Book: Парадокс параллельных прямых. Книга первая



Парадокс параллельных прямых. Книга первая

Татьяна Вильданова

Парадокс параллельных прямых. Книга первая

Моим друзьям, ставшими ими в трудное для меня время.

Ранняя осень.

Желто-оранжевая роскошь деревьев. Зелено-желтое кружево кустов. Пестрые охапки листьев в подворотнях. Бездонное выцветшее небо, испещренное тонкими черными линиями проводов и жирными восклицательными знаками дымовых труб.

Но налетит ветер, вывернет наружу серебристо-серые изнанки листьев, парусами вздует гардины на окнах, разгладит зеленую речную зыбь, да и утихнет, безнадежно запутавшись в каштановых дебрях Тюильри.

Ослепительным золотом вспыхнут тогда фигуры коней над розовой аркой, пронзительно ярко заголубеют фонтаны.

Но уже через минуту опять налетит откуда-то другой ветер, брат-близнец того, заплутавшего. Взметнет белесые клубы пыли на аллеях. Посеревшее небо прижмется мягким брюхом к крышам и вот, пожалуйста, уже закапал, заморосил дождь. Нудно и мелко, словно хозяйка сквозь сито муку сеет.

Город намокнет, отяжелеет. Того и гляди, не удержится он на раскисших склонах, стечет с них к сердцу своему, к Сите. Лопнут тогда тонкие ниточки мостов, и поплывет он по рябой от дождя Сене всё дальше и дальше, пока не уткнется каменным носом в радугу, расписным мостом перекинутую через реку.

А вслед за радугой блеснет между тучами солнце, рассыплется золотыми бликами по мокрому асфальту, вспыхнет искрами на стертых камнях, опрокинется отражением своим в воду, да в ней и утонет.

Осень…


По пустой улице важно прогуливаются взъерошенные после недавнего дождя голуби.

В нише окна, на широком каменном подоконнике вальяжно развалилась матерая упитанная кошка. Полосатые бока кошки ритмично раздуваются, усы слабо подрагивают. На первый взгляд, кажется, что животное мирно спит. В действительности же хитрюга бдительно следит за стаей. Иногда она не выдерживает и чуть заметно передергивает лапами.

Прохожих почти нет. Так, несколько женщин с сумками, старик. К тумбе у магазина беспечно прислонен чей-то велосипед.

Далеко внизу, на другом конце узкой крутой лестницы, заменившей здесь улицу, угадывается стена солидного городского дома, за которым разворачивается безбрежное море городских крыш. Одинаково коричневое, вспученное наростами башен, портиков, бельведеров и прочей архитектурной жути, оно скатывается с крутого холма и вольно растекается по котловине.

Здесь, на вершине холма, всё по-другому. Невысокие дома. Деревенские островерхие крыши. Темно-коричневые ставни на окнах. С подоконников свешивается густая мрачно-зеленая герань, пронизанная всполохами соцветий. В дальнем конце улицы просвечивает кусок виноградника. Там же неподвижно застыла длинная деревянная лопасть (часть мельничного крыла, венчающая похожий на сарай дом, чуть не по крышу заросший тетрастигмой). На видимой части стены намалевана вывеска, но изгиб улицы рассекает её пополам, так, что отсюда просматривается только объемистый кроличий зад, шустро удирающий из приоткрытой кастрюли.


Рестораны, ресторашки, ресторанчики…

Кажется, что здешние жители просыпаются по утрам только для того, чтобы есть. Сначала позавтракать «У матушки Катрин», затем пополдничать в «Кролике Жиля», по звуковой аллитерации прозванном завсегдатаями «Шустрый кролик». Здесь же можно и остаться, если, конечно, не боишься оглохнуть от галдежа постоянно спорящих между собой художников. Или, если есть на что, можно пойти поужинать, а заодно и полюбоваться длинноногими красавицами в «Мулен-Руж». А если не на что, то вполне устроит что-нибудь попроще. Например, прованская кухня и затянутые в ярко-зеленые трико девочки в «Сеюше», или петух в вине и подкрашенные сажей рогатые чертенята в «Преисподней».

Впрочем, в новеньком, сверкающем стеклом и дешевой позолотой «Сеюше» можно осесть уже с обеда. Когда-то, в былые добрые времена, здесь играл на аккордеоне знаменитый месье Жюно. Но перед самой войной новые хозяева вышвырнули из зала и месье Жюно, и его аккордеон и даже его стул с блестящим следом от инструмента. А вместе с ними и всю остальную мебель. Сам зал безжалостно разломали, а заодно с ним и старую закопченную кухню, и крохотную эстраду, и даже подсобку, после чего на освободившейся территории соорудили что-то сногсшибательно американское, с монументальной барной стойкой и эстрадой, способной вместить полновесный джаз-банд. Правда, с начала оккупации американский джаз пришлось убрать, заменив его вненациональным оркестром и стайкой девушек в желтых юбочках и ядовито-зеленых купальниках. Оркестр начинал играть уже с обеда, а к вечеру появлялись и девочки.

Не пожалели новые хозяева и крыльца, заменив покривевшие от времени ступени изящной крутой лесенкой, позволившей выгадать пятачок площадки перед входом. Площадку обнесли витыми металлическими перилами, а старую дубовую дверь заменили стекляно-металлической четырехлопастной вертушкой.

Старожилам новый позолочено-никелированный «Сеюш» не понравился. Туристам тоже.

Для консервативных французов он оказался чересчур уж американским, слишком чуждым и им, и городу, и аккордеону, который заменило банджо, развлекающее посетителей до прихода оркестра. А для жаждущих французской экзотики американцев «Сеюш» стал чем-то, совсем уж не пойми, чем.


Если бы не война, так, наверное, через пару лет и разломали бы всю эту несуразицу. Вернули бы старые столы. И месье Жюно с его стулом и аккордеоном, возможно, тоже бы вернули. Но…

С оккупацией Парижа в «Сеюш» зачастили боши. То ли их приманивала смесь дешевого американского шика с французским кабаре, то ли почти полное отсутствие в зале местных аборигенов, то ли настоящее эльзасское пиво, специально для них привозимое из Эльзаса. А может быть, легкие на подъем девчонки, после определенного часа легко спархивающие с эстрады…

Как бы то ни было, но с начала войны «Сеюш» стал популярен.

Теперь зачастую уже с обеда по обе стороны крыльца выстраивались черные лакированные автомобили, в которых часами изнывали дисциплинированные немецкие водители. Устав неприступно пялиться в стены, они тоже смотрели на голубей, на кошек, на равнодушных мужчин и чуть менее равнодушных женщин.


Вот и сегодня, несмотря на ранее время, недалеко от крыльца уже припарковался черный легковой автомобиль, водитель которого опустил стекло и меланхолично уткнулся глазами в асфальт.


Откуда-то издалека тихо, так тихо, что невнимательному прохожему могло показаться, что где-то назойливо зудит комар, донесся басистый вой автомобильной сирены. Такой обманчиво безобидный, в общем-то, достаточно привычный компонент городского шума…

Но…

Занятые разговором женщины удивленно замолчали, прислушались и, убедившись, что вой приближается, заторопились к лестнице, заменяющей здесь улицу. Туда же свернул и мужчина, уже по опыту зная, что ходить боши не любят, а машина по ступеням не поскачет.

Некоторое время ещё казалось, что сила звука не меняется, но внезапно вой подскочил до пронзительного визга, вслед за которым на узкую улицу вылетел широкомордый патрульный фургон.

Застигнутые врасплох голуби панически брызнули в разные стороны.

Кошка тоже вскочила, выгнулась и зашипела, приготовившись безжалостно наказать приблудного нахала, посмевшего вторгнуться на её территорию. Но, увидев несущееся на неё чудовище, перепугалась сама, шарахнулась к стене и с истерическими воплями полезла вверх по ставню, изо всех сил цепляясь когтями за поперечные планки деревянного жалюзи.

Фургон пронесся дальше, настолько плотно вписываясь в узкое полотно дороги, что его широкие рифленые шины с хрустом втирались в низкую бровку тротуара. Встречный автомобиль (темно-малиновый пигмей, едва достающий крышей до капота фургона) панически метнулся к стене дома, выскочил на пешеходную дорожку и заюлил, попав в капкан между фургоном и крыльцом, почти перегородившим узкую полоску тротуара.

Фургон пролетел мимо, но крыльцо неумолимо прыгнуло навстречу водителю.

Под днищем автомобиля что-то хрустнуло. Брызнули разбитые стекла фары и подфарника. Словно пытаясь взобраться вверх, «Ситроен» косо взгромоздился на ступени и заглох, буквально прикипев мордой к двери.

Фургон пролетел ещё метров пятьдесят, после чего тоже затормозил, с ювелирной точностью притершись передним бампером к перилам «Сеюша».

Хлопнула металлическая дверь. Затем дружно охнули ступени, и нежно пропела вертушка, пропустившая патруль внутрь ресторана.


На улице опять стало тихо.

Настолько тихо, что кошка, добравшаяся до безопасной ниши верхнего окна, с любопытством высунула оттуда голову. То же сделали и голуби, опустившиеся на карнизы.


Минут через десять двери опять провернулись, выплюнув на крыльцо патрульного, а вслед за ним высокого широкоплечего блондина в сером плаще.

Оказавшись снаружи, мужчина вскинул голову и резким движением запахнул плащ. Патрульный что-то крикнул, на что мужчина только яростно сверкнул глазами и стал застегивать пуговицы. Солдат повторил окрик, после чего второй конвойный, только что выдавленный дверью, жестко ткнул блондина автоматом в спину.

Словно теряя равновесие, мужчина качнулся вперед, раскинул руки, сгреб обоих солдат и зашвырнул их внутрь закрывающейся двери.

Дверь провернулась, заскрипела и встала.

Мужчина легко, словно играючи, перемахнул через перила, приземлился на тротуар и метнулся к узкому провалу лестницы, темневшему в конце длинного многоподъездного дома.

Сзади сухо щелкнул пистолетный выстрел.

Мужчина вскинулся, по инерции прошел ещё несколько шагов, подогнул колени и медленно лег на мокрый асфальт.

Часть первая

Глава 1

1

На белесом, выжаренном солнцем склоне шел бой.

Сражались двое. Один высокий и светловолосый. Судя по лицу и костюму, возможно, француз. Второй, пониже и посмуглее, в черном камзоле с широким гофрированным воротником, больше походил на испанца. Хотя с таким же успехом он мог оказаться провансальцем, ломбардцем или аквитанцем. Впрочем, нет, всё-таки испанцем, если судить по тяжелому четырехгранному эспадрону, которым он отбивался от наседавшего на него француза.

В настоящий момент француз уверенно загонял его на узкий пятачок между грудой камней и обрывом.

На половине дороге испанец вывернулся, отбил очередной выпад и отбросил француза к отвесной скале, ограничивающей площадку справа. Несколькими точными движениями он сначала заставил его прижаться к скале боком, а затем и вовсе развернуться спиной к обрыву.

Понимая, что влип, француз попытался прорваться обратно. Но размер пространства, на котором они сражались, не оставлял ему никакой возможности для маневров.

Некоторое время они топтались на месте, яростно взбивая клинками воздух. Потом испанец дрогнул.

Француз рванулся вперед. Испанец выманил его почти в центр площадки, откуда, орудуя эспадроном, как дубиной, отшвырнул обратно к обрыву.

Почувствовав за спиной пустоту, француз закачался, упал на одно колено и вцепился свободной рукой в траву.

Теперь рванулся вперед испанец, собираясь последним, завершающим ударом смести противника в пропасть.

Француз успел отклониться и выставить перед собой шпагу.

Клинок прошил испанца насквозь. Мужчина согнулся, выронил эспадрон и обеими руками схватился за основание клинка. Ещё не успев сообразить, что произошло, француз машинально потянул оружие на себя. Испанец качнулся следом, разжал руки, соскользнул со шпаги, сделал ещё несколько шагов, споткнулся и исчез за обрывом.

Еще не успев сообразить, что произошло, француз качнулся следом, но задел коленом за камень и плашмя растянулся по площадке.


В лицо пахнуло ветром. А там… внизу… где-то далеко внизу… так бесконечно далеко, что мозг отказывался воспринимать увиденное, были скалы, до нестерпимого блеска отлизанные ветром.


– Арман!


Всё ещё глядя вниз, он медленно оттянул своё тело назад. Потом пополз. А когда пятки уткнулись в стену, то встал на колени и ошалело потряс головой.


– Арман!!


От застрявшей между камней кареты к нему спешила очаровательная женщина, жгучая брюнетка с пышной гривой растрепанных кудрей.


– Анна!


Мужчина вскочил и протянул руки.


– Стоп! Снято!


Мужчина опустил руки.

– Как?

– Нормально.

– Ещё дубль?

– Солнце ушло.

– Хорошо, – сняв шляпу, режиссер промокнул голову носовым платком, – на сегодня хватит.

Взмокший от пота оператор медленно отлип от глазка камеры и бесконечно усталым жестом вытер лицо.

Глядя на него, помощник оператора торопливо сложил полотняный зонт, прикрывающий киноаппарат от солнца, а помощник режиссера также поспешно захлопнул один блокнот и тут же раскрыл другой.

– Завтра снимаем… – уже потеряв интерес к съёмкам, режиссер медленно направился к фургону, на ходу диктуя распоряжения помрежу, – …и гоните отсюда всех…

Начало и конец фразы утонули в пронзительном скрипе лебедки, поднимающей из-за обрыва люльку с испанцем.

Закончив писать, помреж захлопнул блокнот, заложил за ухо огрызок карандаша и метнулся к кучке мужчин, праздно ожидающих окончания съемок.


– Всё! Съемки окончены!..


Рабочие торопливо побросали папиросы. Оператор кивнул и опять уткнулся в камеру.


– Быстрее!


Теперь заметались все. Кто тащил застрявшую между камней карету, кто широкую деревянную платформу, укрепленную под обрывом. Несколько человек сматывали провода. Ещё двое катили бобину с толстым полосатым кабелем.

Рабочие с грохотом обрушили платформу на камни и тут же накинулись на лебедку.

Замелькали костюмерши. Одна забрала у француза шпагу, другая – шляпу. Откуда-то опять вывернулся помреж.


– Быстрее! Грузите аппаратуру в третий фургон. Доре!


Не останавливаясь, помреж крепко хлопнул ладонью по спине француза.


– Ты свободен. Сдашь своё барахло и можешь убираться. Деньги получишь в конторе. Оставь свой адрес на случай пересъёмки… Какого черта!


Размахивая на бегу руками, мужчина ринулся вниз по склону, туда, где несколько человек пытались закатить карету в грузовой фургон.


Неподалеку, в высушенной беспощадным летним солнцем долине приткнулись кургузые жилые фургончики, внутри и вокруг которых разместился временный актерский лагерь. Около восьмисот квадратных метров пыльной травы, ставших на какой-то срок единственным прибежищем всего состава съемочной группы.


Несколько составленных буквой «П» фургонов образовали тесный, открытый в сторону долины, дворик, на котором разместились крохотные, чисто символические закутки раздевалок.

В фургонах слева приютились женщины. В правом и центральном мужчины. Все, кроме режиссера, для которого установили отдельную полотняную палатку с личной койкой, столиком и шезлонгом.

Всё свободное от раздевалок пространство двора заняли столы. Самые разнообразные столы, начиная с аккуратных гримерных и заканчивая грубо сколоченными козлами, доверху заваленными одеждой. Между ними стояли широкие квадратные ящики из-под аппаратуры, полностью заставленные посудой.

Центр площадки заняла деревянная бадья с водой.

С внешней стороны каре, под огромным полосатым тентом сгрудились такие же полосатые шезлонги.

Траву вокруг фургонов давно уже вытоптали, а образовавшиеся белёсые проплешины залили водой и утрамбовали до зеркального блеска.


Днем здесь постоянно сновали люди. У столиков гримерши колдовали над актерами, под тентами на бесполезных шезлонгах костюмеры проветривали одежду. С теневой стороны каре рабочие готовили аппаратуру, а повариха – еду, время от времени громко проклиная и солнце, и жару, и нахальных мужчин, норовящих ущипнуть её за локоть именно в тот момент, когда в её руке оказывался половник.

Здесь всё подчинялось съемкам. Поэтому обедали поздно вечером, когда долина расчерчивалась причудливыми линиями теней. А завтракали на рассвете. (Если вообще завтракали, так как в такой жаре все без исключения долго засиживались вечерами, после чего настолько отчаянно хотели спать по утрам, что ради нескольких лишних минут сна готовы были послать к черту не только завтрак, но и всё остальное.) Днем же перебивались теплой минералкой, которую осторожно тянули накрашенными губами через трубочку, и бутербродами. (Бутерброды тоже употребляли крайне неохотно, всеми правдами и неправдами дотягивая до жары, когда, даже при патологическом голоде, есть уже абсолютно не хотелось. И дело здесь не в диете, а в элементарном профессионализме. Актер должен сохранить наложенный на него грим до конца съемок, а съесть в жару бутерброд и при этом не испортить тщательно прорисованный гримером рот практически невозможно. Оставалась минералка.)

Сейчас часть труппы уезжала, поэтому лагерь гудел, как потревоженный улей. Те, кто не участвовал в погрузке съемочной аппаратуры, с лихорадочной скоростью собирали со столов вещи. Освободившиеся столы тут же безжалостно разламывали, сразу же раскладывая на отдельные штабеля крестовин и столешниц. С громким щелчком сплющивали шезлонги. Один в другой составляли стулья. Один из фургонов (тот, в котором во время съемок жил технический персонал) бесстыдно распахнули, из уютного домика снова превратив его в грузовой прицеп.



Всем вдруг нестерпимо захотелось как можно скорее убраться отсюда, от этой жары, от работы, от постоянной пыли, солнца, цикад и комаров. Перед глазами уже замаячили окна гостиницы. Любой нормальной гостиницы, где будут отдельные комнаты, умывальники и ванные, до краев наполненные водой.

Те, кто оставались, с нескрываемой завистью поглядывали на уезжающих. А уезжающие в немом исступлении лихорадочно паковали вещи. Если они успеют до темноты, то уже сегодня доберутся до города. Даже не города, а захолустной деревни, где отработавшие свои роли актеры смогут пересесть на местный автобус, а фургон со вторым оператором поедет дальше, до следующей деревни, вокруг которой режиссером были запланированы пейзажные съемки.


Шумный бестолковый и довольно удачный съемочный день постепенно скатывался к теплому ленивому вечеру.

На съемочной площадке ещё продолжались сборы. Отсюда было слышно, как там что-то тащили, кричали, ругались, посылали кого-то за запасными канатами… обещали спустить шкуру, если не успеют вовремя закончить…

Но уже наплывала благословенная вечерняя лень, незаметно приглушая все дневные звуки и давая долгожданную передышку перед оглушительным концертом ночных цикад.

Съемочный день закончен. Всё. Баста!


У актерского фургона Доре скинул камзол. Затем отцепил хвост парика и выпростал руки из рукавов сорочки. Теперь оставалось только протащить через широкий кружевной ворот загримированную голову.

– Черт… ну, хоть бы раз…

Как обычно, бдительно следя за тем, чтобы не смазать на рубашку грим, он забыл про прическу и опять зацепился кружевом за шпильку.

– Хоть бы раз… – наощупь выдергивая из волос шпильку, привычно пробурчал Доре.

– Помочь?

– Не надо. Уже.

Избавившись от рубашки, мужчина бросил на столик шпильку и всласть потянулся.

– Осторожней, кретин!

– Ладно…

Он убрал руки и с удовольствием расправил плечи, казавшиеся ещё более широкими на фоне узких бедер и длинных ног, идеальную форму которых не могли скрыть даже короткие штанишки, пузырями вздутые над высокими ботфортами.

– Ну и жара!

– Давай, поторапливайся.

– Отстань.

Он вытряхнул из волос остальные шпильки, отколол бант и запустил пальцы в шевелюру, безуспешно пытаясь расслоить спаянные лаком пряди.

– Это не лак, а цемент…

– Не стони! В парике ещё хуже.

Склонившийся у стола испанец стянул со стриженой головы черный кудлатый парик и небрежно нахлобучил его на стоящего на столе болвана. Затем оценивающе прищурился, слегка взбил пальцами локоны и смачно щелкнул болвана по лбу.

– Молодец, малыш!.. А вы, месье, подвиньтесь! – оттирая Доре от зеркала, весело заявил он.

Доре переместился к баку, зачерпнул кружкой воду, нагнулся и опрокинул кружку себе на затылок. Струя воды скользнула по прическе, двумя ручейками скатилась с волос на шею, с шеи по щекам на нос…

– Черт!

Жан замотал головой и громко чихнул.

– Будь здоров! – стирая с лица грим, нахально усмехнулся испанец.

– Буду!.. Если не облысею от этой дряни.

Второй раз актер сначала попытался приподнять волосы, а уж затем вылить под них воду. Жидкость просочилась сквозь щели между прядями и опять стекла в таз.


– Дрянь, ничего его не берет!

– Ты просто патологически ленив. Или глуп, что почти одно и то же, – швыряя на столик тряпку с гримом, спокойно резюмировал испанец, – вот уже почти три месяца, как ты ежевечерне повторяешь одно и то же. Держи!

Он подцепил со столика флакон шампуня и, не оборачиваясь, метнул его Доре в руки.

– Спасибо. Иначе эту немецкую заразу ничем не отмоешь.

– Насчет заразы поосторожней, – проходя мимо, негромко бросила брюнетка, бывшая прекрасная дама, за прошедшее с момента окончания съемок время уже успевшая переодеться в малиновое кимоно.

– А разве тут кто-то что-то сказал? – невинно округлил глаза испанец, – прекрасный лак… наипрекраснейший! Ничего его не берет, кроме наипрекраснейшего немецкого шампуня, после которого вся голова чешется, – закончив говорить, он нежно улыбнулся брюнетке и ткнул Доре кружкой, – ведь так?

– Угу, – облепленный хлопьями пены, нечленораздельно промычал мужчина, – лей, давай!


Из двери фургона высунулась костюмерша.

– Быстрее сдавайте костюмы.


– Пардон, мон шер, – испанец всунул кружку Жану в руку, – но это меня.

– Ты что?! – попытался выпрямиться Доре, – не можешь?…

– Нет! Никогда и ни за что! – пылко воскликнул испанец, – если женщина ждет… Сам лей!

– Черт! Мерзавец!..

Не разлепляя глаз, Жан бестолково ткнул кружкой мимо бадьи.

– Давай, – женщина забрала у него кружку, – нагнись пониже.

– Спасибо.


Испанец подхватил с лавки одежду и скрылся за полосатым полотнищем, закрывающим вход в раздевалку.


– Ты когда домой собираешься?

Закончив мыться, Доре вслепую нащупал полотенце.

– Завтра, ночным.

Женщина повесила кружку на место, присела к столу и кокетливо подправила короткие, черные как смоль волосы.

– А билет уже взял?

– Нет, конечно. Разве с нашим можно что-нибудь знать заранее…

– А если билетов не будет?

– Будет… уж один-то всегда найдется. Я не гордый, могу и третьим классом. В крайнем случае, поеду с пересадкой.

Промокая полотенцем волосы, мужчина краем глаза наблюдал за вышедшим из кабины испанцем. Теперь вместо рейтуз и бархатных штанишек на нем красовались серые чесучовые брюки, а на ногах – такие же серые, в тон брюкам, летние ботинки на толстой желтой подошве.

– Тебе слить?

– Давай.

Дождавшись, когда испанец нагнется, Доре поднял бадью и молча опрокинул её содержимое ему на спину.

Испанец придушенно взвыл, нырнул головой вниз и уперся руками в днище таза.

– Вы что?!.. – накрытая веером брызг, неожиданно тонким визгливым фальцетом заорала брюнетка, – ненормальные! Халат намочили! Нет, вы только посмотрите! – она возмущенно взмахнула в воздухе намокшими салфетками, – кретины!

Доре аккуратно поставил опустошенную бадью на землю.

– Ты, … … …! – вмятый в таз испанец попытался выпрямиться, но хлынувшая за пояс вода согнула его обратно, – … …!

– Да ладно тебе.

Жан широким жестом накрыл спину испанца полотенцем.

– Идиоты! – брюнетка раздраженно стряхнула с халата воду, бросила на землю испорченные салфетки и опять присела к гримерному столику, – и шутки у вас идиотские.

– Согласен, – перегнувшись через её плечо, Доре попытался выудить расческу, кончик которой высовывался из-под коробки с гримом.

– Ты что в Париже делать будешь? – забыв о своем раздражении, низким грудным контральто (тем самым, который так безотказно действовал на всю мужскую часть зрительного зала) поинтересовалась брюнетка.

– Не знаю… – занятый тем, чтобы исхитриться подцепить расческу ногтем, хрипловато протянул Доре, – у меня контракт с киностудией ещё на один фильм…

– О-о-о… – завороженная голосом, брюнетка слегка отклонилась назад и на мгновение прижалась к его груди затылком, – и когда же этот фильм будет?

– А черт его знает. Пока глухо… – Жан вытащил расческу и выпрямился, – ничего… в крайнем случае, вернусь в свой балаган на старую роль.

– Если она ещё не занята, – старательно скрывая своё разочарование, мило улыбнулась брюнетка.

– А кому она нужна? – расчесывая перед зеркалом влажные волосы, невесело усмехнулся Доре, – хорошо, сейчас хоть прилично заплатят. В любом случае, на пару месяцев мне хватит. А там, может быть, опять съемки начнутся.

– Едва ли. Дюпон говорит, что в ближайшие полгода здесь ничего нового не будет.

– Тогда, труба…. – подвел итог Доре, – хорошо, что от полиции я прикрыт.

– Да… – женщина слегка поддалась вперед и впилась глазами в зеркало, в котором отразилась запрокинутая голова актера.

На солнце волосы быстро высыхали, приобретая тот странный светящийся светло-каштановый оттенок, обладатель которого уже не блондин, но ещё и не шатен.

– У Валера намечается что-то новенькое…


Проходя мимо столика, испанец картинно метнул полотенце на вешалку. Мокрая тяжелая ткань неуклюже обмоталась вокруг перекладины, отчего вешалка опасно закачалась и накренилась, грозя обрушиться на хлипкий столик.


– Тише ты! – испуганно рванулась в сторону брюнетка.


Вешалка ещё раз обиженно скрипнула, качнулась и медленно, словно бы нехотя, восстановила своё равновесие.


– Вы что? – возвращаясь к столу, женщина невольным жестом слегка распахнула воротник халата, – сдурели сегодня?

– Хорошая работа! – игнорируя раздражение брюнетки, то ли себя, то ли вешалку похвалил испанец, – так как на счет Валера?

– А ну его к чертям, гомика, – собирая костюм, раздраженно скривил губы Доре.

– Да уж, – весело заржал испанец, – тебя он вряд ли пропустит.

– У Дюпона… – привлекая к себе внимание, брюнетка гибким змеиным движением протянула руку и взяла со столика коробочку пудры, – намечается один сценарий…

– Какой?

Жан бросил костюм и заинтересованно уставился в зеркало.

– Так… – делая вид, что она полностью поглощена собой, равнодушно протянула брюнетка, – кажется, что-то вроде этого. Дюпон сказал, что там есть выигрышная роль для меня. На главного героя он хотел пригласить Омона…

– Но я же лучше! – Жан наклонился ещё ниже, так низко, что почти коснулся щекой её волос, – Омон старше, капризней, да и съемки у него расписаны по минутам. Кроме того, учти, – тщательно смодулированным бархатным баритоном промурлыкал Доре, – он наверняка попытается перетянуть одеяло на себя, а я… – он пригнулся ещё, так, чтобы зеркало смогло отразить их обоих, – на моем фоне ты будешь просто неотразима!

– Возможно… – брюнетка слегка приподняла голову и томно прищурилась, – Дюпон ещё не решил…

Пользуясь моментом, она осторожно провела волосами по его шее и легко прижалась затылком к горлу.

– А мой контракт? – Жан положил ладони ей на плечи.

Брюнетка выразительно пожала плечами и слегка изогнула в улыбке подрагивающие губы.

– Марго, – опустив голос ещё на октаву ниже и почти касаясь губами её уха, интимно прошептал Доре, – ты просто прелесть, – после чего скользнул глазами по зеркалу и легко коснулся её щеки губами.

– А ну тебя, – вроде бы отмахиваясь, но в действительности, прижимаясь к нему ещё больше, хрипловато засмеялась Марго, – если ты, действительно, хочешь, – тщательно выделяя второй смысл фразы, она, почти не скрываясь, прильнула к нему телом, – я могу замолвить словечко.

– Отлично!.. – опуская голос ещё ниже, нежно пробормотал Доре, – я тебя обожаю…

Всё ещё продолжая косить глазами на своё отражение в зеркале, актер нежно, как по струнам, прошелся пальцами по её предплечьям и, мягко сжав ей локти, потянул женщину на себя. Марго поспешно, даже более поспешно, чем требовалось, откинулась назад и чуть приоткрыла тщательно прорисованные губы, обнажая мелкие, ослепительно белые зубы.


– Везет же некоторым светловолосым красавчикам, – словно не замечая двусмысленности происходящего, испанец бесцеремонно влез в мизансцену и тоже заглянул в зеркало, – Марго, лапушка, а как у твоего Дюпона с черноволосыми злодеями? Со мной ему даже контракт выкупать не придется.


Жан спокойно убрал руки и выпрямился.


– Тебя и без контракта никто не возьмет, – разъяренная Марго зло сверкнула на испанца подведенными глазами, – таких, как ты, на любой киностудии как собак.

– Не скажи! – словно не замечая её раздражения, жизнерадостно оскалился испанец, – я уникален! Я красив, молод, талантлив. Я – гений! Или что-то около этого. Я виртуозно дерусь на шпагах и великолепно падаю с обрыва. Помяни моё слово, детка, сегодняшняя сцена войдет в историю кинематографа! Вы все прославитесь благодаря моему бесстрашию!

Понимаешь теперь, что твоему Дюпону я просто необходим? Тем более, что я обожаю сниматься в его фильмах!

– Трепло, – негромко фыркнул Доре.

– Отвянь!.. Ну, так как? – теперь уже испанец интимно склонился к плечу Марго, – учти, королева Марго, я считаю, что на экране ты просто неотразима. Хотя в жизни ты ещё лучше.

Несколько секунд они, молча, изучали друг друга в зеркале.

– Ладно. Черт с тобой, – Марго нервно сморгнула и бросила на столик пудру, – только съемки начнутся не раньше декабря.

– Ничего. До декабря мы как-нибудь продержимся.

Собрав свои вещи, Доре направился к раздевалке.

– Не сомневаюсь…


Женщина отвернулась от испанца и, почти не скрываясь, проводила спину актера долгим голодным взглядом.


– Не советую.

– Что?!..

– Просто не советую, – неожиданно спокойно заговорил испанец, – с ним эти номера не проходят.

– Он что, гомик?

Мужчина придушено фыркнул.

– Не больше меня.

– Тогда почему?

Испанец выразительно пожал плечами.

– Только не говори мне, что он не может.

– Ну что ты, моя прелесть, конечно может. И лучше всего со шлюхами. Да и с теми ведет себя почти по-приятельски. Увы, малыш, но зажигает он только на сцене.

– Ну, это поправимо.

Испанец склонился ниже, нежно улыбнулся отражению.

– Марго, брось. Поверь старому другу, что здесь рыбы нет. Хоть он и красив, как греческий бог, но пыла у него больше, чем на две недели, еще, ни для кого не хватало. Да и с воображением тоже слабовато. В Париже он всех приглашает в один и тот же ресторанчик на Монмартре, потом провожает домой и…

– Слушай, ты! – окончательно выведенная из себя, бешено прошипела Марго.

– Ладно, не злись, моё дело предупредить. Хотя… – испанец склонился ещё ниже, почти щека к щеке, – ты настолько неотразима, что я, возможно, не испугался бы твоего Дюпона…

– Дурак! – Марго резко встала, – отцепись же ты, наконец, и дай мне переодеться!

– Браво, о, несравненная! – проваливаясь ниже, испанец чуть ли не распластался перед ней в глубоком поклоне, – ты неповторима! Не иметь мне больше ни одного контракта, если вру!

Марго одним махом смела с лавки ком вещей и скрылась в ближайшей раздевалке.


– Везет же дуракам! – выпрямляясь, сообщил зеркалу испанец, – только хотел бы я знать, а кто же здесь дурак, а?

2

За окнами вагона проносилась ночь. В сгустившемся сумраке мелькали черные бесформенные массы деревьев, матово поблескивала трава. Поезд прогрохотал по мосту, и внизу промелькнула серебристая лента реки.

Кондуктор проверил билеты, патруль – документы. Пассажиры угомонили взбудораженных посадкой детей, распихали багаж, поужинали и теперь спали, кое-как разместившись на жестких вагонных полках.

В сонной, душной темноте вагона медленно, как зеркальные карпы в королевских прудах, шевелились сны.


Жан тоже спал, неудобно свернувшись на слишком узкой и короткой для него полке. Во сне ему снилось, что он не спит. Там, во сне, он сидел на своем месте в углу вагона и смотрел в окно, почему-то не закрытое светомаскировочной шторой.

За окном медленно разворачивались длинные ленты сизо-фиолетового тумана, от одного взгляда на которые ему отчего-то становилось тревожно и сладко. Ленты плели сложные замысловатые узоры, превращаясь то в струйки сигаретного дыма, то в ручейки, наполненные искрящимся в темноте шампанским. Постепенно ручейки слились в сплошную мерцающую реку, сквозь которую проступила никелированная барная стойка, из-за которой вдруг высунулся помреж и нацелился на Доре огрызком карандаша.


«Шпагу сдал?»

«Да сдал я, сдал!»


Твердо зная, что помреж здесь лишний, что его появление только запутывает, отвлекает от самого главного, отчего-то такого, что долгие годы занозой сидело в его мозгу, Доре раздраженно завертелся на полке и попытался мысленно вымести помрежа из кадра. И, как это ни странно, помреж действительно вымелся. Но в отместку захватил с собой стойку, которая была здесь абсолютно необходимо. Настолько необходима, что, потеряв её, Доре чуть не застонал от разочарования.


«Браво!»


В этом сне он помнил, что полка напротив занята отдышливым суетливым стариком, обвязавшим себе перед сном голову бледно-голубым хлопчатобумажным платком. Но теперь вместо старика на полке уютно расположилась Марго.


«Съёмки только зимой, а зачем нам ждать до зимы? – Марго наклонилась вперед, оперлась руками о его полку и улыбнулась медленной соблазнительной улыбкой, – зачем?…» Она опустилась ещё ниже, почти легла ему на грудь, протянула руку и почему-то стала дергать его за волосы.

«Отвяжись,» – раздраженно брыкнул полку Доре.

«Дурак,» – фыркнула ему в лицо Марго, после чего откинулась назад и замолчала, не сводя с него мерцающих в темноте глаз.

«Почему ты молчишь?» – почему-то забеспокоился Доре.

Сквозь широкое венецианское окно в купе медленно втекала серебристая клубящаяся ночь, пропитанная удушливо-сладкой смесью ароматов бензина, раскаленного асфальта и цветущей сирени.

Марго продолжала молчать и смотрела на него так… так…



«Откуда у Марго такие глаза?» – опрокидываясь в неправдоподобно огромные, ярко-голубые омуты, изумленно подумал Доре, – откуда? И лицо! Откуда у неё такое лицо?!»

Ещё мгновение назад до отвращения четкое, теперь лицо женщины дрожало, растворяясь в зыбкой полутьме веранды. И не Марго уже сидела напротив, а та, то ли увиденная, то ли приснившаяся, не имеющая ни прошлого, ни будущего, то ли реальная женщина, то ли его ночная грёза.

Жан попытался встать… спросить… удержать…


«Спи».


И Доре, наконец, заснул.

3

На рассвете экспресс «Марсель-Париж» вполз под крышу Лионского вокзала.

Битком набитый вагон возбужденно загомонил, готовясь выплеснуться на шоколадный асфальт перрона. Более организованные, увешанные баулами и свертками пассажиры уже добрых минут двадцать нетерпеливо переминались в тамбуре, остальные всё ещё судорожно собирались, с нарастающей паникой оглядываясь на проползавшие за окнами семафоры.


Жана притиснули почти к самой спине раздраженного кондуктора.


В последний раз лязгнули колеса, кондуктор откинул подножку и спустился на нижнюю ступеньку.

Поезд засипел и остановился. Кондуктор спустился на перрон.

Жан спрыгнул следом. С удовольствием втянул в себя влажный рассветный туман, чувствуя, как вместе с воздухом в легкие вливается легкое приятное возбуждение.


После раскаленного юга здесь казалось сыро и холодно. В трещинах асфальта скопилась дождевая вода, на металлических полозьях ограничителей налипли намокшие, побуревшие от влаги листья.

Мокро, холодно…


«Дома!.. Наконец-то я дома!..» – выходя на привокзальную площадь, с привычной радостью подумал Доре.


Старенький тряский автобус довез почти до самого дома.


В булочной напротив он прихватил пакет с горячими рогаликами и, перебежав через улицу, нырнул в своё парадное.


– Доброе утро, мадам Жосс!


Консьержка растерянно уставилась на вошедшего. Жан махнул ей пакетом и, весело перепрыгивая через ступеньки, помчался верх.


– Месье Доре, месье Доре! Остановитесь! – тучная консьержка неожиданно проворно выскочила из-за конторки, – месье Доре!

– В чем дело, мадам Жосс? – Доре приостановил бег и перевесился через перила.

Консьержка, казавшаяся отсюда синим матросским беретом, небрежно брошенным на пол подъезда, запрокинула к нему круглую пуговицу лица.

– Месье Доре, будьте добры, спуститесь.


Доре мельком глянул на дверь своей квартиры, пожал плечами и сбежал вниз.


– Ну, что случилось, мадам?

Консьержка смущенно затопталась на месте.

– Зайдите ко мне, месье.

Оставив на конторке пакет с рогаликами, Доре галантно распахнул дверь.

– Только после вас, мадам!

Консьержка поспешно протиснулась в свою каморку и торопливо взгромоздилась на высокий конторский стул.

– Садитесь, мосье Доре.

Доре нетерпеливо присел на краешек старого продавленного кресла.

– Вас ведь долго не было в Париже? – женщина говорила быстро, словно торопясь заполнить словами томившую её паузу, – как прошли съёмки?

– Спасибо, отлично… Да что случилось, мадам?

– Видите ли… – замялась консьержка, – вас так долго не было… – не зная, куда девать глаза, она смущенно уткнулась взглядом в верхнюю пуговицу его рубашки, – хозяин полагал, что вы… что вам… – женщина собралась с духом и выпалила, – вашу квартиру реквизировали.

– Как? – задохнулся Доре. Несколько секунд он ощущал физическую нехватку кислорода, словно его стиснутые волнением легкие раз и навсегда разучились втягивать в себя воздух.

– Комендатура реквизировала вашу квартиру, – сказав главное, консьержка заметно успокоилась, – они регулярно требуют списки всех незанятых квартир, и хозяин вынужден был… Вы же понимаете?

Поглощенный необходимостью заставить свои легкие дышать, Жан только автоматически кивнул головой.

– Все ваши бумаги и э-э-э… – консьержка опустила глаза и густо покраснела, – интимные предметы я собрала, они в вашем большом черном чемодане у меня дома, поэтому если вы…


«Комендатура… реквизирована… вещи… Дьявол!» – наконец протолкнув в себя вдох, а вместе с ним и смысл услышанного, взъярился Доре.


– Какого черта потребовалось комендатуре в моей квартире!?

– Они временно поселили туда нового жильца.

– Кого!?

Женщина испуганно заморгала редкими бесцветными ресницами, покраснела ещё гуще (хотя, казалось бы, больше некуда!), прижала руки к груди и обречено подняла на него глаза.

– Возможно, месье Доре, это ненадолго. И, поскольку вы приехали, комендант…

– Кто!!?

Женщина вильнула взглядом в сторону и замерла, испуганно притиснув к груди руки с судорожно стиснутыми ладонями.

Жан непроизвольно обернулся.


По лестнице спускались ноги в широких военных галифе, заправленных в высокие армейские сапоги. Вслед за ногами появилось туловище, втиснутое в серый мундир. Затем лицо с тяжелым бесформенным подбородком, увенчанное огромной фуражкой с высоко заломленной тульей.


Сорвавшись со стула, консьержка метнулась к конторке, но немец, не останавливаясь, прошел к выходу.


Уже начиная понимать, Доре проводил его мрачным внимательным взглядом, а когда офицер вышел, выглянул в окно, проследив, как тот сел на переднее сиденье поджидавшей его машины.

– Он?

Консьержка виновато кивнула.

– А мои вещи? Мебель? Обстановка? Консьержка молча развела руками.

Доре медленно встал, расправил складки плаща, поднял чемодан.

– До свидания, мадам Жосс. Спасибо. За бумагами я зайду позже. До свидания.

И вышел, забыв пакет с рогаликами на конторке.

4

– Извините, месье Доре, но денег нет, – щуплая белесая кассирша по-мышиному высунулась из окошка кассы, – до конца съёмок директор запретил проводить любые выплаты, а для верности забрал всю наличность в свой сейф. Я очень сожалею, месье Доре. Попробуйте обратиться лично к нему, – кассирша сочувственно уставилась на актера.

Доре машинально забрал у неё свои бумаги, тщательно сложил их и попытался засунуть во внутренний карман пиджака, не замечая, что загнутый уголок расписки каждый раз цепляется за край плаща.

Кассирша перестала дышать, боясь спугнуть мгновения, о которых она потом с таким удовольствием расскажет в бухгалтерии: «Такой мужчина! Стоит передо мной, бледный весь. «Что мне делать, Жюстина, помогите?» Совсем растерялся, бедняжка, руки дрожат, и смотрит на меня такими глазами!..» – кассирша не удержалась и возбужденно вдохнула.

Доре вскинул на неё глаза, заметил откровенный женский взгляд и раздраженно отвернулся. Сконфуженная кассирша виновато забилась в глубину кабинки, откуда и пискнула охрипшим от переживаний дискантом:

– Директор, месье Доре.

Но Доре уже сам бросился догонять тщедушную фигуру директора, мелькнувшую в конце коридора.

«Боже мой!» – рванувшись следом, чуть не вывалилась из окна кассирша. Мужчина в три шага проскочил бесконечный коридор и скрылся за поворотом.


Женщина напряженно прислушалась, но смогла уловить только мягкий хлопок обитой кожей двери директорского кабинета. Через несколько сеунд дверь почти бесшумно охнула и хлопнула повторно.

«Дорогой мой, не отчаивайтесь, я постараюсь что-нибудь для вас сделать… – представив себе, как она, утешая, по-матерински нежно гладит его по волосам, кассирша закусила губу и нервозно закрутилась на стуле, – какой мужчина!»

5

– В общем, Жаклин, я влип, – распахнув плащ, Жан понуро взгромоздился на высокий вращающийся табурет перед стойкой. Пышногрудая броская Жаклин поставила перед ним чистый стакан, – квартиры нет, денег нет, работы нет… и с директором разругался.

– Зря.

– Сам знаю.

– Что пить будешь?

– Наверное, стрихнин.

Жаклин достала из-под прилавка початую бутылку вина.

– А твоя роль в театре?

– Роль-то осталась… – безрадостно протянул Доре, – театр закрыли.

Жаклин щедро плеснула в стакан.

– Ладно, Жан. Как-нибудь обойдется.

Мужчина взял стакан, принюхался и удивленно поднял брови.

– Тебя отсюда не выгонят? Мне за коньяк платить нечем.

Жаклин жуликовато улыбнулась:

– Тут вчера одна компания гуляла. Боши отмечали день рождения командира… Под конец доотмечались до того, что хоть весь стол из-под носа уноси… Так что, пей.

– Вот за что я тебя люблю, – Жан залпом опрокинул в себя стакан.

– На, – Жаклин выдернула из-под прилавка тарелку с закуской и подсунула ему под локоть, – из тех же запасов. Ешь, голодный, небось.

– Ещё бы! – Жан сгреб с тарелки пару пластов ветчины, скрутил в трубку и отправил себе в рот, – с утра ношусь нежрамши. Как тут? – проглотил и скрутил следующие куски, – я, можно считать, почти год в городе не был. Из Бретани приехал, три ночи дома переночевал и опять на натуру. Потом на озвучку приезжал, но тогда мы из павильона почти не вылезали, а потом сразу в Прованс.

– Плохо сейчас в Париже, – Жаклин тяжело вздохнула и машинально поправила наколку на пышно взбитых волосах, – и с работой плохо и с продуктами. По продуктовым талонам черт знает, чем отоваривают, а на черном рынке цены сумасшедшие. Да и немцы цепляются. Особенно к мужчинам.

– Здесь у меня порядок, – Доре отпил глоток и заел коньяк сыром, – у меня же контракт с киностудией ещё на один фильм.

– Тогда тебе проще. А вообще, что дальше делать будешь?

– Не знаю, фильмом пока и не пахнет, – Доре удовлетворенно оторвался от тарелки, – уф! Теперь жить можно. Кстати, у тебя можно остановиться на пару дней?

Жаклин пожала плечами.

– Конечно, можно. У тебя на сегодня ещё дела есть?

– Вроде бы нет.

– Тогда дождись меня, и вместе пойдем. Одного тебя консьержка не пустит. Давай чемодан.

– Я тебя не скомпрометирую? – нагибаясь за чемоданом, больше для проформы, осведомился Доре.

Жаклин весело фыркнула.

– Наоборот, поддержишь репутацию.

– Вообще-то я собирался остановиться у Ксавье, – пояснил Жан, протискивая под стойку свой чемодан, – но его опять где-то носит, а консьержка вместо вразумительного ответа уставилась на меня, как на привидение… Эй!.. – заметив, как судорожно сжались пальцы Жаклин, мужчина удивленно поднял на неё глаза, – что-то не так? Я думал, что вы… ладно, извини, я не хотел…

Жаклин отвела глаза и молча скрутила полотенце.

– Опять, что ли? – Доре затолкал под стойку чемодан и отряхнул ладони, – говорю тебе, не переживай! Погуляет и вернется…

– Ты… – глаза Жаклин потемнели, – ты разве не знаешь?

– Черт возьми, а что я должен знать? – уже начиная понимать, что дело не в банальной ссоре, а в чем-то более серьезном, возможно… – вы что, совсем разошлись?

– Его взяли осенью сорок первого…

– Как?… Куда?… – в первую минуту Жан даже не понял, о чем она говорит, – постой… но… он же не еврей! Его мать была еврейкой, но…

Жаклин ещё сильнее скрутила полотенце. Так сильно, что побелевшие пальцы почти слились с тканью.


«Как кровь,» – глядя на темно-малиновые пятна маникюра, он почему-то вспомнил кадр из фильма, в котором на закапанном красной краской снегу лежал мертвый кролик.


– Я слышал… меня тогда в городе не было… на киностудии тогда тоже многих забрали, даже некому было монтировать куски… – понимая, что несет невозможный, недопустимый бред, он опустил глаза и тупо уставился на тарелку, – но, я не думал, что и его… тогда высылали только евреев… я думал, что…

Жаклин отвернулась, зачем-то переставила стаканы на витрине.

– Он что-нибудь тебе писал?

Жаклин отрицательно покачала головой.

– Я…черт… – Жан опустил голову и сжал руки.

Сзади, пропуская очередного посетителя, скрипнула вертящаяся дверь ресторана.

– Извини, – мазнув взглядом по вошедшему, Жаклин быстро подобралась и вытерла стойку тряпкой, – мне работать надо… Так как? Ты подождешь?

– Да.


«Если его забрали ещё тогда, то – всё, – он слишком хорошо знал, что случилось с людьми, которых немцы вывезли из Парижа в сорок первом, – квартира… Черт! Плевать на квартиру!.. Бедняга Жаклин»…


– Тебе лучше пересесть…


Только сейчас осознав, что девушка уже дважды повторила свою просьбу, Жан торопливо забрал со стойки посуду и направился к столику в дальнем углу зала.

Глава 2

1

Когда солдаты вытолкали его на крыльцо, Жан на мгновение ослеп от ударившего в лицо солнечного света. Азарт, или что называется, актерский кураж жаркой волной окатил тело, смывая последние остатки осторожности. Простым до элементарности приемом он отшвырнул своих конвоиров назад, точно зная, что, попав в тесный сегмент между крыльями, они на несколько минут намертво заклинят дверь. Затем перескочил через перила и бросился вниз по улице.

Ему требовалось не больше тридцати (максимум, сорока!) секунд, чтобы успеть проскочить глухой трехподъездный дом и свернуть на пешеходную лестницу. А уж там!..


«Черта с два вы меня возьмете!»


Заветный переулок метнулся навстречу, а с ним и хрупкая фигурка с маленьким, почти игрушечным пистолетом.

Негромкий хлопок выстрела почти слился со звоном разбитого стекла.


– Быстрее!


Жан шарахнулся в сторону, вжался в чью-то дверь, в безумной надежде рванул её на себя.

Закрыто!

Женщина, так напугавшая его, почти на полкорпуса высунулась из-за стены, несколько раз выстрелила и скрылась обратно, на доли секунды опередив хлестнувшую по ней автоматную очередь.

Пули прошили пустое пространство. Из стены дома брызнули фонтанчики раскрошенной штукатурки.

Следующая автоматная очередь вжала Доре в нишу подъезда. Теперь, когда пули ровной строчкой вгрызлись в облицовку двери, пылевые фонтанчики вскипели так близко, что ему в лицо брызнули мелкие кусочки известки.


«Кажется, водитель, – ещё больше прижимаясь к двери, подумал Доре, – больше некому. Если бы его только отвлекли»…


Женщина высунулась и выстрелила снова.

«Хладнокровная! – единым взглядом охватывая всю её фигуру, бессознательно отметил Доре, – бьет, как в тире стреляет».


– Ну же!


Он опомнился, рванулся вперед, перелетел через улицу и ввалился в переулок. Не останавливаясь, схватил незнакомку за руку и потащил за собой.


– Быстрее!

– Нет!!


Она попыталась остановиться, но, наверное, проще было бы затормозить поезд.

Впереди взвыл мотор.


– Сюда!

С неожиданной для неё силой, женщина рванула его назад, протащила несколько ступенек вверх и втолкнула под глухую декоративную арку, отделявшую от лестницы чей-то дворик.


– Сюда!!

Не останавливаясь, она потянула его к задней стене арки.


– Дура!


Жан попытался выпихнуть её обратно, но, услышав на лестнице грохот сапог, мысленно выматерился, сгреб женщину в охапку, вмял в темный закуток между стеной и колонной и притиснул спиной к камню.

Женщина рванулась.


– Идиот!


Левой рукой он зажал ей рот, а правой попытался отобрать пистолет.


Чуть ниже них, на пересекающей лестницу улице, прогрохотал грузовик. Слышно было, как машина остановилась, как хлопнула дверь, застучали об асфальт подошвы…


Женщина обмякла, а в следующее мгновение, воспользовавшись тем, что хватка мужчины ослабла, резко ткнула его кулачком в солнечное сплетение, после чего вывернулась вперед и встала лицом к выходу.


– Тихо!


Жан согнулся от удара и замер, беспомощно ловя ртом воздух. Вдоль лестницы солдаты уже колотили кулаками в закрытые двери, методично проверяли подворотни и подъезды… Неожиданно свет заслонила чья-то фигура.

Почувствовав опасность, Доре выпрямился, наткнулся взглядом на невысокого коренастого мужчину и…


«Вот и всё, – загипнотизированный видом униформы, Доре медленно, так медленно, как будто всё происходящие нисколько его не касалось, осмотрел солдата с ног до головы, – наверное, баварец. Хотя, можно подумать, что я успел повидать так много баварцев, что могу их отличать. Но то, что сволочь, это точно! Сейчас позовет своих, и всё!.. Черт! Девчонку жалко, – краем глаза он не столько увидел, сколько почувствовал невероятное напряжение, сковавшее её тело, – дернула её нелегкая вмешаться!»


Находясь, словно во сне, он продолжал наблюдать, как солдат равнодушно скользнул по ним взглядом, потоптался на месте, затем шагнул в противоположный угол, повернулся к ним спиной и завозился со штанами.

Послышалось журчание…

«Вот, мерзавец, дотерпеть не мог. А ещё хваленая немецкая дисциплина»! Солдат быстро привел себя в порядок и выскочил обратно на лестницу.


Жан оторопело уставился на опустевший проем: «Как же так? Он что, слепой?…Или я свихнулся?»

Рядом кто-то вздохнул.

Доре испуганно дернулся и сжал чью-то руку. Девушка охнула.


«Черт!» – сообразив, кто рядом с ним, он ослабил захват.

Выдернув руку, девушка проскользнула мимо него и осторожно выглянула наружу. Убедившись, что погоня спустилась ниже, она неслышно переметнулась в противоположный угол арки, обернулась и нетерпеливо поманила его ладонью.

Жан метнулся следом.


Здесь, между стеной и колонной образовалось узкое прямоугольное отверстие, из которого тянуло сквозняком, и пробивался свет.


Мужчина растерянно моргнул.

– За мной, – девушка проскользнула внутрь.

Жан повернулся боком и, пачкая штукатуркой плащ, протиснулся в узкий темный дворик. Даже не двор, а крохотный каменный мешок, со всех сторон оплетенный буйной порослью дикого винограда.

– Быстрее! – девушка одной рукой схватила его за плащ, а другой отвела в сторону, безжалостно оторванную от стены, плотную, как циновка, завесу стеблей, – давайте! – она отпустила плющ и нетерпеливо махнула перед собой рукой, – у меня там машина.

– Черт!

Шершавая, покрытая влажными кусочками содранной со стены штукатурки масса сочно шлепнула его по лицу.


«Бред какой-то!.. – выпутываясь из плюща, подумал Доре, – противная, зараза!»


– Ну, же!

Женщина нетерпеливо отдернула лохмотья циновки.

– Откуда здесь эта?…

– Потом! – не давая ему опомниться, она опять схватила его за плащ и потащила прочь от стены, – нам надо уходить, пока не оцепили весь квартал!

«Точно!» – Жан перехватил её за руку и рванулся вперед, туда, где за низкой, полуразрушенной стеной виднелась позеленевшая голова мраморного Купидона.


Они пролетели мимо пустой раковины фонтана, мимо скамейки, вросшей в ствол столетнего каштана, продрались сквозь клумбу с одичалыми мальвами, преодолели ещё одну стену, потом ещё, протиснулись в щель между домами, пробежали через такой же дворик, мимо мусорных баков, нырнули под низкую арку полуоткрытых ворот и…


Жан шарахнулся в назад, сбил девушку с ног, и, не позволяя ей упасть, втащил обратно за ворота.

– Вы!..

– Тихо!


Мимо ворот с оглушительным треском пронесся патрульный мотоцикл с коляской.


– Назад! – пятясь задом, актер вдавил её обратно во дворик.

– У меня там машина…

– Поздно, там солдаты.

– Надо попытаться добраться до машины, – продолжая упорствовать, девушка попыталась освободиться от его руки, всё ещё крепко обнимающей её талию.

– Бесполезно. Всё равно, квартал уже, наверняка, оцепили. Машины будут проверять в первую очередь… Пошли, – не замечая, что всё ещё тащит её за собой, он перешагнул через остатки декоративной ограды и направился к дальней стене дворика, – я знаю, что делать.

– Да отпустите же меня! – потеряв терпение, девушка яростно ударила ладонями по его руке.

– Пардон, – он автоматически отпустил талию и перехватил её за руку, – не отставай.


Перед глазами опять замелькали одичалые дворики, веранды, клумбы, остатки гипсовых статуй.


«Изнанка Монмартра, – привычно фиксируя маршрут, с неожиданной нежностью подумал Доре, – ничего здесь за двадцать лет не изменилось. Разве только раньше всё это не казалось таким маленьким».


– Сюда.


Деревенский участок города, по которому они пробирались, закончился глухой стеной пекарни, по которой распластались розовые кусты, безжалостно выжитые из сада другими растениями.


С плоской крыши спускалась пожарная лестница, последние ступени которой лишь немного не доходили до верхушек розария.


– Лезь. Я помогу.


Не оставляя времени на возражения, Доре подхватил её под колени и вскинул вверх, давая возможность уцепиться руками за предпоследнюю ступеньку, после чего перехватил за ботинки и подтолкнул. Девушка подтянулась, уперлась коленкой в нижнюю ступень, ещё раз перехватила руки, поставила второе колено, выпрямилась и полезла вверх, методично переставляя стройные ноги, обутые в легкие кожаные туфли.

«Однако!..» – Доре невольно задержал взгляд на белом пятне, мелькавшем в глубине плаща.

Девушка долезла до козырька крыши и оглянулась.

«Дурак я! – пойманный с поличным, он поспешно перевел глаза на ступеньки и фыркнул, – нашел время»!

Теперь надо было лезть самому.

Доре примерился, подпрыгнул, схватился за перекладину, подтянулся и полез, стараясь не поднимать глаза выше той ступеньки, за которую в данный момент хватались его руки.


К тому времени, когда он добрался до водостока, девушка уже успела выбраться на крышу и теперь стояла на коленях рядом с лестницей. Жан выполз следом, встал, отряхнулся, схватил её за руку и поднял, разворачивая лицом к себе.

– Пошли.

Она молча зашагала рядом.

2

Плоская крыша казалась бесконечной. Следующая примыкала к ней вплотную. И следующая.

В конце ряда им пришлось встать на четвереньки и переползти по довольно узкой арке над въездными воротами, а в конце следующего порядка домов перепрыгнуть через узкий провал между домами.

Отсюда казалось, что уровень крыш практически не меняется, разве только иногда вспучивается над стеклянными окнами модерновых мансард. На самом же деле, улицы давно уже провалились куда-то вниз настолько глубоко, что даже посаженные вдоль тротуаров деревья казались отсюда растрепанными огненно-золотыми метлами, воткнутыми в землю нерадивыми дворниками. Двухэтажные домики постепенно сменились многоквартирными пчелиными ульями, по самые крыши набитыми людьми.

Старый квартал разворачивался бесконечной, обманчиво монолитной панорамой разнокалиберных крыш, загроможденных хаосом печных и вентиляционных труб, чердаков, ящиков с увядающими цветами, сохнущим на веревках бельем, детскими колясками, велосипедами, ручными тележками, корытами и прочим старым хламом. Над всем этим великолепием трепетала сложная паутина телефонных и электрических проводов.


«Двадцать лет прошло, а тут ничего не изменилось, – наткнувшись на завешанный простынями участок, с неожиданной для себя тоской подумал Доре, – сколько помню, здесь всегда сушились простыни»…

Вдруг нестерпимо захотелось открыть дверь чердака, спуститься вниз по лестнице, заглянуть на кухню, где возможно именно в данную минуту мамаша Бешо варит для кого-то из постояльцев своего крохотного отельчика кофе.

«Когда выберусь, – отворачиваясь от двери, сам себе пообещал Доре, – обязательно зайду. А то даже комнату сниму. Жить-то мне теперь всё равно будет негде».


За отелем пришлось залезть на этаж выше и пробираться по узкой дорожке между кирпичным ограждением и крутым скатом кровли.

Девушка продолжала молча шагать сзади, но, зацепившись ботинком за выступ, качнулась и испуганно вскрикнула. Доре автоматически обернулся, рванул её к себе, сгреб в охапку и прижал, только сейчас заметив, как побледнело её лицо.


«Устала? Ещё бы!»


Незаметно, стараясь не привлекать её внимания, перехватил руки, тем самым давая ей возможность опереться на него локтями.

– Уже недалеко. Скоро можно будет спуститься, – Доре осторожно ослабил хватку, держа её теперь так близко к себе, что почти касался губами волос, – красиво здесь, правда?

Девушка изумленно подняла глаза, наткнулась на его улыбку, закусила губу и попыталась отвернуться.

– Никогда ещё не приглашал девушек прогуляться по крышам. Может быть, стоит попробовать, а?

– Ага, – она энергично кивнула головой и снова вскинула на него глаза, – лучше всего в полнолуние, в марте.

– Отлично! – весело фыркнул мужчина, – в таком случае, приглашаю…

– Спасибо, – девушка резко высвободилась и чуть ли не до самых бровей натянула на лоб беретик, – пошли.

– Пошли, – поворачиваясь спиной, он крепко взял её за руку, – не вырывайся. Здесь довольно неудобный участок.

– Хорошо.


В конце квартала дома стали понижаться, образуя своего рода гигантскую лестницу, некоторые пролеты которой были превращены в террасы и огорожены перилами. Теперь, перебираясь с одной крыши на другую, им приходилось либо сползать на животе, либо перелезать через перила и прыгать. Некоторые уступы оставались глухими, в других пробили окна, большей частью закрытые деревянными ставнями.


Жан легко спрыгнул на очередную крышу, выпрямился и протянул руки.

– Давай.

Девушка перелезла через перила, примерилась и прыгнула следом.

– Оп-ля! – Жан на лету подхватил её и, не торопясь опускать на землю, поинтересовался, – давно хочу тебя спросить. Ты, случайно, не из цирка?

– Нет.

– Любопытно… ты хорошо стреляешь, не боишься высоты, разгуливаешь по городу с пистолетом и вступаешь в перестрелки с солдатами. У тебя что, хобби такое, отбивать у конвоя арестованных?

– Я никого не отбивала. От патруля вы сбежали сами. Она попыталась незаметно дотянуться до земли ногами.

– Согласен, – не стал спорить Доре, – точнее, я собирался сбежать. Думаю, что мне даже удалось бы это сделать.

– Да. Возможно…

Внезапно что-то отвлекло её. Что-то неприятное, липкое, как… как…

Девушка скосила глаза и попыталась рассмотреть, что делается за плотными шторами, закрывающими окна ближайшей мансарды.


– Где ты живешь?

– Там, – не вдаваясь в подробности, девушка дернула подбородком вправо.

«Скажите пожалуйста, – прикинув, какие кварталы там находятся, Доре удивленно вскинул брови, – всего-то на всего!»

– Любопытно. И что же привело тебя к «Сеюшу»?

Вместо ответа она демонстративно отвернулась и уткнула взгляд в стену.

«Ах, пардон, – расценив её поведение, как пренебрежение, Доре оскорблено сжал губы, – мы такие благородные, что с кем попало, не разговариваем! Ну, это мы ещё посмотрим».

– Тебе не кажется, – привлекая её внимание, мужчина слегка сжал руки, – что нам не мешало бы познакомиться?

– Нет.

Она прижала к бокам локти и выскользнула из его объятий так стремительно, что звонко стукнулась подошвами о цемент.

«Ах, так?! Прекрасно! – теперь уже действительно разозлившись, он хмыкнул и резким взмахом головы отбросил назад упавшую на лоб прядь волос, – скажите, пожалуйста, из Шестнадцатого округа она!.. Да хоть из королевской фамилии!.. Считаешь ниже своего достоинства разговаривать, так нечего по Монмартру шляться!..Сидела бы в своем Шестнадцатом да шоколад ела… Кривляка»!

– Как знаешь, – чувствуя, что закипает, Доре распахнул плащ и сунул руки в карманы.

«Подумаешь, цаца! – с огромным трудом сдерживая своё раздражение, он смял в кулаках ткань подкладки, – сама из себя ничего не представляет, а туда же!.. Либо папаша – банкир, либо любовник».

– Здесь можно спуститься, – заставляя себя успокоиться, он отвернулся, глубоко вдохнул и медленно выдохнул через стиснутые зубы воздух, – надеюсь, оцепление мы уже миновали.

– Отлично, – всё ещё продолжая изучать окна, рассеянно согласилась она.

– Что ты собираешься делать дальше? – намеренно упирая на «ты», с ледяным спокойствием поинтересовался Доре.

– Что?

«То самое! И не надейся, что я буду тебе «выкать»! – наблюдая за её замешательством, он удовлетворенно усмехнулся, – можешь распоряжаться своим лакеем, а со мной такие номера не проходят»!

– Ты не боишься, что тебя могут узнать?

– Нет. Меня никто не видел. А вы?

– Я? – эта мысль ещё ни разу не приходила ему в голову.

– Да. У них ваши документы, а после перестрелки, вас уже наверняка объявили в розыск…

– Черт! Верно, – переключаясь на себя, согласился Доре, – ещё пара часов и у каждой немецкой дворняжки в городе уже будет моё фото.

– Быстрее, – не согласилась она, – при убийстве офицера они действуют намного быстрее.

– Убийстве?! – уставился на неё Доре, – Ты уверена?

– Да.

– Черт!

Красные капли на белом снегу… красные, как кровь ногти… сжатые от боли губы Жаклин…

– Мне жаль… – как сквозь красный туман, услышал Доре.

– А мне нет! – прямо в туман заорал он, – ясно тебе?! Я не жалею, что ещё одной немецкой сволочью меньше стало! Жаль, что только одной! Надо всю эту мразь одной очередью!..


– Halt!

– Что!? – развернувшись, слепо рванулся на голос мужчина, – да я тебя!..

И тут хлопнула дверь.

Доре крутануло назад и влево так сильно, что соврало с места и вмяло плечом в стену.

На мгновение перед девушкой вдруг открылось круглое как иллюминатор, окно, за приоткрытой створкой которого у отдернутой шторы неподвижно стоял и смотрел на неё мужчина в темном костюме.

Глаза в глаза.

Так близко, что, если бы не стекло, она могла бы услышать скрип зажатой в пальцах его левой руки ткани.

В правой, аккуратно выставленной между створками, он держал пистолет, который сейчас с невероятной медлительностью поворачивался в её сторону.

Затем в разделяющем их стекле вдруг появилась аккуратная маленькая дырочка, во все стороны от которой по стеклу разбежалось множество трещин.

По-прежнему не отводя от неё взгляда, мужчина крепко сжал пальцами гардину и стал откидываться назад, всё больше и больше натягивая ткань.

Глаза в глаза. Пока его голова окончательно не запрокинулась.


Затем потревоженная гардина вернулась обратно, а из окна выпал кусок стекла и с оглушительным звоном врезался в каменный пол террасы.


– Жан!! – выведенная из транса звоном стекла, оглянулась Этьена, – Жан! Сгорбившийся у стены мужчина качнулся.

– Сейчас…

Она рванулась назад, подхватила его под руку, попыталась удержать, но, когда мужчина оторвался от стены и всей тяжестью навалился на неё, только придушенно охнула и вместе с ним сползла на скат крыши.


– Я сейчас… – высвободив одну руку, она попыталась расстегнуть его пиджак.

– Нет… потом… – пытаясь встать, беспомощно загреб ногами Доре, – надо уходить…

– Сейчас, – она нашарила в кармане плаща тюбик губной помады, сорвала донышко и вытряхнула на ладонь крохотный серебристый шарик, – сейчас… – пропихнула пилюлю ему в рот, – глотай!

Мужчина судорожно сглотнул.

– Это лекарство. Оно поможет. Тебе будет лучше…

– Уходи…

– Сейчас… давай… – она перехватила его под руку и подтащила к краю крыши, – всё будет хорошо… сначала спущусь я, потом ты… здесь почти рядом…

Не переставая говорить, Этьена легла на живот и спустила вниз ноги. Нащупав твердую опору, она отпустила бортик ограждения, встала и потянула мужчину за собой.

– Давай.

Жан перевернулся на живот и тоже сполз вниз.

– Осторожно!..

Пытаясь смягчить падение, она обхватила его за талию, но поскользнулась и вместе с ним мешком свалилась на плоский фронтон.


– Дьявол!..


Мужчина оттолкнул её и попытался сесть, но девушка вцепилась в его рукав и упрямо потащила дальше.


– Ещё немного…


Они перевалились через водосточный желоб и съехали по крутому скату на узкий козырек, под которым уже мокро поблескивали камни двора.


Доре привычно скользнул взглядом по стене и замер. Лестницы не было. Конечно, её и не должно было быть. В детстве они называли «лестницей» декоративную решетку для винограда, по которой спускались с крыши на землю. Но за прошедшее время крыльцо переделали, и теперь стену террасы украшало огромное панорамное окно.

Та же решетка, только заполненная десятками разноцветных стекол!

«Черт! Только этого не хватало!» – мысленно прикидывая высоту фронтона, подумал Доре, – конечно, высота небольшая, но… – он машинально повел простреленным плечом и сморщился, – если бы не это! Ничего серьезного, иначе я бы здесь не сидел, но при жестком приземлении может…»


– Придется прыгать, – стараясь не смотреть ей в лицо, спокойно (так, как если бы говорил сам себе) обронил Доре.

– Да.

Этьена подобрала полы плаща, села и свесила вниз ноги.

– Осторожнее…

В воздухе мелькнул берет, за ним послышался тихий удар подошв об асфальт.


«Точно, из цирка!»


Теперь уже он сам подобрался к краю навеса, сгруппировался, оперся здоровой рукой о желоб и метнул своё тело вниз так, как десятки раз делал это на съемках. Земля привычно рванулась ему навстречу, но вместо мягкого пружинистого толчка ударила настолько жестко, что он не смог удержаться на ногах, и неуклюже завалился боком на камни.


– Давай!.. Ну, же!..


Девушка попыталась приподнять его, но, увидев белое, как мел лицо, закинула себе на плечо его руку, обхватила за талию, вцепилась в ремень, оторвала от земли и потащила прочь.


Шатаясь, они пересекли двор, обогнули угол дома и добрались до заглохшего садика, где Доре грузно осел вниз, подмяв её под себя.


– Нет!.. нельзя…


Бесполезно. Теперь, окончательно потеряв сознание, он, действительно, стал невозможно тяжелым. Уже понимая, что это безнадежно, девушка всё-таки попыталась заставить его встать.

– Вставай!.. Ты должен! Ну, ну же… пожалуйста, вставай…

Сзади что-то зашелестело. Этьена резко разогнулась, сунула руку в карман и обернулась, чуть не уткнувшись лицом во что-то серое, стрелой промелькнувшее перед глазами.

– А-а!..


Кошка на секунду задержалась на дорожке, испуганно оглянулась и метнулась в кусты.


«Это только кошка! – задохнувшись от страха, попыталась успокоить себя Этьена, – обыкновенная подзаборная кошка, которая испугалась меня не меньше, чем я её. Грелась где-нибудь на подоконнике, а тут…Окна! – вдруг сообразила она, – если нас увидят из окон, то могут вызвать солдат!»

Она тревожно оглянулась на стену дома.

«Слава богу, глухая!» Хоть в этом ей повезло.

«И не только в этом, – ещё раз оглядев дворик, поняла Этьена, – не только…»


Она перевернула потерявшего сознание мужчину на спину, подхватила подмышки и втащила внутрь буйно разросшихся кустов.

3

Пятачок оказался крохотным. Не больше десяти квадратных метров, ограниченных серой кирпичной стеной, покрытой ровным налетом бледно-зеленого мха. Давно не стриженные старые кусты накрывали площадку сплошным шатром жесткой темно-зеленой листвы, усыпанной гроздьями мелких кроваво-красных ягод.

Внизу, под кустами было сухо, пыльно и сумрачно.


Согнувшись, Этьена протащила его внутрь, к самой стене, где прислонила спиной к камням.

Раненый глухо замычал.

– Сейчас.

Упав на колени, она быстро разделась, аккуратно перекинула плащ и шарф через ветку куста, стянула блузку, надкусила нитку и рванула, раздирая ткань на полосы. Потом расстегнула на мужчине пиджак и отяжелевшую, липкую от крови рубашку, отерла с груди кровь и испуганно отдернула руку, едва не коснувшись маленькой аккуратной дырочки чуть правее левого соска.

«Плохо! Очень плохо… если бы я знала, что это так серьезно… надо было перебинтовать сразу… – испуганная обилием крови, она попыталась бинтовать, но тонкая ткань только бесполезно липла к коже, – этим не остановить! Надо что-то другое… есть! – девушка стянула с головы и примотала к ране свой берет, – нет… всё правильно… на крыше было нельзя… если бы он потерял сознание на крыше, я бы ни за что не стащила его на землю».

Не оборачиваясь, она сдернула с ветки шарф и обмотала его поверх повязки. Мужчина опять застонал.

– Сейчас… – она постаралась устроить раненого как можно удобнее, застегнула пуговицы его рубашки, затем пиджака, тщательно вытерла руки его носовым платком и, засунув платок в карман его пиджака, запахнула на мужчине плащ.

Теперь со стороны могло показаться, что человек просто устал и прилег отдохнуть. Возможно, хорошо провел ночь, выпил лишнего…

«Только не умирай! – не замечая, что колючки больно царапают голые плечи, девушка осторожно коснулась кончиками пальцев его шеи, – пожалуйста, не умирай!»

Под рукой, то замирая, то судорожно колотясь, неровно забился пульс.

Несколько томительно долгих минут она так и сидела, поддавшись обманчивому чувству, что пока под её пальцами бьется пульс, с этим человеком ничего худшего уже не случится. Возможно, сидела бы и дольше, если бы рядом, чуть ли не над самой её головой, не закаркала ворона.


Этьена отдернула руку, отпрянула сама и, напрочь забыв, где она находится, попыталась вскочить на ноги.


«Господи! – выпутываясь из кустов, ветки которых с остервенением цеплялись ей за волосы, она расцарапала кожу на запястье, охнула и прижала к губам царапину, – дура я! Не сидеть надо, а действовать… Так действуй же»!

Она вытрясла из волос мусор, нашла в кармане плаща расческу и тщательно причесалась, после чего стянула с ветки плащ, подползла к границе кустов и осторожно высунула наружу голову.


Дворик был по-прежнему пуст.


Девушка выбралась из кустов, отряхнула юбку, проверила туфли, одела и тщательно застегнула плащ. Пока её руки машинально приглаживали волосы, глаза уже быстро скользили по дворику, внимательно изучая стену дома, дорожку, кусты и ещё одну стену, рассеченную узкой дверной нишей.


По-видимому, эту калитку давно не открывали. Возможно, для выхода на улицу хозяева дома пользовались другой дверью. Либо самих хозяев давно не было дома. Во всяком случае, под дверь уже успело намести целый ворох побуревших листьев, который полностью скрыл с глаз ступеньку, о которую теперь споткнулась Этьена.

«Чтоб тебя!»

Опасаясь ещё одного подвоха, она быстро расшвыряла ботинком листья, очистила площадку, встала на носки и заглянула в просвет между дверью и кирпичным полукружием ворот.


Взгляд уперся в стену.


«Обзор – лучше некуда! – убедившись, что с противоположной стороны её никто не видит, девушка постаралась приподняться ещё выше, мельком увидев противоположную часть узенького пешеходного тротуара, – кажется, какая-то улица. Ширина всего метра два. Тихо. Возможно, безопасно».

Она спрыгнула вниз и попыталась вынуть из пазов замка щеколду.

«Давай! Ну, открывайся же»!

Несколько минут она беспомощно дергала схваченный ржавчиной засов, затем вцепилась в него обеими руками и рванула так, что в замке что-то звонко хрустнула, после чего щеколда медленно отползла в сторону.

Этьена приоткрыла дверь калитки и осторожно выглянула наружу.

4

– Да? – солидным глуховатым баском пророкотала трубка.

– Симон, это я, – прижимая мембрану к губам, торопливо произнесла Этьена, – мне нужна твоя помощь.

– Этьена! – сразу сбиваясь с искусственного баса на естественный фальцет, отчаянно завопила трубка, – ты где пропадаешь?! Я тебя всё утро ищу!.. Ты же обещала, что сегодня!..

– Не сегодня, а завтра, – резко обрубила Этьена, – лоботряс несчастный! Ты хоть когда-нибудь научишься правильно запоминать числа?

– Почему, завтра?! Ты же говорила, что в среду…

– А сегодня – вторник.

– Но… – голос подозрительно хрюкнул, – я точно помню, что…

– Потом, – нетерпеливо перебила Этьена, – у меня тут груз. Нужна твоя машина.

– Ты что, купила что-нибудь?

– Не совсем. Ты можешь приехать?

– Конечно… Постой, ты же сама сегодня на колесах…

– Это не важно…

– Как это, не важно? – опять заорала трубка, – ты уехала с утра на своей машине, а теперь звонишь и… Ты что, машину разбила?

– Считай, что да.

– Сильно?

– Ты что, идиот?! – выведенная из себя, точно так же заорала Этьена, – тебе что, объяснять нужно? Ты можешь приехать или нет?

– Да.

– Слушай адрес, – Этьена выглянула из будки и прочитала ближайшую табличку, – где это, знаешь?

– Да, – натужно засопела трубка, – Этьена, извини, я сразу не…

– Ладно. Постарайся побыстрее… и без клаксона. Понял?

– Да!


«Ему потребуется минут тридцать, – нашаривая в кармане ещё одну монету, мысленно прикинула Этьена, – возможно, даже меньше. Если он правильно понял… ни черта он не понял, но это уже не важно… хорошо, место тихое».

Отсюда, из телефонной будки прекрасно просматривалась и улица, и стена, и калитка, выглянув из которой, она сразу наткнулась глазами на телефон.

Слава богу, что на этой улице оказался телефон!


Девушка опустила монету в прорезь автомата и набрала следующий номер.

– Приемная доктора Готье, – приятным женским голосом любезно сообщила трубка.

– Здравствуй, Мадлена. Гаспар свободен?

– Здравствуй, – обрадовалась Мадлена, – у него пациент, но если тебе срочно…

– Очень срочно.

– Хорошо, сейчас соединю.

Слышно было, как на другом конце провода еле слышно заверещал селектор, после чего в трубке что-то щелкнуло.

– Слушаю, – приятным, хорошо поставленным баритоном пророкотала трубка.

– Гаспар, это – я, – стараясь избегать пауз, заторопилась Этьена, – я хотела с тобой посоветоваться. У меня тут медицинская проблема. Понимаешь, я…

– Простудилась?

– Нет, занозу подцепила.

– Что?

– Занозу, понимаешь? – чуть ли не по слогам произнесла Этьена, – я понимаю, что я не во время, но она очень глубоко сидит… и кровь есть… и я не знаю, что с ней делать…

– Крови много?

– Да.

– Остановила? – заволновался баритон.

– Да.

– Хорошо. Угораздило же тебя!

– Это не!.. – Этьена вовремя прикусила язык и непроизвольно оглянулась, – я тут не причем.

– Всё равно, – казалось, что невидимый Гаспар облегченно перевел дух и назидательно поднял палец, – надо быть осторожнее. Ты дома?

– Нет. Меня подвезет Симон.

– Хорошо, – после секундной паузы решила трубка, – пусть везет сразу домой. С занозой в клинике тебе делать нечего.

– Ты уверен? А вдруг что-то серьезное?

– Тем более, нечего пугать моих пациентов твоими криками. Езжай сразу домой, ничего не делай и жди меня.

– Долго ждать?

– Нет. Я беру Мадлену и тоже выезжаю.

– А это не больно? – всё ещё опасаясь, что врач её неправильно понял, тянула время Этьена, – ты знаешь, что я боли боюсь, а тут такое… Вдруг тебе придется резать?

– Не волнуйся, трусиха, я захвачу анестезию.


«Понял, – вешая трубку, она отчетливо, настолько отчетливо, словно сама находилась в эту минуту в его кабинете, представила, как Гаспар молча указывает Мадлене сначала на свой докторский саквояж, затем на стерилизатор с хирургическими инструментами, – теперь только доехать…»


Не замечая, что всё ещё стоит в телефонной будке, девушка закрыла глаза и устало прислонилась лбом к автомату.

«Только бы больше ничего не случилось»!


За время её отсутствия в садике ничего не изменилось. Но, всё равно, едва закрыв за собой дверной засов, Этьена чуть ли не бегом пересекла дорожку, упала на колени и торопливо развела руками кусты.


Раненый лежал всё в той же позе очень уставшего и внезапно заснувшего человека. В тени его волосы, лишенные привычного золотисто-каштанового отблеска, утратили естественный цвет и казались театральным париком, кое-как нахлобученным на голову античной статуи. Ровная матово-белая кожа лица ещё больше увеличивала сходство.

«Как неживое… господи! Вдруг я не смогла остановить кровь?» – подхлестнутая страхом, она ужом вползла внутрь кустов и схватила раненого за запястье. «Нет, живой!.. – почувствовав под пальцами пульс, она отпустила руку и распахнула на мужчине плащ и пиджак, – остановила, – осматривая повязку, попыталась успокоить себя Этьена, – пятно не такое уж и большое, значит, остановила».

Она осторожно запахнула одежду, застегнула пуговицы и села рядом, зябко подтянув колени к подбородку.

«Как же всё запуталось!.. Что же мне теперь делать»?

Не отдавая себе отчета в том, насколько она устала, девушка опустила голову и уткнулась виском в колено. Теперь мужское лицо виделось ей как бы перевернутым, резко состаренным светотенью, прочертившей несуществующие пока морщины и густо подсинившей глазные впадины.

Несколько минут она жадно, не отрываясь, смотрела на его губы, потом мысленно обозвала себя дурой, отвела глаза и уткнулась взглядом в высохшую розетку буро-коричневого лишайника, украшавшую соседний стволик…


…где-то далеко, ещё по ту сторону реки, невысокий плотно сбитый парень, сидящий за рулем крохотного зеленого «ситроена», пытался объехать улицу, плотно закупоренную санитарным фургоном…


…«Как же всё запуталось… если бы мы не потеряли время в начале… и потом…» – опять, уже в который раз, она мысленно просмотрела весь путь, начиная от того момента, когда почти вслепую стреляла сквозь вращающуюся дверь и до…

«Мерзавец! Он стоял за шторой и ждал… как же я могла не заметить?! – сейчас она настолько отчетливо видела этого человека, что, казалось, могла бы описать его всего, вплоть до серебряного значка со свастикой, привинченного над нагрудным карманом, – я же чувствовала, что там кто-то есть…чувствовала и ничего не сделала! Надо было стрелять сразу. Нет! – тут же одернула сама себя Этьена, – нет. Он мог оказаться просто наблюдателем, который не причинил бы нам никакого вреда. Обыкновенным человеком, который услышал шум и подошел к окну. Мог… я убила его…»

Странно, но эта мысль почти не вызвала в ней никаких ярких эмоций. Словно она просто ликвидировала орудие убийства. Не человека, а машину, бездушную смертельно опасную машину, созданную такими же бездушными существами.

«Я в первый раз в жизни убила человека… наверное, это должно быть страшно, – попыталась проанализировать свои ощущения Этьена, – наверное… но я ничего не чувствую… Почему? Я никогда никого не убивала, а сегодня я преспокойно выстрелила в человека…»

Чувствуя, что запутывается, она уткнулась в колени лбом и крепко зажмурилась.

«Неужели и во мне сидит это проклятое желание убивать? Уничтожать, разрушать всё вокруг себя?… Я убила человека. Убила! Возможно, даже двоих…»

Там, на улице, когда она целилась через вертящуюся дверь, она могла бы попытаться сохранить тому офицеру жизнь. Могла бы, но…

«У меня не было другого выхода… если бы я промахнулась, то… Прекрати оправдываться! – безжалостно оборвала себя Этьена, – никому из них я даже не подумала дать шанс выжить… знала, что их надо остановить и была наверняка. Как ядовитых мух… Но они же люди! – на душе стало настолько паскудно, что появилось желание зажмуриться ещё крепче, – люди… у каждого из них была своя жизнь, которую я сегодня… Второй! – она резко выпрямилась и тупо уставилась на кустарник, – второй! Его скоро найдут!


Как же я сразу не подумала! Он – тоже немец, поэтому, когда его найдут, начнется такое! И в первую очередь прочешут ближайшие дворы! А мы…»

Она замерла и диким взглядом обвела кусты.

«Мы слишком близко! В любой момент здесь могут появиться боши. А я, как последняя дура, сижу здесь и жду, когда нас накроют»!

Этьена выскочила из кустов и метнулась к калитке.

«Где этого Симона носит!»

Где-то еле слышно прошумела машина.

«Симон»!


…Зеленый «ситроен» выскочил к Сент-Мишелю, пересек левый рукав Сены, проскочил мимо фасада Дворца правосудия, за закрытыми воротами которого мелькнула фигура часового с автоматом, пронесся по бульвару.…


В той квартире звонил телефон. Большой неуклюжий автомат стоял в тесной гостиной на столе. Звук далеко разносился по пустой квартире.


«Ситроен» проскочил мимо Луксорского обелиска, обогнул фонтан, пересек Риволи и нырнул в паутину улиц квартала Опера.


Здесь, во дворике, время остановилось. Каждая следующая минута намертво прилипала к предыдущей, и вместе с ней плотно прижималась к асфальту двора.

Одна… вторая… третья…

Упав на асфальт, минуты разбухали. Вскоре Этьене стало казаться, что они заполнили собой всё пространство. Даже воздух уплотнился и потеплел. Забывшись, она чуть было не расстегнула плащ, но, уже взявшись за пуговицы, вдруг в панике прижала руки к горлу.

Телефон замолчал, затем зазвонил опять.

Звон острой болью врезался в мозг.

Этьена подавила охвативший её приступ дрожи, вынула из кармана пистолет и методично, не позволяя себе ни одного лишнего движения, проверила количество оставшихся патронов. Даже не поднимаясь в квартиру, она знала, что телефон в ней звонит, уже не переставая, а в ответ на его молчание где-то на другом конце города медленно зреет раздраженное недоумение.


«Прекрати панику! – заставляя себя не думать, и всё-таки мысленно представляя себе того, другого, нетерпеливо бросающего трубку, мысленно приказала себе Этьена, – немедленно прекрати панику! Симон уже едет… минут через десять он будет здесь… он успеет… он обязательно успеет», – девушка сунула пистолет обратно в карман, сгорбилась и медленно зашагала по дорожке.


Один… два… три… четыре… кусты… поворот.

Один… два… три… четыре… калитка… поворот…

И опять один…


«Если не догадаются поручить проверку квартиры кому-то из местных, то пока курьер доедет, пройдет какое-то время… пока будут искать запасной ключ… или ломать дверь… – методично, как будто речь шла о каком-то абсолютно постороннем предмете, начала просчитывать Этьена, – даже если убитого и найдут, то, пока вызовут солдат, пока решат прочесать двор… пройдет время… а Симон уже в пути… возможно, уже на этом берегу… он успеет первым… – чувствуя, что подкатывает очередная волна паники, она до боли сжала скулы и продолжила своё равномерное хождение, – он должен успеть… Симон не подведет… за рулем он бог! Если надо, у него машина по крышам поедет…»


Она настолько вжилась в своё ожидание, что в первую минуту даже не услышала глухого негромкого урчания.


«Симон»?!


Этьена метнулась к калитке и прижалась лицом к просвету над дверью.


«Симон»!


Зеленый затасканный автомобильчик притерся почти к самой стене. Симон, невысокий, худой парень лет двадцати, вылез из машины и проворно нырнул во дворик.

– Ну?

– Сюда, – Этьена метнулась обратно и приподняла ветки кустов. Симон присел на корточки, заглянул внутрь и изумленно присвистнул.

– Ни хрена себе!.. Здоровый дядя. Что с ним?

– Вот, – Этьена проползла внутрь и слегка приоткрыла на раненом плащ.

– Ни хрена себе… – с трудом оторвав взгляд от плаща, Симон медленно перевел его на Этьену, – как его так?

– Не важно, – девушка запахнула и застегнула плащ, – надо убираться отсюда.

– Куда ты хочешь его везти?

– Ко мне. Гаспар уже знает.

– Ясно… – освоившись с ситуацией, Симон мысленно уже прикидывал возможности своего «ситроена», – посадим его на заднее сиденье.

– Хорошо.

Симон тоже заполз в кусты, закинул руку раненого себе на плечо и, не имея возможности подняться, полез обратно, короткими рывками подтягивая мужчину к выходу.

– Осторожней! – испуганно охнула Этьена.

Симон молча выполз на дорожку, крякнул и стал вставать, таща раненого за собой.

– Тяжелый, черт, – теряя равновесие, он качнулся и зыркнул на Этьену взглядом, – помоги!

Вдвоем они подтащили раненого к двери, Этьена распахнула калитку, затем заднюю дверь машины, ещё раз огляделась и кивнула.

Симон протащил раненого сквозь дверь, подтянул к автомобилю и попытался пропихнуть внутрь. Доре не столько сел, сколько стек на сиденье, на несколько мгновений задержался в шатком вертикальном положении и потек дальше, заваливаясь головой к противоположной двери.


– Садись быстрее!


Вдвоем они кое-как пропихнули внутрь его ноги и, как могли, усадили раненого на сиденье. Симон захлопнул дверцу, оббежал машину и плюхнулся на сиденье водителя.


– Сматываемся!


Машина резко рванулась вперед.

Этьену швырнуло назад. Доре съехал на бок и всей тяжестью навалился на неё сверху.

– Чтоб тебя!.. – притиснутая к двери, девушка отчаянно завозилась, пытаясь усадить раненого обратно, – когда ты водить научишься! Не кирпичи же везешь!

– Извини… – на полном ходу огибая приткнутый у тумбы велосипед, сквозь зубы пробормотал Симон, – как он?

– Ещё спрашиваешь!.. На дорогу смотри!

Симон резко выкрутил руль, уводя машину от столкновения с мусорным баком, выкаченным на улицу перед подъездом.

– Откуда он на тебя свалился?

– С крыши.

– А серьезно?

Этьена, наконец, смогла выпрямиться и, пытаясь удержать мужчину в вертикальном положении, обеими руками вцепилась ему в плащ.

– Сбежал из-под ареста.

– Дела… – присвистнул Симон, – там и прострелили?

– Нет… А!

Симон почти машинально увильнул от встречной машины и метров десять вел «ситроен» по тротуару.

– Да смотри ты, ради бога, на дорогу! – взвыла опять придавленная Этьена.

– Ладно.

При следующем толчке, когда «ситроен» лихо подкинуло на бровке, Доре глухо застонал и сполз с сиденья, уткнувшись головой в шею Этьены.

– Да тише ты!

– Хорошо, – петляя по переулкам, Симон поневоле сбавил ход.

«Теперь уже недалеко, – заметив, что машина выруливает к мосту, девушка открыла боковое стекло, дождалась, когда внизу замелькала вода и выбросила в окно пистолет, – так лучше… отпечатки!»

Она охнула и испуганно оглянулась.

«Я не стерла отпечатки пальцев… как же я так? Ну и что? – пытаясь успокоиться, она машинально разгладила на коленях плащ, – даже если пистолет и найдут, то вода всё смоет. Главное, я от него избавилась, а остальное…»

– Как к тебе подъезжать?

– Что?

– Я спрашиваю, – не оборачиваясь, повторил Симон, – подъезжать как?

– С тыла.

– Там же его по лестнице тащить!..

– Ну и что?!

– Как, что? Ты знаешь, сколько в нем весу?!

– Причем тут!..

– Притом! Я его на ровном месте еле поднял…

– Ничего, я помогу.

– Ты?! – Симон придушенно фыркнул, – уж ты-то поможешь!

– Заворачивай, – увидев нужную улицу, коротко приказала Этьена. Симон беспрекословно вогнал «ситроен» в щель между домами.

– Садистка ты… у меня сегодня свидание, а ты… хочешь, чтобы я остался неженатым… хоть бы имя узнала.

– Он что, от этого легче станет? – невольно усмехнулась Этьена.

– Точно, садистка…

5

Машина въехала в тупичок и затормозила перед глухими воротами, на железной, когда-то окрашенной в коричневый цвет поверхности которых в нескольких местах уже проступили охряно-рыжие пятна застарелой ржавчины.

– Я открою.

Этьена выскочила наружу, отомкнула калитку, проскользнула внутрь и широко распахнула створки, пропуская машину внутрь крохотного дворика, зажатого между глухими стенами соседних домов. Автомобиль остановился, почти уткнувшись носом в ещё одни ворота, принадлежащие крохотной, приспособленной под гараж, одноэтажной пристройке, на крышу которой вела узкая крутая лестница с высокими металлическими перилами. Плоскую крышу пристройки окружили ажурной решеткой и использовали в качестве балкончика перед входной дверью.

Симон открыл заднюю дверь «ситроена», перевалил раненого на себя, выдохнул воздух и выпрямился, вытягивая мужчину из машины.

– Давай, помогу!

– Иди ты!.. Дверь открой!

– Хорошо, – Этьена взбежала на второй этаж, отомкнула дверь и, не зная, что ещё ей сделать, неуверенно спустилась на несколько ступенек ниже.

– Черт! – Симон перехватил раненого повыше, стараясь перевалить его через себя так, чтобы носки ботинок не цеплялись за ступеньки, и полез вверх.


В глубине дома послышались шаги.


– Стой!


Этьена автоматически прижалась спиной к стене рядом с дверью и сунула руку в карман плаща…

«Я же выбросила пистолет! Идиотка!» За дверью послышалось покашливание.

– Только без глупостей.


Услышав голос, Этьена почувствовала, как от внезапно схлынувшего напряжения мелкой дрожью затряслись колени.

Замерший на месте Симон облегченно перевел дух.

– Что стоишь? Помогай! В нем тонны две будет.

Мужчина прошел мимо Этьены и склонился, чуть ли не опрокинулся над Симоном.

– Давай.

Вдвоем они подхватили раненого под руки и быстро внесли в дом.


– Дверь закрой.

– Да… куда?…

– В малую гостиную.


Раненого внесли в комнату и свалили на застеленный клеенкой диван. Из другой двери выглянула женщина в белом халате.


– Халат, – снимая пиджак, коротко скомандовал врач, – Мадлена, неси горячую воду и инструменты. Раздевайте.

Этьена поспешно распахнула на Доре плащ, расстегнула пиджак. Симон отстранил её и ножницами разрезал сначала раскорузлую от крови рубашку, а затем и намотанные на тело тряпки.

– Так…снимайте всё и на стол.

Мадлена застелила длинный полированный стол простыней. Раненого раздели, перевалили на стол и до пояса накрыли тканью. Рядом на маленьком столике медсестра разложила на медицинском подносе инструменты.

Врач натянул перчатки и коротко кивнул головой в сторону двери.

– А теперь пошли вон.

Этьена испуганно вцепилась в край стола пальцами. Симон потянул её за руку, но девушка только отрицательно замотала головой и умоляюще посмотрела на Гаспара.

– Иди, – не глядя на неё, повторил мужчина, – приготовь ему постель. Врач привычным жестом поднял руки, медсестра встала рядом.

Симон решительно оторвал девушку от стола и потащил в соседнюю комнату.

Глава 3

1

– Ты стелить собираешься?

Видя, что его не слышат, Симон подошел к застывшей у кровати Этьене и вынул из её рук покрывало.

– Да, – Этьена качнулась к бельевому шкафу, открыла дверцу, да так и застыла, вслушиваясь в неясные звуки, доносящиеся из гостиной.

– Ладно, отойди, – отодвинув её в сторону, Симон сам достал белье, сноровисто встряхнул простыню, – да не переживай ты. Заштопает его Гаспар, – не переставая говорить, он застелил постель, взбил подушку, – и не таких штопал, – шлепнул подушку на место и отряхнул руки, – всё. Слушай, ты плащ снимать будешь?

Этьена автоматически скинула с плеч плащ, бросила его на спинку стула, прошла мимо оторопевшего Симона и открыла дверцу платяного шкафа.

– Э… гм…., – парень хотел отвернуться, но не удержался и жадно оглядел достаточно высокую стройную фигуру в короткой серой юбке и кружевном бюстгальтере.

– Что?

– Нет… – чувствуя, что краснеет, он испуганно отвел глаза и демонстративно уткнулся взглядом в стену, – ничего… я…

Этьена достала из шкафа халат, оделась, машинально затянула пояс и разгладила ладонями складки.

– Слушай, у тебя пожрать найдется? – всё ещё изучая стену, осипшим от волнения голосом пробормотал Симон.

– Что? – повернулась к нему Этьена.

– Ну, это…поня-ятно, – окончательно придя в себя, он выпрямился и независимо засунул руки в карманы, – так как на счет пожрать? Где у тебя кухня, ещё помнишь?

– Да. Пошли.


На кухне Этьена достала буханку хлеба, сыр.

– Дальше я сам, – Симон выхватил у неё нож, – твои аристократические бутербродики надо глотать дюжинами, иначе даже не поймешь, что ешь, – балагуря, он отхватил изрядный кусок хлеба и прикрыл его таким же толстым ломтем сыра, – твой знаменитый кофе ещё остался?

– Да.

– Где ты его только достаешь? Мадлена тоже купила недавно. Жуткая гадость. Распару-то всё равно, он из рук Мадлены и уксус выпьет… а по мне, так лучше совсем без кофе, чем такое…

Железная банка с кофе вывернулась из её рук и, увлекая за собой изящные фарфоровые чашки, грохнулась на пол.

– Черт! у тебя, что!..

Этьена подняла на него пустые глаза с потемневшими от напряжения зрачками.

– Ладно… ничего… – уходя от этих глаз, он стремительно нырнул под стол и проорал оттуда настолько громко, что почти заглушил обморочную тишину дома, – порядок! Хорошо, что банка железная. Представляешь, грохнулась с такой высоты и хоть бы хны! Даже крышка не отскочила!

Он распластался на полу и попытался заглянуть под буфет.

– Вон она! Закатилась, подлая, под сервант, но я её и там достану… Только сначала лучше осколки убрать. Эх, чашки жаль! Они у тебя красивые были, хотя я их и не любил никогда. Издевательство, а не чашки, – он выпрямился и ещё раз оглядел кухню, – где у тебя веник?

Видя, что девушка не реагирует, сам достал из шкафчика под раковиной совок и веник, взвесил в руке, после чего всунул совок ей в руку.

– На… он всё-таки железный. Держи вот так, – чуть ли не насильно заставил её согнуться и приставить совок к полу, – а я подметать буду… Да, ладно, не жалей ты их. Из таких наперстков только незваных гостей угощать.

– Да, – рассеянно согласилась Этьена, – вроде тебя.

– Правильно. Поэтому, туда им и дорога.

Потом ещё пришлось ложиться на живот и шарить рукой под пузатым сервантом.

– Нашел! – выловив банку, Симон сдул с неё пыль и гордо водрузил на стол, – чур, варить я буду. Иначе ты опять что-нибудь уронишь. Что у тебя за манера такая заставлять гостей под столами ползать? В следующий раз, когда придешь к нам, я специально всю посуду под стол отправлю. Или, ещё лучше, под диван. Вот тогда будешь знать, каково это…

– Угомонись! – неожиданно для себя взъярилась Этьена, – заглохни. Ешь свой бутерброд и молчи.

Она распахнула дверцы, выхватила турку, не глядя, сыпанула в неё кофе, швырнула турку на плиту и трясущимися пальцами попыталась зажечь спички.

– Перестань! – Симон отнял у неё коробок, развернул лицом к себе и крепко сжал руки, – успокойся. Всё будет хорошо. Раз Гаспар здесь, то всё будет хорошо.

«Да. Раз Гаспар здесь, значит, всё будет хорошо… раз Гаспар здесь, – медленно, как заклинание повторила про себя Этьена, – значит, всё будет хорошо… будет… раз Гаспар…»

Симон отодвинул от стола стул, посадил на него Этьену и вернулся к плите.

Как же ей было страшно! Невыносимо страшно! Непередаваемо. Страх парализовал все чувства, сделав её глухой и незрячей, не оставив ей ничего, кроме страха.

Тишина стала почти невыносимой. Настолько вязкой и плотной, что все предметы виделись ей словно опущенными в воду. Кухня находилась слишком далеко от комнаты, которую почему-то привыкли называть малой гостиной. Как будто в этом доме были другие гостиные! Впрочем, когда-то, наверное, были. Но так уж получилось, что, переселившись сюда, она самую большую комнату (возможно, и служившую прежним хозяевам гостиной) определила под библиотеку, а под гостиную сам собой отошел маленький уютный салон на втором этаже.

Она уже не пыталась побороть свой страх. Просто позволила ему завладеть всем её существом. Всё, что она могла, это, отдав ему себя, как в тюрьме, запереть его в своем теле. Отдав ему своё сердце, мозг и бесполезный комок нервов, загнать его под непреодолимую броню кожи.


Этьена сжалась, обхватила руками плечи и затихла, невидяще уткнувшись глазами в угол серванта.

Симон нашел на полке кофемолку, вытряхнул в неё из турки кофейные зерна, прокрутил и высыпал свежесмолотый кофе обратно в турку, после чего аккуратно долил холодной водой, поставил турку на плиту и включил газ.

Почувствовав запах кофе, Этьена встала, машинально сняла с полки оставшиеся чашки, поставила на стол и потянулась к разделочному столу за графином. Симон снял турку с конфорки, осторожно разлил кофе по чашкам. Этьена долила в чашки холодной воды, отставила графин и села, всё также обхватив руками плечи.

Повисла томительная пауза. На полке среди посуды негромко тикали часы. Тик-так… тик-так…

Этьена выпрямилась, переплела пальцы, опустила руки под стол и зажала их между коленями. Симон оседлал табурет, неудобно опершись спиной об острый край раковины.


Тик…так…тик…так…тик…так…


Длинная черная стрелка неторопливо переползала от цифры к цифре, потом с легким стоном качнулась короткая и опять поползла длинная…


Негромкий скрип паркета в соседней комнате показался выстрелом, предательским ударом, шаг за шагом убивающим её наповал. Этьена крепче сжала ладони и, оторвав взгляд от часов, перевела его на то место, где в дверях возникло белое пятно медицинского халата. Медленно, словно разом лишившись всех своих сил, она обвела взглядом ярко-алые пятна, внимательно изучила болтающийся на груди ком марлевой повязки, шею, подбородок…


Гаспар устало оглядел кухню.

– Кофе кстати.

Стоя выпил чашку и недовольно поморщился.

– Опять эта бурда с холодной водой, – поставил чашку на стол и кивнул застывшему на табурете Симону, – пошли, поможешь перенести.

Симон сполз с табурета и торопливо протиснулся мимо брата в коридор.

– Не переживай, – дождавшись, пока Симон выйдет, с расстановкой произнес Гаспар, – всё обошлось.

Этьена ещё сильнее сжала ладони коленями и крепко зажмурила глаза.

2

Через пятнадцать минут раненого уже перенесли на кровать. Мадлена осталась в гостиной собирать инструмент и увязывать в узел испорченное бельё. Гаспар с Симоном прилаживали к кровати капельницу.

Этьена села на постель, осторожно поправила съехавшее до пола одеяло.

– Смелее, – тут же прокомментировал её действия Симон, – ему теперь всё равно.

– Типун тебе на язык.

– Довольно и радикулита, – парень развернулся к ней лицом и выразительно потер свободной рукой поясницу, – его я сегодня точно заработал. Учти, если вечером моя подружка будет мною недовольна, то завтра я…

– Ладно…

Чувствуя себя не просто выжатой, а выполосканной и выкрученной, как старая кухонная тряпка, Этьена устало сгорбилась в уголке кровати.

– Ох, женщины, – Симон картинно закатил вытаращенные глаза к потолку, – стоит только красивому мужику свалиться им под ноги и всё! Готово! – в подтверждение своих слов он хотел широким взмахом руки указать на Этьену, но в последнюю минуту смешался и неловко ткнул кистью в кровать.

– Тише ты! – негромко рявкнул Гаспар, – держи ровнее!

– Слушай! – игнорируя слова брата, Симон с преувеличенной серьезностью свел брови, – может и мне попробовать, а?

– Ростом не вышел, – не поднимая головы от капельницы, которую он липкой лентой прикручивал к спинке кровати, недовольно пробурчал врач.

– А я свалюсь дважды! Если надо, то могу с табурета, или из окна, а то, даже с крыши… если, конечно, там невысоко падать…

– Заткнись, – Гаспар закончил свою работу и выпрямился, – всё, – он сунул в руки брата остатки лейкопластыря и подошел к двери, – Мадлена, у тебя как?

– Всё собрано.

– Отлично. Ты идешь?

– Да.

– А лейкопластырь? – взмахнул зажатой в кулаке бобиной Симон, – его тоже в саквояж надо.

– Иди, положи, – выпуская Симона в коридор, Гаспар защемил пальцами его рубашку, – пойдешь обратно, захвати сюда стулья и кофе.

– Кофе мог бы и сам. Не переломишься.

– Давай, давай.

Засунув бобину в саквояж, Симон завернул на кухню, составил на поднос чашки, сахарницу, кофейник, горкой высыпал ложки. Затем пересчитал оставшиеся чашки, поднял голову и задумчиво потер пальцем переносицу, после чего снял с полки высокие стаканы для коктейля и тоже поставил на поднос.

В кухню неслышно вошла Мадлена, удивленно скользнула глазами по стаканам, перевела взгляд с подноса на полку, с полки на ведро, молча поменяла стаканы для коктейля на граненые, взяла поднос и вышла.

– Значит так, – отхлебнув кофе, Готье прислонился к стене и строго посмотрел на Этьену, – положение у него серьезное, но не критическое. Лучше было бы отвезти в госпиталь…

– Нельзя…

– Сам знаю, что нельзя. Придется лечить его здесь. Ночью у меня дежурство в госпитале, поэтому с ним останется Мадлена. Утром я пришлю Симона.

– А ты?

– Я с дежурства сразу к себе. Проведу утренний прием и приеду.

– Может отменить?…

– Нет. Прием лучше не отменять. Не стоит привлекать лишнего внимания, – заметив, как напряглось её лицо, Готье сбавил тон и мягко произнес, – не волнуйся. До утра здесь пробудет Мадлена. Если произойдет что-то непредвиденное, то я отменю всё и приеду, – он старательно обошел Этьену взглядом и опять нахмурил брови, – я оставлю Мадлене снотворное для тебя. Вечером выпьешь и ляжешь спать. Тебе надо отдохнуть. Ясно?

Этьена молча кивнула.

– Утром Мадлена уйдет, а тебе дежурить день и, возможно, ночь. Так… – он рассеянно поболтал в стакане кофе, – в ближайшие четыре-пять дней из дома не выходи.

– Почему?

– Потому, что мне придется оформить тебя, как больную…

– Инфлюенция? – подсказала Мадлена.

– Пожалуй… это позволит объяснить расход анальгетических и жаропонижающих препаратов…

– Ты думаешь, – пытаясь поймать его глаза, Этьена подняла голову и прищурилась, – они потребуются?

– Возможно… по крайней мере, в первые несколько дней… сейчас трудно что-то загадывать вперед… пулю я вынул, но пулевой канал… – не зная, как сказать, он поднес кулак и лицу и ожесточенно потер им подбородок, – нехороший пулевой канал… хотя, может, и обойдется… судя по мускулатуре, мужик он сильный… Кто он?

– Не знаю, – быстро и нервно ответила Этьена.

– Может быть, – тихо спросила Мадлена, – не надо сегодня? Этьена и так очень устала…

– Надо. Человека с огнестрельным ранением наверняка ищут либо боши, либо полиция, – Гаспар поставил стакан на поднос и развернулся лицом к Этьене, – рассказывай.


«Рассказывай… легко сказать!»

Утро… «Сеюш»… Крыши…

Для неё это уже стало прошлым.

«Нет. Гаспар прав,» – уже мысленно откручивая назад киноленту событий, жестко оборвала себя Этьена.


– Его арестовали в ресторане «Сеюш». Это на Монмартре.

– За что? – нетерпеливо встрял Симон.

– Не знаю. Я находилась снаружи и видела, как он раскидал охрану, спрыгнул с крыльца и попытался сбежать. Патруль начал стрелять. Я вмешалась.

– Как?

– У меня был с собой пистолет… – не зная, как объяснить своё поведение, она попыталась как можно быстрее проскочить это место, – там от дома вниз сразу идет пешеходная лестница, поэтому…

– Ты в кого-то попала? – не давая увести себя в сторону, всё тем же неприятно жестким голосом остановил её Гаспар.

– Да.

– Убила?

– Не знаю… – опустила глаза Этьена, – возможно…


«Да! Я убила того человека, в которого стреляла через стеклянную дверь».


– Где пистолет?

– Выбросила в Сену.

– Хорошо, – с оттенком удовлетворения произнес Гаспар, – дальше.

– Квартал оцепили. Пришлось уходить по крышам.

– Так это его на крыше?.. – изумленно выдохнул Симон.

– Да. Кто-то увидел нас и выстрелил в окно.

– Как, в окно? – задохнулся Симон, – какого черта? Ты хочешь сказать, что нашелся мерзавец, который…

– Это был немец. Офицер.

– Дьявол! – Симон вскочил и бестолково закрутился на узком пятачке между окном, тумбочкой и кроватью, – это ж надо было?! Гадство какое!.. Их там почти и не селят и вот, на тебе!

– Сядь, – не поворачивая головы, тихо уронила Мадлена.

Симон автоматически плюхнулся на подоконник и зажал ладони между коленями.

– Почему он дал вам уйти?

– Я… – девушка невольно опустила глаза и разгладила на коленях халат, – возможно, я… я выстрелила в окно, – словно ища поддержки, она скользнула взглядом к лицу лежащего на кровати мужчины, – у меня не было другого выхода… я боялась, что он помешает нам спуститься… – она решительно вскинула глаза, – мне наплевать, что с ним стало!

– Ни хрена себе, – ещё больше вытаращив глаза, обалдело уставился на неё Симон, – ни хрена…

Мадлена быстро подняла голову. Симон наткнулся на её взгляд, покраснел и умолк.

– Черт знает что! – Гаспар в сердцах хлопнул стаканом о поднос, – балаган какой-то… – он потер лоб и растеряно уставился на кровать, – ничего не понимаю. С таким ранением отключаются сразу, а ты говоришь, что он ещё смог спуститься вниз и пройти…

– Нет, – уточнила Этьена, – он потерял сознание сразу, как только спустился.

– Всё равно, необъяснимо…

Не имея сил спорить, она только молча повела плечами.

– Хорошо… допустим… – Гаспар поднял голову и уткнулся в Этьену взглядом, – зачем ты поехала на Монмартр?

– Надо было, – быстро отпарировала Этьена.

– Ты там с кем-нибудь встречалась?

– Нет.

– Кто-нибудь заранее знал о твоей поездке?

– Нет.

– Кто-нибудь мог предположить, что ты туда поедешь?

– Нет.

– Вспомни хорошенько, – профессионально мягким тоном, таким, каким он выспрашивал бы у больного симптомы болезни, продолжал допрашивать её Готье, – возможно, если ты планировала поездку заранее, то ты могла…

Этьена отрицательно качнула головой.

– Нет…

– Думаешь, нам его подсунули? – став непривычно серьезным, Симон попытался медленно, по-взрослому изучить лицо лежащего на кровати мужчины.

– С таким-то ранением?!.. – удивленно подняла брови Мадлена.

– Могли промахнуться…

– Нет, – поддержал жену Гаспар, – если бы его хотели внедрить к нам, то не стали бы так рисковать. Стрелять по туловищу слишком опасно, да и процесс выздоровления затягивается. В такой ситуации целились бы в мягкие части…

– А они у него есть? – с шумом выдохнув носом воздух, облегченно подъязвил Симон, – лично я, пока тащил, не заметил. И вообще, – он сунул руки в карманы и решительно развернулся лицом к брату, – что ты к ней привязался? Бошей потрепала? И правильно! Давно пора, а то сидим здесь…

– Заткнись… – раздраженно скривился Гаспар, – тебе бы только…

– Что, только? – чувствуя, как от возбуждения начинают мелко дрожать пальцы, Симон сжал их в кулаки и поддался вперед, уже готовый в любую минуту вскочить на ноги, – сидим здесь, как крысы и воображаем, что мы кому-то нужны!

– А ты что предлагаешь?! – точно также развернулся к нему Гаспар, – лезть всем на крыши и стрелять в бошей?

– Хотя бы!

– Один уже полез! – Гаспар зло кивнул на кровать, – идиот! По-идиотски подставил и себя и…

– Да тише вы! – Мадлена чуть ли не силой втиснулась между ними и укоризненно посмотрела на мужа, – вы что?…

– Извини, – остывая, растерянно пробормотал Гаспар, – с этим кретином…

– Перестраховщик…

– Хватит, – склоняясь над кроватью, оборвала спор Мадлена.

Женщина легким профессиональным жестом коснулась пульса на запястье мужчины, затем поправила шнур, по которому от прозрачной груши-капельницы к запястью поступал раствор.

Симон отвернулся к окну и забарабанил ногтем по стеклу.

Мадлена поправила одеяло, вернулась на свое место и села, спокойно сложив на коленях руки. Гаспар облокотился спиной о стену, сжал в горсти подбородок и сморщился.

– Тебя что-то беспокоит? – наблюдая за мужем, негромко поинтересовалась Мадлена.

– Да, – Гаспар перестал тянуть себя за подбородок и рассеянно потер пальцем щеку, – как-то всё слишком легко получилось.

– Это ты называешь легко? – кивнула на постель Этьена.

– Именно. Почему вам дали уйти? – не унимался Гаспар.

– Потому, – резко оборвала Этьена, – что я пристрелила офицера и пробила колесо патрульной машины, – теперь Симон изумленно воззрился на неё, – этот парень великолепно знает крыши, поэтому уйти оказалось не так сложно, как тебе кажется. Тем более, что на крыше никто нас и не искал. Но всё равно, нам повезло. Нам дико, невероятно повезло!

Выпалив единым духом эту тираду, она вытянулась в струнку и вызывающе вскинула голову.

– Ладно, – после длительного молчания как бы подвел итог разговора Гаспар, – будем думать. Я свяжусь с Жераром. Возможно, он сможет что-то выяснить. Тогда и будем решать… Где твоя машина?

Этьена назвала адрес.

– Хорошо. Я тебя туда подкину…

– По-моему, на сегодня с неё хватит, – старательно обходя девушку взглядом, решительно сполз с подоконника Симон, – машину заберу я.

– Хорошо. Если всё спокойно, пригонишь машину сюда… сразу не подходи, покрутись вокруг, проверь, не следят ли за машиной…

– Не учи ученого… – обиженно засопев, оборвал его Симон.

– Тогда на сегодня всё, – Гаспар устало встал, – пошли.

3

Вечером в комнате опустили шторы и включили настольную лампу, приглушив её яркость большим розовым шарфом.

На кровати, укрытый по грудь одеялом, неподвижно лежал обмотанный бинтами Доре. Черты его лица осунулись и затвердели, губы сжались, четко прорисованные брови надломились и опрокинулись к переносице. Руки поверх одеяла безвольно вытянулись вдоль корпуса. К правому запястью присосалась тоненькая гибкая трубка капельницы.

Рядом, в придвинутом к кровати кресле уютно расположилась Мадлена. Свет несколько раз мигнул и стал медленно гаснуть. Мадлена растерянно оглянулась, но в комнату уже входила Этьена.

Больше книг Вы можете скачать на сайте - FB2books.pw

– Опять электричество отключают.

– Да. Почти каждый вечер одно и то же.

Этьена переставила еле горящую электрическую лампу на подоконник, принесла из гостиной керосиновую, зажгла и установила на тумбочке.

– Тебе что-нибудь принести?

Мадлена отрицательно качнула головой, отложила книгу и приглашающе подвинулась. Этьена присела рядом.

– Наверное, эти кресла были рассчитаны на необъятных мужчин.

– Наверное… или на дам в кринолинах.

Несколько минут они молчали, рассеянно слушая еле слышное тиканье часов, висящих на стене в гостиной. Звук первого удара слегка отличался по тембру от второго, поэтому каждый раз казалось, что, выдохнувшись на первом, часы ни за что уже не одолеют второй.

– Очень страшно было?

– Очень. Никогда ещё так не было…

Часы провалились куда-то вниз, выбрались, переползли через невидимый пригорок и опять провалились.

– Не обижайся на Гаспара. После звонка он очень испугался за тебя, – попыталась объяснить Мадлена.

– Я понимаю, – не давая ей говорить, Этьена успокаивающе положила на колено подруги руку, – он у тебя молодец. И Симон тоже. Знаешь, он на кухне целый спектакль закатил, чтобы только меня отвлечь.

– И посуду он перебил?

– Нет. Посуду перебила я. Но он постарался сделать так, чтобы я этого не заметила.

– Симон твой верный влюбленный рыцарь.

– Это пройдет.

– А если нет?

– Я старше.

– Ты всегда была старше.

Электрическая лампа загорелась сильнее, после чего опять начала гаснуть. Не поднимаясь с кресла, Этьена потянулась и выдернула из розетки шнур.

– Интересно, какого цвета у него глаза? Серые или голубые?

– Васильковые…

Мадлена удивленно покосилась на Этьену, не удержалась и зевнула, торопливо прикрыв рот ладонью.

– Ложись-ка ты спать, – устало улыбнулась Этьена.

– Но…

– Пошли, – встав на ноги, она потянула за собой Мадлену, – три часа поспишь, потом я тебя разбужу, выпью снотворное и залягу до утра.

– Хорошо, – сломленная усталостью, покорилась Мадлена, – сейчас он под наркозом. Если что…

– Я тебя разбужу. Пошли, я постелила тебе в гостевой спальне.

Этьена мягко вытолкнула Мадлену из комнаты, дождалась, пока в конце коридора хлопнула дверь, и присела на край кровати.


– Здравствуй.

Она осторожно положила поверх его ладони свою и нежно провела пальцами по коже.

– Здравствуй.

Только теперь глаза смогли внимательно изучить его лицо. Этьена потянулась вперед и легко коснулась пальцем глубоких вертикальных складок между бровями.

«Ты изменился. Постарел… нет, повзрослел, – она подняла и прижала к щеке его руку, – тогда этих морщинок ещё не было…тогда…»

4

Тогда была очень ранняя весна. Наперекор привычному ходу вещей, при котором за прохладным февралем обычно следовал тепловатый март, с начала марта солнце жарило уже так, что весеннее цветение растений свелось к каким-то двум-трем неделям, в течение которых Париж поочередно утопал то в солнечно-желтом море ракитника, то в лиловых волнах глициний, то в фиолетово-розовом океане декоративных слив и японских вишен.

А когда улицы устлали бело-розовые ковры упавших лепестков, в Париже зацвела сирень. Ею насквозь пропахли Елисейские поля и Большие бульвары, Монмартр и Вогезская площадь. Даже в стиснутых каменными стенами тупичках и проходах в районе улицы Муфтар, ежедневно собиравшей толпы распаренных туристов, стойкий аромат полностью заглушил запахи бесчисленных закусочных, бесперебойно снабжающих всё тех же туристов минеральной водой, колой, блинами, сандвичами, жареным картофелем, шаурмой, креветками, свежевыпеченным хлебом и хорошо выдержанным сыром, пряностями, сладостями, соленостями, копченостями, фруктами и сухофруктами. Сладкий до одурения аромат поглощал в себя всё, лишь иногда, там, где на улицу выплескивался остро-горько-колючий шквал китайских специй, пряно-сладкий воздух приобретал непередаваемо пикантный оттенок.

Душные дни сменялись такими же душными вечерами. Только ночами огромная доменная печь, в которую солнце превратило Париж, на краткий миг перед рассветом остывала, чтобы с восходом опять начать раскаляться.

Днем весь город прятался под бесконечной чередой огромных зонтов, расставленных перед кафе и магазинами. Везде, где только возможно, распахивались окна и двери, столики выносились на открытые веранды и просто на тротуары, а толпы одурелых от жары людей медленно текли сквозь город, пропитывая собой, как кровью, каждую клеточку его каменного тела.

А ночью… Ночью, в непередаваемом лиловом сумраке, когда угасающий свет заката перемешивался с бледным и ненужным светом уличных фонарей, город-чародей превращался в наполненный тайнами дворец Шехерезады, в пряной духоте которого витали тени и самой томной восточной красавицы и её сурового повелителя, каждую ночь безропотно покоряющегося колдовским чарам её голоса.


Здесь, почти в самом центре Парижа, в квартале писателей и художников современный город словно исчезал, уступая место тихой средневековой улочке с травленными временем заборами, увитыми плетистыми розами. Иногда сквозь неплотно закрытые створки ворот можно было видеть укромные тенистые дворики, белые плетеные кресла, расставленные под полосатыми зонтиками, траву. Не выгоревшую на солнце щетину, а аккуратно подстриженный ярко-зеленый ежик, усеянный мелкими звездочками цветов. Не хватало только лошадей, привязанных у потемневших столбов старых коновязей, да женщин в длинных развевающихся юбках. Вместо них по выщербленной мостовой медленно тек непрерывный поток туристов.

Раньше на этом месте находился постоялый двор. Впрочем, хотя его вот уже лет сто, как закрыли, само здание, спрятанное внутри дворика, почти не изменилось. По-прежнему трехэтажное, оно, как и раньше, отгорожено от улицы чугунной решеткой, обильно украшенной кованными цветочными гирляндами. Такие же чугунные ворота открываются в квадратный внутренний двор, в прошлые времена выложенный камнем и запруженный экипажами.

Возможно, в те времена на первом этаже центральной части дома был ресторан, на втором и третьем располагались гостиничные номера. В левом флигеле жила семья хозяина, а правый отвели под конюшню, склад и каретный сарай.

Возможно.

Хотя, очень может быть, что хозяин с семейством жил над рестораном, а постояльцы занимали более тихий флигель.

С тех пор дом неоднократно перестраивали.

Снесли часть каретного сарая, засадив освободившееся место травой. Переоборудовали конюшню, устроив вместо выломанных денников гараж. Узкие окна первого этажа расширили, трухлявые изъеденные временем стропила веранды заменили на новые, покрашенные в темно-коричневый цвет, балки.

С улицы было слышно, что в доме веселились. Через открытые двери комнат на веранду выплывал легкий голубоватый дымок, пронизанный всплесками музыки, шорохом ног, гулом возбужденных голосов и мягким позвякиванием льда, который бармен выхватывал из обернутых бумагой ведер и бросал в высокие тонкостенные стаканы.


Вечеринка явно удалась. Широкие панорамные окна превращали ярко освещенную комнату в подобие сцены, одновременно деля её на несколько зрительно независимых частей. Несомненно, центром композиции являлся огромный полированный бар, собравший вокруг себя почти всю не танцующую часть посетителей.


Он стоял спиной к окну, почти на целую голову возвышаясь над обступившей его группой взбудораженных мужчин и женщин. Чересчур высокий, в светлом костюме, тесно обтягивающем ещё по-юношески худощавые, широко развернутые плечи, светловолосый.

По-видимому, сначала он внимательно слушал невысокого активно жестикулирующего мужчину. Затем повернулся к соседу справа, демонстрируя окну четко очерченный, на редкость соразмеренный профиль с приподнятой линией скул, прямым носом и небольшим слегка заостренным подбородком.

Не лицо, а чеканный профиль на медали!

Вот он поставил на стойку пустой бокал, ослепительно, так что влажно блеснули зубы, улыбнулся подошедшей девушке и опять обернулся к черноволосому, по-детски склонив голову и заворожено следя за худыми, нервными ладонями мужчмны, стремительно вспарывающими воздух.


Потом он танцевал…

Пил коктейли…

Смеялся и опять танцевал…


Такая монолитная вначале, группа постепенно распалась, растеклась по комнатам, где каждый образовал свой маленький водоворот, в котором с упоением вращались окружившие его люди. Черноволосый тоже устал, осел на высокий вертящийся табурет, оперся локтем на стойку бара и, лениво следя глазами за залом, стал что-то медленно говорить бармену.

Бармен согласно кивал, с механической точностью насаживая на край бокала бледно-желтый кружочек лимона и вгоняя в оранжевую влагу напитка длинную трубочку, увенчанную крохотным полосатым зонтиком. Одной рукой он подталкивал готовый коктейль к сидящим у стойки клиентам, другой уже выхватывал из-за спины очередную бутылку, наливал в стакан, отставлял в сторону и хватал другую, доливал, взбалтывал, смешивал, добавлял то лимон, то огурец, то коричневую палочку корицы…

Черноволосый отхлебнул из своего стакана, опять что-то сказал, скривил губы и махнул стаканом в сторону оркестра. Бармен ответил, попутно поставив перед собой пустой бокал, плеснул в него из темно-вишневой, казавшейся издалека почти черной, бутыли, не оглядываясь, протянул назад руку и схватил с полки светло-желтую.


Вечеринка бодро катилась к своему апогею. Шум, смех, топот и табачный дым тяжелыми рокочущими шквалами накатывали на затемненную веранду. В помещениях стало душно. Настолько нестерпимо душно, что даже открытые настежь двери не создавали ни малейшего движения воздуха. Обрывки фраз, смешанные с предсмертным хрипом инструментов слились в единую оргию звуков, от которой пьяно кружилась голова, и в висках оглушительно стучала кровь.


Парень опять танцевал. Повисшая на его руке партнерша блаженно щурилась, как подсолнух к солнцу поднимая к нему невыразительное ярко накрашенное личико. Затянутая в темно-зеленое, переливчатое мини, она, действительно, казалась растением. Маковым стеблем, увенчанным гладкой, густо-каштановой коробочкой. Или плющом, накрепко прилепившимся к белому мрамору колонны.

С веранды было видно, как девушка томно прижалась, обвила свободной рукой его плечи и крепко, так что пальцы почти утонули в ткани, вцепилась ногтями в пиджак. Парень засмеялся, обнял её за талию и, легко, словно бы случайно коснулся губами волос. В ответ она по-кошачьи передернула лопатками. Парень улыбнулся, обнял её ещё крепче, потянулся опять целовать волосы, но девушка запрокинула голову и подставила под поцелуй губы.

Несколько томительных секунд он молча разглядывал её лицо, затем нагнулся и аккуратно прижался губами к её губам. Девушка не отстранилась. Наоборот, как приклеенная потянулась следом, когда, закончив поцелуй, он попытался поднять голову.


За стеклом медленно умирал джаз. Томные до слащавости звуки темной патокой выливались из оплавленных раструбов саксофонов и вязли в тесном пространстве гостиной.


Девушка тянулась за ним, сколько могла, а, оторвавшись, ещё некоторое время сомнамбулически покачивалась. Парень порывисто сжал ладонями её лицо, поцеловал ещё раз, привлек к себе и загоревшимися глазами обвел комнату. Не найдя того, что искал, он скользнул взглядом по окнам, из края в край пробежал полутемное пространство веранды, нетерпеливо оглянулся на дверь, ведущую в другую комнату и вдруг замер, только сейчас сообразив, что впопыхах он пропустил что-то такое… непонятное… разозлившее… или заинтриговавшее его…


В комнатах приглушили свет. Хотя, возможно, свет приглушился сам собой, после того, как завеса сигаретного дыма стала настолько плотной, что сизым туманом облепила лампы.


Несколько минут он молча впитывал в себя пространство, лежащее по ту сторону стекла.

Дюйм за дюймом васильковые глаза медленно изучили часть зажатой между двумя столбами веранды… сами столбы… фонарь…

Почувствовав, что целовавший её мужчина ускользает, девушка недовольно открыла глаза и метнула на него быстрый настороженный взгляд, после чего оглянулась и точно также смерила глазами окно. Уяснив для себя причину, она опять прижалась щекой к пиджаку и стала медленно разворачивать своего спутника спиной к окну.

Маневр почти удался. Но, когда смотреть стало совсем неудобно, он просто стряхнул цеплявшиеся за него руки и решительно направился к стеклу.

На пути выросла приземистая синеволосая тень.

Парень обогнул её, как огибают лежащее поперек дороги бревно, но теперь между ним и окном пьяно закачалась танцующая пара.

Внезапно разозлившись, он яростно смел их с дороги, рванулся вперед, выскочил на пустую веранду и растерянно остановился, недоуменно переводя взгляд с подвешенного к стропилу фонаря на освещаемый им участок перил и кусок блестящего пола под перилами.


Вне освещаемого пространства медленно проплывала ночь.

Глава 4

1

В этот раз они пересеклись на набережной.

Опять похолодало. Резкий неприятный ветер сдирал с деревьев начинающую желтеть листву, яростно крутил её по тротуару и, наигравшись, смахивал в темную, шершавую от мелкой ряби воду.

Не здороваясь, просто еле заметно кивнули друг другу и спустились вниз, к воде. Готье облокотился на серый, местами покрытый влажными пятнами, местами загаженный чайками, парапет. Жерар повернулся к ветру спиной и закурил.

– Я его проверил, – справившись с сигаретой, Жерар сунул спички во внутренний карман и плотно запахнул плащ, – Жан Доре, парижанин, актер, последний год провел на съемках фильма на юге.

– Сейчас кто-то ещё снимает фильмы?

– Как видишь… В Париже не был около года. Судя по отметке и билету, приехал вчера утром.

– Что делал в тридцать девятом?

– Валялся в больнице с переломом ноги. В военных действиях не участвовал, позже тоже ни в чем замешан, вроде, не был, – закончив говорить, Жерар недоуменно пожал плечами, – странно.

– Что странно?

– Всё странно. Не вяжется. Суди сам. Мирный обыватель… он даже не прошел военную подготовку… и вдруг драка с офицером, сопротивление патрулю, побег.

– Да, – подтвердил Готье, – не вяжется.

Жерар отвернулся к стене и попытался зажечь потушенную ветром сигарету.

– Как он?

– Пока плохо. Ранение очень тяжелое. И я боюсь осложнений…

– А Этьена?

– За неё я тоже боюсь…

– Н-да… – Жерар швырнул смятую сигарету в воду и потянулся за следующей, – плохо, что вы все засветились…. – он сунул сигарету в рот, отломил кончик, затем нашарил в кармане коробок, отвернулся к стене, чиркнул спичкой и поднес крохотный язычок пламени к сигарете.

– Съемки уже закончены?

– Нет.

Жерар затянулся, выдохнул струйку дыма и зажал сигарету между пальцами.

– Съемки ещё идут.

– В таком случае, тем более непонятно, зачем он приехал?

– Судя по документам, свою часть работы он уже сделал. Кассирша утверждает, что приняла у него счета в самом начале рабочего дня. Следовательно, с вокзала он сразу поехал на киностудию, сдал квитанции и хотел получить деньги. Кассирша платить отказалась.

– Почему?

– Дирекция запретила выплачивать гонорары актерам до полного окончания съемок… После кассы он пошел к директору. По словам директора, разговор вышел крайне эмоциональный.

– Разругались?

– Да. С киностудии он уехал около десяти. В «Сеюше» появился между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью. Около пятнадцати минут разговаривал с барменшей, после чего сел за самый дальний столик и просидел там около часа.

– Чем была спровоцирована драка.

– Неизвестно. Персонал утверждает, что ничем.

– А что говорит пострадавший?

– Пострадавший, – злорадно усмехнулся Жерар, – в настоящий момент не говорит, а только мычит. Твой подопечный сломал ему челюсть.

– Кто он?

– Немец. Танкист. Откомандирован сюда из Нормандии. В Париже уже неделю. Ужинал в «Сеюше» в день приезда. В тот раз всё прошло гладко… Всё.

– Маловато.

– Да, не густо. Я подключил к этому делу человека в Авиньоне. Он покрутится на съемках, поинтересуется у актеров. Возможно, что-то и выплывет.

– Возможно… Ему нужны документы.

– Документы будут.

Шальной порыв ветра взъерошил темные, прихваченные инеем, волосы Жерара, подкрался снизу и колоколом вздул полы плащей. Готье поёжился, поднял воротник и почти до бровей натянул на голову шляпу. Жерар повернулся лицом к реке и бросил окурок в воду.

– На его прежней квартире немцы уже побывали. Там появляться больше нельзя. А вот ресторан…

– Можно послать Симона.

– Да. Пусть осторожно поспрашивает.

Готье кивнул.

– Только на рожон пусть не лезет.

– Хорошо.

– Тогда всё. Держи меня в курсе, – Жерар протянул руку, – я пошел.

Мужчины быстро пожали друг другу руки. Жерар поднялся по ступенькам вверх, плотнее запахнул плащ и скрылся. Готье проводил его глазами, отвернулся к реке и устало положил на парапет локти.

2

– Гаспар, у него третий день не спадает температура.

– Успокойся, – оставив в прихожей плащ, Готье поднялся на второй этаж и теперь тщательно мыл под краном руки, – хоть у твоего протеже и железное здоровье, но без небольшой лихорадки всё равно не обойдется.

– Это не лихорадка, – забыв про стиснутое в кулаке полотенце, Этьена зябко обхватила себя руками и до боли сжала плечи, – у него температура сорок и семь десятых.

– Ну и что? У него сильная лихорадка, – в очередной раз намыливая пальцы, веско произнес врач, – в его положении это абсолютно естественно.

– Он же ничего не ест!

– Ничего страшного, – забирая у девушки полотенце, попытался успокоить её Готье, – подкормим глюкозой, как младенца. И бульоном… – продолжая говорить, он тщательно вытер полотенцем руки, – Мадлена сказала, что ты плохо спишь?

– Какое это имеет значение?

– Большое, – прежде чем выйти из ванной, он набросил полотенце ей за шею и слегка притянул девушку к себе, – если не будешь спать, сама сляжешь. Тогда Мадлене придется ухаживать за ним в одиночку. А я ревнивый.

– Да ну тебя! – покраснев, попыталась отмахнуться Этьена, – я же серьезно…

– Я тоже. Не хочу, чтобы красивый мужик постоянно таращил на неё глаза. Ладно, успокойся, поживет недельку на бульоне… от бульона не умирают, – не замечая, как испуганно вытянулось её лицо, Готье прошел по коридору и остановился на пороге комнаты, – твои бифштексы от него не уйдут… Где мой халат?

Этьена метнулась к стулу, схватила перекинутый через спинку халат.

– Спасибо, – Готье продел в рукава руки, застегнулся и привычно передернул плечами, – всё, теперь не мешай.

Этьена покорно отошла к ногам кровати.

– После него я сразу поеду в госпиталь. Если тебе не трудно, то приготовь мне, пожалуйста, кофе.

– Хорошо, – отлично понимая, что её выпроваживают, Этьена пропустила в комнату Мадлену и вышла.

– Мадлена, готовь перевязку…

Этьена тщательно прикрыла за собой дверь.

3

Дверь небольшого грязноватого отельчика, гордо именуемого «Люксембург», выходила в длинный темный тупик, противоположный конец которого, действительно упирался в улицу, ведущую к решетке Люксембургского сада. Несколько минут Симон безуспешно дергал дверную ручку, потом хмыкнул и, подойдя к ближайшему окну, яростно забарабанил в стекло.


– Эй! Есть кто живой?… Мадам Лебран!.. Эй!

– Ну, что ты стучишь, оглоед!

– Здравствуйте, мадам Бешо! – задирая голову к открывшемуся окну, весело поприветствовал соседку Симон, – как здоровье месье Бешо?

– А что ему сделается? У него каждый день праздник… Симон, ты, что ли?

– Я, мадам Бешо, я!

– Давненько тебя здесь не было. Мы уж думали, что вас с Гаспаром и в Париже нет. В гости пришел по старой памяти?

– Да, мадам. Вот только внутрь попасть не могу.

– А-а… Джульетта, наверное, на заднем дворе, – чуть ли не по пояс высовываясь из окна, пронзительным голосом прокричала мадам Бешо, – она с утра…

– А вы, – устав стоять, бесцеремонно прервал старуху Симон, – не могли бы открыть мне ворота?

– Что?!

– Ворота! Откройте ворота! – громко проорал Симон.

– Хорошо. Сейчас спущусь.

Старуха захлопнула окно и минут через пять отперла калитку в воротах, закрывающих вход под низкую арку, расположенную в середине дома. Симон протиснулся внутрь, прошел мимо открытой двери, ведущей на половину семьи Бешо, и выскочил в узкий каменный мешок, одна часть которого была завалена дровами, а вторая заставлена мусорными баками.

– Джульетта!.. – опять оглушительно заверещала старуха, – Джульетта, где ты?

Не дожидаясь ответа, она потянула на себя незапертую дверь.

– Джульетта!!!

– Спасибо, мадам Бешо, – протискиваясь мимо неё в дверь, вежливо поблагодарил Симон, – дальше уж я сам.

– Так ты так и не сказал…

– Потом, мадам Бешо, потом, – оказавшись внутри, Симон попытался выдавить старуху обратно во двор, – я зайду к вам и мы обстоятельно поговорим.

– А когда зайдешь-то?

– Скоро, мадам, скоро.

Воспользовавшись подходящим моментом, Симон выставил соседку во двор и поспешно захлопнул дверь.

«Старая ведьма! Зайду я к тебе, как же!! – стараясь не шуметь, он оглядел коридор и задумчиво почесал затылок, – комнаты они уже убрали… возможно…»

Он наудачу распахнул дверь бельевой и чуть не споткнулся об объемный женский зад, плотно закупоривший вход.

– Добрый день, мадам Лебран! Вы Туанон не видели?

Внушительных размеров женщина недовольно оторвалась от изучения штабеля, сложенного из брикетов жестких накрахмаленных простынь, выпрямилась и окинула Симона подозрительным взглядом.


– А, это ты, – её взгляд заметно потеплел, – давненько тебя не было! Я уж стала подумывать, что всё. Совсем зазнались.

– Ну, что вы! У Гаспара работы много, – попытался заступиться за брата Симон, – он и практику держит и в госпитале…

– Как уехали, так и носу больше не казали! Конечно, Гаспар же теперь доктор! А пока студентом был, так сколько раз на мели сидел? По три месяца за квартиру не платил, да ещё и кофе?!..

– Да как…

– Как дела у Мадлены? – круто меняя тему разговора, женщина развернулась к Симону лицом и гордо выставила перед собой бюст, плотно упакованный в не слишком свежую бледно-кремовую блузку с поблекшими цветочками, – ребенка они скоро заводить собираются? Замужем-то она уже года три…нет, даже четыре… при таком сроке у меня уже двое было, а третий вот тут брыкался, – женщина хлопнула себя по объемному животу и негодующе фыркнула, – война, война!.. А при чем здесь война, если муж всё равно дома, каждую божью ночь в её постели? О чем только думает? А загуляет муженек со своей медсестрой, вот тогда она наплачется!

– Так она же у Гаспара и медсестра, – опасливо косясь на нависающий над ним бюст, попытался урезонить её Симон, – она сама и запись пациентов ведет и….

– Так то ж на приеме, – не сдавалась мадам, – а в госпитале, почитай, и поинтересней её найдутся. Медсестра, да ещё одинокая… А он хоть и врач, да всё равно мужчина…Эх, дура Мадлена! – женщина резко выпрямилась и звучно хлопнула ладонью по ближайшему штабелю, – всегда была дурой. Говорила я ей: «Ты меня, глупая, слушай! Я тебе, по-соседски, плохого не посоветую. Выходи замуж за нормального мужика, нарожай ему детей, а если хочешь, то и рога наставь. А этот что? Будет ли врачом, это ещё вопрос, а пока одно слово – студент, Где жить-то будете?»…

– Так он же стал врачом, и квартира у них… – наконец-то войдя в привычную колею, отбил удар Симон, – да и сын ваш тоже женился…

– На этой-то стерве?! – неожиданно густым басом выкрикнула мадам и треснула кулаком по верхнему брикету. Весь штабель опасно закачался, – нашел себе вертихвостку! Говорила я ему, дураку: «Что толку, что смазливая? С такой-то ещё хуже! Пока ты баранку крутишь, она тебе рога и отрастит, и отполирует…»

– Зато уж внуки у вас…

– Да уж, внуками меня бог не обидел, – секунду назад ещё пылающее гневом лицо женщины вдруг расплылось, губы задрожали и сами собой сложились в нежную, восторженную улыбку, – мальчишки, дай бог каждому!.. Старший вчера кошку нашу, Матильду, постриг. Туанон его утром самого стригла, так он днем…

– А Туанон где?

– А где ж ей быть? На кухне, конечно…

– Спасибо, мадам Лебран!

Симон шарахнулся назад и пулей выскочил вон.

– А зачем она тебе?…


Увидев, что спрашивать уже некого, женщина безнадежно махнула рукой и перевела взгляд на ровный белый штабель, пытаясь вспомнить, сколько брикетов она насчитала до того, как влетел этот шалопай.

«Пятнадцать… двадцать пять…»

Поняв, что это безнадежно, она смачно плюнула, согнулась пополам и уперла палец в самый нижний сверток.

«Один…»


Туанон действительно была на кухне.

Худенькая, черноволосая и черноглазая, затянутая в огромный, посеревший от времени, но чистый и опрятный передник, гибкая и стройная как девчонка, Туанон весело колдовала у плиты.

– Привет! Какими судьбами?

– Да так… Сейчас на твою напоролся.

– А, – понимающе засмеялась Туанон, – водички попей, не помешает.

– А, что покрепче, найдется?

– Там, – Туанон махнула большой разливальной ложкой в сторону огромной, оплетенной в солому бутыли.

– Вот это разговор, – Симон отцедил пенящийся, пахнувший яблоками напиток в стакан, попробовал и удовлетворенно щелкнул языком, – годится!

… У тебя как?

– Нормально, – не глядя, Туанон схватила со стола прихватку, подняла крышку с исходящей паром кастрюли, помешала, опустила крышку и бросила прихватку на место, – ты по делу, или как?

– По делу… Ты «Сеюш» на Монмартре знаешь?

– Нет, а что это?

– Ресторашка из средних. У них ещё кордебалет в зеленом.

– А, так ты про «кузнечиков»? Конечно, знаю. Богемное местечко.

– Ты там с кем-нибудь знакома? – оживился Симон.

– Откуда, я же там не работала. У них вся программа на джазе, а у меня шансо.

– Жаль… – протянул Симон.

– Каждому – своё, – пожала плечами Туанон.

– Да я не про то… Может, всё-таки знаешь? Очень надо.

– Ну… – Туанон задумчиво сморщила невысокий лобик, сразу став похожей на хорошенькую школьницу-отличницу, старательно вспоминающую ответ на вопрос учителя.

– Официантку в «Капризе». Это на Вожирар. Она до того, как… Ну, в общем, раньше она там танцевала.

– И то хлеб, – обрадовался Симон, – как зовут?

– Нинет.

– Можешь свести?

– Без проблем. А зачем тебе?

– Если узнаю, расскажу. Идет?

– Идет, – фыркнула Туанон, – Скажи, что от меня…

– Спасибо, – Симон чмокнул Туанон в щеку и выскочил за дверь.

4

Дни незаметно сплетались с ночами. Утром поднимались шторы, впуская в комнату скупую порцию солнечного света, вечером шторы опускались. Розовый шарф, которым в самом начале обернули абажур настольной лампы, выцвел настолько, что почти не приглушал яркость света.

Лихорадка сменилась бредом. Раненый метался по кровати, вырывался из удерживающих его рук, пытался встать. Когда удерживать становилось невозможно, появлялась Мадлена, делала укол, и раненый затихал.

Мадлена, Этьена, Симон… И опять Мадлена…

В тусклом розовом пятне возникал встревоженный Гаспар, открывал саквояж, говорил что-то преувеличенно бодрым голосом.


– Ты можешь что-нибудь сделать? – упершись руками в стол, в упор смотрела на врача Этьена.

В первый раз за всё это время она смотрела спокойно. Так нечеловечески спокойно, что Гаспар не выдержал, опустил глаза и забарабанил пальцем по столу.

– Я делаю всё, что могу.

– Мне плевать, что ты делаешь! Ты можешь его вылечить?

Врач убрал руку со стола и отвернулся.

– Ясно, – на её постаревшем, измятом многодневной усталостью, лице, неожиданно ярко блеснули огромные, приподнятые к вискам глаза, – значит, шансов у него нет?

Гаспар опять не ответил.

Былой отрешенности как не бывало. Этьена резко оттолкнулась от стола, выпрямилась, сжала в кулаки ладони и опять уперлась в Готье жестким, немигающим взглядом.

– Он переживет эту ночь?

Если бы она не стояла рядом, если бы он своими глазами не видел, как шевелятся её губы, то ни за что бы ни поверил, что голос, который он слышал, принадлежит именно ей. Холодный, безэмоциональный. Такой же жесткий, как и взгляд.

Такой голос может принадлежать только человеку, находящемуся уже настолько далеко за пределами естественных человеческих эмоций, что они потеряли для него своё значение.


– Тебе надо принять снотворное и лечь спать, – не поднимая глаза выше её губ, медленно произнес он.

– Нет, – всё с тем же сводящим с ума спокойствием отказалась Этьена, – ты не ответил на мой вопрос. Он переживет?…

– Да, – твердо произнес Готье, – эту ночь он переживет.

– Хорошо, – опуская глаза, выдохнула Этьена.

Гаспар качнулся. На какое-то мгновение ему показалось, что с его плеч сняли огромный груз, почти расплющивающий его по земле.

– На эту ночь с ним останется Мадлена…

– Нет, – опять вскидывая на него глаза, жестко произнесла Этьена, – Мадлена должна спать. И Симон тоже. Их помощь потребуется позже. Этой ночью достаточно одной меня.

5

Всё крутится, крутится, крутится…

Вязкий грязно-желтый туман плотно обволакивает тело, липкий воздух забивает гортань, при каждом вздохе киселем течет в легкие. На желтой взбаламученной поверхности кружатся обрывки слов, лиц, мыслей.

Кружатся и тонут в тошнотворно-желтых обморочных водоворотах.


«Если бы только не кружило…»


Черные омерзительные пальцы жадно тянутся к горлу. Такие холодные на вид, при прикосновении они прожигают его насквозь.

Руки… руки… руки!

Они вырастают ниоткуда. Нет ни лиц, ни туловищ… Ничего!

Извиваясь, как змеи, эти бесчисленные руки словно вычленяются из окружившей его темноты, тянутся, нерешительно колышутся, ждут подходящего момента. А, дождавшись, хватают его и тащат.


Он боролся.

Срывал с себя и отшвыривал в темноту ладони.

Бил по мышцам.

Уворачивался.

Черные пальцы вцепились ему в шею.

Чувствуя, что изнемогает, он попытался кричать, но сквозь стиснутое горло не пробилось ни звука.

Руки единым фронтом рванулись ему навстречу. Все черные, кроме одной. Эта, тонкая, нежная, ослепительно белая, схватила его за волосы и безжалостно рванула назад, опрокидывая в темноту навзничь…


– Тихо, тихо…


Пытаясь не дать мужчине встать, Этьена всем телом навалилась на него сверху, попыталась прижать к матрацу его руки, но вместо этого сама оказалась притиснутой к одеялу.

– Тихо, успокойся…

Почти не чувствуя её тяжести, Доре приподнялся, опрокинул девушку на бок, одной рукой схватил её запястье, а другой попытался сжать горло…

– Осторожно! – Симон буквально сорвал её с кровати, – он же тебя задушит!

– Нет!

– Дура!

Получив свободу, Доре согнул ногу в колене, уперся локтями в матрац и приподнялся.

– Черт!

Симон отшвырнул метнувшуюся к кровати Этьену обратно к двери и упал на больного сверху.

– Осторожно!

– Полотенце давай!

Вдвоем с братом они обкрутили мужчину полотенцем и примотали ткань к раме кровати.

– Черт, совсем взбесился!.. Да сделай же что-нибудь! – из последних сил удерживая ноги больного, прохрипел Симон.

– Руку держи!

Вдвоем они навалились на его руку, на несколько мгновений прижав её внешней стороной к кровати.

– Шприц!

Мадлена вогнала в вену иглу.

– Всё.

Сведенная судорогой ладонь обмякла, кулак разжался, кончики пальцев задрожали.

– Пульс?! Следи за пульсом!.. Мадлена, раствор!


«Я ввела много… очень много… и очень поздно… если бы я принесла диагноста раньше»…


Слишком опустошенная, чтобы думать, она молча стояла в ногах кровати и смотрела, как врач вгоняет в предплечье иглу…

Мадлена принесла маску с широкой гофрированной трубкой…

Спина Симона заслонила от неё кровать.

Странно, но, потеряв возможность видеть, она перестала и слышать. В полнейшей, кристальной тишине происходящее словно утратило свой смысл.

Кто этот человек? Почему он лежит здесь, такой плоский и неправдоподобно огромный. Длинная худая рука, которая несколько минут назад как тряпичную куклу, повалила её на кровать, теперь беспомощно вытянута, пальцы расслаблены.

Раньше она никогда не замечала, какие у него красивые пальцы.

Удлиненные фаланги, овальные ногтевые лунки. Сейчас, словно отделенная от туловища, рука казалась произведением искусства, шедевром, изваянным из бледно-кремового мрамора, не более живым, чем обломки древних статуй, разложенные на музейной полке.


Не более живым… не более…


Чувствуя, что теряет сознание, Этьена на ощупь выбралась в коридор, дошла до библиотеки и тихо стекла в кресло.

Часть вторая

Глава 1

1

Жан проснулся, и ещё некоторое время полежал с закрытыми глазами. В голове гудело.

«Это ж надо было вчера так надраться, – всё ещё не открывая глаз, равнодушно подумал он, – теперь опять весь день будет болеть голова. Может быть, залезть под душ? Сначала под теплый, даже горячий, а потом под ледяной… Нет, под горячий не получится. Надо греть воду… А если сразу под холодный?»

При одной мысли о холодной воде глаза сами собой раскрылись и растерянно уставились в стену.

«Черт…» – зрачки резануло так, что мужчина охнул и поспешно зажмурился. Но и одного короткого взгляда вполне хватило для того, чтобы понять, что находится он где угодно, но только не у себя дома. Ни в спальне, ни в гостиной, ни даже в коридоре у него не было таких бледно-кремовых стен. Если уж на то пошло, то и кровати такой тоже не было. (Кровать он себе сделал на заказ, чтобы, даже учитывая его рост, ему с лихвой хватило бы на ней места. Здесь же его ноги почти касались нижней боковины. Да и в ширину особо не разгуляешься. Так себе кроватка, не из лучших.)

«Угораздило же меня! – пытаясь хоть как-то сориентироваться, он осторожно приоткрыл глаза и ещё раз оглядел стену, – ничего не помню!»


К занемевшему плечу привалилась какая-то тяжесть.


«Идиот! – уже зная, кто там, он раздраженно скосил глаза и уперся взглядом в темно-каштановую, растрепанную голову, прижавшуюся лбом к его плечу, – только этого мне сейчас и не хватало!.. Хотя бы имя вспомнить».

Он приподнялся, оперся локтем на подушку и попытался внимательно изучить женщину, мирно спящую поверх его одеяла.

Она лежала одетой, неудобно свернувшись и безвольно уронив руки. Так мог бы упасть человек, заснувший, сидя на краю кровати. Женщина была молода. Во всяком случае, под голубым халатом угадывалось стройное, лишенное подкожного жира, тело. На пальцах, зажавших во сне край одеяла, маникюра не было. Но сами пальцы были тонкими и изящными. На первый взгляд ему показалось, что девушка – брюнетка. Но присмотревшись, он понял, что, на самом деле, волосы не черные, а темно-темно-каштановые, чуть рыжеватые, густые и слегка волнистые, отливающие на свету красно-коричневой скорлупой свежеочищенного плода.

Удовлетворенный осмотром, он нагнулся и осторожно убрал мягкие пряди, открывая совершенно незнакомое, усталое лицо с широкими темными кругами бессонницы вокруг глаз. Ладонь сама скользнула на затылок, губы потянулись к её губам, рука привычно спустилась ниже, и, обнимая оголяющиеся плечи, Доре потянул девушку на себя. Та поддалась, сонно отвечая на поцелуй, но в следующее мгновение уперлась ладонями ему в грудь и села, залепив Доре тяжелую полновесную пощечину.

Оглушенный ударом, мужчина неуклюже ткнулся плечом в подушку и охнул, чуть не задохнувшись от нестерпимо резкой боли в левом боку.

– Черт…

– Осторожно!

Девушка метнулась вперед, обхватила его за плечи и, как маленького, бережно уложила на подушки.

– Простите! Вы ранены, а я…

– Ранен?..

Забыв про боль, Жан изумленно уперся в неё взглядом.

– Вы разве не помните? «Сеюш»… солдаты… вы вели меня по крышам…

«Ранен?!.. Чушь какая-то… «Сеюш»… Какой, к черту, «Сеюш»!.. И причем здесь крыши! – ещё минуту назад он был твердо уверен, что видит эту женщину в первый раз в жизни, – крыши!!»

Он ещё не вспомнил, не успел вспомнить, но тренированная актерская память уже натянула на неё плащ, спрятала под берет волосы и вложила в её ладонь маленький, похожий на детскую игрушку, пистолет.

А, главное, глаза! Эти неправдоподобно огромные, на пол-лица, зрачки, влажная голубизна которых, как солнцем, была пропитана золотистыми искорками. Сейчас, обведенные синеватыми тенями усталости, они казались ещё огромней, а к плавающему в голубой глуби золоту прибавилась какая-то завораживающая кошачья прозелень.

– Идиот…

Он зажмурился и глухо застонал от сознания своей непроходимой тупости.

– Какой же я идиот!

– Хотите бульона?

От неожиданности Доре широко распахнул глаза и наткнулся на такой счастливый, сияющий взгляд, что забыл про всё и тоже улыбнулся.

– Так это вы вытащили меня оттуда?

– Есть отличный куриный бульон. Отдохните, я подогрею и принесу.

Девушка пружинисто встала, поправила халат и вышла из комнаты.


«Всё!»

Скрытая дверью, Этьена бессильно опустилась на колени перед креслом и уткнулась лицом в мягкий подлокотник, изо всех сил пытаясь подавить приступ нервного истерического плача.


– Я давно здесь?


Услышав голос, она поспешно встала, на ощупь добралась до кухни, открыла кран и плеснула в лицо водой.


– Вы меня слышите?


– Да, – она до боли сжала пальцами край раковины, сосредоточилась и медленно, тщательно следя за своим голосом, произнесла, – вы здесь три недели.

– Ничего себе!


После первого сделанного над собой усилия ей стало легче. Зная, что истерика больше не повторится, Этьена тщательно умылась, вытерлась полотенцем и почти машинально прошлась расческой по волосам, после чего вернулась к плите и зажгла под кастрюлькой газ.


Через несколько минут она уже вносила в комнату бульон.


– И я всё это время был здесь?

– Да. Конечно. Здесь спокойно и безопасно.

Поставив чашку на маленький столик, Этьена наклонилась над кроватью.

– Держитесь за меня.

Здоровой рукой Доре обхватил её за шею и приподнялся, позволяя девушке взбить подушку и подсунуть под неё твердый валик, откинувшись на который, он поспешно опустил руку.

Девушка села рядом и взяла чашку.

– Не надо! – разозленный её заботливостью, Доре недовольно сжал губы, – я сам.

– Сами вы сегодня не сможете, – спокойно, как капризному ребенку, объяснила Этьена, – разве только разольёте. Попробуйте. Я посолила бульон по своему вкусу. Если вы любите более соленый, то скажите.

– Хорошо, – уже начиная уставать, Жан присмирел и стал мелкими глотками пить оказавшийся невероятно вкусным бульон.

Чашка быстро опустела.

– Спасибо. Было невероятно вкусно.

– Ещё бы, – девушка тихо засмеялась, – после такой длительной голодовки вкусным покажется что угодно.

– Голодовки?… – удивленно поднял брови мужчина.

– Ну… – замялась Этьена, – пока вы были без сознания, вы почти ничего не ели…

– Меня сильно зацепило? – Жан покосился на бинты, туго охватывающие его грудь.

– Нет, не очень. Но у вас началась лихорадка…

– В общем, хлопот со мной было достаточно, – утомленно прикрывая глаза, подвел итог разговора Доре.

– Отдыхайте, – девушка осторожно вытянула валик, поправила подушку и со всех сторон подоткнула одеяло.

– А вы? – сквозь сон пробормотал Жан.

– И я.

«Странное у неё лицо, – уже засыпая, подумал Доре, – нежное и сильное… не люблю командирш… а глазищи-то…»


– Вы актриса?

– Нет.

– Странно, я был уверен, что уже где-то вас уже видел, – проваливаясь в пустоту, сонно пробормотал Доре.

2

Следующее пробуждение оказалось более приятным. Тем более, что рядом, свернувшись калачиком в кресле, опять спала всё та же женщина.


«Похоже, с таким пациентом она совсем переселится в это кресло, – с любопытством изучая свою сиделку, невесело усмехнулся Доре, – интересно, кроме неё здесь кто-нибудь есть?»

В доме было тихо. Только где-то еле слышно тикали часы, да шелестели по подоконнику струйки дождя. Через приоткрытую дверь просматривалась часть пустого коридора. Если он правильно помнил, то где-то там должна была быть кухня.

«Возможно, и нет, – закончив осмотр, предположил Доре, – возможно, кто-то приходит… или она сама врач?… нет, едва ли».

Почему-то с этим лицом никак не вязалось серьезное и немного суровое слово «врач». Не то, чтобы лицо у неё было пустым или глупым.

Нет…

Наоборот.

Жан повернул голову и придирчиво изучил высокий излом бровей, пушистые строчки плотно сомкнутых темных, очень густых ресниц, нос (не классический, но и не курносый, а так – посередке), высокий, совсем не женский лоб, припухлые губы и маленький изящный подбородок.

«Странное лицо… и не разберешь, красивое оно или нет. Но что нестандартное, это точно, – он попытался восстановить в памяти крыши, но вспомнил только глаза, – ну, глаза! Какие там глаза – глазища! Никогда таких не видел».

Он перевел взгляд на её ладонь, совсем по-детски подложенную под щеку.

«Лет двадцать пять, не больше… с характером девчонка, – совсем некстати вспомнив полученную пощечину, придушенно фыркнул Доре, – на совесть отвесила. Кажется, дурак я был, когда про любовника-банкира думал. Здесь им, по крайней мере, и не пахнет».


Девушка спала.


За окном барабанил дождь.


«Н-да… влепила, так влепила… – переводя взгляд на стену, философски подумал Доре, – ещё понятно, когда бьют за невнимание, но когда за… нет, здесь банкиром не пахнет».

Стена, на которую он смотрел, была кремовая. Точнее, три стены, так как две трети четвертой занимало огромное окно, большую часть которого закрывала тяжелая светонепроницаемая штора. За окном, на фоне дымно-синего, перемешанного с низкими облаками, неба четко выделялась верхушка сиреневого куста с редкими, обтерханными дождем, листьями.

«Интересно,» – Жан попытался приподняться, на что кровать под ним неожиданно громко охнула.


Девушка завозилась, сладко по-кошачьи потянулась, уперлась спиной в кресло и открыла глаза.


– Доброе утро, – чувствуя себя не совсем уютно, преувеличенно вежливо поздоровался Доре.


Девушка сонно улыбнулась и зевнула, застенчиво прикрыв ладонью рот.


– Или, может быть, день?


Девушка села ровно, спустила ноги с кресла и поднесла к глазам руку с надетым на неё браслетом.

– Пожалуй, вечер. Скоро пять.

Она машинально откинула назад упавшие на глаза волосы, потом пошарила рукой по креслу, нашла заколку и на ощупь заколола мешающую прядь.

– Неужели вы всё время были здесь?

– Нет, конечно. Я зашла совсем недавно.

– И вы всё время одна? – не удержался Доре.

– Конечно же, нет. Нас тут целая бригада, – девушка села поудобнее и оттянула один палец, – во-первых, Мадлена. Она – медсестра. Во-вторых, Гаспар. Он – врач и её муж. Учтите, что он жутко ревнив. Как утверждает Симон, собака мимо пройдет, Гаспар уже приревнует.

– Обязательно учту. А кто такой Симон?

– Симон – тот, который в третьих, – оттягивая третий палец, оживленно болтала Этьена, – он – санитар и брат Гаспара. И, только, в-четвертых, я.

– И кто же вы?

– Я? – девушка невольно покраснела и на долю секунды застенчиво опустила глаза.

«Хороша,» – невольно залюбовался Доре.

– Антуанетта.

– И всё?

– Да.

– Туанон… – словно пробуя имя на язык, Жан медленно повторил и поморщился.

«Только не Туанон! Имя для деревни… или для девочки из борделя…»

– Мне больше нравится Этьена.

Доре удивленно поднял брови:

– Странное имя… но вам подходит. Я – Жан, – он хотел ещё что-то сказать, но, придавленный неожиданно навалившейся усталостью, только откинулся на подушку и совсем другим, словно увядшим голосом, стеснительно пробормотал, – пить очень хочется.

– Сейчас.

Этьена налила воду в стакан, села рядом и, приподняв его голову, помогла напиться.

– Отдыхайте.

3

– Привет, феномен, – заглянув в комнату, с жизнерадостной наглостью поприветствовал больного Симон.

– Почему, феномен? – удивился Доре.

– Так ты же медицинское чудо, – Симон зацепил ботинком ножку кресла, подтащил его ближе к кровати, плюхнулся и бесцеремонно уставился Жану в лицо, – тебя Гаспар хоронить собрался, а ты – пожалуйста!

– Спасибо, – оскорбленный таким отношением, резко отпарировал Доре.

– Не за что, – Симон подался вперед и протянул руку, – Симон.

– А-а… – с точно отмерянной дозой ледяного пренебрежения, медленно процедил Доре, – это тот, который, в-третьих?

– Почему, в-третьих? – сбитый с толку, парень разом утратил часть своей нагловатой самоуверенности.

– Потому, – всё ещё злясь, но уже с изрядной долей издевки, объяснил Доре, – что, во-первых – это Мадлена, а во-вторых – Гаспар, который ревнует Мадлену к каждой проходящей мимо собаке. И что, он, действительно, её так ревнует?

Вместо ответа Симон с достоинством надул губы и отвернулся.

– Занятно… очень занятно. И как, он, начинает ревновать сразу, или ждет, пока прецедент станет очевидным?

– Слушай, ты!

– Что? – Доре насмешливо вздернул бровь, – ты считаешь, что лучше не злить Гаспара и поухаживать за Этьеной?

– Не советую, – жутко покраснев, зло пробормотал Симон.

– Почему? – почувствовав себя хозяином положения, Доре вальяжно оперся локтем на подушку, – или Гаспар ревнует их обеих?

– Нет, – краснея ещё больше, после долгого молчания выдавил из себя Симон.

В комнате повисла долгая, напряженная тишина. Всё ещё пламенея, Симон растерянно опустил глаза и теперь сидел, нервно теребя манжет рубашки.

«И чего я к нему привязался? – успокоившись, одернул себя Доре, – пацан же ещё…. И наехал на меня по-пацаньи, со страху. Считает меня героем, вот и хорохорится. Хорош, герой, нечего сказать!»

– Этьена говорила, что ты мне здорово помог, – резко меняя тему, серьезно произнес Доре, – спасибо.

– Чего там, – опять сбитый с толку, всё ещё ожидая подвоха, смущенно пробормотал Симон, – а Этьена зря… надо было, вот я и…

«Да он, похоже, влюблен! – мысленно связав воедино, и наглость, и пылающие щеки, и хрипловатую вибрацию голоса (на женском имени он просел почти до сипа, а это что-нибудь, да значит!), подвел итог Доре, – сочувствую. Задача не из легких».

– Всё равно, – Жан протянул юноше руку, – спасибо.

– Ладно, сочтемся, – Симон серьезно, с огромным чувством собственного достоинства, пожал протянутую ему ладонь, потом хитро сощурился и зачастил, – Жан Доре, 1914 года рождения, место рождения – город Париж, округ Опера…

«Вот, паршивец! – невольно сжимая ладонь, подивился Доре, – оправиться ещё не успел и опять за своё!.. Черт, – по позвоночнику словно плеснули холодной водой, – откуда он только всё это знает?»

– Эй, руку-то отпусти!.. Это я, между прочим, тебя сюда на себе тащил, – освободившись, Симон энергично потряс онемевшую кисть.

– Интересно… – пряча руку под одеяло, жестко сжал губы Доре, – и когда же ты от меня всё это узнал? Когда тащил или позже?

– Да уж, от тебя узнаешь! Если бы не это… – Симон постучал себя пальцем по голове.

– Ты что, мысли читаешь?

– Куда мне! Я человек маленький – всего-то на всего санитар в госпитале. Но и у санитара может быть кое-что вот здесь, – Симон опять стукнул себя пальцем по лбу, – ты же свалился нам, как снег на голову, и сразу всем задал работу: врач тебя штопал, дамы обхаживали, а я, бедненький, высунув язык, носился по городу, собирая на тебя анкетные данные.

– Пришлось же тебе побегать, – пытаясь справиться с охватившей его дрожью, одними губами усмехнулся Доре.

– Да уж, пришлось, – согласился Симон, – после того шухера в «Сеюше» все твои друзья стали почему-то жутко неразговорчивыми. Хотя я всё-таки выудил из них парочку пикантных историй. Может, мне в журналисты податься, а?

– Попробуй… Мои документы в комендатуре?

– Конечно. Где ж им ещё быть? Оставили себе на долгую память.


«Плохо, очень плохо, – ещё больше мрачнея, подумал Доре, – а чего я, собственно говоря, хотел? Чтобы про меня забыли? Если бы там, на улице пристрелили, то, действительно, уже забыли бы. А так… я у них теперь как заноза… Я здесь уже три недели… даже больше… за это время боши»…

– Ладно, не переживай, – видя, как посуровел мужчина, беззаботно тряхнул головой Симон, – их тоже пожалеть нужно. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

«Клок? Какой там клок! Можно считать, что меня уже освежевали. Теперь и из страны не выпустят, и здесь хоть десять лет искать будут. Документов нет. Без документов далеко не уедешь… да если бы, и были, толку-то! Если меня здесь найдут, то арестуют всех», – странно, но почему-то до этого мысль о возможном аресте даже не приходила ему в голову. Подсознательно ему казалось, что прошедшие три недели непреодолимой чертой отделили его и от войны, и от опасности, и о бошей, которые в любой момент могли ворваться в этот дом.

«Кретин! Пижон несчастный! – не замечая, что комкает в кулаке одеяло, с запоздалым раскаянием подумал Доре, – чего стоило сдержаться? Заварил кашу, теперь другие расхлебывают!»

– Говорю, не переживай, – по-своему истолковал поведение больного Симон, – забрали твои документы? И черт с ними!

– Мне надо выбираться отсюда, – Жан приподнялся и попытался откинуть одеяло.

– Куда? – растерялся Симон, – Ты что, сдурел?!

– Я должен уйти.

– Ты должен лежать! – с неожиданной для него силой Симон повалил мужчину обратно и чуть ли не до подбородка натянул на него одеяло, – если ты встанешь, то опять свалишься. Мало с тобой возни было, так ещё и это!.. Здесь безопасно. Ясно тебе?

– Нет. Рано или поздно, но соседи увидят, что сюда часто ходит врач. Я не могу…

– Соседей здесь нет. У Этьены отдельный дом…

– Соседи всё равно могут…

– Ну и что? Мы давно дружим, часто заходим друг к другу в гости. Что тут такого? Теперь Этьена простудилась, поэтому Гаспар бывает здесь чаще, чем обычно. Ну и что? Медицинская карта в его кабинете оформлена на неё по всем правилам. Комар носа не подточит. А если кто не поверит, то одного взгляда на неё достаточно.

– На кого?

– На Этьену! От неё за это время одни глаза остались! Ты думаешь, легко ей было, когда ты здесь?…


Порыв прошел. Жан откинулся на подушку и обессилено прикрыл глаза. Заметив это, Симон замолк и виновато потупился.


– Извини… я не хотел, – он громко шмыгнул носом и отвернулся, – ты… в общем… ну… не переживай. У нас всё схвачено… я даже вещи твои принес! – Симон кивнул в угол комнаты, где сиротливо приткнулся потрепанный чемодан.

– Вещи?

– Ну, да! Чемодан твой.

«Это же мой дорожный, из «Сеюша»,» – скользя глазами по пятнам сорванных наклеек, не сразу сообразил Доре.

– Откуда?…

Симон самодовольно усмехнулся и фыркнул.

– Ещё дома, у консьержки оставался чемодан…

– О нем забудь. Там немцы в первую очередь побывали.

– В чемодане были эскизы и фотографии…

– Фотографии твои?

Доре кивнул.

– Фигово, – протянул Симон, – хотя, на месте немцев, я бы на них не очень рассчитывал.

– Почему? – опять вздернул брови Доре.

– Потому, что с твоей нынешней физиономией ты похож на них, как старый сапог на модные ботинки.

Не понимая смысла сказанного, Доре ещё выше поднял брови и озадаченно уставился на Симона.


– Ты что, себя в зеркало ещё не видел?… Погоди, – Симон встал и принес небольшое настольное зеркало в фигурной рамке, – смотри!

Из овального окошка на Доре изумленно воззрился незнакомый обросший тип с ввалившимися щеками. Трехнедельная щетина уже начала оформляться в торчащие над верхней губой усы и светло-каштановую лопатообразную бородку, делающие его лицо непривычно широким, круглым и плоским.

– Н-да… мать родная не узнает!

Доре опустил зеркало, потом не выдержал и опять заглянул в него: «Черт знает что! С такой мордой стыдно на люди показаться…» – взгляд скользнул мимо зеркала и опять наткнулся на чемодан.

– А его как получил?

– Да так. Дело оказалось проще простого, – даже подпрыгивая от нетерпения, как можно безразличней произнес Симон.

– Сомневаюсь.

– Ну и зря, – почувствовал скрытое одобрение, Симон приосанился и начал, – сначала я пошептался в том кабаке с гардеробщиком. Он такое представление не скоро забудет. Кстати, ты знаешь, что ты немцу челюсть сломал?

– Теперь знаю. И сочувствую.

– Это ты зря! – фыркнул Симон, – фриц-то в ресторане отвальную устроил, а теперь, с твоей помощью, ещё пару месяцев по Парижу погуляет…

– На сломанной челюсти больше месяца не натянешь… – со знанием дела поправил его Доре, – и пить придется через трубочку.

– Зато ему за тебя ещё, может быть, какую-нибудь награду вручат. Как получившему боевое ранение…

– Тогда жаль, – вздохнул Жан, – что второй раз не врезал.

– Жаль, – абсолютно серьезно согласился Симон, – научишь удару?

Вместо ответа мужчина насмешливо поднял брови.

– Ладно, проехали, – смутившись, немного сбавил тон Симон, – так вот, гардеробщик утверждает, что раньше он тебя никогда не видел. О чем он и рассказал и мне, и немцам. Им этого хватило, – Симон замолк и попытался выдержать провоцирующую паузу, однако, видя, что мужчина тоже молчит, вздохнул и продолжил, – ну а мне – нет. Я сразу понял, что дед что-то скрывает. Не пришел же ты туда неизвестно откуда, только для того, чтобы набить немцу морду, так?

Жан молча усмехнулся. Симон запнулся, зачем-то приподнялся со стула, плюхнулся обратно и зачастил:

– Потом я пошептался с официантками. Они все в один голос клянутся, что знать тебя не знают. Тогда пошел по городу знакомых искать, ну и… – Симон кивнул в сторону чемодана, – Жаклин просила передать, что никто ещё так красиво не бил по морде за шлепок по её заднице, только на фиг было вообще бить? – злорадно закончил повествование Симон.

Жан поморщился, потом усмехнулся.

– Настоящий сыщик, ничего не скажешь.

– Да ладно, – Симон скромно потупился, но долго так не усидел, вскинул на Доре недоумевающие глаза, – слушай, я одного только не понял. Зачем ты вообще во всё это влез? Жаклин, конечно, девчонка… – замолчав, Симон попытался подыскать достойный эпитет, – ну, в общем, – кисти рук сами округло описали недостающее слово, после чего рассерженный хозяин проворно спрятал и под себя, – но только уж она-то наверняка бы с ним сама управилась…

– Не в ней дело, – чувствуя, что опять накатила знакомая тоска, скривился Доре, – дурак я был. И психанул по дурости.

– Это – похоже, – согласился Симон, – а всё же?

– Эх ты, горе-сыщик, – издеваясь больше над собой, чем над Симоном, протянул Жан, – Нат Пинкертон доморощенный, до главного-то ты и не докопался. Пока я болтался на съёмках, этого мерзавца вселили в мою квартиру.

– Эх, – Симон даже крякнул от огорчения, – черт! Как же я не догадался! – не замечая, что делает, он вскочил, – я же знал, что тебя с квартиры поперли!.. Мог бы сам сложить… – и опять сел, – ты хоть Гаспару не говори, он с меня за такой промах семь шкур спустит. А Этьена…

– Съест? – абсолютно серьезно поинтересовался Жан.

– Засмеет!


«Точно, влюблен!» – между делом отметил Доре.


– А надо бы… ладно, не скажу, если… – мужчина намеренно сделал многозначительную паузу.

– Если, что? – сразу проглотил наживку Симон.

– Если ты поможешь мне побриться, – безмятежно закончил Жан.

– Ах, ты!.. – взвился Симон, – ты!..ты…

– Ладно, мир, – выпуская на волю широкую обаятельную улыбку, протянул руку Доре, – ты, действительно, отлично всё провернул.

– Правда? – тоже невольно протягивая руку, недоверчиво переспросил Симон.

– Правда.

– Не скажешь? – уже успокаиваясь, в последний раз трепыхнулся Симон.

– Нет, – коротко пообещал Жан.

Симон благодарно пожал протянутую руку.

– Так поможешь мне побриться? – напомнил Доре.

– О чем разговор, – засуетился Симон, – только усы надо оставить. Гаспар сказал, что они для новой фотографии потребуются.

– Хорошо, усы оставим.

– А удару научишь?

– Научу, – пообещал Жан.

Глава 2

1

Теперь выздоровление пошло полным ходом.

Проснулся прямо-таки волчий аппетит, который Доре безуспешно пытался не показывать.

– Послушайте, – наблюдая, как он скромно ковыряет вилкой в своей тарелке, однажды взбунтовалась Этьена, – Гаспар говорит, что вам нужны тройные порции, а вы делаете вид, что едва справляетесь с одной! Вы же знаете, что вам надо быстро восстановить силы.

«Знаю! – не замечая, что начинает хмуриться, в тон ей мысленно продолжил Доре, – а ещё я знаю, что уже месяц нахожусь на твоем полном иждивении и…»

– Если вы считаете, что вы меня объедаете, – словно услышав его мысли, торопливо подхватила Этьена, – то, должна вам сказать, что я достаточно обеспечена, чтобы не морить вас голодом. В конце концов, вы же не английская аристократка, чтобы клевать как птичка.

– Ну, – всё ещё хмурясь, протянул Жан, – те английские аристократки, которых я видел…

– Так ешьте, как английская аристократка. А ещё лучше, как три…

– Ну, нет! – невольно улыбнулся Доре, – такое даже мне не под силу.

«Дурак, – он представил себя со стороны и хмыкнул, – ломаюсь, как девчонка на панели».

– Хорошо, – Доре отложил вилку и поймал её за руку, – но после войны, мадемуазель, я поведу вас в «Laserre» и закажу лучший обед, который нам принесут на многоярусных тарелках…

– … и обязательно десерт! Он у них…

– Вы лакомка! – пытаясь выглядеть суровым, тоном судебного обвинителя заявил Доре, – с возрастом вы растолстеете, и ваш муж будет изменять вам со своей секретаршей.

– У меня нет никакого мужа! – яростно запротестовала Этьена.

– Тем лучше, – всё также сурово обобщил Доре, – учитывая это обстоятельство, одну маленькую тарелочку вам ещё можно позволить.

– Ну, нет! – строптиво сощурилась Этьена, – я хочу большой бокал! С земляничным мороженным, взбитыми сливками, шоколадом и фисташками! И чтобы к нему были вафельные трубочки…

– Ужас! – в неподдельном негодовании надломил брови Доре, – даже английские аристократки себе такого не позволяли!

– Плевать! – беспечно отмахнулась Этьена, – а вечером над нами поднимут крышу, и мы услышим воркование голубей…

– …или на ваши фисташки посыпется снег…

– Снега не будет, – уверенно заявила Этьена, – только голуби.

– Как знать… конечно, если будет весна или лето…

– Будет весна, – с той же выводящей из себя уверенностью сообщила Этьена.


«Черта с два, весна! – не выдерживая взятого им насмешливо-покровительственного тона разговора, раздраженно подумал Доре, – весна… зима… можно подумать, что ей бабка ворожила!»


– Но я хочу, – не замечая его недовольства, задорно тряхнула волосами Этьена, – чтобы хозяин подарил мне серебряного голубя, а не кастрюльку. Кастрюлька у меня уже есть.

– Не надо было ходить туда в одиночку, – почему-то обрадовавшись сообщению о кастрюльке, нравоучительно выговорил ей Доре.

– А кто вам сказал, что я была там одна?! – насмешливо фыркнула Этьена.

– Патрона, – аккуратно положив на тарелку нож, Доре поднял палец, – не проведешь! Если уж он счел нужным подарить вам кастрюльку, то считайте, что вы были одна. Но… – он сделал паузу и усмехнулся, – если пойдете со мной, то голубя я вам гарантирую. Ну что, согласны?

– Шантажист! – весело засмеялась Этьена, – хорошо, согласна, – она наклонилась, подхватила с тарелки приборы и ловко вложила их ему в руки, – только ешьте! Договорились?

Вместо ответа он решительно вонзил вилку в котлету.

2

Через неделю навалилась зеленая больничная тоска.

Спать надоело.

Проспав несколько суток кряду, он впервые узнал, что такое ночная бессонница. Конечно, можно было попросить у Гаспара снотворное, но в такой просьбе было что-то унизительно беспомощное. Поэтому Доре предпочел попросить открыть часть окна, чтобы в комнате стало свежо и, как мог, стал занимать себя днем, надеясь, что накопленная усталость позволит ему вечером заснуть.

Легко сказать, занимать! Чем?

Впервые за всё время болезни, он попытался серьезно обдумать своё положение, но от этого к вечеру резко подскочило кровяное давление.


«Поднял же я шухер, ничего не скажешь! – покорно отвечая на вопросы встревоженного врача, подумал Доре, – видно, плохи были мои дела, если они от такой малости так заволновались».


Значит, думать было нельзя.

Оставалось только лежать, тупо и бесцельно рассматривая стену.


– Расскажите про съемки, – убрав с постели поднос, однажды попросила Этьена.

– Про съемки?

– Да. Я видела ваш последний фильм…

– Он не мой, – сразу запротестовал Доре, – моя роль в нем второго, если не третьего плана.

– Всё равно. Расскажите.

– А вам, действительно, интересно?

– Ещё бы!

– Ладно, – Жан помолчал, мысленно складывая из отдельных моментов съемок единый увлекательный рассказ, – мы снимали в Бретани, на островах. Собирались начать с середины мая, но из-за циклона затянули до июня. Пришлось почти месяц сидеть в местной гостинице, смотреть на море и ждать… – здесь он запнулся, прикидывая, что из похождений того месяца можно рассказывать, – однажды со скуки решили…


Уж что-что, а рассказывать он умел! Почти не отступая от правды, он мог так изменить нюансы, что пересказ самого тривиального события вызывал у слушателей гомерический хохот.

Теперь, излагая затасканную до дыр историю о том, как они пытались устроить скачки на фермерских тяжеловозах, Доре внимательно следил за реакцией Этьены.

В положенном месте, там, где она должна была представить его на лохматом коротконогом битюге, девушка прыснула.

«Отлично», – подбодренный удачей, Доре ещё подбавил жару, уже мысленно представляя, как от описания «великого сидения» он перейдет к описанию всего остального. Вот уж где можно будет медленно, день за днем развернуть перед ней все комические стороны жестко организованной и, в то же время, фантастически бестолковой актерской кухни!

Трудно себе представить, но почему-то самые сложные эпизоды съемок, ошибки и досадные промахи, часто ставящие работу на грань срыва, становятся потом великолепным материалом для рассказов.


Так прошел день. А за ним следующий. И следующий.


Снова почувствовав себя в родной стихии, Жан старался вовсю. Больше того, теперь он сам с едва скрываемым нетерпением стал ждать этих часов.

Обычно сеанс начинался после полудня.

Этьена заканчивала свои дела, умащивалась в кресле, упиралась подбородком в поставленные на подлокотник кулаки и слушала.

Незаметно для себя, он рассказал ей практически всё. Сначала о том фильме, в котором у него впервые была довольно приличная по объему роль. Затем о пяти предыдущих, где ему удалось сыграть в эпизодах. Потом и о тех, в которых ему досталось место в массовке.

Перебрав всё, он попытался осторожно коснуться театра, уже по опыту зная, что теперь, прежде чем начинать рассказывать курьезы, ему придется знакомить её с кратким содержанием каждого спектакля. (Киноманки редко ходят в театр. Тем более на «Андромаху» Расина.)


– Я знаю, – остановила его Этьена, – я была на этом спектакле.

– Были? – откровенно изумился Доре, – но когда? Мы играли всего два дня, и после второго преставления…

– Я была на первом.

– На премьере?

– Да.

– Честно говоря, с трудом могу в это поверить, – всё ещё подозревая подвох, медленно проговорил Доре.

– И тем не менее.

– Жаль, – искренне жалея, что пропадает история, которую он состряпал утром, разочарованно протянул Доре, – я хотел рассказать вам, что творилось в зале во время спектакля. Но, если вы там были, то сами всё видели.

– Всё равно. Расскажите.

Так прошло ещё несколько дней. Постепенно в ход пошли рассказы знакомых, и рассказы, рассказанные знакомым их знакомыми.


– Всё. Теперь ваша очередь, – почувствовав, что выдыхается, однажды предложил Этьене Доре.

– Хотите, я расскажу вам про праздник разлива Нила в Древнем Египте? Жан опешил.

– Ну…

– На окраине Мемфиса, примерно на середине пути между дворцовой стеной и камышами, стоит высокий столб из черного полированного гранита…

– Вы были в Египте? – заинтригованный началом, нетерпеливо перебил Доре.

– Нет. Но я увлекаюсь историей, и у меня хорошая библиотека. До войны я сутками просиживала на набережной у букинистов… до войны… – Этьена вздохнула, – до войны много что было… А как-то раз, – девушка сразу оживилась, – я была у гадалки.

– У Ленорман?

– Не иронизируйте! Ленорман, между прочим, много чего дельного предсказала Наполеону. Жаль, что он её не послушал…

– Действительно, жаль, – Жан устроился поудобнее, – так что нагадала вам ваша гадалка?

– Она говорила странные вещи, но довольно любопытные, – девушка задумалась, – да, довольно любопытные, хотя и…

– И… – напомнил Жан.

– Да так. В общем, всё то, что и говорят гадалки: дальние дороги, казенные дома… Я хотела задать ей один вопрос, но так и не задала.

– Почему?

– Так…

– Мне бы тоже хотелось задать ей один вопрос…

– Какой?

– Когда закончится война?

– Весной.

Жан усмехнулся.

– Ответ достойный профессиональной гадалки. А когда весной?

– Просто весной.

– А почему не зимой?

– Спорим, – Этьена азартно поддалась вперед, – что, когда подпишут акт о капитуляции Германии, будет весна.

– Вы оптимистка… хорошо, спорим, – также потянулся вперед Жан, – на что?

– Ну… – наморщила лоб Этьена.


«На тебя…» – неожиданно для себя подумал мужчина.


– Вы!.. – девушка вскочила, – да как вы!.. – она сжала кулаки, потом резко развернулась и пулей вылетела из комнаты.


«Но, я же ничего не сказал!»


– Неважно!


«Кретин, – непонятно за что, мысленно обругал себя Доре, – но я же, действительно, ничего не сказал… на морде у меня написано, что ли?!»

3

К вечеру мир был восстановлен. По молчаливому согласию об инциденте больше не вспоминали. Но Этьена стала строже, скучнее. Теперь вместо рассказов она только приносила очередную книгу из библиотеки, ставила перед ним поднос с обедом и сразу торопилась уйти.


Первая попытка встать с постели чуть не закончилась катастрофой.

Не удержавшись на ногах, Доре опрокинул поддерживающего его Симона и плашмя растянулся на полу.

– Дьявол тебя побери! – громко взвыл прижатый к паркету Симон, – ты бы хоть предупредил, что падать будешь! – он сбросил с себя руку Доре и приподнялся, – вставай, давай! Хорошо, Этьены нет! Она бы… – Симон схватил мужчину за пояс и кое-как затащил обратно на кровать, – сиди здесь, я сейчас…

«Факир был пьян, – всё ещё ошалелый от неожиданного падения, невпопад вспомнил чью-то фразу Доре, – и фокус не удался… здорово меня звездануло… хорошо, что хоть не врезался головой в стену… повезло, можно сказать…только посуду перебил… – пытаясь вдохнуть, он втянул носом воздух и скривился – и лекарства… нашатырем несет, мочи нет».

– Окно открой!

– Подожди, убрать надо! – Симон метнулся в кухню за веником.

Тогда Жан сам дотянулся до окна, распахнул створку и удовлетворенно плюхнулся обратно на кровать.

«Надо бы ещё дверь закрыть, пока весь дом не провонялся…»

Примериваясь к расстоянию, он критически окинул взглядом усеянный осколками пол и вздохнул: «Лучше не рисковать. Симон придет…»

Вбежав в комнату, Симон фыркнул и захлопнул за собой дверь.

«Порядок…»

– Это ж надо было! Меня же за такой разгром Этьена просто убьет! – сметая с пола осколки, громко запричитал Симон, – ты что, стоять разучился?

– Похоже, что да, – сидя на кровати, Доре растерянно потёр ладонью ушибленное колено.

– Так учиться надо, а не посуду бить… в последнее время её и так почти всю расколотили…

– Почему?

– Почему… почему… – внезапно побагровел Симон, – по кочану! Ясно?

– Нет.

– А тебе и незачем. Ложись, давай, – Симон быстро стянул с него тапочки, опрокинул на кровать и укрыл одеялом, – всё. На сегодня хватит! Завтра учиться будешь.


Пришлось учиться. Тем более, что в качестве сиделки теперь всё чаще оставался Симон.

Сначала, тяжело повисая на его плече, Доре дошел до двери своей комнаты. Потом, поддерживаемый всё тем же Симоном, он одолел коротенький коридор между этой комнатой и соседней.

Затем, хватаясь за стены, добрался до библиотеки.

– Ого, – задержавшись на пороге, он удивленно окинул взглядом большую квадратную комнату со стоящими вдоль стен стеллажами, – книг-то!.. Это что, фамильная гордость?

– Нет, – мотнул головой Симон, – Этьена сама собирала.

– Ничего себе! – забыв про слабость в коленях, Жан с любопытством прошелся вдоль полок, – как ты думаешь, трогать можно?

– Конечно, я тут чуть ли не половину перечитал, – похвастался Симон.

Но Доре уже потерял интерес к книгам и ещё раз обвел глазами зал.

– Гантели раздобыть сможешь?


Так проходили дни.

Этьена заглядывала рано утром, дожидалась звонка в дверь, бросала вошедшему Симону: «Привет», – и убегала. Возвращалась вечером, незадолго до комендантского часа, накрывала ужин. Потом Симон, у которого, как у работника госпиталя, был ночной пропуск, уходил, а они расходились по своим комнатам.

Иногда, желая продлить вечер, Жан брал книгу и садился в кресло в библиотеке.

Иногда к нему присоединялась Этьена.

Иногда она подсаживалась к бюро и делала выписки из книг, после чего убирала исписанные листы в ящик.

Как-то он снял с полки заинтересовавшую её книгу (Наполеон «Избранное»), полистал и поставил обратно.

Очень хотелось посмотреть записи, но… Сначала он не позволял себе заглянуть в ящик, а когда всё-таки позволил, то оказалось, что ящик пуст. Но, зато на столе, в пепельнице кудрявился невесомый ком сгоревшей бумаги.

4

Однажды зашли Гаспар с Мадленой. Достав из саквояжа стетоскоп, врач попросил Доре раздеться, после чего долго прослушивал и простукивал ему грудь и спину.

– Дышите.

Жан послушно задышал, глубоко втягивая носом воздух.

– Нагнитесь.

Мужчина нагнулся, а потом из чистого озорства быстро распрямился и присел, картинно разведя по сторонам руки.

– Хорошо.

Помогая подняться, Гаспар подхватил его под локоть, усадил на стул и обвил надувной горжеткой предплечье.

– Давление в пределах нормы. Но от таких упражнений в ближайшее время вам лучше воздержаться.

– Слушаюсь, – стараясь не смотреть на кружащиеся стены, покорно согласился Доре.

– В остальном, всё хорошо. Я бы даже сказал, отлично.

Когда стемнело, женщины накрыли в гостиной стол, на который Гаспар водрузил золотистый «Сотерн» и две бутылки темно-малинового «Сент-Эмильона». Симон притащил из библиотеки широкое кресло (почти кушетку, на которой при желании можно было полулежать, вытянув под столом ноги), в которое без напоминаний перебрался присмиревший после гимнастики Доре.

«Пижон я, – наблюдая, как Этьена с Мадленой носят из кухни тарелки с закуской, запоздало укорил себя Доре, – хорошо, хоть не грохнулся тут… а ведь мог…»


– За тебя! – открывая застолье, поднял бокал Гаспар, – за твоё выздоровление. И за мою статью, которую я напишу после войны!

– За вас, – беря в руки бокал, застенчиво улыбнулась Мадлена.

– За тебя, феномен, – нахально блеснул глазами Симон.

– А вы? – поворачиваясь к Этьене, весело поинтересовался Доре.

– И я.

– Давай! – Симон потянулся через стол и смачно стукнул бокалом о его бокал, – считай, что в медицине бессмертие ты уже заработал. Гаспар тебя так распишет, что у всех только челюсти поотвалятся.

– Заткнись, – попытался утихомирить брата Гаспар.

– А что? – не унимался Симон, – он тут про одного с этим… как его… знаешь, как написал?! Теперь все врачи Парижа его по рентгеновскому снимку в лицо узнают!

– Не в лицо, – негромко поправила Мадлена.

– А? – оглянулся на неё Симон, – конечно, не в лицо! Какое лицо, если на снимке не лицо было, а…

Этьена приподнялась с места и точно залепила рот Симона бриошью.

– М-м-м…

– Спасибо, – поднял свой бокал Доре.


Это был удивительный вечер.

С наступлением темноты в гостиной опустили плотные шторы и включили трехрожковую люстру, похожую на покрытый инеем букет замороженных роз, опрокинутый над столом. Чуть позже, когда электричество начало гаснуть, зажгли свечи, вставленные в такие же удивительные подсвечники.


Откуда-то снизу принесли патефон и целую кипу пластинок.

Потягивая вино, Жан блаженно наблюдал за Гаспаром, с неожиданным для него артистизмом рассказывающим анекдоты.

Распушив вечно стянутые в пучок темные как ночь волосы, Мадлена стала необыкновенно хорошенькой, о чем тут же и узнала от Симона. Получив тычок от брата, Симон комично поднял руки и, опуская, с удовольствием переключил своё внимание на Этьену.

Мягкий свет живого огня нежно обвел контуры столовых приборов, без вульгарного блеска подчеркивая благородную матовость фарфора, желто-золотистую прелесть налитого в узкие бокалы «Сотерна» и темно-бордовую, бархатистую влагу «Сент-Эмильона».

«Почему до войны мы никогда не сидели при свечах, – разнеженный вниманием и вином, лениво подумал Доре, – при свечах всё воспринимается по-другому…. У Мадлены лицо средневековой мадонны… ей бы длинное платье и вуаль на волосы… похожее лицо было у мамы… только старше…»


Сколько раз, засыпая, он видел её удивительно тонкое, усталое лицо. Даже не лицо, а только профиль, облитый ярко-белым электрическим светом. Даже сейчас, забывшись, он почти увидел её, сидящую на высоком стуле перед пишущей машинкой. Пальцы матери быстро носятся по клавишам, глаза скошены на рукопись, укрепленную на подставке. Закончив очередной лист, она левой рукой привычно закладывает за ухо мешающую прядь волос, а правой ставит на подставку следующий лист. Иногда она оборачивается к нему и улыбается…


Погруженный в свои воспоминания, он даже не удивился, когда, повернув голову, наткнулся на глаза, смотрящие на него так, как…


Пойманная с поличным, Этьена быстро перевела взгляд чуть левее и выше, туда, где на стене висели часы.

«Устала, – прислушиваясь к мерным ударам маятника, решил Доре, – если уж хозяйка так смотрит на часы, то гостям пора убираться. А жаль! Получился отличный вечер».


– …я ему говорю…

Не закончив фразу, Симон проделал какой-то пас руками и захохотал.

– Гаспар! Ты его помнишь?

Не прерывая танца, Гаспар дернул локтем и крепче прижал к себе Мадлену.

– Ну, хоть ты-то его помнишь?! – не добившись ответа от брата, Симон с надеждой развернулся к Этьене.

– Да, – лаконично ответила она.

– Вот! И что ты думаешь?

– Ничего, – не желая поддерживать разговор, она нервно протянула руку к бокалу.


«У неё очень красивая кисть, – настроенный на созерцательный лад, всё так же лениво отметил Доре, – почти, как у мамы… и пальцы такие же тонкие… только у мамы кончики были сплющенные, а у неё…»


Девушка поспешно отдернула руку и сжала пальцы в кулак.


«Нервничает она, что ли? – удивленно отметил Доре, – дергается… глаза прячет…»

Стряхнув с себя лень, он внутренне подобрался и стал осторожно, боясь спугнуть, наблюдать.

«Точно. Она явно не в своей тарелке… но не хочет показывать… похоже, что и Симон это видит, поэтому и балагурит. Пытается отвлечь внимание на себя… Симона она не слышит… черт, что бы это значило?»


– Нам надо поговорить.

Завершив танец, Гаспар проводил Мадлену к столу и еле заметно указал Жану головой на дверь.

– Да.

Почему-то смущаясь, торопливо поднялся Доре.

– Пошли в библиотеку.

– Пошли.

В библиотеке он выложил на стол пачку бумаг:

– Здесь твои новые документы. И деньги. Когда поправишься окончательно, подумаем, как быть дальше.

«Быстро сработали, – созерцая стопку документов, с невольным уважением подумал Доре, – Гаспар фотографировал меня всего несколько дней назад, – он протянул руку и взял со стола паспорт, – как настоящий, – быстро пролистал страницы, – действительно, как настоящий. Если бы я не знал, что это фальшивка… – теперь он медленно пролистал страницы в обратную сторону, – чистая работа… даже печати и штампы…»

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю, – честно признался Доре, – на сцену мне больше нельзя. Но и уезжать из Парижа не хотелось бы.

– Уехать, пожалуй, всё-таки придется. Здесь тебя слишком многие знают.

– Да, – всё ещё вертя в ладони паспорт, вынужден был согласиться Доре, – по-видимому, придется.

«А может, и нет. С такой физиономией меня мало кто узнает, – разглаживая ладонью страницу с фотографией, с надеждой подумал Доре, – усов я никогда не носил…»

– Нет, – правильно оценив жест, которым актер расправил свои усы, отрицательно покачал головой Гаспар, – ты слишком приметный. Тебя узнают.

– Я могу сыграть.

Жан сгорбился и опустил голову.

«Ничего себе!» – наблюдая, как меняется фигура сидящего перед ним человека, невольно ахнул Гаспар.

Теперь в кресле напротив него сидел уже немолодой, уставший от жизни мужчина.

«Хорош, – против своей воли поддаваясь на магию игры, Гаспар придирчиво оценил руки с набухшими венами, выцветшие до белесой голубизны глаза и усы, печально обвисшие вдоль глубоких вертикальных морщин, прорезавших гладкие щеки, – если изменить возраст… и сделать новую фотографию… Нет! – одернул себя Гаспар, – крайне опасно и глупо!»

– Нет. Этот риск ничем не оправдан. Ты не сможешь быть таким круглые сутки, поэтому рано или поздно тебя всё равно узнают.

«Дурак и позер! – почувствовав себя так невероятно глупо, как, если бы он в купальном халате и с полотенцем вместо душа попал на станцию метро, Жан сжал челюсти и уткнул взгляд в свои ладони, всё ещё по-стариковски лежащие на столешнице, – веду себя, как безмозглый мальчишка!»

– Ты прав, – он стряхнул с себя старость и выпрямился, – действительно, глупо. Когда я могу уехать?

– Не торопись, – спокойно осадил его Готье, – ты пока ещё мой пациент. Ещё недели две поживешь здесь, потом что-нибудь придумаем.


Вечером, после ухода гостей, стало непривычно тихо. Этьена унесла посуду и долго гремела ею на кухне. Жан сунулся было помочь, но услышал звон разбитого стакана и поспешно ретировался в библиотеку.

«Черт её не знает, что на неё сегодня нашло!» – без толку промотавшись между полками, он схватил первую попавшуюся под руку книгу и затих в кресле.

5

Теперь по утрам он старался не засыпаться. Проснувшись, сразу принимался за зарядку. Потом завтрак, и опять целенаправленное накачивание мышц, ослабевших за долгое время лежания в постели.

Затем обед.

К обеду приходил Симон. На пару они быстро разогревали еду, ели и шли обратно в библиотеку, временно превращенную в спортивный зал.


– Бьешь не рукой, а всем корпусом, вот так, – размахнувшись, Жан несильно ткнул кулаком Симона в щеку, – понял? Повтори.

Симон тщательно скопировал замах.

– Хорошо, – одобрительно прищурился Доре, – резче разворачивайся, локоть до конца не выпрямляй. Тогда отдача будет меньше. Ясно?

– Ясно.

– Хорошо. Смотри ещё раз, – Жан развернулся к Симону боком, вдохнул и на выдохе резко боднул кулаком воздух, – черт!..

Боль прошибла так неожиданно и резко, что Жан охнул и на несколько секунд крепко зажмурился.

– Что? – испуганно подскочил Симон, – больно? Ты сядь! Или лучше…

– Не верещи, – выпрямляясь, недовольно оборвал его Доре, – давай, тренируйся.

– Сядь, – придвигая стул, приказал Симон.

– Ладно, – игнорируя стул, Жан присел на край стола, – со мной всё в порядке. Продолжай.

– Хорошо. Но если что…

– Работай.

Симон встал в стойку, ударил, выпрямился и незаметно покосился на Доре.

– Работай!

Отметив, что вид у него не бледный, посадка прямая, а дыхание нормальное, Симон успокоился и опять загреб кулаком воздух.

– Резче!

Несколько минут он с энтузиазмом наносил удары.

– Отлично. Береги суставы, – заметив неплотно прижатый большой палец, предостерег ученика Доре, – вот так, – он сложил свои и продемонстрировал Симону правильно упакованный кулак, – понял?

– Да.

– Хорошо… Ты давно Этьену знаешь? – неизвестно с чего вдруг поинтересовался Доре.

– Давно, – не прекращая боксировать, подтвердил Симон, – мы раньше в одном доме жили, а потом разъехались.

– Почему?

– Так там меблированные комнаты были. Мы в них жили, пока Гаспар учился. А когда он устроился в клинику, то снял квартиру. А когда женился на Мадлене, то мы ещё раз переехали.

– А она?

– Мадлена? Она…

– Я про Этьену.

– А-а-а… она несколько раз уезжала. А когда возвращалась, то опять поселялась там же. Этот дом она купила перед самой войной.

– Значит, она – парижанка?

– Нет, аргентинка.

– Кто? – решив, что не расслышал, Жан удивленно сощурился, – в смысле, что она из Южной Америки?

– Ну, да.

– А почему она в начале войны не уехала? Или в начале оккупации? Тогда же всех иностранцев высылали. И почему её не выслали? – продолжал недоумевать он.

– Аргентинцев не высылали, – в последний раз боднув кулаком воздух, Симон тоже присел рядом с Доре на стол, – они же нейтральные.

– А её родители? Они тоже здесь?

– Нет. Они… их нет.

– В смысле, – не понял Доре, – она с ними не общается?

– Нет, кажется, был несчастный случай и… – попытался объяснить Симон, – она никогда не говорит об этом.

– Понимаю, – погруснел Жан, – давно?

– Ещё до приезда сюда. Может быть, её поэтому и отправили. Чтобы меньше переживала, – постарался объяснить Симон, – знаешь, смена обстановки, новые люди, впечатления… Только ты ей не говори, – тут же предупредил он, – я как-то видел, какие у неё глаза были…

– Конечно, не скажу, – пообещал Доре, – что я, не понимаю… А кто-то ещё, другие родственники у неё остались?

– Здесь никого.

– Жаль, – искренне посочувствовал Доре, – иногда, одному довольно непросто.

– А мы на что?! – подпрыгнул на столе Симон, – я за неё знаешь, сколько морд почистил!? И Гаспар…

– Ты её давно знаешь?

– Ну, лет восемь, наверное.

– Ого! – Жан удивленно изогнул брови, – так её что, в коледж прислали? – прикинув её тогдашний возраст, предположил он.

– Не знаю, при мне в колледж она уже не ходила. И вообще про него никогда ничего не рассказывала.

– А о чем рассказывала?

– Ну, – задумчиво наморщил брови Симон, – не знаю… особенно ни о чем.

– А Мадлена знает?

– Мадлена?

– Да. Они же подруги, – разъяснил Жан, – наверняка трепались друг с другом о себе, о детстве, о мужчинах. Женщины это любят…

– Не знаю… – беспокойно заерзал на столе Симон, – едва ли… Этьена уж точно трепаться не любит.

– Почему?

– Может, ей не нравится… вообще-то странная она…

– В каком смысле? – не понял Доре.

– Ну, как бы тебе объяснить… ну-у-у…. – пытаясь собраться с мыслями, Симон машинально взял со стола закладку, – не знаю я… понимаешь, шальная она какая-то….то здесь, то пропадает чуть ли не на полгода… дерется просто класс! – Симон оживился, – она, когда только приехала, сняла комнату рядом с нами и подружилась с Мадленой. Пошли они как-то в кино, а там к ним один тип привязался, – Симон хмыкнул, – Гаспар его потом лечил. А когда вылечил, то уже от себя морду набил. Но, по-моему, у неё это лучше получилось!.. И ещё… ну, – Симон напряженно свел брови, – ну… не знаю я!.. Но то, что она отличная девчонка, это точно. И стреляет феноменально.

– «Феноменально», – передразнил Жан, – ты другое слово знаешь?

– Ну, чего ты?! – смутился Симон, – нет, правда, она очень хорошо стреляет. Она даже меня научила. Я со ста шагов в монету могу попасть.

– Силен.

– Не жалуюсь. Только так стрелять, как она, по-моему, всё равно невозможно! Она в эту монету даже в темноте бьет.

– Интересно… не спрашивал, кто её научил?

– Нет, – совсем растерялся Симон, – я как-то даже и не… Да мне и не интересно. Ты лучше сам у неё спроси!

– Спасибо, – покачал головой Доре, – что-то не хочется.

– Вот-вот… и мне тоже.

– Н-да… не хотел бы я иметь такую жену, – задумчиво протянул Доре.

– Да, знаешь! – так и крутанулся Симон, – ты!.. тебе никто и не предлагает! За ней, если хочешь знать, такие!.. Очень ты ей нужен!

– Тем лучше, – равнодушно зевнул Доре, – женщины старше двадцати пяти меня вообще не интересуют. А ей уже тридцатник, если не больше.

– Ничего и не тридцатник!

– Ты что, её паспорт видел?

– Нет, – неожиданно жестко отрезал Симон.

– Ладно, – почувствовав, что он зашел слишком далеко, примирительным тоном произнес Доре, – верю на слово… Вставай.

Всё ещё продолжая злиться, Симон медленно сполз со стола на пол.

– Локти подбери… плечи расслабь…

Жан тоже соскочил на пол и встал напротив.

– Бей всерьез. Я увернусь. Ясно?

– Ясно, – критически прищурился Симон, – а если не успеешь?

– Успею.

Глава 3

1

Наступила зима.

Холодный циклон, прилетевший с Гренландии, оббил последние листья с деревьев и залил город целыми потоками ледяной воды. Теперь Париж стоял голый, хмурый, мокрый и нахохленный.

А дождь всё лил и лил. В перерывах между ливнями ветер раздирал плотную кашу облаков, и тогда в разрывах проглядывало небо.

На смену циклону пришел не менее холодный антициклон.

Потом потеплело. Небо опять затянуло тучами, из которых время от времени монотонно моросил дождь.

Потом ветер в очередной раз переменился, согнал облака в кучу и унес прочь, куда-то к далеким восточным равнинам, над которыми они окончательно иззябли и просыпались на землю мягкими хлопьями пушистого снега.

В Париже тоже похолодало. Колючий знойкий ветер за несколько дней подсушил дома и асфальт.


Теперь около четырех-пяти часов вечера уже начинало смеркаться. Сначала сумерки тихо скапливались по углам, потом разбухали и заливали весь дом.

Раньше всего ночь наступала в библиотеке, окна которой выходили в тихий тупик, примыкающий к задней стене дома. Здесь и днем-то не было шумно, а уж ночью, когда тупик до краев наливался тьмой, становилось и вовсе пугающе тихо.

Может быть именно поэтому, стараясь разогнать сосущую тишину ночи, Этьена и повесила в библиотеке часы. И люстру. Большую люстру с множеством мелких хрустальных подвесков, которые начинали тонко звенеть, когда в комнате создавался ток воздуха.


Включать люстру Жан не любил, предпочитая обходиться однорожковым бра над креслом. Освещаемый им пятачок был настолько мал, что с трудом вмещал в себя сидящего в кресле человека. Остальное тонуло в темноте. Если включали второе бра, то казалось, что освещаемое им кресло находилось где-то бесконечно далеко. Настолько далеко, что читающий в нем человек казался не более реальным, чем силуэт в чужом окне.

В темной комнате было что-то загадочное, такое, что успокаивало, настраивало на воспоминания. Иногда, раскрыв книгу, он часами просто держал её на коленях.

Нельзя сказать, что он вспоминал прошлое или думал о будущем. Он не вспоминал. И не думал. Он плыл по течению своих мыслей. Как травинка. Или как ветка, упавшая в воду.


Этьена тоже не любила включать верхний свет. Иногда, заметив, что Доре мечтает, она брала книгу и тихо садилась в своё кресло.


Но сегодня ему не мечталось. Глаза рассеянно скользили по полкам, по акварели на стене, по креслу…

Сегодня мягкий свет, нежно золотивший зачесанные назад волосы женщины, вызывал у него какие-то странные ощущения.

Сосредоточившись, он попытался понять, что же создавало в нем этот внутренний дискомфорт…

Разве что свет…

Свет…

Он попытался сосредоточиться на освещении, но, то неуловимое, что осторожно бродило по краешку его сознания, уже ушло, исчезнув так же, как поутру исчезают ночные сны.

Раздосадованный неудачей, Жан опустил глаза, так и не заметив, что книга Этьены так же, как и его, бесполезно лежит у неё на коленях.


«Ещё два дня, и он уйдет. Всего два дня… Послезавтра вечером он сядет в поезд и уедет в Лиль… – не замечая, что делает, она судорожно сжала в кулаке страницу, – он соберет свои вещи… возможно, поцелует меня в щеку… Гаспар проводит его на вокзал, потом поедет в клинику… когда закончится война, он вернется в Париж, будет играть новые роли, встречаться с женщинами… возможно, даже пришлет мне контрамарку на свою очередную премьеру… А я? Как после всего этого жить мне?!»

Услышав хруст бумаги, она рассеянно разжала руку, перевернула сразу несколько листов и машинально разгладила страницы.

«Я могла бы уехать следом. Но зачем? Чтобы оказаться ещё одной навязчивой бабой, которая пытается повеситься ему на шею? Не хочу, – она сжала ладонь и зло стукнула кулаком по книге, – есть и другой вариант, – как безнадежно больной, который ради того, чтобы жить, пытается примирить себя с болью, попыталась примирить себя с потерей Этьена, – стать тенью… быть почти рядом, но… нет! – она ударила опять, но вместо книги попала кулаком по колену, тихо охнула и растерла ушибленное место ладонью, – я и так получила целых три месяца… хватит!»


– Давно хочу вас спросить… – заметив, что она не читает, Жан тоже решительно закрыл книгу.

– Да, – стараясь скрыть свои мысли, она поспешно (даже более поспешно, чем хотелось бы) подняла голову.

– Тогда, в арке, помните?

– Что? В какой арке?

– В арке на лестнице, в которой мы с вами прятались от…


«Нет! – ещё не дослушав, она уже заледенела от предчувствия вопроса, – зачем!»


– Солдат… Помните?


«Вспомнил-таки!»


– Да, конечно.

– Почему тот солдат нас не увидел?

– Почему, не увидел? Разве…


Теперь ей стало жарко. Настолько невыносимо жарко, что от прилива крови вспухли губы и зашевелились волосы.


– Возможно, из-за того, что там было темно, а мы стояли неподвижно…

– Настолько неподвижно, что в трех шагах он не смог отличить нас от штукатурки? – глядя на неё в упор, спокойно уточнил он, – бросьте! Для этого надо быть слепым, как крот.

– Возможно, у него действительно плохое зрение.

– Если бы оно было настолько плохое, то вместо мобилизации в армию его отправили на завод.

– Возможно, ещё отправят!

– Другого объяснения у вас нет?

– Есть. Он видел, что у меня в руках пистолет…

– И испугался настолько, – насмешливо подхватил Доре, – что, даже выйдя на улицу, продолжал молчать?!

– Он не хотел рисковать.

– Бросьте, – снова повторил Доре, – дав нам уйти, он нарушил свой долг, за что его самого могли расстрелять. Но он ничего не нарушал. Он, действительно, не видел! Вы можете это объяснить?

– Нет.

– Ладно, – примирительно наклонив голову, продолжил рассуждать мужчина, – оставим солдата в покое. Может быть, у него, действительно, никудышнее зрение. Но откуда взялась дверь?

– Понятия не имею, – пожала плечами Этьена, – наверное, пробили те, кто там живет. Или их предшественники. Возможно, им показалось очень удобным выходить через эту арку на лестницу.

– Послушайте, – азартно подался вперед Доре, – я знаю этот район, как свои пять пальцев. Даже лучше! Мальчишками мы облазали там каждый сантиметр. Там никогда не было ни двери, ни щели, ни даже трещины в штукатурке!

– Там была дверь, – упрямо повторил Этьена, – о ней никто не знал, но она была.

– Но откуда о ней знали вы?!

– Я не знала. Я увидела полоску света и…


Рядом с кухней, у двери черного входа звякнул подвешенный у притолоки колокольчик.

Этьена на полуслове оборвала себя и удивленно обернулась.

Звонок повторился.


– Вы кого-нибудь ждете?

– Нет. Вам лучше…

Поднимаясь, она указала глазами на дверь.

– Хорошо.

Жан тоже встал, погасил бра над своим креслом, метнул взгляд на книжную полку, с которой часом раньше снял книгу, понял, что не успеет поставить обратно, и аккуратно положил её на столик рядом с креслом Этьены.

– Не забудьте, – задержавшись в дверях, она ещё раз указала глазами на его комнату, – ваши документы в тумбочке на верхней полке.

– Да, – Жан обогнал её и неслышно проскользнул за портьеру.

2

– Гаспара арестовали! – чуть не сбив девушку с ног, с порога выпалил Симон, – слышишь! – не получив ответа, он схватил её за плечи и сильно тряхнул, – что делать, Этьена?

– Как, арестовали? – она настолько растерялась, что даже не заметила, что Симон всё ещё продолжает трясти её, – почему?

– Не знаю!.. Что делать?!.. Что?…


Жан бесцеремонно оторвал его руки от Этьены, развернул и выплеснул в лицо стакан воды.


– Ты!.. – Симон глотнул воды, задохнулся и закашлялся.

– Всё? – продолжая удерживать его за локоть, жестко поинтересовался Доре.

– Да, – ошалело кивнул головой Симон.

– Тогда рассказывай.

– Ещё вода осталась?

– Пошли.

В кухне Симон надолго припал к графину.

– Хватит, – дав напиться, Жан почти силой отнял у него графин, – говори.

– Гаспар арестован.

– Где? – Этьена заложила руки за спину и незаметно для остальных вцепилась пальцами в косяк.

– В Бьевре, – выложив главное, Симон шумно перевел дух и сел, даже не сел, а обессилено плюхнулся на табурет.

– Почему?

– Не знаю! Всё было как всегда. Я отвез его, проследил, как он вошел в дом. Минуты через две он выскочил на крыльцо, но его опять втащили внутрь и захлопнули дверь.

– Он успел что-нибудь сказать?

– Нет.


«В фильме он бы наговорил страницы на две», – неизвестно почему подумал Доре.


– Прежде, чем подойти к дому, вы проверили окно? – продолжала бесстрастно допрашивать Этьена.

– Да.

– По дороге туда себя проверяли?

– Да!

– А обратно?

– Да!! – порываясь вскочить, с обидой в голосе прокричал Симон.

– Сиди! – жестко осадила его Этьена, – и не ори, соседи услышат.

– Извини, – пристыжено пробормотал Симон, – я всё делал как надо. От Бьевра до Жуи Жузас ехал не по трассе, а проселком. Потом…

– Где Мадлена? – словно не замечая его состояния, нетерпеливо перебила Этьена.

– У подруги. Она собиралась остаться там до…

– Она знает?

– Нет, – испуганно заморгал глазами Симон, – я сразу сюда.

– Хорошо. Вот что…

Этьена села рядом и положила на его ладонь свою руку.

– Возьми из тайника деньги, документы и чемодан и езжай к ней.

– Её будут искать, – предупредил Доре.

С этими документами не найдут. Отвезешь её на вокзал и посадишь на ближайший поезд. Понял?

Симон кивнул.

– Отлично. Запомни, куда она едет. Пусть устроится где-нибудь, затаится и ждет. Я пришлю на местную почту сообщение до востребования на её новое имя, но не раньше чем, – Этьена запнулась, – через два дня. Запомнил?

Симон снова кивнул.

– Как отправишь, сразу сюда.

– Ясно, – Симон окончательно пришел в себя, – а ты?

– Я – к Жерару.

– Ладно, – Симон встал, – я пошел.

Жан проводил его до двери, дождался, пока он спустится вниз, защелкнул замок и вернулся.

Этьена уже переоделась, сунула ноги в туфли и потянулась за сумочкой.

– Это серьезно? – Жан принес из прихожей её пальто.

– Да, – девушка вынула документы, просмотрела и сложила обратно в сумку, – он отвозил лекарства и фальшивые документы.

– Ясно.

Помогая надеть пальто, он на мгновение крепко обнял её. Этьена откинула назад голову и прижалась затылком к его подбородку.

– Ты!..

Она отстранилась, забрала сумочку и вышла.

Жан дождался, пока снаружи дважды повернется ключ, потом вернулся к себе и остановился перед зеркалом.

«Вот такой кордебалет получается…»

Всё ещё глядя в зеркало, он медленно потер подбородок пальцем, потом провел ладонью по светло-серому домашнему пуловеру, отвернулся от зеркала, достал из шкафа рубашку и стал переодеваться.

3

Через восемьдесят семь минут в заднюю дверь опять позвонили.

– Всё, отправил, – с порога доложил Симон, – Этьена вернулась?

– Ещё нет.

– Ясно. У вас пожрать чего-нибудь найдется? – Симон вопросительно покосился на дверь кухни.

– Пошли.

На кухне Доре первым делом выложил на разделочную доску хлеб и сыр. Потом вынул из ящика нож.

– Действуй, – он вложил нож в руки Симона и снял с полки кофейник.

Симон отмахнул себе толстый ломоть хлеба, прикрыл его таким же пластом сыра и засунул бутерброд глубоко в рот.

– Полегче, подавишься, – не оборачиваясь, предостерег Доре.

– Не подавлюсь.

Когда вода вскипела, Жан выключил на плите газ и разлил кофе по чашкам.

– Что так мало? – не дожидаясь, пока кофе перенесут на стол, Симон схватил одну из чашек и попытался отхлебнуть, – горячий, мерзавец!

Жан отобрал чашку и разбавил кофе холодной водой.

– Варвар!

– Пей, давай.

Симон в два глотка опорожнил чашку, и ошалело уставился на кофейник.

– Ещё?

– Да. Только теперь без разбавки.

– Держи.

– Ты зачем так кофе портишь? – отхлебывая мелкими глотками обжигающе горячий кофе, с любопытством поинтересовался Симон.

– Привык на съемках. Ждать, пока остынет, обычно времени не хватает.

– А… а я думал, что у Этьены научился. Она тоже вечно в кофе холодную воду льет.

– Торопится.

– Если бы! Так она же и в холодный её льёт!

– Значит, – резонно рассудил Доре, – бережет здоровье. Говорят, крепкий кофе давление повышает и цвет лица портит…


В разговор вклинился чуть слышный царапающий звук ключа, нащупывающего в темноте вход в замочную скважину.

Симон торопливо поставил чашку и обернулся. Жан тоже напрягся, непроизвольно положив руку на нож.


Этьена дважды повернула ключ, открыла дверь и посторонилась, освобождая дорогу сопровождавшему её мужчине.

«Если это Жерар, то… – так и не додумав, что именно «то», не двигаясь с места, оглядел вошедшего Доре, – лет сорок… может быть, чуть больше…»

Мужчина коротко кивнул Симону и изучающе уставился на Доре.

– Жан, – представила Этьена, – Жерар.

«Вот тип!» – против воли первым протягивая руку, с уважением подумал Доре.

– Мадлена уехала дижонским, – доложил Симон, невольно подбираясь под спокойным взглядом мужчины, – билет я ей взял до конца, но она сойдет в Куртине и доедет до Санса.

– Хорошо, – выслушав доклад, одобрительно наклонил голову Жерар, – пошли.

Не снимая плаща, он первым прошел в библиотеку, мельком проверил, насколько плотно закрыты шторы, включил настольную лампу и обернулся.

– Готье арестовала жандармерия округа…

Симон облегченно перевел дух.

– …но завтра его передадут гестапо.

Теперь в комнате повисла напряженная тишина. Все молча смотрели, как Жерар расстегнул пуговицы, снял плащ и кинул его на спинку стула.


– Похоже, что хвост привел связник. Он и хозяин дома арестованы. Их отправили в Париж сегодня днем. В доме оставалась засада. Попался только Готье, его повезут завтра на рассвете.

– На чем повезут? – задал вопрос Доре.

– Крытый фургон.

– Конвой?

– Ещё машина и двенадцать автоматчиков.

– А если…

Жерар сдвинул в сторону какие-то бумаги, вытянул чистый лист, сел и взял карандаш.

– Вот Бьевр. Это – дорога на Париж, здесь лес, – объясняя, он несколькими уверенными штрихами начертил схему местности, – здесь виноградники, за ними начинается овраг, который идет перпендикулярно дороге и упирается в шоссе на Аустерлиц.

– Там воронки на дороге, – подсказал Симон.

– Да, – кивнул Жерар, – когда машины будут их объезжать, то сбавят скорость. За лесом начинается прямой участок дороги, за ним поворот и спуск вниз. Если пропустить конвой в долину и отсечь от него фургон, то шанс у нас есть.

– Да, – Этьена тоже наклонилась над столом и внимательно изучила рисунок, – если только охрана поедет первой.

– Обычно так и едет.

– Нашу машину можно подогнать сюда, – девушка коснулась пальцем бумаги, помедлила и решительно надавила ногтем.

– Да, – согласился Жерар, – значит так, – он уперся карандашом в острый стык леса и виноградника, – Симон будет ждать машины здесь.

Симон энергично кивнул головой.

– Как только увидишь головную, подашь сигнал, и сразу уходи к оврагу, откуда будешь прикрывать наш отход. Ты, – закончив с Симоном, Жерар повернулся к Этьене, – пропустишь первую машину и уберешь водителя и сопровождающего второй. Затем уведешь Готье по оврагу. Я отсеку охрану.

– Мы отсечем, – поправил его Доре.

– Нет, – глаза Этьены сузились и позеленели, – ты не можешь ехать. Ты ранен.

– Был, – намеренно обращаясь не к ней, а к Жерару, четко доложил Доре, – сейчас я здоров.


– Хорошо.

Этьена сжала губы и отвела глаза.

– А если охрана поедет сзади? – всё ещё рассматривая схему, задал вопрос Симон.

– Тогда пропускаем машины и уходим, – Жерар достал спички, поискал глазами пепельницу, и, не найдя её на столе, забрал разрисованный листок на кухню, где сжег его в раковине, после чего открыл воду и тщательно смыл пепел, – выезжаем сейчас. До начала комендантского часа надо успеть выбраться из города.

– Пошли, – Симон вскочил и потянул Жана за рукав, – поможешь собраться.


В комнате Этьены отодвинули от стены кровать. Симон быстро скатал ковер, вынул крайние плашки паркета, прикрывавшие узкое прямоугольное отверстие. Этьена присела, сунула в дыру руку, повернула и отодвинула часть стены, открывая вместительную нишу.

– Отойди.

Жан посторонился, освобождая место для небольших плоских ящиков, которые Симон стал выхватывать из стены и аккуратно ставить на пол. Жерар открыл первый, в котором блеснули автоматные рожки.

Затем вынули ящики с автоматами.

– Умеешь пользоваться?

– Нет.

– Смотри, – привычно собрав автомат, Жерар показал, как стрелять, после чего опять разобрал и протянул Жану, – попробуй.

Жан тоже собрал, разобрал и собрал ещё раз.

– Хорошо. Прежде чем стрелять, не забудь снять с предохранителя.

– Ясно.

Этьена принесла вместительные хозяйственные сумки, куда всё и упаковали, вернув пустые ящики обратно в тайник.

– А если нас с этим, – Доре качнул головой в сторону сумок, – остановят и обыщут машину?

– В его машине, – Симон глазами показал на Жерара, – не обыщут.

– Всё, – окинул взглядом комнату Жерар, – надо взять свитера, ждать будет холодно.

– Я взяла, – Этьена вынесла из комнаты ещё одну сумку.

– Тогда пошли.

Глава 4

1

Вдоль дороги вились тонкие полосы предутреннего тумана.

На том месте, где должен был располагаться виноградник, раскинулось плотное бестелесное облако, нежно подсвеченное перламутром. В лесу туман казался темнее и гуще. Уже на расстоянии вытянутой руки толстые корявые стволы деревьев словно размывались, растворяясь так же бесследно, как растворяется в стакане воды капля чернил.

Постепенно туман спустился ближе к земле. Теперь, если примерно на метр приподняться над поверхностью почвы, можно было увидеть и бледно-лиловое, выцветшее небо, и глянцевые листья вечнозеленых кустарников, и лишенные корней деревья, подобно обломкам кораблекрушения, беспомощно плывущие между ледяными торосами.

Ещё через полчаса небо над деревьями посерело. Вдоль дороги потянул неприятный пронизывающий ветерок, под напором которого сизые ленты зашевелились и, как живые разумные существа, торопливо поползли в лес. Но и здесь единое пространство тумана уже раскололось, куски его растрепались и неопрятными клочьями повисли между деревьями.

Ещё больше посвежело. Ветер, прежде дувший вдоль дороги, теперь изменил своё направление, прошелестел по листьям, и задул в спину, выметая остатки тумана обратно на дорогу.


«Если так и дальше пойдет, – стараясь не прижиматься плечом к влажному стволу, подумал Доре, – то Симон увидит машины не раньше, чем они проедут мимо. Если вообще увидит… В таком месиве даже звук пропадает… кажется, где-то птица шелестит, – он поднял голову и прислушался, – да, нет. Какая тут может быть птица! Наверное, вода с листьев капает… или ветка скрипит… ветер её качает, вот она и скрипит, как жалуется… До чего же холодно! – пытаясь устроиться поудобнее, он коснулся щекой листвы и импульсивно отдернул голову, – дьявол! До чего же всё мокрое и противное… и куст этот… – он с откровенной неприязнью покосился на нависающий над головой куст, – не мог выбрать место посуше».

Больше книг Вы можете скачать на сайте - FB2books.pw

А он, действительно, не мог. Упал рядом с поваленным деревом там, куда больше часа назад ткнул пальцем Жерар. Сам Жерар лежал чуть дальше, уютно расположившись в небольшой пещерке между ветвями.

«Курорт! – стирая со щеки влагу, криво усмехнулся Доре, – не хватает только полотенца и шезлонга…»

Лежать становилось всё неудобнее. Несколько минут он безуспешно боролся с собой, потом не выдержал и повернулся.

«Если Жерар чего-то не учел, и мы лежим здесь зря… он профи, это сразу видно, но и он – не бог. Что он может сделать, если машины поедут другой дорогой? – не замечая, что начинает накручивать сам себя, мужчина нервно дернул подбородком и жестко сжал губы, – из Бьевра они могли поехать не через лес, а в объезд. Плохая дорога, туман… Какого черта им вообще лезть в этот проклятый туман?!.. А ведь, действительно! – он завозился и сел, плотно подтянув к животу колени, – как же мы об этом раньше не подумали!? А мы и не думали! Мы выполняли приказ! Думал один Жерар! – чувствуя, что от раздражения становится трудно дышать, он сжал кулаки и уперся глазами Жерару в спину, – мыслитель, …! Если мы лежим тут зря, то… то, что?»

Он прекрасно, знал, что произойдет в том случае, если машины доедут до Парижа. В Бретани помощника оператора арестовали прямо на съемочной площадке. В труппе шептались, что он был связан с англичанами и прятал среди коробок пленки зарядные батареи и наушники…

«Может быть, и прятал! Очень даже может, – в который раз вспоминая заледеневшее лицо мужчины, только сейчас понял Доре, – он из России… говорили, что был там офицером… был…»

Оператор погиб. Не сразу… в труппе шептались, что…

Тогда он намерено старался не слушать. Не потому, что был трусом. Нет! Но он был актером, то есть тем, кто, как свою, проживал чужую жизнь. А то, что рассказывали о гибели оператора, прожить и пережить было невозможно.

«Только не Готье! – не замечая, что крошит в кулаке ветку, заскрипел зубами Доре, – только не!.. – когда острый сучок пребольно впился в ладонь, Жан нервно отшвырнул обломки прочь и сжал пальцы, – дурак, я! – протрезвев от боли, он медленно оглядел поляну и сфокусировал взгляд на спокойно опущенных плечах Жерара, – истерик! Нет у них другой дороги. Только эта. Жерар прав. Не может он быть не прав. Ясно тебе?»


Поздний зимний рассвет слабой синью обвел выступающие из тумана контуры кювета. Дороги и виноградника по-прежнему не было видно. Зато с поразительной ясностью прочертились тени на корявом стволе поваленного клена, за сухой, обглоданной дождями кроной которого жесткой метлой топорщились оголенные прутья ракитника, оплетенные ежевикой.

Теперь Жан уже полусидел, облокотившись плечом о дерево и удобно пристроив автомат в развилке ветвей. Впереди него, ближе к дороге, всё также неподвижно лежал Жерар. Левее, метрах в ста пятидесяти от них должен был затаиться Симон, а, почти напротив, по другую сторону дороги, Этьена.

Ожидание затягивалось. Или, возможно, Доре только казалось, что они уже бесконечно долго лежат здесь и смотрят на плотную, как бетон, стену тумана над дорогой.

«Скоро должны проехать… – отвернув манжет одетой под свитером рубашки, он попытался разглядеть стрелки наручных часов, но смог увидеть только молочно-белое пятно циферблата, – если туман не разойдется, то Этьена может не справится, – надеясь рассмотреть виноградник, Доре оперся локтем на землю и приподнялся, – ни черта не видно!.. Когда машины поедут мимо, ей придется стрелять вслепую, – он прищурился и попытался определить примерную высоту, на которой должны будут находиться кабины фургонов, – нет! Это невозможно. Какого дьявола Жерар её туда отправил?!» – чувствуя, что начинает волноваться, Доре опять нашел глазами Жерара.

Почувствовав взгляд, мужчина оглянулся, ободряюще кивнул и опять уставился на дорогу.

«Не попадет! Даже с её феноменальной меткостью… – совсем некстати вспомнился жизнерадостный голос Симона, – в темноте в монету… к черту монету! – стараясь не поддаваться начинающейся панике, он глубоко вздохнул и попытался трезво оценить ситуацию, – она промахнется… в таком тумане наверняка промахнется… даже если и попадет, то только один раз… Значит, в любом случае останется либо шофер, либо конвойный… Он даст сигнал, машины остановятся и солдаты прочешут тот участок, откуда стреляли… Кретин! – больше не контролируя себя, Доре рванул ремень автомата, – какого черта он отправил её одну?!»

«Кретин… кретин… если я не успею!.. – не замечая, что ремень запутался в ежевике, он попытался вскочить, но упругая плеть сначала поддалась, а потом натянулась и дернула, опрокидывая его обратно на колени. Несколько бесконечных секунд он молча боролся, пока не сообразил вытащить нож и рассечь стебель.


Вдали по-шмелиному загудели моторы. Вслед за ними пронзительно закричала какая-то птица.


«Опоздал! – шлепаясь обратно на землю, чуть ли не в голос охнул Доре, – если её отсекут…»


Гул моторов перешел в приглушенный рокот, и из тумана вырвалась первая неправдоподобно огромная машина. Несколько секунд Доре казалось, что фургон непременно вломится в лес, размолотит своими колесами и ствол, и ежевику, и его самого – крохотный комочек плоти, неизвестно зачем брошенный между деревьями.

Ещё секунда и рифленые протекторы сомнут подмерзшую грязь кювета, после чего машина всей массой обрушится на него!

Жан испуганно шарахнулся к бревну и упустил момент, когда вслед за первой машиной из-за поворота вынырнула вторая.

Два выстрела хлопнули почти одновременно, второй грузовик, так и не успев набрать скорость, резко вильнул в сторону, не вписался в поворот, съехал с дороги и, пропахав в раскисшем грунте широкую колею, уткнулся мордой в деревянный распор.

Первая машина попыталась затормозить, но, вместо этого, подхлестнутая очередью, прибавила скорость, с воем перевалила бровку холма и обрушилась вниз, в долину.

«Всё?! – всё ещё сжимая правой рукой нож, а левой ремень автомата, растерянно подумал Доре, – и это всё?!»

Сквозь дыры в тумане было видно, как от искореженного виноградника к машине метнулась Этьена…


– Ты, мать твою…! – оглянувшись, бешено заорал Жерар.


Только теперь Доре понял, что он всё ещё так и стоит на коленях, бестолково тиская взмокшей ладонью нож.

«Трус! – отшвырнув нож, он поднял над стволом автомат, аккуратно снял предохранитель и полоснул очередью вдоль склона, по которому бежали автоматчики, – трус… трус… трус», – продолжая поливать склон, в такт словам жал на спусковой крючок Доре.


– Не давай им высовываться!


«Не дам», – уже немного успокоившись, Жан кивнул и причесал очередью хорошо видимую обочину.


– Главное, не давай им подняться!!

– Хорошо!


Даже не оглядываясь, он знал, что девушка уже проскользнула вдоль фургона, отстрелила замок, пролезла внутрь, наткнулась на скрючившегося у передней стенки Гаспара, схватила его за плечи и потащила наружу.


– Жерар!


Перекатившись на место Доре, Жерар приподнялся и полоснул очередью вдоль дороги. Жан подобрался, в два гигантских прыжка перелетел через шоссе, упал в кювет, ужом дополз до машины и растянулся рядом с Этьеной.

– Я его понесу. Прикрой!

– Хорошо! – Этьена перебежала к кабине, присела за колесом и обернулась к нему, – давай!


Доре вскинул Гаспара себе на плечи и, воспользовавшись тем, что Этьена подмела очередью склон, рванулся через дорогу. На той стороне он упал в кусты и пополз, тяжело вминаясь в грунт локтями.


«Надо встать», – пробираясь через кусты, сам себе скомандовал Доре. Первая очередь сбрила над его головой ветки.

«Не надо!»


Плюхаясь обратно в наметенную под кустами листву, он стукнулся ребрами о болтающийся на ремне автомат и вполголоса выругался.

Этьена опять полоснула вдоль дороги, но, невзирая на это, следующая очередь деловито простучала по дереву, осыпав трухой его волосы.


«Совсем не надо!!»


Он стряхнул с себя Готье и пополз, одной рукой подтягивая вперед себя, а другой таща за собой Гаспара. Неожиданно земля поддалась, локоть, а за ним и всё тело скользнули куда-то вниз.

«Дьявол! – обрушиваясь с крутого борта оврага, громко охнул Доре, – кажется, я…» – не успев додумать до конца фразу, он неожиданно въехал головой во что-то мягкое и затормозил, чуть не свернув себе шею ремнем автомата.

«Какого!..»

Сверху на него обрушилось тело Готье и ещё больше припечатало к тому, что тут же начало кряхтеть под ним и громко ругаться тонким мальчишеским голосом.


– Тихо!


Жан вслепую шлепнул по Симону ладонью, отвалил от себя Гаспара, рванул ненавистный ремень и сел, судорожно ловя губами воздух.


– Забери! – он содрал с себя автомат и, не глядя, сунул его Симону, – чуть не задушил, проклятый!

– Он цел?

– Да, – отдышавшись, Жан встал и подставил Симону спину, – давай! Симон подхватил брата подмышки, вздернул вверх и опрокинул Доре на плечи.

– Оружие не забудь! – сразу набирая скорость, на ходу прокричал Доре.

– Ладно!


С каждым пройденным шагом уклон дна оврага становился всё круче. Зато и стены отвесно взлетели куда-то вверх, так что теперь они полностью скрывали бегущего человека, скорость бега которого всё увеличивалась.

Через несколько метров Доре сообразил, что он не столько бежит, сколько падает, обрушивается куда-то вниз. Туда, где овраг должен отвесной стеной нависнуть над дорогой. Теперь он уже не бежал, а тормозил. Точнее, пытался тормозить, всем телом откидываясь назад и изо всех сил стараясь преодолеть силу инерции, которая неумолимо тащила его к обрыву.

Затормозить он так и не успел. Только запоздало отметил момент, когда под подошвами осыпалась кромка обрыва, а в ушах тонко свистнул воздух.

Теперь всё та же инерция припечатала его пятками к склону и в облаке пыли спустила на дорогу.

«Не сбить машину! – катясь на припаркованный напротив оврага автомобиль, испуганно подумал Доре, – сомну!»

Он успел высвободить правую руку, которой тут же пребольно врезался в крышу автомобиля.

«Всё! – мягко наезжая на переднее крыло грудью, он успел отвернуть лицо и лег щекой на руку, – пронесло!»…

Вслед за ним на дорогу выкатился Симон.

Затолкав Готье на заднее сиденье, Жан захлопнул дверь и рванулся обратно к обрыву.

– Стой! Куда? – перекрикивая рев мотора, испуганно заорал Симон, – назад!

Сверху уже спускалась Этьена, вслед за ней с обрыва прыгнул Жерар.

Не тратя время на торможение, Этьена пролетела мимо Доре, впечаталась руками в заднее крыло машины, рванула дверь и швырнула себя на сиденье рядом с Гаспаром. Жерар упал на место водителя, которое ему поспешно освободил Симон.


– Садись!


Доре плюхнулся на сиденье сзади, бесцеремонно притиснув Этьену к Гаспару.


Машина рванула вперед, головы откинулись назад, зубы дружно клацнули.


– Тише ты!

– Дверь закрой!


– Что с ним? – вырвавшись на прямой участок, Жерар мельком глянул в зеркало и опять сосредоточено уставился на дорогу.


– Сотрясение, что же ещё, – с трудом поднимая голову, раздраженным тоном проговорил Готье, – чуть совсем не угробили, спасатели! Лучше бы я сам шел!

– Ну и шел бы! – не ожидавший такого наскока, оскорблено огрызнулся Доре.

– Да?! – Готье выпрямился и совсем по-петушиному выставил вперед подбородок, – с тобой пойдешь! Пер вперед как взбесившийся слон!.. Где Мадлена?

Жерар крутанул руль. Машину занесло, пассажиров швырнуло влево.

– Где Мадлена, я вас спрашиваю!!! – опрокидываясь на Этьену, в полный голос рявкнул Гаспар.

Машина прошла поворот и выровнялась.

– Цела твоя Мадлена! – Симон каким-то образом развернулся на сиденье и кинулся брату на шею, – жив! Жив, чертяка!

– Ещё бы!..

Растеряв всю свою серьезность, Гаспар прижал к себе и брата, и кинувшуюся ему на грудь Этьену, и Доре, который сам на радостях сжал всю кучу вместе.


– Тише вы, ненормальные! – дождавшись, пока на заднем сиденье установится относительная тишина, по-хозяйски прикрикнул Жерар, – задушите человека!


Группа медленно расцепилась. Жан первым отодвинулся в угол сиденья. За ним и Этьена отлипла от братьев, выпрямилась и машинально пригладила растрепанные волосы. Последним оторвался Симон, с видимой неохотой развернувшийся обратно на сиденье.

– На развилке нас ждут, – сбивая восторженный ажиотаж встречи, спокойно проговорил Жерар, – сдадим тебя, Симона и оружие. Вас переправят к макам. Мы возвращаемся в Париж.

– Почему меня?.. – потрясенный Симон обиженно уставился на Жерара.

– В Париже вам больше оставаться нельзя, – терпеливо объяснил Жерар, – теперь вас обоих будет искать и полиция и гестапо.

– Жерар прав, – вмешалась Этьена, – домой тебе больше нельзя. Симон опустил голову и отвернулся.

– У партизан тебе работы хватит, – Жерар положил на его колено руку, – ты же снайпер… Автоматы уберите! – заметив на дороге машину, жестко приказал он.

Все испуганно завозились, безуспешно пытаясь втиснуть в ноги автоматы. Впереди, там, где дорога разветвлялась, приткнулась полицейская машина.

Стоящий рядом с ней жандарм повелительно поднял руку.

Жан испугано дернулся и хотел потянуть на себя автомат, но Этьена неожиданно сильно вцепилась в его руку.

– Нет.

Жерар затормозил. Жандарм нагнулся и заглянул в машину.

Жан замер.

Жерар вылез, протянул полицейскому руку.

– Всё, приехали, – Жерар открыл заднюю дверь, – выходите.

Жан неуклюже полез наружу, за ним легко выпрыгнула Этьена. С другой стороны Симон помог выбраться из машины Гаспару.

– Ну, бывай, – Жерар протянул Готье руку, – за Мадлену не волнуйся. Анри, – Жерар указал глазами на полицейского, – всё сделает как надо. Мужчины коротко обнялись. Потом Гаспар повернулся к Доре.

– Давай… побереги себя и… – он еле заметно кивнул в сторону Этьены, – её.

– Хорошо.

Симон потерянно стоял рядом с Этьеной.

– Ты…я…

Этьена молча опустила глаза.

– Я всё понимаю. И всегда понимал. Береги себя.

– Ты стал мужчиной, Симон.

Симон отчаянно и неловко схватил её за талию, притянул к себе и поцеловал, потом также стремительно отпустил и отвернулся, чуть не уткнувшись лицом в плечо Доре.

– Смотри здесь… смотри…

– Ладно, – актер протянул ему руку, за которую Симон вцепился с такой силой, что у него побелели пальцы, – бывай, – свободной рукой Жан дружески хлопнул его по плечу, – про удар не забывай, пригодиться.

– Эх, – Симон отпустил руку, отвернулся и понуро полез в фургон.

Теперь к Этьене подошел Готье.

– Спасибо тебе, – вместо привычного мимолетного касания он крепко поцеловал её в обе щеки, – за всё спасибо. После войны не исчезай. Ясно?..

Этьена сглотнула горловой спазм и кивнула.

– …и побереги свою шальную голову.

– Постараюсь.

– Вот именно постарайся. Очень тебя прошу. Обещаешь?

– Да.

Пока они прощались, полицейский успел переложить в свою машину их автоматы и теперь стоял, нетерпеливо поглядывая на часы.

– Тебе пора.

– Да.

Готье ещё раз обвел всех взглядом, отвернулся и полез в машину. Жандарм захлопнул за ним дверь, прощаясь, тронул рукой козырек и сел за руль.


Чуть позже, миновав стороной Версаль, они остановились и переоделись. Снятые вещи упаковали всё в те же сумки и плотно уложили сумки на дно багажника.


– С крещением, – не отрывая взгляда от дороги, Жерар протянул назад руку, которую Жан крепко пожал, – где ты всему этому научился?

– В фильме бандита играл.

– Это с такой-то рожей? – недоверчиво сощурился мужчина.

– Я вот так делал.

Доре скорчил комично-зверскую физиономию, а, заметив в зеркале изумленные глаза Этьены, обернулся к ней и по-бульдожьи щелкнул челюстями.

Девушка испуганно взвизгнула и шарахнулась в угол салона.

– Вы!..

Она судорожно зажала рот руками, хрюкнула, потом не выдержала и захохотала, совсем по-детски размазывая по лицу слезы.

Глядя на неё, захохотал и Жерар, потом к ним присоединился сам Доре. Машина пьяным юзом заметалась между обочинами.

– Осторожно!..

Жерар затормозил. Вытащил из кармана платок, вытер им слезы и высморкался.

– Хорош! Ничего не скажешь!.. Жаль, кино пока придется оставить.

– Как оставить?!

Жерар вытер платком ладони, аккуратно сложил его и убрал в карман, после чего опять вывел машину на дорогу.

– Теперь по документам ты – биолог. Поедешь в Лиль на опытную станцию.

– Я ничего не понимаю в биологии…

– Поймешь. Поработаешь пару недель у профессора Лароша, научишься. Станция там за городом, персонала мало. Там тебя мало кто будет видеть.

– Это надолго? – чувствуя, как рядом напряженно застыла Этьена, осипшим от волнения голосом проговорил Доре.

– До конца оккупации. Потом ты можешь вернуться.

– Когда я должен ехать?

– Через двое суток. Документы и билеты уже у Этьены.


«Знала! – Жан сцепил руки и вздернул подбородок, – знала и не сказала!»

Часть третья

Глава 1

1

Его последний день в Париже оказался на удивление солнечным и теплым.

С раннего утра на асфальте перед окнами оглушительно галдели нахальные городские воробьи.


«Вот и всё… – обводя глазами библиотеку, тоскливо подумал Доре, – вот и всё…»


Темные стеллажи книг… стол, который он, ликвидируя свой временный спортзал, только что сам перетащил на прежнее место… кресла…

Он нерешительно провел ладонью по спинке своего, уже ставшего привычным, хотел сесть, но вместо этого заложил руки за спину и решительно развернулся лицом к окну.

«Хватит разыгрывать ностальгию. Что было, то прошло. А что, собственно говоря, было? Второй раз за свою жизнь отболел всласть. Первый раз это было, когда ломал ногу… тогда тоже сиделка была красивая… – при воспоминании о пышнотелой белокожей Жюльет он невесело усмехнулся и сильнее сжал за спиной пальцы, – хотя с гипсом это довольно неудобно…»


На широком подоконнике толстый зобастый голубь нахально вертелся вокруг маленькой невидной голубки. Голубь гордо раздувал широкую фиолетовую грудь, запрокидывал назад голову и мелкими шажками вприпляску наступал на голубку, целенаправленно тесня её в угол между стеной и оконным стеклом. Голубка покорно отступала, а, когда победитель торжествующе закатывал глаза, спокойно и незаметно проскальзывала мимо него на простор подоконника.


«Да, дружок, – заинтересованный птичьими маневрами, мысленно усмехнулся Доре, – так ты многого не добьешься».


Словно услышав, голубь остановился, ещё больше запрокинул назад голову, растопырил крылья и закрутился на месте, изящно переступая лапами и время от времени раскланиваясь в разные стороны. Голубка склонила головку и задумчиво уставилась на него круглым немигающим глазом. Голубь завертелся сильнее, подпрыгнул и в экстазе забил крыльями.


«Класс! – не мог не восхититься Доре, – если уж после этого…»


Испуганная голубка сорвалась с подоконника и плавно спланировала к луже на асфальте, оккупированной до неё воробьями.


– Перестарался, приятель, – посочувствовал обескураженному голубю Доре, – или, может быть, твоя подружка танцев не любит… Что стоишь? Догоняй!


«Вот и всё… и этого больше не будет… вещи собраны, чемодан уложен… надо будет убрать куда-нибудь гантели… Симон вернется, заберет…»

В оконном стекле было видно, как за его спиной отворилась дверь и в библиотеку с потерянным видом вошла Этьена, прошла почти до стола и вдруг увидела его, неподвижно стоящего в нише окна. В первое мгновение девушка импульсивно рванулась к выходу, но испугалась, что он услышит и обернется, и замерла, полуотвернувшись к стеллажам и осторожно рассматривая его отражение в оконном стекле.

Жан тоже сделал вид, что внимательно рассматривает угол рамы, но потом не выдержал, поймал отражение её взгляда и неожиданно для себя подмигнул.

Этьена вздрогнула и испуганно оглянулась на дверь.


«Сейчас удерет!»


– А не пойти ли нам гулять? – ни с того, ни с сего брякнул Доре.

– Гу-лять?!

– Да, – он отвернулся от окна и опять заложил руки за спину, – не под арестом же мы здесь! День отличный. Прогуляемся до набережной, посидим за столиком…

– Но Жерар…

– Жерар велел нам вести себя тихо, – Доре подошел и встал напротив, так, что теперь чтобы видеть его лицо, девушка вынуждена была запрокинуть голову, – а мы и будем тихо. Тихонько сядем, закажем лимонад… Ну же, решайтесь!

– Мне кажется, – Этьена нервно скрутила в пальцах взятый с полки журнал, – риск…

– Мне кажется, – в тон ей подхватил Доре, – вы просто боитесь.

– Я?!

Девушка швырнула журнал на столик и вытянулась, став настолько похожей на маленького драчливого петушка, что мужчина не удержался и прыснул.

– Хорошо! – ледяным тоном отчеканила Этьена, – мы дойдем до набережной, выпьем лимонаду и вернемся.

– Ну, нет! – покачиваясь с носков на пятки, всё тем же вызывающе насмешливым голосом запротестовал Доре, – маршрут будет заказывать тот, кто соберется первым. Спорим, что я оденусь раньше, чем вы выберете шляпку.

Не дожидаясь ответа, он обогнул её и первым выскочил из библиотеки.


«Черт знает что!» – не замечая, что улыбается, пулей вылетела вслед за ним Этьена.


Конечно, она опоздала. Точнее, нет. Не совсем… В прихожую к зеркалу она выскочила первой…

– Э, нет! Вы мухлюете, – Жан остановился сзади и вынул из её пальцев шляпку, – теперь вам придется либо признать своё поражение, либо идти гулять без шляпки.

– Ни за что! – весело тряхнула волосами Этьена.

– Правильно! Разрешите? – мужчина водрузил шляпку ей на голову, – отлично! Сегодня я веду гулять самую красивую девушку Парижа, – он поднял её руку и легко прикоснулся губами к пальцам, – а теперь, в путь!

2

В солнечные дни парижан, как чаек, всегда притягивает вода. Даже зимой, когда низкое негреющее солнце безнадежно запутывается в сверкающей ловушке труб, проводов и громоотводов, на набережных обязательно будут работать кафе и гулять принаряженные парочки.


– Я сейчас, – заметив за перекрестком, у входа в парк цветочницу, Жан оставил Этьену и перебежал через улицу.

Но дальше дорогу ему преградил санитарный кортеж.

Один… второй… третий…

Широкобокие санитарные автобусы медленно выдавливались из узкой горловины рю Сюфло, переползали перекресток и также медленно всасывались в рю Ле Принц.


– Мадмуазель!..


Голос утонул в пронзительном автомобильном гудке. Жан попытался проскочить перед капотом очередного фургона, но машины шли настолько плотно, что ему оставалось только ждать.


– Эй!


Так и не услышав призыва, женщина повернулась к нему спиной, прошла вдоль забора и вошла в ворота парка. Сквозь ограду было видно, как она торопливо идет вдоль аллеи к фонтану, на ходу поправляя уложенные в крохотную корзинку букетики желтых тепличных примул.

Еле дождавшись, когда на перекресток выполз последний автобус, Жан нетерпеливо махнул рукой ползущему за автобусами автомобилю, перебежал на ту сторону, пронесся вдоль ограды, влетел в ворота и остановился, растерянно оглядываясь по сторонам.

Цветочницы нигде не было.

Ни на аллее, ни на видимом пространстве у фонтана, ни… Стоп!

Женщина стояла на площадке перед летней эстрадой.


– Мадмуазель!!


Увидев, что она оглянулась, Доре призывно махнул рукой и быстрым шагом пошел навстречу.

– Вы хотите купить цветы?

– Да!

Он торопливо вложил в её руку стопку бумажных франков и выгреб из корзинки букетики.

– Спасибо, месье!

Но Жан уже бежал обратно к воротам.


Инстинкт, интуиция, или бог его не знает что, но это что-то заставило его остановиться. А, остановившись, он понял, что на той стороне улицы что-то не так.

Что-то…


Так бывает, если в поток воды скатить камень. Или три, чтобы избежать столкновения с которыми, тонкие струйки прохожих вынуждены будут торопливо выплескиваться на дорогу.


Рядом с Этьеной стояли солдаты. Двое по бокам, один напротив. Тот, что стоял напротив, протянул руку, забрал у девушки сумочку, открыл, неторопливо извлек оттуда коричневую книжечку, на несколько секунд раскрыл её, затем захлопнул, бросил обратно в сумку и передал сумку стоящему рядом с ним солдату.


Стараясь не привлекать к себе внимания, Доре сунул руку в карман, перешел через перекресток, поравнялся с группой, вынул из кармана пистолет, и, не замедляя шага, выстрелил патрульному в спину. Второго он почти наудачу саданул локтем по шее, схватил за руку Этьену и понесся прочь.

Вслед ударила очередь.

Жан швырнул девушку за угол дома, метнулся следом и, не останавливаясь, понесся к следующему повороту, а за ним к следующему и следующему, уже за которым в конце длинной (безнадежно длинной!) шеренги домов тускло блеснуло небо.

– Беги! – он швырнул Этьену дальше, а сам затормозил и прижался к стене дома.

– Нет!

– Беги!! – отрывая от себя её руки, бешено заорал он.


Но она намертво вцепилась руками в его плащ, зажмурилась, сосредоточилась и рванулась, с хрустом, как глазной зуб из челюсти, выдирая себя и его из переулка.


У Доре возникло дикое ощущение, словно его протаскивают сквозь игольное ушко и, одновременно с этим, сквозь него протаскивают город. Все дома, один за другим. С трубами, шпилями, домами и подъездами… с Нотр-Дамом и химерами, цепляющимися зубами за его ребра… с забившей гортань грудой Секре-Кёра… с кошками…

Тысячей дико орущих кошек, бешено раздирающих его когтями!

Возможно, от этого он мог бы сойти с ума.

Возможно, он уже сошел с ума. Опрокинулся за ту грань, где старая, веками стоящая на этом месте стена дома вдруг задрожала и истаяла, превратившись в серую бесконечную ленту, за которой бесшумно дышала Сена.

Глава 2

1

– Жан! Ты меня слышишь?!

Постепенно до него дошло, что его изо всех сил трясут за плечи.

– Да очнись же! – прекратив трясти, девушка залепила ему пару пощечин и опять вцепилась в плечи, – ты знаешь, куда теперь идти?… Ну же!! Налево или направо?

– Что это было?!

– Куда? Ты знаешь, где мы находимся? Ты должен знать! Да посмотри же!!

– Прекрати меня трясти!

Он отмел её в сторону, качнулся вперед и обеими руками упал на парапет. Перед глазами зарябила вода.

– Что это?

– Набережная. Куда нам? Если мы не успеем уйти, то нас найдут! Я больше не могу!.. – она панически прижала руки к горлу, – я больше ничего не могу!!

– Тихо! – ещё не понимая ничего, кроме того, что девушка в панике, он схватил её за плечи и крепко притиснул к себе, – тихо!! Всё хорошо… всё просто отлично…

Теперь, когда она, наконец, замолчала, Доре смог как следует оглядеться. Дома за его спиной… верхушки тополей, растущих на нижней набережной… причалы… одинокая мачта для флага речного пароходства.

Флаг снят, но мачта-то (вот она!) осталась!

За мачтой должна была стоять тупоносая жилая баржа. Не баржа, а целый зеленый островок, сверху донизу заросший ползучими растениями.

Баржи нет.

Но это уже и не важно! Совсем неважно.

– Нам туда!


Он оторвал от себя Этьену и потащил к спуску.

Оказавшись на нижней набережной, Жан почти бегом провел её мимо одиноких причальных тумб к тому месту, где набережная сужалась настолько, что между стеной и водой оставалось не более метра, добрых полметра из которых занимало крыльцо.

Самое обыкновенное крыльцо в две ступеньки, которые вели к полукруглой арке с заколоченной дверью.

– Что это? – изумленно уставилась на дверь Этьена.

– Склад. Здесь раньше винные погреба были. Да и сейчас… Осторожно, не сорвитесь в воду.

Дальше река и стена смыкались.

Рядом с торчащими из воды сваями он отпустил её руку и прыгнул в воду. Этьена охнула.

Доре провалился до колен и, стараясь удержать равновесие, отчаянно замахал руками.

– Вы!..

– Всё в порядке. Давайте.

Он протянул руки и как ребенка снял её с причала.

– Отлично! Держитесь за шею. И ноги не опускайте, промочите.


Свои-то он промочил сразу, как только попал в воду. Промокли и ботинки, и брюки, отчего теперь ему казалось, что он сдуру сунул ноги в муравейник.

«Кретин! – уже стоя в воде, запоздало обругал себя Доре, – разуться надо было, прежде чем в воду лезть. Теперь жди вот, пока просохнут».


Девушка испуганно поджала ноги и обхватила руками его шею.

Осторожно нашаривая ногами дно, Доре медленно пошел вдоль стены под потемневший от времени настил старого полуразвалившегося причала. Между двумя опорами, чуть выше уровня воды открылась низкая и узкая ниша, почти щель, куда Доре сначала пропихнул Этьену, а вслед за ней залез и сам, плотно закупорив собой выход.

В темноте что-то визгливо запищало, потом зашуршало и вдруг обрушилось на них оглушительным стокатто дробных семенящих шажков.

Этьена придушенно взвизгнула и метнулась наружу, но Жан рванул её к себе и зажал рот ладонью.

– Тихо. Нас могут услышать… Не пугайтесь, это только крысы.

Услышав про крыс, она рванулась так, что чуть не высвободилась. И продолжала вырываться до тех пор, пока Доре снова не подхватил её на руки.

Постепенно визг и топот прекратились.

– Крысы ушли. Я вас поставлю.

Опустив её на пол, Доре зашуршал чем-то в карманах и вдруг чиркнул спичкой.

Огонек осветил узкий и низкий каменный мешок, влажный свод которого едва не касался её волос. Жану пришлось согнуться.

– Пошли.

Доре опять взял её за руку и повел в противоположный конец подвала, туда, где у стены громоздилась груда камней.

Спичка потухла. Дальше они пробирались уже ощупью. Оказавшись рядом со стеной, Жан отпустил её руку и загремел камнями.

– Что вы делаете?!

– Ищу… Здесь должен быть… Есть!

Опять вспыхнул огонек.

– Держите.

Доре передал спички Этьене, а сам склонился над большим жестяным ящиком.

Спичка погасла.

– Не зажигайте, – предостерег Доре, – спичек у меня маловато.

В темноте послышался скрежет, потом коротко звякнула откинутая крышка и зашуршала ткань.

– Дайте спички, – Жан в темноте нашарил Этьену и забрал у неё упаковку. Вспыхнула ещё одна спичка, от неё загорелась свеча. Даже не свеча, а короткий свечной огарок, облепленный натёками стеарина.

– Откуда это?…

– Мои старые запасы. Вы только посмотрите!

Он выхватил из ящика холщовую сумку с длинной ременной ручкой.

– Она столько лет пролежала в этом крысятнике и вот, пожалуйста, цела! Эти твари снаружи весь ящик обгрызли, а внутрь попасть так и не смогли! Представляете? Вот это жесть! Пятнадцать лет её грызли, а ей хоть бы хны! Мы этот ящик…

– Отлично, – резко оборвала его Этьена, – что вы собираетесь делать дальше? Сидеть в этом крысятнике?


Грубо и глупо. Ещё не закончив, она уже пожалела о сказанном. Сказала, как ударила. Конечно, всё происшедшее выбило её из равновесия.

Да ещё крысы!..

Она панически боялась крыс.

И камни!

Казалось, что грязный покрытый плесенью свод подвала прогибается… где-то зашелестел сыплющийся со стен песок… появились тонкие еле заметные трещины… шуршание стало сильнее… ещё сильнее… ещё…

«Стоп! – резко оборвала себя Этьена, – это не здесь. И не сейчас. Это даже не мои эмоции. Но это было! Или ещё будет… здесь… нет… не здесь… Но, было или будет?»

Окончательно запутавшись, она прикусила губу и потерянно уставилась на ящик.


– Нет. Успокойтесь, – словно почувствовав её состояние (А может, он, действительно, почувствовал? Много ли нужно, чтобы заметить, что женщина находится на грани истерики?) примирительно произнес Доре, – вот там, видите? – он поднял руку, освещая узкий пролом в стене, – там вход в катакомбы. Из них мы можем попасть практически в любую точку города, – он сунул ящик под мышку и опять протянул ей руку, – пойдемте.

– Здесь очень старый участок, – помогая ей пролезть, пояснил Доре, – возможно, эти коридоры знавали ещё римских легионеров… или уж во всяком случае, римских разбойников. Наверное, когда делали набережную, то этот выход специально заложили, а потом, со временем, кладка просела, ну, и…


«Надо уходить, – отключившись от разговора, решила Этьена, – слишком много накладок, слишком… арест Гаспара… патруль… патруль был непрозрачен! Невероятно! Естественно, что это возможно… но не все трое сразу! Хотя, может быть?!.. – не замечая, что она стоит, тупо разглядывая стену, девушка попыталась свести воедино обрывки полученной информации, – это одна из самых тяжелых войн, следовательно, психологическая нагрузка на каждого отдельно взятого человека огромная. Следовательно, каждый организм вырабатывает свои методы психологической защиты. Следовательно… Что, следовательно? Что все вокруг поголовно становятся гениями и экстрасенсами? Чушь! Отдельные личности – да. Но такие личности не служат унтер офицерами и, уж тем более, рядовыми»!


– Любопытно, да? – заметив, что она рассматривает стену, приостановился Доре, – не представляю, как тут было раньше, но сейчас во внешнюю камеру во время паводков часто попадает вода из реки. А сюда нет. В этих коридорах всегда сухо. И температура воздуха круглый год примерно одинаковая…


«Мы ведем себя, как тряпичники! Собираем всё, что только попадается под руку. Мы накопили море бесполезной информации, но, ни на шаг не продвинулись вперед. Мы даже не знаем, что мы ищем! Вот, очередная загадка, а я понятия не имею, с какой стороны её решать»…


На месте пересечения с другим, более широким тоннелем, Жан уверенно повернул налево и опять повел её всё вниз, вниз и вниз.


«Патруль был непрозрачен…. Почему? Не значит ли это, что люди были целенаправленно экранированы? Нет, такое пока физически невозможно. Значит, случайность? Придется допустить, что, действительно, случайность».


– Чем не пещера Али-бабы? – Доре высоко поднял свечу, освещая огромный подземный зал, – предлагаю передохнуть.

К дальней стене пещеры сиротливо притулился низенький топчан, грубо сколоченный из шершавых ящичных дощечек. Доре поставил на него ящик, прилепил на ящик огарок.

– Добро пожаловать в тайный штаб первооткрывателей и кладоискателей, – он расстелил на досках плащ, – садитесь. Давайте думать.

– А если найдут?

– Не надут. Садитесь.

Этьена села, зябко поёжилась.

– Если вы не против, я бы хотел… – Доре выразительно посмотрел на свои мокрые брюки.

– Да, конечно, – Этьена отвернулась, обвела взглядом свод пещеры, – сколько же здесь до поверхности?

– Много, – Доре разулся, снял и выжал мокрые носки, потом также выкрутил штанины, оделся и удовлетворенно притопнул ботинком, – так-то лучше.

– Садитесь, – сдвинувшись к краю нар, освободила ему место Этьена.

– Спасибо. Как вы?

– Нормально, – не совсем понимая, что «как», привычно отмахнулась Этьена.

– Что произошло на набережной?

– Арест. Офицер узнал меня в лицо…

– Откуда он мог вас знать?

– Не знаю…

– Н-да, положение… – протянул Жан, – домой теперь нельзя… Надо предупредить Жерара.

– Не надо. Если он не арестован, то уже всё знает.

– Ясно. Н-да… похоже, в Лиль я так и не уеду…

– Не знаю, – растерялась Этьена, – ваш билет остался дома, но мы можем купить новый…


«Чушь! Боши наверняка уже перерыли весь дом, и нашли, и билет, и вещи. Возможно, и тайник в спальне. Хотя нет, вскрыть тайник им не по зубам. Разве только взорвут вместе с домом».


– В Лиль вам ехать нельзя.

– А куда можно?

Вместо ответа она ещё раз внимательно оглядела пещеру.

– Откуда вы знаете катакомбы?

– Мальчишкой сюда лазил. Одно время мы жили неподалеку и случайно открыли этот ход. Потом каждое лето изучали, мечтали составить полную карту и прославиться.

– Вы можете вывести нас к Нотр-Даму?

– В общем-то, да, – Жан задумался, – Можно выйти в подвал под «Святым Франциском».

– Это ресторанчик на соседней улице?

– Да. Самому ресторану, наверное, уже лет пятьсот, не меньше. А подвалы под ним и того старше. Только туда дорога не из лучших.

– Почему?

– Там в коридорах очень ветхие своды, ну и… черепа.

– Какие черепа?

– Разные. Нам придется пройти через подземные кладбища. Там целый квартал катакомб выложен костями.

Этьена зябко поёжилась.

– Мне надо как можно ближе к Нотр-Даму. После этого мы сможем уехать из города.

– Куда?

– Допустим, в Швейцарию.

– Без документов?

– Документы будут.

– Хорошо, попробуем… Держите, – Доре передал огарок Этьене и присел перед ящиком, – эх! Если бы я тогда знал! – откинул крышку и стал перекладывать содержимое ящика в сумку, – весь год мы копили все огарки, какие только удавалось раздобыть, потом весной притаскивали их сюда. Вот, – с самого дна вытащил кресало и ободранный шахтерский фонарь, – настоящий. Я свистнул его у сторожа…

– Вы?!

– Я. Не очень-то красиво звучит, но… Хотя сторожу он всё равно был не нужен.

– Почему же всё осталось нетронутым?

– Так уж получилось, – возясь с фонарем, помрачнел Доре, – всё, пошли.

Ей опять почудился шорох песка… и вздох, с которым просел свод коридора…

Теперь шли узкими неровными коридорами, почти щелями.

Ток воздуха слабо колебал пламя свечи.

Было сухо и до дрожи холодно. Вспоминая о костях, сваленных где-то рядом, девушка нервно ежилась и с опаской косилась в глубину темных узких тоннелей, под разными углами пересекавшими коридор, по которому они шли.


«Первое правило работы с психокинетической энергией, – надоедливо скрипел в мозгу голос инструктора, – усиленное питание и полный отдых после окончания сеанса. Запомните: главное, пожрать и поспать. И как можно быстрее».


В коридоре стало ещё холоднее. Чувствуя, что замерзает, Этьена подняла воротник и плотнее запахнулась в плащ.

– Мы выйдем в подвал, а оттуда во двор, – Жан на ходу цепко приглядывался к меловым меткам на стенах, – только придется ждать темноты, иначе из окон ресторана нас могут увидеть…

– Откуда у вас пистолет?

– Что? А… Забыл отдать.

– Забыли?

– Ну да. Когда там, на дороге, мы упаковывали оружие в сумки, я забыл его в кармане куртки, ну и… переложил потом в карман плаща…

– Зачем?

Вместо ответа он неопределенно пожал плечами.


«Для пижонства взял. Зачем же ещё?»

– Вы думали, – продолжала допытываться Этьена, – что может возникнуть ситуация…

– Ничего я не думал!

– Извините.


«Что я к нему привязалась? – разозлилась на себя Этьена, – нет у него никакого предвидения. Нет и быть не может».


За поворотом дорогу преградил глухой завал.

– Ничего себе!.. – поднимая повыше фонарь, изумленно присвистнул Доре.

– Откуда? – метнув взгляд вверх, так же растерянно выдохнула Этьена, – посмотрите, на потолке ни единой трещины.

– Наверное, – Жан поднял фонарь на максимальную высоту и внимательно осмотрел свод туннеля, – потолок обвалился там, дальше. А сюда просто высыпались камни… однажды там уже обваливалось… но всё равно, нам придется возвращаться.

– Значит, в Сите мы не попадем?

– Попадем. Из пещеры есть другая дорога. Она немного длиннее…

– Это не важно.

– Действительно, не важно.


Ей опять почудился шорох песка.

«Было, – попыталась отмахнуться Этьена, – это уже было. И довольно давно». И, тем не менее, дорога назад показалась ей бесконечной, а воздух до жути холодным. Таким холодным, что зубы сами собой начали выбивать частую противную дробь. Она попыталась сжать их, но тогда от холода затряслись плечи.

«Ладно, – после нескольких безуспешных попыток удержать плечи, устало покорилась Этьена, – пусть лучше зубы. Иначе я похожа на припадочную. А если сжать губы, то и стука не будет слышно».

2

На подходе к подземному залу, Этьена резко остановилась и прислушалась. Жан тоже остановился.

– Что-то…

– Тс-с…

Вдруг впереди истошно залаяла собака. Лай оборвала короткая команда, и в пещере вспыхнул электрический свет.

Огромный электрический фонарь с рефлектором, луч которого бил прямо в коридор!


– Назад!


Они развернулись и, не разбирая дороги, помчались обратно.

Теперь всё смешалось. И стрельба, голоса, и лай. Первая очередь ушла в потолок, осыпав их головы мелкой известняковой крошкой, вторая резанула в стену.

Не сговариваясь, они одновременно упали за кучу щебня.

Теперь казалось, что стреляли отовсюду. Звуки реальной стрельбы смещались с эхом, эхом эха и эхом от эха эха, и всё это вместе с лавиной выбитой из камня крошки обрушилось им на головы. Воздух в тоннеле заволокло пылью.

Вдруг, перекрывая все звуки, завыла собака. И словно в ответ на её вой изрешеченный пулями свод вздохнул и стал покрываться сетью мелких расползающихся трещинок.


– Беги!!! – дико заорал Доре.


Потолок хрустел и трескался. В считанные секунды трещины расползлись по всему своду и спустились на стены. Поток песка стал почти непрозрачным.

Этьена в панике прижалась к стене, но Доре грубо рванул её за руку и потащил за собой.

Они успели пробежать метров сто, прежде чем потолок ещё раз вздохнул и лопнул, выпуская на волю целые тонны крупного речного песка.


Ударная волна опрокинула её на пол, а грохот и наступившая вслед за ним полнейшая, непроницаемая тьма на какое-то время ввергли в состояние, близкое к прострации.


– Жан… – едва придя в себя, всё ещё оглохшая и, возможно, ослепшая, еле слышно позвала Этьена, – Жан!.. Жан-ан!!!

Как же ей стало страшно!


– Сейчас…


В темноте ей показалось, что охрипший голос пробился с другого конца вселенной.


– … сейчас… я зажгу огонь.

В нескольких шагах от неё вспыхнула спичка.

– Фонарь я, кажется, потерял, – как слепой, ощупывая вокруг себя заваленный щебенкой пол, хриплым, простуженным голосом пожаловался Доре, – но сумка должна быть где-то здесь…

– Ты цел… – не замечая, что стоит на коленях, полуобморочно пробормотала Этьена.

– Вот она! – Жан подцепил рукой ремень и вытащил из завала сумку, – Знаешь, похоже, нам крупно повезло.

– Повезло?

– Ну, да, – зажигая новую свечу, подтвердил Доре, – по-видимому, над нами был участок сухого песка. Поэтому, когда свод треснул, он весь просыпался в одном месте. Если бы песок был мокрый, то обрушился бы огромный участок, а так… видишь?

Он поднял свечу вверх и осветил буро-коричневый язык действительно сухого как порох, перемешанного с кусками известняка, песка, выползший вслед за ними в коридор.

– Повезло! – не замечая, что её начинает колотить крупная дрожь, медленно осела на бок Этьена, – и это ты называешь, повезло?!

– Э-гей… – торопливо перебравшись поближе, обнял её за плечи мужчина, – по-моему, у тебя начинается истерика…

– Ты!.. – вскинув кулаки, налетела на него Этьена, – ты!..

– Ну… ну… – ловя её руки, растерянно забормотал мужчина, – успокойся… ну, что ты?!.. всё хорошо…

Этьена прижалась лицом к его рубашке и разрыдалась. Теперь он уже не держал, а баюкал, шепча ей какую-то бессмыслицу до тех пор, пока рыдания не утихли.

Проплакавшись, Этьена оторвалась от его рубашки, опустила голову и попыталась ладонями стереть с лица слезы.

– Извините.

– Чего там! – чувствуя себя также неловко, попытался перейти на привычный нейтральный тон Доре, – как вы себя чувствуете?

– Если я, – подняла на него глаза Этьена, – хотя бы вполовину такая же грязная, как и вы, то ужасно.

– В таком случае, – насмешливо прищурился Доре, – чувствуете вы себя намного ужасней, чем вам кажется.

– Что?!

Несколько секунд она растерянно переваривала услышаное, потом охнула и зашарила по карманам.

– О! Фонарь! – Жан разгреб кучу песка за её спиной и вытащил фонарь, – черт побери, стекло треснуло! Ладно, неважно…

Пока Доре прилаживал внутрь фонаря свечу, Этьена достала носовой платок и попыталась на ощупь оттереть себе лицо.

– Вы гримируетесь под негра? – заметив, что она делает, ехидно поинтересовался мужчина.

– Нет.

– Тогда давайте сюда ваш платок, – развернул её к свету и критическим взглядом осмотрел лицо, – н-да… здесь есть над чем поработать… У вас есть зеркало?

– Нет.

– Невероятно. Из всех женщин, которых я знаю, вы первая, у кого нет при себе зеркала.

– Оно лежало в сумочке.

– Ясно, – он стер пару грязных пятен и удовлетворенно хмыкнул, – так намного лучше… не вертитесь!.. кстати, а ведь вы так и не ответили, что же всё-таки произошло?

– Где?

– Там! Можете вы мне объяснить, как мы оказались на набережной?

– Я…

Девушка попыталась отвернуться, но мужчина крепко сжал ладонями её щеки и опять развернул лицом к себе.

– Только не надо говорить, что мне почудилось. Я, пока ещё, не идиот, и галлюцинациями не страдаю. Да, и то, что было, ни в какую галлюцинацию не поместится… Так что это было?

– Телепортация.

– Что? – Жан растерянно опустил руки.

– Моментальный перенос дематериализованного биологического объекта на ограниченное расстояние с последующей обратной материализацией, – ровным лекторским тоном процитировала Этьена.

– Так, – Доре со свистом выдохнул застрявший в гортани воздух, – так…

– Я обладаю некоторыми парапсихическими способностями, которые предпочитаю не афишировать.

– Так… значит, тогда, в арке, вы тоже применили свои… способности.

– Да. Солдату, который нас увидел, я, что называется, отвела глаза. Когда он смотрел на нас, то думал, что видит пустое место.

– Ясно…


Конечно, всё это звучало просто невероятно. Но, после того, как сквозь него протащили город, Доре мог уже поверить и не такому. Далеко не такому! В конце концов, ещё сто лет назад Дюма описывал что-то похожее. Врал, конечно, но…


– Значит, вы можете перенести нас отсюда?

– Нет.

– Почему?

– Мне трудно объяснить, – опять заволновалась Этьена, – но сейчас я не могу.

«Если вообще ещё когда-нибудь смогу… Как же я сразу не вспомнила! Как же!.. Я же должна была сразу…»

– Ладно, не переживайте, – видя, как затряслись губы, попытался успокоить её Доре, – немцы нас больше не достанут, а на поверхность я вас всё равно выведу.


«Я забыла про элементарные правила техники безопасности! Надо было сразу свернуть канал! А теперь… Что же теперь делать?!»


– Устали? – по-своему истолковал её волнение Доре, – если хотите, мы можем отдохнуть. Путь неблизкий, а засветло нам на поверхности лучше не показываться…

– Нет! Надо выбираться отсюда и как можно быстрее.

– Послушайте, это неразумно, – попытался урезонить её мужчина, – идти достаточно далеко…

– Нет. Поймите! – вцепилась в его рукав Этьена, – дело во мне. Именно мне необходимо как можно скорее выбраться отсюда. У меня есть очень серьезные причины, – голос начал предательски срываться, – очень!..

– Хорошо, – он накинул на плечо ремень сумки и встал, вместе с собой поднимая и её, – Тогда не будем терять время.

3

Не доходя до первого завала, Жан свернул в боковой тоннель.

– Эти коридоры все идут в одном направлении, – внимательно оглядев стены, пояснил он, – здесь мы сможем обойти обрушенный участок, а потом воспользоваться сквозной штольней и вернуться на основную дорогу…

– А если…

– Нет, – правильно оценив взгляд, брошенный ею на свод туннеля, поспешил успокоить мужчина, – потолки здесь крепкие… Пошли?

– Да.

– Эти катакомбы, – стараясь скоротать время, принялся объяснять Доре, – похлеще муравейника. Здесь повсюду коридоры, ходы, лестницы… Говорят, что эта часть – самая древняя. Возможно, – поднял фонарь, осветив сухие выветренные стены, – здесь ещё римляне брали камень для строительства….

Этьена задержалась у стены, молча провела пальцем по известняку, растерла между пальцами мягкую серую крошку.

– Под нами – тоже ходы… и над нами… Когда мы пытались составить карту, то сначала стали наносить все уровни сразу… ну, и запутались… потом попытались рисовать разные уровни разным цветом… и опять запутались… – Жан замедлил шаг, повел фонарем вдоль стены.

– И что же? – напомнила Этьена.

– Что?

– С картой… Так и бросили?

– Да… – ища глазами метку, он ещё раз осветил стену, – нет, – найдя черную кособокую звезду, он незаметно перевел дух, выпрямился и решительно зашагал дальше, – мы отметили точку отсчета и от неё стали рисовать каждый этаж на отдельном листе. Самый верхний – красным, потом зеленым, желтым… При необходимости листы можно было наложить друг на друга.

– Стереоскопическая проекция? – заинтересовалась Этьена.

В стене открылась узкая щель.

– Вот! – облегченно выдохнул Доре, – по нему мы выйдем на старую дорогу, только уже после завала. Здесь всего-то метров десять… ну, может чуть больше…

– Это?! – недоверчиво прищурившись, девушка мысленно оценила размер щели, затем скользнула глазами по фигуре мужчины и отрицательно покачала головой.

– Н-да… – старательно обходя взглядом её лицо, обескуражено протянул Доре, – раньше она казалась значительно шире…

– Вы здесь не пройдете.

– Раньше проходил…

– Когда?

Вместо ответа он развернулся и попытался богом втиснуться внутрь щели.

– Пожалуй, я смогу тут пролезть, – Доре вывинтился обратно, скинул плащ и пиджак, прикрутил их к сумке.

– Нет, – испуганно вцепилась в сумку Этьена, – вы не сможете двигаться в таком положении!

– Смогу, – Жан успокаивающе похлопал её по руке, – не волнуйтесь. Здесь не так уж и далеко.

– А если щель станет ещё уже?

– Не станет.

В танцующем свете свечи ей вдруг показалось, что зазубренные края отверстия дрогнули, качнулись навстречу друг другу. Ухо уловило едва слышный хруст камня, вздох…

– Эй! – видя, как округляются её глаза, Жан встряхнул девушку за руку, – алло!

Этьена с трудом отвела взгляд от стены и уставилась ему в шею.

– Вам кто-нибудь говорил, что у вас просто сногсшибательные глаза? – как можно беспечней поинтересовался Доре, – если ваши глаза снять крупным планом… Вы никогда не пробовали сходить на кинопробы? Если бы я был режиссером, я бы вас сразу взял. На фоне ваших глаз Грета Габро слепа как грот. Если когда-нибудь вы всё-таки надумаете податься в кино, то можете смело рассчитывать на меня…

Этьена сжала губы, зажмурилась и, наконец-то, отпустила сумку.

– Извините, – сразу посерьезнел Доре, – я не хотел вас обидеть.


«Он считает меня неумной истеричной трусихой, – от обиды на ресницах повисли слезы, – я и есть… истеричная трусливая дура».


– Да… я… – севшим голосом пробормотала Этьена.


«Ты ещё здесь в обморок хлопнись!»


Злость на себя смыла последние следы паники. Не замечая, что непроизвольно копирует стойку солдата перед своим командиром, она выпрямилась, вскинула голову и четко произнесла:

– Благодарю. Вы были абсолютно правы.


«Ехидна», – чувствуя себя, как голый на морозе, он неловко встряхнул сумку, отчего брошенный на неё плащ соскользнул на пол.


Жан стремительно нагнулся, Этьена – следом. Одновременно они подхватили плащ, поднялись и…. легко, словно во сне, или в полете, качнулись навстречу друг другу.

– Не бойся, я выведу тебя отсюда… – почти губы в губы прошептал мужчина.

– Да, – также беззвучно прошелестела женщина, из последних сил цепляясь пальцами за спасительный плащ, не замечая, что в предчувствии поцелуя у неё предательски подгибаются колени.

В ноздрях защипало. Этьена коротко вздохнула, сморщилась и чихнула. Втянула в себя воздух и чихнула ещё раз.

– Черт!

Мужчина метнулся вниз, сдернул рукав плаща с фонаря, прихлопнул тлеющий край ладонью.


«Что я только себе вообразила?! – так внезапно оставшись одна, она выпутала ладонь из складок плаща и прижала к горлу, – ещё немного и полезла бы к нему, как… та… змея!»

Перед глазами вспыхнули искривленные футуристические лампы, громоздкая, как языческий жертвенник, стойка бара, обезьяноподобный джаз и приподнявшаяся на мыски женская фигура, завораживающе медленно покачивающаяся в объятиях мужчины.

Темно-зеленое с золотистыми узорами облегающее короткое платье… Казалось, вокруг выбеленной электрическим светом статуи извивается змея. Глянцевая головка то прижимается к груди, то поднимается к лицу, сильные бескостные руки кольцом обвивают плечи, пальцы осторожно подбираются к волосам.

И с каждым следующим извивом она непостижимым образом всё больше оголяется, совершенно по-змеиному выползая из платья!

«Гадюка».

Только в брошенном на окно взгляде не было ни малейшего намека на холоднокровную рептилию.


«Обладай ты хоть какой-то ментальной силой, сожгла бы на месте», – наблюдая, как кроваво-красные ногти впились в пиджак, изумленно подумала тогда Этьена.

Завороженная взглядом, она почти не обратила внимания на лицо, запомнила только ощеренные в секундном оскале зубы…


– …Ничего страшного, – неправильно истолковав её молчание, поспешил успокоить Доре, – дыма почти нет. Немного обгорел рукав и всё. Выберемся, куплю новый плащ. Этот мне давно уже надоел.


…Он не был монахом. Наверняка, нет. При желании, она могла бы узнать всё, пролистав его жизнь так, как пролистывают книги. Зачем? Что было, то было.

Те, незнакомые ей, не увиденные, коснувшиеся однажды его судьбы, волновали её не больше, чем мошкара, мельтешащая вокруг огня. До тех пор, пока не увидела эти пальцы, чуть не до судороги, вцепившиеся в мужские плечи, своим телом не ощутила сжиравшее её желание и исходивший от него призыв, на который невозможно, немыслимо было не ответить!

Возможно, та женщина ничего для него не значила. Такой же мотылек, на несколько мгновений мелькнувший в полосе света. За прошедшее время Этьена почти убедила себя в этом. И продолжала убеждать, пока не поняла, что люто ненавидит эту уверенную в своей непобедимости девку, зеленокожую змею с хорьковым оскалом.

Ненавидит, даже не помня её лица!

Ненавидит и ревнует! Бешено ревнует этого мужчину ко всем, кого когда-то обнимали его руки, целовали его губы, кто хоть на краткий миг смог стать для него тем, чем она не могла стать никогда…


… – Здесь совсем недалеко, – Жан прикрутил плащ к сумке и встал, – метров десять или чуть больше. Я пойду первым. Если всё-таки застряну, вы вытащите меня обратно…


«Я ничем не лучше всех их! – в немом исступлении поняла Этьена, – ничем! Ещё секунда, и я также повисла бы на тебе. Также! – ей опять вспомнилась вкрадчивая осторожность, с которой пальцы той женщины подбирались к волосам, – только этого тебе так и не досталось! – с мстительной радостью она опять, как наяву, увидела потемневшие от ненависти (вспомнила-таки, что глаза были темные, то ли черные, то ли коричневые, неважно, но темные, бездонные, как жерла вентиляционных колодцев) глаза своей соперницы, – а мне – досталось! Три недели он был только мой! Ясно тебе? Мой! Я гладила его волосы! Руки! Я!..»…


… – Давайте, здесь довольно просторно, – Жан забрал фонарь и боком втиснулся в щель…


«Дура! – с тем же накалом обрушилась на себя Этьена, – нашла время и место для воспоминаний!»


Пытаясь успокоиться, она поднесла руку к лицу и чуть ли не до крови прикусила кожу.

Боль помогла. В таких случаях боль всегда помогает. Только теперь она поняла, что осталась одна, потому что мужчина уже протиснулся вглубь штольни, унося с собой фонарь и оставляя её один на один с липкой непроглядной темнотой – этим безруким и безголосым чудовищем, голодным зверем, бдительно стерегущим каждый её вдох.

Этьена рванулась вперед, попыталась вдавиться в отверстие, застряла, попыталась сжать плечи и выбросить вперед руки, но почти сразу уперлась ладонью в ткань и вцепилась пальцами в рубашку.

– Успокойтесь, – зажатый стенами голос гулко отразился откуда-то сверху, – повернитесь боком и идите за мной. Идете?

– Да, – кляня себя за всё сразу, Этьена развернулась и, всё ещё цепляясь за его локоть, втянула себя внутрь.

– Порядок? – всё также, не поворачивая головы, осведомился Доре.

– Да.

– Тогда пошли.

Для худенького женского тела здесь, действительно, было довольно просторно, по крайней мере, проталкиваясь боком, можно было помогать себе руками. Мужчине приходилось гораздо труднее.

– Давайте, – Этьена потянула на себя ремень сумки.

– Не надо…

– Надо, – она перевесила сумку себе на плечо.

– Здесь не так уж и далеко… Как вы там?

– Нормально.

Время замедлилось и растянулось. В закупоренном пространстве стало трудно дышать, и оба обливались потом.

– Ещё немного…

Жан освещал дорогу перед собой. Этьена протискивалась в темноте.


«Плохо, – отстранено, словно бы и не о себе, подумала Этьена, – раз начались такие эмоциональные скачки, значит, идет активная утечка энергии…»


– Придется возвращаться, – после короткой остановки, которую она даже и не заметила, с сожалением произнес мужчина.

– Застряли?! – задохнулась Этьена.

– Нет, – Жан повел фонарем вверх, – мы уперлись в завал. Видите?

– Да-а…

Впереди, примерно на расстоянии вытянутой руки дорогу перегораживала глухая наклонная стена камней.

– Вы думаете?… – её глаза невольно метнулись к потолку.

– Нет, – скорее угадав, чем увидев её движение, успокоил Доре, – наш ход крепкий. Мы уперлись в коридор и эти камни оттуда. Честно говоря, я не ожидал, что завал может быть таким длинным. Ладно, ничего страшного. Дойдем и так.


Упираясь локтями в противоположную стену, Этьене удалось повернуть голову назад. Казалось, темная щель ещё больше сузилась, стало труднее дышать, холодные камни давили сильнее и сильнее… где-то послышался подозрительный шелест…

«А если завалит выход? – ей показалось, что шелест усилился, – если нас здесь!!!.. – стараясь удержать безумный истерический вопль, буквально раздирающий ей гортань, Этьена до хруста сжала челюсти, – прекрати!.. – чувствуя, что зубы начинают дрожать и разжиматься, она осторожно выпрямила руку, согнула, вцепилась пальцами себе в волосы и безжалостно рванула, – немедленно прекрати!.. – резкая боль немного развеяла паническую одурь, – дура!.. Истеричка!.. Береги силы! Силы!.. – теперь ей показалось, что на виски плеснули крутым кипятком, – я разбалансирована после переноса, поэтому начались такие дикие скачки эмоций. Я пренебрегла элементарными правилами безопасности. Нет, не пренебрегла, а забыла…»

Новая волна шелеста накрыла с головой.

Этьена охнула и панически рванулась вперед.

Шелест превратился в звук трущейся о камень ткани, потом громко звякнул металл, и тоннель перед ней осветился.

«Вселенная! Да это же… – обессилив от внезапно наступившего облегчения, Этьена судорожно сглотнула и, пытаясь удержать приступ то ли смеха, то ли плача, до боли уперлась затылком в камень, – какая же я дура…»


Доре поднял над головой фонарь, переменил руки.


Теперь, когда тьма впереди превратилась в хаос теней, паника окончательно схлынула. «Хватит!.. хватит слез и соплей», – Этьена несколько раз глубоко вздохнула и, таща за собой сумку, полезла обратно.


– Ничего… страшного… – рывками подтягивая себя вперед, просипел Доре, – вернемся… обратно… дальше… будет… ещё… Наконец, бесконечное протискивание закончилось.

Пытаясь удержаться на ногах, Этьена вцепилась пальцами в выступ стены, но ноги подогнулись, и она осела на пол. Жан упал рядом. Какое-то время оба по-рыбьи хватали раскрытыми ртами воздух..

– Фу, я думал, эта щель меня уморит, – отдышавшись, мужчина сел, машинально откинул со лба волосы, – надоели!

– Почему вы их не острижете?

– Почему?… – похоже, вопрос поставил его в тупик, – не знаю… может, когда-нибудь и остригу…. Вы считаете, что стоит?

– Нет! – с жаром воскликнула Этьена, но, заметив удивленно вздернутую бровь, смущенно осеклась и отвернулась.

– Если вы считаете…

– Я ничего не считаю! – Этьена попыталась встать, наступила коленом на подол платья и неуклюже рухнула обратно, – Я ничего не считаю! Меня абсолютно не волнуют ни ваши волосы, ни вы!


«Дурак, – стараясь скрыть обиду, мужчина опять провел ладонью по волосам и как от огня отдернул руку, – сам напросился, вот и получил. Павлин несчастный».

(Такую прическу с падающей на глаза прядью, ещё в самом начале карьеры ему посоветовал старик-постижер. Он же обучил и жесту. Небрежному кивку, придающему его излишне мужественному облику легкий налет мальчишеской непосредственности.)

«Остригу, к чертям!.. Она тоже хороша! – никому на свете (а уж себе – тем более!) Жан ни за чтобы не признался, насколько задели его эти слова, – сама ни рожи, ни кожи… черт знает что! На такую ни один мужик не оглянется! Грымза!»

Ещё секунда, и он выложил бы ей всё, а потом бы волоком потащил дальше, но… наткнулся глазами на руки, судорожно мнущие подол платья, заметил мучительно покрасневшую щеку, сам неизвестно от чего покраснел и отвернулся.


– Может быть, привал?

– Нет, – девушка тщательно расправила помятое платье, оперлась ладонью на стену и встала, – куда теперь?

Доре подавил вздох и тоже поднялся.

– Придется сделать крюк. Мы выйдем туда же, но позже… Вы не замерзли?

Этьена отрицательно передернула плечами и невольно поёжилась. Жан присел, покопался, отвязывая вещи от сумки, снова выпрямился.

– Одевайте, – натянул на неё поверх её плаща свой, быстро закатал рукава, сначала хотел застегнуть, потом усмехнулся и просто обмотал её полами, после чего ещё и несколько раз обвязал поясом, – вот так, – избегая смотреть в лицо, поправил воротник.

– Не надо, – попыталась запротестовать Этьена.

– Надо, – подобрал с пола свой пиджак, – здесь всегда было холодно, – вскинул сумку на плечо, – Пошли?

– Да.


Минут через десять миновали крохотную пещерку, после которой резко увеличился наклон пола. Стало холоднее. Жан покосился на мерно шагающую Этьену и незаметно застегнул пиджак.

– Скоро спуск закончится… потом будет комната, похожая на сундук…

Настраиваясь на удобный для ходьбы ритм, он опять пытался что-то рассказывать, поднимал повыше фонарь, демонстрируя округлые своды пещер, отметки на стенах, ниши, остатки деревянных крепежных растяжек, спуски, повороты… Словом всё, что позволит хоть как-то отвлечь внимание.

Перед очередным разветвлением Доре приостановился, кивнул вглубь широкого коридора, хотел что-то сказать, но во время прикусил язык: «Незачем».

Действительно, незачем. Абсолютно незачем сообщать, что в каких-то метрах от них вся галерея чуть ли не по пояс завалена расчлененными скелетами.

«Лучше не пугать, – опуская фонарь, он осторожно покосился на Этьену, сосредоточенно идущую рядом, – устала. Ещё бы… потерпи, уже скоро».

Отсюда, от района подземных кладбищ, до Нотр-Дама уже рукой подать.

Глава 3

1

Весь этот час, механически следуя за огоньком свечи, она пыталась создать вокруг себя изоляционный кокон. Теоретически, такое возможно. Если отмести все внешние факторы, а взвихренные переносом исходящие энергетические вектора загнуть внутрь, закольцевав вокруг себя.

«На занятиях я столько раз пыталась телепортировать себя хотя бы на расстояние метра. Так нет же! Ни на микрон!» – в памяти всплыло унизительное ощущение полной беспомощности, с каким она вынуждена была открывать дверь класса, когда все остальные уже телепортировались в коридор. Их и было-то всего пятеро, обладающих потенциальными способностями. Пятеро на всю школу!

А после краткого предварительного курса осталось четверо. (Она так и не смогла преобразовать себя.) Тогда, убедив себя, что инструктор ошибся, она отказалась продолжить дальнейшее обучение, мотивируя свой отказ от изучения теории тем, что никогда не сможет воспользоваться полученными знаниями на практике. К сожалению, её доводы звучали так убедительно, что ей позволили это сделать.

«Вот теперь и расхлебывай! Тогда бросила занятия, не захотела быть хуже других, – издеваясь над самой собой, скупо усмехнулась Этьена, – теперь радуйся. Не хуже. Даже лучше. Так вот, без ничего, можно считать, что на одном испуге осилила двойной перенос. Хотела бы я только знать, как это вообще могло получиться? Но получилось… кажется, – незаметно покосилась на Доре и, чуть не столкнувшись с ним взглядом, поспешно уставилась себе под ноги, – с его энергетическими потоками всё в порядке… аура по-прежнему чистая и плотная… возможно, у него врожденная способность. Эх!

… Если бы не бросила, сейчас хотя бы знала, как быть дальше. А так…»

«Что я ещё могу сделать? – аккуратно перебирая в памяти скудные обрывки знаний, она ещё плотнее запахнула плащи, – отдых и еда отпадают. Если я сейчас лягу спать, то окончательно обессилю. С момента переброса прошло около трех часов. В принципе, это не так много… Если я смогу создать экран, то продержусь ещё какое-то время… Часа два – три. Может быть, дольше. Во всяком случае, этого времени должно хватить, чтобы добраться до капсулы. Там проведу полный курс».


Опытные телепортаторы способны в считанные минуты после переброса нормализовывать свои энергетические потоки. Остальным нужны условия длительной релаксации. В критической ситуации можно изолировать себя от окружающей среды, спрятаться в энергонепроницаемый кокон. Такой шаг не решает, а только оттягивает решение проблемы, позволял выиграть время. Не более. В идеальном варианте, если удалось бы не просто закольцевать вектора вокруг, а и пропустить сквозь себя, появился бы шанс не только до минимума сократить энергопотери, но и (что ещё менее вероятно, но возможно) самостоятельно преодолеть последствия ментального истощения.


Но такое мало кому удавалось. И уж, конечно, не ей, усталой и эмоционально измотанной.

Если бы она закольцевалась сразу! В первые минуты после переноса, когда структура ещё наиболее податлива. Если бы… но, когда он подхватил её на руки, она забыла обо всем!

Не замедляя шага, она осторожно покосилась на его руку, придерживающую ремень сумки, только теперь заметив, что мужчина наглухо застегнул пиджак, а фонарь, снабженный ржавой железной клипсой, прикрепил к нагрудному карману пиджака, отчего он освещал только нижнюю часть стен и пол под ногами.

Пальцы… сильные, гибкие…

Этьена невольно сглотнула, покраснела и воровато скользнула глазами к хмурому, замкнутому лицу, уловила встречное движение и поспешно опустила глаза.

«Недоволен… Глупо всё получилось… Надо было заставить Жерара сразу, как только смог встать, отправить его из города, – от одной мысли о разлуке стало так плохо, что на секунду она сбилась с ритма, но тут же опомнилась и подровняла шаг, – непонятно, как немцы на меня вышли. Хотя, после всего случившегося… Тем не менее, что-то здесь не так… не так… Ладно, об этом потом».


Самое трудное – начать. Отрешившись от всего, она представила себе тонкие светящиеся стрелы… поймала ближайшую, перевила с соседней, скрутила в кольцо… поймала следующую, присоединила к ним… затем ещё одну… ещё… и ещё, создавая вокруг себя что-то похожее на золотую клетку или яйцо, тупой конец которого проходил ниже ног под полом, а заостренный плавно обтекал плечи и голову…

2

Коридор сменился короткой лестницей.

Этьена споткнулась.


Жан подхватил её под локоть, как слепую, свел вниз и, уже оказавшись на ровном полу, ещё какое-то время продолжал вести, пока она сама не выдернула руку.


«Жерар! – так уж получилось, что смутное подозрение вдруг переросло в абсолютную уверенность, – Жерар».

С его появлением в особняке он сразу понял, что… Что понял? Что ему вообще было понимать? Он непрошеным гостем свалился в этот дом, одним своим присутствием подвергая опасности стольких незнакомых ему людей. Против их воли стал невольным свидетелем их личной жизни, симпатий. Гаспар с Мадленой, Симон. Надо было быть слепым, чтобы не заметить его щенячьей влюбленности в Этьену. Странно, но его это не волновало.

Симон… Симон был Симоном.

С высоты своих тридцати лет Жан прекрасно видел, что его юношеская любовь к Этьене, переросшая из детского восторженного поклонения, так и не окрасилась взрослой чувственностью. Любовь повзрослевшего ребенка, никогда не рассчитывающего на взаимность.

Более того, он видел, что и Этьена не воспринимает его как взрослого мужчину. Скорее, как мальчишку, младшего брата, за судьбу которого она тоже несет определенную ответственность.

Другое дело – Жерар!

С его появлением Этьена изменилась. Сейчас ему казалось, что именно Жерар разрушил… Что?

«Черт бы его побрал, – неизвестно на что взъярился Доре, – настоящий мужчина. Стена, за которой могут укрыться все бабы мира!»

Кем был он сам? Актером. Лицедеем, всю жизнь носившим чужие маски. Он смог развить в себе недюжинную физическую силу, не был трусом (во всяком случае, настолько, чтобы не отдавать опасные трюки дублерам). Но, позавчера на рассвете, ожидая условный сигнал, он пережил такой животный страх перед предстоящим боем, такой ужас перед своей возможной смертью, что даже сейчас при одном воспоминании об этом у него начинали дрожать губы. Потрясение от осознания своей трусости оказалось настолько велико, что теперь ему казалось – не обматери его Жерар, он непременно провалил бы операцию.

Если на то пошло, то Симон оказался намного смелее его. И умнее. Странно устроена наша память. Поддавшись настроению, она способна настолько изменить отношение к одному и тому же поступку, что, являясь предметом гордости в одном случае, он же вызывает чувство жгучего стыда в другом. Теперь собственное поведение казалось глупым мальчишеством, а та короткая минута растерянности, абсолютно естественная для любого, впервые участвующего в перестрелке, человека, переродилась в самый позорный момент в его жизни.

Тем более, что пережить его (пережить в прямом, физическом смысле слова) он смог только благодаря действиям мальчишки, женщины, которой он и так уже всем обязан, и мужчины, который, очень даже возможно, является его более удачным соперником.

Жан незаметно скосил глаза на Этьену: «Сердишься? Есть, за что. Свалял дурака в «Сеюше», струсил в лесу, да ещё и сегодня тебя подставил. Хорош, нечего сказать. Если бы не Жерар…»

Каждый раз, мысленно возвращаясь к нему, Жан испытывал странную смесь острого раздражения и глубокого уважения. «Возможно, он из бывших военных… офицер…умеет читать карты, сам рисует планы…операцию разработал идеально… возможно, штабист… – не замечая, что, по въевшейся актерской привычке, начинает выстраивать возможную биографию образа, Жан медленно перебирал в памяти наиболее яркие моменты, – хотя, едва ли… по всему видно, что уже воевал… обстрелян… я теперь тоже… – губы передернулись, – если я растерялся позавчера, то вполне отыгрался сегодня… Черт! Никогда ещё столько стрелять не приходилось! Герой, твою….!»


«Ты должен быть профессионалом, – после очередной неудачи любил повторять Мастер, – а не героем. Чтобы потом другим профессионалам не пришлось писать для тебя некролог».


«Пижон, – в который раз не преминул уколоть сам себя Доре, – если бы не её теле… черт её не знает, что… нас бы уже пристрелили. Возможно, можно было поступить по-другому. Как? – он попытался представить на своем месте Жерара и раздраженно мотнул головой, – никак. Не вмешиваться совсем, проследить, куда повезут?… Знаю, – невольно сжал зубы, – и куда бы повезли, и что могли сделать. К черту! Лучше все равно бы не придумал, – словно оправдываясь, сжал кулаки и упрямо вздернул подбородок, – возможно, ты бы придумал, на то ты и профессионал, а я актер. А для актера и так годится».

«Он – настоящий», – в этом человеке Жан интуитивно почувствовал ту самую внутреннюю силу, которой всю жизнь так не хватало ему самому. Силу, сродни той, которая позволила Мастеру в сороковом в знак протеста покинуть киностудию.

(А он остался. Отгородился расхожей фразой, что «искусство вне политики», и остался. Заключил контракт на три фильма, сыграл шевалье де Ронкура в костюмной мелодраме, затем, практически в тех же костюмах, авантюриста и героя Тюрена.

«Режиссер может позволить себе такую роскошь – ждать. Он и через десять лет сможет снять то, от чего отказался сейчас. А я – актер, – каждый раз, думая о Мастере, он пытался найти оправдания своему предательству, – оккупация может продлиться ещё лет десять. Если я уйду со сцены сейчас, кому я буду нужен потом? Никому».

Красивые слова, но, на самом-то деле, тогда он просто испугался. Работа на киностудии укрывала его от возможной мобилизации и давала гарантированный заработок, что в оккупированной стране было совсем немаловажно, а остальное….

«На все остальное я закрывал глаза. Я научился так зажмуриваться, что, если бы не рассказ Жаклин да не коньяк, я бы и потерю квартиры стерпел. И рожу эту наглую стерпел! Колбаской бы зажевал и стерпел!»)

После таких мыслей на душе стало совсем паскудно. Самое время сравнить себя с кем-то другим. И он сравнил.

В который раз сравнил себя с трепливым Симоном и молчаливым Гаспаром, передававшим документы и медикаменты партизанам, хрупкой Этьеной, вставшей между ним и патрулем, Жераром, темной лошадкой, в машине которого можно безбоязненно провозить целые сумки оружия. Одному богу известно, где и кем он работает, чтобы обладать такой привилегией!

Сильный, знающий, уверенный. Тот самый настоящий мужчина, которого столько времени пытался изображать он сам, мотаясь в линялых тряпках перед кинокамерой.

Жест. Взгляд. Поворот головы. Манера говорить. Даже азарт боя – теперь всё это он в любой момент мог повторить, а если надо, то и сыграть, сымитировать настолько точно, что даже Мастер не заметил бы подмены.

Но Жерар не играл.

С первой минуты, ревниво наблюдая за его отношением к Этьене, Доре пытался подметить что-то личное, интимное. Что-то, что могло бы выдать истинные чувства.

Ничего.

И в то же время было между ними что-то, что заставляло их считаться с мнением друг друга (только для неё так подробно объяснял Жерар план нападения на полицейскую машину, и только его мнение заставило Этьену смириться с участием в нападении самого Доре).

Именно Жерар советовал (не приказал, а именно советовал!) им не выходить на улицу, а он не только пренебрег советом сам, но и спровоцировал Этьену, в результате чего они и оказались здесь, обложенные со всех сторон, как лисы в норе.

«Ну, нет, шалишь, – разозлившись сам на себя, строптиво подумал Доре, – не нашелся ещё тот, кто бы загнал меня в угол. Руки коротки».

3

«Главное, идти… просто переставлять ноги… просто переставлять ноги… переставлять… – защитный экран, который ей удалось-таки создать, вобрал в себя все эмоции, обесцветил мысли, погрузив её в состояние, подобное вязкому ночному кошмару, – идти… идти… идти… интересно, на сколько меня ещё хватит?… – мысль, как огромная неповоротливая рыбина, ударом хвоста взбила фонтанчик сероватой мути, – час?… полтора?… возможно, меньше… если успею за это время добраться до капсулы, то все ещё поправимо…а если нет?… – с полнейшим равнодушием подумала Этьена, – ладно, не каркай…»

Так, не отводя взгляда от фонаря, она и шагала, уже не отдавая себе отчета, что с каждым шагом всё глубже погружается в мутное полудремотное, полубредовое состояние.

(У любой защиты есть своя оборотная сторона. Если чрезмерно оберегать от нагрузок тело, то атрофируются мышцы, а если выпустить из-под контроля энергетический защитный экран, то…)

Перед глазами раздражающе асинхронно, сбивая ритм движения, заплясал шарик зеленоватого света. Какое-то время она равнодушно следила за ним глазами, затем, когда мельтешение стало неприятно, вяло отвела взгляд.

– Эй!.. Вы меня слышите?

Теперь ещё и голос!

В поле зрения опять попала зеленоватая искорка.

«Что это?» – желая побыстрее отвязаться, медленно сконцентрировалась Этьена.

Искорка стала больше, округлилась, приобрела объем и форму.

«Что-то здесь не так?… не должно быть…»

«Так… всё так… – мягко, но настойчиво зашептал бесплотный голосок, – всё именно так…»

«Нет… – больше из привычного упрямства продолжала сопротивляться Этьена, – не так… что-то… желтый! – виски сжались, – свет должен быть желтым!»

Зеленоватое свечение усилилось, но теперь она уже знала! Страх выдернул знание из самого отдаленного участка головного мозга, встряхнул и с издевательским смешком швырнул ей прямо в лицо. Вот тебе! Получай!

Этьена пораженно замерла: «Открытая энергоемкая саморазвивающаяся структура… открытая! Это значит, что уплотняясь, она способна впитывать из окружающей среды любую доступную энергию, необходимую ей для развития, а, впитывая, она всё больше наращивает объем. Процесс развития прекращается только в случае прекращения подачи энергии, что возможно только в случае истощения всех доступных системе источников».

Несколько секунд она мысленно созерцала плывущую перед глазами плотную мелкоячеистую паутину…

«Вместо того чтобы защитить, эта дрянь меня уничтожит!»

Оставаясь неподвижной, Этьена мысленно рванулась, обрушивая на плотную шелковистую массу пучок нестабильных колебаний.

Внутренняя поверхность кокона прогнулась, задрожала и выровнялась.

Швырнула ещё раз – безрезультатно. Окружающая её энергетическая субстанция почти моментально приноровилась к изменению параметров питающих её энергий.

«Так я ничего не добьюсь!»

«Я создала вокруг себя вихревой поток, неустойчивую структуру, центром которой теперь являюсь… Он вытянет из меня всё! – в мгновенном озарении поняла Этьена, – мертвое тело – идеальный стабилизирующий объект… – ещё не осознавая, что делает, она уже выдергивала из гудящей вихревой ткани отдельные завитки, распрямляла, возвращая себе украденные экраном энергетические нити, восстанавливая нарушенные связи, – больше никогда… ни за что… Свет должен быть желтым… желтым… желтым!»

Золотое сияние свечи – первая крохотная победа.

Запах горячего стеарина – вторая…

Свет… Запах… Звук!


– … вы меня слышите!?

– Да, – чуть не оглохнув от звука голоса, произнесла Этьена, мысленно пытаясь связать воедино отдельные разрозненные объекты: фонарь, лицо, жирные вертикальные линии… ладонь, лежащую на её плече, опять фонарь, мерно покачивающийся на уровне её глаз…


Мужчина повернулся к ней спиной, отчего она внезапно ослепла, а когда снова смогла видеть, то поняла, что он осторожно касается ладонью одной из тускло блестевших линий.


«Прутья… вот что это такое! Толстые металлические прутья со следами сварки».

– Черт! Здесь никогда ничего не было, – Жан сжал прутья ладонями и дернул, затем, теряя самообладание, рванул так, что под пиджаком буграми вздулись мышцы, – проклятье! Какого дьявола здесь поставили эту!..


– Хальт! – в темной глубине коридора заметался ослепительно белый луч света.


Жан выронил фонарь, схватил Этьену за руку и потащил назад, прочь от света, крика, прочь от…


– Хальт!! – крик перекрыл нарастающий грохот сапог.


Он успел вжать её в нишу прежде, чем в спину ударила автоматная очередь. Часть пуль вгрызлась в потолок, остальные срикошетили от стен.

«Наугад бьет, – машинально отметил Жан, – от груди, и фонарь в руке мешает…»

Следующая очередь раскрошила камни над ними, осыпав плечи и головы мелкой известняковой крошкой.

«Заметил, сволочь, – мужчина ещё сильнее вжался в щель, – теперь не выпустит… пристрелит сам или дождется смены, но не выпустит…»


Вяло, словно во сне, Этьена сконцентрировалась на солдате.

Ничего. Серое размытое пятно. Пустота.

«Нет!»

Всей своей силой, волей, отчаянием – всем, что у неё ещё осталось, – она швырнула себя на это незримое ничто, вдребезги разбивая хрупкое равновесие, удерживающей её сознание строго в центре созданной ею сферы, проломила оболочку кокона и единым духом вобрала в себя часть освобожденной энергии.

Теперь она знала, что у решетки возбужденно топчется плотный коротконогий детина. «Это только крыса… – сходу впечатала в открывшееся ей сознание Этьена, – большая серая толстая крыса… крыса… – не открывая глаз, она видела, как луч фонаря прицельно скользнул по полу, – серая остроносая складская крыса, – попав в полосу света, животное прижалось к полу и стремительно бросилось вглубь коридора, – не стрелять!.. стрелять больше нельзя… за стрельбу голову снимут… надо продолжать обход… продолжать обход. Иди же!!»


Солдат повернулся и пошел, свободно продвигаясь сквозь гудящий, насыщенный мириадами светящихся колючих капель воздух.


– Всё, – выдохнула прижатая к пиджаку Этьена, – он ушел.


«Нельзя! Нельзя так грубо работать с энергией!»


– Нам надо уходить, – пытаясь пошевелиться, девушка уперлась локтями Доре в ребра, чувствуя, что с большим успехом можно было бы попытаться отодвинуть стену, – как можно быстрее.

– Где он?

– Я заставила его уйти.

– Вы? Как?

– Я заменила зрительные образы. Он решил, что мы – крысы.

– Вы заменили?!..

– Да… на крыс незачем тратить время и патроны.

– Ладно, – по легкому колебанию воздуха она поняла, что мужчина привычно откинул со лба волосы, – лучше быть крысами, чем мертвецами, – в темноте зашуршала ткань, после чего сухо треснула спичка.

– Нет! – слишком поздно сообразив, что он собирается сделать, отчаянно завопила Этьена.


Поздно! Беспорядочное движение прекратилось, огненные стрелки замерли и в едином порыве метнулись к огню.

В последнюю секунду, видя, как на конце спички расцветает шаровая молния, он попытался разжать пальцы. Возможно, даже успел. Возможно, нет.

Последующий взрыв стер все.

Глава 4

1

В Пале-Рояле отцветали магнолии. Бело-розовые лепестки сплошным дождем сыпались на землю, словно снегом, укрывая газон и посыпанные гравием дорожки.

Он сгребал их, лепил большие пушистые комья и швырял в радостно смеющуюся маму.

– Мама! Смотри!

Теперь он швырнул в неё целый ворох лепестков.

– Мама!!

Женщина наклонилась, подхватила его на руки, подбросила вверх, закружила, затормошила, а он только болтал в воздухе ногами и захлебывался от переполнявшей его неповторимой детской радости.

– Мама! Ты вернулась!!

Ледяной ветер взметнул облако снега.

– Мама! – уже не ребенком, а взрослым, он пытался удержаться за её руку, – ты вернулась?

– Нет, – невероятно прекрасное лицо (он уже забыл, насколько оно было прекрасно) ещё раз улыбнулось ему навстречу.

– Нет!! – по-детски раскинув руки, он отчаянно рванулся вперед, – не уходи! Но женский силуэт уже таял, истончался, словно предрассветный туман, разносимый ветром.

– Не уходи!!!..

Ночь. Темнота. Пустота. Ничего нет. Ничего не было. Никогда ничего не было. В этой вселенской пустоте никогда ничего не могло быть. Ничего. Даже темноты. Даже пустоты, и той ещё не было. Ни прошлого. Ни будущего.

«У ничего нет прошлого…»


– … очнитесь! Да очнитесь же!!

– У ничего нет прошлого…

– Прекратите! – перестав трясти, Этьена залепила ему две хлесткие пощечины и опять вцепилась в плечи, – очнитесь!

Жан медленно разлепил веки, тупо уставился в темноту перед глазами:

– У пустоты…

– Нет! – ещё одна пощечина, – здесь нет пустоты! Здесь есть вы, и я! Есть камни, люди, машины! – она словно лепила для него мир заново, – есть ваша работа! Ваша роль!.. Есть боль!

– Есть…

– Да! Есть всё! Только очнитесь. Нельзя поддаваться! Нельзя потерять себя! Иначе смерть. Слышите? Вы есть! И я!.. Давайте!

Она опять затрясла его, потом приподняла и, подтащив к стене, прислонила спиной к камню.

– Вы видите меня?

– Нет, – Жан наугад сжал её руку, – я вас не вижу… не вижу! – сминая её пальцы, он рванул Этьену к себе, зашарил второй рукой по её груди, лицу, – что со мной?! Почему я вас не вижу! Я…

– Успокойтесь! – Этьена поймала его руку, – с вами всё в порядке… просто здесь очень темно. Вы, наверное, выронили спички.

– Наверное, – Жан попытался вспомнить, – кажется, был взрыв…

– Да…

– Наверное, где-то скопился газ… он взорвался, когда я зажег спичку…

– Наверное… вы целы?

– Вроде бы – да, – Жан отпустил её руку и ощупал пиджак, – знаете, у вас довольно увесистая ручка. Такой трепки я не получал со времен…

– Слава богу! – сползая на пол рядом, то ли вздохнула, то ли всхлипнула Этьена, – я… простите меня…

– Пустяки… на съемках мне доставалось и похлеще… – он ещё раз ощупал пиджак, – похоже, я действительно выронил спички, – Жан перевернулся на колени и зашарил руками по полу, – они не могли отлететь слишком далеко. Есть! – зажал в кулаке коробок.

«Может, лучше не зажигать? – опасаясь нового взрыва, он нерешительно опустил руку, – хотя, откуда здесь газ? Может у немцев что-то на складе утекло?..»

– Пригнитесь.

– Зачем?

– Если где-то ещё сохранился газ… – ориентируясь по голосу, Жан развернулся спиной к Этьене, вытянул перед собой руки, зажмурился и чиркнул спичкой.

Ничего!

Доре облегченно перевел дух и огляделся.

Огонек осветил прутья, пол, сумку, стену и прижавшуюся спиной к стене Этьену.


Первым делом он подобрал сумку и засветил свечной огарок.

– Надо уходить, – нетерпеливо заторопила его Этьена.

– Погодите, сначала надо найти фонарь, – Жан поднял над головой огарок, – вон он! Держите, – передав свечу Этьене, мужчина вернулся к решетке, присел и попытался дотянуться до фонаря, закатившегося по ту сторону прутьев.

– Быстрее, – заторопила Этьена, – он может вспомнить…

– Сейчас… я знаю, что взрыв слышали все… – Доре лег на пол, прижался плечом к решетке, просунул сквозь прутья руку и подтянул фонарь к себе.


«Какой взрыв?!» – но не объяснять же ему сейчас, что никакого взрыва не было. Был собранный огнем огромный шар бесхозной энергии, моментально и бесшумно впитавшийся в его кожу. Чудо, что он выжил. Слава богу, что выжил!


– Всё, – Жан вынул из её рук зажженную свечу и вставил её внутрь фонаря, – уходим, – уже ставшим привычным жестом он сжал её пальцы и потащил прочь от решетки, – теперь уходим.

2

Опять начались бесконечные коридоры… коридоры… коридоры…

Сначала по ним бежали. Благо метки здесь были нарисованы настолько ярко и жирно, что чтобы их увидеть, не надо было замедлять бег. Потом, когда стало пресекаться дыхание, перешли на быстрый шаг.


«Только бы опять не пустили по следу собак… от них не уйдем… можно попытаться подняться у Цветочного рынка… здесь недалеко…»


– Нам лучше как можно быстрее подняться на поверхность, – не замедляя шаг, он попытался ввести Этьену в курс дела, – если будут искать, то могут спустить собак…

– Никто… не будет нас… искать, – пытаясь восстановить дыхание, пролепетала Этьена, – никто ничего не знает.

– Но взрыв…

– Его не было…

Жан остановился так резко, что она на полном ходу ткнулась лицом ему в плечо.

– Как, не было? Меня долбануло так, что до сих пор трясет! Или это опять очередной твой фокус?

– Не важно…вы обещали вывести нас в Сите… это ещё возможно?

– Да.

Выход должен был быть где-то здесь, Жан хорошо помнил эту крохотную, похожую на перевернутую кастрюлю пещерку. Но, не желая понапрасну обнадеживать Этьену, он собирался сначала убедиться сам. Тем более, что вертикальный колодец, которым заканчивалась штольня, выходил в подсобное помещение между павильонами и закрытым выходом со станции метрополитена, где, прежде чем выйти, наверняка пришлось бы сбивать замок. Даже если допустить, что замок там всё тот же, старый и расхлябанный (раньше они, чтобы выйти, просто вынимали его из пазов, а потом загоняли обратно), то всё равно, чтобы не привлекать внимания своим внешним видом, лучше всего было выйти на поверхность минут через сорок, когда продавцы закончат свою работу, а на улицах окончательно стемнеет.


– Подождите меня здесь, а я посмотрю метки, – он поднял фонарь и обвел взглядом стены, – кажется… – заметив тщательно вырисованный трилистник, он оставил Этьену и быстро пересек пещеру.


Всё верно. Даже отсюда было видно, что коридор, помеченный угольным листком, метров через шесть утыкался в стену, до самого потолка разлинованную узкими черными полосками. И только подойдя вплотную, можно было заметить дыру в потолке, в которую и уходили эти ступени.

– Сюда! – позвал Этьену Доре, – я нашел.


Девушка неуверенно оторвалась от стены и пошла, с каждым шагом всё больше оседая на пол.


– Эй!


Ещё не успев сообразить, что она падает, Жан рванулся навстречу и подставил руки.


– Что с вами! Эй!..

Даже через два плаща он почувствовал, насколько горячим было её тело. И легким. Настолько легким, что казалось, кроме самих плащей, другого груза на его руках не было.


– Этьена!!


Растерявшись, он так сильно встряхнул её, что голова запрокинулась, а в просветах между полузакрытыми ресницами фарфорово блеснули белки глаз.


«Заболела!..»


– Мать твою… – не зная, что теперь делать, растерянно пробормотал Доре.

Вот теперь он, действительно, растерялся. Растерялся настолько, что вместе с ней осел на пол и, неизвестно зачем, попытался расстегнуть обмотанный вокруг девушки плащ. Несколько минут он безуспешно искал пуговицы, потом сообразил, что ему мешает фонарь, отставил его в сторону и уже двумя руками нащупал прорези петель.

«А зачем? – так и не найдя пуговиц, и только сейчас вспомнив, что плащ-то это его, поэтому пуговиц он и не застегивал, а просто обернул её тогда полами, он приподнял ей голову и прислушался к дыханию, – простыла… либо в реке, либо здесь. Нет, в реке не могла. Там намок только я… Черт, – на долю секунды он словно увидел себя со стороны, – совсем спятил! Не всё ли равно, где?»

Продолжая одной рукой поддерживать её плечи, второй он машинально сбросил на землю сумку и задумался: «Что теперь делать?»

Идиотский вопрос, особенно, если учитывать, что Цветочный рынок, к которому он так стремился, находится практически у него над головой. Надо только подняться по лестнице, сбить замок с двери подвала и…

«Что, и? Я понятия не имею, к кому она хотела идти! Сейчас, – он отвернул рукав и взглянул на часы, – почти семь часов. Уже темно. Павильоны рынка закрыты. Можно попытаться… нет у Дворца правосудия наверняка напорюсь на патруль… у мэрии тоже. Можно попытаться перейти на Сент-Луи, а уже оттуда… – на долю секунды он увидел желтый круг света на потолке, кровать (думая о своей квартире он всегда представлял себе спальню. Возможно, оттого, что остальной квартиры он почти и не видел, утром после постели и душа сразу спускаясь в кафе, а вечером после окончания спектакля приползая домой и сразу валясь спать.) – дурак! Ко мне же нельзя! К ней – тоже! Если?… – он начал мысленно передирать всех своих знакомых, живущих не так далеко отсюда, – Нет, после «Сеюша» боши наверняка всех их перетрясли. Надо выбираться из города. Ни на кого нельзя рассчитывать… если только… Черт, это же почти в пригороде!.. – расширившимися глазами он напряженно уставился в грязную стену, – вот именно! Если только они всё ещё там. Конечно, там! А главное то, что отец Рене врач. Как же я сразу не вспомнил?! – встрепенулся Доре, – надо было сразу к нему идти!»

– Всё в порядке. Теперь всё будет в полном порядке.

Теперь, когда решение было принято, Жан почувствовал себя увереннее. Не теряя больше времени, он достал из сумки кусок веревки, продел в кольцо фонаря, завязал узел и накинул петлю себе на шею, потом подхватил девушку на руки и встал.

«Кажется, сюда… – ещё раз внимательно рассмотрел метки на стенах, – точно, сюда».

В неровном свете жирно блеснули три косых черных креста и перечеркивающая их короткая стрела, направленная вглубь одного из коридоров.

3

Он шел. Отдыхал стоя, опираясь спиной о стену, и опять шел.

Во время остановок, чтобы хоть как-то притушить жар, прижимал ладонь к раскаленной щеке Этьены. Или ко лбу, пылающему так же сухо и жарко. Именно этот жестокий жар пугал его больше всего. (Сам он никогда не болел, а болезни друзей сводились обычно либо к травмам, либо жестокому похмелью. Из прочих заболеваний в памяти сохранились только смутные воспоминания о туберкулезе, которым на протяжении многих лет болела их соседка, и пневмонии, от которой за несколько дней сгорела мать его друга Бино.)

Сгорела…

Этьена именно горела. Даже через два плаща этот жар обжигал ему руки.

Если бы у него была хотя бы вода! Хотя какая вода могла погасить это?!

Едва восстановив дыхание, Жан сразу отрывался от стены и шагал дальше, как молитву, повторяя про себя, что отец Рене врач.

Врач… врач… врач…

Возможно, он повторял это и вслух, бессознательно надеясь заговорить болезнь, напугать, убедить в полной бесполезности её усилий. Так заклинатели змей тянут на своей флейте одну и ту же музыкальную фразу, усыпляя смертельно опасных тварей. Или ворожеи заговаривают боль.

При каждой остановке он отчаянно надеялся, что она придет в себя, откроет глаза, скажет что-нибудь, или хотя бы просто посмотрит на него. Что угодно, только опять почувствовать рядом её присутствие.

Никому, а уж тем более самому себе, он ни за чтобы не признался, что отчаянно боится и этой её неподвижности, и жара, и ответственности, так неожиданно свалившейся на его плечи.

За последние три месяца он привык во всем полагаться на Этьену. Как для любого болеющего человека врач и сиделка из простых людей превращаются в двух полубогов, распоряжающихся их жизнью и смертью, так и для него Гаспар и Этьена стали чем-то таким, вокруг чего вращался весь мир. Хотел он того или нет, но он всё время зависел от неё, иногда даже из чистого каприза злоупотребляя этой зависимостью.

Теперь он остался один.


Время остановилось. Город, беспокойно живущий над головой, размылся и исчез. Остались только кресты и стрелы, старательно выведенные свечной копотью на стенах и потолках тоннелей.


Кресты и стрелы.


Первые полтора часа дороги он ещё пытался следить за временем. Потом перестал. Зачем?

Состояние Этьены не менялось, разве что всё ярче расцветали щеки. Сначала он старался убедить себя, что это не более чем причуды освещения. Потом, когда не замечать этих нежно-розовых пятен стало уже невозможно, попытался убедить себя, что при простуде и высокой температуре именно так и должно быть.

Возможно, что так и было. Вероятнее всего, что именно так и было.

Сгорела…

«Нет. Нельзя об этом думать. Люди умирают от тысяч неизвестных мне болезней, – пытаясь успокоить себя, подумал Доре, – так почему же это должна быть именно пневмония?»


Время, как и пространство, давно потеряло для него свой смысл. Что с того, что где-то уже наступила ночь?…

Разве может существовать что-то ещё кроме его ноши, камня, темноты и усталости?

Теперь, после каждого привала стало ещё труднее отрываться от стены. Если раньше он не садился на пол ради экономии времени, то теперь – из-за страха уснуть.

Усталость выела из головы все мысли, притупила чувства. Иногда начинало казаться, что рядом быстро семенит высокий, худой до нескладности подросток.

В первый момент Жан испугался, поднял над собой фонарь и долго вглядывался в бездонную темноту тоннелей.

«Никого. А чего я ждал? – сдерживая вздох облегчения, он повесил фонарь обратно на шею и зашагал дальше, – призрак, – Доре невольно задержал шаг, но, заметив это, мысленно ругнулся и пришпорил себя, – шагай! Те, кто нас ищут, намного страшнее».


Три креста, перечеркнутых стрелой.


Чтобы нарисовать их, Франсуа приходилось тянуться вверх настолько, насколько позволял его рост. А они стояли рядом, готовые в любой момент подать ему затушенную свечу. Одного фитиля хватало только на кресты, стрелу он обычно выводил вторым. Выводил так жирно и старательно, что, зачастую, требовался ещё и третий, которым дорисовывались тонкие линии хвостового оперения.

Вот и летели сквозь время эти стрелы, своим полетом скрепляя воедино три крестика – три судьбы.

«Может быть, действительно, где-то здесь…»

Может.

Когда-то они пробирались сюда и до одури накачивали друг друга историями про заблудившихся в катакомбах римлян, духи которых до сих пор бродят по этим коридорам, ищут выход, кричат и плачут в темноте. Или про аристократов, пытавшихся спастись здесь от гильотины… или о бандитах, прятавших в глухих тупиках трупы своих жертв, а ещё в более глухих – награбленные сокровища.

Они даже пытались искать эти сокровища…


Тоннель закончился низкой, массивной дверью.

Ещё не веря, что дошел, Жан пнул дверь ногой, отчего оббитое жестью дерево глухо загудело.


«Дошел», – Жан пнул дверь ещё раз, потом попытался потянуть за ручку, но ручки не было. Несколько минут он безрезультатно водил по двери то локтем, то коленом, пока не вспомнил, что ручки-то здесь никогда и не было. (Дверь была. Её поставил ещё первый хозяин усадьбы, не желающий, чтобы через его дом ходили все, кто ни попадя. Впрочем, хозяин был человеком исключительно практичным. Поэтому он поставил и другую дверь, выгородив, таким образом, для себя шикарный погреб, в котором даже в самую сильную жару было прохладно и сухо. При отце Рене погребом уже не пользовались, поэтому никто и не заметил, что они отомкнули, а потом и вовсе сняли вторую дверь.)

Не давая себе расслабиться, он переложил Этьену с руки на плечо, и провел ладонью по стене слева от двери.


«Черт…» – ноздреватый камень противно царапнул пальцы.


«Не может быть!»

И ещё как, не может! Первый хозяин был очень осторожным человеком, но отнюдь не самоубийцей. Поэтому, сделав глухую дверь, он не поленился провести сигнализацию на случай, если сам же по какой-либо причине окажется запертым в подвале. Доре сам прекрасно помнил, с какими круглыми перепуганными глазами примчался открывать дверь Рене, когда они с Франсуа однажды вздумали дернуть за шнур. Слава богу, что тогда в доме не было никого из взрослых!

С тех пор сигнализацией никто из них не пользовался, но всё равно каждый из них знал, что отверстие находится точно на уровне груди слева от входа.

«Неужели заделали? Но, – медленно, сантиметр за сантиметром, он ощупал пальцами стену, – здесь нет и следа…если бы заложили, то должен был остаться след… цемент или… – пальцы беспокойно зашарили дальше, – дурак!

– пальцы спустились ниже, – на уровне груди, кретин!..» – рука привычно обогнула каменный выступ и провалилась в узкое окошко.

«Есть!» – Доре нащупал веревку и дернул.

Ничего не произошло, но он продолжал дергать снова и снова, пока не заныла рука, после чего отошел к стене и сел, по-прежнему прижимая к себе Этьену.

«Всё».

В настоящий момент он сделал всё, что мог. Оставалось только ждать. Если же ему не откроют…

«Тогда отдохну и пойду дальше».

– Двадцать минут. Через двадцать минут мы встанем и пойдем дальше, – не столько себе, сколько Этьене громко пообещал Доре, – если нам не откроют здесь, мы пойдем дальше.

Глава 5

1

От яви остался желтоватый круг света на полу… горбатая уродливая тень на стене… медленно сгорающая на его руках женщина… темнота…

От сна…

Возможно, именно из сна выплыла чья-то рука с фонарем, круглые очки, плотно сидящие на круглом лице с носом-картошечкой и тоненькими, как ниточка, черными усиками.


– Вечно тебя где-то носит, – равнодушно сказал картошечке Доре, – и какого черта ты отпустил эти дурацкие усы?

– Это – Жан. Жан Доре, ты должна помнить…

– Я помню.


Сквозь сон прошла женщина, также наклонилась и внимательно рассмотрела его лицо.


– Кажется, им крепко досталось, – до отвращения громко проговорил мужчина, – давай, – он наклонился и протянул руки, – я помогу.

– Я сам, – Доре подобрал ноги, оттолкнулся спиной от стены и встал.

– Один, вроде бы, ничего, – прокомментировал его действия мужчина, – пижонит, как обычно… ладно, если не уронишь, то неси в дом. Давай сюда фонарь.

Доре пригнулся, мужчина потянулся и, сняв с его шеи фонарь, задул свечу.

– Нас ищут.

– Значит, в сарай, – мужчина распахнул перед ним дверь, – по дорожке направо.


Выходя наружу, Жан согнулся, почти что сложился пополам, с трудом пропихивая сквозь низкий и узкий дверной проем свою ношу, а, выпрямившись, ошарашено замер на пороге.

Куда девалась привычная серо-коричневая осенняя безликость? Сквозь какие пласты пространства надо было пройти, какие заколдованные двери открыть, чтобы попасть в это ослепительное чудо – мир, словно прорисованный тонкими черными линиями на сверкающей серебряной фольге?!


«Это снег! – в немом изумлении понял Доре, – пока я шел, здесь выпал первый снег!»

Белая сияющая пелена укрыла землю, нежно опушила деревья, белым контуром обвела линии дома, превратив старую, сложенную из камней, усадьбу, в сказочный замок, такой же нереальный, как и тот другой, такой же призрачный, существующий вне времени и пространства, вечно стоящий на границе миров.

Начало всех начал. Перекресток всех дорог. Место, над которым поют звезды. Вокруг которого вращаются галактики…

– Эй! – не очень-то вежливо пнул его сзади мужчина, – у тебя что, столбняк?

Стараясь избавиться от наваждения, Жан медленно опустил голову, зажмурился, а когда открыл глаза, то усадьба стала просто усадьбой, снег – снегом, а звезды….

– Да.


…звездами, такими же неповторимо прекрасными, какими они были за миллионы лет до его рождения…


– Давай её сюда, – мужчина попытался силой отобрать у него Этьену.

– Нет.

– Тогда пошли. Застудишь девчонку.

2

Крохотный серебристый прямоугольник, косо опрокинувшийся на пол – вот все, что осталось от всего снежного великолепия. В чернильной темноте сарая он казался волшебным зеркалом, забытым здесь беспечными феями.

– Осторожно.

Пропустив его внутрь, мужчина плотно закрыл входную дверь, захлопнул ставень, включил фонарь и обвел лучом помещение, большую часть которого занимал большой легковой автомобиль. На оставшейся территории в образцовом порядке разместились бочки, ящики, лари, стенные полки, забитые садовым инструментом, прислоненные к стенам лопаты, ведра, большая автомобильная масленка…

Мужчина пристроил фонарь на крышу автомобиля, неожиданно легко поднял и перенес в сторону огромную бочку, после чего сунул руку в стоящий у стены ящик.

На глазах у Доре часть освобожденного от бочки пола бесшумно приподнялась.

– Видал? – полностью открывая люк, довольно усмехнулся мужчина, – тысяча и одна ночь, включая и твою Шахерезаду… – он забрал с машины фонарь и первым спустился на ступени, – пошли. Осторожней, перил нет.


– Ну, как? Здорово, правда?! – дождавшись, пока Доре спустится вниз, мужчина с гордостью обвел рукой обшитый деревом вместительный подвал, меблированный двумя узкими жесткими кроватями, столом и парой табуретов.

– Да…

– Ну, что стоишь? Неси сюда, – мужчина сдернул с ближайшей кровати покрывало и суетливо взбил подушку, – клади.

– Надо позвать отца. Он врач…

– Отец в деревне. Клади, говорят.

Жан осторожно опустил Этьену, разогнулся и замер, услышав, как за спиной тихо заскрипели ступени.

– Расслабься, – мужчина крепко хлопнул его по спине, – это моя жена Клод. Жан быстро обернулся.

Перед его глазами мелькнули черные ботинки, темно-бордовая юбка, черный вязаный платок, наброшенный поверх светлой кофточки, светлые, стянутые в пучок, волосы.

– Поставьте, пожалуйста, на стол, – спустившись, женщина протянула Жану тяжелую, прикрытую клетчатой салфеткой корзину.

Жан молча принял корзину.

– Прибавь свет.

– Хорошо, – мужчина пропустил жену вперед и укрепил под потолком фонарь, – так?

– Да.

Клод подтянула к кровати табурет и села, заслонив своим телом Этьену. Жан невольно потянулся вперед, сузившимися глазами внимательно следя за тем, как женщина отвернула рукава плащей, нащупала пальцами запястье.

«Один, два, три…» – боясь помешать считать, он невольно затаил дыхание.

Клод отпустила руку и тщательно расправила сбившиеся рукава.

– Что?

– Пульс учащенный…. Поставьте, пожалуйста, корзину.

– Да, – Жан так поспешно развернулся к столу, что промелькнувшая перед глазами стена обморочно качнулась ему навстречу, – конечно.

Он с размаху опустил корзину и, теряя равновесие, тяжело навалился руками на столешницу.

В затылок словно воткнули обжигающе холодный кусок льда.

Холод медленно пополз по позвоночнику, стек к пальцам… в ушах загудело, перед глазами повисла дрожащая грязно-серая муть, сквозь которую едва просвечивала черная с белыми полосками ткань салфетки.

«Как на негативе… – чувствуя, что окружающий его мир, как старая гнилая ветошь, расползается вокруг него в разные стороны, он попытался сосредоточить своё внимание на растворяющейся салфетке, – спазм… – отметив, что от холода больно стянуло виски, отрешенно подумал Доре, – кажется, я сейчас грохнусь в обморок… переверну стол и растянусь во всю длину подвала…»

Звон в ушах стал почти нестерпимым, свет полностью пропал.

«… переверну стол и корзину… – уже не ощущая себя, он всё ещё продолжал цепляться пальцами за дерево, – растянусь… буду мешать…»

Стыдно здоровому мужчине падать в обморок! Даже если он смертельно устал, даже если выложился до последнего.

«Нет!.. Не сейчас…»

Если бы он мог наорать на себя, то наорал бы! Или выругался! Или…

Не мог. Ничего не мог. Даже ударить глупой головой о стену. Разве только прекратить бесполезное сопротивление, отпустить себя, позволить высушенному холодом телу упасть на пол…

Но где он, этот пол? Вокруг не осталось ничего кроме темноты и сводящего с ума звона в ушах, за который его сознание вцепилось с таким же остервенением, с каким впились в край стола сведенные судорогой пальцы. Пока он его слышал, он боролся!

Секунда, две, три…

Дойдя до своего апогея, звон стал непостижимым образом преобразовываться в свет. Даже не в сам свет, а некое ощущение света, как если бы в густом ночном тумане где-то вдалеке загорелся фонарь.

Вернулось ощущение холода, но в следующую минуту его окатило струей такого удушающего жара, что тело моментально покрылось потом и затряслось в крупном ознобе.

«Всё, – осознав, что всё ещё стоит, уткнувшись взглядом в мутно-белую полосатую салфетку, отрешенно констатировал мужчина, – перетерпел… не упал-таки…»

– Помоги снять….

– Сейчас…

«Меня!» – ещё не совсем владея собой, он слишком резко оттолкнулся от стола, развернулся, чуть не падая, протиснулся между стеной и сидящей у кровати женщиной, ухватился рукой за спинку кровати и замер, рассерженно сверля глазами затылок сидящего на кровати мужчины.

– Я сам!

Мужчина оглянулся, наткнулся глазами на его лицо, встал и уступил место. Жан неуклюже сполз на кровать.

– Согрей вина, – подбирая под себя ноги, попросила Клод.

– Хорошо, – протискиваясь мимо неё к столу, наклонил голову мужчина.

– Приподнимите её, – Клод уже расстегнула на Этьене плащи, выпростала из широких рукавов руки.

Помогая избавиться от плащей, он легко, как ребенка приподнял девушку над кроватью: «Какая же ты горячая!» Ему вдруг показалось, что за время блуждания под землей она стала ещё тоньше и легче.

«Глупости!.. Откуда я знаю, если никогда раньше не держал её на руках? Это она меня тащила…»

– Опускайте, – устав ждать, нетерпеливо напомнила Клод, – что с ней произошло?

– Она сильно замерзла… – понимая, что не сможет ничего вразумительно объяснить, тем не менее, попытался объяснить Доре, – очень сильно… и устала… Мы шли от моста…

– Ничего себе! – занятый спиртовкой мужчина удивленно обернулся.

– Поднимите её повыше.

Распахнув платье, женщина прижалась ухом к груди, долго вслушивалась в дыхание, потом ложкой разжала Этьене зубы и заглянула в рот.

– Что? – охрипшим от волнения голосом, не сказал – прокаркал Доре, – что?

– Трудно сказать… опускайте, – она помогла уложить девушку на кровать и до самой шеи укутала толстым пушистым одеялом, – легкие, кажется, чистые. Надеюсь, только сильная простуда и переутомление.

«Слава богу!» – сам не зная, чего он боялся, Доре медленно, с присвистом перевел дыхание.

– В постели так загонял, что ли? – беспечно хохотнул мужчина.

В первый момент он даже не уловил смысл услышанной фразы. Так и пропустил бы, не почувствуй, как рядом настороженно замерла Клод.

– Что? – медленно, как слепой, Доре поднял голову, – что ты сказал!?.. – на заледенелом лице жестко блеснули васильковые прорези глаз.

– Извини…

Жан перегнулся через кровать, схватил мужчину за рубашку и рванул на себя.

– Ты… если ты только!..

– Прекратите! – попыталась встрять между ними Клод.

– Мерзавец! – ослепнув от бешенства, Жан продолжал тащить противника на себя.

– Да шучу я, шучу! – беспомощно размахивая руками, отчаянно заорал мужчина, – пусти, ненормальный!

– Прекратите!!

Клод схватила кружку и выплеснула вино Жану в лицо.

Подогретая жидкость попала в глаза, рот, струйкой потекла под рубашку. Жан растерянно сморгнул, отчего в глазах защипало.

– Пусти, идиот! – мужчина отчаянно рванулся в сторону, но, осознав, где он находится, Жан уже сам опустил руки, – ты что, с ума сошел?

– Прекрати, Рене, – попыталась остановить мужа Клод.

– Кретин! – оглядывая себя, ещё больше взъярился Рене, – ты же мне все пуговицы оборвал!

– Прекратите!!

Уловив смену ритма дыхания больной, женщина поспешно склонилась над кроватью:

– Подушку!

Рене схватил со второй кровати подушку.

– Сюда… голову выше… вина…

– Сейчас… отойди! – мужчина бесцеремонно отпихнул Жана в сторону, – черт, одеяло намочили, – на белом пододеяльнике растеклась кроваво-красная лужа, – что стоишь? Давай сухое.

Жан поспешно протиснулся мимо, сдернул со своей кровати одеяло.

– Давай, – забрав сухое, Рене всунул в его руки мокрое, – не мешай.

– Что с ней?

– Откуда я знаю.

– Вина!

– Отойди, – Рене метнулся к столу.

Жан попытался пробраться к кровати, но его опять отпихнули в сторону.

Тогда он отступил к стене, прижался спиной к доскам и замер, напряженно следя за суетой у кровати: Этьену приподняли, почти посадили на постели. С того места, где он стоял, были видны укрытые одеялом ноги и белая (как неживая!) рука, безвольно лежащая поверх пододеяльника.

Ему показалось, что пальцы шевельнулись.

– Что?!

– Не мешай! – отмахнулся Рене, – сядь вон там, – ткнул локтем в сторону второй кровати, – сядь там и заглохни. Без тебя справимся.

Жан покорно сел на матрац.

– Не волнуйтесь, – не поднимая головы, успокоила его Клод, – всё прошло.

– Что, прошло?

– Не твоё дело. Какого … ты вообще лезешь? – не вставая с места, выкрысился на него мужчина, – сказано, прошло, значит, прошло… ешь, давай.

Жан растерянно оглянулся вокруг, только сейчас заметив, что корзина уже разобрана и на столе, рядом со спиртовкой пристроилась плетенка с хлебом, миска с холодным мясом и сыром, кружка и объемистая бутыль. Даже не разбираясь, что в бутылке, Доре налил полный стакан, единым духом выпил и опять присел на кровать…


– Как он там? – опорожнив кружку, женщина устало разогнулась.

– Спит… хоть бы пиджак снял, обалдуй…

– Надо его раздеть…

– Ладно, с ним я сам справлюсь… псих… чуть душу не вытряс…

– Ты тоже хорош…

– Откуда же я мог знать… – пытаясь скрыть смущение, Рене опустил глаза и завозился с воротом рубашки, – у него никогда ничего серьезного не было… бабы на нем вечно висьма висели, но чтобы наоборот… – Рене удивленно покосился на кровать, – любопытная мордашка, но… вот не думал, что такая его зацепит…

– Значит, плохо ты его знаешь.

– Выходит, что плохо… смотри, не влюбись! – он оставил в покое ворот и свирепо сверкнул на жену глазами, – голову оторву!

– Кому?

– Обоим. А ему – не только голову…

Глава 6

1

Во сне он опять блуждал по катакомбам. Бесконечно долго спускался по гладкому покатому полу, пока вдруг не понял, что остался совершенно один.

– Эй!

Звука не было. Вместо него изо рта, как если бы он находился в воде, выплеснулся рой крохотных воздушных пузырьков. Он повернулся, попытался броситься обратно, но покатый пол опрокинулся, превратившись в немыслимо крутой, почти отвесный спуск.

– Нет!

Ноги скользнули в пустоту, но ощущения падения не было. Он словно плыл или летел, всем телом опираясь на плотный упругий воздух.

Впереди показался свет. Круглое пятно далекого выхода, забранного толстыми тюремными прутьями.

– Нет!..


Просыпаясь, Жан резко оттолкнулся обеими руками от подушки, рванулся назад, ударился затылком о стену, и замер, бессмысленно моргая склеенными вином ресницами.

– Доброе утречко, – издевательски пропел рядом чей-то сладенький голосок.

– Какого черта… – Жан машинально потер ладонью ушибленный затылок.

– Что, во сне муж на своей жене застукал? – участливо поинтересовался тот же голос, – поделом тебе…

Сообразив, наконец, где он находится, Жан потянулся вперед и заглянул за стол.

– Брюки пока мои одевай. И халат, – мужчина затолкал кучку щепок внутрь небольшой печки-буржуйки, захлопнул дверцу, встал и старательно отряхнул колени, – ваше хозяйство Клод позже принесет.

Жан тревожно оглянулся на кровать.

– Спит она… есть будешь?

– Ещё бы не буду! – Жан единым духом влетел в брюки, – здравствуй, Рене.

Маленький круглый Рене довольно ухмыльнулся.

– Пошли, солью.

Поднимая со стола кувшин, поманил его в угол, к водруженному на табурет тазу.

Жан намылился, согнулся над тазом, подставил под струю воды сложенные лодочкой ладони.

– Давай… Ох! – от ледяной воды на мгновение занялось дыхание, – ещё! – с наслаждением вымылся, потом стянул с плеча Рене полотенце и растерся.

– Халат…

Сзади послышался кашель.

– Этьена! – как был, полуодетым, Жан метнулся к ней, помогая перебороть приступ, приподнял ей голову, платком вытер губы, и растерянно уставился на розоватое пятно на ткани.

– Да вино это! Вино, – Рене отобрал платок, бросил обратно на табурет, – всю ночь, пока ты дрых, отпаивали… Простуда у неё, понял? Потому и кашель. Ещё и сопли будут… иди жрать, наконец.

Доре опустил девушку на подушку, подоткнул одеяло.

– Халат надень, ещё твоих соплей тут не хватало…

Чуть ли не насильно подняв с кровати, Рене натянул на него халат, прищурился и насмешливо фыркнул:

– Ну и видок у тебя!

Жан обвел себя взглядом.

– Да уж, пугало…

(Ещё бы не пугало, если чужие брюки свободно сидели у него на талии, но далеко не доходили до лодыжек, а из широких рукавов халата почти по локоть торчали голые мускулистые руки.)

– Кто бы мог подумать, – не выдержал и ехидно добавил Доре, – что на твой скелет когда-нибудь нарастет столько мяса.

– Не больше чем на твой, только у меня места меньше… – беззлобно отшутился Рене, – ну, за встречу, – он расставил на столе кружки и разлил по ним темно-вишневое домашнее вино.

– Ты меня, – покосившись глазами на кружку, смущенно произнес Доре, – извини за вчерашнее. Я не должен был…

– Ладно, проехали, – отмахнулся Рене.

– Твоя жена, наверное, черт знает что обо мне подумала?…

– Да уж, было на что посмотреть… – не смущаясь, подтвердил Рене, – темпераментно сыграл, мерзавец…

«Кретин – я!..»

– Ладно, не переживай. Она у меня классная девчонка, и всё прекрасно понимает. На самом деле, это я сглупил. Видел же, что у тебя нервы на пределе, и всё-таки не удержался… Ладно, за встречу!

Мясо, сыр, толстые ломти ноздреватого хлеба, примятые соленые огурчики… Они оторвались от еды, только вылизав всё дочиста.


– Да, ну и ночка, – отвалившись от стола, Рене оперся спиной о стену, – откуда вы взялись?

– Долгая история.

– Ничего, время терпит.

Жан задумчиво взял в руки пустую кружку.

– Я сам мало что знаю, – он поставил кружку обратно на стол, – а понимаю ещё меньше…

– Ну, подцепить девчонку тебе это не помешало, – не удержался, чтобы не поддеть Рене, – везет же некоторым.

– Скорее уж, она меня подцепила, – взгляд непроизвольно метнулся к кровати, – я напился, подрался с офицером, потом попытался удрать от патруля. Ну и… она перестреляла половину солдат и притащила меня к себе.

– С огоньком девчонка… Это оттуда? – посерьезнев, Рене указал глазами на его грудь.

– Да.

– А сейчас?

– Вышли прогуляться, ну и… напоролись.

– Случайно?

– Не знаю… – Жан невольно опустил глаза, мысленно обругал себя трусом, вскинул голову и четко произнес, – нет. Её искали. Возможно, нас обоих, но её – точно искали.

– Да, веселенькое дело… Она в Сопротивлении?

– Да, – кивнул Доре.

– Ясно, – протянул Рене, – значит, ищут и те, и эти. Знаешь, с кем она связана?

– Нет.

– Значит, не дураки.

– В последнее время дураком обычно оказываюсь я, – невесело усмехнулся Доре.

– Ты – везунчик, – рассмеялся Рене, – сцепиться с патрулем, познакомиться с такой милашкой и заплатить за всё одной маленькой дыркой. Везунчик, и всегда им был.

– Да ну тебя, – Доре встал и нервно закружился по подвалу, – я серьезно. Нам надо убираться из города, и как можно быстрее.

– Ладно, что-нибудь придумаем…

Доре раздраженно отмахнулся.

– Сядь, – жестко приказал Рене. Жан автоматически сел, – если серьезно, то ты и так, похоже, наломал дров. Так что сиди и не рыпайся.

– Рене, у вас с Клод могут быть из-за нас очень крупные неприятности.

– Дурак. Этот подвал я для своих интимных встреч оборудовал, что ли?…

– Я действительно, идиот, – с изумлением глядя на этого нового, незнакомого ему Рене, медленно протянул Доре.

– Везунчик…

2

Наверху дважды стукнули по крышке люка.

– Не волнуйся, – не давая ему испугаться, успокоил Рене, – свои.

– Добрый день.

Оказавшись внизу, Клод разложила на кровати вынутую из корзины одежду.

– Это ваше.

Рене встал.

– Пошли, погуляем…

Жан нерешительно провел ладонью по халату.

– … пошли, пошли, там переоденешься.

Клод села на табурет у кровати. Рене собрал с его постели одежду и подтолкнул Жана к лестнице.

– Давай, не задерживай.

Наверху он сложил одежду на бочку.

– Одевайся.

Жан быстро переоделся.

– Значит, так, – Рене оперся спиной о дверцу автомобиля, закурил и выпустил в воздух идеально круглое колечко сизого дыма, – без меня из подвала ни шагу, – кивком головы он указал на сдвинутую бочку, – вздумаешь сам крышку поднимать, потом хлопот не обберешься. Ясно?

– Да.

Жан подошел к небольшому подслеповатому окну, с удовольствием вдохнул пахнущий зимним солнцем, влажным цементом и яблоками воздух.

– Сколько же мы не виделись?

– Ну, – мысленно подсчитал Рене, – почти семь лет.

– Ничего себе!.. Ты давно женат?

– Весной шесть лет стукнет. У нас с Клод уже двое пацанов.

– Ого!

– Вот тебе и «ого»… А ты? – Жан неопределенно повел плечами, – всё ищешь?

– Не знаю… – говорить об этом не хотелось, – странно как-то… в нашей пещере всё по-прежнему, и фонарь цел, и всё остальное… Помнишь, как я его у сторожа стащил?… – отрешенно провел пальцем по кладке, попытался отковырять кусочек цемента, – у тебя дети, Я, ну… в общем… тоже… А ему так и осталось пятнадцать…

Рене опустил сигарету:

– Ты был там, где его…

– Нет… Там новый обвал…Я думал, что после того больше никогда не смогу заставить себя спуститься вниз…

Рене понимающе кивнул. Долго стояли молча.

Из люка показалась голова Клод.

– Ну, как? – живо обернулся к ней Доре.

Полностью поднявшись на поверхность, женщина оправила юбку и неторопливо пожала плечами.

– Она спит. Это очень хорошо. Во сне на болезнь тратится меньше сил. Я приготовила морс – поите её почаще.

– Хорошо.

– Всё, – Рене решительно загасил окурок, – прогулка окончена. Спускайся вниз и сиди тихо.

Жан послушно шагнул на ступеньки.

– Да, как её зовут? – когда над полом остались только голова и плечи, спохватился Рене.

– Этьена.

– Этьена?

– Антуанетта, – поправился Доре.

– Антуанетта… а дальше?

– Не знаю.

– Хорош. Адрес-то хоть знаешь? – Жан назвал адрес, – и то хлеб. Ладно, спускайся.


Над головой захлопнулась крышка люка, потом заскрипела бочка.


Задумчиво постояв на последней ступени, он прихватил табурет и осторожно поставил его рядом с кроватью.

«Вот мы с тобой и поменялись местами», – садясь на табурет, невесело подумал Доре.

Этьена по-прежнему спала. Подрумяненное жаром лицо казалось полупрозрачным и, в то же время, словно светящимся изнутри. («Это душа, милок, наружу просвечивает», – почему-то вспомнился бабкин голос.) Кожа на висках подтянулась, от крыльев носа к губам наметились тонкие морщины.

«Кто же ты такая? Ворвалась в мою жизнь, перевернула душу, а я так ничего о тебе и не знаю. Почему мне всё время кажется, что я тебя уже где-то видел? Где-нибудь на улице? Или в кафе? Не знаю. Раньше постеснялся спросить, а теперь… Телепортация… – незнакомое слово оставило на губах тонкий горьковатый привкус, – может, ты – ведьма? Или… не знаю. Знаю только, что не хочу, нет, не могу тебя потерять».

Глава 7

1

Так прошло три дня.

К концу первого дня жар спал, и Этьена погрузилась в странное полулетаргическое состояние, балансируя на зыбкой грани между смутной явью и полным бесчувствием. (Она не реагировала ни на какие внешние воздействия, но исправно жевала и глотала то, что попадало ей в рот.)


Крышка люка регулярно поднималась и по ступенькам спускалась Клод. Тогда Жан выходил наверх размяться.

Спал урывками, да и снилась какая-то непонятная, не запоминающаяся, но навязчивая дребедень. Что-то похожее на едва слышный стук где-то в дальней комнате огромного гулкого дома. Просыпался с раздражающе острым чувством неудовлетворенности, ополаскивался ледяной водой и садился к кровати.

Или начинал мерить шагами повал. Хотя, что там было мерить! В узенький проход между койками едва вмещалось четыре его шага, да и то четвертый приходилось сильно укорачивать, чтобы на полном ходу не влететь коленом в стол.

Казалось бы, за три месяца болезни он передумал всё, что мог. Оказалось, что нет. О главном-то он и не подумал. Не удосужился. Он переворошил своё прошлое, вдосталь намечтался о будущем, том, которое настанет после войны и в котором будут и новые роли, и новые встречи.

Вот только с настоящим-то он и не разобрался. Жил, словно попав между страницами. А на страницах была война, которую он, перескакивающий от съемок к репетициям, а от репетиций обратно к съемкам, уже научился не замечать. Принимать, просто как существующую независимо от него часть действительности.

В тридцать восьмом он, как и большая часть других военнообязанных мужчин, пришел на сборный мобилизационный пункт и был приписан к воинской части, в которой, занятый съемками, так и не появился. Потом повредил ногу и всё время, от начала до окончания этой выморочной войны, провалялся на больничной койке. Там же и узнал, что он уже демобилизован и по выздоровлению может опять возвращаться на киностудию.

До сих пор именно здесь была настоящая его жизнь. Съемки забирали его всего, без остатка. Все его душевные и физические силы. Создавали иллюзию полноценного существования, зачастую полностью заменяя собой существующую вокруг реальность.

Он привык жить среди таких же увлеченных людей, для которых трагедия несчастного царя Эдипа казалась более близкой и реальной, чем трагедия размолоченной танковыми гусеницами Польши.

Здесь была другая, абсолютно незнакомая ему порода людей, которых ему приходилось играть, но с которыми почти не доводилось сталкиваться в реальной жизни.

Пожалуй, больше всего его поразил Рене. Его он знал с детства, знал все его слабости. Рене, который, с его точки зрения, всегда был трусоват, застенчив и нерешителен. Теперь от этого Рене зависела его жизнь.

Он был героем на съемках, не боялся рискованных трюков. Но Рене оборудовал этот подвал.


Мысли, мысли, мысли. Никогда ещё за всю свою жизнь он столько не думал. И о себе, и о людях, прошедших сквозь его судьбу.

Никогда ещё он не думал о себе так много и так плохо. Доре и раньше-то привык себя сильно не баловать, считая, что лучший критик для актера – сам актер. Но теперь его самокритика достигла стадии самоуничтожения.


На четвертый день в подвал заглянул Рене.

– Заставил ты нас побегать… – Жан выжидающе замер, – пошли, тебя ждут.

Машинально проведя рукой по волосам, Жан прихватил с вешалки пиджак, и быстро взбежал по ступенькам. Рене поднялся следом, опустил люк.

– Туда.

Крытым переходом прошли в дом.

– В кабинет.

2

В небольшой, отделанной под дуб, комнате с кресла перед горящим камином поднялся Жерар.

– Вы?!


Стоя перед ним, Жан почувствовал себя настолько виноватым, что уже и не знал, рад ли он этой встрече. Всё время, пока он мерил шагами тесный подвал, он добрую сотню раз пытался представить себе эту минуту. Странно, он был абсолютно уверен, что придет именно Жерар, и, в то же время, увидев его сейчас, испытал настоящий шок. Этот, настоящий Жерар разительно отличался от того, с которым на протяжении последних трех дней он вел постоянный диалог. В их беседах Жерар становился как бы проще, понятней. Можно сказать, что тот человек, которого мысленно воссоздавал Доре, был легче. Рядом с ним Жан начинал чувствовать себя почти на равных.

Настоящий Жерар подавлял.

Но именно настоящий был искренне рад их встрече. (Уж тут-то актера не обманешь.) Жерар не играл, он, действительно, был рад.

«Ещё бы не рад, – ревниво изучая его лицо, подумал Доре, – рад, только не мне».


Он ревновал. Отчаянно ревновал. Ревновал, прекрасно понимая, что, в сущности, даже не имеет права на ревность. Глупо ревновать не принадлежащую тебе женщину к другому мужчине. Ещё более глупо ревновать мужчину к случайно встреченной тобой женщине.


– Рассказывай, – словно уловив его состояние, лаконично потребовал Жерар.

– Я… – Жан сел на жесткий стул напротив, положил руки на стол, сцепил пальцы, на минуту задумался и начал, – из дома мы вышли в тринадцать тридцать…


Говорил четко, холодно, обходясь без эмоций и комментариев. Только факты, даже самые малозначащие – всё, вплоть до проекции на поверхность перекрытого решеткой участка.


– Я знаю, – коротко кивнул головой Жерар, – там ещё в начале оккупации боши устроили подземные склады. Дальше.

Теперь уже вкратце он описал оставшийся путь от перекрытого тоннеля до колодца под Цветочным рынком.

– Это всё?

– Да.


«Или почти всё, – Жан намеренно опустил как телепортацию, так и эпизод с крысами, – всё равно не поверит… или решит, что я рехнулся. Похоже, Этьена не сочла нужным ему что-то рассказывать».

Только сейчас он понял, что знает об Этьене то, о чем Жерар даже не догадывается. Значит, что бы их ни связывало, но до конца откровенной с ним она не была. Она намеренно спрятала от этого мужчины часть себя. Возможно, самую важную свою часть. От того ли, что боялась непонимания, или не считала их отношения настолько серьезными, чтобы выкладывать все свои тайны.

Такой вывод ошеломил его настолько, что Доре невольно сбился с взятого им тона бесстрастного комментатора.


– … моя глупость, – боясь, что Жерар заметит его состояние, он торопливо закончил рассказ и настороженно скосил глаза на свои ботинки.

– Так, – Жерар встал, прошелся по комнате, – возможно… хотя именно твоя глупость вас и спасла, – он дождался, пока мужчина поднимет голову, и выложил, – сначала вас искали дома.

– Что?! Но как?…

– Не знаю… Информация поступила не через мою службу, – Жерар остановился у выходящего во двор окна, – всё прошло по первой категории секретности.


Жан мало что понял, кроме главного, что дело – дрянь.


– И ещё какая, – подтвердил Жерар, – очень похоже на работу хорошо внедренного провокатора. Вот что, – Жерар вернулся к столу, отодвинул стул и сел напротив, – тебе надо уезжать. У меня есть возможность переправить тебя в Швецию.

– А её?

– Сейчас её нельзя трогать. После, когда поправиться, может быть. Ни ей, ни тебе в городе оставаться больше нельзя.

Жан покачал головой.

– Я не хочу уезжать из страны… есть возможность попасть к партизанам?

– Есть… Вот твои новые документы, – Жерар выложил на стол бумаги, – и билет. Поезд через, – мельком взглянул на часы, – семьдесят пять минут. На вокзал тебя отвезу я. На месте тебя встретят. Человек назовет тебя твоим новым именем.

«Знал, – понял Доре, – и это он знал».

– Ясно. Я могу… – засовывая документы во внутренний карман пиджака, Доре встал.

– Да. У тебя десять минут.


Целых десять минут, восемь из которых он просидел, молча держа её за руку.

Девушка спала. Возможно, так было лучше. Он никогда не любил прощаний. Не любил нервной суеты, дежурных фраз, томительного состояния, которое неизбежно возникает при расставании даже между очень близкими людьми. Не любил скомканных объяснений, почти насильно вырванных признаний.

Что бы он решился сказать Этьене, если бы она могла услышать?

Возможно, ничего.

Что бы она могла ему ответить?

Возможно, тоже ничего.

Нет! Так было лучше.

– Этьена… – он прижал её ладонь к своей щеке, – мне пора… я вернусь и найду тебя, обещаю.


Конец первой книги.

Больше книг Вы можете скачать на сайте - FB2books.pw


home | my bookshelf | | Парадокс параллельных прямых. Книга первая |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу