с моим мнением.

– Вообще-то я думал, что мы мыслим одинаково.

– Господи! Что ты со мной делаешь?! Неужели ты думаешь, что мы сможем любить чужого ребенка как своего?

– Он почти такой же, как наш Андрейка.

– А ты не подумал о том, смогут ли дети найти общий язык? – спросила я и посмотрела Роману прямо в глаза.

Я не знала, что мне делать в этой ситуации. Мне было жаль незнакомого мальчика-сироту, но идею принять в семью чужого ребенка, когда у нас такие финансовые затруднения, я считала абсурдной.

– Мы так ничего и не решили, – вывел меня из задумчивости голос Романа.

– Я не знаю, как будет правильно, – призналась я. – Но мою точку зрения ты уже знаешь.

– Не хотел тебе говорить, но, видно, придется, – Роман вздохнул. – Миша родился в тот же день, месяц и год, когда умерла твоя мать, – приглушенно произнес он.

– Как это? – только и смогла спросить я, потому что у меня сразу закружилась голова, и все вокруг меня зашаталось.

– А вот так.

– Я хочу видеть этого мальчика, – сказала я, больше не колеблясь.

… июня 1968 г

Наконец-то мы закончили все формальности и забрали Мишу из детского дома. Я полюбила этого ребенка с той минуты, как увидела его впервые. При виде Романа он расплакался, вытирая глаза ладошкой. У мальчика действительно были необычайно красивые влажные черные глаза. Он буквально прилип к Роману и не хотел отпускать его от себя ни на минуту.

– Мой папа, это мой папа, он приехал за мной! – радостно сообщал он всем встречным.

– Теперь у тебя будет и мама, – сказал ему Роман.

– Моя мама? – переспросил Миша.

– Твоя мама. А еще у тебя есть братик и сестричка, – пояснила я.

– А они не будут меня бить? – насторожился мальчик.

– Нет. Никогда! Они добрые и хорошие, и ты с ними обязательно подружишься.

– А можно, я буду спать с братиком? – спросил он.

– Конечно, дорогой, конечно!

Я не знаю, что со мной тогда произошло. То ли меня зацепило за живое, что мальчик родился в день маминой смерти, то ли Миша действительно был необычным ребенком, то ли я просто согласилась с Романом? Ответа у меня нет до сих пор, и я не хочу об этом задумываться. Главное сейчас, чтобы дети подружились. Андрейка страшно обрадовался новому братишке. А вот Даринка почему-то настороженно восприняла появление еще одного мальчика в нашей семье. Возможно, виной тому была обычная детская ревность. И только когда Миша зацепился за провод и упал, разбив до крови колено, она сразу помчалась за бинтом и зеленкой. Я не вмешивалась и следила со стороны, как она уговаривала Мишу немного потерпеть, когда будет щипать, как дула на ранку, как осторожно бинтовала его ногу.

– Садись мне на плечи, раненый боец, – мягко сказала она и подставила плечи, на которые мигом вскарабкался Миша. «Кажется, – подумала я, – у нас все хорошо».

И не беда, что стройка закончится на год позже. Разве может что-нибудь сравниться со счастливыми детскими улыбками?

… сентября 1973 г

Как быстро летит время! Непонятно, почему, но оно, будучи величиной постоянной, обладает таинственным свойством менять свой ход. В детстве время движется очень медленно. Каждый день кажется бесконечно длинным! Успеваешь и поработать, и в школу сбегать, и поиграть. Кажется, что никогда не вырастешь, а так хочется быстрее стать взрослой. Юность проходит уже быстрее, а после тридцати время набирает ход – и только успевай считать прожитые годы. Детство становится далеким и в то же время до странности близким. Эти годы, должно быть, по-особому запечатлеваются в памяти. Мы с Романом, когда нас охватывает ностальгия, вспоминаем свою юность как что-то светлое и далекое. Невольно всплывает в памяти босоногое детство. Кстати, однажды я рассказала Роману, как мне в школе за хорошую учебу подарили чулки. А он рассказал, что ходил в школу босиком, потому что обуться было не во что. И ему за добросовестную учебу на линейке вручили лапти – обувку из древесного луба с завязками.

… октября 1973 г

По нашим расчетам, мы должны были справить новоселье еще два года назад. Но жизнь внесла свои коррективы. Семья увеличилась на одного человека, выросли и траты. Дети, и особенно Миша, часто простужались и болели, поэтому мы решили их оздоровить у моря. На эту поездку ушли вся наша зарплата за месяц и отпускные. И хотя мы спланировали наше «турне» на конец августа, рассчитывая, что в это время будет меньше отдыхающих и все станет дешевле, мы все равно истратили все свои сбережения. Впрочем, я ни о чем не жалею. Я еще никогда не видела такого радостного блеска в глазах своих детей. Они наслаждались каждой минутой, проведенной у моря. Может, и хорошо, что мы не можем позволить себе такой отдых каждый год. Дети растут не избалованными, поэтому умеют ценить то, что достается нам с такими усилиями.

Признаюсь: мне немного жаль потраченных денег. Собственный дом, как синяя птица, символ неуловимого счастья, снова отдалился на год, а может, и больше…

… марта 1974 г

Время летит так быстро, что я просто не успеваю считать дни. Школа – дети – сцена – строительство дома – вот те четыре «кита», между которыми мы мечемся изо дня в день. Только за последние годы мы успели показать пять спектаклей: «Шумит Днепр», «Голосеевский лес», «Лявониха на орбите», «Эхо войны», «Королева тюльпанов». К тому же Роман начал читать на концертах юморески.

Он продолжает меня удивлять. Сколько бы раз Роман ни выходил на сцену, как люди начинали выкрикивать: «Пилипка»! Почитай «Пилипка»!» И он читал снова и снова. И сколько ни читал, в зале все равно всхлипывают. Потом он вдруг решил почитать несколько юморесок. Зрители настороженно притихли, чтобы не пропустить ни слова. Его чтение произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Зрители покатывались от хохота. После первого же выступления Роман сорвал бешеные аплодисменты. Люди хотели слушать его еще и еще. А потом Роману стоило только выйти на сцену со своей открытой улыбкой, как зал уже начинал смеяться. Поэтому приходилось ждать, пока публика немного успокоится, и только после этого начинать чтение.

А сколько радости было у наших детей, когда после спектакля взрослые усаживались за стол, а им предоставлялась полная свобода! Они мчались в гримерную, где хранились наши костюмы, натягивали их на себя, а потом носились по сцене между декорациями и даже пытались что-то разыгрывать. За старшую у них была Даринка, пользовавшаяся непререкаемым авторитетом. Младшие дети слушались ее и дома, и на сцене, поэтому я была спокойна, зная, что девочка всегда справится с ними. Она уже играла эпизодические роли в спектаклях, а младшим оставалось только мечтать об этом.

В одном из спектаклей мне досталась роль матери. По ходу действия мне предстояло пересечь сцену, ведя за руку мальчика. Возник вопрос: кого взять – Андрейку или Мишу? Мне не хотелось никого из них обидеть. Я сказала детям, чтобы они сами решили, кому играть эту маленькую роль. Даринка и Андрейка сразу же, в один голос, ответили: «Миша!» А тот после этого очень серьезно, по-взрослому, объявил: «Я уступаю свое место брату!»

Я так растрогалась, что едва не заплакала.

… мая 1974 г

Что-то тревожит Романа. Уже третий день подряд он ходит молчаливый и хмурый. Похоже, хочет что-то рассказать, но не решается.

– Что это ты замкнулся в себе, как улитка какая-то? – спрашиваю его после ужина.

– Откуда ты взяла? – отвечает он, отводя глаза.

– Мне ли тебя не знать. И началось это после твоей поездки на встречу выпускников вашего факультета.

– Жаль, что тебя там не было.

– Ну, во-первых, я не могла оставить детей одних. А во-вторых, больше всего мне хотелось повидаться с Валей, но она сама приезжала к нам погостить. В-третьих, на эту поездку надо было выложить некоторую сумму, а деньги нам сейчас нужны как никогда. За лето мы должны закончить все работы в доме. Осталось совсем немного. Я и представить не могу, какая будет радость, когда мы переберемся в свой собственный дом! А ты?

– Я это представляю уже который год подряд, – ответил он с тоской в голосе.

– Может, переутомился? – спрашиваю я и беру его за руку.

– Все хорошо, – говорит он, слегка сжимая мою ладонь. – Мне надо уехать на один день.

– Можешь сказать, куда?

– Пока нет.

– Хочешь, чтобы я волновалась? Ломала голову? Строила невероятные предположения?

– Марийка, мне нужно уладить одно серьезное дело. Когда я вернусь, тогда и поговорим. Хорошо?

– Ладно, – сдаюсь я и шутливо поднимаю руки вверх.

– Вот за это я тебя и люблю, – Роман улыбается, а в его глазах прячется грусть.

… мая 1974 г

Вышло так, что сегодня уроки поменяли местами, и я вернулась домой раньше детей. Романа дома не было. Он уехал еще вчера утром, не вернулся, а сегодня позвонил в школу и сказал, что к вечеру будет дома.

– Что приготовить на ужин? – спросила я.

– Все, что ты готовишь, всегда вкусно, – сказал он.

Я почистила картошку и поставила жариться. Достала из кладовки банку соленых огурцов. Меня продолжали мучить догадки о причинах таинственной поездки Романа. Я так себя накрутила, что даже голова разболелась. Приготовив картошку, я проглотила таблетку и прилегла отдохнуть. Вздремнуть не получалось, потому что я не привыкла спать днем, но усталость давала о себе знать.

Я услышала, как скрипнула входная дверь. Поднялась, чтобы взглянуть, кто пришел. На пороге стоял Роман. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу девочка-подросток. У нее были коротко стриженые, почти как у мальчика, волосы, выкрашенные в ярко-синий цвет. По-детски пухлые губы измазаны красной губной помадой. Она скептически смотрела на меня, не мигая накрашенными ресницами. Мой взгляд задержался на ее юбке: она была слишком короткой, отчего ее худенькие ножки казались еще тоньше.

– А вот и мы! – произнес Роман, смущенно улыбаясь.

– Добрый день, – сказала я, не спуская глаз с девочки.

У меня скверные предчувствия. В мою душу проникает необъяснимый страх. Он на миг сковывает мои руки и ноги, не дает дышать, делает меня бессильной. Я чувствую приближение беды.

Девочка пренебрежительно взглянула на меня и процедила сквозь зубы:

– Салют!

– Нам надо поговорить. Да? – выдавила я, обращаясь к мужу.

– Ирочка, проходи, располагайся, – сказал Роман девочке.

Только теперь я заметила у него в руках объемистый чемодан. В нем, вероятно, находятся вещи этой Ирины, и нетрудно догадаться, что она к нам не на один день. Но кто она такая?

Я вышла на улицу и сразу опустилась на скамью, потому что ноги мои почему-то подкашивались. За мной вышел Роман, прикрыв за собой дверь.

– Слушаю тебя, – произнесла я так тихо, что едва услышала собственный голос.

– Дорогая, я знаю, что ты меня поймешь, – начал Роман. – Ты меня всегда понимала…

– Рассказывай.

– Мне сейчас тяжело, но пойми – у меня не было выбора.

– Не тяни кота за хвост. Говори все как есть! – сказала я нервно.

– Ты помнишь то время, когда мы с тобой жили раздельно? Это было в самом начале нашей семейной жизни.

– С памятью у меня все в порядке.

– В то время я совершил поступок, за который казню себя и сегодня. Я не признался тебе в нем, потому что меня жег стыд. И если бы не последствия этой ошибки, ты бы никогда о ней не узнала. Ты же знаешь, как я тебя люблю…

– А можно конкретнее? – проговорила я, пытаясь справиться с дрожью собственных пальцев, которые судорожно комкали носовой платок.

– Да что там!.. – Роман махнул рукой. – Ты, наверно, уже догадалась, что Ирина – моя дочь.

Мне показалось, что земля под моими ногами разверзлась. Внутри у меня что-то оборвалось.

– Что? Что ты сказал? – спросила я, все еще не веря ушам. – Твоя дочь?!

– Да, – вздохнул он. – Мне очень жаль!

– Жаль? Кого? Себя? Меня? Свою дочь? Или… ее?

– Мне стыдно.

– И зачем ты привез ее сюда? Чтобы нас познакомить? Если ты хотел причинить мне боль, то у тебя получилось. Мы познакомились. Мне было очень приятно. А теперь забирай свою размалеванную куклу и вези туда, откуда ты ее взял!

Внутри у меня все клокотало.

– Дело в том, что мне некуда ее везти. На встрече выпускников я узнал, что у меня есть дочь, а ее мать недавно умерла. Сгорела от водки.

– Пусть ее забирают бабушка или дедушка.

– У ребенка никого больше нет, кроме меня.

– Погоди, погоди! А когда же ты успел ее… сделать?

– Я с этого и начал, но ты не стала слушать. Это было тогда, когда ты уехала работать по распределению.

– Ты хочешь сказать, что в то время, пока я боролась за жизнь нашего больного ребенка, ты разгуливал с другой? – с отчаянием проговорила я, чувствуя, что вулкан в моей груди вот-вот взорвется.

– Не совсем так. Я встретился с ней всего один раз. Сам не знаю, как это вышло. Прости меня…

– Это уж слишком! – чаша моего терпения переполнилась. – Не хочу больше видеть ни тебя, ни ребенка твоей шлюхи! – закричала я, хотя до этого ни разу в жизни не повышала на него голос. – Убирайтесь прочь! Вон из моей жизни!

– У нас трое детей…

– У меня трое, а у тебя – одна. Собирай свои вещи – и вон отсюда! Иди куда хочешь, я не хочу тебя видеть!

– Марийка, подумай о детях! – жалобно произнес Роман, пытаясь поймать мою руку.

Его прикосновение обожгло мое запястье.

– Убирайтесь оба, пока дети не вернулись из школы! – выкрикнула я и тут же заметила, что девочка стоит в дверях и все слышит. После этих моих слов она сказала Роману:

– Ты говорил, что у тебя хорошая жена, а она – просто истеричка! Я не распаковывала вещи. Давай, собирай свои, и поехали отсюда.

– Иринка, доченька, иди в дом, а мы пока договорим, – сказал Роман, стараясь казаться спокойным.

Девочка прикрыла за собой дверь.

– Я никогда тебе этого не прощу, – сказала я Роману и бросилась в хату.

Забившись в спальню, я дала волю слезам. Как же это больно – узнать об измене! Я никогда и вообразить не могла, что Роман способен так меня предать. Как же так?! Я была в панике, без конца плакала и не знала, что мне делать. Я слышала, как вернулись из школы дети и радостно защебетали, увидев отца. Слышала я и то, как Роман рассказал им, что у них теперь есть сестричка Иринка. Он накормил детей и уложил их спать, потом принес поесть и мне, но я сделала вид, что сплю. Тихонько, чтобы не разбудить меня, он прилег рядом. Теперь мы оба притворялись спящими, но это была ночь без сна. Мы лежали вместе в одной постели, и в то же время каждый – сам по себе.

… мая 1974 г

Измена… Знала ли я, что измена – это такая адская мука? Она жжет раскаленным железом сердце, камнем давит грудь, не дает вздохнуть. В голове, как надоедливые августовские мухи, роятся, гудят тысячи мыслей. Мысли путаются, сплетаются, а мухи попадают в эту паутину, жужжат, ноют, и от этого голова раскалывается, как переспелый арбуз.

Какое же это страдание – узнать об измене! Меня душит ревность. А ревности без любви не бывает. Должно быть, всякая любовь существует только на определенном отрезке времени, на котором точкой обозначен конечный пункт. И эта остановка называется Измена. Эта остановка – испытание моей, нет, нашей – любви. Я должна быть сильной, чтобы выдержать все, чтобы любовь не источил червь злобы. Злоба и ревность не должны разрушить мою, вернее, нашу любовь.

Я должна быть сильной! Пройдет время, и боль притупится. Я должна задушить в себе ревность и забыть измену. Любовь, если она настоящая, должна уметь прощать. Она у меня должна быть не только всепоглощающей, но и всепрощающей. Может, сама жизнь послала нам это испытание, и тут нет вины Романа? Так или иначе, я не должна так низко падать. Наша любовь не должна дать трещину, она должна стать еще крепче, еще более закаленной. Даже самый прочный металл сначала нагревают, чтобы потом, остынув, он стал еще прочнее. Все будет хорошо. Мне нужно только время…

А как же наш дом? Он, как синяя птица, снова отдалился и исчез за горизонтом.

… мая 1974 г

Сутки отлежав в постели и выплеснув вместе со слезами все свои женские обиды, я сцепила зубы и вышла из комнаты. В конце концов, дети не должны отвечать за грехи родителей.

Я увидела четыре пары любопытных детских глаз. Они смотрели на меня с немым ожиданием.

– Добрый день! – поздоровалась я и улыбнулась. – В нашей семье новая девочка. Вы уже успели познакомиться?

– Да, – сказала Даринка. – Мы даже спим вместе в моей кровати.

– Ее зовут Ежик, – ткнул Ирину в бок Андрейка.

– Почему ты ее так называешь? Надо звать по имени, – сделала я замечание сыну.

– Меня все так зовут, – говорит Иринка. – Потому что я – Ежова.

– И прическа у нее, как у ежика, – показывает пальцем Миша.

– И все-таки, нехорошо давать прозвища, – говорю я.

– Я буду откликаться только на Ежика, – возражает Иринка.

– Ну а я буду звать тебя по имени.

– Мне не нравится мое имя. И я не буду на него отзываться! – Девочка нагловато смотрит мне прямо в глаза.

– Я не привыкла называть детей кличками.

– А вы не моя мать, и я не ваш ребенок, – голос девочки звучит взвинченно.

– Дети моего мужа – мои дети, – я хочу дать понять, кто здесь хозяйка.

– Вам разве мало своих детей? Занимайтесь лучше ими, а я привыкла сама о себе заботиться!

Меня будто кипятком окатили. Это уж слишком! Эта маленькая размалеванная обезьянка еще и дерзит! Делаю несколько глубоких вдохов, немного успокаиваюсь.

– Отныне ты, Иринка, член нашей семьи. Нравится тебе это или нет, но у каждого из нас есть свои права и обязанности. И только добросовестно выполняя их, мы успеваем сделать за день много дел и освободить время для репетиций и выступлений. Правила у нас устанавливают старшие, то есть я и твой отец. И первое правило…

– Да пошли вы знаете куда со своими правилами?! – вспыхнула Иринка. – Я живу по своим правилам. Вот! – проговорив это, она задрала нос и выскочила во двор.

– Не надо ее ругать, – тихо сказала Даринка. – Она вообще-то добрая, только капризная и невоспитанная.

– Это я заметила, – вздохнула я.

… мая 1974 г

По селу пополз слух о дочке Романа. Хорошо, что у меня нет времени ходить по вечерам к соседкам и выслушивать сплетни. То, чего наши односельчане толком не знали, дорисовало их богатое воображение. Я не обращала внимания на досужие разговоры и не знала, о чем гудит все село. Об этом оставалось только догадываться. Но однажды вечером, когда я подметала улицу у нашего забора, ко мне подошла одна из главных сплетниц – баба Варвара. Если где-то что-то случилось – она обо всем узнает первой. Остановилась рядом со мной, поздоровалась. Стоит, поплевывает подсолнечной шелухой.

– Люди болтают, у вас новый жилец появился? – произносит баба Варвара как бы невзначай.

– А вы разве сами не видели! – отвечаю и продолжаю махать метлой.

– Сплетничают, что это внебрачная дочь Романа.

– Если Романова, значит, и моя, – отвечаю.

– Как это? Ваша общая дочка?

– Да, наша, – говорю с невозмутимым видом. – А вот если вы не перестанете здесь плевать шелухой, я тут буду мести до позднего вечера, и дети останутся без ужина.

– А на самом деле, чья это девочка? – спрашивает, а у самой от любопытства прямо зубы сводит.

– Все дети, что живут в этой хате, наши, – говорю с нажимом на слове «наши», но старая сплетница не отстает.

Тогда я прихватываю метлой коровью лепешку, делаю резкое движение, и та шлепается прямо на ногу старой сплетницы. Баба Варвара ойкает, укоризненно бросает: «А еще учительница называется!» и моментально исчезает.

– А ты у меня боец! – смеется Роман, выходя со двора.

– А также дворник, повар и воспитатель своих и чужих детей. И вообще – я устала.

– Иди отдохни, – говорит Роман, отнимая у меня метлу. – Ужин я приготовлю сам вместе с детьми.

– Вот и хорошо, – говорю я и направляюсь в хату. Я и в самом деле чувствую себя уставшей до предела.

… июня 1974 г

– Скажи, что ты меня простила! – уже в который раз просит Роман.

– Бог тебе судья, – говорю я, стараясь не смотреть ему в глаза.

– В молодости все мы совершаем ошибки.

– Это не оправдание. Речь ведь не о какой-то вещи, а о человеческой судьбе, судьбе ребенка. Девочка, кстати, норовистая и неуправляемая, как горная речка.

– Разве это ее вина? Ребенок рос, как трава в поле. Время она проводила, как хотела, никто за ней не присматривал.

– Это заметно. Недавно она курила за хатой – демонстрировала мальчикам свои навыки.

– Где она взяла сигареты?

– Наверно, у тебя. Пересчитай свои пачки. Не удивлюсь, если начнут пропадать и деньги. Так что следи внимательнее за своим ребенком.

– У меня ничего не получится без твоей помощи. Ты для детей – больший авторитет, чем я.

– Я же говорю, что твоя дочь невоспитанная и неуправляемая…

Роман обнимает меня, заглядывает в мои глаза, и я чувствую, что, несмотря ни на что, снова оказываюсь во власти его чистого взгляда и ласковых рук.

– Марийка, дорогая моя Марийка! Ты – святая женщина. Тебе цены нет. На свете нет другой такой хорошей и доброй. Пойми: я виноват перед тобой, но это не значит, что отныне мне нет прощения. Я готов хоть с утра до вечера целовать твои руки, лишь бы ты меня простила…

– Разве можно вычеркнуть из памяти предательство?

– Наверно, нет. Но сейчас рядом с нами ребенок, у которого нет никого, кроме нас с тобой. Да, в ее воспитании огромные пробелы, но мы же не можем закрыть на это глаза и отгородиться стеной от ее проблем. Какой она выйдет в мир? Не станет ли такой же, какой была ее мать?

– Почему ты все время говоришь «мы», а не «я»?

– Потому что мы с тобой созданы друг для друга. Понимаешь? Мы – одно целое. До сих пор мы жили душа в душу. Неужели эта девочка разрушит наше семейное счастье?

Роман целует меня в шею, и я чувствую, что начинаю таять от этого жаркого прикосновения, словно воск.

– Нельзя допустить, чтобы прошлое разрушило наш союз. Что сделано, то сделано. Никогда не надо возвращаться к прошлому, потому что оно может нас отравить, – горячо шепчет он. – Ты помнишь, как рассказывала мне про Петра и Февронию? Мы должны прожить свою жизнь так, как они.

– Жить и умереть в один день и час? Обещаешь мне?

– Да, – шепчет он. – Да, любовь всей моей жизни…

Во власти его рук я чувствую себя совершенно незащищенной и по-детски слабой.

– Обещай, что не бросишь на произвол судьбы эту девочку, – просит он, покрывая мое тело поцелуями.

– Да, – не выдержав искушения, шепчу я.

Роман поднимает на меня благодарный взгляд. В прозрачной голубизне его глаз растворяется наше прошлое и настоящее – с примесью будущего.

… июня 1974 г

Я постепенно привыкаю к Иринке. Я должна относиться к ней как к дочери Романа и сироте, а не как к напоминанию о его измене. Это трудно, потому что в каждой черточке этого ребенка для меня проступают черты той, другой женщины. Уговариваю себя видеть в ней только то, что досталось ей от Романа, и не зацикливаться на другом. Я знаю, что я сильная: ведь смогла же я полюбить чужого мальчика как свое дитя. Нельзя, чтобы моя ревность наложила клеймо на ни в чем не повинного ребенка. Я должна полюбить ее как ребенка человека, которого я люблю.

Несколько дней подряд пытаюсь уговорить Иринку смыть попугайскую краску с волос, но безуспешно. Она и в самом деле похожа на сердитого ежика. Дети продолжают звать ее Ежиком, и, похоже, это Иринке действительно нравится.

Сейчас Даринка и Иринка находятся в лагере труда и отдыха при школе. Чтобы не было скучно, я предложила детям подготовить какой-нибудь спектакль. На собрании было решено разучить «Снежную королеву». И тут меня осенило: роль Снежной королевы надо отдать Иринке. Конечно, перед этим придется поговорить с Даринкой, потому что при ее явных актерских способностях главные роли чаще всего доставались ей.

– Дариночка, дорогая, – сказала я, – это единственный способ заставить Иринку смыть с волос эту ужасную краску.

– А другого способа нет? – спросила Даринка с нескрываемым огорчением.

– Ты сама знаешь, как мне с ней трудно.

– А какая роль достанется мне?

– Выбирай любую.

– Придется играть Ворону, – вздохнула Даринка.

– Спасибо тебе, доченька, за помощь, – сказала я и поцеловала ее в макушку.

Иринка, когда я объявила, какую роль ей предстоит играть, расплылась в улыбке.

– Я?! Я буду играть Снежную Королеву? На настоящей сцене? – она не поверила собственным ушам. – А если у меня не получится?

– Получится. Я тебе помогу. Но тебе придется смыть с волос краску, потому что париков у нас нет, а Снежная королева не может выглядеть, как пестрый попугай.

Три дня подряд девочки смывали с Иринки краску.

– Теперь надо снять красный лак с ногтей, – заметила я.

– А потом можно будет?

– Нет. Ты должна войти в роль. Красота Снежной королевы естественная. На спектакле я сама тебя загримирую. Лицо затонируем пудрой и приклеим длинные искусственные ресницы.

– Как у настоящих актрис?! – Иринка даже вскочила с места.

– Конечно. Ты же будешь играть главную роль. От тебя зависит успех спектакля. Если все пройдет хорошо, мы сможем показать его родителям учеников на первом же общем родительском собрании.

– Вот так новость! – она всплеснула руками.

И как же старательно и ответственно относилась Иринка к репетициям! Должно быть, сказывались гены Романа: играла она действительно чудесно. Ее так увлек процесс подготовки к спектаклю, что она начисто позабыла о своих волосах и ногтях. Она действительно красивая девочка, и в ее сходстве с Романом не приходится сомневаться.

… сентября 1974 г

Сегодня я предложила детям сходить в новый дом и разметить, где и какая мебель будет стоять в их комнатах.

– Даринка будет жить в одной комнате с Иринкой, – сказала я. – Поэтому мальчики займутся своей комнатой и не будут мешать девочкам.

– У нас будет своя комната? – переспросила Иринка.

– Конечно! И не забудьте подыскать местечко посветлее для письменных столов.

– А кто будет планировать спальню? – поинтересовался Андрейка.

– Спальня моя и папина, поэтому мы там сами похозяйничаем. Кухня моя, и там я буду главной, а вот гостиную нам придется обустраивать вместе. Согласны?

– Да! – ответили четыре голоса.

– У нас никогда не было своей комнаты, – призналась Иринка. – Мы снимали жилье в разных местах и нас все время выгоняли.

Обычно я старалась избегать разговоров о прошлом Иринки, но время от времени она сама о нем вспоминала.

– Это было давно, – сказала я. – А теперь у вас будет своя комната с дверью. И когда мальчики захотят зайти к вам, им придется сначала постучать.

– А когда девочки придут к нам, они тоже должны постучать? – Миша лукаво прищурился.

– Конечно, – сказала я. – А то, не дай Бог, откроют дверь, когда ты будешь переодеваться.

Все рассмеялись. Когда дети ушли, я сказала Роману:

– Мы с тобой не думали и не гадали, что их у нас будет четверо.

– А я всегда знал, что ты не только самая красивая женщина, но и лучшая в мире мать. Как тебе удается с ними договариваться? Они же такие капризные и такие разные!

– Это означает, что я хороший педагог. Недаром же я столько лет мечтала стать учительницей!

… сентября 1975 г

Наконец-то мы справили новоселье!

Уже была перевезена мебель, дети упаковали последние мелочи и караулили нашего кота Лапченко, чтобы он куда-нибудь не удрал в суматохе. Потому что, как сказала Иринка, он должен первым переступить порог нового дома. И тут я сказала Роману, что хочу освятить дом до того, как мы поселимся в нем.

– Я не могу этого допустить! – запротестовал Роман. – Одно дело, когда ты втихомолку пробираешься в церковь, и совсем другое, когда сюда явится священник. Тайком это сделать не удастся.

– Никто не увидит, – уговариваю я его. – Я возьму такси.

– Это невозможно! Я могу расстаться с партбилетом!

– Зачем мне твой партбилет? Я хочу жить в освященном доме. Разве я за себя беспокоюсь? Под Божьим крылом в доме всегда будут мир и согласие.

– Ты меня со свету сживешь! Ты меня в конце концов погубишь!

– Тогда поехали в город вместе. Я вернусь вместе со священником, а ты пойдешь по магазинам и купишь новое одеяло. Когда ты приедешь, он уже сделает свое дело и уедет на том же такси в город, – предложила я.

– Не знаю, что ты такое со мной делаешь, – вздыхает он. – Я тебе подчиняюсь, хотя совершенно с тобой не согласен.

– Вот и хорошо, что договорились, – говорю я и целую его в щеку. – Спасибо, что ты меня понял.

– Я тебя не понял. Я тебе уступил

– И за это тоже спасибо.

… октября 1975 г

В начале этого учебного года в школьном коллективе появилась новая учительница истории. Галину Петровну взял в жены и привез в наше село один местный вдовец. В школе была вакансия, и эта женщина устроилась на работу. Не знаю почему, но она мне сразу не понравилась. Всегда опрятная, накрашенная и хорошо одетая, она притягивала мужские взгляды. Несмотря на то, что Галина Петровна была приземиста и полновата, мужчины таращились то на ее обширный бюст, то на пышные ягодицы, которые торчали сзади так, словно там был прицеплен стул – можно было сесть на эти ягодицы. И почему у мужчин такой странный вкус? Или они слепые? Я не раз замечала, что даже Роман подолгу задерживает на ней взгляд. Конечно, я не стала устраивать из-за этого шекспировские страсти, сдержалась. Глазами можно смотреть, но изменить ими нельзя.

… октября 1975 г

Сегодня у меня было шесть уроков подряд, а потом я осталась с учениками на репетицию пьесы, которую мы планировали подготовить к Седьмому ноября. Роман пошел домой накормить детей. В это время в школу явилась Галина Петровна, которая несколько дней была на больничном. Когда я уже шла по школьному коридору, навстречу мне промчался Роман. Я не успела его спросить, как там дети: он так спешил, что даже не заметил меня в толпе учеников. Что-то подсказало мне вернуться. Я тихо приоткрыла дверь учительской, куда только что влетел мой муж, как на крыльях. Галина Петровна сидела за столом напротив Романа. Склонившись друг ко другу и улыбаясь, они о чем-то мило беседовали. Так я простояла несколько минут. Я не могла слышать их слов, но собеседники были настолько увлечены друг другом, что не замечали меня. Я хорошо знала Романа, слишком хорошо, чтобы не понять выражение его глаз. Он смотрел на эту Галину Петровну не как на коллегу, а как на женщину, которой увлечен. Пол подо мной заходил ходуном. Звякнуло ведро: школьная уборщица собиралась мыть пол. Она не должна заметить, что я подглядываю, иначе снова пойдут сплетни. Поэтому я тихонько прикрыла дверь и на ватных ногах поплелась домой.

И как же я была удивлена, обнаружив, что дома никого нет, а дверь не заперта! На кухонном столе я обнаружила записку от Даринки: «Мама, не волнуйся. Мы поели и пошли в лес по грибы. Чтобы ты не скучала, оставляем тебе дома папу. Целуем!»

Выходит, Роман так спешил увидеться с Галиной Петровной, что даже забыл запереть дверь! Это уж чересчур! Мое женское сердце почуяло беду, черной тучей нависшую над нашей семьей, в которой еще недавно царили мир, согласие, взаимопонимание и уважение. Как же я ненавидела эту разукрашенную особу, от которой пахло дешевыми духами!

Я не находила себе места. Голова кружилась – я с утра ничего не ела. Положила в тарелку гречневой каши, залила молоком. Я любила все молочное, потому что никогда в детстве им не наедалась, но первый же глоток встал поперек горла.

Едва дождалась Романа. Хорошо, что он вернулся домой раньше детей.

– Чем будет угощать супруга? – поинтересовался он как ни в чем ни бывало, а сам буквально светится от счастья.

– Проголодался? – спрашиваю.

– Еще как!

– Ну так иди к Галине Петровне, пусть она тебя накормит.

– Не понял.

– Зато я все поняла.

– Что ты несешь?

– Не говори со мной в таком тоне. Это я сейчас имею полное право кричать, визжать, топать ногами, а может, и вцепиться тебе ногтями в физиономию, – едва сдерживая гнев, сказала я ему.

– Я все-таки не понимаю тебя.

– Ты думаешь, я слепая и глухая? – насмешливо проговорила я. – Я давно заметила, как ты на нее смотришь.

– И как же?

– Как мартовский кот на кошку.

– Не выдумывай! Галина Петровна – красивая женщина, и почему бы мне на нее не смотреть?

– Красивая? – меня будто ошпарили. – Эта толстозадая корова с выменем вместо груди – красивая? Да вы что, слепые? «У нашей Наталии четыре метра в талии», – язвительно продекламировала я.

– Марийка, ну хватит! Давай не будем ссориться. Хорошо?

– Я видела вас сегодня в учительской.

– Мы просто общались.

– Не слишком ли тесно общались? Ты даже дом не запер, так торопился пообщаться! – Я не выдержала и сорвалась. – Ты так с ней там любезничал, что даже меня не заметил! Я все видела! – закричала я, едва не плача. – Ты влюбился? Я тебе уже не мила?

– Не говори глупости! Если я и поболтал с ней несколько минут, это еще не повод, устраивать скандал. Не знаю, что тебе взбрело в голову, но твои подозрения не имеют никаких оснований. Мне никто не нужен, потому что у меня есть ты.

Роман шагнул ко мне, обнял за плечи и притянул к себе. Я уже не могла сдерживаться и разревелась.

– Ну все, все, хватит хлюпать, – приговаривал он, поглаживая мое плечо. – Не надо плакать, скоро дети вернутся. Ты же не хочешь, чтобы они увидели тебя в таком состоянии?

– Нет, – проговорила я, утирая слезы.

– Прости, что заставил тебя волноваться.

Я промолчала. Пошла и умылась. Пора готовить ужин детям. Не знаю, верить Роману или нет? Нельзя жить под одной крышей с человеком, которому не доверяешь. Может, я и не такая аппетитная и толстозадая, как Галина Петровна, но в нашем доме не будет места недоверию и подозрениям. Попытаюсь забыть этот неприятный случай. Я не имею права не верить Роману.

… октября 1975 г

Я ошиблась! Роман меня обманул! Через несколько дней после нашей ссоры вечером я наводила порядок на нашем общем рабочем столе. Время было позднее, все уже спали. Я взяла записную книжку Романа, чтобы положить ее в ящик стола, и внезапно заметила, что в ней вместо закладки лежит ручка. Я машинально открыла блокнот. На страничке было что-то написано готическими печатными буквами. Писал Роман – в этом не было сомнений. Я уже собралась закрыть записную книжку, потому что ничего не поняла – в школе и институте я изучала французский, но вдруг в глаза мне бросилось первое слово. «Галина!» – было написано там немецкими буквами, но по-украински. Дальше разобрать было уже несложно. Роман приглашал Галину Петровну завтра вечером на свидание у моста.

Мой прекрасный мир любви рухнул в одно мгновение. Это был полный крах нашей супружеской жизни, нашего счастья, всего-всего, что так бережно накапливалось в нашей семье на протяжении многих лет. Первым моим желанием было пойти в спальню и швырнуть в лицо Роману эту записную книжку, но я ощущала такую слабость, такую физическую и душевную опустошенность, что поняла – на это у меня не хватит сил. И отдаст ли Роман записку этой корове? Может, утром он поймет, что ошибался, и выбросит ее на помойку, а я раньше срока затею ссору? Я не любила принимать решения наспех, поэтому проглотила, не запивая, несколько таблеток валерьянки и пошла спать.

… октября 1975 г

Таблетки не помогли, и я всю ночь не смыкала глаз. В голову лезли гнетущие мысли, и с утра голова у меня трещала, как переспелый арбуз. Роман был в приподнятом настроении.

– Найди мне на сегодня замену, – попросила я его. – У меня страшно болит голова.

– Хорошо, – сказал он.

– Накорми детей.

– А ты?

– Я не хочу есть.

Как только Роман ушел, я заглянула в ящик стола. Записной книжки в нем не было.

Вечером он побрился. Я слышала, как он что-то напевал, брызгая на себя одеколоном.

– Ты куда-то собираешься? – спросила я.

– Да. По делам. Дела, дела, куча дел, совершенно нет свободного времени, – весело проговорил он.

Я старалась не смотреть на него.

– Так куда ты?

– В сельсовет. Договорились встретиться с председателем.

– В такое время?

– Да. В шесть вечера.

Именно на это время Роман назначал свидание другой женщине в своей записке.

– Не лги мне, – спокойно сказала я, потому что к этому времени так истерзала себя, что уже не испытывала никаких чувств.

– Я говорю правду.

– Ты думал, я не смогу прочесть твое послание Галине Петровне? Детский сад! Это просто смехотворно!

Роман покраснел как рак. Он так растерялся, что только открывал и закрывал рот, как рыба, вытащенная из воды.

– Ты рылась в моих вещах?

– Это все, что ты можешь сказать?

– Я действительно собирался в сельсовет, – запинаясь, проговорил он.

– А как же Галина Петровна? – мне удалось изобразить что-то вроде улыбки.

– Она очень красивая женщина! – вырвалось у него. Мгновенно поняв, что сболтнул что-то не то, он спохватился: – Мне действительно нужно в сельсовет.

– Ну так иди!

Роман торопливо вышел, хлопнув дверью. Я вздрогнула, словно меня огрели кнутом. Почудилось, что это не дверь закрылась за Романом, а мне перекрыли кислород. В голове все затуманилось, в ушах зашумело: «Все! Конец!» Я едва не упала, но вдруг почувствовала на себе чьи-то взгляды. Повернула голову – на меня вопросительно смотрели четыре пары детских глаз. Они не должны видеть мое отчаяние. Дети ждали моей реакции, потому что слышали все до последнего слова.

– Достаньте сумки и соберите самое необходимое, – сказала я. – Мы уезжаем отсюда.

– Куда? – спросил Миша.

– К дедушке.

Никто из детей не пошевелился.

– Быстрее, иначе мы не успеем на последний рейс автобуса, – приказала я и отправилась собирать свои вещи.

… октября 1975 г

Отец все понял, как только мы появились на пороге, да еще и с вещами. Тень печали промелькнула на его лице, но он взглянул на внуков, и выражение его лица смягчилось.

– Проходите, мои хорошие, – пригласил он.

Отец начал не с допроса. Он проводил детей в комнату со словами:

– Выбирайте себе кровати, складывайте вещи, а я приготовлю что-нибудь перекусить. Проголодались?

На меня вопросительно смотрели детские глаза, но никто из них не произнес ни слова.

– Проголодались, – ответила я за всех. – Мы еще не ужинали.

Мы с папой пошли на веранду. Я стала чистить картошку, а папа разжег керогаз. Желудок мой играл марши, потому что уже больше суток у меня во рту не было даже маковой росинки. Вспомнилось, как мама жарила сало, а потом готовила на нем яичницу. Запах горящего керосина смешивался с запахами подрумяненного сала и яиц. Если приготовить такое блюдо на газовой плите, вкус будет совсем не тот. На мгновение мне показалось, что я снова вернулась в детство – но не в самое раннее, голодное, а в те времена, когда я уже была подростком. Наверно, мы всякий раз возвращаемся в детство, когда приезжаем в родительский дом, в семейное гнездо…

Ужин я отнесла детям в комнату. Даринка взялась всех накормить. Папе и себе я положила картошку и яичницу в миски и поставила их на стул на крыльце. Принесла две маленьких скамеечки, и мы с отцом уселись, чтобы поговорить наедине. Пес Туман, которого папа на ночь отпускал побегать, радостно завилял хвостом, освободившись от бремени цепи. Повел носом и, учуяв соблазнительный запах, уселся перед нами, то и дело облизываясь.

– Мне бы твои проблемы, – сказала я Туману и бросила ему кусочек сала, который мгновенно исчез в пасти пса.

– У каждого свои проблемы, доченька, – сказал папа. – И у Тумана, и у вон того воробья, и у всякого человека. На то она и жизнь.

– У меня тоже проблемы. И к тому же большие, – сказала я.

– Я уже понял. Поссорилась с Романом?

– Хуже. Я его бросила, – объявила я и рассказала о Галине Петровне.

– Та-ак… – протянул папа, выслушав мой рассказ. – Жаль, что люди начинают ценить другого человека только тогда, когда его потеряют. Вот я, например, уже трижды ходил в приймы, а все равно не то. Старый уже, а все равно всех женщин сравниваю с твоей матерью. Только теперь я понял, что женщины лучше нее не было и уже не будет. Иной раз казню себя за то, что повышал на нее голос, позволял сверх меры работать, не сразу отправил в больницу… Но время обратно не повернешь, и уже ничего нельзя изменить. Надо ценить то, что имеешь сегодня, сейчас, в эту минуту, чтобы потом не кусать локти.

– Папа, я всегда ценила Романа, даже тогда, когда узнала о его первой измене. Мне было так больно, что невозможно передать словами, но я ему все простила. Больше того, я приняла его ребенка как своего собственного. Но во второй раз… Это уж слишком!

– Может, ты преувеличиваешь?

– Нет, папа, я видела, с каким восторгом он смотрел на эту женщину. И мне тяжело, ужасно тяжело.

– Понимаю.

– Не знаю, все ли ты можешь понять в полной мере. Ты думаешь, мне легко было принять двоих чужих детей, чтобы они стали как родные? Я никому не говорила, а тебе признаюсь: сколько раз я ловила себя на том, что какая-нибудь шоколадка, купленная для Миши или Иринки, могла бы достаться моим детям, и мне становилось их так жалко! Но я заставила себя относиться ко всем детям одинаково, потому что эти, приемные, такие же, как мои, и они не виноваты, что так сложилась их судьба. Они просто дети без родителей. А если бы мои собственные оказались, не приведи Бог, на их месте?

– И ты решила, что Роман за это будет тебе благодарен до конца дней?

– Представь себе, да.

– Быть матерью и женой – разные вещи. Трудно даже сказать, кем быть легче, а кем труднее. За мужем надо смотреть во все глаза.

– Я и смотрела. Широко открытыми влюбленными глазами смотрела.

– Иногда не все увидишь, когда глаза открыты, – задумчиво проговорил отец. – Можно даже попробовать их закрыть.

– Чтобы не видеть измену?

– Чтобы увидеть то, чего не видела с открытыми глазами.

Он умолк, а я пыталась понять смысл того, что услышала. Начал накрапывать дождик, не осенний, затяжной, а теплый, почти такой же, как летом. Мелкие капли быстро и дружно забарабанили по крытому жестью навесу над крыльцом и через короткое время слились в сплошной гул.

– Грибной дождь, – словно читая мои мысли, проговорил отец, а я вспомнила, что в тот вечер дети принесли из лесу две корзинки грибов, которые так и остались на кухне дома, который больше не был моим. Почему-то мелькнула мысль о том, что эти грибы теперь будет жарить и солить Галина Петровна. Воображение тут же нарисовало картинку: толстозадая женщина, натянув на себя мой халатик, который на ней не сходится, хозяйничает на нашей кухне. От этой мысли защемило сердце. Сразу вспомнилось, как долго мы мечтали о собственном доме, как отказывали себе во всем, откладывая деньги на строительство. Хотелось разреветься на весь двор.

– Папа, как мне жить дальше?

– Это ты сама должна решить.

– Я не знаю, что делать… Не знаю, как поставить на ноги детей, где работать, как жить без Романа. Я ничего не знаю.

– Доченька, – сказал отец, выдержав паузу. – Помнишь, как мы когда-то веяли зерно? Выходили в ветреную погоду во двор, встряхивали его в корытах, ветер уносил полову, оставалась чистая пшеница. Нужно научиться отсеивать мусор, чтобы оставалось все лучшее и ценное.

Папа снова замолчал, а я засмотрелась на Тумана, который не спрятался в будку от дождя, а носился по двору, пока его косматая шуба не слиплась мокрыми прядями. Остановившись возле нас, пес отряхнулся. Брызги полетели во все стороны, а сам пес стал сухим, словно и не бегал под дождем. Он подошел ко мне и улегся у самых ног.

– Если бы я могла так, как ты, Туман, – с завистью проговорила я, почесывая песика за ухом. – Стряхнуть с себя все, что мешает жить.

– А ты попробуй, Марийка, попробуй, – сказал папа и добавил: – Пойду к внукам, уже соскучился по ним.

Мой добрый, мудрый, неграмотный папа! Я подумаю над твоими словами, потому что сейчас все еще не могу понять всей заключенной в них мудрости.

… октября 1975 г

Третий день я живу без Романа. Рядом – дети, отец, но мир кажется таким пустым! Подсознательно жду, что он приедет, и раздумываю о том, что скажу ему. Простить его? Не смогу. Но тогда дети останутся сиротами. Простят ли они мне это? Может, захотят жить с отцом? А как же я? Я тоже не смогу жить без них. Все думаю и думаю, уже измучилась от этих назойливых мыслей, но решение никак не приходит.

– Мама, там Иринка плачет, – голос старшей дочери возвращает меня к реальности.

– Почему?

– Не знаю, она ничего не говорит. Залезла в кусты малины и плачет.

Я пошла в сад. После нашего бегства я заметила, что Иринка стала очень тихой и молчаливой. Она первая хваталась за любую работу, старалась во всем угодить мне и отцу, но все делала молча, нервно и торопливо. Сначала я решила, что все дело в ее переживаниях из-за случившегося, но теперь стало ясно, что девочка так и не успокоилась. Об этом свидетельствовал уже не плач – из кустов доносились горькие всхлипывания.

– Где тут спрятался мой Ежик? – шутливо спросила я. – Ежик захотел полакомиться малинкой?

Всхлипывания перешли в судорожную икоту. Я продралась сквозь заросли в самую гущу. Девочка сидела на сырой земле, спрятав лицо между коленями и обхватив голову обеими руками.

– Иринка, милая, что случилось? – спросила я, пытаясь приподнять ее голову и заглянуть в глаза. Но она расплакалась еще сильнее. – Не плачь, не надо, – я уселась рядом, обняла ее за плечи. – А то и я сейчас расплачусь. Тебя кто-то обидел?

– Нет, – жалобно пискнула она.

– Мне жаль, что так все вышло, но жизнь непредсказуема. Ты уже почти взрослая. Хочешь, расскажу тебе, что случилось?

– Не надо, мы и так все знаем.

– Можешь осуждать меня, но такое я не могу простить. Есть вещи, на которые женщина иногда может и даже должна закрывать глаза, но измена…

– Я… Я не осуждаю.

Иринка подняла на меня покрасневшие глаза.

– У меня никогда не было не то что своей комнаты или стола, а даже кровати… А потом у меня появились и братья, и сестричка… Я тоже ждала, когда у нас будет свой дом, а про комнату нечего и говорить. Все было: и дом, и даже свое полотенце, и полочка в шкафу, и папа, и мама, и роли в спектаклях – все-все, о чем я боялась даже мечтать. А теперь… – у нее снова покатились слезы из глаз.

– У нас есть крыша над головой…

– Я не о том, – перебила она меня.

– А о чем?

– Я чувствую, что могу потерять все-все… Я не выдержу. Я лучше повешусь!

– Господи! Да что ты такое говоришь?! Жили же мы без собственного дома, и ничего! А теперь будем жить с дедушкой, потому что его дом – это наш дом.

– Я не о том! Теперь я стану для тебя лишней, потому что вы с папой разведетесь! Ты отдашь меня в детдом, а я не хочу туда! Не хочу! Я не смогу! – Иринка истерически разрыдалась.

– Вот ты о чем! Глупенькая! Да разве мать может бросить свою деточку, своего Ежика?! Да ни за что! Или у тебя язык опять повернется сказать, что я не твоя мать?

– Нет! Нет! Нет! – девочка припала к моему плечу, а потом схватила мою руку и начала ее целовать: – Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Я выдернула руку, крепко прижала Иринку к себе, и мы уже вдвоем в голос разревелись.

… октября 1975 г.

Я часто думаю: как плохо, что рядом нет Вали. Удивительно, но у меня никогда больше не было такой верной подруги. Конечно, у меня много знакомых, есть приятельницы, коллеги, добрые соседки, но такой близкой, как Валя, все-таки нет. Мы с ней регулярно переписывались и встречались, когда во время отпусков приезжали в родное село. И не только сейчас, в трудную минуту, мне ее не хватает, а всегда. Она по-прежнему живет в Виннице, работает уже не учителем, а заведующей методкабинетом. И это не удивительно: моя подруга всегда была инициативной, живой, непоседливой, веселой. Она – прирожденный лидер, а я – рядовая учительница и по совместительству мать четырех детей, домохозяйка и жена, которая, если и не помогает, то, по крайней мере, не мешает мужу подниматься по ступенькам его карьеры. Прошу прощения – была женой, так как сейчас я даже не знаю, где мой муж и с кем он…

Валя, Валя, как же мне тебя не хватает!

Только я это подумала, когда со двора послышался лай Тумана. Выхожу на крыльцо и… Не верю своим глазам! Передо мной стоит Валя! Обнимаю ее так, что она начинает отбиваться:

– Отпусти, сумасшедшая! Задушишь!

…Мы пошли в сад, где нам никто не мог помешать, и я выложила ей все, что со мной случилось.

– Ну что тебе сказать, Марийка? Ты думаешь, что у нас с Василием все гладко? Так не бывает, жизнь – сложная штука. Иногда приходится закрывать глаза на некоторые вещи.

– Закрыть глаза, чтобы лучше увидеть, – пробормотала я, вспомнив папины слова.

– Что ты сказала? – переспросила Валя.

– Пустое. Мысли вслух. Говори, я тебя слушаю.

– Я не имею права тебя поучать, но могу привести пример из собственной жизни. Я очень люблю своего мужа. Но иногда наши мысли и вкусы не совпадают. Тогда я иду на уступки. И делаю это умно, по-женски: так, чтобы и ему было приятно, и я не в обиде, потому что мужчины интуитивно чувствуют женскую слабость и тут же ею пользуются. Иногда я изображаю слабую женщину, а ему нравится показывать, кто в доме хозяин. И это не лицемерие, а умение жить вместе так, чтобы сохранить отношения.

– Я всегда думала, что мы с Романом смотрим в одну сторону.

– Так не бывает. Идеальных отношений не существует. Жизнь всегда подбрасывает сюрпризы в виде испытаний на прочность.

– Я думала, что мы смотрим в одну сторону, – повторила я. – А оказалось, что я смотрю на Романа, а он – на Галину Петровну.

– А что ты сделала для того, чтобы он повернулся к тебе? Устроила скандал и все? Нет, не все! Ни в чем не разобравшись, схватила детей и прочь из дома?! Так, конечно, легче.

– Мне очень тяжело.

– А ведь все это можно было обратить в шутку.

– После того, как он с восторгом заявил: «Она же красивая!»?

– Ты должна была умело и тактично доказать ему, что не она, а ты красивее всех на свете! Не знаю, – вздохнула Валя. – Но мне кажется, что ты проявила не силу, а слабость. За счастье надо бороться!

– Спасибо, Валя, – сказала я. – Я подумаю, что мне делать дальше.

– Кстати, хотела тебя спросить: ты не жалеешь о Дмитрии?

– Даже сейчас – нет, – призналась я, и это была чистая правда. – Лучше расскажи, как ты оказалась в нашем дворе именно в то время, когда я вспомнила о тебе.

Валя рассказала, что получила письмо о том, что ее мать больна, взяла отпуск на несколько дней и приехала в село.

– А Галинка с тобой?

Уже через несколько минут дочь моей подруги была у нас. Когда я вошла в дом, там стоял такой галдеж, что хоть уши затыкай! Еще бы! Под одной крышей собрались пятеро детей!

Я отправилась на огород сгребать выполотый бурьян. Я еще не знала, что делать дальше, но была твердо уверена в одном: у меня есть ради кого просыпаться по утрам.

… октября 1975 г

Шестой день без Романа. Очень долго, словно шесть лет. Стараюсь не думать о нем, забыть, вычеркнуть из памяти, и в то же время не спешу отправлять детей в новую школу. Значит, надежда еще теплится?..

… октября 1975 г

Утром на седьмой день я заметила Романа, который медленно шел к нашей усадьбе. И не по улице, а огородами, как нашкодивший кот. Сердце в моей груди затрепетало, и белый свет поплыл перед глазами. Мелькнула мысль: «Сейчас все решится». Я не знала, с какими намерениями он приехал, поэтому огляделась: нет ли поблизости детей. С каждым его шагом во мне росло ощущение, что я вот-вот провалюсь под землю.

– Добрый день, – проговорил Роман, подойдя ближе.

– Привет, – мне показалось, что я произнесла это слово вслух, но во рту пересохло, язык прилип к гортани, и я только пробормотала что-то неразборчивое.

– Марийка, нам нужно поговорить.

– Говори, я слушаю.

– Я очень виноват перед тобой.

– …

– Я не собирался передавать эту записку, и тем более идти на свидание.

– …

– Это было помрачение сознания, какое-то затмение… Она мне действительно казалась привлекательной.

– …

– Это было какое-то испытание нашей любви.

– Нашей? Любви?

– У меня была пелена на глазах.

– А сейчас ты прозрел?

– Представь себе, да! Только теперь я понял, как вы все мне нужны! Веришь ли, у меня такое чувство, будто я лишился не только рук и ног, но и головы. Простите меня. Возвращайтесь домой!

– Не могу, – с трудом выдохнула я. Спазмы так сдавливали горло, что я задыхалась.

– Почему?

– Потому что там… Дома… В нашем доме была она!

– Нет! Этого вообще не могло быть! Наш дом – святое место. Он согрет только нашим теплом и голосами наших детей, поэтому посторонним туда дороги нет.

– Но ведь ты побежал к ней, чтобы встретиться у реки.

– Я никуда не бегал, а действительно пошел в сельсовет. Можешь спросить об этом председателя: он подтвердит.

– Не бегал?

– Нет.

– Поклянись самым дорогим на свете.

– Клянусь нашей любовью и детьми!

Его светлые лучистые глаза не лгали. Я читала в них раскаяние и надежду. Смотрела в них и не знала, что сказать.

– И почему люди такие близорукие?.. – проговорила я тихо, но не успела продолжить. Должно быть, кто-то из детей увидел Романа в окно – двери распахнулись настежь, и все четверо выпорхнули из хаты, как птенцы из гнезда, и с криками: «Папа! Папочка!» облепили Романа со всех сторон.

Я пошла в дом.

… ноября 1975 г

Существуют ли правила для любви? Уверена, что нет. Любовь неистова, беспутна, неразумна и не терпит шаблонов. А я – отчаянная мечтательница, романтик, сумасбродка и вообще ненормальная, потому считаю смыслом жизни только любовь. В любви нас рождает мать, в ней мы продолжаем жить, рождая собственных детей, и весь мир держится только любовью. И с любовью я впускаю в свою душу и шум осеннего дождя, и капризные дни предзимья, и легкий запах дров, потрескивающих в плите, и суматоху детей, соскучившихся по родному дому. Мои чувства и восприятие мира необычайно обострились после ссоры с Романом. Я как бы заново увидела самые обыденные вещи. И каждая мелочь в нашем доме стала мне в радость, каждый день – счастливым только потому, что он наступил.

Я вернулась, сказав Роману, что со временем смогу простить ему увлечение другой женщиной, но забыть этого не смогу никогда. В то же время из этой неприятной истории я извлекла урок: научилась ловить искорки солнца…

… декабря 1975 г

Наверно, это плохо – радоваться чужим неудачам, но у меня отлегло от души, когда после окончания второй учебной четверти Галина Петровна написала заявление об увольнении. Причиной ее отъезда из села стало то, что она изменила своему мужу. И это были не сплетни: тот поймал ее на горячем, поставил синяк под глазом вместо штампа в паспорте о разводе и выгнал из дома. Меня подмывало уколоть этим Романа, но я вспомнила наши разговоры с отцом, с Валей – и сдержалась. И заметила, что Роман благодарен мне за это. Сама же я почувствовала себя не только верной, но и мудрой женой.

… сентября 1976 г

Весной этого года аисты облюбовали для гнездовья столб линии электропередачи прямо у нашего забора. Сколько же было радости у детей, когда эти большие красивые птицы после нескольких дней изучения окрестностей принялись строить гнездо! Они то и дело прибегали ко мне с сияющими глазами и сообщали:

– Папа-аист во-от такущую ветку притащил! И как только он смог удержать ее в клюве?

– Они вдвоем носят ветки!

– Уже видно, какое будет гнездо! Оно большое!

Я рассказала им, что аисты не селятся там, где живут плохие люди, хотя и сама не знала – это просто поверье, или птицы действительно чувствуют, как к ним относятся.

– А еще аисты приносят семье счастье, – серьезно добавила Даринка.

– И малышей, – вставил Миша и покраснел, а девочки многозначительно захихикали.

Аистов дети назвали Папа и Мама и стали с нетерпением ждать, когда у них появятся птенцы. Настоящая драма разыгралась на нашем подворье, когда аисты выбросили из гнезда одно яйцо, и оно разбилось.

– Бедный птенчик, – шмыгал носом Андрейка. – Они его убили…

– Во-первых, это еще не птенчик, а всего лишь яйцо, – успокоила я сына. – А во-вторых, аисты всегда оставляют в гнезде только четное количество яиц.

– Значит, они умеют считать?

– Так им подсказывает природа, – сказала я. Мне и самой было любопытно, каким образом аисты определяют количество яиц.

Когда на свет появилась пара аистят, дети пришли в такое воодушевление, будто в нашей семье родился еще один ребенок. После долгих споров и крика до хрипоты, дети назвали маленьких аистов Оля и Коля. Я даже не стала спрашивать, почему они решили, что это мальчик и девочка. С тех пор летними вечерами мы усаживались на скамье на подворье и подолгу наблюдали за птичьим семейством. Папа и Мама, к великой радости детей, оказались заботливыми родителями. Они без конца таскали птенцам лягушек, рыб и даже ужей. Но особенно интересно было следить за тем, как Папа поит их водой из собственного клюва. Иногда аисты усаживались на трубу на нашей крыше.

– Как хорошо, что они не построили гнездо на трубе, – однажды сказал Андрейка. – Они же не знают, что оттуда может пойти дым.

– Они не глупые, – с серьезным видом добавил Миша.

Мне всегда нравились эти благородные и величественные птицы. Я просыпалась раньше всех в доме и выходила на крыльцо. Розовое солнце важно выплывало из-за горизонта. Аист распахивал крылья и на фоне восходящего солнца становился похож на какое-то сказочное существо, которое взмахами широких крыльев направляет первые робкие лучики к нашей усадьбе.

Все ждали, когда младшие, Оля и Коля, начнут самостоятельно летать. Однажды мальчишки с таким визгом влетели ко мне на кухню, что я даже испугалась. Из их взволнованного сообщения я только и поняла, что аистята уже летают.

А сегодня под вечер случилась трагедия. Оля (дети сказали, что это именно она) вылетела из гнезда, сделала круг над нашим двором, а возвращаясь обратно, зацепила крыльями провода электросети и рухнула вниз, пораженная током. Все мы бросились к Оле, но птица была мертва.

– Мама! Сделай что-нибудь! – умоляли меня дети, но мне пришлось сказать, что я больше ничем не смогу помочь птице.

Господи, сколько же было слез! Дети так плакали, что я не выдержала и разревелась вместе с ними. Когда вернулся Роман, мы все сидели на траве возле аистенка и плакали.

– Мои хорошие, – сказал он, – иногда в жизнь вторгается смерть, и мы ничего не можем с этим поделать. Хорошо, что остался еще один птенец. Поэтому давайте не огорчать больше Папу и Маму, они и без того встревожены. Берите лопату и побыстрее похороните несчастного птенца, потому что его родителям пора кормить Колю. Видите – они не летят за едой, а все время кружат над нами!

В этот вечер за ужином дети почти ничего не ели, да я и не настаивала.

– Пусть укладываются спать и успокоятся, – сказал мне Роман.

Я смахнула непрошеную слезинку – мне действительно было жаль Олю, которая так и не успела налюбоваться этим волшебным миром. Роман сам вымыл посуду.

– Наши дети растут неравнодушными, – подвела я итог. – Теперь я точно знаю, что они сумеют и посочувствовать, и не бросят человека в беде.

– И за это я тебя тоже люблю, – сказал Роман.

– За что?

– За умение видеть хорошее в плохом, – сказал он и ободряюще улыбнулся…

… сентября 1977 г

Наша Даринка поступила в тот же педагогический институт, где в свое время училась и я. Разница только в том, что она предпочла стать филологом, как ее отец. Мы все очень радовались за нее. Но теперь нам придется усиленно заниматься с Иринкой, так как у нее чуть ли не все предметы страшно запущены. Но она не хочет отставать от Даринки, и все дни проводит за учебниками, потому что в будущем году мечтает поступить в тот же педагогический.

– А кто же будет жить в комнате у девочек, когда они поедут учиться? – поинтересовался Миша.

– А ты уже положил глаз на их комнату? – спросила я.

– Просто интересно.

– Комната останется за девочками. Они будут приезжать по выходным и на праздники, поэтому у них должно быть место для учебы и отдыха.

– Я буду прибирать у них, – серьезно проговорил Миша и добавил: – Жаль, что Ежика не будет, с ней всегда весело.

– А мне жаль, что не будет рядом моих помощниц, – вздыхаю я. – Придется вам, мальчишки, больше работать.

– Мы справимся, – за двоих отвечает Андрейка.

После отъезда дочери в доме стало чего-то не хватать. Теперь у нас стало гораздо тише и немного грустно. Я все время думаю, как же Даринка там одна? Не повлияет ли на нее город. Не начнет ли она курить, как когда-то наша Ежик? Будет ли серьезно учиться?

Мне трудно представить время, когда и остальные дети покинут наш дом. Столько лет провести в такой кутерьме, а потом вдруг оказаться в пустой тишине? Нет, на это даже моего воображения не хватает!..

… августа 1980 г

Роман застал меня дома очень расстроенной. Я сидела на стуле, уставившись на кусок вареной колбасы, а в моих глазах стояли слезы.

– Что случилось? – бросился он ко мне.

Я только что вернулась из райцентра, куда ездила за покупками.

– Ничего, – ответила я, пожимая плечами.

– Как ничего? Я же вижу, что ты чем-то огорчена. Успокойся и расскажи, что случилось.

– Спрашиваешь, что случилось? А ничего. Я счастлива тем, что живу при коммунизме! – попыталась сыронизировать я.

– И все же?

– Помнишь октябрь тысяча девятьсот шестьдесят первого?

– Так, дай-ка припомнить… – Роман нахмурился. – Даринка родилась в шестидесятом… Тогда ей уже исполнился год и…

– Не то. Вторая попытка.

– В то время мы готовили наш первый спектакль.

– Уже теплее. А что знаменательного происходило в стране?

– Состоялся двадцать второй съезд КПСС.

– Верно. И что сказал на этом съезде Хрущев?

– «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»

– Он пообещал нам коммунизм уже в этом году, – я улыбнулась сквозь слезы. – Когда мы играли наш первый спектакль, на сцене над нами висело красное полотнище с этим лозунгом.

– А писал его я, – добавил Роман.

– Так вот, – продолжала я, немного успокоившись. – Сейчас тысяча девятьсот восьмидесятый, мы живем при коммунизме, и я счастлива от того, что в промтоварном магазине стоит целая армия вешалок с совершенно одинаковыми платьицами для девочек, какие и старухе надеть стыдно. Зато в соседнем отделе огромная толпа – не очередь, а толпа. Посмотреть, чем там торгуют, невозможно, но добрые люди сказали, что «дают» неплохой ситчик. Заметь – «дают», то есть не за деньги, а как при коммунизме.

Роман усмехнулся.

– Ты отстояла очередь, а тебе не дали бесплатно?

– Мне там было не до шуток. Я выстояла в страшной давке два часа. И выдержала эту экзекуцию только ради того, чтобы купить ткань и сшить нашим девочкам пару летних платьиц, не похожих на те, что висят в промтоварном. И что бы ты думал? Ситца оставалось мало, и толпа стала требовать «давать» не больше двух метров в одни руки! И вот теперь у меня два метра на два платья! И как, по-твоему, я могу их сшить?! – сказала я, и снова слезы навернулись мне на глаза.

– Может, попробуешь сшить что-нибудь другое?

– Это еще не все. Я же поехала за продуктами, чтобы перед новым учебным годом порадовать детей чем-нибудь вкусненьким. Сначала обрадовалась: в продуктовом покупатели ждали, что вот-вот подвезут колбасу. И разве это очередь, если она всего лишь пересекает магазин и чуть-чуть выходит на улицу?! Главное, что не заворачивает за угол. Дождалась, купила – и вот тебе!

– А что с ней не так? – Роман окинул взглядом колбасу.

– Я только дома увидела, что она уже скользкая, – проговорила я и расплакалась.

– Перестань, – Роман обнял меня за плечи. – Стоит ли из-за этого расстраиваться? Отдай ее коту и собаке.

– Не могу! – запротестовала я. – Ее можно промыть водой с уксусом, потом отварить в трех водах и поджарить на растительном масле.

– Делай что хочешь, – засмеялся Роман. – Лишь бы мы утром после нее живыми проснулись! И это все, из-за чего ты плакала?

– Если бы! В другой очереди «давали» в одни руки по баночке майонеза и баночке горошка, а мне достался только майонез. А я хотела приготовить оливье на Седьмое ноября!

– Обещаю, что раздобуду тебе до того времени горошек.

– Где? В очередях будешь стоять?

– Отец одного из наших учеников работает товароведом в продовольственном.

– И ты у него будешь просить?

– Не буду. Он сам набивался. Сказал, что заедет ко мне перед Октябрьскими праздниками спросить, что мне нужно, потому что имеет возможность все купить.

– Мне кажется, не стоит тебе унижаться. Не голодные же сидим. Обойдемся тем, что есть, – сказала я, сняв с его плеч это бремя. Уж я-то хорошо знала, что для себя Роман просить не умеет. Вот если что-нибудь для школы, для учеников, тогда пожалуйста. – Ты знаешь, Роман, – продолжала я, – тогда, в шестьдесят первом, я верила, что через двадцать лет мы и в самом деле будем жить при коммунизме. И вот, как все обернулось.

– Хватит хандрить, – сказал Роман, – все мы верили. Давай лучше что-нибудь делать с этой колбасой, пока она не взорвалась. Смотри, она на глазах раздувается!

Мы оба рассмеялись. Вот так с ним всегда. Только что была готова слезы точить, а уже смеюсь над этой злосчастной колбасой, будь она неладна!

… октября 1980 г

Когда-то я боялась, что мои чувства к Роману размоет серость будней, и они превратятся в привычку. Теперь я понимаю, что это не так. Любовь никогда не становится привычкой. То ли я так сильно его люблю, то ли такая уж я от природы. Когда я просыпаюсь утром, моя первая мысль – о нем. И эта мысль сразу же будит мои чувства, и я начинаю волноваться так, словно только что впервые увидела его в парке. Сердце прыгает от радости, когда я вижу его за работой. Или утром. Или в учительской. Или спящим. Всякий раз он возникает в моем воображении другим. Душа начинает петь, хочется, чтобы все-все знали, как я его люблю. И снова я готова перевернуть всю Землю. А еще лучше – приблизить к ней небо. Так было со мной в нашу первую встречу, хоть и много воды утекло с того времени. И почему все-таки, когда я смотрю на него, я так волнуюсь, будто вижу впервые? И так – каждое утро, каждый день…

Когда Роман просыпается и улыбается мне, в голове у меня начинает приятно шуметь, будто я только что глотнула хорошего вина. Любовь моя пьянящая, нежная, всепоглощающая. Кажется, что я влюбляюсь в него заново с каждым новым днем. Какое же это счастье: уметь любить и быть любимой!

… октября 1983 г

Я все реже и реже открываю свой дневник. Кажется, совсем недавно сделала запись, а открою тетрадь и вижу, что прошел год, а то и два. Жизнь с возрастом набрала неудержимый темп, и я уже не успеваю за ней.

Сейчас в доме тихо. Мальчиков мы проводили на армейскую службу. На проводы пришли их друзья и наши коллеги. Приехали девочки, без конца шмыгали носами (как же они без братьев?). Вспомнила, как я сама провожала Романа, велела девочкам не поливать парням дорогу слезами, а сама разревелась.

– Не надо, не надо плакать, – утешал меня Роман, а сам едва не плачет.

– Как же не плакать, если не знаешь, куда их пошлют. Три гроба уже в село привезли из Афганистана. Не дай Бог, и наши туда попадут!

– Главное – не думать о худом, и все будет нормально.

– Болит, ох, болит мое материнское сердце…

– Ты лучше посмотри, каких красавцев мы вырастили! Вернутся после службы, переведутся на заочный…

– Как на заочный? Почему они так решили? – всхлипываю я, не отводя взгляда от сыновей. Новобранцев тем временем уже строят в колонну.

– Говорят, что хватит тебе работать, они сами будут нам помогать.

– Кому, мне? Я и сама со всем справлюсь, и им еще помогу.

– А твое давление? Сколько раз мы «скорую» вызывали? А язва желудка? Ты же ни разу не лечилась стационарно. Разве можно так относиться к своему здоровью?

– Ты как хочешь, а мне надо сходить в церковь и попросить Всевышнего защитить наших мальчиков.

В этот раз Роман не стал возражать. Сказал, что будет ждать меня у автовокзала.

В полупустой церкви я долго молилась, прося Бога уберечь моих детей от всех напастей. Попросила прощения и за Романа, который никогда не бывал в храме и не знал ни одной молитвы.

– Господи, – сказала я. – Если тебе надо покарать кого-нибудь из нашей семьи, покарай меня, но дай добрую участь всем остальным!

Так мы проводили мальчиков, и теперь я буду каждый день бегать на почту, ожидая писем.

… декабря 1983 г

Дождались! Наконец-то мы получили от них первые письма. Военком сдержал слово, и мальчиков направили в одну часть. Из писем мы узнали, что служить они будут в Донбассе и что у них, конечно же, все хорошо. Коротенькие – записки, а не письма, по полстранички, не больше. Но что поделаешь? Парни есть парни. Я просила их описывать все до мелочей, а они даже не сообщили, чем их там кормят.

Вечером читали-перечитывали оба письма вместе с Романом. А когда я ложилась спать, то уже знала их наизусть.

– Кто будет отвечать? – вдруг спросил Роман.

– Я думала, ты уже спишь.

– Что-то не спится.

– Конечно, я. Я им объясню, как надо писать родителям.

– И не надейся. Думаешь, после этого они тебе станут описывать, что ели да как спали?

– Почему бы и нет?

– Дорогая, наши мальчики уже стали взрослыми мужчинами, а ты и не заметила…

… августа 1985 г

Столько событий всего за один год! У меня не хватает времени все записывать.

Наши сыновья вернулись из армии и, как и планировали, перевелись на заочное отделение. Мне так приятно, что они, как в детстве, держатся друг за друга. Знакомые Романа помогли им обоим устроиться на работу на завод. Конечно, без дипломов инженерные должности им не светят, поэтому обоих поставили бригадирами смен.

Девочки объявили, что выходят замуж за братьев-близнецов.

– Это плохо, что они братья, – сказала я серьезно.

– Почему?! – в один голос удивились они.

– Потому что у меня на одного свата и одну сваху будет меньше!

Девочки рассмеялись.

– Зато может случиться и так, что у тебя будет больше внуков, чем ты ожидаешь.

– А это еще почему?

– Потому что наши мужья – близнецы. И не исключено, что наши дети будут рождаться не по одному, а тоже по двое! – отшутилась Даринка.

Свадьбу справили как полагается. Деньги собрали вскладчину. Немного дети дали, немного – сваты, мы тоже поднатужились. Во дворе поставили большую палатку на случай дождя, снесли столы и стулья от соседей. Были и белоснежные свадебные платья, и фата у каждой, и свадебная фотосъемка, и украшенные цветами и кольцами машины. Вместе со сватами мы подарили молодоженам по телевизору и холодильнику.

– А помнишь нашу студенческую свадьбу? – спросил Роман, когда мы уже сидели за накрытыми столами.

– Еще бы! Какие же были вкусные оладушки с повидлом!

– И всем было весело.

– А мы были такие молодые и счастливые, – добавила я.

– Пусть хоть детям, если не нам, будет легче начинать новую жизнь.

– Согласен, полностью с тобой согласен, – задумчиво сказал Роман.

– И все-таки в любой свадьбе всегда есть немножко грусти, – сказала я. – Только теперь начинаешь понимать, что у девочек начинается совсем другая жизнь, где нас уже не будет рядом…

– А я вот о чем сейчас подумал, – сказал Роман, сжимая мою руку. – Нас бросало в бурные воды жизни, но мы выдержали все испытания и все-таки причалили к прочному берегу в нашей маленькой лодочке. В лодочке, которая называется семья…

… октября 1986 г

Душа человеческая – сосуд. Всевышний дал нам право выбрать, чем ее наполнить. Недобрые люди копят в душе желчь злобы, жадные – помыслы о деньгах, добрые – любовь. Главное – понять, чем мы стремимся наполнить душу-сосуд. Да, боль, страдания, потери навеки остаются в ней, но там всегда найдется место и для светлых чувств, радости, любви. Надо видеть смысл жизни и наслаждаться каждым прожитым днем, как наслаждаются глотком холодной родниковой воды в раскаленной пустыне.

Я научилась отсеивать, как полову, все несущественное, незначительное. Научилась видеть в буднях праздники, с радостью впускать в свою душу и новый день, и весенний птичий гомон, и пение соловья в долине, и взмахи крыльев мотылька, легкого, как облачко.

Я не растворилась в суете повседневности, как сахар в кипятке. Я готовлю завтраки для нас двоих, мы спешим в школу, организовываем всевозможные мероприятия для учеников, я вожу их экологической тропой на Барвинковую гору, мы ставим новые спектакли, возимся в огороде, кормим скотину, а вечерами проверяем тетради и готовимся к урокам. И этот напряженный темп мне в радость. Я чувствую, что живу в гармонии с миром. И не жалуюсь, что не могу дать своим детям и внукам то, что мне хотелось бы, и на то, что нас все чаще тревожат недуги. Тем не менее, я радуюсь за Романа: ему присвоили звание отличника народного образования УССР, да и у меня уже с десяток грамот за добросовестный труд и воспитание молодого поколения.

Однажды Романа спросили:

– В чем причина ваших успехов?

– В любви к детям и в полной самоотдаче, – не задумываясь, ответил он.

И это правда. Так у нас заведено – выкладываться во всем. Если мы преподаем, то с полной отдачей, если воспитываем детей, то каждую минуту, если любим, то до последнего вздоха…

… октября 1988 г

Почти два года я не прикасалась к дневнику. За это время погиб под колесами поезда мой младший брат Саша. А через полгода умерла от неизлечимой болезни сестра Софийка. Не прошло и года, как не стало моего отца.

Каждая смерть родных и близких людей уносит живую часть моей души. Я не успеваю прийти в себя от одного горя, как меня настигает другое. Морально тяжело. И так досадно, что даже проводить их в последний путь невозможно по-человечески, потому что не только платков и полотенец для погребения нигде не достать, но даже ткани, чтобы обить гроб, не найти. Разве заслужил это мой отец, проливавший кровь за родную землю? Бедствовал, вырастил детей, выжил в свинцовом шквале войны, а куска ткани для гроба не удостоился. Правда, сельсовет заплатил за его последнее пристанище – необитую, из сырых досок, домовину. Грустно, досадно, больно. Ткань пришлось взять взаймы у соседки, теперь ломаю голову: где раздобыть, чтобы вернуть долг?

У Даринки не сложилась семейная жизнь. Они с ребенком живут в городе, снимают квартиру. Мы предлагали ей вернуться домой – не захотела. Пожалуй, это и к лучшему. В селе есть жилье, но нет работы. Может, в городе она быстрее придет в себя после развода и снова выйдет замуж?

Два года, полные утрат. Надо все выдержать и пережить. После черной полосы будет белая. Да и ночь тоже всего темней перед рассветом…

… сентября 1990 г

Их без счета, самолетов с черными крестами на крыльях, несущих смерть. Слышен их однообразный, завывающий гул. Вот один, другой сбросили свой смертоносный груз. Мне невыносимо страшно. Я бегу, бегу, уже кончаются силы, пот течет по лицу, меня гнет к земле, я спотыкаюсь, а самолеты все гудят, грохот разрывов все ближе и ближе. Вот они уже прямо надо мной…

– Мама! – кричу я и просыпаюсь.

Что-то и в самом деле грохочет. Прислушиваюсь. Это гром, и дождь шумит. Наверно, последний гром в этом году, потому что лето уже позади. Гроза удаляется, раскаты грома едва слышны, и вспышек молний почти не видно.

Начинает сереть. Спать уже не хочется. Мысли снуют и снуют в голове. И уже наяву, а не во сне, вижу себя девочкой лет пяти. Стоит сентябрь, время около полудня. Как и сегодня, роскошные вербы над речкой в моем родном селе смотрятся в тихое зеркало вод. И вдруг – самолет: страшный, с крестами, такой же, как снился сегодня.

– Дети, бегите, прячьтесь в окоп! – это мать.

Мы со всех ног в укрытие. А тут (и откуда он только взялся?) – наш краснозвездный самолетик. Вспыхнули неудержимой радостью глаза, и мы, как мышата, высыпали из укрытия. Стоим под яблоней, задрав головы. Завязался бой. Со свистом летят трассирующие пули. Нет, все-таки надо спрятаться. Кое-где уже вспыхнули соломенные стрехи хат. Сколько длился этот поединок, я не помню. Но намертво врезалось в детскую память, как загорелся краснозвездный «ястребок» и подстреленной птицей рухнул где-то за селом.

Столько лет прошло, а меня все мучают в снах ужасы того дня. Мысли путаются, перебивают одна другую. А на дворе уже рассвело. Я встаю с кровати, отрываю листок календаря. Сегодня первое сентября – самый важный праздник в моей жизни. Ставлю чайник на плиту и бужу Романа.

Первый урок в школе – «урок мира». Первый в этом году и в то же время последний для меня, потому что начинается последний год моей работы в школе. В будущем году я уже буду на пенсии, и в этот день мне придется валяться дома перед телевизором.

В классе вижу перед собой тридцать пар пытливых глаз, таких родных и близких. Спрашиваю себя: а не рассказать ли им сейчас обо всем, что я помню об ужасах войны, о том, что до сих пор вижу в снах немецкие бомбардировщики, слышу их монотонный гул и протяжный свист падающих бомб? Или о том, что все еще дрожу от страха, хотя и прошло больше полувека?

Я подхожу к открытому окну. И вдруг слышу гул самолета. Невольно вздрагиваю, а лица детей остаются спокойными. Ни один из них не обращает внимания на этот звук. И теперь я уже не колеблюсь, а твердо знаю, что сегодня расскажу им обо всем, потому что у меня и у моих учеников – совсем разное детство, если, конечно, можно считать те мои годы детством…

… сентября 1991 г

Никогда еще у меня не было такого ужасного первого сентября. Этот день у меня всегда ассоциировался с праздником. Еще совсем недавно я считала дни, оставшиеся до пенсии, – уж очень допекали болезни. У меня все чаще возникали головные боли, повысилось давление, а недолеченный бронхит превратился в астму.

Сегодня я проводила Романа на работу, а сама осталась дома. По молчаливому уговору мы старались не касаться этой болезненной темы. Я старалась держать себя в руках, бродила по дому с тряпкой, вытирая несуществующую пыль. Но когда увидела в окно празднично одетых детей с букетами цветов, идущих в школу, не выдержала: заныло сердце. Оно буквально разрывалось на части, потому что впервые за всю свою взрослую жизнь я не спешила в школу. Я отошла от окна и безутешно расплакалась.

Едва дождалась Романа с работы.

– Как ты? – спросил он, снимая новый костюм.

– Какое-то странное чувство, – говорю я. – Все идут в школу, а я как отброс общества. Столько лет просыпалась раньше петухов, чтобы приготовить завтрак, а теперь могу валяться в кровати до семи. Странно – и все тут.

– Ты уже достаточно наработалась на своем веку. Можно и отдохнуть. Недаром же пенсию называют заслуженным отдыхом. Кто-кто, а ты его точно заслужила.

Я отвернулась, чтобы Роман не видел, как слезы застилают мне белый свет.

– Что с тобой, Марийка? – спросил он, поворачивая к себе мое лицо.

– Не могу! Я так не могу! Я не знаю, как я это переживу. Я чувствую себя лодырем, предательницей.

Роман прижал мою голову к своей груди.

– Поплачь, если тяжело. Один раз можно, чтобы потом окончательно успокоиться.

– Мне нужно время, чтобы привыкнуть к такой жизни, – говорю я, всхлипывая.

– У новой жизни есть свои достоинства, – говорит он, поглаживая мои волосы.

– Какие?

– Мы будем больше времени проводить вместе.

А вечером к нам пришли учителя с охапками цветов. Тяжесть немного отступила. Но это не значит, что я быстро привыкну. Разве легко перекроить уклад жизни, сложившийся за несколько десятков лет?

… мая 1992 г

Как я устала от этих очередей, талонов, купонов. То нет этих самых талонов, то они есть, но, чтобы приобрести на них какую-нибудь вещь, надо потратить не один день. У Иринки родился второй мальчик, а я не могу купить ничего необходимого для ребенка. Нет даже детского мыла. Я выстояла четыре часа в очереди, но смогла купить только три бруска мыла на эти проклятые талоны. К сожалению, оно не детское, а туалетное. Пошла на следующий день к знакомым – меняться. Один кусок детского все-таки добыла. Скоро ребенок вырастет, а коляску для него им так и не удалось достать. Мне задерживают пенсию за пять месяцев. И когда закончится этот хаос? Непонятно…

… июня 1993 г

Я не очень верила, когда слышала от пожилых людей, что внуков они любят больше, чем собственных детей. Но сомнения эти развеялись, когда я сама стала бабушкой. Если бы кто-нибудь знал, как мы с Романом ждем лета, когда к нам привозят внуков! Убираем в доме, как перед праздником, что-то подкрашиваем, переклеиваем обои, считаем яйца в холодильнике – хватит ли на всех, по три раза на дню бегаем в огород посмотреть, поспел ли горох, и покраснели ли вишни в саду.

Не берусь объяснить, почему мы привязаны к четверым мальчишкам, нашим внукам, крепче, чем к собственным детям. Может, потому, что подсознательно чувствуем свою вину перед детьми: когда-то не хватило времени прочитать лишнюю сказку перед сном, не было возможности побаловать сладостями, забыли чмокнуть в макушку? Вот и стараемся наверстать упущенное, отдавая столько любви внукам….

Утро выдалось погожее. Внуки спят, но Роман уже пошел их будить, хоть еще и рано.

– Не жаль тебе поднимать детей в шестом часу? – спрашиваю Романа.

– На старости лет выспятся, а утро прозеваешь – день пропал, – отвечает он. И уже слышу: – Подъем, парни! Кто со мной в лес?

Куда и сон девался! Вскочили, засуетились. Через полчаса мы уже в лесу. Роман хочет, чтобы мальчики научились любить и тонко чувствовать природу, а заодно объясняет, как не заблудиться в лесу, показывает ягодные и грибные места. Вижу, что внуки устали, но виду не подают, топают за Романом, слушают его рассказы.

– А в речке будем купаться? – спрашивает Антончик, сын Даринки.

– Если пообещаешь не простудиться, – отвечает Роман.

Идем к речке, потому что солнце уже высоко и становится жарко. Мальчишки сразу лезут в воду, брызги летят во все стороны, как сверкающие стеклышки. Я брожу по мелководью, разглядывая плоские, отшлифованные водой камешки на дне и любопытных мальков, кружащих у моих ног. Потом выхожу на берег и в тени развесистой старой вербы расстилаю на траве простыню.

– Ну, хватит! – подает команду Роман. – Вылезайте, а то закупаетесь так, что сороки украдут.

Мальчишки бегут ко мне, а у меня уже готовы бутерброды. Они наворачивают их так, что за ушами трещит.

– Вкусно! – говорить Олесь.

– Я голодный, как волк, – добавляет Антон.

Не успели перекусить, как Антону приходит в голову забраться на вербу. Натягивает штаны и карабкается на дерево.

– Штаны порвешь, – замечает Роман.

– Не порву, они у меня американские! – хвастается мальчик. – Деда, а у тебя в детстве были наши джинсы или импортные?

– Мои «джинсы» мне мать выкроила из старых штанов старшего брата, потому что не в чем было ходить в школу. Я уже как-то рассказывал вам, что моя мама осталась вдовой с тремя детьми.

– А куда девался твой папа? – Антон уже забыл, что собирался на дерево. Вернулся и уселся вместе с остальными поближе к Роману.

– Его тяжело ранили на фронте. Он долго лежал в госпитале в городе Мичуринске, в России, там и умер от ран.

– А где его похоронили?

– В том же городе, в братской могиле.

– А мы туда поедем?

– Обязательно!

– Расскажи еще про свое детство, – просит Олесь, а Роману только того и надо: готов рассказывать сколько угодно, лишь бы слушали.

– Пошел я в школу в постолах, потому что другой обуви не было…

– Я видел такие в музее, – вставляет Антон.

– И все бы ничего, но никак не мог научиться наматывать портянки.

– Зачем? Носки бы надел, – говорит Олесь.

– А откуда бы они взялись? – пожимает плечами Роман. – Ну, кое-как с онучами справился, а зашнуровать постолы веревочками никак не могу! Меня уже и старший брат учил, и мать тряпкой лупила, а все равно не слушаются меня эти веревочки – хоть тресни!

– Тебя мама била? – осторожно интересуется Антон.

– Досталось мне и от мамы, и от брата, когда они узнали, что в школе записывали на помощь сиротам, у которых не было постолов. Мои были дырявые, но я постеснялся записаться, вот и досталось мне на орехи!

– А когда у тебя появилась настоящая обувь? – интересуется Олесь.

– Когда после школы я поступил в техникум, мне сшили бурки.

– И тогда тебя уже не ругали?

– Мать ругала, потому что ночами сидел над учебниками, жег коптилку, а масла для нее было мало. Вот так-то, мои хорошие, – вздыхает Роман. – Так что не жалуйтесь на судьбу, радуйтесь каждому дню, подмечайте все вокруг и живите так, чтоб каждый день был полным. А то, что услышали от меня, запомните, чтобы своим детям рассказать, потому что они уже и слова такого не будут знать – постолы.

Роман рассказывает что-то еще, но я уже не слушаю, а только смотрю на него и дивлюсь его умению удерживать внимание слушателей и привлекать к себе людей…

… октября 1995 г

Где-то я читала, что последняя любовь сильнее первой. А если первая любовь оказывается и последней? Когда обе эти любви сливаются, как ручьи в одну реку, а река впадает в море, значит, любовь становится беспредельной? Я вижу свою любовь то тихой и смирной, как скромный ручеек, то шумливой, как горная речушка, то спокойной и широкой, как морские воды в штиль. Мы плещемся в ней, обдавая друг друга брызгами влаги, похожей на чистую воду целебной криницы. Мы купаемся в любви, а порой боремся с ее штормовым прибоем. Мы наслаждаемся любовью, как ласковыми и теплыми морскими волнами…

… декабря 1995 г

– Мое лицо стало похоже на печеное яблоко, – как-то сказала я Роману, разглядывая себя в зеркале.

– Почему ты так решила?

– Посмотри: оно все покрыто мелкими и глубокими морщинками, потому что я никогда не пользовалась кремами, не делала омолаживающих масок.

– Нет, это не морщины, – говорит он, обнимая меня. – Это зрелая мудрость, которая приходит с годами.

– Правда?

– А ты что, не знала? В каждой – жизненный опыт. Ошибка – маленькая морщинка. Ее пересекает другая – исправление ошибки. Волнистая складочка – беспокойство о детях.

– Откуда ты это знаешь? – улыбаюсь я.

– Потому что люблю тебя так же, как в юности.

… марта 1996 г

Мне шестьдесят, а я смотрю на мир глазами влюбленной женщины. Возможно, кто-то из молодых возразит, что любовь бывает только в юности. Но я могу даже в толпе мгновенно отыскать человека, который любит. Эти люди смотрят на мир лучистыми и счастливыми глазами. Их лица озаряет особый свет, который ни с чем не спутаешь. И я с уверенностью могу сказать, что настоящая любовь не убывает с годами, не превращается в привычку ежедневно видеть рядом другого человека, она приобретает новый, более глубокий смысл. Разница только в том, что молодость совершает больше ошибок, она менее рассудительна. А в моем возрасте куда больше житейской мудрости, уверенности, опыта и умения прощать. И если любовь в юности похожа на игристое шампанское, с годами она становится как хорошо выдержанное вино: еще крепче, еще слаще и ароматнее.

… сентября 1996 г

Сегодня Роман объявил себя преступником.

– И в самом деле, – говорит он. – Так ждал дня, когда уйду на пенсию, а сейчас чувствую себя так, будто в чем-то виноват или натворил такого, что и самому стыдно.

– Уж и в самом деле преступник!

– Да! Ты однажды мне говорила, но тогда я не вполне понял, как это будет. А теперь испытываю на собственной шкуре. Дети идут в школу, а у меня сердце кровью обливается. И долго ты привыкала к своему пенсионному положению?

– Мне порой кажется, что я и сейчас остаюсь учителем. Сплю и вижу себя в школе. И сны всегда тревожные: то провожу аттестацию, а мои дети ничего не знают, то шумят на уроках, или спохватываюсь, что забыла проверить тетради, а у меня инспекция из районо… И откуда эти сны? Я же всегда добросовестно работала, никогда не приходила на уроки неподготовленной.

– Обычные человеческие тревоги, – вздыхает Роман. – Ты слишком отдавалась работе.

– А как же иначе? Ведь я не с бумажками работала, а с детьми.

– Давай не будем на этом зацикливаться, – предлагает он. – Лучше поговорим о чем-нибудь более приятном.

– Например?

– О любви. Я сегодня ночью не спал, все думал о работе, а потом вдруг все мои мысли завертелись вокруг тебя.

– Вокруг старой бабки?

– Да ты что?! – Роман аж подпрыгнул. – Никогда не говори о себе так! И вообще: я пришел к выводу, что любимые женщины с возрастом не стареют. Они просто впитывают в себя все лучшее, что есть в жизни: не стареют, а дозревают, не слабеют, а становятся сильнее и увереннее в себе.

– Спасибо, – говорю я, глядя ему в глаза.

Как же сладко смотреть в его глаза, такие знакомые, такие родные! Как приятно понимать друг друга с полуслова!

– Я люблю тебя, – тихо говорю я.

– А я тебя еще больше, – отвечает Роман.

… июля 1997 г

Такова жизнь: хорошие новости чередуются с плохими. На свет появился наш пятый внук. Теперь у нас пять мальчиков, потому что у Андрея (наконец-то!) родился сын. В глубине души я мечтала о внучке, но и мужской пол – тоже неплохо. В эти непростые времена будут передавать одежду от старших к младшим. Плохая новость состоит в том, что у Даринки снова не сложилось с мужем. И снова она в одиночестве и живет на съемных квартирах. Мне так жаль ее! У всех наших детей семейная жизнь налажена, а у Даринки… То ли это судьба, то ли уж не знаю что.

– Видно, так должно было случиться, – сказал Роман, пытаясь меня хоть как-то утешить. – В жизни ничего не происходит просто так. Если что-то произошло, значит, ради чего-то.

– Почему? Разве мало испытаний выпало на ее долю?

– Я не могу объяснить, почему так происходит. Даринка – красавица, умница, хорошая хозяйка, но вот не везет ей с мужьями. Но она, вопреки всему, должна с достоинством пройти свой путь. И мы ее поддержим, поможем.

– Чем? Этой мизерной пенсией, которую мы заработали за столько лет?

– Чуть-чуть поможем материально, поддержим морально, а там, глядишь, и встретит она свою судьбу.

– Откуда ты это взял? – спрашиваю я Романа с надеждой, потому что знаю: что бы он ни ответил, я поверю его словам. С замиранием сердца жду ответа.

– Я чувствую – так оно и будет, – говорит он, и я вдруг почти успокаиваюсь. – И хватит сидеть дома! Пошли в лес! – предлагает Роман.

– В лес? – переспрашиваю я, хотя и сама знаю, что лес успокоит, придаст сил и твердости духа. – Подожди немного, я возьму с собой воду и лекарства.

Нам уже нелегко преодолевать большие расстояния, но лес манит к себе, и мы идем рядом, одной тропой, как и по жизни. Усталость и болезни забываются, когда мы оказываемся в лесной тени. Ветер шаловливо заигрывает с березками, расплетает их длинные косы, тревожит верхушки осин, и те лепечут, радуются. В этот шум вплетаются птичий щебет и тихое журчание небольшой речушки.

Я на мгновение останавливаюсь, зачарованная.

Чтобы углубиться в чащу, нам надо перейти горбатый мостик, который, как радуга, повис над речушкой. Мне всегда нравилась эта местность, поэтому мы с Романом каждый раз здесь останавливаемся.

– Обветшал мосточек, – говорит Роман. – Сваи подгнили, настил уже кое-где провалился.

– Как и мы с тобой, – шутка у меня вышла с привкусом горечи.

– А я другое подумал. Этот мостик соединяет два берега. Сокращает путь людям. Жизнь тоже как мостик, по нему мы проходим путь от рождения до смерти. Вот мы с тобой остановились передохнуть на мостике, словно на каком-то отрезке жизни, между тем, что есть, и тем, что будет.

– Разница только в том, что по мостику можно перейти с одного берега на другой и вернуться, а в жизни… – сказала я и умолкла. Не хотелось думать и говорить о грустном, когда вокруг такая благодать! Воды речушки, покрытые ряской, притихли, стараясь побыстрее прошмыгнуть под мостиком, чтобы снова вырваться на свободу и бежать дальше. Лес подступил вплотную к реке, заросли кустарников облепили берега. Небо синее до прозрачности, воздух чистый, пахнет речной и лесной свежестью.

– Какая вокруг красота! – восторженно говорю я. – И все это когда-то придется покинуть!

Роман молчит, глядя на воду. Наверно, и в его голове бродят мысли о том, что мы не вечны на этой земле. Вечны и этот лес, и река, и густые травы с вкраплениями блондинок-ромашек и синеглазых васильков, а мы – смертны.

– А ты знаешь, какой сегодня день? – спрашивает Роман.

– Восьмое июля. А что?

– Ты не забыла, что сегодня день поминовения Петра и Февронии?

– Забыла, – признаюсь я.

– Я хочу тебе сказать, что не забыл свое обещание. Помнишь?

– Иногда память подводит, но это я помню.

– Хочу повторить: когда придет наше время, мы покинем этот прекрасный мир вместе, в один день, как Феврония и Петр. Согласна?

– Да! Иначе и быть не может! – искренне говорю я.

Нам по шесть десятков лет, но я верю, что так и будет.

… июня 1998 г

Подумать только: прошло сорок пять лет с тех пор, как моя двоюродная сестра Наталья уехала вместе с матерью в Донбасс, и вдруг она объявилась у нас! Сначала я ее не узнала. Еще бы! Столько лет прошло с тех пор, как она, еще подростком, покинула родное село, и ее следы затерялись. И вдруг входит какая-то солидная незнакомая дама и говорит:

– Ну, здравствуй, Марийка!

А у меня язык отнялся. Ищу знакомые черты, в памяти стремительно проносятся тысячи лиц, понимаю, что знаю эти глаза, а вспомнить не могу.

– Я – твоя сестра Наталья.

– Ты?!

Не верю своим глазам! Обнимаемся, плачем и радуемся одновременно. Опомнившись от неожиданности, бросаюсь на кухню – человек же с дороги! Когда вернулся Роман, я уже и стол накрыла. И до чего же не терпится узнать, как сложилась ее судьба!

– Угощайся, – говорю я сестре, накладывая в ее тарелку побольше отварной картошечки и салата. – Наверно, издалека приехала?

– Да уж, далековато меня занесло, – улыбается она. – Аж за океан. Я в Америке живу.

– Как же это? – вырвалось у меня с таким изумлением, будто она объявила, что живет на Луне.

Наталья рассказала, что ее мама работала в шахте, они получили квартиру, и все было бы хорошо, но случилась беда. Однажды в забое случилась авария. Как раз в этой смене работала ее мать.

– Врачи не давали ей ни одного шанса, и мама выжила чудом, – продолжала Наталья. – Но осталась прикованной к постели и ослепла.

– Когда же это случилось?

– Мама проработала всего два года, – вздохнула сестра. – И весь остаток жизни провела в неподвижности.

– Но ведь мы получали от нее гостинцы! – я вспомнила тушенку и баранки.

– Мама попросила женщину, которая передавала вам корзину, не рассказывать о ее трагедии. Ну, а я окончила медучилище, работала медсестрой в больнице и ухаживала за мамой. Сами понимаете, что навестить вас я не могла, потому что не имела и минутки свободной.

– А твоя личная жизнь?

– Марийка, какая личная жизнь?! Маме делали операции одну за другой, но ей все равно становилось все хуже и хуже. Она очень страдала…

В голосе сестры послышалась грусть, и я, чтобы отвлечь ее от невеселых воспоминаний, коротко рассказала о жизни нашей семьи.

– А хочешь селедочки? – спросила я.

– Что ж ты до сих пор молчала?! – Наталья вплеснула руками. – Если б ты знала, как мы, украинцы, в Америке скучаем по селедке! Два раза в месяц в украинский магазинчик завозят бочковую сельдь, а мы, если на эти дни выпадает выходной, идем туда с соседкой-землячкой, покупаем селедку, четвертушку водки, варим картошку «в мундирах» и устраиваем настоящий праздник.

– Скучаете по родине?

– Да. Ее ведь из сердца не выбросишь, но и возвращаться не собираюсь.

– А дети у тебя есть?

– К сожалению…

– Извини.

– Пока была жива мама, я не могла найти себе пару. Да и кто бы захотел жить рядом с тяжело больной? А потом было уже поздно.

– Как же ты оказалась так далеко?

Наталья рассказала, как после смерти матери познакомилась с журналистом из Америки. Они поженились, но вскоре его перевели работать в Россию, а Наталья одна отправилась в неизвестную страну, где и живет уже больше десяти лет. Супружеская жизнь у нее не удалась, но американское гражданство она получила.

– Ты же не знала языка, – удивилась я. – Как же ты там работала?

– Жизнь у меня была нелегкая, – сказала она. – Зато мне всегда везло на хороших людей. Они были рядом со мной в Украине, когда я боролась за мамину жизнь, нашлись такие и в Америке. Я случайно познакомилась с одной американкой по имени Джессика, которая подыскивала сиделку для своей больной матери, живущей во Флориде. Я провела рядом с ней шесть лет: опыта ухода за такими людьми мне было не занимать. Мы подружились с Джессикой, и она научила меня говорить по-английски и еще многому, без чего не выжить на чужбине. А после смерти матери Джессики я перешла работать в другую семью, но мы с ней и по сей день остаемся добрыми друзьями.

– А где же ты живешь? – поинтересовалась я.

– Когда умер пожилой мужчина, за которым я ухаживала, его дети продали мне отцовский дом в предместье Чикаго. Так что жилье у меня есть, милости прошу в гости! – улыбнулась Наталья.

– Ты в одиночку смогла купить дом? – удивилась я.

– Да. Там это вполне возможно. Есть у меня и машина, но ее я купила в кредит.

Мы просидели за столом почти до утра. Интересно было послушать, как на самом деле живут в Америке, не из прессы и телевизора, а из первых рук. Наталья, несмотря на все испытания, выпавшие на ее долю, не утратила чувства юмора. Я, между прочим, узнала, что американцы вообще не имеют привычки готовить еду дома и понятия не имеют, какой вкус у борща. Они либо покупают полуфабрикаты или консервированные продукты, либо обедают в ресторанах и закусочных.

– Вот почему они охотно берут на работу украинок, – засмеялась Наталья. – Потому что любят хорошо поесть, а у плиты стоять не хотят или не имеют времени.

Развеселил нас и рассказ сестры об одной американской семье, в которой ей довелось проработать несколько месяцев.

– Представьте себе, – начала Наталья, оживившись после двух-трех рюмок. – В двухкомнатной квартире в центре Чикаго живут престарелые брат и сестра. Детей у них нет, но у него на счету два миллиона долларов, а у нее – четыре. Машины у них тоже нет, потому что они считают, что ее обслуживание обходится слишком дорого, питаются кофе с булочкой и консервированным супом из банок. И это еще не все! Ему семьдесят восемь лет, у него куча денег, а он еще и подрабатывает сторожем!

– Может, они обманывали, говоря, что у них такое состояние? – удивляюсь я, потому что не могу понять, зачем пожилому человеку такая работа, если он вполне обеспечен.

– Я собственными глазами видела их чековые книжки, когда платила по счетам. Но подождите! Самое интересное еще впереди! Этот мужчина каждый день приносит домой по рулону туалетной бумаги, которую ворует в общественной уборной! Приносит и складывает в спальне!

– Не может быть! – я хохотала до слез.

– Может!

– А старушку я возила на машине по средам и пятницам в бассейн. Там при каждом посещении выдают полотенце, которое посетители оставляют в раздевалке, потому что оно входит в стоимость абонемента, и в следующий раз все равно выдают новое. А миллионерша поступала иначе: забирала полотенца домой и складывала в стопки в той же спальне. Так что полотенца и туалетная бумага занимали там целый угол – от пола до потолка.

– И что же они собирались с ними делать? – прыскаю я.

– Мне и самой было любопытно, но я так и не успела выяснить. Меня уволили, потому что, как заявил старик, «эта украинка слишком много ест».

– А женщина – такая пожилая и посещает бассейн?

– Понимаешь, Марийка, там женщина в семьдесят выглядит, как наши украинки в пятьдесят. В Штатах женщины после семидесяти ведут очень активный образ жизни. Они уже вырастили детей, помогли внукам, а теперь живут в свое удовольствие: ходят в косметические салоны, рестораны, в бассейны, на вечера отдыха, путешествуют по всему миру. Они не голодали в детстве, как мы, не работали с пяти лет и к тому же получают достойную пенсию.

Тут мы погрузились в воспоминания – о том времени, в котором прошло наше детство, и где было потеряно здоровье…

… декабря 1999 г

После того, как мы повидались, Наталья стала нам часто звонить. Я радуюсь, что возобновились отношения с сестрой, которую мы уже и не надеялись когда-либо увидеть. Ведь она осталась единственной из моей некогда большой семьи. Недавно она позвонила и сообщила, что ездила погостить к своей приятельнице Джессике в штат Калифорния и рассказала ей о своем путешествии в Украину и о нашей жизни.

– Знаешь, что пришло в голову Джессике? – смеется Наталья. – Она говорит мне: «Давай я куплю Роману и Марии корову. Будет у них всегда свежее молоко, творог, масло». А я ей: «Корове нужно сено, чтобы она давала молоко», а она в ответ: «Я и сено могу купить».

– Она разве не знает, что корову надо пасти и каждый год заготовлять на зиму корма? – спросила я с улыбкой.

– Сомневаюсь, что она вообще когда-нибудь живую корову видела! – веселится Наталья. – Тем не менее, ее предложение совсем не шуточное.

– Поблагодари эту добрую женщину, – говорю я. – Но в нашем возрасте и с нашими болячками мы уже не в силах содержать корову.

Наталья сдержала слово, и накануне Нового года нам прямо домой принесли от нее три огромных коробки. Это были подарки, которые она обещала прислать, когда гостила у нас. Чего там только не было! Свитера и кофточки для детей и взрослых, джинсы, халаты – теплые и летние, обувь – мужская и женская, и кофе, и конфеты, и лекарства от сердца и полиартрита для Романа, и даже мыло, шампуни и духи! Мы завалили этим добром полкомнаты.

– И как мы теперь будем все это распределять? – спрашиваю у Романа.

– А пусть дети и внуки приезжают и сами выбирают, что кому подходит и нравится, – сказал он и начал складывать все обратно в коробки.

Ночью я долго не могла заснуть. Все думала о том, что мы Наталье почти никто, у нее своя жизнь, а вот – решила нам помочь. Могла бы и не делать этого, и никто бы ее не стал осуждать. Родственная кровь заговорила? А может, просто душа у нее такая щедрая и добрая?

… мая 2000 г

Ездила в город за лекарствами для себя и Романа. Раньше в селе были и родильный дом, и фельдшерско-акушерский пункт, и аптека, а сейчас остался только фельдшер, которому отвели тесный закуток. Поэтому каждый месяц, ожидая пенсии, мы составляем длиннющий список необходимых лекарств. Ежедневно вносим в него исправления, что-то вычеркиваем или, наоборот, дополняем. Получив пенсию, один из нас едет в районную аптеку, которая проглатывает солидную часть наших денег.

В переполненной маршрутке кто-то из молодых уступил мне место. Я поблагодарила, уселась и стала всматриваться в лицо юноши, который предложил мне присесть. Оно показалось мне смутно знакомым, но я так и не смогла его припомнить: должно быть, сын одного из моих бывших учеников, подумала я. Потом мое внимание привлекли мужчина и женщина, стоявшие в проходе. Им обоим было под шестьдесят, но они с нежностью смотрели друг на друга. Время от времени мужчина что-то шептал своей подруге на ушко, обнимая ее за талию, а женщина улыбалась. Мне было приятно видеть, что уже немолодые люди так внимательно и тепло относятся друг к другу. Прямо передо мной сидели две молоденькие девушки, которые тоже обратили внимание на эту пару. Они некоторое время следили за мужчиной и женщиной, а потом начали перешептываться.

– Как молодожены! – прыснула блондинка.

– И не говори, – хмыкнула рыженькая. – В их возрасте не о любви думать, а местечко на кладбище бронировать.

Девушки рассмеялись, а мне многое хотелось бы им сказать, но момент был не самый подходящий. Они еще молоды, и не понимают, что любовь не выбирает время или возраст. Любовь – одна-единственная, у этого слова нет даже множественного числа. Иногда молодые люди путают любовь со страстью и сексом, не понимая, что это – всего лишь часть чего-то гораздо большего. Сюда я добавила бы привязанность, симпатию и взаимное уважение. Когда между мужчиной и женщиной нет любви, они всего лишь терпят присутствие друг друга, исполняя повседневные обязанности мужа, жены, родителей. Их жизнь превращается в серые будни, и мне жаль такие пары.

Через год мне исполнится шестьдесят пять, но я с уверенностью могла бы сказать этим девчушкам, что любовь не стареет с годами, в отличие от людей. В моей жизни ее было много-много, и в то же время она осталась одной-единственной. Я и сейчас словно заново переживаю ее, вспоминая каждый прожитый день. Моя любовь стала сильнее и увереннее в себе, потому что ушло все несущественное, мелкое, незначительное. С годами растворился привкус полынной горечи, оставив только сладость и полноту любви. Когда молодость далеко позади, уже не кипят волны разочарований, ревности, подозрений, остается спокойная уверенность, что твоя половинка уже не изменит, не покинет, не променяет тебя на другую. Это глубокое и необыкновенно приятное чувство: теперь уже навсегда, до последнего вздоха…

… июля 2001 г

Как я рада, что к нам заглянули Валя с Васей! Наши встречи становятся все реже: родители Вали умерли, и подруга только раз в несколько лет приезжает на их могилки и наведывается ко мне.

Стоит приятный теплый вечер, стол накрыт в саду. Мужчины опрокинули по рюмке и ведут свои разговоры, а Валя рассказывает о Галинке, которая живет и работает в Италии, в Неаполе.

– У нее же два высших образования, – говорю я. – А приходится работать на иностранцев. Как же она решилась покинуть Украину?

– Ты же помнишь, – рассказывает подруга, – что семейная жизнь у нее не задалась. Осталось двое дочерей. Пока они были маленькие, она как-то выкручивалась, работала на полторы ставки учителем, потом начались сокращения, задержки зарплаты и всякое такое. Девочки стали студентками, их и одеть надо, и заплатить за учебу, и накормить. Но когда Галинка объявила, что уезжает на заработки в Италию, я чуть в обморок не упала.

– Пыталась отговорить?

– Да! Но вот что мне Галинка на это сказала. Ее старшая хотела на выходные приехать из Киева в Винницу, но ей пришлось попросить девочку отложить приезд еще недельку: просто потому, что у нее не было денег на обратный билет для ребенка и нечего было дать с собой из продуктов. А на следующей неделе все повторилось, и Галинка со слезами снова уговаривала дочь потерпеть еще, а потом еще и еще… – Валя вздохнула, помолчала и продолжила: – Ну не было у нее сил слышать плач дочери в телефонной трубке, которая хотела, но не могла повидаться с собственной матерью! Вот тогда Галинка и поняла: надо что-то менять, потому что так жить больше невозможно.

– Отчаянная она, – сказала я. – Вся в тебя. И как она там сейчас?

– Сначала надо было заработать на учебу детей. Потом она осталась еще, чтобы помочь им купить жилье, а теперь планирует сделать ремонт, купить мебель… Время идет, а Галинка по-прежнему где-то на чужбине… Мне так ее не хватает! – проговорила Валя, и непрошеная слеза скатилась по ее щеке.

Я не знала, как ее утешить, чем отвлечь. Мои дети живут на родине, но я тоже по ним тоскую.

– А у нашей Даринки до сих пор с семейной жизнью ничего не выходит, – с горечью заметила я. – К тому же своего жилья у нее нет, взяла кредит на пятнадцать лет. Тянется, как может, крутится, словно белка в колесе, но какие доходы у простого учителя в нашей стране? Каждый месяц посылаем ей понемножку, Иринка помогает, братья тоже, но ведь у каждого своя семья, свои дети, которых надо обеспечить…

– Ой-ой, девчата! – это Василий подал голос. – Вижу, загрустили, носы повесили и слезы на глазах. А я как раз хотел напомнить, какими вы были когда-то.

– Какими? – в один голос спросили мы с Валей.

– Молодыми! Веселыми! Красивыми! – Василий выложил на стол фотографию. Тот самый снимок, сделанный в наши студенческие годы в пристройке, которую мы снимали у хозяйки… Именно тогда я познакомилась с Романом, а Валя – с Васей.

– Неужели?! – обрадовалась я. У меня тоже была раньше такая фотография, но она отсырела и испортилась, когда мы с Романом жили в чужой хате.

– Вот – теперь будешь смотреть, вспоминать молодость, – сказал Вася.

Я поблагодарила его и пошла в дом, чтобы спрятать дорогой для меня снимок. Заодно подогрела котлеты, чтобы горяченькими подать к столу. А когда вернулась, Вася уже сидел рядом с Валей, обнимая ее за плечи, и о чем-то оживленно рассказывал.

– О чем воркуете, голубки? – спросила я, раскладывая котлеты.

– О нашем собственном озере, – с важностью ответил Василий.

– Слушай его больше, – усмехнулась Валя. – Вася решил больше не сажать картошку у нас на даче, оставить только зелень и цветы. А на участке, где росли овощи, два лета подряд копал котлован под водоем. И это несмотря на то, что у него больное сердце, и врачи запретили большие физические нагрузки.

– Настоящее озеро? – спросила я.

– Небольшое озерцо, – пояснил Вася. – Сколько там той земли? На берегу поставил две деревянных скамеечки…

– Представь, Марийка, – точно такие, как были в том парке, где мы познакомились! – весело сказала Валя, и глаза ее заблестели.

– От соседей отгородился не бетонным забором, а плетнем: собственноручно сплел из лозы, на колья повесил глиняные кувшины, а вдоль плетня – цветы. Озерцо наполнил водой, там даже настоящие кувшинки есть! – с воодушевлением рассказывал Василий. – А через него построил деревянный мостик.

– А мостик зачем? – спросила я Васю.

– Когда зацветет куст калины над озером, – с таинственным видом проговорил он, – приглашу Валюшу на свидание на мосту!

Мы все рассмеялись, а Валя склонила голову на плечо мужа.

– Смотрю я на вас, – задумчиво сказала я, – и кажется мне, что и не было всех этих лет. Будто вы только что поженились и глаза ваши по-прежнему светятся любовью.

– А мы так и живем, – улыбнулся Вася.

– А я знаю, почему это происходит, – сказала я. – В молодости всегда кажется, что впереди – длинная-длинная жизнь, и времени для любви и ласковых слов еще много. Но с годами приходит понимание того, что время, отведенное нам для любви и радости неумолимо сокращается.

– И с каждыми прожитыми сутками его остается на день меньше, – добавил до сих пор молчавший Роман.

– Но жизнь все равно оставляет нам нежность, любовь и счастье, хоть теперь и приходится пить их мелкими глотками, – проговорила Валя, глядя на своего Василия глазами влюбленной женщины.

… октября 1996 г

Вот и дописана последняя страничка моего дневника. Всего девяносто восемь пожелтевших страничек общей тетради в клеточку, а в них – почти вся моя жизнь.

Когда я начинала вести дневник, я думала, что таких тетрадей будет не одна и не две, потому что жизнь тогда казалась долгой, почти бесконечной. А хватило одной тетради. Оказывается, жизнь короткая. Она похожа на спринтерский забег: только что был дан старт, не успеваешь опомниться – а перед тобой уже финиш. Или еще короче: как звук выстрела. Она стремительная, как бурная горная река, – мчится, кипит, преодолевает препятствия на своем пути.

Жизнь порой обходилась со мной сурово, но я, вопреки всему, чувствую себя счастливой. Под волшебный аккомпанемент своей любви я радовалась восходам солнца, наблюдала, как лопается скорлупка птичьего яйца и рождается на свет птенец; я слышала, как звенят капли росы на траве; я видела, как распускаются бутоны цветов; я различала чарующую мелодию в журчании ручья и шуме листвы в верхушках деревьев. В жизни, до краев наполненной любовью к Роману, к детям и внукам, ко всем людям, я научилась ловить искорки солнца, и научила этому тех, кто был рядом со мной.

Когда я начинала вести дневник, я думала, что у меня будет достаточно времени, чтобы до мелочей описывать все события, но вышло так, что всю жизнь я куда-то спешила, и как раз времени-то мне и не хватало. Я ведь собиралась писать обо всем, а когда перечитала написанное, то поняла, что мой дневник – про любовь. Мою нежную и искреннюю любовь к Роману – всепоглощающую и всепрощающую, единственную в моей жизни и потому – неповторимую. И я совсем не жалею, что эта тетрадь больше похожа не на дневник, а на гимн нашей любви…

Часть третья

Жизнь после дневника

Не упыри

На пятидесятилетие нашей супружеской жизни съехались не все дети и внуки. Мы, конечно, не обиделись, потому что у каждого из них – своя семья, проблемы, заботы. Кто поздравил по телефону, кто приезжал раньше, а кто еще только обещает приехать. А в целом было весело и шумно. Двери целый день не закрывались: приходили соседи, учителя, с которыми мы работали, директор школы, даже бывшие ученики. Вечером мы рассмотрели подарки, и Андрейка включил новый телевизор.

– Ну вот, теперь у вас будет по-настоящему качественное изображение, – сказал сын.

– Это что, намек на то, что мы уже ни на что не годимся – только смотреть мыльные оперы? – улыбнувшись уголком рта, заметил Роман.

– Нет, – возразил сын. – На то, что вам следует побольше отдыхать.

– Неужели прошло полстолетия с того дня, как мы поженились? – спросил меня Роман, когда мы остались наедине.

– Разве я думала в день, когда мы зарегистрировались, о нашей золотой свадьбе? – проговорила я. – Мне казалось, что ее справляют какие-то дряхлые дедушки и бабушки, которые уже выжили из ума от старости. Я и мысли не допускала, что пятьдесят лет могут пролететь как пятьдесят дней.

– И мы вместе, – задумчиво произнес Роман. Он помолчал, погрузившись в свои мысли, а затем сказал: – Это все благодаря тебе. Прости меня, если я когда-нибудь тебя обидел.

– И ты меня прости.

– За что? Ты – святая женщина, и я благодарен судьбе за встречу с тобой, – сказал Роман, а я вспомнила тот день, когда единственный раз в жизни солгала ему, изменив раз и навсегда свою судьбу. Мне захотелось признаться ему во всем и таким образом навсегда покончить с ложью, которая мешала мне всю жизнь. Я понимала, что это признание уже ничего не изменит ни в нашей жизни, ни в судьбе моей подруги, но… Но я так и не нашла в себе сил сделать это. Мне было стыдно, просто стыдно. И, кстати, почему нас не поздравила Валя?..

Валя позвонила на следующий день, и я узнала, что накануне Васе сделали операцию на сердце. Подруга не могла долго говорить, только наскоро поздравила нас с юбилеем, а я пожелала скорого выздоровления ее мужу. И все-таки, когда мы встретимся с Валей, необходимо набраться мужества и рассказать ей о моей подлости.


В последнее время Роман иногда жалуется, что у него жжет в груди.

– Просто не знаю, что со мной творится, – говорит он. – Не успел ведро с водой отнести в дом, а уже прижимает так, что дышать трудно.

– Надо ехать в больницу, – настаиваю я. – Тебе необходимо обследоваться и пройти курс лечения.

– Да как-то неудобно, – пожимает он плечами. – Еще подумают: такой здоровенный дядька, а дурака валяет… Я им и без того надоел своими болями в суставах.

– Работа врачей в том и заключается, чтобы ставить диагнозы и помогать людям, – пытаюсь я переубедить его. – Чем раньше болезнь будет обнаружена, тем легче ее лечить.

– Может, само пройдет? – не сдается он. – До сих пор я сам покупал лекарства, и понемногу помогало.

И так всегда! Как только речь заходит о посещении больницы, Роман сразу становится упрямым, как осел.

А тут еще и соседка Марина Иосифовна к нам подошла, когда мы копались в огороде.

– Соседи, – говорит, – вам не требуется консультация врача?

– Кое-кому требуется, – я с намеком поглядываю на Романа.

– На следующей неделе в село приедут разные специалисты. Привезут даже рентгеновскую установку, УЗИ и другое оборудование.

– Платно? – спрашивает Роман.

– Нет, слава Богу, хоть что-то осталось бесплатным, – отвечает Мария Иосифовна. – Надо только заранее записаться на прием.

– Спасибо за информацию, – благодарю я.

Дома снова подступаюсь к Роману:

– Пойдешь на обследование?

– Лучше ты сходи. Твой желудок тебя совсем замучил.

– Я-то пойду, а вот ты…

– Ну, хорошо, хорошо! – говорит он. – Пойду, но только ради тебя, иначе не дашь мне покоя.

А через два дня после этого разговора Роману стало совсем плохо. Он вдруг обмяк, побледнел, губы посинели. Потом схватился за грудь и потерял сознание.

«Скорая» приехала через десять минут, которые показались мне вечностью. На следующее утро я узнала, что он перенес микроинфаркт. Упрекать его после случившегося не хотелось.

– Только детям не сообщай, – попросил Роман, когда мне позволили его навестить.

– Не буду, – пообещала я, чтобы лишний раз его не волновать.

Но разве я могла не позвонить Даринке? А та, в свою очередь, тут же оповестила остальных.

Я попросила врача разрешить дочерям проведать больного. Врач еще раз предостерег, что Роману сейчас не следует волноваться, поэтому в палате должно быть не больше одного посетителя. Откуда доктору было знать, какая у нас семья! В палату входили по одному, но приехали все – с женами, мужьями и детьми.

– Сколько же это у вас посетителей? – поинтересовался врач у Романа, потому что мы заполнили весь тесный больничный коридор.

– Четверо детей, трое зятьев и невесток, восемь внуков и жена, – ответил Роман. – Итого – шестнадцать.

– Вам вредны чрезмерные нагрузки, – снова заметил врач.

– Что вы, доктор?! Каждый из них – как бальзам на рану, – Роман улыбнулся уголками губ. – Когда бы еще я их всех увидел?

Пока дети были у Романа, я незаметно выскользнула из больницы и побежала в церковь. Слава Богу, теперь можно было не маскироваться, чтобы зайти в храм. Там я узнала, что сердечным больным покровительствует святой Иоанн Божий. Найдя его образ, я долго и искренне просила его помочь моему мужу и заступиться за него перед Господом, потому что без него мне нет жизни.

Должно быть, святой услышал мои мольбы и послал Роману выздоровление, так что уже через месяц он был дома.

– Если ты еще раз так меня испугаешь, то я просто не знаю, что с тобой сделаю! – сказала я.

– Не буду, больше не буду! – усмехнулся он.

– Мы же договаривались прожить жизнь вместе, как Петр и Феврония!

– Так и будет, – ласково говорит он, а я кладу голову ему на грудь. От этого мне всегда тепло и спокойно.

– Обещаешь?

– Обещаю, милая, обещаю…


– До сих пор не могу поверить, что мы уже полвека вместе, – говорит Роман, вернувшись из больницы. – Кажется, только вчера мы встретились с тобой в парке. Ты была такая худенькая, что твоя коса показалась мне толще твоей талии.

– Правда?! – рассмеялась я.

– А знаешь, о чем я мечтаю? – Роман смотрит мне прямо в глаза. – Хочу, чтобы в будущем году в день нашей свадьбы собралась вся наша семья, раз уж в этом не удалось. И чтобы это было не в больнице, и чтобы обязательно приехали все-все. Мы бы поставили в гостиной два больших стола, чтобы места хватило всем.

– Дети и так нас не забывают.

– Нет, это совсем другое. Хорошо, конечно, что они приезжают к нам по очереди, но я хочу, чтобы хоть раз за наш стол сели все, в полном составе. Хочу полюбоваться красавицами-дочками и невестками, взглянуть в мужественные лица сыновей и зятьев, увидеть, ладят ли между собой внуки и внучки.

– Может, так и случится, – говорю я.

– Жизнь бежит быстрее горного ручья, а наши дети – мерило прожитых лет…


Я заметила, что в последнее время мы с Романом все время вместе. Вместе просыпаемся, рассказываем друг другу, кто как провел ночь, кому что снилось, у кого что болит. Вместе кормим скотину, потом идем в сад. Роман внимательно осматривает каждое деревце, прикидывая, сколько на нем будет плодов, и не надо ли осенью спилить какую-нибудь усыхающую ветку. Мы вместе любуемся цветами, которых полным-полно в нашем саду. К нам идут со всех концов села: то за рассадой, то за семенами, а иной раз и сами несут что-нибудь новенькое для посадки. Наш сад утопает в цветах с ранней весны до самых морозов, поэтому он похож на райский уголок. Мы вместе обходим свои владения, вместе завтракаем, вместе делаем все по дому и в огороде.


Роман стал плохо спать. Вот и этой ночью я слышала, что он только делает вид, что спит, чтобы не тревожить меня. Он несколько раз вставал с постели и глотал таблетки нитроглицерина. Я не могла уснуть, а он лежал на спине неподвижно, время от времени тяжело вздыхая.

– Ну, как ты провел ночь? – спрашиваю утром.

– «Не спалось мне. А ночь, как море», – ответил он словами классика.

– Тебе опять надо к врачу, – говорю я.

– Я всего месяц назад прошел курс лечения, – напоминает он. – И сейчас принимаю лекарства.

– А почему бы тебе не проконсультироваться с другим врачом?

– Ну что они могут сделать, если мой двигатель износился и начал давать перебои?.. Знаешь, Марийка, я сейчас почему-то все чаще вспоминаю детские годы.

– Странно, но я тоже. Может, и болезни к нам привязались, как августовские мухи, потому что не было у нас детства? Постоянно недоедали, недопивали и спину гнули с малых лет.

– Работали мы с тобой, дорогая, всю жизнь, отдавали себя работе без остатка, а пенсии у нас такие, что стыдно кому-нибудь признаться, – говорит Роман. – Те лодыри, что задницы просиживали дома на диване, получают столько же, сколько и мы. Разве это справедливо?

– Еще и смеются над нами! – добавила я. – А мы чужим детям больше времени отдавали, чем своим.

– А этот статус детей войны! Назначили доплату к пенсии, а это никакая не доплата, а чистая показуха. Потому что мы и не видели ее и, скорее всего, уже и не увидим.

– Как и «Юлину тысячу», – с горечью добавила я. – Зарегистрировались, а очередь в тесном и душном помещении я выстоять так и не смогла. Это я виновата: не выдержала.

– Не попрекай себя, – пытается утешить меня Роман. – Разве ты виновата, что государство нас обмануло, украв все наши сбережения?

– Жаль денег, – говорю я. – Разве забудешь, как отказывали себе во всем, старались хоть что-нибудь сэкономить на всякий случай? А оно вон как повернулось… Иной раз даже плакать хочется!

– Ничего, переживем, – посмеивается Роман. – И не такое пережили!

Мы идем в кухню. Я начинаю готовить суп, Роман бреется. Потом мы вместе завтракаем и выходим во двор. Роман выпускает из сарая кур, я их кормлю. Он хватается за ведра, чтобы идти по воду.

– Бери одно ведро, тебе нельзя, – напоминаю я. – Второе я и сама принесу.

– У тебя астма, – возражает Роман. – Тебе тоже нельзя поднимать тяжести.

– Тогда носи по одному.

– Хорошо, – вроде бы соглашается Роман.

Соглашается, но все равно берет два и уходит, потому что не умеет ничего делать вполсилы. Наливаем воды курам и собаке, берем сапки и вместе идем в огород.

– Будем работать, пока солнце не начнет припекать, – говорит Роман.

– Ну конечно, – киваю я.

– Добрый день, соседи! – здоровается с нами Марина Иосифовна.

– И вам также! – отвечаю я, подходя к низенькой оградке на меже, разделяющей наши огороды. – Как себя чувствуете? Как здоровье?

– Слава Богу, держусь. А я как раз надбавку к пенсии получила как дитя войны, – сообщает соседка. – Целых две тысячи гривен; правда, это за полтора года.

– А нам почему-то не дали.

– А вы думаете, мне бы дали, если б я сама не подала исковое заявление в суд? Это мне сваха подсказала, что надо делать.

– И что же? – поинтересовалась я.

– Сначала поехала я в приемную соцпартии. Там юрист сделал все расчеты и составил заявление. Потом я подала иск в суд на пенсионный фонд. Дальше было заседание, после которого фонд подал апелляционное заявление, и уже потом принесли деньги. Открывают, дорогие соседи, тем, кто стучится. Вот так! – заключила соседка, напуская на себя многозначительный вид.

– И сколько же вся эта песня заняла времени? – спрашивает Роман.

– Почти год. А что поделаешь? На все про все пришлось потратить двести пятьдесят гривен, зато и получила я две тысячи. Теперь буду подавать исковое заявление с требованием выплатить за прошлый год.

– Спасибо за информацию, – говорю я.

– Так вы как, будете судиться или нет? – спрашивает соседка.

– Мы подумаем, – говорит Роман.

Вечером мы снова возвращаемся к этой теме.

– Не понимаю я политику нашей державы, – пожимает плечами Роман. – Сначала сами назначают доплату, принимают закон о детях войны, а потом ничего не платят. Почему люди должны мыкаться по судам? Разве судьям больше нечего делать?

– Видишь, соседка все-таки добилась своего, – рассуждаю я. – Может, и в самом деле поехать и подать заявление?

– Ты как хочешь, Марийка, а я никуда не поеду.

– Это почему же?

– Никогда я ни у кого ничего не просил, и сейчас не хочу ходить по кабинетам с протянутой рукой, как какой-то нищий.

– Это я хорошо знаю, – говорю я. – Помнишь, когда ты был директором школы, а у наших мальчиков не было лыж?

– Ты тогда попросила принести пару лыж из школы – в те времена полагалось иметь их на каждого ученика, а я отказал, – вздыхает Роман.

– Ты мог бы попросить завхоза списать лыжи и отдать их мальчикам, но ты заявил, что не станешь обкрадывать государство и учеников.

– Верно, – говорит Роман. – Зато моя совесть чиста.

– А однажды я попросила тебя поменять наши новые вафельные полотенца на махровые – те, что в школе получили для летнего лагеря, – напоминаю я.

– И я на тебя накинулся. Извини, но это было бы нечестно по отношению к ученикам.

– Ты не ругался, но так на меня посмотрел, будто я тебе заказала убийство, а не попросила поменять полотенца, – улыбаюсь я.

– Ну, извини, иначе я не мог! Не мог, и все! И сейчас меня грызут сомнения: стоит ли идти в суд с этим заявлением?

– Мы потеряли больше тысячи гривен собственных сбережений. У нас такая мизерная пенсия, что мы не можем даже внукам дать какую-нибудь мелочь на конфеты, – говорю я. – И, в конце концов, это же наши деньги, а не чужие. Разве мы когда-нибудь брали чужое?

– Никогда и ничего, – говорит Роман. – Мы прожили честную жизнь, и нам не стыдно смотреть людям в глаза. Разве это плохо?

– Я сейчас уже и не знаю, что лучше: смотреть людям прямо в глаза или дать детям лыжи? – говорю я, с горечью усмехаясь


Мы с Романом снова и снова возвращались к разговору об исковом заявлении. А тут как раз подоспела почтальон с пенсией и подлила масла в огонь.

– А вы как дети войны разве не обращались в суд? – спросила она. – Люди уже начали получать доплату. Кое-кто и по второму разу получил.

– В самом деле получают? – полюбопытствовал Роман.

– А зачем же их государству дарить, если вы заслужили?

– Так-то оно так, – говорит Роман. – Но мы с женой никак не решим, как нам действовать.

– Надо идти в суд, и все! – безапелляционно заявила почтальон.


Долго мы думали и гадали.

– Вот что хочешь делай, – говорит Роман, – но непривычно мне идти в суд, потому что ни разу в жизни ноги моей там не было. Стыдно – и все!

– Так давай съездим в эту приемную социалистов и послушаем, что там посоветуют.

– А почему бы и нет? Давай съездим, – согласился Роман

На следующий день собрались и поехали.

– У тебя глаза красные, – заметила я в автобусе. – Опять плохо спал?

– Я вообще не смог заснуть, – признался Роман. – Не знаю почему, но так разволновался, что глаз не сомкнул. Все детство перед глазами пронеслось; будто заново все пережил и перечувствовал.

– Я тоже долго не спала, – говорю. – А когда заснула, опять видела во сне самолеты со свастикой. Наверно, этот кошмар будет меня преследовать до самого конца.

Едва добрались до этой приемной. Офис находился где-то на окраине, так что пришлось основательно поплутать. Роману несколько раз становилось плохо, мы присаживались где попало, и он принимал лекарство. Я уже была готова плюнуть на все и вернуться домой, но Роман решил довести начатое до конца.

Встретили нас приветливо. И ждать долго не пришлось. Нас пригласили к юристу, который тут же заявил, что деньги, положенные по закону, необходимо получить, и ничего плохого в этом нет. Он говорил так уверенно, что мы согласились начать процедуру подачи иска. Юрист сделал ксерокопии наших документов и сказал, что все остальное, в том числе и заявление в суд, подготовит сам. Нам нужно принести только справку из пенсионного фонда.

– Вам останется только уплатить госпошлину за подачу иска, и купить для нашей приемной пачку бумаги и чистый компакт-диск.

На следующий день мы снова поехали в райцентр, взяли необходимые справки и отнесли их в приемную.

– Через три дня можете снова приехать, чтобы забрать готовые документы и передать их в суд, – сказал юрист.

Мы поблагодарили и вернулись домой. Роман больше не заговаривал о том, что ему стыдно идти в суд.

– Пусть! Пусть платят, – сказал он повеселевшим голосом.

А за ужином вдруг начал строить планы.

– Вот получим по две тысячи гривен, – бодро проговорил он. – Думаю, до следующего лета нам их все-таки выплатят. Посадим огород…

– Погоди, – перебила я, – ты же сам говорил, что мы больше не будем засевать огород целиком, потому что уже нет сил его обрабатывать. Разве нам двоим много нужно?

– В последний раз, дорогая, – говорит он. – Соберем летом всех вместе. Поделим деньги поровну на всех. Наберут свежих огурчиков, помидорчиков. Все-таки свое, без нитратов…

– А осенью еще и картошки мешков по десять, – добавляю я, потому что Романова идея меня уже захватила. – На всю зиму хватит. Хотя бы на картошку не будут тратиться.

– Вот и будет праздник для нас! Разве нет? – улыбается, доволен.

– Да, милый, да, – соглашаюсь я.


А ночью разыгралась непогода. Холодный осенний ветер словно взбесился, он бился о стены дома, раскачивал деревья, и они стучали ветвями в стекла, словно умоляя о спасении. В полночь обрушился ливень. Ветер безумствовал: он свистел в трубе и по-волчьи завывал за окнами.

Мы не спали. Роман всегда плохо чувствовал себя в такую погоду. Он тихонько поднялся и пошел за лекарством. Утром его суставы покраснели и распухли так, что он еле-еле передвигался по дому.

– Вот они, Марийка, последствия босоногого детства, – сказал Роман, растирая ноги мазью. – И вроде бы лапти мне в школе подарили, а не уберегли они меня, – горько пошутил он.

– А мы еще и раздумываем, подавать заявление или нет, – сказала я. – Не чужое просим, а свое.

– Так-то оно так, – вздыхает Роман. – А все равно как-то неловко.

– Я сама съезжу и отвезу бумаги, – сказала я.

– Нет, вместе поедем.

Я не позволила Роману идти по воду, наносила сама потихоньку. Воды надо было много, потому что я собралась стирать. Пока ходила туда-сюда, вся взмокла, а ветер не утихал. Вместо дождя пошел мокрый снег. Я постирала и, разгоряченная, повесила белье сушиться во дворе. Неизвестно, когда оно высохнет при такой погоде, но пусть хоть на ветру болтается и под дождем полощется.

Этого хватило, чтобы обострилась моя болезнь. К вечеру меня начал душить кашель, а ночью пришлось вызвать врача, чтобы спасать меня от тяжелейшего приступа астмы.

– Послезавтра надо ехать в суд, так что поеду я один, – сказал Роман.

– Тебе нельзя: суставы распухли, и за сердце все время хватаешься.

– Я так решил, – отрезал Роман.

– Хотя бы палку возьми – легче будет, – посоветовала я.

– Стыжусь я ее, – с усмешкой признался он. – Не такой уж я и старый. Мне же совсем недавно семьдесят исполнилось!


В город Роман отправился один. С утра я собиралась ехать с ним, но новый приступ астмы внес свои коррективы.

– Отлеживайся дома, – сказал Роман. – Я и сам управлюсь, а ты лучше потихоньку-полегоньку борщ свари. Вернусь домой – а тут так вкусно пахнет!

– С фасолью, как ты любишь?

– С фасолью и курятиной, – сказал он, улыбнулся ободряюще и ушел.

Я варила борщ, а сердце мое все время было не на месте. Предчувствие близкой беды охватило мою душу, мешало думать и действовать. А тут еще к кухонному окну прилетела какая-то серенькая пташка, с любопытством заглянула внутрь, постучала клювиком в стекло и исчезла так же быстро, как появилась. Я даже засомневалась: на самом ли деле она прилетала, или это плод моего воображения. Но я твердо помнила, как моя мать однажды сказала: если птица постучит в окно, жди беды.

– Ну где же ты, Роман?! – кричала моя душа и томилось сердце.

Наконец хлопнула дверь. Я бросилась навстречу:

– Слава Богу, ты приехал!

Смотрю на него, и не узнаю. Лицо серое, губы синюшные, пальцы рук мелко дрожат. Проводила его к дивану, помогла раздеться, накапала корвалола в стакан с водой и дала выпить.

– Приляг, отдохни, – прошу его, но он не хочет.

– Мне бы борща, – говорит со слабой улыбкой.

– Господи, да я мигом!

Я бросилась в кухню, накрыла на стол. Он ест, а ложка пляшет в руках. Поел, вижу: немного успокоился. Ни о чем не расспрашиваю, жду, пока сам расскажет, что случилось.

– Идем, приляжем, я потолковать с тобой хочу, – говорит мне Роман.

Прилегли на кровать.

– Захожу я в помещение суда, а там людей в коридоре – видимо-невидимо… – начал он.

Мы всегда так делали. Когда один из нас ездил куда-нибудь по делам, то потом обязательно рассказывал все до мелочей.

– Так вот, прошелся я по коридору, – продолжает он. – А там, в основном, люди преклонного возраста. Духотища – не продохнуть. Даже стульев нет, чтобы старикам присесть. На все помещение – пять стульев. Куда идти, к кому обратиться – неизвестно.

– Откуда же нам знать, если мы и порог суда никогда не переступали.

– Вижу, пожилые люди заходят в один из кабинетов. Читаю табличку на двери кабинета: «Судья Пирсык Марина Григорьевна». Решил – зайду: пусть судья проверит, все ли необходимые документы собраны, и посоветует, куда их сдать.

– Ты все правильно решил.

– Занял очередь и жду. Люди входят и выходят. Кто быстро и со слезами на глазах, кто подольше задерживается. Часа два выстоял. Наконец подошла и моя очередь. Захожу в кабинет, здороваюсь. А там сидят секретарша и такая себе патлатая, надутая краснорожая дамочка-судья. «Можно?» – спрашиваю. «А вы кто?» – важно спрашивает она. – «Я – дитя войны», – отвечаю.

– И что дальше?

– А она, – Роман сглотнул клубок в горле, душивший его, – вдруг разъярилась, аж пена на губах! И как закричит на меня, будто на мальчишку: «И куда вы все без конца претесь?!» Я даже растерялся, но никуда не денешься, если пришел и два часа выстоял. «Мы – дети войны», – бормочу. «Прутся и прутся! – не унимается, вопит она. – Какие вы дети войны?» – «А кто же?» – я даже оторопел. – «Вы – упыри!» Я прямо онемел. Веришь или нет, но эти слова были – будто выстрел в самое сердце. Стою, словно кипятком ошпаренный, а в голове одно сидит, как гвоздь: «Вы – упыри!»

Я повернулась и взглянула на Романа, а у него по щекам бегут две слезинки. Сняла я эти слезы своими губами. Больше, чем полстолетия прожили мы рядом, но еще никогда не видела я слез на его глазах.

– Не надо, любимый, – шепчу ему.

– Еле выбрался на улицу, достал таблетку нитроглицерина. Уже мысленно с тобой попрощался: думал, все, тут мне и конец. Даже эпитафию себе подобрал. Помнится, какая-то писательница хотела, чтобы на ее могиле написали: «Теперь у меня уже ничего не болит». Вот эту самую.

– Не мели глупости, нам еще рано о смерти думать! И как же так можно?! – вскипела я. – Как эта женщина, представитель государства, могла так сказать?! Она хотя бы представляет, что каждому из нас довелось пережить в те годы?

– Не волнуйся, дорогая, тебе вредно, – теперь уже Роман меня успокаивает, но я никак не могу взять в толк, как такое могло случиться: – Нет, все-таки, скажи мне, как подобные люди могут занимать такие должности? И неужели мы похожи на упырей, пьющих чужую кровь?

Мы еще долго не могли успокоиться, обсуждали случившееся и утешали друг друга. А потом опять была бессонная ночь, несмотря ни на какие снотворные таблетки…


На следующий день у меня опять случился приступ астмы. Роман чувствовал себя плохо, но сказал, что пойдет принести свежей воды. Принес и сел на диван в соседней комнате.

– А мы все равно засадим весь огород и соберем всю нашу большую семью. Верно, Марийка?

– Конечно, дорогой.

– Хочу обзвонить детей и напомнить им, что они обещали собраться вместе в этом доме, – сказал он и взял мобильный телефон.

Я слышала, как он звонил Даринке, интересовался, как дела у ее сына, познакомилась ли она с хорошим человеком, не подхватила ли простуду. Потом Роман переговорил с Иринкой, которой до сих пор нравилось, когда ее называли Ежиком. Спросил, понравились ли ее мальчишкам свитера, которые мы подарили им ко дню рождения. Долго говорил с мальчиками и взял с них честное слово, что они обязательно приедут нас проведать.

– Марийка, но ведь мы же не упыри? – внезапно спросил Роман, все еще переживая обиду.

– Не думай больше о том, что наплела эта женщина, дорогой, – сказала я.

Внезапно Роман умолк. Я немного полежала, вслушиваясь в тишину. Внезапно что-то кольнуло под сердцем, подсказав мне, что надо его позвать.

– Роман! – крикнула я из соседней комнаты.

– Роман… – растерянно повторила я, но ответа не было.

Я вскочила с кровати и, не обуваясь, выбежала из спальни и бросилась к нему. Бледный Роман сидел на диване, склонив голову и закрыв глаза. И я мгновенно поняла, что он… что он уже мертв! Я приблизилась к нему, все еще не веря, что он меня покинул. Опустилась на колени рядом с ним, провела ладонью по бескровному лицу.

– Роман, – тихо попросила я. – Скажи… скажи хотя бы еще одно слово, напоследок… Умоляю тебя!

Я глажу его лицо, упрашиваю назвать меня по имени или вымолвить хоть что-нибудь, но он молчит. Наклонилась, припала к его груди. Она еще теплая, а сердце… Сердце больше не стучит. Ужасная реальность пронзила меня, как нож, обожгла до беспамятства.

– Роман! – закричала я, заламывая руки. – Как ты мог?! Ведь мы же хотели, как Петр и Феврония!.. Ты же обещал!..


Роман, тебя уже нет среди живых, а я все время говорю с тобой. Все мои мысли – о тебе и только о тебе.

Все вышло так, как ты хотел. У твоего гроба собралась вся наша семья: дети, их жены и мужья, внуки. Горько плачет наша первая дочь – Даринка, заливается безутешными слезами Иринка, когда-то такая строптивая и неукротимая. Сыновья утирают слезы и не стыдятся их. Здесь все твои внуки. Все вместе – но не так, как мечталось. Я успокаиваю себя мыслью, что и ты здесь, что ты все видишь, и душа твоя радуется хотя бы тому, что мы рядом с тобой. Я верю, что любовь может преодолеть смерть в детях, рожденных от этой любви. Вот они – твои дети и внуки, а значит, ты жив в каждом из них…

А я в эту минуту почему-то вспоминаю, что так и не успела признаться тебе в своей маленькой лжи. Хотя сейчас я уже не жалею о том, что когда-то сказала тебе неправду.


В доме без тебя, Роман, поселилась печаль. Она путается под ногами, прячется по углам, проникает в каждую щель, таится под нашей кроватью, холодом проникает под одеяло по ночам. Печаль залегла и между страниц твоих любимых книг. Еще совсем недавно ты переворачивал их, и страницы приветливо шелестели под твоими пальцами, впитывали тепло твоих рук, радовались встрече с тобой. А теперь они немо и сиротливо замерли на полках шкафа.

По вечерам я кладу на кровать рядом со своей и твою подушку. Еще надеюсь: проснусь утром, а ты мирно спишь рядом, и я пойму, что это был всего лишь страшный сон…

Сегодня ты мне снова приснился. Ты собирался уйти от меня к другой женщине. Я плакала и просила тебя не покидать меня, потому что я – твоя жена. Ты грустно взглянул на меня, а я прижалась к твоей груди, и мне вдруг стало так тепло, так спокойно! Просыпаюсь утром, протягиваю руку – а рядом пустота и холод. Иду к тебе на могилу. Там можно поплакать и поговорить с тобой. Рядом с твоей могилой – свободное место, его я берегу для себя. А чтобы его случайно не заняли, я поставила вокруг металлическую оградку. Одна молодая женщина, проходя мимо, заметила, что сейчас уже «не модно» ставить ограды. Я промолчала. Разве она может понять, зачем я это сделала? Вот я прихожу к тебе, открываю низенькую дверцу, будто вхожу в дом, правда, не в тот, о котором мы когда-то мечтали, а в другой, которого никто не минует. Это наш последний приют, здесь мы вечно будем вместе. Таков закон жизни, и все-таки есть какая-то несправедливость в том, что мы с тобой сейчас по разные стороны. Ты ушел, оставив меня в одиночестве, хотя и обещал совсем другое. Меня мучает чувство вины оттого, что я все еще могу видеть этот мир, а ты, Роман, нет.

Я рассказываю Роману о каждом дне, который прошел без него. Когда у меня хорошие новости, мне кажется, что его портрет на граните улыбается, когда я печалюсь – печалится и он.

– Мне без тебя очень плохо, – жалуюсь я. – А как там тебе без меня?

Молчит. И так будет всегда.

– Эх, Роман, Роман, – вздыхаю я. – Все могло быть иначе. То ли ты ушел слишком рано, то ли я задержалась?


Жизнь без тебя, Роман, разрушила во мне все: мои внутренние органы износились, болезней стало больше, чем прежде, лицо – сплошные следы прожитого, руки ослабели, но любовь к тебе ничто не может убить.

Каждый вечер из окна нашей спальни я слежу за тем, как заходит солнце. Оно садится за Барвинковую гору. Деревья на макушке горы сначала становятся розовыми от раскаленного, как мое сердце, солнечного диска, который постепенно скрывается за лесом и сливается с ним. Вскоре лес темнеет, а солнце едва просвечивает сквозь ветки. И вместе с солнцем сгораю и я сама. Я уже не живу, а догораю, тлею. Кажется, еще немного – и я превращусь в горстку пепла, которую развеет ветер, разнесет по свету, и частичка его опустится на твою могилу…


В доме стоит гнетущая, убийственная тишина. Она в клочья рвет душу, сдирает живьем кожу. Надо что-то делать, а не вслушиваться без конца в эту невыносимую тишину, которая звенит тоской. Вчера я видела, как люди несли из лесу корзинки с земляникой. Беру корзинку и иду в лес. Мои ноги не спеша ступают на ту тропку, по которой мы всегда ходили рядом. Перехожу мостик, где мы всегда останавливались передохнуть. Роман сравнивал его с дорогой от рождения к смерти. Вот он и прошел эту дорогу, а я иду в лес, на земляничную поляну.

Я хочу почувствовать вкус июня в полной мере – так, как чувствовала его всегда. Прислушиваюсь, как ветер играет с верхушками деревьев, как тихонько журчит вода в реке, омывая корни прибрежных деревьев. Пьяняще пахнет чабрецом, седеет полынь, из травы поглядывают на меня любопытные ясноглазые ромашки. И вдруг я понимаю, что с лесом что-то не так! Я слышу всего лишь шум деревьев и воды, вижу задумчивое колыханье ромашек, чувствую сладкий запах земляники, но теперь в нем больше нет аромата любви и влечения, а из лесного шума ушла радость жизни. Все эти звуки я слышу не на фоне песни нашей любви, а под траурные вздохи печали и горя. И сама я уже не живу, а всего лишь существую, потому что моя жизнь лишилась смысла в тот день, когда не стало Романа.

Мне не нужен этот лес, и его гул кажется мне зловещим. Я выхожу на дорогу, петляющую в густой лесной тени, и вдруг замечаю в одном месте какой-то светящийся, мерцающий ореол: будто там только что стоял человек и исчез, оставив по себе только трепетное сияние.

– Роман! – бросаюсь я туда, но внезапно застываю на месте. Мне становится жутко.

Эта дорога когда-то вела нас к радостям жизни, а сейчас она кажется мне путем в небытие. Я зажимаю уши, чтобы не слышать ужасных звуков леса. Скорее домой! Я поворачиваюсь и изо всех сил бегу, но усталые больные ноги подкашиваются, путаются среди густых побегов барвинка, и я падаю. Лежу, уткнувшись лицом в траву, плачу и целую землю, по которой ступал Роман. Меня никто не видит и не слышит, и я выпускаю на волю всю боль моей измученной души – вою по-волчьи. И только лес остается молчаливым свидетелем моего отчаяния…


Каждую неделю мне звонит Валя. Они с Василием с весны и до поздней осени живут на даче.

– Ходишь на свидания к озеру? – шутливо спрашиваю я. Разговоры с подругой всегда успокаивают меня, придают бодрости.

– А как же! – смеется Валя. – После операции Васе только на свидания и ходить. А ты там как?

– Как? Да никак, – говорю я. – Знаешь, Валя, когда-то мне казалось, что жизнь такая долгая, и почти все можно успеть.

– Так все думают, пока молодые.

– Я думала, что успею рассказать Роману, что, несмотря ни на что, любила его больше жизни, а жизнь оказалась такой быстротечной! Когда я начинаю подводить итоги прожитого, то оказывается, что я столько не успела! И Роману не сказала всего о своей любви, и детям уделяла мало внимания, и с внуками не навозилась, и яблок с молодых яблонь не дождалась, и много чего еще упустила. Но вот что я имею в виду, говоря тебе все это: скажи Васе все, чего не говорила до сих пор, прижми к себе Галинку, которая столько прожила на чужбине, свяжи кофточку для внучки – ту, что не успела связать прошлой зимой. Надо спешить жить, потому что можно опоздать.

– Милая моя Марийка! – говорит Валя. – Я это хорошо понимаю, ведь мы ровесницы. Я и представить не могу, как бы я жила без Васи, если б он не перенес операцию. Поэтому я все хорошо понимаю. Кстати, Галинка выходит замуж за итальянца, и мы поедем к ней на свадьбу в Неаполь. Не могу даже представить, что буду с ней целых две недели и увижу настоящее Средиземное море!

– Даринка тоже нашла мужа, – похвасталась я. – Правда, у него нет жилья – свою квартиру он оставил бывшей жене и сыну, но вдвоем им будет легче погасить кредит.

– Передавай им мои поздравления, – сказала Валя. – Ты мне тут много чего насоветовала, а теперь и я дам тебе совет. Каждый, кто потерял кого-нибудь из близких и родных, ищет, чем заполнить пустоту, образовавшуюся вокруг. Одни переключаются на детей и внуков, другие – еще на кого-то, и это нормально. У всех есть незаконченные дела, и ты не исключение. Подумай: а что ты сама еще не успела сделать?

– Я уже думала об этом, – сказала я Вале. – Может, это звучит и банально, но Роман был моей самой настоящей половиной. Способен ли протез руки или ноги полноценно заменить утраченную часть тела? Вряд ли. Единственное, на что он годится – создать иллюзию. Но это самообман, а я привыкла жить честно.

– Извини, если мой совет не ко времени, – сказала подруга. – Но у меня есть неплохое предложение. Я нашла многих наших сокурсников на сайте «Одноклассники» и пригласила встретиться. Поедешь?

– Какая же ты молодец! Столько лет прошло, а ты их разыскала! Ну-ка расскажи, кого же тебе удалось найти?

– Вот приедешь и увидишь сама!

– Нет, я не поеду, – упавшим голосом проговорила я.

– Почему?!

– Не поеду и все. Расскажешь мне потом об этой встрече, – попросила я ее. – А если получится – пришли фотографии. И не забудь сфотографировать Галинку на свадьбе и Средиземное море!

– Договорились. Но о поездке на встречу ты еще подумай. У тебя в запасе целых две недели.

Я пообещала подруге подумать, хотя точно знала, что никуда не поеду. Без Романа все это не имело никакого смысла.


Валя сдержала слово. В конверт с ее письмом были вложены фотографии, сделанные в Италии и на встрече выпускников. Я долго всматривалась в лица своих бывших сокурсников, но узнать смогла лишь некоторых. Сразу звонить подруге я не стала: через несколько дней у нее день рождения. Я решила, что позвоню, чтобы поздравить подругу, а заодно узнаю, кто из наших старых друзей и знакомых изображен на этих снимках.


Я набрала знакомый номер, но вместо Вали трубку взял Вася.

– А где же именинница? – поинтересовалась я.

– Как только мы вернулись из Италии, Валя простыла, – пояснил Вася. – Сразу не обратилась к врачу, почти две недели лечилась дома, а потом ей стало значительно хуже. Вызвали врача, а у нее пневмония. Так что, Марийка, подружка твоя в больнице.

Я попросила его передать Вале мои поздравления, а в глубине души у меня возникло недоброе предчувствие.


Я не нахожу себе места. Каждый день звоню Вале, а безжизненный голос в трубке сообщает, что абонент сейчас недоступен, и предлагает перезвонить позже. Я и перезваниваю. И с тем же результатом.

Не знаю, что делать. Подхожу к зеркалу и пугаюсь, потому что сама себя не узнаю.

Глаза! Мои глаза потухли и выцвели от слез. В них нет того живого блеска, той искорки, которая всегда была со мной. Мои глаза все время ищут тебя, Роман, и… не находят. Перед ними всегда одно и то же: вот, только что ты был жив, а через минуту – тебя уже нет.

Руки… Они просто опустились. Всю жизнь они были заняты работой, а теперь снуют, ищут ее, но не находят. Собран урожай, как ты и хотел, огород прибран, нигде не осталось ни былинки. Кусты в саду окопаны, розы укрыты на зиму, кустики клубники рассажены. В нашем доме чисто убрано, нет ни пылинки. Даже мешки и те – выстираны, заштопаны и подрублены. Мои руки жаждут только одного: прикоснуться к твоим рукам, но этого не будет уже никогда.

Лицо… Мое лицо потеряло свои живые тона, изрыто морщинами, увяло, как осенняя листва, и пожелтело.

Сердце… Оно не радуется новому дню, не бьется в унисон с твоим, Роман, не вовремя частит, дает сбои. В нем осталась только любовь к тебе, а тебя нет рядом. Любовь остается, а сердце догорает и гаснет…


Без тебя, Роман, мир стал пустынным и неприветливым. Таким пустынным, что страшно и холодно в нем жить. Та искорка, которая поддерживала во мне привязанность к миру, угасла без тебя. Я как моллюск, который всю жизнь провел под защитой своей надежной раковины, а теперь раковину у него взяли и отняли. Теперь мне некуда спрятаться, негде преклонить голову. Я, любившая жизнь во всех ее проявлениях, внезапно поняла, что она закончилась вместе с тобой. Прошлое исчезло, будущего нет. Я сделала все, как ты хотел: посадила огород, ухаживала за ним, а потом весь урожай раздала детям. Дети сделали на могильном памятнике ту надпись, которая тебе нравилась… А теперь я впервые чувствую себя уставшей – не от работы, а от жизни. Я сполна познала и жаркую любовь, и измену, и радость от рождения детей. Все это уже было и ушло. Я смотрю на мир пустыми разочарованными глазами, и он уже не яркий и многоцветный, а черно-белый. Мир утратил не только цвета, но и смысл, потому что его смыслом для меня был ты, единственный, любимый, неповторимый…


Наконец-то долгожданный звонок! На дисплее надпись «Валя», и я мгновенно хватаю мобильный телефон.

– Вася! Вы чего отключили связь? – вместо приветствия сразу же спрашиваю я. – Как там Валя?

– Как она там? – с нажимом на слове «там» переспрашивает Вася. – Не знаю, Марийка, как ей там сейчас.

– Не поняла, – говорю я и чувствую, как холодеет спина.

– Уже три дня, как Валя там, а я, как видишь, все еще здесь.

– Господи! – вырвалось у меня в отчаянии. – Как же это?! Почему?

– Начались осложнения… Нет у меня Вали, как нет больше твоего Романа, – печально проговорил Вася.

Когда я пришла в себя, он рассказал, что Валя несколько последних дней провела в коме и умерла, не приходя в сознание.

– Держись, Вася, – сказала я напоследок. – Жизнь продолжается, у тебя больное сердце, ты должен беречь себя.

– И ты привыкай к новой жизни, – сказал Вася, а затем растерянно добавил: – Даю советы, а сам не знаю, как мне жить дальше без нее…

Я безутешно проплакала всю ночь. Моя память теперь часто меня подводит, порой не могу вспомнить, куда я положила ту или иную вещь. Однако я не забыла ни одного дня, проведенного рядом с Валей. Передо мной снова пронеслась вся жизнь, в которой всегда была Валя: начиная с голодного детства и до нашего последнего телефонного разговора. Не имеет значения, что в последнее время мы встречались не так часто, как хотелось бы. Наша дружба была проверена годами!

И снова я вспомнила свою ложь. Если бы тогда я промолчала, кто знает, как сложилась бы моя жизнь, жизни Романа, Вали и Васи. Моя подруга и ее муж прожили полстолетия в любви и согласии, я тоже была счастлива с Романом. Мой поступок – редчайший случай, когда ложь сыграла решающую роль в двух любовных историях со счастливым финалом.

Если есть жизнь после смерти, то мы, все четверо, когда-нибудь снова встретимся, и тогда я уже точно во всем признаюсь. Надеюсь, они будут мне за это признательны.

Это шутка. Первая за последние месяцы.


Однажды Даринка привезла мне кошечку, которую подобрала прямо на улице. Та чуть не замерзла и так оголодала, что, казалось, от животного остался один скелет, обтянутый шкуркой. Кошка была черная, пушистая, с большими желтыми глазами.

– Какая она лупоглазая! – сказала я, впервые увидев Ночку.

– Она очень ласковая, – сказала Даринка. – Вот увидишь: ее невозможно не полюбить.

И в самом деле: Ночка отлежалась, отъелась и стала ходить за мной, как привязаная. Со временем я начала с ней разговаривать, как с человеком, потому что уже не было сил выносить гнетущую тишину в доме. Ночка оказалась хорошим слушателем. Она смотрела на меня своими огромными желтыми глазами, и мне казалось, что она все понимает, и только не может заговорить по-человечьи. Иду во двор – она за мной, я на огороде – Ночка лежит рядом на меже.

Вторым моим «собеседником» стал Шарик. Подойду к нему, он поведет носом – принюхивается, потому что уже почти ослеп от старости.

– Ну что, старичок мой, – говорю я Шарику, а Ночка наблюдает за нами, сидя на столбике забора. – Слепенький стал, одряхлел совсем, прямо как твоя хозяйка. И аппетита у тебя уже нет, как и у меня. Мне вот в детстве страшно хотелось есть, да нечего было, а теперь – ешь сколько угодно, да в рот ничего не лезет.

Поговорю с моими друзьями, они меня выслушают, а мне уже и легче, потому что рядом – целых две живых души.

– Не смей, Шарик, помирать, пока я жива, – наставляю я его, а он, довольный, машет хвостом. – Хватит с нас потерь. Ты вот не знаешь, а сама Бриджит Бардо сказала: «Собака причиняет боль только тогда, когда умирает». Не хочу больше боли, потому что она и без того медленно, изо дня в день, точит мое сердце…


Васи не стало через четыре месяца после смерти жены. Не выдержало его сердце разлуки, не смог он смириться с тем, что Вали больше нет, а он жив. Об этом я узнала от Галинки по телефону. А еще она сказала, что основала фонд ее имени, из средств которого ежегодно лучший методист города будет получать премию.

– Деньги не такие уж большие, – сказала Галинка, – я человек небогатый, но мне хотелось сделать хоть что-нибудь в память о маме.

Я так расчувствовалась, что расплакалась прямо в трубку. Галинка спросила, зарегистрирована ли Даринка на «Одноклассниках» и какую фамилию она сейчас носит.

– Мы ведь с ней тоже дружили в детстве, – сказала она. – Конечно, мы не были так близки, как вы с мамой, но мне не хочется окончательно ее потерять.

Я объяснила ей, как найти Даринку на сайте, радуясь тому, что наше младшее поколение сохранит связь между собой.


Меня пригласили на встречу выпускников класса, в котором Роман был классным руководителем. Я оделась понаряднее, велела Шарику бдительно стеречь дом, а Ночке – не убегать далеко и не пугать цыплят, и пошла.

Было много воспоминаний о школьной жизни, добрым словом вспоминали Романа, да и мне довелось услышать немало слов благодарности.

– Он был не просто замечательным преподавателем, – сказал один из выпускников о Романе. – Он был настоящим Учителем с большой буквы. Он всегда учил нас быть честными, не проходить равнодушно мимо чужой беды и жить так, чтобы всем вокруг тебя было светло и тепло.

И это была правда. Таким был сам Роман, такими он хотел видеть своих учеников. Жаль только одного: что говорят о нем уже в прошедшем времени.

Еще в начале вечера я заметила на столе два огромных букета роз. Из учителей в зале присутствовала только я. Кому же предназначался второй букет? Ответ я получила только тогда, когда бывшие ученики подарили мне цветы и набор постельного белья и предложили прямо сейчас навестить могилу Романа.

– Наверно, мне не дойти, – смутившись, проговорила я. – У меня что-то ноги отекли.

– Мы вас довезем на машине, – сказал один из бывших учеников Романа, беря букет со стола.

Два десятка сорокалетних людей, мужчины и женщины, которые для меня все равно оставались детьми, один за другим подходили к могиле, чтобы приветствовать своего Учителя. Женщины не могли сдержать слез, вспоминая шутки своего классного руководителя, спектакли, уроки и ту простую житейскую мудрость, которую он им передал.

Возложив на могилу цветы, они собрались уходить.

– Садитесь в машину, мы вас подвезем прямо к дому, – предложили мне.

Я отказалась.

– Не могу уйти отсюда, не поговорив с мужем, – сказала я. – Вы идите, мне отсюда недалеко, доберусь потихоньку.

Попрощавшись, выпускники ушли, со мной остался только Тарасик. Его до сих пор все так и звали, наверное, потому, что он был худощавый, невысокого роста и к тому же еще в детстве не имел кисти на левой руке.

– Я хочу вам рассказать, – начал он, – как Учитель однажды помог мне выжить. Тогда я уже был женат, имел ребенка и чувствовал себя почти счастливым. Но однажды жена заявила, что ей стыдно перед односельчанами, и что в нее все тыкают пальцами из-за того, что она живет с калекой.

– Как же так? – удивилась я. – Ведь она по своей воле согласилась стать твоей женой?

– Да. А потом вдруг стала твердить: мне калека не нужен, и никому ты не будешь нужен. Мне было так больно! Единственный человек, к которому я мог прислониться – мать, но она уже умерла, а ее хату продали, чтобы достроить наш дом. И, представьте, я оказался на улице ни с чем, и в самом деле никому не нужный. Уехал в город, снял жилье, нашел работу, но душа все равно болела так, что земля уходила из-под ног. Вот в это время я случайно и встретил своего бывшего учителя. На душе наболело, и я выложил ему все как на духу. «Все у тебя будет хорошо, – сказал он мне. – Хоть и не сразу, но постепенно все наладится. Вот увидишь!» Он был для меня таким авторитетом, что я сразу ему поверил и к совету его прислушался: поступил в институт, а потом и нашел работу по специальности, и женился. А еще я запомнил его слова: «Не позволяй душевной боли стать составляющей твоей жизни». И я хочу, чтобы и вы не забывали об этом сейчас, когда вам так нелегко.

– Спасибо, Тарасик, что помнишь его, – сказала я. – Часть его души живет в каждом из вас. И я хорошо знаю, как душевная боль может испепелить человека. Разница у нас с тобой только в одном: тогда у тебя все еще было впереди, а у меня уже все позади.

– Все равно! Человек должен жить полной жизнью столько, сколько ему отмерено.

– Моя жизнь – Роман. Он умер, а вместе с ним умерло и все живое в моей душе, – печально проговорила я. – Я здесь, я двигаюсь, дышу, говорю, но я уже не живу, а доживаю отпущенное мне время…


Шарик залаял на чужого, и я пошла посмотреть, кто там пришел. Открываю калитку – а прямо перед ней стоит большой черный джип.

«Не ко мне», – подумала я и уже хотела вернуться, когда из машины вышел высокий худощавый мужчина примерно моих лет. Что-то в его фигуре и походке, в легкой улыбке на лице мне показалось знакомым, но я, как ни старалась, никак не могла его узнать.

– Добрый день! – поздоровался он со мной. И голос его показался мне очень знакомым, и глаза. С годами люди могут меняться до неузнаваемости, но взгляд остается прежним.

– Добрый день, – отозвалась я, все еще стараясь припомнить, где же я могла видеть этого человека, потому что в том, что мы с ним знакомы, у меня уже не было сомнений.

– Не узнала? – спрашивает он.

– Нет, – говорю.

– Я – Дмитрий. Дмитрий Гаркавченко из Красного Луча.

– Ты?! – меня словно жаром окатило. – Откуда ты взялся?

– Я же говорю – прибыл из Красного Луча.

– Ох, я совсем не это хотела спросить. Как ты узнал, где я живу?

– Благодаря Интернету. Случайно прочел, что состоится встреча выпускников вашего курса. И поехал туда, надеясь тебя встретить.

– Я не смогла поехать.

– Я знаю. Мне рассказала Валя.

– А мне она ничего не говорила.

– Потому что это я просил ее не говорить. Как она?

– Нет уже Вали…

– Прости, я не знал.

– Чего ж мы здесь стоим?! – спохватилась я, потому что соседка напротив уже выглядывала из-за забора. – Идем в дом!

Я накрыла стол, сбросила старый залатанный халат, надела новенький. Мимоходом взглянула в зеркало. Разница между тем, какой я была когда-то, и какой стала теперь, – как бездонная пропасть. Пустое!.. Я наспех пригладила волосы и уселась за стол с гостем.

Не знаю, почему так вышло, но я рассказала Дмитрию всю свою жизнь. То ли давно у меня не было собеседника, с которым можно поговорить начистоту, то ли Дмитрий был действительно искренен со мной.

– Теперь твоя очередь, – сказала я, закончив свой рассказ. – Как ты жил все эти годы?

– Помнишь наш единственный поцелуй? – вместо ответа спросил Дмитрий.

– Вспомнила баба девичьи посиделки, – усмехнулась я.

– Я всю жизнь помнил твои глаза, – сказал Дмитрий. – А еще – я просто терял рассудок, глядя на твою шелковистую косу. Мне так хотелось прикоснуться к ней, но я не решался. А когда я поцеловал тебя, то прикоснулся к твоим волосам. Всего одно прикосновение, но я полвека мечтал, чтобы оно повторилось. Я долго не мог спать по ночам, потому что постоянно видел, как расплетаю твою косу, словно наяву чувствовал шелк твоих волос под пальцами… Я был одержим тобой даже тогда, когда женился, и порой по ночам называл жену твоим именем.

– Ты женат?

– У меня была хорошая жена: красивая, добрая, мягкая и заботливая. Прекрасная мать нашего сына. Я ни разу ее ничем не обидел, а когда она тяжело заболела, до последнего часа боролся за ее жизнь. Но наша семейная жизнь была обычной, будничной, а я… Я хотел праздника! Праздника вместе с тобой.

Дмитрий умолк, а я не знала, что сказать.

– Вот и вышло, что всю свою жизнь я прожил как во сне. В мечтах и сновидениях, – грустно усмехнулся он.

– Ты ошибаешься, Дмитрий, – сказала я. – Ты не мог любить меня всю жизнь, когда меня не было рядом. Ты любил образ робкой юной студентки, приехавшей из села и имевшей красивую косу. С годами люди меняются не к лучшему, потому что жизнь обращается с ними, как с листьями на ветру. Время покрывает морщинами их лица, кожа стареет, глаза выцветают, волосы редеют, и от толстой шелковистой косы остаются одни воспоминания. Все в человеке меняется к худшему.

– Да, меняется все. Остаются только чувства. С годами я взрослел, и моя любовь к тебе становилась все более зрелой. В моем воображении ты постепенно становилось молодой женщиной, матерью, потом – зрелой, опытной, потом…

– Старой, как сейчас, – печально кивнула я.

– Я всю жизнь работал, копил деньги, – не реагируя на мое замечание, продолжал Дмитрий. – Я построил большой красивый дом, из окон которого открывается живописный вид. И все это ради того, чтобы ты когда-нибудь переступила его порог. Я всегда следил за собой, представляя, что в любую минуту могу случайно тебя встретить. Никогда не выходи из дома небритым, не почистив зубы: а вдруг именно сегодня я увижу тебя в толпе? Всего, чего я достиг в этой жизни, я добился благодаря тебе и только тебе. Любовь поднимала меня, несла, придавала сил. Да что я говорю? – Дмитрий пожал плечами. – Красивые слова, как в мыльной опере… Но поверь: я их выносил в себе, как мать вынашивает ребенка в лоне. Я вращался в таком кругу, где царит жестокость, и только мысли о тебе не позволили мне стать грубым, циничным и алчным. Я хотел быть достойным твоей любви, когда встречу тебя снова.

– Ты добрый и искренний, такой же, как был тогда, – сказала я ему. – Ты заслуживаешь настоящего счастья.

– Без тебя? – он улыбнулся печально и иронично.

– Без меня. Я знала только одного мужчину – Романа. Я отдала ему всю свою любовь, не оставив ничего для себя.

– Марийка, нам осталось не так уж много лет, – торопливо заговорил он, будто опасаясь, что я его не дослушаю. – Надо прожить то время, которое у нас еще есть, не в скорби по умершим, а в покое. Роман умер, его уже не вернуть.

– Знаю. Человек может исчезнуть из жизни, но чувства никуда не исчезают. Их нельзя ни убить, ни вычеркнуть, как вычеркивают лишнюю букву в слове. Ты сам любил, и должен меня понять. Я ничего не смогу тебе дать, потому что моя душа и сейчас не свободна.

– Зато я могу дать тебе почти все, что пожелаешь, Марийка! Тебе не придется ломать голову, купить ли сегодня буханку хлеба или отложить эти деньги для внуков. Я заплачу кредит твоей дочери, и она не будет годами бояться звонков из банка и визитов коллекторов. Ты просто будешь рядом со мной, а я… я буду с тебя пылинки сдувать! – с жаром продолжал он.

– Спасибо тебе за все, – проговорила я. – И прости, что я невольно причинила тебе столько душевных мук. Видит Бог, я этого не хотела.

– Разве ты в чем-нибудь виновата? – сказал он, и я заметила, как мелко дрожат его пальцы.

– Мне очень жаль, – тихо сказала я.

– Я слышу это от тебя уже не впервые, – улыбнулся он.

– Улыбнись еще раз, – попросила я. – У тебя такая же красивая улыбка, как и в юности.

– Улыбнись жизни, и жизнь улыбнется тебе – так, кажется, говорят?

За разговорами я и не заметила, как быстро пролетело время.

– Посиди, мне надо немного повозиться с хозяйством, – попросила я Дмитрия, а сама побежала кормить кур.

Из сарая я слышала, как загудел двигатель машины, а через мгновение все стихло. На кухонном столе Дмитрий оставил записку.

«Напрасными оказались мои надежды, которые я питал целых пятьдесят лет, – писал он. – Скорее всего, вернувшись, я женюсь снова. Человеку моего возраста надо знать, что его ждут дома. Но и тогда я буду возвращаться домой с мыслью, что ждет меня другая, совсем чужая мне женщина. Я мечтал и буду мечтать о том времени, Марийка, когда ты встретишь меня на пороге. Эта мечта почти неосуществима, но чудеса случаются и в этой жизни. И в этот раз я оставляю себе надежду, а тебе – номер моего телефона. Чуть не написал – «твой Дмитрий». Вечно влюбленный, старый-престарый Дмитрий Павлович».

Я дочитала записку и отложила ее в сторону. Я была уверена, что Дмитрий меня поймет, потому что этот крепкий, статный и действительно уже немолодой человек на себе познал, что такое настоящая любовь. А завтра утром я пойду к Роману и все ему расскажу. Между нами никогда не было недомолвок, и теперь не должно их быть…


Уже давно не нахожу себе места от ощущения того, что какое-то дело не сделано. Хожу по дому, по двору, по огороду, заглядываю в каждую щель, но не могу понять, что же я не закончила. Мое время на земле быстро уходит – я это чувствую. Роюсь в памяти, перебирая, будто листая страницы какой-то книги, разные события, но кроме этого слова – «упыри», ничего не держится в голове. Это слово, укоротившее жизнь Романа, сидит в моем сознании, как заноза. От него дико болит голова. Я снова бесцельно слоняюсь из комнаты в комнату. Кажется, все сделано.

Нет! Я знаю, что мне нужно! Я не могу покинуть этот мир, не сделав еще одно важное дело. Я напишу книгу о нашей жизни и любви, и начну с того, что чувствовали и переживали мы – те, кого сегодня называют детьми войны. Я издам ее, истратив все наши сбережения и твою пенсию, Роман, которую я получила уже без тебя. Ее первая часть будет называться «Воспоминания детства», потому что без этого невозможно понять – какие мы, дети войны (уж лучше бы нас называли ее жертвами). Второй частью станет мой дневник, а потом я расскажу о жизни после дневника. И рассказ этот будет не только о моей любви. На примере собственной жизни я покажу историю целого поколения. Подарю по экземпляру детям и внукам, один отошлю Дмитрию, раздам бывшим ученикам, которые иногда наведываются ко мне. Не забуду о соседях и просто добрых людях. А еще один экземпляр, я возьму с собой и поеду в город. С ним (обязательно в приемный день, как же иначе?) я войду в кабинет судьи Марины Григорьевны Пирсык, той, что убила моего Романа одним оскорбительным и полным презрения словом «упыри». Я не стану ее ни в чем упрекать, просто посмотрю ей в глаза. Надеюсь, она прочтет мою книгу, хотя бы из любопытства. Но, думаю, не стоит рассчитывать на то, что эта женщина без сердца хотя бы на миг почувствует себя убийцей. Поэтому я скажу ей всего несколько слов:

– Мы – дети войны. Мы не упыри.


home | my bookshelf | | Не упыри |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу