Book: Тысячелетие России. Тайны Рюрикова Дома



Тысячелетие России. Тайны Рюрикова Дома

Андрей Подволоцкий

ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ РОССИИ

ТАЙНЫ РЮРИКОВА ДОМА


Пармену Посохову, Сергею Павленко,
Александру Нехристю, Виктору Ткаченко-Сиверянину,
без которых эта книга не была бы написана.
И не только им, посвящаю…

ПРОЛОГ

В 1574 г. от Р.Х. в городе Орешек по дороге домой был задержан и уличен в «лазучестве» шведский толмач Авраам Нильсен. Ничего удивительного в том как бы и не было — московско-шведские отношения того времени не отличались особой теплотой, а дипломаты всех времен и народов частенько выполняли шпионские обязанности. Удивительно было другое — с собой «лазутчик в законе» хотел провезти… Нет, не чертежи какой-нибудь Царь-пушки или Московского Кремля, не состав нового пороха или данные о численности московского войска. Вовсе нет! Вез толмач Нильсен тайну более страшную — «родословцы» новоиспеченного царя всея Руси Иоанна Васильевича, прозванного Грозным.

Слава богу, лазутчик был пойман и обезврежен, а «честь царская» не пострадала.

Однако и много позже длиннобородые дипломаты высказывали своим северным соседям недовольство, что «их» Нильсен «лазучил и выписывал родство государя нашего».

И ведь было от чего вздыбиться боярскому «истеблишменту»!..


Глава 1.

«МИЛЛЕНИУМ» ПО-РОМАНОВСКИ

8 сентября (20 сентября по нов. стилю) 1862 г. в городе Новгороде (ныне — Великий Новгород), в его кремле, был с помпой открыт монумент под названием «Тысячелетие России». Открытие памятника, в свою очередь, было приурочено — ни много ни мало — к празднованию 1000-летия Руси. В город прибыли войска, представители знати и других сословий, а 7 сентября на пароходе по Волхову в Новгород («место рождения российской государственности», «колыбель царства всероссийского» — такими эпитетами наградил Новгород российский самодержец в своей речи) прибыл и сам император Александр И, с семьей и приближенными.

Но праздничное действо началось еще по пути государя императора в Новгород. Как сообщал в то время корреспондент «Северной пчелы», «…берега близ деревень украшены были декорациями из зелени, вензелями их величеств и разноцветными флагами; народ собирался густыми толпами, приветствовал и провожал проходивший пароход громкими “ура”». Устроители праздника придавали прибытию императора именно по Волхову символический смысл — ведь Рюрик, по преданию, тоже приплыл к новым подданным. Чтобы закрепить символичность, на следующий день император Александр II на катере отправился к «Рюриковому городищу», и «…когда он сходил на берег, народ под ноги его бросал свои поддевки и платки и кричал: “Ура тебе, Александр Николаевич!”… При отъезде его слышались голоса: “Спасибо, батюшка, Государь, что посетил нас”». В Софиевском соборе была отслужена литургия, на Софийской площади состоялось коленопреклоненное благодарственное молебствие, а также открытие и освещение памятника (собственно, это и было центральное событие, вокруг которого были сосредоточены основные праздничные церемонии). Закончились городские торжества крестным ходом и военным парадом, а вечером в городе происходили «народные гулянья».

Сам памятник (идея — художник М.О. Микешин, скульптурные группы — скульпторы Михайлов, Шредер, Зелеман) получился весьма внушителен: его высота — 15,7 м, диаметр гранитного постамента — 9 м, высота скульптурных групп — 3,7 м, высота фриза на пьедестале — около 1,5 м, его длина — около 27 м, вес бронзового литья — 65,5 т. На памятнике размещены 129 фигур исторических деятелей Руси-России, начиная от легендарного Рюрика и заканчивая императором Николаем I.

Празднование целого тысячелетия (!) «княжеско-монархического правления на Руси» (именно так пытались представить это событие) было, как говорилось выше, помпезным.

Но мало кто тогда задумывался — а что, собственно, отмечают?

И что должно символизировать это торжество?

И, как говорится, за чей счет был весь этот банкет?

Давайте вместе найдем ответы на эти вопросы.

* * *

Повесть временных лет, эта Библия восточного славянства, сообщает, что «…в год 6370.[1] Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: “Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву”. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: “Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами”. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах — находники, а коренное население в Новгороде — словене, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря, в Белоозере — весь, в Муроме — мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик. И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: “Чей это городок?” Те же ответили: “Были три брата — Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам”. Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжил в Новгороде…»[2]

Как видим, празднование Тысячелетия Руси было теснейшим образом увязано с сообщением Повести временных лет (далее — ПВЛ), и должно было образно показать конец безначалия и начало государственного устройства на Руси.

Однако в данном конкретном случае сообщение ПВЛ, откровенно говоря, ошибочно от начала и до конца. Связано это прежде всего с тем, что создавалась ПВЛ Нестором-летописцем уже в XII в., т. е. через 250 лет после описываемых событий. Создавалась на основании более древних, не дошедших до наших дней сводов, но при этом неоднократно редактировалась: и при Владимире Мономахе, и при сыне его Мстиславе Владимировиче. Надо думать, редактировалась (а может, изначально и писалась) с одной только целью — выпячивания роли правящей династии Рюриковичей.

Поэтому «российский Геродот» Василий Никитич Татищев (1686—1750) при создании своей «Истории Российской…», повествуя о призвании варягов, руководствовался иной летописью — Иоакимовской (названной так в честь ее создателя, первого новгородского епископа Иоакима). «…Окнязехруских старобытных Нестор монах не добре сведем бе, что ся деяло у нас славян во Новеграде, а святитель Иоаким, добре сведомый», — писал В.Н. Татищев.

Сообщения Иоакимовской летописи, следует сказать, историческим бомондом были приняты в штыки. Долгое время ее даже считали фальсификатом самого В.Н. Татищева, а самого «российского Геродота» — выдумщиком и вруном. Еще бы, ведь она рушила все устоявшиеся представления о той эпохе!

Правда, со временем Иоакимовскую летопись перестали хаять и хулить и даже начали использовать ее свидетельства в научных трактатах (поначалу, правда, лишь как вспомогательный источник). Однако и до сего дня вся официозная история России строится исключительно на ПВЛ.

Так что же сообщала Иоакимовская летопись?

Во-первых, Иоакимовская летопись сообщает о словенах, живших на берегах Ильменского озера. Но не как о безначальных (как в ПВЛ), но называет имена некоторых словенских князей (Владимир, Буривой, Гостомысл). Более того, последний князь словен ильменских, Гостомысл, сын Буривоя, — по версии Иоакимовской летописи — уже десятый (!) князь из этого рода.

Во-вторых, Иоакимовская летопись по-иному трактует появление Рюрика на ильменских берегах. «Гостомысл имел четыре сына и три дочере, Сынове его ово на воинах избиени, ово в дому измроша, и не остася ни единому им сына, а дочери выданы быта суседним князем в жены,.. Гостомысл же, видя конец живота своего, созва вся старейшины земли от славян, руси, чуди, веси, мери, кривич и дрягович, яви им сновидение и посла избраннейшия в варяги просити князя, И приидоша по смерти Гостомысла Рюрик со двемя браты ироды ею», — повествует она. О беспомощности словен, о «порядка в ней нет» не сказано ни слова. Наоборот, все упорядочено и разумно — по смерти Гостомысла у словен ильменских вокняжился Рюрик, который по матери (Умиле) приходился Гостомыслу внуком. История Средневековья знает немало подобных примеров, когда прерывалась одна династия и ее замещала другая — как правило, находящаяся в родственных связях с предыдущей.

В-третьих, Иоакимовская летопись — в отличие от ПВЛ — НИЧЕГО не говорит о Новгороде. Его тогда… не существовало. Лишь «…в четвертое лето княжения его (Рюрика. — А.П.) преселися от старого в Новый град великий ко Ильменю». Но и тут требуется уточнение: Новый град (в противовес старому — Ладоге) историки отождествляют не с Новгородом, а с т.н. Рюриковым городищем — загородной княжеской резиденцией (около 230 км от Ладоги), которая оказалась в черте Великого Новгорода… в 1999 г.! Сам же «исторический» Новгород, очевидно, возник в конце IX — начале X в. Как показывают современные археологические данные, самые ранние из исследованных деревянных мостовых на территории современного Новгорода датируются X в. (по методике дендрохронологии). Сама ПВЛ, говоря о походах Олега на Царьград в 907 и 911 гг., упоминает о дани, которую византийцы обязались выплачивать конкретным русским городам («…прежде всего для Киева, затем для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для Ростова, для Любеча и для других городов: ибо по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу». — ПВЛ), но Новгорода в перечне русских городов…. НЕТ. Первое же иноземное упоминание Новгорода датируется серединой того же X в.

Итак, что мы имеем? В 1862 г. торжественно отметили тысячелетие «княжеско-монархического правления». Отметили совсем не в том месте, где якобы это правление началось. Этим император Александр II, конечно, потрафил новгородцам, но никак не исторической правде, ибо историческим центром ильменских словен во время призвания варягов была Ладога.

Кроме того, «княжескому» правлению на поверку лет оказалось поболее чем тысяча, так что с юбилеем «княжеско-монархического правления» явно опоздали — лет так на двести.

Нельзя сказать, что было отмечено и тысячелетие государственности на Руси, ибо «призвание варягов» было внутренним делом племенного союза ильменских словен, чуди, веси, мери, кривичей и дреговичей. Если же говорить о создании единого восточнославянского государства, именуемого историками «Киевская Русь», то оно состоялось в 882 г., когда «урманский князь» Олег убил киевского князя Аскольда и объединил два племенных союза (Словенский и Полянский[3]) в один, но с центром в Киеве. Опять неувязка.

Остается лишь один, частный юбилей — тысячелетие династии Рюриковичей.

Но неужели император так преклонялся перед заслугами этой династии?

Вряд ли. Ирония судьбы заключается еще и в том, что последний из Рюриковичей — Василий Иванович Шуйский — был свергнут 17 июля 1610 г. московскими боярами и дворянами, насильственно пострижен в монахи, а позже выдан полякам и вывезен в Польшу, где и скончался, находясь в заключении в Гостынском замке. Так закончилось правление династии, игравшей ведущую роль на Руси на протяжении семи с половиной веков, а на смену ей пришла династия Романовых, представителем которой и был император Александр И.

Да, в других обстоятельствах «призвание Рюрика» отмечалось бы не столь помпезно и без того пафоса, которым были пропитаны все мероприятия 1862 г. В 1857 г. Комитет министров поставил на обсуждение вопрос о сооружении памятника «первому русскому государю Рюрику» — и только. Однако…

Однако не так давно закончилась т.н. Крымская война — закончилась поражением перед англо-франко-сардино-турецкой коалицией, поражением тяжелым и болезненным. Новоиспеченному императору Александру II необходимо было ободрить подданных, вновь разжечь в них несколько угасшую веру в могущество Российской империи и вдохнуть силы в преддверии назревающих государственных, экономических и общественных преобразований (которые (преобразования) сами по себе были нелегким испытанием).

Вот тут-то и возникла — вероятней всего, в голове самого государя императора — идея придать мероприятию эпохальный характер. Император Александр Николаевич отдал предпочтение празднованию именно Тысячелетия, а не другого намечавшегося юбилея — 50-летия Бородинской битвы. Ведь празднование Бородинской виктории неминуемо подталкивало бы — даже самого преданного подданного — к сопоставлению результатов правления двух венценосных Павловичей: Александра I и Николая I. И явно не в пользу последнего.

А вот празднование целого «тысячелетия княжеско-монархического правления на Руси» должно было, по мысли Александра II, укрепить подданных в вере нерушимости российского самодержавия.

В ходе планирования праздничных мероприятий устроители пытались по возможности дистанцироваться от Бородинского юбилея. Нестор-летописец не указал точную дату прибытия «заморских гостей», а потому первоначально торжества намечались на 26 августа (день коронации Александра II и одновременно Бородинской годовщины). Но позже праздник был передвинут (понятно кем!) на 8 сентября — день Куликовской битвы и праздник Рождества Богородицы.

Кроме того, император Александр II строго контролировал работу скульпторов[4] и лично определял, кто достоин быть — в прямом смысле этого слова — на пьедестале, а кого следовало бы «запамятовать». Так, с учетом места празднования на памятнике не нашлось места первому московскому царю, покорителю Казани и Астрахани Иоанну Васильевичу IV (Грозному). Но зато появилась Марфа Борецкая — как молчаливое признание правоты Новгорода в его конфликте с Москвой, как позднейшая переоценка русской истории. Отсутствуют на памятнике также Павел I (в эпоху Александра II его царствование стало устойчивым символом безумного и бездарного правления) и Петр III, зато есть Екатерина II, немка, узурпировшая императорскую власть. Этим Александр II наступил на горло монархическому принципу, поставив его, скажем так, ниже государственной целесообразности.

Может показаться странным, но на памятнике нет и фактического основателя Древнекиевского государства — Олега Вещего. Почему так случилось — мы рассмотрим ниже.

Горячо обсуждалось, но в конце концов было все-таки отвергнуто предложение в барельефной группе «писатели и художники» изобразить великого украинского поэта Тараса Шевченко. Не то чтобы он был недостоин по поэтическому своему таланту — скорей наоборот! (Да и не так уж много было в ту пору великих русских писателей, потому среди Пушкина и Гоголя и затесался скромный (по литературным меркам) Грибоедов.) Но в своей поэме «Сон» Шевченко назвал царицу — мать Александра II — «цаплей». И Александр II решительно воспротивился какому-либо увековечиванию народного поэта. (Зато на памятнике присутствует другой «малоросс» — Б. Хмельницкий. Тут без комментариев.)

Даже беглого взгляда на памятник достаточно, чтобы увидеть — в разделе «писатели и художники» представлены деятели русской культуры лишь с XVIII в. Поразительно, но здесь нет Андрея Рублева и Феофана Грека, Дионисия Ушакова и Симона Ушакова, Федора Коня и Бармы Постника и даже — первопечатника Ивана Федорова (!). Это, правда, свидетельствует не о ничтожности их вклада в российскую культуру, а лишь о некоторых пробелах в знаниях самого самодержца.

Да что там Иван Федоров! Может показаться поразительным, но на монументе не нашлось поначалу места и для Николая I.

Как вспоминал Микешин, еще на стадии обсуждения проекта отсутствие Николая в списке «государственных людей» вызвало сначала вопрос, а потом молчаливое согласие Александра: «В моем списке был последним Александр I. Николая I я пропустил <…> Когда дошли до Александра I и проект на том заканчивался, государь спросил: “А батюшка?” Я встал со стула и молчал. Произошла пауза. Государь сказал: “Ну, дальше”. Он увидел мое смущение, мою муку. Я продолжал показывать до конца, и, когда закончил, он взял меня за плечо и приблизил к себе».

Александру II важно было дистанцироваться от режима отца, и он стремился к этому как мог. Лишь на последнем этапе работы, когда список изображенных лиц был не только утвержден, но уже и напечатан в академическом «Месяцеслове на 1862 год», сыновне сердце не выдержало. Император Николай был поспешно реабилитирован и включен в барельеф, что потребовало частичной реконструкции уже почти готового монумента. Буквально за месяц до торжества газеты сообщили о том, что Николай будет-таки изображен на памятнике (хотя возможна и другая, более прозаическая причина: Александра II еще окружало большое количество сановников его отца, и он не мог не считаться с их мнением).



* * *

Сделаем вывод: отмеченное в 1862 г. Тысячелетие от начала и до конца было надуманным, носило пропагандистский (как бы ныне сказали — «пиаровский») характер и преследовало, прежде всего, текущие политические цели, а не являлось попыткой ретроспективы «откуда есть пошла Русская земля»…

Для нас же Тысячелетие династии Рюриковичей есть просто повод окинуть взглядом достижения этой династии и отдельных ее представителей — как изображенных на монументе «Тысячелетие России», так и не попавших на него — и дать им соответствующую оценку.


Глава 2.

«…ТАК БЫЛ ЛИ РЮРИК?»

Этот вопрос не праздный, ибо о происхождении Рюрика историкам практически ничего достоверно не известно, что позволяет некоторым из них объявить его не исторической, а легендарной личностью — по примеру князя Кия.

Существует несколько версий происхождения Рюрика.

Первая отождествляет Рюрика с датским конунгом Рориком (Ториком) Ютландским (или Фрисландским), родственником изгнанного датского короля Харальда Клака. Основана эта версия прежде всего на созвучности имен, а также на том, что оба жили в одну историческую эпоху. Немаловажно и то, что Рорик Ютландский воевал со шведскими варягами, ведь ильменские словене также соперничали со шведами и вполне могли пригласить Рорика Ютландского на княжение, следуя принципу: враг моего врага — мой друг.

Однако для торжества этой версии не хватает одного — сведений, пусть даже косвенных, о походе исторического Рорика Ютландского в земли восточных славян. Фризия же (нынешний северо-восток Нидерландов), за которую так упорно боролся Рорик, лежит далеко в стороне от Финского залива, а уж тем более — озера Ильмень. Что же касается созвучия имен — то, возможно, имеет место простое совпадение. Согласно общепринятым утверждениям филологов-германистов от имени Рорик (Рюрик) происходят современные имена Родерих (Roderich), Родерик (Roderick), Родриго (Rodrigo). Кроме того, это имя было весьма популярно не только в германской среде — часто оно встречалось и у западнославянских народов — поляков, чехов, словаков. Скорее всего, историки, говорящие о Рюрике-Рорике, стремятся придать «первому русскому государю» этакий налет респектабельности, «родовитости»…

Вторая версия появилась вскоре за первой, и ее авторство принадлежит известному российскому ученому М.В. Ломоносову. В «Возражениях на диссертацию Миллера» он писал: «…варяги и Рурик с родом своим, пришедшие в Новгород, были колена славенского, говорили языком славенским, происходили из древних россов и были отнюдь не из Скандинавии, но жили на восточно-южных берегах Варяжского моря, между реками Вислою и Двиною… имени Русь в Скандинавии и на северных берегах Варяжского моря нигде не слыхано… В наших летописцах упоминается, что Рурик с Родом своим пришел из Немец, а инде пишется, что из Пруссии… Между реками Вислою и Двиною впадает в Варяжское море от восточно-южной стороны река, которая вверху, около города Гродна, называется Немень, а к устью своему слывет Руса. Здесь явствует, что варяги-русь жили в восточно-южном берегу Варяжского моря, при реке Русе… И само название пруссы или поруссы показывает, что пруссы жили по руссах или подле руссов».

То есть Рюрик объявляется не варяжским, а славянским князем — из племени ободритов (бодричей), живших на берегу Балтийского моря.

Однако серьезных исторических источников, подтверждающих эту версию, не существует. Есть лишь позднее сообщение французского путешественника и писателя XIX в. Ксавье Мармье, что у мекленбургских крестьян существует предание о трех братьях — Рюрике Мирном, Сиваре Победоносном и Труваре Верном[5]. Предание это весьма свежо и скорее представляется «новоделом», чем преданием старины глубокой. Не следует забывать и того, что М.В. Ломоносов был ярым противником норманнской теории, и его заявление следует воспринимать с великой долей осторожности. (Впрочем, сторонников у «балтославянской» версии среди российских историков довольно много.)

И наконец, третья версия. Ее озвучил «российский Геродот» В.Н. Татищев. Отталкиваясь от сообщений Иоакимовской летописи (Рюрик назван сыном дочери Гостомысла Умилы; после смерти Рюрика нет данных о борьбе за «Фрисландское наследство» и т.д.), он писал в своей «Истории Российской…»: «А что финны с Руси дань брали и что потом русские чрез призвание сих князей соединились, о том согласно с Нестором та же Библиотека, стр. 113, показывает; и довольно вероятно, что Рюрик, по наследию финнами владея, их к Руси присовокупил. Только финский писатель, отъемля русскую бесспорную по древнему наследству претензию, рассказывает, что не можно знать, как было, русские ль финнами или финны русскими владели. Но довольно их обличает русская бесспорная история, что до разделения детей Ярославовых они всегда русским князям войска давали. Иоаким настойчивее всех это утверждает, что Рюрик, из Финляндии и как сын дочери Гостомысла, по наследию в Руси государем сделался…»

Таким образом, В.Н. Татищев предложил, как кажется, самую простую и непротиворечивую версию о происхождении Рюрика. По его мысли, Рюрик был мелким князем (вероятно, норманнского происхождения), владел сопредельной со Славней территорией, населенной финскими племенами, и находился в родстве со словенским княжеским родом, что и явилось главной причиной его «призвания». После вокняжения Рюрика в Славии владения его присоединились к землям ильменских словен — вот и все.

Но тут же следует отметить, что «первым русским государем» во времена Киевской Руси Рюрика не считали. Вот отрывок из благожелательной к Рюриковичам ПВЛ:

«От Адама и до потопа 2242 года, а от потопа до Авраама 1000 и 82 года, а от Авраама до исхода Моисея 430 лет, а от исхода Моисея до Давида 600 и 1 год, а от Давида и от начала царствования Соломона до пленения Иерусалима 448 лет, а от пленения до Александра 318 лет, а от Александра до рождества Христова 333 года, а от Христова рождества до Константина 318 лет, от Константина же до Михаила сего 542 года. А от первого года царствования Михаила до первого года княжения Олега, русского князя, 29 лет, а от первого года княжения Олега, с тех пор как он сел в Киеве, до первого года Игорева 31 год, а от первого года Игоря до первого года Святослава 33 года, а от первого года Святославова до первого года Ярополкова 28 лет; а княжил Ярополк 8 лет, а Владимир княжил 37 лет, а Ярослав княжил 40 лет. Таким образом, от смерти Святослава до смерти Ярослава 85 лет; от смерти же Ярослава до смерти Святополка 60 лет».

Как видим, летописец исключил из хронологии Рюрика, ибо, по его мысли, «русским князем» (т. е. правителем Руси) мог быть назван только тот, кто действительно княжил в Киеве.

Да что там летописец! Даже первые Рюриковичи не признавали за Рюриком права называться родоначальником. Для этого достаточно посмотреть на генеалогические таблицы. У Рюрика, согласно исследованиям, было несколько сыновей — кроме известного всем князя Игоря (подробней об этом ниже). В договоре Игоря с Византией упоминаются два племянника Игоря — Слуды и Акун, — но ни один из них не назван в честь деда, Рюрика. У самого Игоря двое сыновей — Святослав и Глеб (Улеб), — и опять никто из них не назван в честь деда. У Святослава Игоревича сыновей трое — Ярополк, Олег и Владимир, — но и из них никто не назван в честь прадеда (зато Олег назван в честь прадеда двоюродного!).

У Владимира Святославича летописец насчитывает 12 сыновей — Вышеслав, Изяслав, Святополк, Ярослав, Всеволод, Святослав, Мстислав, Станислав, Судислав, Позвид, Борис и Глеб, — но снова-таки никто не назван в честь прапрадеда и «основателя династии».

А вот список прапраправнуков Рюрика — Всеслав, Брячислав, Илья, Изяслав, Святослав, Всеволод, Вячеслав, Игорь, Мстислав, — но снова никого по имени Рюрик.

Вот список прапрапраправнуков Рюриковых — Всеслав, Ростислав, Мстислав, Ярополк, Святополк, Глеб, Роман, Олег, Давыд, Ярослав, Владимир, Ростислав, Борис, Давыд, Всеволод. Рюрики отсутствуют.

И лишь в 8-м поколении (!) появляется новый Рюрик — правнук Ярослава Мудрого, Рюрик Ростиславич Перемышльский (? — 1092). Еще один Рюрик — Рюрик Ростиславич (1140—1212), из рода смоленских Ростиславичей, появился аж в десятом колене. Не густо. Похоже, что имя «основателя династии» Рюриковичи узнали, как и мы с вами, только благодаря Нестору-летописцу. Да и Нестор упомянул Рюрика лишь потому, что настоящий родоначальник русских князей — Игорь Старый — не мог появиться из ниоткуда.

* * *

О Рюрике-князе мы знаем немного. Вскоре после своего «призвания» он срубил новый град (т.н. Рюриково городище) и отпустил Аскольда-Оскольда на княжение в Киев (об этом было сказано выше). Ничего не известно ни о внутренней, ни о внешней политике Рюрика. Вероятно, он жил в мире с соседями (во всяком случае, с южными). Новый словенский князь был язычником, имел несколько жен (что не вполне стыкуется с предположением о его тождественности с Рориком Ютландским, так как Рорик Ютландский был крещен императором Лотарем I около 850 г.), однако Иоакимовская летопись подчеркивает его особое отношение к «урманской княжне» Эфанде. По двадцати годах правления, если верить Нестору, Рюрик умер, оставив малолетнего сына Игоря на попечение дяди, «урманского князя» Олега. По одной из версий, могила Рюрика находится в новгородской деревне Подгорье в урочище Шум-Гора (Батецкий район).

Впрочем, большого исторического значения место его захоронения не имеет…


Глава 3.

«… ОТКУДА ЕСТЬ ПОШЛА РУССКАЯ ЗЕМЛЯ»: АСКОЛЬД И ОЛЕГ

«В год 6390[6]. Выступил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа. Оттуда отправился вниз, и взял Любеч, и также посадил мужа своего. И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат тут Аскольд и Дир. Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, и сам приступил, неся младенца Игоря. И подплыл к Угорской горе, спрятав своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им, что-де “мы купцы, идем в Греки от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, к родичам своим”. Когда же Аскольд и Дир пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: “Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода”, и показал Игоря: “А это сын Рюрика”. И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь Святого Николы; а Дирова могила — за церковью Святой Ирины. И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: “Да будет это мать городам русским”. И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, и установил варягам давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава».

После прочтения этого отрывка из ПВЛ у любознательного читателя может появиться множество вопросов: кто такие эти Аскольд и Дир? Как им удалось овладеть Киевом? Почему Олег пошел на них походом? Почему Олег взял с собой в поход малолетнего племянника, коего еще приходилось носить на руках? Как получилось, что Аскольд и Дир так доверились Олегу — и были убиты? Почему народ помнит место захоронения Аскольда, а о месте захоронения Олега историки не имеют единого мнения? И наконец, почему Олег сразу же после захвата Киева объявил его «матерью городов русских» (калька с греческого (μήτηρ — «мать» и πόλις — «город»), сравните с современным словом «метрополия» — «столица»), а не остался княжить в Ладоге или пресловутом Новограде?

Особо любознательный читатель может задать вопрос еще сложнее: как случилось, что скульптура, изображающая фактического основателя нового восточноевропейского государства, более известного нам как Киевская Русь, не только не украсила знаменитый памятник «Тысячелетие России», но даже барельефа Вещий Олег не заслужил от «благодарных потомков»?!

* * *

Чтобы ответить на эти и другие вопросы, нам снова придется обратиться к Иоакимовской летописи.

Итак, ПВЛ трактует Аскольда и Дира как Рюриковых «бояр», которые отправились в Константинополь «со своим родом», предварительно «отпросившись» у Рюрика. Но по дороге неожиданно (?!) наткнулись на «небольшой городок», причем — удивительно! — без князя. При всем при этом жители «небольшого городка» платили дань хазарам (как происходил сбор этой дани в безвластном городке, остается загадкой). И Аскольд с Диром, вместо того чтобы продолжить свой путь далее на юг, в блестящую столицу Византийской империи, где могли бы предложить — за соответствующую плату, разумеется, — свои воинские услуги басилевсу, остались на берегах Днепра (надо думать, очарованные местным пейзажем). Двадцать лет Аскольд и Дир правили в Киеве, и, странное дело, Рюрик не пытался опять привести своих «бояр» под свою руку. И лишь после смерти Рюрика его шурин, «урманский князь» Олег, навел порядок.

Но Иоакимовская летопись не согласна с Нестором-летописцем (или его переписчиком). Вот что она сообщает:

«Славяне, живусчие по Днепру, зовомии поляне и горяне, утесняеми бывши от казар, иже град их Киев и протчии обладаша, емлюсче дани тяжки и поделиями изнуряюсче, тии прислаша к Рюрику преднии мужи просити, да послет к ним сына или ина князя княжити. Он же вдаде им Оскольда и вой с ним отпусти. Оскольд же, шед, облада Киевом и, собрав вой, повоева первее козар, потом иде в лодиах ко Царюграду, но буря разби на мори корабли его. И возвратяся, посла в Царьград ко царю».

Выходит, Аскольд вовсе не «проездом» оказался в Киеве. Подобно Рюрику, Аскольд был приглашен княжить киевлянами, и, возможно, по той же причине предыдущая княжеская династия (Киевичи?) оборвалась, и киевлянам срочно был нужен смелый вождь, чтобы начать (продолжить?) борьбу за независимость от Хазарского каганата. Следует обратить внимание и на то, что киевляне, как следует из Иоакимовской летописи, были прекрасно осведомлены о пертурбациях в Славии — думается, что в Славии также хорошо знали о том, что деется в Киеве.

Интересно и замечание В.Н. Татищева по вопросу происхождения Аскольда-Оскольда.

«Хотя Иоаким точно сыном Рюриковым его не именовал, но обстоятельство утверждает, ибо киевляне не просили бы сына, если бы его не было. Ингорь же тогда или не родился, или был в пеленках. И как Оскольд был княгине Рюрикове пасынок, сарматски тирарь, то Нестор, не разумея сего слова, пременил в Дир и зделал из одного имяни два: Оскольд и Дир…»

Оставив вопрос о существовании Дира (Иоакимовская летопись, во всяком случае, о нем ничего не знает) за скобками отметим, что Аскольд, если верить Иоакимовскому летописцу, был княжеского рода и, вполне возможно, был сыном Рюрика от какой-то из его жен (но не Эфанды). О родственных, я бы даже сказал, близкородственных отношениях между Рюриком и Аскольдом-Оскольдом говорит и тот факт, что ни ПВЛ, ни Иоакимовская летопись ни словом не обмолвились о каких-либо вооруженных конфликтах между двумя правителями-соседями — и это за шестнадцать лет!

Кажется, что Аскольд-Оскольд справился со своей задачей и избавил полян от унизительной обязанности платить дань хазарам. Иоакимовская летопись говорит об этом прямо («Собрав вой, повоева первее козар»); а ПВЛ, упомянув «хазарскую дань», которую поляне платили до Аскольда, в дальнейшем о ней уже не упоминает. Надо знать, насколько силен был Хазарский каганат, чтобы в полной мере оценить успех Аскольда. Позже Олег Вещий продолжит дело Аскольда, освободит от хазарской дани радимичей и северян. А вот вятичи, ставшие в дальнейшем ядром народа российского, еще столетие будут данниками хазарского кагана — до времени походов Святослава Игоревича.

А вот в чем и Иоакимовская летопись, и ПВЛ более-менее единодушны, так это в описании неудачного похода Аскольда-Оскольда на Константинополь (Царьград).

Иоакимовская летопись скупо сообщает, что после похода на хазар Аскольд «…иде влодиах ко Царюграду, но буря разби на мори корабли его, И возвратяся, посла в Царьград ко царю».

ПВЛ более словоохотлива.

«В год 6374[7]. Пошли Аскольд и Дир войной на греков и пришли к ним в 14-й год царствования Михаила. Царь же был в это время в походе на агарян, дошел уже до Черной реки, когда епарх прислал ему весть, что Русь идет походом на Царьград, и возвратился царь. Эти же вошли внутрь Суда, множество христиан убили и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошел в город и всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви Святой Богородицы во Влахерне, и вынесли они с песнями божественную ризу святой Богородицы, и смочили в море ее полу. Была в это время тишина и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и снова встали огромные волны, разметало корабли безбожных русских, и прибило их к берегу, и переломало, так что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой».



Обратим внимание, что, согласно Иоакимовской летописи, Аскольд после неудачного похода на Царьград отправил к «царю» (византийскому императору Михаилу) посла. Но зачем? Посетовать басилевсу на неблагоприятные погодные условия?

Ключ к пониманию этого эпизода дает, как ни странно, именно ПВЛ, которая слово в слово пересказывает легенду о возникновении одного из главнейших православных праздников — Покрова Богородицы. Не следует забывать, что и Нестор-летописец, и его переписчики, и епископ Иоаким — священники; и они не могли написать то, что, по их мнению, могло бы кинуть тень на христианство.

Кстати, современные неоязычники (например, адепты РУН-вiри) частенько упрекают православных чуть ли не в мазохизме: мол, чего же вы празднуете? Победу византийцев над русичами?

Думаю, в этот вопрос давно пора внести ясность. И поможет нам в этом не кто-нибудь, а византийский патриарх Фотий[8], очевидец и непосредственный участник тех событий.

До наших дней сохранились тексты некоторых его проповедей, прочитанных перед константинопольской паствой во время нашествия руссов во главе с князем Аскольдом и после оного. (Для особо любопытствующих — в Интернете на российском сайте Википедии есть полные тексты речей одного из столпов православия.) И что же он в них говорит?

В первой речи «На нашествие россов» патриарх Фотий горестно восклицает: «…О град, царствующий едва ли не над всей вселенной, какое войско, безначальное и рабским образом снаряженное, издевается над тобою как над рабынею! О град, украсившийся добычей от многих народов, какой народ вздумал сам обобрать тебя! О тот, кто водрузил множество трофеев в честь побед над врагами в Европе, Азии и Ливии, каким образом ныне направила на тебя копье рука варварская и низменная, кичась пронести трофей победы над тобой!»

Оставим за скобками идеологический выпад патриарха о «безначалии» руссов — таково представление ромеев о всех варварах — и заметим, что Фотий бичует византийских военачальников, проглядевших нашествие «гиперборейцев», объясняет победы руссов над ромеями Божье карой (у Нестора-летописца все наоборот — Божья кара настигает не византийцев, а руссов!), призывает соотечественников крепиться и обещает, что он сам станет во главе их на защиту родного города.

Во второй своей речи, провозглашенной ПОСЛЕ ухода руссов, патриарх также не скрывает своей скорби:

«…Народ незаметный, народ, не бравшийся в расчет, народ, причисляемый крабам, безвестный но получивший имя от похода на нас, неприметный — но ставший значительным, низменный и беспомощный — но взошедший на вершину блеска и богатства; народ, поселившийся где-то далеко от нас, варварский, кочующий, имеющий дерзость [в качестве] оружия, беспечный, неуправляемый, без военачальника, такою толпой, столь стремительно нахлынул будто морская волна на наши пределы и будто полевой зверь объел как солому или ниву населяющих эту землю, — о кара, обрушившаяся на нас по попущению!.. Знаком ли вам тот час, невыносимый и горький, когда надвинулись на вас варварские корабли, дыша свирепостью, дикостью и убийством; когда тихое и спокойное море раскинулось гладью, предоставляя им удобное и приятное плаванье, а на нас, бушуя, вздыбило волны войны; когда мимо города проплывали они, неся и являя плывущих на них с протянутыми мечами и словно грозя городу смертью от меча; когда иссякла у людей всякая надежда человеческая, и город устремился к единственному божественному прибежищу; когда рассудки объял трепет и мрак, а уши были открыты лишь слухам о том, что варвары ворвались внутрь стен и город взят врагами?»

Как видим, с морем у руссов все было в порядке — и у меня нет оснований не доверять патриарху. А вот что он пишет о причинах отступления руссов:

«…вняв откровенному Материнскому обращению, и отвратился гнев, и помиловал Господь достояние Свое. Истинно облачение Матери Божьей это пресвятое одеяние! Оно окружило стены — и по неизреченному слову враги показали спины; город облачился в него — и как по команде распался вражеский лагерь; обрядился им — и противники лишились тех надежд, в которых витали. Ибо как только облачение Девы обошло стены, варвары, отказавшись от осады, снялись с лагеря, и мы были искуплены от предстоящего плена и удостоились нежданного спасения».

То есть Фотий благодарит за чудо избавления Богоматерь (а мы не забудем и царя Михаила, который наверняка изрядно тряхнул византийскую сокровищницу) — после того, как лично им, Фотием, был организован крестный ход вокруг города. Но ни о каком «мокании ризы», и уж тем более разыгравшейся после этого бури или даже бури, настигшей варваров по дороге домой, нет ни слова. А уж он-то вспомнил бы!

И, наконец, некоторое время спустя, в Окружном послании (датируемом исследователями 867 г.), патриарх сенсационно заявляет: «…Ибо не только этот народ переменил прежнее нечестие на веру во Христа (речь идет о болгарах. — А.П.), но и даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ Рос — те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу! Но ныне, однако, и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя с любовью поставив в положение подданных и гостеприимнее вместо недавнего против нас грабежа и великого дерзновения. И при этом столь воспламенило их страстное стремление и рвение к вере (вновь восклицает Павел: Благословен Бог вовеки), что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием встречают христианские обряды».

Вы только вчитайтесь в то, что пишет Фотий о руссах! И как это контрастирует с сообщениями ПВЛ! Но главное в другом — Аскольдова Русь, синхронно с болгарами, выразила желание креститься и уже приняла миссионеров — с просьбой об этом Аскольд-Оскольд и направлял свое посольство к «царю» Михаилу. А уже на следующий год в Киев прибыл первый митрополит Михаил Сирин с шестью епископами. Так была основана шестидесятая (LX) христианская епархия, зависевшая от константинопольского патриарха.

В 1989 г., вскоре после празднования т.н. «Тысячелетия крещения Руси», украинский историк Михаил Юрьевич Брайчевский (1924—2001) издал книгу «Утверждение христианства на Руси», где детально написал о Крещении Руси во времена Аскольда. Отдавая дань святительства великому князю киевскому Владимиру Святославичу, не стоит забывать, что Владимир Святославич именно продолжил дело Аскольда, часто ему подражая.


Теперь сделаем некоторые выводы. Поход Аскольда на Царьград не был неудачным — об этом нам убедительно свидетельствует византийский патриарх Фотий. Но к моменту написания Иоакимовской летописи и ПВЛ в оборот уже прочно вошла легенда о Покрове Святой Богородицы и «мочении риз» — и епископ Иоаким, и «мних» Нестор, которые знали правду о походе Аскольда, не рискнули огласить ее, боясь таким образом нанести удар по христианскому мифу. Они так и не поняли, что истинное чудо Покрова Богородицы заключалось не в вызывании бури или прочих синоптических явлений путем «мокания», а в том, что целый народ принял в свое сердце Христа. Также замечу, что в свое время академик Б. Рыбаков проанализировал древнерусские летописи с целью локализации исторической Руси. Согласно его исследованиям, Русью в летописях называли территорию современных Киевской и западной части Черниговской области. Нетрудно увидеть, что Русь, «по Рыбакову», практически полностью совпадает в границах с государством Аскольда.

Но вернемся к Иоакимовской летописи. Она следующим образом описывает события вокняжения Олега Вещего в Киеве:

«…Рюрик по отпуске Оскольда бе вельми боля и начат изнемогати; видев же сына Ингоря вельми юна, предаде княжение и сына своего шурину своему Ольгу, варягу сусчу, князю урманскому.

Олег бе муж мудрый и воин храбрый, слыша от киевлян жалобы на Оскольда и позавидовав области его, взем Ингоря, иде с войски ко Киеву. Блаженный же Оскольд предан киевляны и убиен бысть и погребен на горе, иде же стояла церковь святаго Николая, но Святослав разруши ю, яко речется.

По сем Олег облада всю страну ту, многи народы себе покори, воева же на греки морем и принуди мир купити, возвратися с честию великою и богатствы многими. Повоева же козары, болгоры и волоты до Дуная».

Итак, «урманский» князь Олег, опекун малолетнего княжича Игоря, отправился походом на Киев — и это единственное место, где противоречий между Иоакимовской летописью и ПВЛ нет. А вот в мотивах, движущих Олегом, летописи расходятся.

ПВЛ упирает на то, что Олег якобы восстанавливал порядок, свергая узурпаторов Аскольда и Дира («…и сказал Олег Аскольду и Диру: “Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода”, и показал Игоря: “А это сын Рюрика”»), которые не по чину держали княжеское место. Но тут же зададим себе вопрос: если в представлениях того времени Аскольд и Дир были узурпаторами, ибо не были «княжеского рода», то неужели одного авторитета «урманского князя» Олега было не достаточно? (Зачем Олег прикрывался ребенком?) Наверное, нет. Как мы помним из Иоакимовской летописи, в свое время киевляне просили себе в князья сына Рюрикова или «ина князя». Значит, не в низком происхождении Аскольда дело.

Иоакимовская же летопись пишет прямо: «… позавидовав области его». Думается, после освобождения полян от хазарской дани и успешного похода на Византию Киевская земля являла собой лакомый кусочек.

Иоакимовская летопись также подчеркивает, что киевляне «жаловались» Олегу на Аскольда и впоследствии его же и «предали». Без свидетельств Фотия могло сложиться впечатление (особенно по прочтению ПВЛ), что киевляне были недовольны именно плохим правлением Аскольда — например, его неудачным походом на Царьград. Но истинная причина, как мы уже знаем, не в этом. Уже не вызывает сомнений, какая именно группа «киевлян» поддержала Олега — это была жреческая верхушка.

Но Олег был не настолько безрассуден, чтобы идти открытой войной на победителя хазар и византийцев, даже имея сторонников среди киевлян. Хитростью он выманивает Аскольда и, предъявив «сына Рюрика», убивает киевского князя. Можно было бы только удивиться доверчивости «узурпатора» Аскольда, если бы не попавшая в ПВЛ фраза: «…Придите к нам, к родичам своим». Тут впору снова задать вопрос: а не был ли Аскольд сыном Рюрика от другой жены? И не шел ли он так доверчиво не к каким-то безвестным купцам, а чтобы повидать сводного брату Игоря и его опекуна? В таком случае становится объяснимым присутствие на корабле малолетнего Игоря: он был приманкой. В противном случае Олег совершал непростительную глупость. А вдруг Аскольд вместо себя послал бы воинов — купчин потрясти. Узурпаторам, как говорят, закон не писан. И посекут киевляне дружину варяжскую в мелкую капусту вместе с Олегом да ребенком Игорем. И тогда сядет Аскольд в Ладоге или пресловутом «Новограде», который, выходит, сам Олег принес узурпаторам в подарок, и некому будет за вуя[9] Олега отомстить.

Но Олег, похоже, все рассчитал правильно…

Возникает вопрос: неужели до последнего времени, до написания М. Брайчевским его «Утверждения христианства…», никто из летописцев, богословов или ученых-историков не знал о том, какая драма произошла в лето 6390-е от сотворения мира на берегах Днепра?

Да нет, знали. Знал епископ Иоаким, назвавший Аскольда «блаженным» (т. е. «святым»). Знал В.Н. Татищев, который писал: «…Блаженный Оскольд. В гл. 3, н. 10 показано, что он был кресчен и видно, что Иоаким его кресчение описал, но оное утрачено, как выше, н. 29 показано, и для того блаженным имяновал». В 1866 г., вскоре после романовского «Миллениума», в одной из киевских газет появилась заметка о том, что «по мысли знатока отечественной старины М. А. Максимовича», первого ректора Киевского университета, настоятель Никольского монастыря, ректор Киевской семинарии архимандрит Феоктист «вошел к высокопреосвященному Арсению, митрополиту Киевскому и Галицкому с докладом, чтобы в память тысячелетия христианства в России был установлен крестный ход на Оскольдову могилу 2 июля — в день положения честныя ризы Пресвятыя Богородицы во Влахерне. Кроме того… в память и благодарность по Оскольде и Дире, положивших начало великого и счастливого события, нужно было бы соорудить памятник». На докладе была наложена резолюция митрополита Арсения, что следует «совершить панихиду о упокоении душ Оскольда и Дира в день ангела старшего из них… Постройка памятника нам не по силам: это должно быть делом всей православной России. Но крестный ход и бронзовую доску с исторической надписью можем сделать и мы…». Далее в заметке сообщалось, что 9 мая (22 мая по нов. стилю) епископом преосвященным Порфирием при многочисленном стечении народа «на погосте Оскольдо-Николаевской церкви была отслужена панихида о упокоении перваго русскаго христианского князя Оскольда, нареченнаго в крещении Николаем[10]». Затем по окончании литургии к каменной ограде была прибита памятная бронзовая доска.

Однако дальше памятной доски дело не пошло. Нового «Миллениума» казна бы просто не выдержала. Кроме того, широкой общественности пришлось бы огласить все подноготную Аскольдова крещения и ту незавидную роль, которую сыграла при этом династия Рюриковичей (юбилей которой недавно так широко отметили). При этом надо было бы назвать имя действительного основателя государства, объединителя Куявии и Славии — Олега Вещего, — который на поверку оказался князеубийцей, узурпатором (ведь он фактически отстранил законного наследника Игоря от власти) и чуть ли не Антихристом, пытавшимся загнать Русь обратно в ее языческое прошлое. И потому дело тихонько замяли. Надо думать, по личному приказу государя императора; при этом вопрос решен был заранее и с позиций монаршей «политкорректности», ибо ни Аскольд, ни Олег Вещий среди героев памятника «Тысячелетняя Россия» не значатся.

В 1988 г., с целью реабилитации Православной церкви и ее дальнейшей «смычки» с партноменклатурой, ЦК КПСС было инициировано широкомасштабное празднование очередного «Миллениума» — Тысячелетия христианства на Руси. И хотя книга М. Брайчевского уже готовилась к печати, и ее содержание уже не было секретом ни для государственных мужей, ни для представителей духовенства, на такие «нюансы», как несоответствие исторической правде, внимания не обращали. Нужен был юбилей! 1000-летие, а не 1121-летие…

К сожалению, и до сих пор юбилеемания и косность в изучении истории превалируют над здравым смыслом. Не так давно в СМИ промелькнула информация, что президент Украины В.А. Ющенко и Патриарх Московский Алексий II встретились и обсудили вопросы празднования 1020-летия Крещения Руси (?!). Похоже, ни президент, ни Патриарх Московский и Всея Руси об Аскольдовом крещении ничего не слышали…

* * *

Но вернемся к Олегу Вещему. После убийства князя Аскольда Олег Вещий развил кипучую деятельность, во многом идя по стопам предшественника. Объявив Киев «матерью городов русских», он привлек на свою сторону киевлян. Хотя, конечно, не это сыграло решающую роль в выборе «местопрестольной». Он покорил древлян, подвел под свою руку северян и радимичей, ранее плативших дань Хазарскому каганату. Он воевал с византийцами (о чем говорят и ПВЛ, и Иоакимовская летопись), хотя «щит на вратах Цареграда» — не более чем очередной вымысел ПВЛ. Ни один византийский источник об этих мифических походах и словом не обмолвился — в отличие от того же похода Аскольда. (Как отмечает Иоакимовская летопись, Олег Вещий воевал в Подунавье.) Он пресек попытку Аскольда обратить Русь в христианство — но не изгнал христиан полностью. Хитрый дипломат, не желая лишних осложнений с Византией, он просто перенес центр Русской епархии в Переяславль, но не упразднив ее вовсе. Может быть, именно из-за непоследовательной языческой политики у Олега возникли трения с волхвами, о чем глухо намекает ПВЛ своим преданием о его смерти «от коня».

Но, несмотря на все свои — настоящие и мнимые — успехи, Олег Вещий не подходил под концепцию Александра II о правителе — наследственном, православном и народном. Потому роль его, как и Аскольда, в создании государства Русь принято было преуменьшать или же приписывать его дела преемникам…


Глава 4.

«…С РАСКОСЫМИ И ЖАДНЫМИ ГЛАЗАМИ»: КИПЧАКИ НА КНЯЖЕСКОМ СТОЛЕ

Под годом 6563-м (1055 г. от Р.Х.) Ипатьевская летопись сообщает: «…Того же лета приходи Блушь с Половци. И створи Всеволодъмиръ с ними. И възвратишася вь свояси».

Кто же эти половцы?

Попытки проследить с древнейших времен историю половцев (иначе кипчаков; византийцы их называли куманами[11]) предпринимались уже неоднократно.

Поначалу половцы (кипчаки) занимали часть степного пространства между Сыр-Дарьей и Черным Иртышом. Предки кипчаков смешались с кангарами, результатом этого смешения и явилось образование народа кипчаков. В IX в. кипчаки вошли в состав государства кимаков, с распадом и гибелью которого связан их самостоятельный выход на историческую арену.

Падение державы кимаков было вызвано удельно-племенными раздорами и социальными противоречиями. Начало миграции положили племена каи, вышедшие из подчинения хану кимаков. Первоначально они обитали в Центральной Азии и были известны под названием «хай» или «кай». («Каи» с древнемонгольского — «змеи».) В конце VIII в. они переселяются на запад и занимают долину Иртыша, став соседями народа кун. Именно столкновение этих соседствующих народов и послужило толчком к новой великой миграции народов из Центральной Азии в Восточную Европу.

По одной из версий, русское название «половцы» происходит от др.-рус. половь — «желтый», также «солома», «мякина» (укр. «полова»). Считается, что впервые в соприкосновения с русскими землями вошли племена т.н. «сары-кипчаков», т. е. желтых кипчаков. Некоторые историки предполагают, что прилагательное «желтый» указывает на цвет волос или кожи, т. е. «светловолосые» или «желтокожие».

По другой версии, поддержанной академиком П.П. Толочко, «половец» — производное от зафиксированного летописями первоначального «онополовец», т. е. житель «оной» или «той», противоположной от Киева, стороны Днепра (и половины степи, разделенной Днепром «на полы»). Правый же берег Днепра киевские летописцы называли «сей», т. е. «этот», а саму западную сторону — «русской». Половцы же, появившись в 1055 г. на Левобережье Днепра, в восприятии русского населения якобы сразу стали «оно-половцами», или же просто «половцами».

Как бы то ни было, но вскоре Киевской Руси пришлось на собственной шкуре ощутить силу «иных». Разгромив кочевников-торков, занимавших до них русское предполье, в 1061 г. половцы во главе с ханом Искалом (Сокалом) впервые напали на русские земли, разбив войско переяславского князя Всеволода Ярославича.

«Придоша Половцы первое на Руськую землю воевать. Всеволодъ же изыиде противу имъ месяца февраля въ второй день и бившимься имъ. И победиша Всеволода и воевавше отидиидоша. И се бысть первое зло на Руськую землю от поганыхъ безбожныхъ враг. Бысть же князь ихъ Сокаль», — сообщает Ипатьевская летопись.

С этого времени половцы в течение более полутора веков непрерывно угрожали южным границам Руси, то совершая на нее опустошительные набеги, то усугубляя княжеские усобицы своим участием. До тех пор небывалая по продолжительности, ожесточенности и масштабам борьба составила целый период в русской истории. Она развернулась на протяжении всей степной границы от мордовских лесов, через верховья Воронежа, Дона и Донца, по притокам Днепра, верховьям Южного Буга и до предгорий Карпат. Считается, что с 1061 по 1210 г. половцы совершили 46 больших походов на Русь: на города Поросья — 12, Черниговскосеверское княжество — 7, Киев и Рязань — по 4 и на Переяславль-Русский — 19. Это не считая мелких пограничных набегов и участия в «которах» (усобицах) русских князей, когда половцы грабили даже такие далекие от родных кочевий города, как Минск (1084) и Москва (1177).

Безо всякой натяжки можно считать половецкую экспансию предтечей гораздо более страшного татаро-монгольского завоевания. Сами же кипчаки стали «навозом» для будущей Золотой Орды. Раскинувшаяся от Иртыша до Дуная степь наполнилась быстро плодящимися кипчакскими родами, мгновенно собирающимися в «орды». С легкой руки персидского автора Насира Хосрова это степное пространство получило название «Дешт-и-кипчак» — «Степь кипчакская» (автор «Слова о полку Игореве» практически солидарен с Насиром Хосровом, говоря о «поле Половецком»).

Отношения между половцами и русичами почти сразу сложились как антагонистические. И дело не только в ярко выраженной, с самого начала соприкосновения двух народов, агрессивности половцев. Противостояние заключалось и в разности социальных формаций (родоплеменная — у половцев; феодальная — у русичей), и образа жизни (кочевой — земледельческий), и, наконец, религии (язычники — христиане[12]). Последнее особенно важно, так как в Средневековье именно религия играла главную роль в мировоззрении людей.

Так уж сложилось, что летописи на Руси вели исключительно монахи, которым вера предписывает, среди всего прочего, «…любите врагов ваших, благословлять проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф. 5:44). Но исполнять христианские заповеди даже монахам не всегда под силу, а уж после того, как половцы на их глазах убивали, или угоняли в плен беззащитных людей, или грабили церкви — это было выше их сил! Потому один летописец даже ввел в летопись пассаж, что половцы — «самого Бога враги»; а полюбить врагов Бога человеку, почитающему Бога, нет никакой возможности.

Но вернемся к половцам. Разгромив Всеволода Ярославича (сына Ярослава Мудрого и отца Владимира Мономаха), кочевники не успокоились. В 1068 г. они вышли против объединенного войска Ярославичей[13] на реке Альте — и вновь торжествовали победу.

«…Придоша иноплеменьници на Рускую землю, Половци мнози. Изяславъ же и Святославъ и Всеволодъ изиидоша противу имъ на Льто (реку Альту. — А.П.) и бывши нощи поидоша противу соби. Грехъ ради нашихъ попусти Бог на ны поганые», — свидетельствует Ипатьевская летопись.

Это поражение стоило Ярославичам Киева: киевляне потребовали от старшего Ярославича — Изяслава — коней и оружия для защиты города; а когда тот отказал в их требовании, поднялось восстание. Восставшие выгнали Изяслава из города, а великим киевским князем поставили Всеслава Брячиславича Полоцкого, находившегося в то время в порубе (темнице). Лишь с помощью тестя, польского короля Болеслава, Изяслав смог вернуть себе княжеский стол.

В чем же была сила половецкого войска?

Несмотря на то что численность половецких родов уступала общей численности русичей в тот период (по оценкам — около 300—400 тысяч кипчаков соседствовали с приблизительно 2 миллионами русичей), в поход отправлялось практически все мужское население той или иной орды (или группы орд). Русь же могла выставить хоть и профессиональную, но немногочисленную (сравнительно с половцами) дружину — как правило, того князя, на чьи земли следовал набег. Таким образом половцам почти всегда удавалось достичь численного преимущества над врагом.

Основными элементами боевого порядка половцев были лава (боевая линия, цепочка без равнения) и колонна. Все войско делилось на четыре части — авангард, правое и левое крылья и центр, состоявший из тяжело вооруженной конницы. Бой половцы начинали с осыпания противника стрелами (традиционный прием — скачка по кругу вокруг войска противника, с непрерывным обстрелом его), а в момент решающей атаки половцы строились в колонну.

Излюбленным тактическим приемом половцев (да и других степняков) было притворное отступление с целью заманить в засаду с целью разгромить неожиданным ударом в подходящем месте, предварительно окружив.

Умели половцы также форсировать водные преграды, причем не только в составе воинских подразделений, но и целыми ордами, включая стада и кибитки. Переправу своих жилищ они, согласно сообщению современников, осуществляли следующим образом: сшивали десяток конских шкур, обшивали по краю одним ремнем и, подтянув края, спускали на воду. Затем на этот плот грузили повозку, после чего привязывали такой ковчег к конским хвостам и плыли на другой берег. Использовали они также такое индивидуальное переправочное средство, как кожаный мешок, набитый сухой травой, который также привязывался к конскому хвосту.

Кочевое скотоводство кипчаков позволяло вести только очень скудный образ жизни, поэтому крайне важным источником доходов для половцев служили набеги на соседей, грабежи сел и городов, угон скота и невольников. Как и для любых кочевников, для них состояние войны ради добычи было столь же естественным, как и кочевание по степи. Кипчаки в совершенстве владели способом облавы на людей. По словам современника, они «передвигаются столь быстро, что за одну ночь и за один день покрывают путь в шесть или семь, или восемь дней перехода… Когда они поворачивают обратно, вот тогда-то и захватывают добычу, угоняют людей в плен и вообще берут все, что могут добыть». (Этот прием у половцев унаследуют крымские татары, что, впрочем, и неудивительно, так как кипчаки приняли самое активное участие в их этногенезе.) С начала мая и до конца осени половцы начинали охоту за пленными. Ипатьевская летопись так передает слова Владимира Мономаха о половецких набегах: «…на весну начнеть смердъ тотъ орати лошадью тою, и приехавъ Половчинъ оударить смерда стрелою. И поиметь лошадьку и жону его и дети его, и гумно его зажжеть».

Словом, русские князья столкнулись с весьма опасным противником. Надо сказать, что очень долго они не могли подобрать к половцам «ключик». Лишь преодолев внутренние противоречия и объединив силы, южнорусские князья смогли одолеть врага — нанося частые удары по их кочевьям. Как правило, походы на кочевья начинались в конце зимы — начале весны, когда половецкие кони отощали от скудного подножного корма (в то время как кони русских дружинников получали полные меры овса), а в стадах кочевников начинался отел, что делало кипчаков маломаневренными.

Но это будет позже, лет так через сорок после первого боевого столкновения. В ту ж пору надо было решать «половецкий вопрос» — и поскорее. И Всеволод Ярославич решил этот вопрос по-своему.

Будучи вдов, он взял в жены дочь половецкого хана, в крещении названную Анной. Случилось это около 1069 г.

О половецкой жене Всеволода Ярославича практически ничего не известно. Историки предполагают, что она была родом из «донецких» половцев, что кочевали на Северском Донце. Брак был явно по расчету — Владимир Мономах в своем «Поучении» упоминает, что уже в зимних походах 1077—1078 гг. на полоцких мятежных князей участвовали и половцы. Следующей (1078—1079) зимой Владимир Мономах отбил половецкий набег на Стародуб вместе с черниговцами и… половцами. В этом походе Владимир Мономах захватил в плен двух половецких ханов — Асадука и Саука.

В 1084 г. Владимир Мономах снова отбивает очередной половецкий набег и почти сразу же вместе с черниговцами и половцами (надо думать, со «своими» половцами) идет на Минск, где нападавшие не оставили, по словам самого Владимира Мономаха, «ни челядинки, ни скотинки». Описывая поход 1084 г., Владимир Мономах называет «своих» половцев «читиевичами». Очевидно, родовым вождем этих половцев был некий хан Читий — отсюда и название. И вероятней всего, новоиспеченная русская княгиня Анна была родственницей (сестрой или дочерью) упомянутого Чития.

Где-то в 1070 г. от этого брака родился «новый русский» — Ростислав Всеволодович. Он имел горячий, буйный нрав. Киево-Печерский патерик в житии чудотворца Григория рассказывает следующее:

«В то же время пришел сюда князь Ростислав Всеволодович, намереваясь зайти в Печерский монастырь ради молитвы и благословения, ибо в то время он хотел вместе с братом своим Владимиром Мономахом идти войною против половцев. Слуги Ростислава, видя старца, начали смеяться над ним и досаждать срамными словесами, научаемые врагом-дияволом. Старец, провидя пророчески духом, что близок час их смерти, говорит к ним: “О, чада! Если вам нужна молитва, то зачем вы творите злое и неугодное Богу? Плачьте о своей погибели и кайтесь в своих согрешениях, чтобы получить отраду в страшный день; ибо для вас скоро наступит страшный суд: все вы будете потоплены в воде вместе с князем вашим”. Слыша это и считая слова преподобного не за пророчество, а за насмешку, Ростислав разгневался сильно и сказал: “Мне ли, умеющему хорошо плавать, предсказываешь ты смерть от воды! Сам ты примешь эту смерть”. И тотчас, не имея страха Божия в сердце, он приказал связать старцу руки и ноги, повесить на шею камень и бросить его в воду. Так был потоплен преподобный чудотворец… Ростислав, не сознавая своей вины и дыша яростью, не вошел в монастырь, как хотел сначала, и, не приняв благословения, удалился».

Это дикий случай даже для того — средневекового — времени.

Ипатьевская летопись о результатах последующего боя русских полков под Трипольем повествует: «И бысть брань люта. И побеже и Володимеръ с Ростиславом, и вой его. И прибегоша к реце Стугне и въбродъ Володимеръ с Ростиславомь. И нача оутапати Ростиславъ перъд очима Володимеровым и хотя подхватити брата свого, и мало не втону самъ. И тако оутопе Ростиславъ, сын Всеволожь».

Так закончил свои дни первый русско-половецкий отпрыск. Как видим, старец Григорий не ошибся. Правда, причина неожиданного «утопления» Ростислава Всеволодовича была довольно прозаична. В 1961 г. в подземелье Софиевского собора, в усыпальнице киевских князей, был найден череп Ростислава Всеволодовича — с наконечником стрелы в голове…

Но вернемся к половцам.

Согласно историческим источникам, впервые «поганых» привели «на землю русскую» именно Всеволодовичи (чаще называемые Мономаховичами) — зимой 1077 г. Правда, это первенство довольно условно. Уже летом 1078 г. племянники великого князя киевского Всеволода Ярославича, Олег Святославич и Борис Вячеславич, ранее бежавшие в Тмутаракань, объединились с половцами и разбили дядю[14]. Легкость, с которой Олег Святославич «уговорил» половцев, позволяет предположить, что уже в то время он был женат на дочери половецкого хана Осулука (хотя некоторые историки предполагают, что брак был заключен десятилетием позже). И в дальнейшем Олег Святославич не брезговал помощью родственников, за что неизвестный автор «Слова о полку Игореве» величал его не иначе как «Гориславич».

В 1093 г. на реке Стугне половцы в очередной раз нанесли сокрушительное поражение русским князьям (когда и погиб князь Ростислав Всеволодович), после чего великий князь киевский Святополк Изяславович также счел необходимым породниться с половцами, взяв в жены дочку могущественного половецкого хана Тугоркана (в былинах — Тугарина).

Словом, в новый, XII в. Русь вступила с целой «плеядой» половецких зятьев. И если в дальнейшем русские князья сумели-таки «сватов напоить», то их русско-половецкие отпрыски оказались не столь бескомпромиссны. Весь век на Руси кипели распри («которы»), и русские князья все чаще и чаще звали себе на помощь «вуев».

Как правило, степняков звали на Русь потомки уже известного Олега Святославича. Самым удачливым в этом деле был Всеволод Олегович, захвативший великокняжеский киевский стол в 1139 г. Правда, став великим князем киевским, Всеволод Святославич пытался отвести половецкую угрозу от Руси, использовать кочевников во внешних войнах — с поляками. Но и тут половцы отличились — в 1144 г., по дороге на запад, они разграбили города своих русских союзников — Микулин и Ушицу.

Да и младшие Мономаховичи не гнушались помощью половецких шурьев. В середине XII в. борьбу за киевский стол повел младший из сыновей Мономаха — Юрий (Гюрги) Владимирович, князь ростово-суздальский, за свою «любовь» к Киеву прозванный Долгоруким. Отец женил его в 1108 г. на дочке половецкого хана Аепы Осеневича, и, пользуясь родственными связями, Юрий не раз призывал степняков на помощь. Как писал летописец, «…поидоша съ Гюргемъ… Половци: и Оперлюеве, и Токсобици, и вся Половецьская земля, что же их межи Волгою и Днепромъ». Надо сказать, что киевляне, до того почтительно относящиеся к Юрию Владимировичу, отказывая в помощи другому претенденту — внуку Владимира Мономаха Изяславу, — мотивировали это тем, что они не могут поднять руку на «Владимирове племя»[15]. Но за годы распри, после многочисленных половецких набегов на Киевское княжество, случившихся при прямом содействии Юрия Владимировича, настроение киевлян переменилось. В 1157 г. великий князь киевский Юрий Долгорукий скоропостижно скончался — скорее всего, отравленный киевскими боярами.

Но «которы» половецких зятьев были еще цветочки. К тому времени подросло и оперилось целое поколение половецких внуков. И главную роль в новых «крамолах» и «которах» сыграл сын Юрия Долгорукого (и половчанки, дочери хана Аепы Осеневича) — Андрей Боголюбский[16].

Во время «которы» за Киев Андрей Боголюбский прославился отчаянным, даже каким-то фаталистическим бесстрашием. Ипатьевская летопись говорит, что Андрей «…не величаву бо ему сущю на ратьныи чинъ, но похвалы ищючи от единого Бога». Во время осады Луцка, не поставив даже стяга, он всего с двумя «детскими» (дружинниками) бросился на врагов и сломал свое копье. Конь его, раненный двумя копейными ударами, вынес хозяина из боя, но потом околел. Андрей приказал похоронить коня — и кажется, это единственный случай в истории Киевской Руси, когда боевой конь удостаивался такой чести.

Еще со времен борьбы отца за киевский стол Андрей сделал для себя вывод: «Се намъ уже отче, зде(сь) в Рускои земли[17] — ни рати, ни что ж». И, признав, таким образом, невозможность вокняжения в Киеве, своей главной целью всегда считал месть ненавистным Мстиславичам[18] и киевлянам.

Случай представился в 1169 г.

Киевский князь Мстислав Изяславич обратился к русским князьям с призывом в духе прадеда, Владимира Мономаха: «…Пожальте си о Рускои земли и о своей отчиине и дедине. Оже (половцы) несуть християны на всяко лето о вежи свои, а с нами роту (клятву) взимаюче, но всегда переступаючи. А оуже оу наси Гречьскии путь изъотимають, и Солоныи, и Залозныи. А лепо ни было братье възряче на Божию помочь и на милостивую святой Богородицы и поискати отцов своихь и дедов своихь пути».

Практически все князья, за исключением Андрея Боголюбского, даже Ольговичи, откликнулись на призыв киевского князя. Поход на половцев был удачен, их гнали аж за речку Оскол, взяли большие трофеи и освободили русских колодников (пленных). Но после похода среди князей начались трения из-за раздела трофеев (некоторые князья посчитали, что великий князь киевский посылал своих воинов в бой без союзников, чтобы взять больше добычи и не делиться с другими князьями). Потом, благодаря интриге двух бояр, у одного из смоленских князей, Давида Ростиславича, сложилось впечатление, что Мстислав Изяславич хочет его схватить, и своими опасениями он поделился с братом Рюриком Ростиславичем. К тому же на великого киевского князя обиделся кузен Андрея Боголюбского, Владимир Андреевич Дорогобужский, — тот не дал ему волостей сверх того, что обещал (?!). Но окончательно удельные князья (в том числе из ветви смоленских Мстиславичей) рассорились с великим князем киевским Мстиславом Изяславичем, когда он, по просьбе новгородцев, отправил сына своего Романа княжить в Новгород — они сами метили на это хлебное место. Ну а Ольговичей[19] вообще уговаривать участвовать в усобицах их противников Мстиславичей не надо было.

«Обиженные киевским князем» обратились за помощью к могущественному владимиро-суздальскому князю Андрею Боголюбскому, который, как писал летописец, «не имел любьви къ Мстиславу» — еще с тех времен, когда их отцы воевали за великое киевское княжение. Боголюбского не нужно было два раза просить — и ровно через год после удачного похода на половцев войско под командованием его сына Мстислава окружило Киев.

* * *

Лишенный поддержки, перед лицом превосходящих сил, великий князь киевский по совету своей дружины решил оставить Киев.

Тут требуется пояснение. Со времен усобиц потомков Владимира Мономаха сложилось негласное правило, что претендент на великое княжение, если не имеет сил удержать Киев, оставляет город сопернику. Так случилось и на этот раз. Однако именно в этот раз милости от победителя Киев не дождался. Город был разгромлен и ограблен, чего ранее даже в «которах» Мономаховичей и Ольговичей не случалось.

«Взять же бысть Киевъ месяца марта въ 12 (день), въ второй недели поста в середу. Играбиша за 2 дни весь град, Подолье, и Гору, и манастыри, и Софью, и Десятиньную Богородицу, и не бысть помилования никому же ни откуду же. Церквамъ горящимъ, христьяномъ оубиваемомъ, другым вяжемымъ, жены ведоми быша въ пленъ, разлучаеми нужею от мужии своих, младенцй рыдаху зряще материи своихъ. И взята именье множьство, и церкви обнажиша иконами, и книгами, и ризами, и колоколы изнесоша все Смоляне, и Соуждалци, и Черниговци, и Олгова дружина и вся святы(ни) взата. А бысть зажьже бысть и манастырь Печерьскыи святой Богородицы от поганых, но Бог молитвами святые Богородицы съблюде и от таковые нужа. И бысть в Киеве на всих человецехъ стенание, и туга, и скорбь не оутешимае, и слезы непрестаньные. Си же вся сдеешас грехъ ради наших», — повествует Ипатьевская летопись.

Интересно, что, перечисляя врагов Киева, летописец нигде не упоминает половцев отдельно, но, когда говорит о погроме Печерского монастыря, сетует на «поганых». То есть наличие половецких союзников в то время настолько обыденное явление, что его уже отдельно не всегда и выделяют.

Может быть, говоря о «поганых», летописец намекает на союзное войско? Ведь «все Смоляне, и Соуждалци, и Черниговци, и Олгова дружина», наплевав на свое русское происхождение и православную веру, грабят единоверных братьев как истинные «поганые», а то и похлеще.

А возможно, тут летописец тонко иронизирует над «русскими» князьями войска Боголюбского. Их, как он сосчитал, было одиннадцать. Вот они.

Суздальские Мономаховичи

1. Мстислав Андреевич (бабушка по отцу — половчанка, дочь хана Аепы Осеневича);

2. Глеб Юрьевич (мать — половчанка, дочь хана Аепы Осеневича);

3. Владимир Андреевич из Дорогобужа (мать — половчанка, внучка хана Тугоркана);

4. Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, сын Юрия Долгорукого.

5. Мстислав Ростиславич (бабушка — половчанка, дочь хана Аепы Осеневича).

Смоленские Мстиславичи

6. Роман Ростиславич из Смоленска (жена — дочь черниговского князя Святослава Ольговича, не половчанка (см. ниже);

7. Рюрик Ростиславич из Вручого (жена — половчанка, дочь хана Бел ока);

8. Давид Ростиславич из Вышгорода;

9. Мстислав Ростиславич Храбрый. Черниговские Ольговичи

10. Олег Святославич (бабушка по отцу — половчанка, дочь хана Осулука; мать — половчанка, дочка хана Аепы Гиргенивича);

11. Игорь Святославич (бабушка по отцу — половчанка, дочь хана Осулука; мать — половчанка, дочка хана Аепы Гиргенивича).

Как видим, подавляющее большинство русских князей, громивших Киев, связано с половцами, причем кровно.

Но особое внимание в этом списке стоит уделить двум князьям.

Первый — это князь из смоленских Мстиславичей, Рюрик Ростиславич. На то время он сидел во Вручем (Овруче). Необычайно честолюбивый, он за период с 1173 по 1210 г. девять раз (!) садился на киевский стол, что является абсолютным рекордом. С 1181 по 1194 г. он фактически являлся соправителем великого киевского князя Святослава Всеволодовича (из Ольговичей). Во время оного правления они организовали несколько удачных походов против половцев. Автор «Слова о полку Игореве» среди прочих князей обращается и к «буй Рюричу», воины которого «злачеными шеломами по крови плаваша». В 1202 г. Рюрик Ростиславич был изгнан из Киева бывшим зятем, галицко-волынским князем Романом Мстиславичем, сыном уже упомянутого Мстислава Изяславича. 3 января 1203 г. он вернул себе Киев (в четвертый раз, кстати) с помощью Ольговичей и все тех же половцев, отдав тем в виде платы (и мести киевлянам) Подол на разграбление. Как видим, громить Киев — дело ему уже привычное.

Второй — это известный всем со школьной скамьи Игорь Святославич, герой «Слова о полку Игореве», именно тот, который хотел «копие приломити конец поля Половецкого». К сожалению, как следует из летописи, он не был таким непримиримым борцом с «погаными», каким показан в «Слове…». Скорее наоборот. С ханом Кончаком, его главным противником по «Слову…», он был знаком задолго до своего злосчастного похода. В 1181 г. (до событий, описанных в «Слове…») на реке Черторые Ольговичи вместе со своими половецкими родственниками были разгромлены в очередной «которе» за Киев — на сей раз смоленскими князьями[20]. Как пишет Ипатьевская летопись, «…Игорь же виде въ Половце побежены и тако с Кончакомъ въскочившае в лодью, бежа на Городець къ Черниговоу». По дороге в Чернигов, надо думать, друзьям по несчастью было о чем поговорить — ведь и сам Игорь был на 3/4 половцем, половецкий язык наверняка знал; да и видом от Кончака вряд ли отличался: ведь если у А. Боголюбского, на 1/2 половца, так ярко выражены азиатские черты лица, то у Игоря Святославича — и подавно.

И в свой, прославленный неизвестным автором, поход Игорь отправился отнюдь не из чувства сострадания к христианским полоняникам и не за поруганную честь православия, а лишь из корысти. Если верить летописцу, осознав провал свого похода, «…Игорь… помяноухь азъ грехы свое пред Господомь Богомъ моимъ, яко много оубииство кровопролите створихъ в земле крестъяньстеи, яко же бо азъ не пощадехъ христьянъ, но взяхь на щитъ городъ Глебовъ оу Переяславця. Тогда бо не мало зло подъята безвиньнии христиани: ошлоучаеми отць от рожении свогх, брать от брата дроугъ, от дроуга свого, и жены от подроужии своихь, и дщери от материи своихь, и подроуга от подроуг своея и все смятено пленомъ. И скорбью тогда бывтюю, живии мертвымъ завидять, а мертвии радовахоуся, аки моученици святыи. Огнемь от жизни сея искоутение приемти. Старце поревахоуться, оуноты желютыя и немилостивыя раны подъята, моужи же пресекаемы ирасекаеми бывають, жены же оскверняеми. И та вся створивъ азъ. Рече Игорь — не достойно ми бягиеть жити, и се ныне вижю местъе от Господа Бога моего». Киев Игорь почему-то не вспомнил, а только Глебов, разграбленный под его началом, — видно, Игорь считал, что ответственность ложится прежде всего на руководителя, а не на подчиненных.

По мнению Ипатьевской летописи, Игорь проявил благородство, не бросив «черных людей» в степи на растерзание превосходящим силам степняков и не убежав. Но это никак не повлияло на исход сражения. И надо все же признать, доля риска после поражения для князя (родственника степняков и друга главного хана) и простого ратника несоизмерима. Бежав из плена (при «странном» попустительстве хана Кобяка), Игорь Святославич еще будет ходить на половцев — но это не будут половцы из орды Кобяка. Да и сын Игоря Святославича, тоже плененный, вынужден был взять в жены дочь хана Кончака, чтобы получить свободу. Кстати, во святом крещении невестка Игоря Святославича именно это имя и получила — Свобода…

Итак, за долгие годы существования рядом Руси и Половецкого поля на свет появилось несколько поколений метисных князей. Но дело не столько в разрезе их глаз, цвете кожи и т.д., сколько в отношении «новых русских князей» к своим подданным в своем собственном уделе и в отношении «новых русских князей» к единству Руси вообще.

Что касается первого, то «новые русские князья» проявляли, как правило, большую импульсивность и склонность к жестокости. Что касаемо второго, то тут надо отметить все нарастающее безразличие «новых русских князьей» к Руси как соборному и священному понятию…

Последним известным нам из летописей «половецким зятем» из русских князей был Ярослав Всеволодович, внук Юрия Долгорукого. В 1206 г. отец женил его на дочери хана Юрия Кончаковича. Но о Ярославе Всеволодовиче мы поговорим позже и более обстоятельно.

Среди же множества русско-половецких браков нельзя не выделить один. Как правило, русские князья брали в жены ханских дочерей — из прагматичных побуждений. Но за половцев («поганых») своих дочерей не отдавали — даже когда те потихоньку начали креститься. Но в 1159 г., говоря о хане Башкорде, летописец называет его «отчимом» удельного князя Святослава Владимировича Вщижского, «бе бо маши его бежала в Половци и шла за ны». Что ж, вот уж действительно, любовь не знает границ…


Глава 5.

СМЕРТЬ НА КЛЯЗЬМЕ: ИСТОРИЯ СУЗДАЛЬСКОГО «САМОСТИЙНИЧЕСТВА»

Говоря о процессе распада Киевской Руси, следует признать, что главным его движителем были княжеские «которы» (усобицы).

Киевская Русь включала в себя обширные территории различных восточнославянских и неславянских племен, что стимулировало центробежные силы. Однако, несмотря на племенную пестроту, отнюдь не потомки племенной знати таили в себе угрозу распада централизованного государства.

Спонтанные выступления покоренных племен жестоко пресекались (вспомним подавление восстания древлян княгиней Ольгой), а благодаря принятию христианства, внедрению грамотности, расширению внутренней торговли и миграции населения к концу XI в. племенные различия начали стираться. И хотя еще Владимир Мономах вспоминал, что отец его дважды посылал на мятежных вятичей, возглавляемых племенным вождем Ходотой, это было скорее исключение из правил. Старые племенные названия со временем исчезали, взамен образовались территориальные: вместо полян появились киевляне; северяне были вытеснены черниговцами, кривичей заменили смоляне и псковичи, галичане явились на смену тиверцам…

Угроза раскола государства появилась оттуда, откуда ее меньше всего вроде бы можно было ожидать, — из самого великокняжеского дома. Обилие великокняжих отпрысков без четкой и эффективной системы наследования ввергало страну в хаос междоусобиц каждый раз, когда умирал прежний правитель. Так было после смерти Святослава Игоревича. Так было после смерти великого князя киевского Владимира Святого. Так случилось и после смерти Ярослава Мудрого.

Тюрки-османы, столкнувшись с подобной проблемой, решили ее раз и навсегда — при восшествии на престол нового султана все его братья умерщвлялись. Но в христианской Руси на это пойти не могли. Поэтому на Руси сложился свой особый порядок наследования, отечественными историками названный «лествичным правом», а зарубежными — горизонтальным наследованием. Суть его заключается в том, что все Рюриковичи считались совладельцами Руси (такое вот семейное предприятие), поэтому старший в роду сидел в Киеве, следующие по значению — в менее крупных городах. Княжили в таком порядке: старший брат, затем младшие по порядку, затем дети старшего брата, за ними дети следующих братьев, за ними, в той же последовательности, внуки, затем правнуки и т.д. Те из потомков, чьи отцы не успели побывать на великом княжении, лишались права на очередь и получали уделы на прокорм. По мере смены главного князя все прочие переезжали по старшинству из города в город. Такой же лествичный порядок сохранялся и внутри отдельных княжеств. Окончательно он оформился при Ярославе Мудром.

Но на деле такой, казалось бы, довольно продуманный порядок, призванный сохранить единство страны, нередко давал сбои. Каждый раз после смерти кого-либо из братьев наступали склоки — из-за «неправильного» дележа наследства умершего. Кроме того, те из князей, кому не удалось «порулить», затаивали обиду — и это тоже не способствовало единству государства.

Перед смертью Ярослав Мудрый приказал сыновьям любить и уважать друг друга, «“…понеже вы есте братья одиного отца и единой матерь». Ярослав приказал сыновьям слушаться старшего брата — Изяслава, как его самого, и передал тому «стол свой… и Киев»; Святославу достался Чернигов (понятно, вместе со всей Черниговской землей); Всеволоду — Переяславль (а как довесок еще и вся Залесская Русь); Вячеславу — Смоленск; Игорю — Владимир-Волынский. Уделы закреплялись за братьями («…и тако раздели городы, заповедавъ имъ не преступати предела братня, ни сгонити»), но Изяславу вменялось следить за порядком («…аще кто хощеть обидити своего брата — но ты помогай»).

Таким образом, Киевская Русь превращалась из государства единодержавного в федеративное.

Но многие принципы, объявленные великим князем киевским Ярославом Мудрым, остались лишь благими намерениями. Да и трудно внимать словам, если поступки самого Ярослава Мудрого шли вразрез с его же заветами. Именно Ярослав Мудрый первый на Руси восстал на отца, отказавшись платить новгородскую дань. И именно Ярослав Мудрый — поболее остальных — участвовал в усобицах против братьев после смерти Владимира Святого: он прогнал Святополка, бился с Мстиславом, заточил в «поруб» брата Судислава (его, уже старца, освободили Ярославичи, но тут же «повели к кресту», что он не будет домогаться киевского стола, чем фактически нарушили то же лествичное право). Да и смерть Бориса и Глеба, как доказывают современные историки, напрасно приписывают Святополку Окаянному…

Кроме того, Ярослав Мудрый отдал старшему (родному) брату Изяславу Полоцкую землю в ленное владение — очевидно, за отказ от участия в усобицах и признание его, Ярослава, преимущественных прав на киевский стол. Так от Руси сепарировалось (отделилось) первое русское княжество, и Ярославичам (и их потомкам) будет неимоверно сложно опять вернуть Полоцкую землю под свою юрисдикцию. Лишь правнук Ярослава Мудрого, Мстислав Великий, в 1130 г. «…поточи д Мьстиславъ Полотьскии князи съ женами и с детми въ Треки, еже преступиша хрестьное челование» (те отказались идти в поход на половцев). Но и этот шаг окончательно «полоцкую проблему» решить не мог.

После смерти Ярослава Мудрого появилась еще одна проблема — князей-изгоев. Согласно лествичному праву, как уже говорилось выше, дети князей, которые не успели стать великими князьями, лишались права на киевский стол. Но, кроме полоцких князей, таковыми стали дети и внуки самого старшего из Ярославичей — Владимира. Именно Владимира Ярослав Мудрый готовил в свои преемники, но тот умер раньше отца — и его сын Ростислав Владимирович не только лишился права на киевский стол, но по завещанию Ярослава вообще не получил никакого удела, став, таким образом, первым изгоем. В 1064 г. Ростислав Владимирович «самозахватом» вокняжился в Тмутаракани, хотя Тмутаракань принадлежала черниговским князья. Его выгнали — но спустя какое-то время он сел там опять. После смерти Ростислава Владимировича его дети засели на другой окраине Руси — в Перемышле. Вероятно, тут главную роль сыграло то, что женой Ростислава была Ланка (Елена), дочь венгерского короля Белы I. Позже Ростиславичи укрепились в Галичине, хотя им немало пришлось повоевать со своим стрыем (дядей по отцу) Владимиром Мономахом.

Но самой большой проблемой были все-таки не полоцкие князья и не князья-изгои. Главная проблема была в том, что сами Ярославичи не смогли долго жить в мире. Ярослав Мудрый не зря подчеркивал, что его сыновья — дети одного отца и единой матери. Очевидно, свою вражду со сводными братьями Ярослав объяснял именно «неединоутробностью». Но, как оказалось, и среди единоутробных братьев может вспыхнуть вражда, если на кону верховная власть на Руси. Великий князь Изяслав по завещанию отца должен был заступаться за других братьев, не отнимать у них волостей, однако Святослав с Всеволодом сами его выгнали…

Нет смысла описывать все перипетии княжеских усобиц середины — конца XI в., усугубленных к тому же половецким нашествием. Стоит лишь сказать, что в 1097 г. на княжеском съезде в г. Любиче была предпринята попытка преодолеть системный кризис в межкняжеских отношениях. Главное решение съезда: «кождо держишь отчьчину свою», включая и «самозахваты» Ростиславичей. Иными словами, каждый владеет тем, чем владеет, и нет смысла покушаться на чужое. Отошли в прошлое частые переезды князей из волости в волость, из княжества в княжество. Так, Владимир Мономах за свою жизнь поочередно был князем ростовским, смоленским, черниговским, переяславльским и, наконец, киевским. После 1097 г. такое стало невозможным — Олег и Святославичи сидели в Чернигове, и им уже не было никакой возможности сесть, допустим, в Смоленске. Поводы для раздоров были, таким образом, исчерпаны.

Однако восстановление мира на Руси было достигнуто путем очередного ослабления центральной киевской власти. Теперь великий князь киевский не мог, даже если бы очень и захотел, передвигать князей с удела на удел — это стало внутренним делом каждого семейного клана; а великий киевский князь лишился рычагов прямого управления. «Переходящей» землей на Руси осталась только одна — Киевская (позже — Новгородская). Именно на нее да на свой родовой удел опирался каждый новый киевский князь. Правда, покуда большая часть Руси (Киев, Переяславль, Смоленск, Владимир-Волынский, Ростовская земля) была в руках такого умного и энергичного князя, каким был Владимир Мономах, это не казалось большой бедой. Однако по смерти Владимира Мономаха и его старшего сына Мстислава Великого (который умел держать всю княжескую братию в кулаке) усобицы вспыхнули с новой силой…

* * *

У Владимира Мономаха было восемь сыновей (правда, не все они пережили отца), и новый передел великокняжеской собственности был не за горами. Как тут не вспомнить не оправдавшую себя «лествицу»; да и отношения в доме Мономаховичей нельзя назвать истинно братскими. После целого ряда уже ставших привычными усобиц за главенство над Русью повели борьбу три группировки: Ольговичи, не без основания считавшие, что их незаконно обошли Мономаховичи; старшие внуки Мономаха, потомки Мономахова первенца Мстислава (Мстиславичи); и младшие сыновья (7-й и 8-й) Мономаха, Юрий Долгорукий и Андрей Дорогобужский. О Юрии Долгоруком стоит сказать особо.

В наследство от отца он получил Залесскую Русь — Ростовское княжество. Земли эти считались окраинными, со времен Ярослава Мудрого и до начала XII в. в них даже не было постоянного князя — Всеволод Ярославич и Владимир Мономах правили там через своих наместников, иногда туда заезжая. С начала XII в. данная территория начинает активно заселяться, там появляется все больше новых городов — последнее, впрочем, касается и остальной Руси. В 1108 г. Владимир Мономах основывает в Залесье новый город, которому дает свое имя. Его сын Юрий добавил к нему Юрьев-Польский, Димитров и Переславль-Залесский.

По смерти отца Юрий Долгорукий поначалу не претендует на Киев — его опережают старшие братья Ярополк и Вячеслав. Но он стремится сесть поближе к золотоверхому Киеву, в 1135 г. Юрий Владимирович, как пишет летописец, «выпросил» у великого князя Ярополка Переяславль, а в обмен дал Ростов и Суздаль (?!).

Правда, в том же году совершилась обратная сделка.

(Тут следует сделать еще одну ремарку — пока в Киеве шла борьба за великокняжеский престол, Новгород выгнал своего князя Всеволода Мстиславича и добился «вольности в князьях»; теперь не по прихоти киевских князей, а по желанию новгородского веча приглашались и изгонялись новгородские князья, власть которых на территории Господина Великого Новгорода была в значительной мере ограничена.)

В 1146 г. один из сыновей Мстислава Великого, Изяслав, в конце концов овладевает Киевом, пленив при этом одного из Ольговичей — Игоря (позднее тот будет убит киевской толпой). Брат плененного Святослав Ольгович обращается к Юрию Долгорукому: «…я пойди в Роускоую землю (к) Киевоу. Милосердовавъ мы, налези ме брата. А язь ти сде(лаеш), надея ся Бозе и силе животворящаго Христа, боудоу ти помощникь».

Итак, к Юрию Долгорукому обращается заклятый враг Мономаховичей Святослав Ольгович с приглашением идти к Киеву и просьбой вернуть ему брата, за что оный Святослав обещает Юрию помощь. Юрий Долгорукий посчитал, что это самый удобный момент для вокняжения в Киеве.

Правда, совместный поход в том году сорвался, и в следующем году уже Юрий Владимирович шлет гонца к Святославу, «рече: приди ко мне, брате, вь Московъ, Святославъ же еха к нему сь детятемъ своим Олгомь в моле дружине». Встреча эта, где главным вопросом был последующий поход на Киев, произошла 4 апреля 1147 г.

На эпизоде встречи Юрия Долгорукого с черниговскими союзниками стоит остановиться поподробнее, ибо она будет иметь далекоидущие последствия для всей истории Киевской Руси.

Во-первых, впервые в летописи был упомянут населенный пункт, коему через несколько столетий суждено стать столицей нового восточнославянского государства, возникшего на обломках Киевской Руси. 1147 год официально считается годом основания Москвы, а Юрий Долгорукий — его официальным основателем. Хотя ни первое, ни второе утверждения не являются истиной.

Как известно из летописных и прочих источников (например, «Повъсти о зачалъ царствующего града Москви»), на реке Москве в ту пору стояло село Кучково, принадлежащее боярину (по сведениям В.Н. Татищева — тысячнику) Степану Ивановичу Кучке. Уже немолодому, второй раз женатому (на Ольге, родственнице византийского императора Мануила I Комнина), но любящему веселиться князю («другие жены многи приводя, веселяся почасту») пришлось по душе и само место, и жена гостеприимного хозяина. Обиженный Кучка посадил любвеобильную супругу под замок, что князю не понравилось. Юрий казнил бесчувственного к его личным переживаниям боярина, а вдову забрал в полюбовницы. Презрел Юрий Владимирович и сироток — сыновей Кучки, Петра и Якима, взял себе в услужение, а дочь Ульяну выдал замуж за своего тридцатипятилетнего сына Андрея Боголюбского. И именно свадьба последнего (вторая или третья по счету) стала официальным поводом ко встрече Юрия со своими новоявленными черниговскими друзьями. Что же касается села Кучкова, то оно было присоединено к личным владениям залесского князя и, надо думать, тогда же и переименовано, чтобы даже именем своим не напоминать о предшествующих трагических событиях.

Итак, какие же аргументы выдвинул Юрий Долгорукий в подтверждение своих претензий на киевский стол?

Во-первых, свое старшинство в роде. Киевский князь Изяслав Мстиславич приходился Юрию Владимировичу племянником — нарушение «лествицы» было налицо.

Во-вторых, не полагаясь только на старшинство, Юрий Владимирович мог выставить дружину не только своего княжества, но и опереться на союзников — Ольговичей и половцев.

Но Изяславу Мстиславичу было что возразить. Он тоже имел верную дружину и союзников — венгров, поляков и чехов, с которыми он имел династические связи (венгерский король Гейза II был мужем родной сестры Изяслава Мстиславича — Ефросиний. Дочь Всеволода Мстиславича (брата Изяслава) Верхуслава была первой женой Болеслава Кудрявого, сына Болеслава Кривоустого. Одна дочь Болеслава Кривоустого, Агнесса, была женой Мстислава (сына Изяслава) и т.д.).

Что же касается старшинства, то следует заметить, что Юрий и Изяслав по возрасту были практически ровесниками; а киевский стол Изяслав получил в борьбе с заклятыми врагами их рода — Ольговичами, — когда Юрий Владимирович от борьбы уклонился и никаких прав на киевский стол открыто не предъявлял. Не понравились Изяславу и союзники дядины. Если бы Юрий «пришелъ толико съ детьми то которая ему волость люба — ту же бы взялъ. Но он же на мя Половци привелъ и вороги моя Олговичи — то хочю ся биты».

Последовавшая затем четырехлетняя «котора» велась сторонами с переменным успехом до тех пор, пока Изяслав Мстиславич не сделал «ход конем»: пригласил на великий киевский стол старшого из живущих Мономаховичей — вышгородского князя Вячеслава Владимировича. В свое время он уже был великим киевским князем, однако вынужден был уступить великий киевский стол Ольговичам. Не имея достаточно сил, он не мог оспорить у Ольговичей, Юрия или Изяслава, киевский стол, который ему-то и должен был принадлежать по праву! Дети его давно умерли, так что конкурентов с этой стороны у Изяслава не было…

В общем, Изяслав Мстиславич назвал Вячеслава Владимировича отцом и фактически поставил его на великое княжение. Впрочем, Вячеслав Владимирович не был безмолвной марионеткой в руках Изяслава — скорее они выступали как дуумвиры (соправители).

У Юрия Долгорукого был выбит из рук основной козырь — «законность», и дальше уж он повел борьбу за киевский стол без этого фигового листочка. Частые же призвания Юрием Долгоруким половцев к себе в помощь обратили первоначальные к нему, как сыну самого Владимира Мономаха, симпатии киевлян в полностью противоположные чувства. В последовавших за этим сражениях на реке Лыбеди и на Руте половцы бежали, Юрий Долгорукий был разбит и вынужден, признав власть дуумвиров, вернуться в Залесье.

«Изяславъ же с Вячеславомъ сяде въ Киеве. Вячеславъ же на Велицем дворе, а Изяславъ подъ Оугорьскгшъ. А сына Мьстислава посади (в) Переяславли», — пишет Ипатьевская летопись.

Однако спустя три года судьба дала-таки Юрию Долгорукому шанс — дуумвиры внезапно, с разницей в месяц, умерли, и Юрий наконец-то «по праву» занял киевский стол. Правда, и он долго не смог наслаждаться своим триумфом — в 1157 г. он умер (как уже было сказано выше, предполагают, что он был отравлен). Как писал российский историк Н.М. Карамзин, «…народ киевский столь ненавидел Долгорукого, что, узнав о кончине его, разграбил дворец и сельский дом княжеский за Днепром, называемый Раем, также имение суздальских бояр, и многих из них умертвил в исступлении злобы. Граждане, не хотев, кажется, чтобы и тело Георгиево лежало вместе с Мономаховым, погребли оное вне города, в Берестовской обители Спаса».

* * *

Вот теперь-то и настала очередь вернуться к одной из самых противоречивых фигур времен Киевской Руси — Андрею Юрьевичу Боголюбскому и его деятельности.

Еще во время отцова княжения в Киеве он, без воли отца, бежал из Киевской земли в Залесье, прихватив в Вышгороде икону Божией Матери, привезенную из Царьграда (Константинополя). Позже он украсил икону 30 гривнами (весовыми) золота, не считая драгоценных камней, жемчуга и серебра. После смерти отца, хотя он был одним из старших в роду Мономаховичей, Андрей не стал домогаться киевского стола для себя лично, предпочитая действовать из-за спины других. В 1160 г. он добивался от константинопольского патриарха собственной метрополии для Владимирско-Суздальской земли, но не преуспел.

Зато преуспел в строительстве. В 1164 г. были построены Золотые ворота во Владимире-на-Клязьме (подобно киевским); в 1158—1165 гг. продолжалось строительство города-замка Боголюбово. Боголюбским был построен и ряд храмов, в том числе знаменитые Успенский собор (1158—1161), Рождества Богородицы в Боголюбове (1158—1165) и Покрова-на-Нерли (1165). Касаемо последнего храма, то тут нужно сказать, что построен он был в честь удачного похода на булгар и в память о погибшем в том походе сыне Изяславе Андреевиче. Кроме того, не согласовав с киевским митрополитом, князь Андрей Боголюбский учредил новый церковный праздник — Покрова Пресвятой Богородицы (1 октября по ст. стилю) — и церковь Покрова-на-Нерли была первой церковью, построенной в честь этого праздника. (Правда, с началом осады Константинополя войском Аскольда (18 июня 860 г.) этот праздник никак не связан, а связан с видениями некоего Андрея Юродивого.)

В 1169 г., воспользовавшись недовольством ряда князей великим князем киевским Мстиславом Изяславичем, владимирский князь послал войско к Киеву, которое жестоко разграбило столицу Руси. Сделал Боголюбский это отчасти из мести Мстиславу Изяславичу, отчасти чтобы унизить значение Киева. Андрей пренебрегал традицией, по которой сильнейший и старейший из русских князей должен сидеть в Киеве. Скорее, он считал, что где находится великий князь — там и столица. После погрома Киева он не отправился, подобно своему отцу, на великое княжение в Киев, а поставил великим князем киевским своего меньшего брата Глеба, как бы демонстрируя пренебрежение к негостеприимной Русской земле.

Но, потерпев поражение в 1170 г. под Новгородом от Романа Мстиславича, а более того — в 1173 г. под Вышгородом от Мстиславичей, ему пришлось умерить свои амбиции.

Второго же шанса попытаться подмять под себя всю Русь история ему не дала. За какую-то провинность он приказал умертвить одного из братьев своей второй жены Ульяны — Петра Кучку. И тогда Яким Кучка организовал заговор.

«..Лишь настала ночь, прибежав и схвативши оружие пошли на князя, как дикие звери, но, пока они гили к его спальне, пронзил их и страх, и трепет. И бежали с крыльца, спустясь в погреба, упились вином. Сатана возбуждал их в погребе и, служа им незримо, помогал укрепиться в том, что они обещали ему. И так, упившись вином, взошли они на крыльцо. Главарем же убийц был Петр, зять Кучки, Анбал, яс [осетин]родом, ключник, да Яким, да Кучковичи — всего числом двадцать зловредных убийц, вошедших в греховный сговор в тот день у Петра, у Кучкова зятя, когда настала субботняя ночь на память святых апостолов Петра и Павла.

Когда, схватив оружие, как звери свирепые, приблизились они к спальне, где блаженный князь Андрей возлежал, позвал один, став у дверей: “Господин мой! Господин мой…” И князь отозвался: “Кто здесь?”, тот же сказал: “Прокопий…”, но в сомненье князь произнес: “О, малый, ты не Прокопий”. Те же, подскочив к дверям и поняв, что здесь князь, начали бить в двери и силой выломали их. Блаженный же вскочил, хотел схватить меч, но не было тут меча, ибо в тот день взял его Анбал-ключник, а был его меч мечом святого Бориса. И ворвались двое убийц, и набросились на него, и князь швырнул одного под себя, а другие, решив, что повержен князь, впотьмах поразили своего; но после, разглядев князя, схватились с ним, ибо он был силен. И рубили его мечами и саблями, и раны копьем ему нанесли, и воскликнул он: “О, горе вам, бесчестные, зачем уподобились вы Горясеру [убийца святого Глеба]? Какое вам зло я нанес? Если кровь мою прольете на земле, пусть Бог отомстит вам за мой хлеб”. Бесчестные же эти, решив, что убили его окончательно, взяв раненого своего, понесли его вон и дрожа ушли. Князь же, внезапно выйдя за ними, начал рыгать и стонать от внутренней боли, пробираясь к крыльцу. Те же, услышав голос, воротились снова к нему. И пока они были там, сказал один: “Стоя там, я видел в окно князя, как шел он с крыльца вниз”. И воскликнули все: “Ищите его!” — и бросились все взглянуть, нет ли князя там, где, убив его, бросили. И сказали: “Теперь мы погибли. Скорее ищите его”. И так, запалив свечи, отыскали его по кровавому следу. <…> Заговорщики долго искали его — и увидели сидящим [за лестничным столбом], подобно непорочному агнцу. И тут проклятые подскочили и прикончили его. Петр же отсек ему правую руку[21]. А князь, на небо взглянув, сказал: “Господи, в руки Тебе предаю душу мою”, — и умер. Убит был с субботы в ночь, на рассвете, под утро уже воскресенья — день памяти двенадцати апостолов»[22].

Подводя итоги правления Андрея Боголюбского (1157—1174), нельзя не отметить, что вся его деятельность была направлена на: а) возвышение Владимиро-Суздальского княжества на Руси и одновременно б) на принижении роли исторической столицы Руси, Киева. Андрей Боголюбский не участвовал ни в одном общерусском антиполовецком походе, подобно своему великому деду, зато не раз приводил половцев на Русь. Он учреждал собственные церковные праздники и пытался отделить Залесские епископства от Киевской метрополии. Он более остальных своих современников способствовал княжеским усобицам, возмущению против великого князя киевского. Он первым из удельных князей начал титуловаться великим князем, что раньше было прерогативой только киевских князей. Стремясь к единовластию, Андрей Боголюбский вел себя заносчиво с другими князьями, чем заслужил от летописца эпитет «умник», а в итоге потерял союзников — смоленских Мстиславичей — и Киев. Фактически за время своего правления Андрей Боголюбский обособил (сепарировал) Залесскую Русь от Киевской Руси, превратив ее в самостоятельное государство. Как отметил российский историк Н.М. Карамзин, «…ослепленный пристрастием к северо-восточному краю, он хотел лучше основать там новое сильное государство, нежели восстановить могущество древнего на юге».

После Боголюбского о претензиях на самостоятельное великое княжение заявили и черниговские Ольговичи, после — смоленские Мстиславичи… Русь как федеративное государство Рюриковичей прекратило свое существование. После 1169 г. Русь — это уже конфедерация только южнорусских князей (смоленских, черниговских и волынских). Именно в таком составе в 1219—1221 гг. русские «конфедераты» отразили венгерское нашествие, а в 1223 г. в том же составе вышли против монголов. Однако после Калкского побоища и это объединение приказало долго жить…

Но вернемся к Андрею Боголюбскому, вернее, ко времени сразу после его смерти. Жители Боголюбова, едва заслышав о смерти князя, бросились грабить княжий терем. Труп князя остался лежать на улице на съедение псам, и только какой-то киевлянин по имени Кузьма (очевидно, из мастеровых, строивших храмы в Залесье) подобрал тело и отнес его в притвор, где оно пролежало два дня. И лишь на третий игумен Арсений отпел заупокойную службу над погибшим князем. На шестой день тело отвезли во Владимир-на-Клязьме. Интересно, что встречные владимирцы, увидев тело князя, причитали: «…оужели (к) Киеву поеха господине в шоу церковь (с) теми Золотыми вороты, га же делать послалъ…» («Уже ли к Киеву поехал господин в ту церковь с теми Золотыми воротами, что их ты послал был делать?»)

После смерти Андрея Боголюбского в самом Владимиро-Суздальском княжестве возникла усобица, которую его братьям, Михалку и Всеволоду, стоило многих трудов подавить. Как гласит предание, Всеволод Юрьевич приказал схватить главных виновников, Кучковичей, зашить в короб и бросить в озеро Пловучее.

Сын Андрея Боголюбского Юрий (другие сыновья, в том числе и Мстислав, «покоритель Киева», к тому времени умерли) незадолго до смерти отца был выгнан из Новгорода и впоследствии стал изгоем. Лишь в 1185 г. его дядя Всеволод сжалился над племянником и устроил тому шикарный династический брак с грузинской царицей Тамарой. Но Юрий оказался сексуальным извращенцем, за что был изгнан. Известия о нем теряются в глубине веков…


Глава 6.

ЯРОСЛАВ ВСЕВОЛОДОВИЧ: ИЗ ГРЯЗИ В ВЕЛИКИЕ КНЯЗИ

8 февраля 6698 г. от сотворения мира (1191 г. от Р.Х.) в семье великого владимиро-суздальского князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо и чешской королевны Марии Шварновны (Ивановны) родился третий сын[23], в святом крещении названный Федором. Однако практически все знают его (если, конечно, знают) под другим, «мирским», именем — Ярослав.

О деяниях Ярослава Всеволодовича широкому кругу мало что известно — разве что, напрягши память, вспомнят, что речь идет об отце Александра Ярославича (Невского). Не оценила деятельность Ярослава Всеволодовича и высокая комиссия, готовившая список кандидатов для памятника «Тысячелетие России», поэтому его скульптурного изваяния или даже горельефа на монументе нет. Однако именно Ярослав Всеволодович определил развитие Северо-Восточной Руси на многие столетия вперед, и его (более знаменитые и обласканные вниманием историков) преемники, включая и сына Александра, часто-густо просто шли по его стопам.

Судьба сыграла с Ярославом Всеволодовичем злую шутку, дав ему возможность родиться лишь третьим сыном в семье могущественного владимиро-суздальского князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (это о нем сказал автор «Слова о полку Игореве», что он может веслами Волгу «раскропити», а Дон «шеломы вылъятиъ). Старшим братьям — Константину и Юрию — по определению доставались более значимые уделы: Ростов и Владимир-на-Клязьме. Подросшего же Ярослава Всеволод отправил искать свою судьбу в далекий Переяславль-Русский.

Ранее Переяславль-Русский (его еще называют Переяславль-Южный, чтобы не путать с одноименным городом в Залесье) был третьим по значимости городом на Руси после Киева и Новгорода. В Переяславле обычно сидел предполагаемый преемник киевского князя; а Ярослав Мудрый, деля между сыновьями волости, приложил к Переяславлю-Южному довесок в виде Ростова и Суздаля. Теперь же Переяславль-Русский был довеском к Ростово-Суздальскому (иначе Владимиро-Суздальскому) княжеству.

Уже в 1205 г. юный князь отправляется с другими русскими князьями в поход на половцев и, как пишет Лаврентьевская летопись, «…взяша Роускии князи полону много и стада ихзаяша, и возратишась во своя си с полоном многимъ». Правда, это не помешало Ярославу Всеволодовичу вскоре жениться (уже традиционно для линии ростово-суздальских Мономаховичей) на дочери сильнейшего половецкого хана Юрия Кончаковича (имя ее неизвестно).

После убийства в том же году в Польше Романа Мстиславича Галицкого на вакантный галицкий стол стали претендовать многие князья. И — удивительно! — среди них оказался и Ярослав Всеволодович (его пригласил венгерский король). Видно, небольшое Переяславльское княжество, постоянно подвергающееся половецким набегам, не сильно прельщало юного князя — особенно в сравнении с богатым Галицким княжеством. Примечательно еще и то, что Ярослав решил бороться за столь далекие от Ростово-Суздальского княжества земли, даже не посоветовавшись с отцом.

«…Бяше бо король с Галичаны здумавъ переже послалъ в Переяславль по Ярослава Всеволодича и ждаша его 2 недели. Ярослав же гна ис Переяславля к Галичю. И слышавъ, (что) уже Володимеръ (Игоревич) въехалъ в Галичь пред ним за 3 дни, възвратися в свои Переяславль вспять».

Итак, в борьбе за Галич Ярослава Всеволодовича опередил один из черниговских князей, сын героя о «Слова о полку Игореве» Игоря Святославича — Владимир Игоревич. Но это было еще полбеды. Как далее сообщает Лаврентьевская летопись, «…и потом Всеволодъ Чермныи посла в Переяславль къ Ярославу Всеволодичю, река ему пойди ис Переяславля къ отцю своему в Суздаль, а Галича не ищи подъ моею братею. Пакы ли не Пойдешь добром, иду на тя ратью. Ярославу же не бъсть помочи ни от кого же. Ярослав же посла к нему, пути прося у него. Всеволод же целова крестъ и да ему путь. Ярослав же выде ис Переяславця, иде къ отцю своему. Всеволодъ же посади сына своего в Переяславки».

Обратим внимание, что выгнал Ярослава Всеволодовича из его отчины не кто иной, как черниговский князь Всеволод Чермный.

Отец Ярослава, Всеволод Юрьевич, в утешение дал сыну другой Переяславль — Залесский; сам же вознамерился идти на Русскую землю против обидевших его сына черниговцев.

В 1207 году он уже собрал войска, но тут до великого князя владимирского дошла весть, что против него замышляют рязанские князья — также потомки Ольговичей, родственники нынешних черниговских князей. Всеволод разбил рязанцев, а на следующий год дал Ярославу Рязань в удел. Но «…рязанцы изимаша люди его и исковаша, а иныхъ в погребах засыпавше измориша». Потому Всеволод Юрьевич Большое Гнездо вновь пришел под стены Рязани. Как пишет дальше Лаврентьевская летопись: «…и прислаша Рязанци буюю речь по своему обычаю и непокоръству. И повели великий князь всем людем изити из града и с товаром. Ияко изидоша ecu, повеле зажещи град и оттуду иде к Белу городу. И повели и тъ зажещи и възвратися в Володимерь великий князь Всеволодъ со всеми своими полки и с сыномъ своимъ Ярославом, поимъ по собе все Рязанци и епископа ихъ Арсения». К слову сказать, рязанцы отстроили Старую Рязань[24] только к Батыеву нашествию, но, видно, напрасно старались. А пленных рязанцев отпустил уже после смерти отца Юрий Всеволодович…

* * *

Ярослав же снова остался без серьезного удела. После смерти отца он поддержал среднего брата Юрия против старшего Константина — и Юрий стал великим князем владимирским, а Константину остался Ростов. Но и Ярослав ничего существенного не поимел с этого, а потому с 1215 г. он включается в борьбу за Новгород — благо предыдущий князь новгородский Мстислав Мстиславич Удалой (из смоленских Мстиславичей) отъехал на Русь помогать братьям. Мстислав Мстиславич пользовался большим авторитетом у новгородцев, а потому те с радостью приняли его зятя Ярослава (к тому времени Ярослав был уже женат на дочери Мстислава Удалого Ростиславе; что случилось с его первой женой-половчанкой — неизвестно).

Однако вскоре новгородцы пожалели о своем выборе. Ярослав по своему произволу не только смещал неугодных ему бояр, но и заковывал их в кандалы и отправлял в Тверь — так поступают только с холопами.

Впрочем, и Ярослав вынужден был через какое-то время покинуть Новгород — очевидно, опасаясь за свою жизнь. Оставив в Новгороде своего посадника, сам он отошел к Торжку (пограничный городок между Новгородской землей и Залесской Русью, перевалочный торговый пункт) и оттуда пытался управлять городом. Но, видно, новгородцы не очень его слушали. В ответ, как пишет далее Новгородская Первая летопись старшего извода, «…и зая князь вьршь на Търожку, не пусти въ городъ ни воза; и послаша по князя Смена Борисовиця, Вячеслава Климятиця, Зубьця Якуна, и техъ прия, и кого послать и князь прия. А Новегороде зло бысть вельми: кадь ржи купляхуть по 10 гривенъ, а овса по 3 гривнъ, а репы возъ по 2 гривьны; ядяху люди сосновую кору и листъ липовъ и мохъ. О, горе тъгда, братье, бяше: дети свое даяхуть одьрень; и поставиша скудельницю, и наметаша полну. О, горе бяше: по търгу трупие, по улицямъ трупие, по полю трупие, не можаху пси изедати человехь; а Вожане (угро-финское племя, жившее в Новгородской земле. — А.П.) помроша, а останъке разидеся; и тако, по грехомъ нашимъ, разидеся власть наша и градъ нашы».

Новгородцы обратились за помощью и содействием к Мстиславу Удалому, весьма кстати вернувшемуся в Новгород. Но обращение того к Ярославу Всеволодовичу: «…сыну кланяю ти ся; муж мои и гость пусти, а самъ съ Торожьку пойди, а съ мною любъвь възми» — вызвало у Ярослава только ярость. Он приказал схватить новгородцев, которые, на свою беду, оказались в Торжке (числом около 2000) и разослал их по своим городам, предварительно забрав их имущество.

Противостояние нарастало, и в 1216 г. новгородцы, псковичи и смоленские князья во главе с Мстиславом Мстиславичем соединились с ростовским князем Константином Всеволодовичем против Ярослава и его брата, великого князя владимирского Юрия Всеволодовича.

Попытки решить дело миром ни к чему не привели. Особенно решительное настроение царило в стане Юрия и Ярослава Всеволодовичей. Вот как описывает их давний исторический источник:

«Некто же реме бояръ Юрьевых: “Княже Юрьи и Ярославе, не было того ни в прадедех, ни при дедех, ни при отци вашем, оже бы кто вшед ратью в силную в Суждалскую землю, оже бы вышол цель. Хотя бы и вся Рускаа земля и Галичскаа, и Киевскаа, и Смоленскаа, и Черниговскаа, и Новгородскаа, и Рязанскаа, ни тако противу сей силе успеют. Ажь нынешние полцы, право, навержемъ их седлы”.

И люба быстьречь си Юрьеви и Ярославу, и сьзвагиа бояры и передний свои люди, начаста глаголати: “Се пришел вы товаръ в руки: вам же буди кони, брони, порты, а человека, иже кто иметь живаго, то сам убить будет; аще и златом шито оплечие будет, уби и, а вы два наделива. Да не оставимъ ни одиного живаго. Аще кто с полку утечет неубит, а имемь и, а тех повелеваемь вешати, а инех роспинати. А о князех, оже будут у нас в руках, тогда сгадаем”.

И отпустивша людии, внидоста в шатеръ з братьею, и начаста делити грады, и рече Юрьи: “Мне же, брате Ярославе, Володимерскаа земля и Ростовскаа, а тобе Новград, а Смоленскъ брату нашему Святославу, а Киев даеве черниговъскымъ князем, а Галич нам же”[25]».

Итак, ни Юрий, ни Ярослав не сомневались в конечной победе — причем настолько, что провели дележ русских городов еще до битвы (интересно, что залесские князья даже далекий Галич не забыли, в чем переплюнули деда Юрия, прозванного за те же «загребущие» дела Долгоруким); своим же подчиненным они объявили, что пленных брать не собираются. Эта уверенность зиждилась на внушительном количественном перевесе, ибо, как утверждает тот же источник, «…бяху полци силни велми: муромци, и бродници, и городчане, и вся сила Суждалской земли; бяше бо погнано ис поселий и до пешца». То есть в войско были призваны даже из отдаленных земель огромное количество простых крестьян («пешцев»), правда, вооруженных лишь топорами да киями (дубинками) (Никоновская летопись говорит еще о сулицах — метательных копьях). Но залесских князей это не смущало — своих противников они собирались закидать седлами («навержемъ их седлы»).

Однако 21 апреля 1216 г. в урочище Липица, что недалеко от Юрьева-Польского, случилось совсем не то, о чем мечтали Юрий и Ярослав. Злые на Ярослава за голодомор новгородцы оказались, так сказать, более мотивированными в бою: они выступили в бой пешими (подчеркивая этим, что не собираются бежать), босыми и некоторые даже без штанов (чтобы ничто не сковывало движения): «…Новгородци же ссед с коней, и порты и сапоги с себе сметавше, боси поскочиша».

А Мстислав Мстиславич показал себя доблестным воином — он трижды проезжал сквозь вражеские полки, орудуя топором. В результате войска Юрия и Ярослава дрогнули и побежали. Кстати, дрогнули и побежали первыми именно «пешцы Ярослава»…

Как свидетельствует повесть «О побоищи новгородцем с Ярославом», залесское войско потеряло убитыми только на поле брани 9233 человека («…а мнози истопошя бежаще в реце, а инии забегши ранени измроша»), а новгородцы и их союзники лишь шестерых (имеется в виду, правда, только «лепшие мужи»). Позднейшая Никоновская летопись число погибших значительно увеличивает: 17 200 конных для суздальцев и 550 конных для новгородцев и смолян (и это не считая пехоты).

Как бы там ни было, в истории Киевской Руси это была самая грандиозная усобица. И закончилась она, увы, не в пользу залесских князей.

Что же было далее?

«…Князь же Юрьи, стояв противу Констянтину, и узре Ярославль плъкъ побегшь, и тъй прибежа в Володимерь о полудни на четвертом кони, а трех одушив, въ первой срачице — подкладъ и тый выверить….Ярослав же тако же прибеглъ одинъ в Переяславль на 5-м кони, а четырех одушив, и затворись».

Итак, и Юрий Всеволодович, и Ярослав Всеволодович бежали в свои стольные города, загоняя коней и бросая победителям даже личные доспехи. И хотя лишь о Юрии Всеволодовиче говорится, что он прибежал в одной исподней рубашке («въ первой срачице») — вид Ярослава Всеволодовича был не лучше. В начале XIX в. у Юрьева-Польского одна крестьянка нашла остатки дорогих доспехов, которые историками и знатоками были определены как доспехи самого Ярослава Всеволодовича.

А потом случилось то, что (вкупе с голодомором новгородцев) покрыло Ярослава Всеволодовича несмываемым позором.

«…И не доволе ему о первомь зле, не насытись крови человечьскыа, избив в Новеграде людий много, и в Торжку, и на Волоце, но и ту в бегъ изыыа новгородци и смолняны, иже бе зашли гостьбою в землю его, повеле в погребы вметати что есть новгородцев, а иных в гридницу, и ту издо-хшесь въ множстве, а иных повеле затворити в тесне избе и издуши их 150, а смолнян 15 муж затворишя кроме, ти же быша вси живи».

Немудрено, что после битвы Мстислав Мстиславич «…поиде съ новгородьци къ Переяславлю; и не идя къ городу, пойма дары; пославъ, поя дъцерь свою, жену Ярославлю, и что живыхъ новгородьць, и что было съ Ярославомь въ полку».

Так Ярослав Всеволодович был унижен дважды.

Впрочем, «материально» он пострадал даже менее, чем его брат Юрий Всеволодович. Нет никаких данных о том, что у Ярослава была отобрана хоть какая-то часть его удела — возможно, тут сыграли свою роль «дары» и заступничество бывшей жены. Юрий Всеволодович отделался не так легко — Константин Всеволодович забрал у него великое княжение, дав лишь Городец Радилов на Волге; Переяславль-Залесский, оставленный Ярославу, на его фоне выглядел чуть ли не мегаполисом. Может быть, именно тогда отношения между Юрием Всеволодовичем и Ярославом Всеволодовичем впервые дали трещину.

* * *

Однако жизнь на этом не кончилась — наоборот! Фортуна к двум залесским князьям оказалась даже более чем благосклонной. Константин Всеволодович всего через два года после Липицкого побоища умер — и Юрий Всеволодович снова сел на великий владимирский стол. А после разгрома Мстислава Мстиславича Удалого на Калке в 1223 г. у братьев вообще оказались полностью развязаны руки.

В 1223 г., после чехарды с князями и угрозы нападений литовцев, новгородцы выпросили у Юрия Всеволодовича Ярослава в князья. (Интересно, что они не обратились к Ярославу напрямую; таким образом Ярослав как бы выполнял приказ брата.) И хотя летописец пишет о «радости», с которой новгородцы встретили нового старого князя, все же это был союз по расчету, а не по «любви»; и радовались новгородцы военной помощи, а не собственно Ярославу. Ярослав литовцев отбил, ходил на чудь (эстов), но в тот же год «своей волей» бежал в Переяславль вместе с женой и детьми. Тут следует сказать, что, согласно исследованиям историков, где-то в 1218 г. Ярослав Всеволодович женился в третий раз; его избранницей стала дочь брянского[26] князя Игоря Глебовича, Феодосия. Наконец-то к Ярославу Всеволодовичу пришло семейное счастье: в 1219 г. (через 14 лет после первого брака!) у него родился первенец, которого в святом крещении назвали, как и отца, Федором. Второго же сына назвали Александром, третьего — Андреем…

Но вернемся к новгородским событиям.

Итак, Ярослав Всеволодович, даже отбив набег литовцев и совершив удачный набег на чудь (эстонцев), не смог долго продержаться в Новгороде. Похоже, сами новгородцы не хотели, чтобы Ярослав пустил в Новгородской земле прочные корни, и, как только надобность в князе отпала, попытались от него избавиться. После Ярослава они пригласили на новгородский стол сына Юрия Всеволодовича, Всеволода Юрьевича. Но и тот долго не княжил и также бежал из Новгорода «въ ноць, утаивъся». Юрию Всеволодовичу это не понравилось, и в 1224 г. в Торжке собралась внушительная рать: сам Юрий Всеволодович, его сын Всеволод, брат Ярослав Всеволодович, племянник Василько Константинович и шурин Михаил Всеволодович Черниговский. Великий князь владимирский грозно потребовал от новгородцев выдать смутьянов, но те отказались и стали готовиться к отражению нападения. Взвесив все за и против, Юрий Всеволодович предложил новгородцам компромисс — «поймите у мене мои шюринъ Михаила». Новгородцы согласились.

Тут следует пояснить, что еще великий князь владимирский Всеволод Юрьевич Большое Гнездо примирился с черниговцами (незадолго до своей смерти) и это примирение скрепили браком (вторым) между его сыном Юрием Всеволодовичем и Агафьей, дочерью Всеволода Чермного. А Михаил Черниговский был сыном Всеволода Чермного — того самого Чермного, что выгнал Ярослава из Переяславля-Русского. Юрию Всеволодовичу черниговцы ничего плохого не делали, и он был настроен к родственникам жены благосклонно. Ярослав Всеволодович же не разделял благодушия брата, ведь его «обида» осталась не отмщена; и уж тем более ему не могло понравиться, что Михаил (пусть и на время) стал новгородским князем, тогда как именно Ярослав метил на это место.

Михаил Всеволодович Черниговский в Новгороде княжил недолго — он лишь выполнял свои обязательства перед зятем, Юрием Всеволодовичем. Однако Михаил приглянулся новгородцам, ибо (в отличие от того же Ярослава, который своих противников уничтожал физически) прежде пытался договориться с новгородцами.

Ярослав Всеволодович вернулся княжить в Новгород в 1226 г., уже после отъезда Михаила Черниговского, и опять главной причиной его призвания стала необходимость защищаться от литовских набегов. В тот раз литовский набег был особо силен, Литва дошла до г. Руссы. Приспевший Ярослав разбил литовцев (Новгородская летопись старшего извода пишет о 2000 убитых литовцев), но в бою были убиты «меченоша» Ярослава Всеволодовича Василий[27] и торопецкий князь Давид (кстати, один из братьев Мстислава Мстиславича Удалого). В следующем году Ярослав совершил очень далекий рейд на племя емь (ямь), проживавшее во внутренних районах нынешней Финляндии и платившее дань шведам. «Ходи из Новагорода за море на бмь, где же ни единь от князей Рускых не взможе бывати, и всю землю их плени. И вьзвратися (к) Новугороду, славя и хваля Бога, ведыи множство полона. Яко ж сущий с ним не возмогоша всего полона унести, но овых сечаху, а иных множество пущаху опять в своя си», — пишет Лаврентьевская летопись. Новгородская Первая летопись старшего извода кратко подтверждает это сообщении и здесь же добавляет, что на Ярославовом дворе были сожжены четыре волхва. В то же лето, как свидетельствует Лаврентьевская летопись, князь Ярослав Всеволодович «…пославъ крести множество Корелъ, мало не все люди». Так как времена славянских волхвов уже давно отошли в прошлое, то надо думать, что и сожженные волхвы были емьские или карельские. На следующий год емь совершила ответный набег, но ладожский посадник Володислав настиг их. Так как Володислав отказался заключать с ними мир, емь перебила пленных (чем они хуже Ярослава?) и лесами ушла домой. По пути, правда, их сильно потрепали ижорцы и карелы, данники Новгорода.

В том же году Ярослав вознамерился идти походом на Ригу, а заодно, чтобы два раза не ходить, подвести и Псков под свою руку. Псковичи обособились от новгородцев еще столетие назад и вели собственную политику, отличную от новгородцев. Ярослава в город они не пустили, прослышав, что он везет с собой оковы для особо непослушных. «И рекоша пльсковици, приславъше Грьчина: “тобе ся, княже, кланяемъ и братьи новгородьцемъ; на путь не идемъ, а братьи своей не выдаемъ; а с рижаны есме миръ взяли. Къ Колываню есте ходивъше, серебро поймали, а сами поидосте в Новъгородъ, а правды не створися, города не взясте, а у Кеси такоже, а у Медвеже голове тако же; а за то нашю братью избиша на озере, а инии поведени, а вы, роздравше, та прочь; или есте на нас удумали, тъ мы противу васъ съ святою богородицею и съ поклономъ; то вы луче насъ исечите, а жены и дети поемлете собе, а не луче погании; тъ вамъ ся кланяемъ”».

Суть псковской тирады сводится к тому, что новгородцы с Ярославом ходят в набеги на земли, принадлежащие немцам, и опустошают их. А так как взять немецкие города новгородцы не могут, то немцы, отсидевшись за каменными стенами, в озлоблении совершают ответные набеги на них, псковичей. Так что псковичи в поход на Ригу не идут, ибо с немцами у них заключен мир. А если им (новгородцам и Ярославу) слова псковичей не по нраву, то пусть идут на них войной; однако же пусть помнят при этом, что так подло поступают только нечестивые язычники.

Новгородцы, рассудив, также отказались идти походом на Ригу, о чем и уведомили Ярослава. Ярослав отправил свои полки назад, к Переяславлю-Залесскому, а потом и сам, обидевшись, уехал в свой удел. В Новгороде остались только два его старших сына — Федор и Александр — да некоторые его чиновники. Новгородцы же, по давнему своему обычаю, вдрызг разругались, и дело едва не дошло до всеобщего кровопролития. Потому вскоре и чиновники Ярославовы, прихватив княжих отпрысков, бежали к своему хозяину. Новгород опять остался без князя.

Но на сей раз у новгородцев уже был выбор. Они хорошо запомнили миротворческую миссию Михаила Всеволодовича Черниговского, и тотчас же послали к нему послов. Правда, «по наущению» Ярослава Всеволодовича новгородских послов задержали в Смоленске, но Михаил Всеволодович уже прослышал про них и вскоре после Пасхи 1229 г. прибыл в Новгород.

Весть о том, что Михаил сел в Новгороде, сильно удручила Ярослава. Считая, что Михаилу Черниговскому способствует Юрий Всеволодович, он решил подговорить против брата племянников Константиновичей. Но Юрий проведал про это и созвал брата и Константиновичей во Владимир-на-Клязьме на съезд. Несостоявшиеся бунтовщики вынуждены были «поклонишася Юрью вси, имуще его отцомъ собе и господинмъ, (и) целоваша крестъ». Наверняка Ярослав был задет этим крестным целованием, ибо он должен был признать брата «отцом», т. е. формально его «опустили» на один уровень с племянниками.

Михаил Черниговский, пытаясь завоевать симпатии новгородцев, развил кипучую деятельность. Прежде всего, он упорядочил некоторые социальные взаимоотношения: убежавшим смердам дал налоговую льготу на 5 лет; однако тем, кто остался, налоги были неизменны. Он пресек обычную в таких случая новгородскую практику, когда победившая на вече партия грабила имущество побежденных. На этот раз «…на Ярослалихъ любъвницехъ поимаша новгородци кунъ много и на городищанохъ, а дворовъ ихъ не грабяче, и даша на великыи мостъ». То есть сторонники Ярослава Всеволодовича («Ярослалихъ любъвницехъ») обязаны были за свой счет построить новый мост на реке Волхов, соединяющий разные концы города, — старый был снесен наводнением незадолго до этого. Также он организовал избрание нового новгородского архиепископа — им стал монах Георгиевского монастыря Спиридон. И наконец, в следующем году в Софийском соборе его сын Ростислав был торжественно посажен на новгородский стол.

Ярослав Всеволодович же сопротивлялся вокняжению черниговских князей в Новгороде как мог. Он захватил один из окраинных новгородских городов — Волок-Ламский. Михаил отправил к Ярославу Всеволодовичу послов с просьбой: «Отступися Волока, и что есть новгородъскаго за тобою, силою ecu зашьлъ, а крестъ целуй». Ярослав ответил отказом: «Того не отступаю, а крьст не целую; вы собе, а я собе; и дьрьжа послы все лето».

Тогда Михаил отправил внушительную делегацию к Юрию Всеволодовичу, включая митрополита Кирилла, черниговского епископа Порфирия и игумена монастыря Святого Спаса на Берестове Петра Акеровича (запомним это имя) с просьбой содействовать в налаживании отношений с Ярославом. К тому времени Юрий Всеволодович не только крепко вокняжился во Владимиро-Суздальском княжестве, но и приобрел вес во всей Руси, в том числе и за счет матримониальных отношений: его жена Агафья была сестрой черниговского князя Михаила Всеволодовича; старший сын Всеволод был женат на дочери великого киевского князя Владимира Рюриковича; дочь Добрава была выдана замуж за волынского князя Василька Романовича (брата Даниила Галицкого). Юрий Всеволодович же рассудил, что противникам следует примириться и «…послуша оубо Ярославъ брата своего стареишаго Гюрья отца своего митрополита и епископа Порфурья и взя миръ с Михаиломъ».

Однако примирение произошло лишь на словах. В тот год в Новгороде ударили ранние морозы, еще в сентябре.

Так как и до этого три года был недород, в городе опять вспыхнул голод.

«…Изби мразь на Выдвижение честьнаго хреста обилье по волости нашей, и оттоле гореуставися велико: почахомь купити хлебь по 8 кунь, а ржи кадь по 20 гривенъ, а вь дворехь по пол-30, а пшенице по 40 гривенъ, а пшена по 50, а овсе по 13 гривен. И разидеся градъ нащь и волость наша, и полни быша чюжии гради и страны братье нашей и сестръ, а останъкь почаша мерети. И кто не просльзиться о семь, видяще мьртвьця по уличамъ лежаща, и младенця от пьсъ изедаемы. Ивъложи богъ вь сердце благое створити архепископу Спури-дону: и постави скуделницю у святыхъ Апостоль, вь яме, на Просьскои улици; и пристави мужа блага, смерена, именьмь Станила, возити мьртвьця на кони, кде обидуце по городу; и тако беспрестани по вся дни влачаше, и наполни до вьрха, иже бысть в ней числомь 3000 и 30».

По устоявшемуся тогда мнению, во всяческих природных катаклизмах и катастрофах виноваты сами грешные люди, а паче всего — правители. Посему против Михаила Черниговского в Новгороде зрело недовольство, поддерживаемое сторонниками Ярослава Всеволодовича. И стоило 8 декабря 1230 г. малолетнему князю Ростиславу вместе с посадником Водовиком отправиться в Торжок, как на следующий день в городе вспыхнул бунт против «черниговской партии». «Прочерниговские» посадник и тысяцкий бежали в Чернигов, а победившая партия прислала к Ростиславу послов: «…а ты пойди прочь, а мы собе князя промыслимъ». И уже 30 декабря Ярослав Всеволодович на новгородском вече щелова святую Богородицю на грамотахъ на всехъ Ярослалихъ».

* * *

Но опасность возвращения Михаила Черниговского оставалась реальной. Ведь Новгород, за который обеими руками ухватился Ярослав Всеволодович, не был наследственным уделом — новгородцы со второй трети XII в. имели право (и возможность) приглашать и изгонять князей. (К слову, только прапрапрапрапраправнук Ярослава Всеволодовича великий князь Иван Васильевич III вооруженной рукой упразднит новгородскую вольность и окончательно присоединит Новгород к своим владениям.) К тому же вместе с Ростиславом Михайловичем из Новгорода ушла целая группа его приверженцев — людей далеко не последних в Новгороде. Потому Ярослав Всеволодович не удовлетворился очередным вокняжением — он жаждал большего. Уже в следующем, 1231 г., после очередного съезда князей в Киеве, Ярослав идет походом на владения черниговского князя. Вот что пишет об этом Новгородская Первая летопись старшего извода: «…Тои же осени ходи Ярославъ ратию на Цьрниговескую волость с новгородци и съ всею властью своею на Михаила, и пожьже Шереньскь; и стоявъ подъ Мосальскомь, и въспятися въспять, истративъ обилия мьного. Ту же подъ городомь застрелиша Олдана подвоискаго, и без мира отьидоша. Томь же лете преставися Водовикъ Вънездъ, посадник новгородьскыи, въ Цьрнигове».

Таким образом, можно сделать взвод, что на киевском княжеском съезде Ярослав и Михаил не договорились и Ярослав Всеволодович решил силой принудить Михаила отказаться от Новгорода. В своем желании он был настолько напорист, что сумел уговорить пойти в поход на Черниговскую землю брата Юрия Всеволодовича и племянника Василька Константиновича, хотя оба были женаты на черниговских княжнах и не питали к Михаилу неприязни. Правда, Юрий Всеволодович участвовал в походе чисто номинально и под каким-то предлогом «…възвратися в Володимир». В сообщении новгородского летописца интересно и замечание о бывшем новгородском посаднике Водовике, который умер в Чернигове. Вероятно, Ярослав добивался не только отказа Михаила от новгородского стола, но и выдачи новгородских «диссидентов».

Пока Ярослав Всеволодович решал свои проблемы на юге, в Новгороде голод достиг апогея. В тот год был повальный неурожай по всей Руси, а в Новгороде, который зависел от хлебного завоза, ситуация стала пиковой — «ржи 4-ю часть кади купляхомъ по гривне серебра». Спас новгородцев завоз хлеба то ли из Прибалтики, то ли из Пруссии: «…прибегоша Немьци и заморил съ житомь имукою, и ство-риша много добра; а уже бяше при конци городъ сии». Факт по-своему также примечательный.

В следующем, 1232 г., новгородские «диссиденты» попытались вернуться в Новгород транзитом через Псков. Они даже привели с собой князя Святослава Трубчевского как претендента на новгородский стол. «…В Нове же городе бысть мятежь великь: не бяше бо князя Ярослава, нъ въ Переяслали бе тъгда». Ярослав скоро пришел из Переяславля-Залесского и унял мятеж. Но новгородских «диссидентов» еще поддерживали псковичи, а «диссиденты» захватили одного из знатных людей Ярослава, Вячеслава (ранее он был тысяцким). Ярослав требовал вернуть своего «мужа», а «диссиденты» требовали пустить к ним из Новгорода жен и вернуть имущество. Ситуация была патовая. Потому, чтобы принудить псковичей и «диссидентов» пойти на уступки, Ярослав Всеволодович пошел испытанным путем — задержал купцов, идущих из Новгорода в Псков с солью — одним из важнейших продуктов, наравне с хлебом. В результате соль в Пскове страшно вздорожала — и псковитяне пошли на попятный: отпустили Вячеслава, «диссидентам» показали путь, а к Ярославу отправили посла: «…”ты наш князь”; и въспросиша у Ярослава сына Федора, и не да имъ сына, и рече: “се даю вы шюринъ свои Гюргя”; и ведоша и, поимгие, Плъскову». Правда, и Ярослав пошел на некоторые уступки — отпустил жен некоторых из «диссидентов»; но, как подчеркивает новгородский летописец, «мира не взя» — очевидно, Ярослав Всеволодович считал, что лучше держать «диссидентов» подальше от такой бочки с порохом, как Новгород.

Примечательно и то, что на некоторое время под контроль Ярослава Всеволодовича впервые попал Псков — довольно лакомый кусочек. Может показаться странным, что Ярослав Всеволодович решил посадить в Пскове своего шурина, а не сына Федора. Но у Ярослава были свои резоны.

А «диссидентское» движение все не утихло. В 1233 г. «диссиденты» налетом захватили Изборск — город в 30 верстах от Пскова; при этом они привели с собой князя Ярослава Владимировича, с которым были какие-то «немцы». Этот Ярослав Владимирович был из рода смоленских князей, племянник Мстислава Мстиславича Удалого (Удатного). Отец этого Ярослава, Владимир, вместе с псковской дружиной принимал участие в Липицком побоище — на стороне брата, разумеется. Владимир Мстиславич был женат на дочери епископа Дерптского (и племяннице рижского архиепископа, кстати), но, вероятней всего, это был его второй брак, а Ярослав Владимирович родился от первого. Очевидно, именно в Ярославе Владимировиче новгородские «диссиденты» видели альтернативу Ярославу Всеволодовичу: ведь тот из рода Мстислава Удалого, да еще отец его княжил во Пскове, а ливонские немцы у него в друзьях — чего еще желать?

Но планам «диссидентов» не суждено было сбыться. Псковичи в своем рвении выслужиться перед Ярославом Всеволодовичем захватили Изборск, а князя Ярослава Владимировича «…измаша …и дата я великому Ярославу; князь же у исковавъ, поточи я въ Переяслалъ». (На этот эпизод стоит обратить особое внимание.) Такой оборот дела был по душе Ярославу Всеволодовичу: одним махом он избавлялся от возможного претендента на новгородский стол, лишал новгородских «диссидентов» возможности ему противодействовать и хоть как-то возмещал свою «обиду» на смоленских Мстиславичей.

Теперь поговорим о резонах Ярослава Всеволодовича. По своей натуре он был неусидчив, склонен к риску и авантюрам. После возвращения на новгородский стол он редко задерживался в Новгороде надолго, предпочитая править на расстоянии. Чтобы обозначить свое присутствие, он часто оставлял в Новгороде семью или старших сыновей — Федора и Александра. Но новгородцам постоянные отлучки князя были не по нутру: Ярослав Всеволодович появлялся в Новгороде исключительно в период смут или во время организации очередного похода на соседей, не утруждая себя делами собственно города. Показателен 1231 г., когда в Новгороде бушевал голод, а Ярослав Всеволодович тем временем жег черниговские земли. Наверное, и сам Ярослав Всеволодович понимал неустойчивость этого положения, потому с нетерпением ждал возмужания Федора — его он думал поставить полноценным новгородским князем, потому и отказал псковичам. А чтобы положение сына в городе было устойчивее, он задумал женить Федора… на черниговской княжне, дочери Михаила Всеволодовича Феодулии!

Это был ход конем, хотя в Средневековье часто прибегали к династическим бракам ради политических интересов. Правда, невеста по неизвестной причине засиделась в девках — ей был уже 21 год, что по тем представлением было немало. Впрочем, какая разница, ведь речь идет о политических интересах. Федору шел пятнадцатый год — его отец в таком возрасте уже ходил походом на половцев.

Однако случилось не так, как предполагал Ярослав Всеволодович. Буквально накануне свадьбы князь Федор умер. «…И кто не пожалует сего: сватба пристроена, меды изварены, невеста приведена, князи позвани; и бысть въ веселия место плачь и сетование за грехы наша…» — с сожалением написал новгородский летописец[28].

Семейное горе на время сняло остроту княжеских противоречий. Сама ж Феодулия постриглась в монахини под именем Ефросиньи, была известна своим постничеством и позже была канонизирована…

Впрочем, жизнь на этом не закончилась. Место Федора занял Александр, которого отец теперь готовил к новгородскому княжению. Сам же Ярослав продолжал свою кипучую деятельность. В 1234 г. он снова ходил походом на ливонцев, на город Юрьев. За десять лет до этого ливонские рыцари захватили этот город, а полоцкого князя Вячко, который там сидел, убили. Город же с тех пор был переименован в Дерпт[29] и стал центром одноименного епископства. Ярослав отпустил своих воинов в «зажитие» (попросту — грабеж), а когда немцы вышли из Дерпта, обратил их в бегство. Убегая по руслу реки, немцы попали на место с тонким льдом и многие утонули. После такого конфуза «…поклонишася Немьци князю, Ярослав же взя с ними миръ на вьсеи правде своей». Кроме «поклонишася», ливонцы обещали Ярославу ежегодно выплачивать дань — надо думать, со следующего года, ибо в тот год Ярослав Всеволодович добычи и так вдоволь взял. Слова своего немцы, разумеется, держать не стали, однако в дипломатических отношениях Владимиро-Суздальского княжества (позже — Московского царства) и Ливонского ордена пресловутая «Юрьевская дань» будет возникать довольно часто. Например, московский царь Иван Васильевич Грозный использовал факт 50-летней (?!) задержки в выплате «Юрьевской дани» для начала Ливонской войны.

Но вернемся к Ярославу Всеволодовичу. Несмотря на то что он был один из самых энергичных князей, никакого другого удела, кроме как Переяславля-Залесского, данного ему еще отцом, он не заимел. Во Владимирско-Суздальской земле крепко сидел его старший брат Юрий Всеволодович — и не было никакой уверенности, что после его смерти великим князем владимирским станет именно Ярослав: у Юрия уже было трое взрослых сыновей, к тому же Ярослав сам признал Юрия «отцом», чем «опустился» до уровня племянников. Новгородское же княжество, за которое нужно было буквально цепляться зубами, в любой момент могло выскользнуть у него из рук. А ведь подрастали его сыновья…

И Ярослав Всеволодович решил снова попытать счастья на юге. Благо представился удобный повод. На юге в то время шла непрекращающаяся война за Галицкое княжество, где потомки Романа Мстиславича, Даниил и Василько, тщетно пытались вернуть себе отцовский удел. На их пути встал все тот же Михаил Черниговский, который хотя и приходился им зятем (был женат на дочери Романа Мстиславича), но галицкое наследство из рук не выпускал — собирался передать его сыну Ростиславу. В борьбу включались все окрестные князья, а также угры (венгры) и ляхи (поляки). Как мы помним, и Ярослав Всеволодович уже раз пытался завладеть Галичем; и после той неудачной попытки о Галиче не забывал.

Но оказался он на юге по другой причине.

Великий киевский князь Владимир Рюрикович и его союзник Даниил Романович (Галицкий) повоевали Черниговскую землю и вернулись в Киев. В этот момент к Киеву подошел союзник Михаила Черниговского Изяслав Мстиславич Смоленский и привел с собой половцев, которые начали грабеж Русской (Киевской) земли. Владимир Рюрикович и Даниил Романович вышли против половцев под Торческ, но были разбиты: Даниил бежал, а великий князь киевский Владимир Рюрикович попал в плен к половцам. Последнее еще раз показывает, к какому упадку пришла Русь после разделения страны на уделы и призвания половцев для участия в крамолах…

Пока Владимир Рюрикович (сват Юрия Всеволодовича, кстати) томился в половецком плену, нужно было быстро собрать выкуп (ясное дело — с купцов, да притом иноземных: «…w на Немцихъ имаша искупъ князи») да придержать место в Киевском княжестве, чтобы другой князь не позарился. Очевидно, Юрий Всеволодович, на правах «отца и господина», послал брата Ярослава исполнять это задание. Ярослав Всеволодович оставил на княжении в Новгороде своего сына Александра, а сам с новгородцами отправился в Киев, где и сел. Было это в конце 1235 — начале 1236 г. Новгородцев он вскоре отпустил — как пишет летописец, через неделю после прибытия, предварительно «одарив».

Что было далее с Ярославом Всеволодовичем вплоть до момента возвращения его на Залесье после Батыева нашествия, понять довольно трудно — сведения летописей обрывчаты и неполны. Украинский историк Леонид Махновец, сопоставив данные различных летописей, пришел к выводу, что Ярослав Всеволодович сидел в Киеве — но не один раз, а дважды: весной 1236 г. (когда собирался выкуп с купцов) и в январе—марте 1238 г.[30]

Таким образом, «второе пришествие» Ярослава Всеволодовича хронологически совпадает с началом Батыева нашествия на Залесскую Русь. Похоже, Ярослав решил попросту отсидеться подальше от Залесья в это тяжелое время. И не просто отсидеться — ведь, согласно Ипатьевской летописи, «…потомь приде Ярославъ Соуждальскыи и взя Киевъ подъ Володимеромъ (Рюриковичем. — А.П.)» То есть Ярослав Всеволодович совместил полезное с приятным, добыв себе киевский стол. При этом Ярослав не убоялся даже возможного гнева брата Юрия за «обиду» свата Владимира Рюриковича. Видно, Ярослав Всеволодович прекрасно понимал — брату сейчас не до этого. (Кстати, это последнее летописное упоминание о Владимире Рюриковиче; что с ним случилось далее — неизвестно.)

Монголо-татарское нашествие ураганом пронеслось по Залесской Руси. Великий князь владимирский Юрий Всеволодович попытался собрать залесских князей на реке Сить, чтобы дать бой Батыю, но был разгромлен. Ярослава же на Сити не было. Современный российский историк Р. Скрынников написал по этому поводу: «…события показали, что между братьями не было единодушия. Ярослав, обладавший наибольшими военными силами, не оказал помощи ни рязанцам, ни владимирцам и постарался уклониться от участия в безнадежной войне. Видимо, уже тогда в Переяславле зародились основные принципы взаимоотношений с монгольской империей, ставшие традиционными для Северо-Восточной Руси в последующее время».

Под изящно-корректной фразой «…основные принципы взаимоотношений с монгольской империей, ставшие традиционными» российский историк подразумевает установившиеся вассальные отношения между Залесской Русью и Золотой Ордой, в историографии получившие название «монголо-татарское иго». Но об этом — далее.

* * *

Получив известие о гибели брата Юрия Всеволодовича, Ярослав Всеволодович бросает Киев и отправляется в Залесье. «Не мога его (Киев. — А.П.) держати, иде пакы Соуждалю. И взя (Киев. — А.П.) под нимъ Михаилъ, а Ростислава сына своего остави в Галичи», — пишет Ипатьевская летопись. Ему действительно становится не до Киева — оставшийся без князя Владимир-на-Клязьме его волнует больше. Но то, что после Ярослава Всеволодовича на киевском столе сразу же сел Михаил Черниговский, воскресило давнюю неприязнь к черниговскому князю — виды на Киев Ярослав не оставлял.

Прибыв на залесские пепелища, Ярослав сразу же садится на владимирский стол, отдав младшим братьям менее значимые города: Святославу — древний Суздаль, а Ивану — Стародуб. В следующем году Ярослав Всеволодович организовал торжественное перенесение тела погибшего брата Юрия из Ростова во Владимир. А после погребения перед Ярославом встал вопрос: что делать дальше? О пресловутых «принципах взаимоотношений» с татарами речь еще как бы не шла, но все неотвратимо к тому шло.

Собственно, пенять на злых татар Ярославу Всеволодовичу особо не приходилось. Новгородский летописец, говоря об захвате монголами ряда залесских городов, упоминает Тверь с припиской: «Ту же и сыпь Ярославль убиша». Но «убиша» ли?..

Но к этому вопросу мы еще вернемся, а пока попробуем восстановить ход рассуждений Ярослава Всеволодовича.

Татары истребили почти все многочисленное семейство брата Юрия Всеволодовича (его самого, жену, троих сыновей, всех снох и внуков) — и тем, как ни цинично это прозвучит, основательно расчистили Ярославу путь к великому владимирскому столу. Да что там — владимирскому! Ведь после смерти брата Ярослав Всеволодович становился старейшим князем Руси: не по возрасту, конечно (тот же Михаил Черниговский был на 12 лет старше его), а по старшинству родовому — он был отпрыском Рюрика в десятом поколении (включительно), а вот ближайший конкурент Михаил был Рюриковичем в одиннадцатом поколении.

Вырисовывалась возможность (по понятиям «лествицы» — законно!) оседлать всю Русь — то, о чем его отец мог только мечтать и на что дед положил жизнь. Правда, на Руси еще оставалось два сильных князя — тот же «заклятый друг» Михаил Всеволодович Черниговский и волынский князь Даниил Романович (будущий король Галицкий). Однако, как не без оснований мог предположить Ярослав Всеволодович, монголы не остановятся на погроме Залесья и пойдут на юг. И тут ужо…

Потому Ярослав Всеволодович принял решение не заострять отношения с татарами. В том же 1239 г. татары прислали послов, «рекуще: мирися с нами». Лаврентьевский летописец отмечает, что Ярослав сделал это против своего желания, и даже приводит сентенцию из Священного Писания, что «…брань славна луче ее мира студна». Но в действительности великий князь владимирский одарил послов дарами и отпустил. Право сражаться с татарами он предоставил другим.

В том же году монгольский хан Менгу приходил к Киеву на разведку. По словам Ипатьевского летописца, удивленный красотой и величием города, хан «приела послы свои к Михаилоу и ко гражаномъ, хотя е прельстити. И не послоушаша ег». (К слову, в историографии бытует мнение, что послы татарские были Михаилом умерщвлены. Однако Ипатьевская летопись — главный источник информации о тех событиях — ничего об этом не сообщает.)

Сам же Ярослав Всеволодович занялся конкретными делами. Перво-наперво «Ярославъ иде г Каменьцю. Град взя Каменець, а княгиню Михайлову со множьством полона приведе в своя си», — повествует Лаврентьевская летопись, описывая события 1239 г. Надо сказать, что даже для Ярослава Всеволодовича, ходившего из Новгорода на емь, а из Переяславля-Русского на Галич — это далекий рейд. Впечатление от этого сообщения будет еще сильнее, если вспомнить, что запись сия помещена летописцем между сообщениями о взятии Переяславля-Русского (3 марта) и Чернигова (18 октября) татарами. Итак, в ту пору, когда Русь с ужасом ожидала повторного набега монголов, Ярослав Всеволодович безбоязненно совершал налеты на города киевско-волынского пограничья. И вовсе не из желания стать русским Парисом, хотя жену Михаила Черниговского также звали Еленой. Ярослав Всеволодович наверняка искал в Каменце самого Михаила Всеволодовича. Этот рейд свидетельствует о том, что между князьями назрела новая «котора» — но уже не за Новгород, а за Киев, за первенство над Русью.

Однако Ярослава Всеволодовича ждало разочарование — Михаила Всеволодовича среди пленных не оказалось. К тому времени, как свидетельствует Ипатьевская летопись, он «бежа… Оугры» — вероятно, искать поддержки у венгерского короля Белы, у которого сватал дочь за сына Ростислава. «…Слышавъ же се Данилъ (и) посла слы, река: поусти сестроу ко мне, зоне яко Михаилъ обеима нама зло мыслить. И Ярославъ оуслыша словеса Данилова, и бысть тако. И приде к нима сестра, кДанилоу, и Василкоу, и дер-жаста ю во велице чести. Король же не вдасть девкы своей Ростиславоу, и погна и прочь. Идоста Михаилъ и Ростиславъ ко оуеви своемоу в Ляхы и ко Кондратови. Приела бо Михаилъ слы Данилоу и Василкоу, река: многократы согрешихо вам, и многократы пакости творях ти. Что ти обещахь и того не створих. Аще коли хотяхъ любовь имети с тобою, невернии Галичане не вдадяхоут ми. Ныне же клятвою кленоу тис, яко николи же вражды с тобою не имамъ имети. Данилъ же и Василко не помяноуста зла, въдста емоу сестроу. И приведоста его из Ляховъ. Данилъ же светъ створи со братом си, обеща емоу Киевъ. Михаилови а сынови его Ростиславоу вдастъ Лоуческъ. Михаилъ иже за стпрахь Татпаръскыи не сме ити Кыевоу. Данилъ же и Василко въдаста емоу ходити по земле своей, и даста емоу пшенице много, и медоу и говядъ и овецъ доволе…»

Итак, Ярослав Всеволодович посчитал нужным не ссориться с князем Даниилом Романовичем, который уже сел в Галиче, и вернул волынским князьям их сестру. Обращает на себя внимание, что Даниил Романович говорил Ярославу Всеволодовичу о том, что Михаил им обоим зло замышляет (т. е. является им обоим врагом). С Михаилом Ярослав спорил за Новгород, Даниил — за Галич. Но странная у них вражда к черниговскому князю: Ярослав пытается его внезапно схватить, а Даниил — возвращает жену и даже разрешает жить в своей земле на своем иждивении…

Но не только далеким рейдом на Киевскую землю запомнился тот год Ярославу Всеволодовичу. В то же лето Ярослав еще успел совершить поход к Смоленску и отбить очередной набег литовцев; попутно Ярослав Всеволодович поставил смолянам нового князя — Всеволода Мстиславича. Тем самым смолянам, разбившим его в 1216 г. близ Липицы…

Но и это еще не все. В том же году Ярослав женил своего первенца Александра на дочери полоцкого князя Брячислава. Свадьбу отгуляли широко, в двух местах: и в доме невесты, и в Новгороде. В общем, год был удачным.

Следующий, 1240-й от Р.Х., год также начался для Ярослава Всеволодовича удачно — у него родилась дочь Мария. Но уже летом случилась неприятность: пришли на подвластную Новгороду Ижорскую землю свей (шведы), сумь, емь и прочие северные народы и начали ее методично грабить. Молодой новгородский князь Александр смело вышел против супостатов в свой первый самостоятельный поход и… Первый блин, как говорят, оказался комом. 15 июля 1240 г. шведы побили новгородский отряд и, прихватив добычу, ушли восвояси. (Более подробно этот эпизод будет рассмотрен в следующей главе.)

Но неудача на Неве была только началом неприятностей. Хуже было то, что взбудоражились новгородцы, доселе девять лет покорно выносившие княжение залесских Рюриковичей. Брожение было столь сильно, что в конце концов Александр Ярославич вынужденно покинул Новгород со всей своей семьей и матерью и отправился в Переяславль-Залесский, к отцу.

Было ясно, что новгородцы попытаются найти себе нового князя на стороне. Это мог быть кто-то из смоленских князей, а мог быть и Михаил Всеволодович Черниговский с сыном Ростиславом.

Неожиданно на помощь Ярославу Всеволодовичу и его отпрыскам пришли… ливонцы. Ну, собственно говоря, не на помощь… но нельзя не признать, что их действия были на руку именно Ярославу Всеволодовичу.

Итак, ливонцы пошли походом на Псков. И сделали это очень своевременно: новгородцы всегда чувствовали себя в опасную годину неуверенно без князя и военного предводителя — и, как мы помним, все «возвращения» Ярослава Всеволодовича приходились именно на такие вот пиковые ситуации. Как пишет Новгородская Первая летопись, «…той же зимы придоша Немцы на Водь с Чюдью, и повоеваша и дань на нихъ възложиша, а городъ учиниша в Копорьи погосте. И не то бысть зло, но и Тесовъ взята, и за 30 верстъ до Новагорода ганяшася, гость биюче». Поведение ливонцев иначе, как дерзким и вызывающим, не назовешь. Покуситься на добро «гостей» (купцов) — это тебе не племя ижорцев вырезать. Это на святое позарились!

В общем, даже не перезимовав толком, при «полной демократии», новгородцы смиренно послали своих представителей к Ярославу Всеволодовичу — за помощью и военным вождем. Тот зла новгородцам не упомнил и дал им нового князя — своего сына Андрея. Новгородцы, глянув на юнца — Андрей был младше Александра, — рассудили, что за одного битого двух небитых дают, и попросили в князья все-таки Александра Ярославича.

Что было потом, в общих чертах известно практически всем: захват Копорья, освобождение Пскова, набег на Чудскую землю и Ледовое побоище… (Все, что не очень известно, будет рассмотрено в следующей главе.)

Намного любопытней исследовать подноготную событий от момента появления немцев в Русской земле.

* * *

Итак, по версии Старшей Ливонской рифмованной хроники, дерптский епископ Герман, в отместку за набеги русских на свои земли (вспомним поход Ярослава на Дерпт и «Юрьеву дань»), решил пойти походом на них самих. Епископ обратился к магистру Ливонского ордена за содействием, и тот с радостью согласился. Пригласил Герман в поход и датских феодалов, живших на севере современной Эстонии. Предположительно в сентябре[31] 1240 г. это разношерстное войско (далее для простоты именуемое «ливонцы») вместе с князем Ярославом Владимировичем (в Старшей Ливонской рифмованной хронике он назван Герпольтом), сыном Владимира Мстиславича и названым внуком епископа Германа, захватили город Изборск в Псковской земле. После кровавого захвата Изборска (всех, кто оказал сопротивление, умертвили или взяли в плен) ливонцы разбили и псковичей, которые бросились к изборчанам на выручку. Так ливонцы «отплатили» псковичам за их помощь против литовцев.

Чуть позже ливонцы осадили и сам Псков. Неделю они простояли под Псковом, опустошая окрестности. Страшась штурма и разграбления города, псковичи сдались на милость победителей. Старшая Ливонская рифмованная хроника уточняет: «…Тогда повели переговоры о мире. Мир был заключен тогда с русскими на таких условиях, что Герпольт, который был их князем, по своей доброй воле оставил замки и хорошие земли в руках братьев-тевтонцев, чтобы ими управлял магистр. Тогда штурм [Пскова} не состоялся… Там оставили двух братьев-рыцарей, которым поручили охранять землю, и небольшой отряд немцев»[32]. Новгородская Первая летопись старшего извода дополняет: «…бяху бо переветъ держаче с Немци пльсковичи, и подъвели ихъ Твердило Иванковичь съ иными, и самъ поча владети Пльсковомь с Немци, воюя села новгородьская…»

То есть пронемецкая партия в Пскове одержала верх, во главе города стал местный боярин Твердило Иванкович, который тут же начал организовывать набеги на новгородские села. Ливонцы же, оставив незначительный гарнизон, ушли к себе.

Действия ливонцев после захвата Изборска трудно объяснимы.

22 сентября 1236 г. литовцы князя Миндовга нанесли Ливонскому ордену меченосцев (и их союзникам-псковичам) сокрушительное поражение у г. Саула (Шяуляя): 48 рыцарей вместе с великим магистром Фолквином фон Винтерштаттеном[33] пали (что составило около половины их списковой численности); набранное среди чуди ополчение разбежалось; из 200 псковских «мужей», отправившихся в злополучный поход на «безбожную Литву», «придоша кож-до десятый въ домы своя». Чтобы хоть как-то восполнить потери, ливонские рыцари безоговорочно подчинились римскому папе и своим старшим тевтонским товарищам, сняли с себя плащи с красными крестами и мечами и облачились в накидки с тевтонским черным «крыжем». И вот через четыре года ливонцы вступили в открытый вооруженный конфликт с псковичами — своими недавними союзниками, — даже несмотря на то, что Литва после Саульской победы только усилилась. Захватом Пскова ливонские рыцари не только обескровили своего союзника, но и заимели в придачу нового противника — Новгород.

А сил держать Псков у ливонцев просто не было. Разграбив окрестности и, вероятно, получив выкуп, отряды датских феодалов и дерптское ополчение потянулось домой. Да и «новоявленные тевтонцы» (бывшие ливонские рыцари-меченосцы) лишними силами не располагали — как было сказано выше, они смогли оставить в Пскове только двух рыцарей с их отрядами, т. е. от силы сотню человек. Ливонский хроникер недоумевал по этому поводу: «…Это — неудача. Кто покорил хорошие земли и их плохо занял военной силой, тот заплачет, когда он будет иметь убыток, когда он, очень вероятно, потерпит неудачу»[34]. С большой натяжкой действия ливонцев можно объясняться алчностью — при полном отсутствии предвидения последствий своих скоропалительных поступков.

Но если логику действий ливонцев еще можно понять, то роль князя-изменника Ярослава Владимировича (Герпольта) не вкладывается в иудино ложе «предал — заплатили». Начнем с того, что еще в 1233 г. новгородские «диссиденты» пытались противопоставить его Ярославу Всеволодовичу и даже захватили для него Изборск, но псковичи взяли князя-мятежника в плен и передали в Переяславль-Залесский. Обычно в таких ситуациях мятежному князю грозило пожизненное пребывание в «порубе» (Рюриковичи не убивали друг друга открыто из мести, если соперник попадал им в руки — как-никак они были родственниками, в жилах которых текла «голубая кровь»[35]): вспомним, например, Судислава, брат которого, Ярослав Мудрый, держал оного в «порубе» 24 года[36]. И действительно, новгородский летописец пишет, что Ярослав Всеволодович своего тезку «исковавъ, поточи я въ Переяслаль». Сразу же возникает вопрос: каким образом Ярослав Владимирович оказался на свободе? Кто его выпустил? Кажется сомнительным, чтобы у него, мелкого (без)удельного князя, нашлись столь деятельные и могущественные сторонники, которые могли бы организовать ему побег в стольном городе Ярослава Всеволодовича. В 1238 г. Переяславль-Залесский был захвачен татарами — но опять-таки маловероятно, чтобы татары озаботились в сей драматический момент его освобождением: зачем им опекаться безызвестным колодником? В лучшем случае его бы забрали в Орду — а там хан или другой вельможа решал бы его судьбу. Но у Ярослава Всеволодовича был мир с татарами — зачем им в таком случае нужно было усложнять жизнь своему русскому союзнику?

Еще более странным выглядит поведение Ярослава Владимировича во время захвата Пскова: он уступает Псков немцам — при условии отказа ливонцев от штурма города. Благородство, столь не свойственное князьям-изгоям!

Своей уступкой он оказывает ливонцам медвежью услугу. Вот уже триста лет на Руси «природными» князьями признаются только Рюриковичи — все прочие считаются самозванцами. Так, когда в 1213 г. в Галиче вокняжился знатный и могущественный боярин Володислав Кормильчич, его тут же смещает венгерский король, ибо «…не ес лепо бояриноу княжити». В 1240 г. история повторяется: власть в городе после отказа Ярослава Владимировича переходит в руки боярину Твердиле Иванковичу («самъ поча владети Пльсковомь с Немци»), что было незаконно в глазах современников. Стоит ли удивляться, что Александр Ярославич (Невский) в 1242 г. взял Псков «наездом» (в свое время его отец в 1232 г. не решился на штурм Пскова; и ливонцы в 1240 г. тоже), «…изгони князь Пльсковъ, изъима Немци и Чюдь, и сковавъ поточи в Новъгородъ», ибо ливонский гарнизон был слабосильным, а псковитяне не имели желания защищать «незаконного» боярина Твердилу Иванковича. Да и ливонский гарнизон, судя по летописи, тоже сдался без боя.

Все вышеизложенные факты в совокупности заставляют задуматься: а не был ли Ярослав Владимирович «засланным казачком»? Агентом влияния Ярослава Всеволодовича? Ведь только он мог уверить ливонцев в беззащитности Пскова и Новгорода; в отсутствии сил и желания у Ярослава Всеволодовича помогать мятежным новгородцам; подбить их на очень рискованный по всем меркам поход…

Это предположение выглядит невероятным только на первый взгляд. Через три года после Ледового побоища Новгородская Первая летопись старшего извода буднично сообщает: «…В лето 6753 [12451 Воеваша Литва около Торжку и Бежици; и гнашася по нихъ новоторжци сь княземъ Ярославомь Володимиричемъ и бишася с ними; и отъята у новоторжцевъ кони, и самехьбиша, и поидоша с полономъ проче. Погониша по нихъ Явидъ и Ербетъ со тферичи и дмитровци, и Ярославъ с новоторжьци; и бита я подъ Торопчемъ, и княжици ихъ въбегоша в Торопечь. Заутра приспе Александръ с новгородци, и отяша полонъ всь…»

Итак, что мы узнаем из этого отрывка? Что в 1245 г. литовцы совершают очередной набег на новгородские земли.

Им навстречу выходит князь Ярослав Владимирович, но литовцы разбивают его и пытаются побыстрее отступить; он снова за ними гонится, литовцы закрываются в Торопце, и лишь военная помощь Александра Ярославича (Невского) окончательно решает «литовский вопрос»…

Как?! Как через три года после Ледового побоища князь из соперничающего клана Мстиславичей, не связанный никакими родственными узами с залесскими Мономаховичами, дважды приводившими немцев на Псков и Новгород, мог получить от новгородцев и великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича город (Торжок был совместным владением Новгородского и Владимире-Суздальского княжеств) в управление? И не просто город — ключевой перевалочный пункт из Владимиро-Суздальского княжества в Новгородскую землю! Тот самый Торжок, захватив который Ярослав Всеволодович вызвал в свое время в Новгороде голодомор! А вдруг вражина-князь и в третий раз кого наведет на Новгород — тут хлопот не оберешься!

Нет, рациональное объяснение тут только одно: Ярослав Владимирович верой и правдой заслужил у великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича право княжить в Торжке. Он очень «вовремя» навел немцев на Новгородскую землю. Ведь в выигрыше от немецкого «дранг нахт остен» остался именно великий князь владимирский, снова посадивший своего сына Александра в Новгороде, а заодно и Псков взяв под контроль.

* * *

Но Ярослав Всеволодович праздновал триумф не только на западном направлении. В 1243 г. Ярослав Всеволодович первым из русских князей самолично отправляется к хану Батыю на поклон, а сына Константина отправляет аж в «Кинови» (так на Руси называли Каракорум[37]). С этого-то момента и наступают те самые «взаимотношения… ставшие традиционными для Северо-Восточной Руси в последующее время». За Ярославом Всеволодовичем сразу же потянулись толпы других князей, рангом поменьше.

Но Ярославу Всеволодовичу тогда нечего было пенять на свою судьбу. «…Батый же почти Ярослава великого честью и мужи его. И отпусти и рече ему: “Ярославе! буди ты старей всем князем в Русском языце. Ярослав же възвратися в свою землю с великою честью”».

Таким образом, Ярослав Всеволодович из рук хана получил ярлык на великое княжение во всей Руси. Наконец-то случилось то, о чем ранее он, третий сын владимиро-суздальского князя, не мог и мечтать. А то, что из рук хана… Разве ж его дед Юрий Долгорукий не приводил всю Половецкую землю на Русь, лишь бы только добиться великокняжеского стола? Он же, Ярослав Всеволодович, никого не приводил — судьба сама послала ему этих злых «таурменов»…

Как известно из Ипатьевской летописи, Ярослав Всеволодович посадил в Киеве своего боярина Дмитрия Ейковича (вероятно, уже после получения ярлыка). Город был сильно разрушен и опустошен после разгрома, учиненного татарами в 1240 г.[38]. Впрочем, Киев, владение Киевом, было Ярославу важно прежде всего как символ его великокняжеской власти, первенства на Руси. А дома и стены можно отстроить заново.

Препятствием к безраздельному доминированию Ярослава Всеволодовича на Руси оставались Михаил Черниговский и Даниил Галицкий: первый был слишком искушен в жизни и политике, а второй — слишком далеко от Владимира-на-Клязьме.

В 1244 г. умирает жена Ярослава Феодосия, перед смертью по традиции приняв монашеский постриг и имя Ефросиния. За время совместной жизни у них родилось (минимум) 8 сыновей и одна дочь. Ее похоронили в Новгороде, рядом со старшим сыном Федором.

Ярослав же Всеволодович умирать не собирался, постриг не принимал, а потому взял себе следующую, четвертую жену. Так как по православным традициям брать третью, а тем более четвертую жену возбранялось, обошлось без обычных церемоний. Даже имя новой княгини не сохранилось, а о ее существовании осталось лишь одно упоминание в записках Иоанна (Джованни) де Плано Карпини, епископа Антиварийского, папского легата ко двору монгольского императора Гуюка. Записки сии весьма любопытны, к ним мы еще вернемся, так как они приоткрывают некоторые тайны последнего года жизни Ярослава Всеволодовича.

Но обо всем по порядку.

В 1245 г. из двухлетнего путешествия в «Кинович» возвратился сын Ярослава Всеволодовича Константин. Вернулся с известием, что вскоре у монголов собирается курултай для выбора нового императора (предыдущий великий хан Угедей умер еще в декабре 1241 года). Потому в столицу Монгольской империи собирают всех повелителей покоренных народов: не для участия в курултае, конечно, а с целью подчеркнуть могущество империи Чингисидов.

Князь Ярослав собирался недолго и вскоре со своими братьями и племянниками отбыл на Волгу к хану Батыю, а оттуда (без братьев и племянников) — в Каракорум. Уже там, в Каракоруме, Ярослав Всеволодович встретился и имел длительные беседы с папским послом Иоанном де Плано Карпини.

Вслед за Ярославом Всеволодовичем в Орду отправились и его потенциальные конкуренты.

Первым, в конце 1245 г., это сделал Даниил Романович Галицкий. Буквально перед отъездом в ставку Батыя он разбил венгров, ведомых его племянником (и новоиспеченным зятем венгерского короля) Ростиславом Михайловичем[39], чем положил конец сорокалетней усобице за галицкий стол. Потому неожиданное появление ордынского посла с требованием оставить Галич в прямом подчинении татарам было как гром с ясного неба: за что же тогда проливалась кровь все эти сорок лет?! С большой неохотой, с опаской за свою жизнь Даниил отправился к Батыю. К счастью для Даниила, хан Батый его принял дружелюбно и оставил Галич за ним.

«Поход к последнему морю» был завершен, нужно было обустраивать отношения с побежденными народами — только так можно объяснить ханское дружелюбие. Батый не мог не знать, что в свое время Даниил был участником Калкского побоища; что во время Батыева нашествия Даниил Романович искал помощи у венгров против татар. Но политика — дело тонкое…

Впрочем, Даниил продолжал держать камень за пазухой. С татарским владычеством он так и не смирился.

Ипатьевская летопись, описывая пребывание Даниила Романовича в ставке Батыя, сообщает об одном инциденте, произошедшим с Даниилом:

«…Отоуда же приде (Даниил) к Батыеви на Волгоу, хо-тящоу ся емоу поклонити. Пришедшоу же Ярославлю человекоу Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “Брат твои Ярославъ кланялъся кусту — и тобе кланятис”. И реч емоу (Даниил): “Дьяволъ глаголить из оустъ ваших. Богъ загради уста твоя, и не слышано будеть слово твое. Во тъ час позванъ Батыемъ. Избавленъ бысь Богомъ и злого их бешения, и кудешьства. И поклонися по обычаю ихъ и вниде во вежю его”».

То есть, когда Даниил собирался предстать перед Батыем, возле ханского шатра один из слуг Ярослава Всеволодовича по имени Сонгурови начал требовать (?!), чтобы Даниил поклонился кусту, потому как его хазяин, Ярослав Всеволодович, уже кусту кланялся. Началась словесная перепалка, которую прервал сам хан, позвав Даниила в шатер. Действия слуги Ярослава Всеволодовича иначе, как провокационными, не назовешь: в конце концов, татары сами решают, кому какие обряды нужно проходить. Даниил же пытается избежать лишнего низкопоклонства перед победителями: рабская покорность и услужливость перед татарами еще не стала среди русских князей повсеместной.

* * *

Последним из русских князей на поклон к Батыю приехал черниговский князь Михаил Всеволодович Черниговский. Он долго скитался по Польше, Венгрии и Германии, стараясь найти там союзников против татар; его ставленник на митрополичьей кафедре Петр Аскерович в 1245 г. был даже на Лионском соборе, где призывал христианские страны к крестовому походу на татар. Формально Петр Аскерович добился своего: поход был объявлен. Вот только никто в нем участия из западных стран не принял…

Михаил Черниговский прибыл к Батыю не сам, а с внуком Борисом Васильковичем, пятнадцатилетним ростовским князем, — тот стал, по понятиям того времени, совершеннолетним, и ему нужно было, по новым правилам, получить ханский ярлык. Да и Михаил Черниговский приехал к Батыю, «прося волости своее». Однако просители, а вернее, именно Михаил Всеволодович, были встречены весьма холодно, если не сказать больше.

Летописи произошедшее потом описывают почти одинаково, но с разными подробностями. Согласно Ипатьевской летописи, хан потребовал от Михаила «поклонися отць нашихъ законоу». Лаврентьевская летопись конкретизирует требования Батыя: «Веля ему поклонитися огневи и болваном ихъ». После отказа Михаила (Ипатьевская летопись подчеркивает, что Михаил выражал личную покорность хану, а отказывался только проходить языческие обряды: «…тобе кланяемся и чести приносим ти, а законоу отцовь твоихъ и твоемоу нечестивомоу повелению не кланяемъся») разъяренный Батый приказал убить Михаила Черниговского, а вместе с ним боярина Федора; причем убийцей выступил некий Доман Путивлец.

Однако самое подробное описание ханской расправы оставил все тот же Иоанн де Плано Карпини. Вот что он пишет: «…Отсюда недавно случилось, что Михаила, который был одним из великих князей Русских, когда он отправился на поклон к Бату, они заставили раньше пройти между двух огней; после они сказали ему, чтобы он поклонился на полдень Чингисхану. Тот ответил, что охотно поклонится Бату и даже его рабам, но не поклонится изображению мертвого человека, так как христианам этого делать не подобает. И, после неоднократного указания ему поклониться и его нежелания, вышеупомянутый князь передал ему через сына Ярослава, что он будет убит, если не поклонится. Тот ответил, что лучше желает умереть, чем сделать то, чего не подобает. И Бату послал одного телохранителя, который бил его пяткой в живот против сердца так долго, пока тот не скончался. Тогда один из его воинов, который стоял тут же, ободрял его, говоря: ”Будь тверд, так как эта мука недолго для тебя продолжится, и тотчас воспоследует вечное веселие”. После этого ему отрезали голову ножом, и у вышеупомянутого воина голова была также отнята ножом».

По мнению Иоанна де Плано Карпини, смерть Михаила Черниговского была едва замаскированной расправой. «…Для некоторых также они находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими; иным же они позволяют вернуться, чтобы привлечь других». В другом месте своих записок, где говорится о религиозных верованиях татар, он говорит: «…так как они не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше».

Помимо своих впечатлений, де Плано Карпини детально записывал всех встретившихся на его пути людей, призывая их таким образом в свидетели правдивости его повествования. Так, он пишет, что «…у Вату мы нашли сына князя Ярослава, который имел при себе одного воина из Руссии, по имени Сангора (Сонгурови?! — А.П.)] он родом Коман[40], но теперь христианин, как и другой Русский, бывший нашим толмачом у Вату, из земли Суздальской. У императора Татар мы нашли князя Ярослава, там умершего, и его воина, по имени Темера[41], бывшего нашим толмачом у Куйюккана…»

Сравнивая два инцидента (перепалка Даниила Галицкого с Сонгурови и расправу Батыя над Михаилом Черниговским), и в том и другом случае мы видим один и тот же сценарий: русскому князю выдвигается (заведомо) неприемлемое требование религиозного характера и высказывается угроза наказания в случае его невыполнения. Правда, в первом случае хан Батый счел нужным прервать спектакль, но во втором трагедия со смертельным исходом была доиграна до конца. Примечательно, что и в том и в другом случае фигурируют люди из ближайшего окружения Ярослава Всеволодовича: его слуга и его сын. Такое совпадение не может быть случайным и свидетельствует только об одном: Ярослав Всеволодович интриговал в Орде против своих потенциальных конкурентов…

Впрочем, Ярославу Всеволодовичу и его половецким соратникам не суждено было воспользоваться смертью своего противника. Михаил Всеволодович Черниговский был убит 20 сентября 1246 г., а через десять дней на другом краю континента скончался последний великий князь всея Руси[42] Ярослав. Как свидетельствует Иоанн де Плано Карпини, Ярослав был отравлен.

«…В то же время умер Ярослав, бывший великим князем в некоей части Руссии, которая называется Суздаль. Он только что был приглашен к матери императора, которая, как бы в знак почета, дала ему есть и пить из собственной руки; и он вернулся в свое помещение, тотчас же занедужил и умер спустя семь дней, и все тело его удивительным образом посинело. Поэтому все верили, что его там опоили, чтобы свободнее и окончательнее завладеть его землею».

Может показаться странным, что татары расправились с Ярославом Всеволодовичем: ведь он не раз демонстрировал лояльность и даже услужливость перед завоевателями. Однако не стоит забывать, что монгольская верхушка была разделена на кланы и новоизбранный император Гуюк (Куйюк) враждебно относился к Батыю, патрону Ярослава. Вполне возможно, что этим отравлением Гуюк хотел не только досадить Батыю, но и ослабить его позиции.

Но не исключена и другая версия — впрочем, не противоречащая первой. В 1248 г. римский папа Иннокентий IV написал письмо новгородскому князю Александру Ярославичу, в котором утверждал, что «…отец твой, страстно вожделев обратиться в нового человека, смиренно и благочестиво отдал себя послушанию Римской церкви, матери своей, через этого брата (Иоанна де Плано Карпини. — А.П.),в присутствии Емера (Темера. — А.П.), военного советника». Надо думать, «военный советник» Емер (Темер) был хорошо знаком Александру Ярославичу, если сам римский папа ссылается на него как свидетеля.

Что это? Старый лис решил поменять хозяина? Похоже на то. И даже если это была только дипломатическая игра со стороны великого князя владимирского, следует признать, что Ярослав Всеволодович был слишком честолюбив, чтобы всю жизнь ходить в татарских подручниках.

Что же оставил после себя Ярослав Всеволодович своим преемникам? Как оценить его прижизненные деяния? Его поступки часто были коварны, а то и просто жестоки, но он оправдывал свои средства желанием добиться конечной цели. Из удельного переяславль-залесского князя он превратился в могущественного правителя, который управлял Владимиром-на-Клязьме, Суздалем, Новгородом, Киевом, Псковом, Смоленском; которого боялись окрестные народы: немцы, литовцы, чудь, сумь, емь. Да и татары тоже его опасались. Но, достигнув вершины, он не успел на ней закрепиться, не смог передать своим детям свои завоевания: тем пришлось начинать все чуть ли не с нуля.

И именно Ярослав Всеволодович заложил основы тех «взаимоотношений… ставших традиционными для Северо-Восточной Руси в последующее время»: подчинение Орде ради гегемонии на Руси…

* * *

Чтобы закончить повествование о Ярославе Всеволодовиче, попытаемся проникнуть в последнюю тайну его правления: кто же был тот безымянный «сын Ярослава», который участвовал в ордынском правеже?

Как уже было сказано, у Ярослава Всеволодовича было (минимум) 8 сыновей. Однако летописи не баловали третьего сына Всеволода Ярославича вниманием и донесли до нас слишком мало информации о его отпрысках. Достаточно сказать, что только годы жизни старшего из них, Федора, и младшего, Василия, известны нам из летописей. Да и то, что донесли, часто было превратно понято или не понято вовсе.

Автор этих строк на основании имеющихся у него под рукой летописей и других исторических первоисточников провел собственное исследование данного вопроса. Иоанн де Плано Карпини сообщает, что этот «сын Ярослава» был заложником у татар, «…они требуют их (покоренных правителей. — А.П.) сыновей или братьев (в заложники. — А.П.), которых больше никогда не отпускают, как было сделано с сыном Ярослава, некиим вождем Аланов, и весьма многими другими». Строки эти относятся к 1246 г. При этом княжич уже достаточно взрослый, чтобы присутствовать на правеже в качестве переводчика; и достаточно долго прожил среди татар в качестве заложника, чтобы хорошо знать язык. Путем исключения приходим к одному выводу: заложником в Орде мог быть только Ярослав Ярославич. Он позже всех упомянут в летописях по имени (уже после смерти отца), позже даже самого младшего, Василия Ярославича (Мизинного), но при этом упомянуты его жена и дети; он становится великим князем владимирским после Александра (Невского) — хотя жив еще Андрей Ярославич[43]; он занимает крупный Тверской удел в Переяславль-Залесском княжестве. Последнее особенно примечательно — ведь именно в Твери, по версии Новгородского летописца, монголы «убита» некоего «сына Ярослава». Но «убиша» ли? Ярослав Всеволодович ведь от борьбы с татарами уклонился. За что же убивать его сына? Лучше взять в заложники. Подобная история случилась с Олегом Рязанским, которого Лаврентьевский летописец записал в убитые, а 14 лет спустя, после смерти брата, татары его отпустили на княжение…


Глава 7.

АЛЕКСАНДР НЕ-НЕВСКИЙ

Нет в истории Киевской Руси другого такого князя, о котором широкая общественность знала бы так много выдумок и о котором профессиональные историки знали бы так мало правды, как о великом князе владимирском и новгородском Александре Ярославиче (Невском). Вся его жизнь и деятельность окутана вымыслами, домыслами и легендами, причем так плотно, что иногда складывается впечатление, что и сам Александр Ярославич — один большой миф.

* * *

Мифы преследуют Александра Ярославича с момента его появления на свет. Как ни странно, но историкам твердо неизвестен даже год его рождения, ибо русские летописи оставили это событие без внимания. Трудно винить летописцев: ну кто мог тогда подумать, что второй сын безнадежно-удельного переяславль-залесского князя оставит свой значимый след в истории государства? Но герою надо же когда-то родиться — и посему общепринято считать, что Александр Ярославич родился 13 мая 1220 г. Общепринято это с легкой руки российского историка В.Н. Татищева; и хотя сам Татищев долгое время не был в почете у коллег-историков, с его версией (за неимением других) согласились. Что касается Православной церкви, то она поминает благоверного великого князя Александра (в схиме Алексея) 5 июня, 12 сентября (перенесение мощей) и 6 декабря (главный праздник).

Не менее запутанны сведения и о матери Александра Ярославича. По последним исследованиям, его матерью (и третьей женой Ярослава Всеволодовича) была Феодосия Игоревна, дочь брянского (или рязанского) князя Игоря Глебовича.

Однако в подавляющем большинстве исторических монографий, исследований и статей, посвященных благоверному князю Александру и написанных многими авторитетными историками, безоговорочно указывается, что матерью князя Александра Ярославича была дочь Мстислава Мстиславича Удалого (Удатного) Ростислава. При этом упорно игнорируется свидетельство Новгородской Первой летописи старшего извода, что Мстислав Мстиславич после Липицкой битвы забрал свою дочь у зятя, — и нет никаких сведений, что Ростислава вернулась обратно к мужу. Более того, в повести «О побоищи новгородцем с Ярославом» прямо говорится, что «…Ярослав же многажды высылашеся с молбою къ Мстиславу, прося княгини своей к собе, глаголя: “Чи не бывает поточи княземь? А мене по правде крестъ убил”. Мстислав же не пусти дщери своей к нему». Множество косвенных данных говорят, что Ростислава Мстиславовна не могла быть матерью Александра Ярославича (и прочих Ярославовых отпрысков)[44]. Но тем не менее представление об Александре как внуке Мстислава Удалого продолжает доминировать. Связано это именно с позднейшей мифологизацией образа Александра Невского, представлением о нем как о выдающемся полководце; рыцаре без страха и упрека; народном любимце, наконец. Но, хотя отец Александра много (и в общем-то небезуспешно) воевал, поражение в Липицкой битве, а более того жестокость оного к пленным новгородцам и рукотворный голод, им вызванный, создало у историков стойкую неприязнь к Ярославу Всеволодовичу. У такого гнусного типа, рассуждали историки, в бегстве с поля боя загоняющего по пять лошадей и люто ненавидимого новгородцами, как Ярослав Всеволодович, просто не могло быть такого выдающегося сына! Ну а коль и есть, то наверняка он удался не в изверга-отца, а в удалого деда-героя, который во время боя трижды проезжал сквозь вражеские ряды!..

Но продолжим.

Александр Ярославич был вторым сыном Ярослава Всеволодовича и до поры оставался в тени старшего брата — Федора. Однако 10 июня 1233 г. Федор неожиданно умирает — в неполных 15 лет. С того дня жизнь Александра круто переменилась, ибо теперь именно с ним, как со старшим сыном, Ярослав Всеволодович начал связывать свои надежды.

В 1236 г. Ярослав Всеволодович отбывает в Киев, оставив Александра на княжении в Новгороде. Впрочем, сказать, что с того времени Александр начинает самостоятельно править, было бы преувеличением. Во-первых, Ярослав Всеволодович вскоре вернулся из киевской «командировки». А во-вторых, у Ярослава Всеволодовича хватало доверенных бояр и толковых тысяцких, которые и ранее де-факто управляли Новгородом — за спиной у малолетних тогда княжичей Федора и Александра.

Действительно о самостоятельном (но в русле отцовской политики!) княжении Александра Ярославича можно говорить только с 1239 г., когда его отец прочно сел во Владимире-на-Клязьме, а сам Александр Ярославич женился на Александре Брячиславовне[45], дочери князя полоцкого Брячислава Васильковича. Как и все династические браки, он скреплял союз двух русских земель, однако говорить о Полоцком княжестве того времени как о сильном союзнике не приходится.

Но уже в следующем году спокойной жизни князя Александра пришел конец. Где-то в июне—июле 1240 г. на Неве (близ устья реки Ижоры) появились шведы. Александр Ярославич смело вышел на свой первый бой и… проиграл.

* * *

О т.н. Невской битве, о «язвлении» ярла Биргера копьем в лицо лично Александром и о героизме княжеской дружины (Гаврилы Алексича, ЗбыславаЯкуновича, Якова, Миши, Саввы, Ратмира) читатели знают еще со школьной скамьи (а с недавних пор это событие обессмертил и синематограф). Но вот что удивительно — вся эта история есть не что иное, как пересказ… «Жития…» благоверного князя Александра.

Это похоже на чудо, ибо вся советская историческая наука, которая постоянно клеймила данные всяких там агиографических произведений как малодостоверные, на сей раз слепо пошла — как крысы за волшебной дудочкой — по стопам именно велеречивого «Жития…». И это при том, что о действительной Невской битве имелись хотя и скупые, но вполне определенные известия в Новгородской Первой летописи старшего извода, написанные если не очевидцем, то современником тех событий. «Житие…» же создавалось много позже и, как мы увидим, мало связано с имевшими место историческими событиями.

Но перед тем как обратиться к первоисточнику, необходимо сделать ремарку.

Великий Новгород и Швеция были государствами-соседями, и их многовековое житье бок о бок в Средние века не обходилось без военных конфликтов. Но что это были за конфликты?

За период с 1015[46] по 1239 г. (224 года!) Новгородская Первая летопись старшего извода отмечает целых три нападения шведских феодалов и подвластных им племен (финские племена емь и сумь) на новгородские земли и новгородских данников: в 1149 г. емь ходила на водь новгородскую, но была побита; в 1164 г. шведы атаковали большими силами Ладогу, но были разбиты; в 1228 г. емь напала на Ладогу, но их нападение было отбито ладожанами совместно с карелой и ижорой.

За тот же период новгородцы, согласно той же летописи, совершили пять походов на шведские земли: в 1042 г. на емь; в 1123 г. на емь; в 1143 г. подвластные Новгороду карелы опять ходили на емь; в 1191 г. новгородцы с карелами ходили на емь; в 1227 г. новгородцы с карелами ходили на емь под руководством отца Александра Ярослава Всеволодовича (детальней об этом — в статье, посвященной Ярославу Всеволодовичу).

Итого 8 набегов (в среднем один набег в 28 лет); при этом два набега из трех шведо-финны провели в отместку за нападения на них. Говорить о русско-шведском антагонизме при таком вялотекущем конфликте не приходится. Более того, новгородцы вели себя явно агрессивней, чем шведы. Лишь шведский морской поход (ледунг) 1164 г. как акт неспровоцированной агрессии заслуживает отдельного рассмотрения.

* * *

В 1164 г. шведская флотилия в составе 55 шнек[47] подошла к Ладоге. Ладожане были предупреждены о шведском походе (наверное, от карел или ижорцев), а потому сожгли деревянный посад, а сами укрылись за крепостными стенами. Ладога со времен Рюрика I уже не являлась столицей, но благодаря усилиям Мстислава Владимировича (сына Владимира Мономаха) была отстроена в камне и представляла собой сильную крепость, прикрывающую Новгород с севера.

Не сумев взять Ладогу с ходу, шведы начали осаду. Но на пятый день осады к Ладоге прибыло новгородское войско во главе с князем Святославом Ростиславичем (кстати, родным дядей (стрыем) Мстислава Мстиславича Удалого) и посадником Захарием. Думается, горячие шведские парни не ожидали столь быстрого появления новгородцев (до Новгорода было около 230 км) под стенами Ладоги, ибо были разгромлены в один момент. «…И победиша я божиею помощью, овы исекоша, а иныя изимаша: пришли бо бяху въ полушестадьсятъ (55) шнекъ, изьмаша 43 шнекъ; а мало ихъ убежаша и ти язвьни», — пишет Новгородская Первая летопись старшего извода. Что и говорить — полная победа! Враги бежали, потеряв около 80% кораблей и воинов (где-то 4300 человек); победители захватили пленных и трофеи (43 шнеки).

* * *

Вот теперь самое время перейти, собственно, к «Невской битве» по версии Новгородской Первой летописи старшего извода. Вот этот отрывок:

«Я лето 6748 [1240]. Придогиа Свей в силе велице, и Мурмане, и Сумь, и Емь в кораблихъ множьство много зело; Свей сь княземь и съ пискупы своими; и стагиа в Неве устье Ижеры, хотяче всприяти Ладогу, просто же реку и Новъгородъ и всю область Новгородьскую. Но еще преблагыи, премилостивыи человеколюбець богь у блюде ны и защити от иноплеменьникъ, яко всуе трудишася без божия повеления: приде бо весть в Новъгородъ, яко Свей идуть къЛадозе. Князь же Олександръ не умедли ни мало с новгородци и с ладожаны приде на ня, и победи я силою святыя Софья и молитвами владычица нашея богородица и приснодевица Мария, месяца июля въ 15, на память святого Кюрика и Улиты, в неделю на Сборъ святыхъ отець 630, иже в Халкидоне; и ту бысть велика сеча Свеемъ. И ту убиенъ бысть воевода ихъ, именемъ Спиридонъ; а инии творяху, яко и пискупъ убьенъ бысть ту же; и множество много ихь паде; и накладгие корабля два вятшихь мужь, преже себе пустиша и к морю; а прокь ихь, ископаете яму, вметаша в ню бещисла; а инии мнози язвьни быта; и в ту нощь, не дождавше света понедельника, посрамлени отъидогиа.

Новгородець же ту паде: Костянтинъ Луготиниць, Гюрята Пинещиничь, Наместъ, Дрочило Нездыловъ сыпь кожевника, а всехъ 20 мужъ с ладожаны, или мне, богъ весть. Князь же Олександръ съ новгородци и с ладожаны придоша ecu здрави вь своя си, схранени богомъ и святою Софьею и молитвами всехъ святыхъ».

Сразу же заметны разночтения с «Житием…» и, собственно, с «общепринятой» версией. Прежде всего летописец называет командующего шведским войском «князем» и «воеводой», а не «королем» или «королевичем» (как в различных вариантах «Жития…»). И это не Биргер, а какой-то «Спиридон» (по странному совпадению — тезка тогдашнего новгородского архиепископа (?!) — имя, не свойственное шведам. Этого Спиридона, по версии новгородского летописца, убили в бою — но ничего не сказано, что это дело рук новгородского князя. И вообще, имя сокрушителя шведского «Спиридона» летописец почему-то не упомянул. Ничего не сообщает летописец и о геройских подвигах славных дружинников Александра Ярославича: Гаврилы Алексича, Збыслава Якуновича, Якова, Миши, Саввы. В списке убитых новгородцев (по версии летописца) отсутствует имя Ратмира, который, согласно «Житию…», героически погиб в бою со шведами. Зато летописец упоминает павших новгородцев, очевидно, ему хорошо знакомых: «Костянтинъ Луготиниць, Гюрята Пинещиничь, Наместъ, Дрочило Нездыловъ». Но о них нет ни слова в «Житии…» — будто бы речь идет о двух совершенно разных битвах.

Скуп летописец и в описании битвы — мы практически ничего от него не узнаем. Как протекал бой, в каких боевых порядках бились противники, был ли бой только на суше, или же шведы были атакованы и на реке? Летописец не дает на эти вопросы решительного ответа. Трижды летописец оговаривается, что точно ему те или иные обстоятельства неизвестны. Он затрудняется сказать, с какой целью шведы пришли на Новгородскую землю; кто еще погиб из знатных шведов, кроме шведского воеводы; неизвестны ему и общие потери русского войска — он знает только убитых новгородцев.

После повторного прочтения указанного отрывка из Новгородской Первой летописи старшего извода понимаешь, что и в итогах боя («…и победи я») летописец ошибся, а вернее, выдал желаемое за действительное.

Прежде всего бросается в глаза, что поле боя осталось за шведами. По средневековым понятиям (да и по современным тоже) победителем считается тот, кто остался стоять «на костях», обратив противника в бегство. Тут же летописец признается, что шведы, «ископаете яму», похоронили простых своих ратников, а уж потом «…в ту нощь, не дождавше света понедельника, посрамлени отъидоша». О том, что делало новгородское воинство, пока шведы хоронили своих убитых, летописец скромно умалчивает.

Так, может быть, Александр Ярославич, придя в «малой дружине», сумел нанести супостатам такой урон в живой силе, что те вынужденно отказались от своих захватнических планов? Летописец на это прозрачно намекает, сначала говоря о «силе великой» у шведов, а потом упомянув погибших ратников шведских, похороненных «бещисла».

Однако «малая дружина» — это версия «Жития…». Сам же новгородский летописец пишет, что Александр Ярославич пришел «с новгородцы и с ладожаны». Само собой, что Александра в походе сопровождала и дружина княжеская — какая б она ни была по численности. В 1164 г. новгородцы в условиях цейтнота сумели собрать войско, разбившее пятитысячный шведский отряд, — вряд ли за 80 лет новгородская сила резко поубавилась. Ладожане же в 1228 г. собственными силами отразили набег еми, а потом еще преследовали финнов, так что и их дружину нет оснований считать слабой. Я уже не говорю об ижорцах, данниках и союзниках новгородцев, на чью землю, собственно, и пришли супостаты, — не верится, что они остались в стороне. Скорее всего, они, вооружив все мужское население, бросились на подмогу новгородцам, горя праведным гневом за свои обиды.

Что касается шведов, то летописец не оставил никаких внятных сведений об их количестве; оборот же о «бесчисленности» павших врагов следует считать только литературным приемом[48] — все-таки речь идет не о китайцах. Ключ к (приблизительной) численности шведских потерь в Невской битве заключен в словах летописца, что тела погибших знатных воинов шведы на двух кораблях «преже себе пустиша и к морю». Некоторые историки считают, что это отголосок дохристианских верований шведов, когда убитых в бою не закапывали в землю, а погребали прямо в море — мол, с этими убитыми поступили так же. Может быть, хотя и не уверен. Однако важно другое: шведы использовали как морские катафалки те корабли, на которых, надо думать, после боя уже не было (или не хватало) экипажей. Летописец ничего не говорит о том, что это были за корабли — шнеки или скуты. Потому можно условно считать, что общие потери шведов и их союзников были не более чем 200 человек.

Что касается потерь войска Александра Невского, то и тут нет твердых данных. Летописец говорит о 20 новгородцах и ладожанах (или менее), перечисляя поименно четверых новгородцев. В летописях было принято упоминать наиболее знатных погибших. (Заметим, что во время Липицкой битвы, по версии Новгородской летописи, погибло 5 новгородцев — конечно, знатных!) О погибших ижорцах (наверняка такие имелись) летописец не счел нужным и упомянуть. В целом же, как мне кажется, потери новгородцев были сопоставимы с шведскими потерями.

В общем, версия о нанесенных непоправимых потерях шведам в живой силе не нашла летописного (или иного) подтверждения. Да и само предположение о том, что Александр Ярославич во время боя занимался оценкой шведских потерь — уже нанесли «непоправимые потери» или еще нет, а после оного, из гуманистических соображений, дал приказ к отступлению, вместо того чтобы с криком «Ура! Мы ломим! Гнутся шведы!» добить супостата, как было принято в Средние века, выглядит нелепым.

Перечитывая летопись, отчасти понимаешь причину неосведомленности летописца — во время Невской битвы новгородцами не было взято в плен ни одного (?!) шведа.

Хотя если пленных брали — об этом никогда не забывали указать (вспомним 1164 г. или то же Ледовое побоище).

Не радует летопись и информацией об обилии захваченных новгородцами трофеев. Их просто нет. Если в 1164 г. новгородцы захватили 43 шнеки, то в 1240 г. все шведские шнеки отбыли на родину. А сколько их было-то, шнек? Летописец об этом также умалчивает, что может говорить уже не сколько об отсутствии пленных, сколько о дурно поставленной разведработе.

Итак, рассмотрев все известные нам из Новгородской Первой летописи старшего извода обстоятельства т.н. «Невской битвы», нельзя не прийти к одному-единственному выводу — первый блин для Александра Ярославича вышел комом.

Новгородский летописец попытался скрыть факт неудачи (все-таки была задета не только честь князя, но и слава новгородская), и сделал это довольно изобретательно. Если «Житие…» просто живописует бой, имеющий мало общего с действительной Невской битвой, то Новгородская Первая летопись пытается прикрыть конфуз (как-никак первое поражение новгородцев от шведов за двести лет!) стратегическими, так сказать, соображениями. «…Хотяче всприяти Ладогу, просто же реку и Новъгородъ и всю область Новгородьскую», — многозначительно сообщает летописец о захватнических планах свеев. Ну, если всю Новгородскую землю — тогда да, враг посрамлен, ибо результаты его похода, сравнительно с амбициями, ничтожны.

Но откуда сие известно, если пленных новгородцы не взяли? Летописец ничтоже сумяшеся объявляет свой источник информации: «…просто же реку» (?!), что можно перевести на современный язык, как «разглагольствуют, говорят». Но кто говорит? Новгородцы на базаре?

Ход событий заставляет усомниться в утверждениях летописца. Во-первых, шведы высадились довольно далеко от Ладоги. Собственно, даже на другой реке — Неве. И оставались там вплоть до Невской битвы, без попыток прорваться через Ладожское озеро и Волхов к Ладоге и уж тем более — Новгороду. Хотя чего уж проще — местные ижорцы за «пять марок кун или окорок», как писали в то время заграничные послы, водили суда по Неве и Ладожскому озеру вниз и вверх (кстати, на плате ижорцам шведы, как оптовый покупатель, могли и сэкономить). Во-вторых, шведы стояли на Неве, в устье Ижоры, никак не меньше 10—15 дней с момента высадки — если экстраполироваться от похода 1164 г., — пока не нагрянул сам Александр Ярославич с новгородцами и ладожанами. Если поверить летописцу в далекоидущие планы шведов, то эта задержка агрессоров никак не объяснима.

Впрочем, у новгородского летописца нашлись сторонники среди историков XIX—XX вв., которые идею Новгородской Первой летописи старшего извода «углубили и усугубили». Они объяснили медлительность шведов ожиданием подхода союзников по «крестовому походу на Русь» — ливонцев. Мол, римская курия решила организовать совместный шведско-немецкий крестовый поход на обескровленную татарским нашествием Русь с целью обратить русских в католическую веру; однако на пути коварным планам «латинян» встал молодой, но талантливый полководец Александр Ярославич и…

Однако версия совместного шведско-ливонского крестового похода иллюзорна и зиждется на хронологической близости двух событий: а) в 1240 г. шведы напали на Ижорскую землю; и б) в 1240 году ливонцы напали на Изборск и Псков. Но события эти вряд ли между собой связаны: между первым и вторым прошло не менее (а то и более) двух месяцев. Говорить о действительной синхронности действия, таким образом, не приходится: неужели шведы два месяца должны были валять дурака в устье Ижоры, дожидаясь ливонцев? Я уже не говорю, что выступили эти псевдосоюзники против разных русских земель (шведы — против Новгорода; ливонцы — против Пскова), которые, кстати, от татар и не пострадали. А почему сначала не выступить совместно против Пскова, а потом уж против Новгорода? Что это за удары растопыренными пальцами? В декабре того же 1240 г. татары взяли Киев. Так, может, шведы шли на соединение не с ливонцами, а с Батыем? При их-то скорости аккурат к декабрю и поспели бы…

* * *

Проанализировав сообщения Новгородской Первой летописи старшего извода, те далекие исторические события (с большой долей исторической достоверности) можно изложить следующим образом.

В 1227 г. новгородцы во главе с Ярославом Всеволодовичем совершили дерзкий и очень опустошительный набег на финское племя емь, находящееся в зависимости от шведов, чем нанесли и тем и другим существенный урон в людях и данях соответственно. Финны на следующий год попытались отомстить, но ладожане вместе с карелами и ижорцами сильно их потрепали. Финны затаили обиду, но ничего поделать не могли. Однако в 1239 г. в Новгороде вокняжился молодой Александр Ярославич, в то время как гроза окрестных мест Ярослав Всеволодович сел во Владимире-на-Клязьме. Узнав об этом, шведы (речь идет об областях Швеции, соседних с Новгородским княжеством) и подчиненные им сумь и емь решили еще раз попытать счастья и проверить Александра Ярославича «на слабо». Собравшись с силами, призвав на помощь даже некоторых норвежцев, шведы вместе с финнами высадились в Ижорской земле и начали ее методически грабить. Грабежи сопровождались обычными в таких вот средневековых случаях насилием над женским полом и массовым обращением непокорных в рабство, а то и лишением оных жизни. Впрочем, разве не так же поступал Ярослав Всеволодович на их землях? В Ладожское озеро, а уж тем более в Волхов шведо-финны входить не стали. Зачем? Их целью был набег, месть ижорцам, но сил для овладения Ладогой, а уж тем более Новгородом у них не было. Старейшина ижорцев Пелгусий слал гонца за гонцом в Новгород с мольбой о помощи и законно вопрошал, за что ж он платит дань, если сюзерены не в силах его защитить?

Новгородцы, как водится в таких случаях, вышли немедля. Шли они наверняка двумя группами — конная дружина во главе с князем передвигалась берегом; новгородское и ладожское ополчение плыло на ладьях и лодках. Приблизившись к вражескому стану, ополченцы, очевидно, сошли на берег: ни летопись, ни «Житие…» не говорят об атаке русских ладей на шведские шнеки. После битвы, как мы знаем, шведы уплыли — безо всяких препятствий со стороны русичей. И это тоже довод в пользу Невской битвы как сугубо сухопутной.

Конечно, почему именно русские потерпели поражение, за давностью лет установить трудно, но некоторые моменты летописи и даже «Жития…» все же на то указуют.

«Житие…» говорит, что битва началась в «шестом часу дня». Так как в 1164 г. новгородцы напали на шведов в пятом часу дня, сообщение «Жития…» кажется правдоподобным.

Историки в большинстве своем говорят о начале Невской битвы в одиннадцатом часу дня[49] по современному времясчислению (св.), что, как мне кажется, неверно. Ход их рассуждения таков: солнце 15.07.1240 г. взошло в 5.16; плюс шесть часов дает 11.16 по св. Так как шестой час еще не закончился, то начало битвы следует положить между 10.16 и 11.16.

Однако час в Киевской Руси — единица непостоянная. И день, и ночь нашими предками разбивался на 12 часов — вне поры года. И «летний час» был в современных часах больше «зимнего часа». «Шестой час дня» говорит о начале битвы где-то посередине светового дня (12.13—13.13 по с.в.), т. е. речь идет о сиесте — послеобеденном отдыхе в самое жаркое время. Кстати, сиесту соблюдали не только в странах Европы, но и на Руси. О послеобеденном отдыхе и сне как о назначенном Богом времени говорит и Владимир Мономах в своем «Поучении»: «…спанье есть от бога присужено полудне. О тъ чина бо почиваеть и зверь, и птици, и человеци». Правда, Мономах предупреждал, что перед сном не худо бы выставить во все стороны сторожей: «И сторож!) сами наряживайте, и ночь отвсюду нарядивше около вой, тоже лязите, а рано встанете; а оружья не снимайте с себе вборзе, не розглядавше ленощами внезапу бо человекъ погыбаеть»…

Итак, Александр Ярославич выбрал послеобеденное время для внезапной атаки. Но она все же не увенчалась победой. Что же случилось? Возможно, атака не вышла настолько внезапной, как планировалось? Возможно. Однако главная причина видится в другом.

Некоторые историки (тот же А.Я. Дегтярев) считают, что бой продолжался до сумерек и что его прервала лишь ночь[50]. Но маловероятно, чтобы бой длился так долго — семь (а по версии А. Дегтярева, и все одиннадцать) часов. Похоже, это лишь попытка закамуфлировать истинную причину прекращение битвы — ретираду (скажем, так) войск Александра Ярославича с поля боя. Однако и после ретирады противники ведут себя странно: шведы не стремятся преследовать и добить врага; русские же, спрятавшись в лесу, лишь наблюдают, как шведы хоронят павших, не предпринимая попытки собраться с силами и ударить снова. Поспешно, но без паники шведы садятся на корабли и еще до восхода солнца в понедельник (5.18) отплывают восвояси — и снова русские не пытаются их атаковать.

Все эти странности объясняются просто, если представить себе следующую, типичную для Киевской Руси и часто встречающуюся в различных интерпретациях на страницах русских летописей, ситуацию.

Конная дружина прибыла, естественно, на место ранее пеших ополченцев. Вид безмятежного шведского стана разжег воинственные настроения у дружинников, которые возжаждали ринуться на врагов тотчас, не дожидаясь подхода основных сил. Дело тут не только в патриотическом рвении и даже громкой славе — просто по понятиям того времени большая часть добычи (а то и вся) в походе доставалась тем, кто непосредственно ее захватил. Отсюда частые ссоры русских князей, известные нам из летописей, за право идти в авангарде — вплоть до княжеских межусобиц среди бывших союзников. Александр Ярославич то ли вынужден был уступить желанию дружины, то ли и сам разделял ее настроения.

Однако безмятежность и беззащитность шведского лагеря оказалась обманчивой. Да и не могли шведы всерьез рассчитывать, что они будут неограниченное время хозяйничать на чужих землях. Как бы там ни было, шведы отбили нападение. Узнав от пленных, что на них напала только часть вражеского войска и что на подходе новгородское и ладожское ополчение, шведы сами решили ретироваться. Но прежде чем отплыть, быстро похоронили убитых — знать, удельный вес потерь к общему количеству участников похода был не столь велик. Собрав награбленное, шведы отплыли еще затемно. Когда же утром приспело новгородско-ладожское ополчение, их взору предстал покинутый лагерь, дружинники князя, хоронящие своих павших товарищей, и Александр Ярославич в расстроенных чувствах, который на недоуменный вопрос «А где же свей?!» мог только махнуть рукой в сторону полуночи. (Впрочем, Невская битва будет иметь свое продолжение, Александр Ярославич сумеет в определенной степени взять реванш, однако это останется вне поля зрения историков.)

Если у кого-то и были сомнения в исходе Невской битвы, то только не у новгородцев. «…В то же лето, той же зимы выиде князь Олександръ из Новагорода къ отцю в Переяславль съ матерью и с женою и со всемъ дворомъ своимъ, роспревъся с новгородци», — пишет Новгородская Первая летопись старшего извода. Согласитесь, что так с победителями и спасителями Отечества не поступают.

Впрочем, был-таки случай, когда новгородцы «указали путь» недавнему триумфатору. В 1170 г. князь Андрей Юрьевич Боголюбский вздумал захватить Новгород, для чего послал своего сына Мстислава Андреевича с войском. В Новгороде в ту пору сидел сын великого киевского князя Мстислава Изяславича Роман Мстиславич (отец Даниила Галицкого). За год до того Мстислав Андреевич, по приказу отца, захватил (вернее, вошел в оставленный Мстиславом Изяславичем) Киев и предал город разграблению, чего лет полтораста не случалось. Потому новгородцы, не надеясь на милость победителей, затворились в городе и 25 февраля отбили решающий штурм. Войско Мстислава Андреевича, в котором вспыхнул голод и падеж скота, отступило; новгородцы захватили столько пленных, что «…купляху суждальць по 2 ногате», т.е. по цене бараньей туши и где-то в 50 раз дешевле, чем стоил раб по обычной «рыночной» цене.

Однако даже столь блистательная победа не помогла Роману Мстиславичу. «…Съдумавъше новъгородьци по-казаша путь князю Роману, а сами послаша къ Ондрееви по миръ на всей воли своей», — пишет Новгородская Первая летопись. Впрочем, Ипатьевская летопись не согласна с формулировкой Новгородской летописи. 19 августа 1170 г. великий князь киевский Мстислав Изяславич умер — и Роман Мстиславич, посоветовавшись со своей дружиной, отбыл в свою отчину, на Волынь. Ни о каком «показаша путь» Ипатьевская летопись не сообщает. Видно, оставшиеся без князя и покровителя новгородцы, чтобы не попасть под удар мстительного Андрея Юрьевича, объявили, что они своей волей выгнали ненавистного Андрею Юрьевичу Романа — такая вот маленькая хитрость во имя спасения Новгорода.

Но в случае с Александром Ярославичем все было с точностью до наоборот. Его отец Ярослав Всеволодович на то время был жив-здоров (как и его дружина, избежавшая татарского погрома), и с ним надо было считаться. И нужна была очень веская причина, чтобы дать Александру Ярославичу от ворот поворот.

И, как мы уже знаем, такая причина у новгородцев была…

* * *

Но тут, как нельзя некстати для новгородцев, на их западных и юго-западных границах активизировались ливонцы, захватившие Изборск, Псков и начавшие набеги на собственно новгородские земли — Вольскую пятину. Как говорилось в предыдущей главе, вероятней всего, к активизации ливонцев приложил руку и сам Ярослав Всеволодович — с целью привести зарвавшихся новгородцев в чувство. Если это так, то Ярослав Всеволодович был доволен: те протрезвели быстро и отправили к великому князю владимирскому послов «по князя».

Все-таки любопытно: первое же новгородское посольство отправляется к великому князю владимирскому, а не к немцам — ну, если не мириться, то хотя бы с нотой протеста на действия некоторых зарвавшихся рыцарей и их кнехтов. Недружелюбно настроенный Ярослав Всеволодович при надвигающейся внешней опасности был главной головной болью новгородцев. Тем более что литва, немцы и чудь в дерзком набеге захватили у новгородцев множество скота, лошадей, чем сорвали новгородцам, так сказать, «посевную кампанию». На горизонте замаячила новая угроза масштабного голода…

«…Я даешь имъ сына своего Андрея. Тогда же сдумавше новгородцы, послаша владыку с мужи опять по Олександра; а на волость Новгородьскую наидогиа Литва, Немци, Чюдь, и поимаща по Луге ecu кони и скотъ, и нелзя бягие орати по селомъ и нечимь, олна еда Ярославъ сына своего Александра опять», — пишет Новгородская Первая летопись старшего извода.

Апологеты Александра Ярославича любят цитировать этот отрывок, чтобы подчеркнуть значимость Александра, его полководческий талант и любовь среди простых новгородцев, с мнением которых боярской верхушке пришлось якобы считаться.

Однако данный отрывок говорит скорее об обратном. Новгородцы не просили в князья Александра — во всяком случае, сразу. Первое посольство прибыло к Ярославу Всеволодовичу как к великому князю владимирскому прежде всего за военной помощью и гарантией мира на восточных границах (а также доставки хлеба). Просили же новгородцы в князья наверняка кого-то из младших братьев Ярослава Всеволодовича — или Святослава, или Ивана. Но Ярослав Всеволодович дал понять, что княжение в Новгороде — это его семейное дело. Зная, что Александр дал маху в Невской битве, Ярослав «тактично» (насколько это слово подходит к Ярославу Всеволодовичу) предложил новгородцам в правители сына Андрея.

Наверное, новгородцы рассудили правильно. Александр извлек уроки из Невской битвы — и в 1241 г. на штурм острога Копорья, где не могло быть значительного немецкого гарнизона (в самом Пскове сидело только два рыцаря), пошел «…с новгородцы, и с ладожаны, и с Корелою, и сь Ижеряны». Копорье сдалось без боя — и Александр привел первых своих пленных врагов в Новгород, где немцев милостиво (и дипломатично) отпустил, а «перевертников» (чудь и вожан) казнил (повесил).

На следующий год (?!), собрав новгородское ополчение и присовокупив владимиро-суздальские войска, ведомые его братом Андреем, Александр Ярославич отправился походом на Псков. Псков был крепким орешком, но только в том случае, если псковичи собирались бы сопротивляться. Однако у них не нашлось ни сил, ни достаточно авторитетного предводителя, чтобы решиться на это. Наоборот, как честно пишет Старшая Ливонская рифмованная хроника, псковичи «от всего сердца обрадовались» приходу Александра Ярославича. В итоге освобождение Пскова превратилось в еще одну операцию устрашения: немецкие рыцари (оба) бежали, а Александру удалось лишь захватить некоторых их кнехтов, которых заковали и отправили в Новгород. После этого новгородско-суздальское войско решило ударить по ливонцам, а вернее — по землях их союзников из Дерпта. «Ияко быша на (чудской. — А.П.) земли, пусти полкъ всь в зажития», — пишет Новгородская Первая летопись старшего извода. Старшая Ливонская рифмованная хроника солидарна с летописью: «…в Дерпте узнали, что пришел князь Александр с войском в землю братьев-рыцарей, чиня грабежи и пожары». Говоря о новгородско-суздальском войске, ливонский хронист не без зависти замечает, что русские «…имели бесчисленное количество луков, очень много красивейших доспехов. Их знамена были богаты, их шлемы излучали свет». Это к тому, что традиционно в современной литературе и исторических исследованиях превалирует представление о Невской битве как столкновении «технологичного Запада» с русскими мужиками в зипунах и с дубинками, среди которых иногда был один-два дружинника.

Епископ Дерптский Герман, земли которого подверглись нападению, послал за помощью к рыцарям Ливонского ордена, и те в скором времени явились — правда, как сокрушается ливонский хроникер, в небольшом количестве.

Во время «зажития» один из новгородских отрядов, ведомый братом новгородского посадника Стефана Твердиславича — Домашем Твердиславичем, — наткнулся на рыцарский отряд и был разбит. Узнав об этом, «…князь же въспятися на озеро».

Вот что было дальше.

«…Немци же и Чюдь поидоша по нихь. Узревъ же князь Олександръ и новгородци, поставиша полкъ на Чюдьскомь озере, на Узмени, у Воронья камени; и наехаша на полкъ Немци и Чюдь и прошибошася свиньею сквозе полкъ, и бысть сеча ту велика Немцемь и Чюди. Богь же и святая Софья и святою мученику Бориса и Глеба, еюже ради новгородци кровь свою прольяша, техъ святыхъ великими молитвами пособи богь князю Александру; а Немци ту падоша, а Чюдь дата плеща; и, гоняче, бита ихъ на 7-ми верстъ по леду до Суболичьскаго берега; и паде Чюди бещисла, а Немець 400, а 50 руками яша и приведоша в Новъгородъ», — сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода.

А вот как описывает ход битвы Старшая Ливонская рифмованная хроника:

«…Однако они (рыцари. — А.П.) пришли к единому мнению атаковать русских. Немцы начали с ними бой. Русские имели много стрелков, которые мужественно приняли первый натиск, [находясь] перед дружиной князя. Видно было, как отряд братьев-рыцарей одолел стрелков; там был слышен звон мечей, и видно было, как рассекались шлемы. С обеих сторон убитые падали на траву[51]. Те, которые находились в войске братьев-рыцарей, были окружены. Русские имели такую рать, что каждого немца атаковало, пожалуй, шестьдесят человек. Братья-рыцари достаточно упорно сопротивлялись, но их там одолели. Часть дерптцев вышла из боя, это было их спасением, они вынужденно отступили. Там было убито двадцать братьев-рыцарей, а шесть было взято в плен. Таков был ход боя. Князь Александр был рад, что он одержал победу. Он возвратился в свои земли. Однако эта победа ему стоила многих храбрых мужей, которым больше никогда не идти в поход»[52].

Хотя версии летописи и хроники разняться в мелочах, но в целом они дополняют сведения друг друга и рисуют нам следующую картину.

Александр Ярославич не стремился к решающей битве и уж тем более не ставил себе задачу, как его отец, дойти до Риги. Как видно, главная цель данного похода — набег, месть епископу Дерптскому. Потому он отступил. Чудское озеро — уже нейтральная полоса, разделяющая немецкий (западный) и русский (восточный) берега. Ливонцы могли довольствоваться изгнанием противника со своей территории, тем более что их, как подчеркивает хроникер, было много меньше, чем русских. Однако ливонцы, вдохновленные победой над авангардом новгородского войска (как ранее они разбили псковичей под Изборском), а также пылая местью за грабежи своих деревень, решили навязать русским открытый бой. Александр Ярославич явно не рассчитывал на такую немецкую прыть, а потому стал ставить полки, лишь «узрев» приближающихся ливонцев и поняв, что битвы не миновать.

Так как было принято представлять Александра Ярославича полководцем уровня никак не ниже его македонского тезки, то и Ледовое побоище с легкой руки услужливых историков превратилось… в Каннскую битву (ухватившись за вырванное из контекста высказывание ливонского хроникера, что «…те, которые находились в войске братьев-рыцарей, были окружены»). Посему во множестве монографий, исследований, статей и просто учебников истории для средней школы мы можем видеть следующую схему боя: черная длинная равносторонняя трапеция меньшим своим основанием целит в красный прямоугольник, а от красно-белых квадратиков по бокам прямоугольника идут стрелки по направлению к непараллельным (боковым) сторонам трапеции. По самой распространенной версии, Александр Ярославич в центре своего построения поставил пехоту, а по флангам — отряды конных дружинников, которые-де и замкнули кольцо окружения.

Но Александр Ярославич — не Ганнибал, ливонцы — не римляне, а Чудское озеро — не река Ауфид. Даже в проигранном Каннском сражении римляне, сделав ставку на лобовой удар по центру, озаботились охраной флангов, выставив слева и справа конницу. Другое дело, что конница сия была сметена… По «общепринятой» же схеме ливонцы шли прямиком под окружение, напрочь забыв о флангах. При всем при этом, если верить «любителям Канн», ливонцам удалось невозможное: они прорвали-таки строй противников. Об этом пишут и ливонский хроникер («отряд братьев-рыцарей одолел стрелков»), и новгородский летописец («и прошибошася свиньею сквозе полкъ»). Так о каком окружении идет речь? И почему тогда ливонцы не ударили в тыл русским войскам? И каким чудом Александру Ярославичу удалось удержать русских от бегства, в которое обычно обращались полки (и не только русские) после прорыва их фронта?

После внимательного прочтения и новгородского летописца, и ливонского хроникера следует отказаться от «общепринятого» описания битвы, ошибочность которого очевидна и проистекает от неверного представления построения войск противников перед битвой.

Ливонский хроникер не описывает точно построение рыцарского войска (новгородский летописец называет строй немцев «свиньей»), и надо думать, что оно было традиционным. Отталкиваясь от построения в Раковорскои битве (1268) (где, по словам новгородского летописца, ливонцы использовали «большую свинью»), в центре своего войска ливонцы поставили рыцарей ордена, построенных клином (обычно 5 шеренг), за которым шли «мужи ордена» (оруженосцы, стрелки, слуги и пажи — все конные). Как считают некоторые историки, рыцарский клин («свинья», «кабанья голова») предназначался только для сближения с противником, атаковали же противника лавой.

Левый и правый фланги составляли отряд из Дерпта и вооруженная местная чудь. Что касается численности ливонцев, то эксперты считают, что в Ледовом побоище приняла участие орденская «гончая» хоругвь — 35 рыцарей и около 400 конников. Численность дерптского отряда следует считать не меньшим количественно, плюс местные чудьские (эстонские) данники. В общей сложности до 2 тысяч человек.

Теперь о построении новгородско-суздальского войска. Новгородский летописец ничего конкретного нам не сообщает. Зато ливонский хроникер считал нужным указать, что Александр Ярославич впереди поставил пехоту — новгородский «полк» («множество стрелков», прикрытых, надо думать, своими копейщиками), а за ними выстроил дружину. То есть ни о каких Каннах речи быть не может — построение носит оборонительный характер.

Читателей может покоробить мысль, что Александр Ярославич таким вот построением пытался уберечь свою дружину и «подставлял» новгородцев, в прямом смысле, под удар. Однако не стоит осуждать его «коварство». Во-первых, он лишь приглашенный князь, и это не у него, а у новгородских «гостей» ливонцы отобрали добро. Во-вторых, новгородский полк — это не мужики от сохи, согнанные на Липицкое поле, а добровольцы, по меркам тогдашней Руси довольно хорошо экипированные. В Раковорской битве новгородский полк опять встанет против «свиньи» — и летописец назовет полк «железным». В-третьих, в средневековых битва случалось, и не раз, что по тактическим соображениям пехота ставилась впереди конницы. Так, в 1214 г. в битве при Бувине во Фландрии между королем Франции Филиппом-Августом и германским императором Отгоном IV и немецкая и французская пехота в начальном построении были впереди конницы.

Что касается численности суздальско-новгородского войска, заявления ливонского хроникера о соотношении «ливонцы—русские» как 1:60 следует считать только литературным приемом, гиперболой. Вряд ли хроникер соврал, говоря о численном превосходстве новгородско-суздальского войска, но оно никак не могло исчисляться разами, а уж тем более — десятками раз. Учитывая набеговый характер похода Александра Ярославича, силы его войска были до 4 тысяч максимум (пропорция 2:1 в пользу войска Александра Ярославича[53]). Как бы ни были раздражены дерптцы набегом Александра, они бы не рискнули дать бой много превосходящему их по численности противнику.

Однако вернемся к Ледовому побоищу. Когда братья рыцари прорвали новгородский строй, то вместо того, чтобы праздновать победу, оказались перед суздальскими дружинниками. Бой продолжился. Но тяжело было не только орденским рыцарям. Отряд дерптского епископа был заведомо слабее качественно отряда орденских братьев. Если предположение о фланговых отрядах, прикрывающих братьев рыцарей, правильно, то занимать дерптцы и их данники должны были где-то 2/3 фронта — притом, что вооружением они уступали орденским братьям, и не превосходили новгородцев. Стоит ли удивляться, что «…часть дерптцев вышла из боя, это было их спасением, они вынужденно отступили»? Братья рыцари же завязли в русских рядах и, по сути, были принесены в жертву.

Их хоругвь была истреблена где-то на три четверти, о чем свидетельствует и Новгородская Первая летопись старшего извода, «…и паде Чюди бещисла, а Немець 400, а 50 руками яша и приведоша в Новъгородъ», — не скрывает радости новгородский летописец. Ливонский хроникер говорит об убитых двадцати рыцарях и шести плененных, что, в общем, подтверждает цифры летописца — на каждого конного рыцаря приходится несколько воинов попроще: оруженосцев, стрелков, кнехтов.

Однако в подавляющем большинстве советских, да и российских книг по истории мы можем прочитать о 400 (а то и 500!) павших в Ледовом побоище… рыцарях (?!). Это при том, что во всем Ливонском ордене было около сотни рыцарей. Так, легким росчерком пера бой местного значения превращался в эпохальное побоище.

Русские преследовали разбитых дерптцев и остатки ливонской хоругви до «Суболичьскаго берега», т. е. до границы ливонских владений, но дальше не пошли: отчасти из-за понесенных потерь, отчасти из-за опасения потерять плоды одержанной победы. Как видим, ни новгородский летописец, ни ливонский хроникер не упомянули тонущих под проломившимся льдом рыцарей. Видно, их и не было, просто в более позднее время смешали в кучу бой под Дерптом в 1234 г. и бой на Чудском озере в 1242 г.

* * *

Так что же дали Невская битва и Ледовое побоище Руси?

Невская битва, вследствие своей незначительности и, как мы теперь знаем, неудачного исхода, никак не может считаться славной страницей в русской истории. А прилепленное Александру Ярославичу историками прозвище Невский иначе, как издевательством, назвать нельзя.

Что касается Ледового побоища, то, хотя оно и не было таким грандиозным, как его было принято описывать, все же это была первая «правильная» победа русских над рыцарским войском в открытом бою. Оно закрепило освобождение Пскова от ливонцев и на некоторое время утвердило мир на северо-западных границах. Для Александра Ярославича эта победа была ценна вдвойне, ибо сняла с души камень Невской битвы и придала уверенности в своих силах. И если уж историкам хочется как-то величать Александра Ярославича, то лучше уж пусть это будет прозвище типа Узменский.

Впрочем, это был первый и единственный сколь-нибудь значимый военный успех Александра Ярославича. Участие в еще нескольких набегах и отражение оных со стороны литовской земли — вот и все, довольно скромные, военные достижения Александра Ярославича. Как новгородский князь уже после своей смерти стал великим полководцем, мы поговорим чуть позже. А пока отметим, что все же Александр Ярославич гораздо более проявил себя не на военной, а, скажем, на дипломатической службе…

* * *

После победы на Чудском озере Александр Ярославич укрепил свои позиции в Новгороде, распространил свою власть на Псков и добился почетного мира с ливонцами. Однако судьба приготовила ему еще одно испытание. В 1246 г. в Монголии умирает его отец Ярослав Всеволодович — очевидно, отравленный татарами. По мнению одних историков, ханша Туракина, мать великого хана Гуюка (Куюка), расправилась с ним как с опасным сторонником хана Батыя — врага ее сына. По мнению других историков, Ярослав Всеволодович завязал отношения с папской курией, чтобы освободиться от татарской опеки, и прознавшие про это татары были вынуждены его тихонько убрать.

По свидетельству папского легата Иоанна де Плано Карпини, сразу же после смерти Ярослава Всеволодовича Туракина принялась приглашать Александра Ярославича в Каракорум — якобы чтобы вручить ему власть над Русью; но, небезосновательно опасаясь татарской подлости, тот не поехал.

В Залесской Руси старшим князем стал младший брат Ярослава Всеволодовича, Святослав Всеволодович (был еще и Иван Всеволодович, самый младший из Всеволодовичей). Он сел во Владимире-на-Клязьме, раздав своим племянникам завещанные братом уделы. Но, видно, тем это пришлось не по душе. Братьев было семь, да еще дядя забрал свою великокняжескую долю…

И уже в 1247 г., как сообщает Лаврентьевская летопись, «…поеха Андри князь Ярославич в Татары к Батыеви. И Олександръ князь поеха по брате же к Батыеви. Батый же почтивъ ею и посла я к Каневичем».

Итак, Андрей Ярославич решил оспорить дядины права на великое княжение, и пошел против лествичного права. Ситуация в принципе не нова — новым оказался метод достижения заветной цели. Если раньше в подобных случаях затевалась долгоиграющая «котора». В принципе, у Андрея Ярославича было во Владимирском княжестве довольно сторонников: он водил отцовскую дружину на помощь брату Александру; он оставался «и.о.» великого князя владимирского во время отъезда отца в Каракорум. Но сейчас Андрей Ярославич решил не хвататься за меч, а апеллировать к новоприобретенным сюзеренам — татарским ханам.

Александр Ярославич оценил всю простоту и гениальность идеи брата — и потому бросился вслед за ним. Хан Батый милостиво принял братьев, но не стал тогда решать вопрос самолично, а отправил братьев судиться в Каракорум.

Во время пребывания братьев в ставке Батыя произошло два события, имевшие определенное влияние на ход дальнейших событий и неразрывно связанные со вспыхнувшей среди залесских князей борьбой за верховную власть.

Событие первое. Как единодушно утверждают историки, один из средних сыновей Ярослава Всеволодовича, Михаил Ярославич, также решил вступить в борьбу за власть в Залесье. Но в Орду он не поехал, а прибег к испытанному «дедовскому» способу — изгнал дядю Святослава из Владимира-на-Клязьме и стал «калифом на час». В ближайшей стычке с литовцами он погиб и был похоронен во Владимире. Любопытно, что его уделом в Залесье была Москва. Правда, это событие нашло отражение в более поздних летописях — Новгородская Первая летопись старшего извода и Лаврентьевская летопись об этом случае умалчивают. Но главное-то было в другом — стрый Святослав показал свою слабость, и отныне ни Андрей, ни Александр его в расчет брать не будут.

Событие второе. В ставке Батыя Александру Ярославичу пришло письмо от, сказать по правде, довольно неожиданного отправителя — римского папы Иннокентия IV. В своем письме, датированном 22 января 1248 г., папа предлагал «герцогу суздальскому» (Duci Susdaliensi) Александру присоединиться, по примеру его покойного отца Ярослава, к Римской церкви. О том, что Ярослав Всеволодович приобщился с помощью де Плано Карпини к Вселенской церкви, папа пишет уверенно и даже называет свидетеля, способного это подтвердить, — военного советника «Емера» (?!).

Кроме того, папа Иннокентий IV очень просил Александра Ярославича в случае татарского наступления извещать о нем «братьев Тевтонского ордена, в Ливонии пребывающих, дабы как только это (известие) через братьев оных дойдет до нашего сведения, мы смогли безотлагательно поразмыслить, каким образом, с помощью Божией сим татарам мужественное сопротивление оказать. За то же, что не пожелал ты подставить выю твою под ярмо татарских дикарей, мы будем воздавать хвалу мудрости твоей к вящей славе Господней».

Что конкретно ответил Александр Ярославич, через кого и как этот ответ дошел до папы, точно неизвестно. Однако сохранилось второе послание папы к Александру Ярославичу, датированное 15 сентября 1248 г. Из его текста следует, что папа получил на первое послание довольно благоприятный ответ — настолько благоприятный, что обращаясь к «Alexandra», величает его уже «illustri regi Nougardiae» («славным королем новгородским»). Папа умиленно пишет: «…ты со всяким рвением испросил, чтобы тебя приобщили как члена к единой главе церкви через истинное послушание, в знак коего ты предложил воздвигнуть в граде твоем Плескове соборный храм для латинян (in Pleskowe civitate tua Latinorum Ecclesiam erigere cathedralem)»; далее папа просит принять его посла — архиепископа Прусского.

«Житийный» Александр Ярославич на предложение «латинян» рассказать о Законе Божьем, гордо ответствует: «…а от вас учения не примем». Но «настоящий» Александр Ярославич, как мы видим, был куда менее категоричен и куда более дипломатичен. Конечно, с трудом верится, что Александр действительно обещал построить католический кафедральный собор в Пскове (хотя, как говорят, обещанного три года ждут). Возможно, речь шла о католической церкви для приезжих заморских купцов. Или же сам папа выдавал желаемое за действительное. Однако следует отметить — одно время Александр Ярославич не гнушался вступать в контакты с католическим духовенством, если видел в том целесообразность.

Правда, после возвращения Александра Ярославича из Каракорума, сведения о его контактах с католическим клиром прерываются. Вероятно, он потерял к ним интерес — или же интерес к самому новгородскому князю угас. Почему так случилось, существуют различные точки зрения, которые мы рассмотрим позже.

Но вернемся, собственно, к братьям Ярославичам. Они отправились в Каракорум, где были приняты великой ханшей Огуль-Гамиш, вдовой недавно умершего великого хана Гуюка (Куюка) для разрешения их спора. Очевидно, что Андрей Ярославич был более удачлив в Каракоруме в обивании ханских порогов, чем Александр Ярославич, ибо спустя два года, зимой 1249-го, братья вернулись из Каракорума со следующим приговором: «…Приказаша Олександрови Кыевъ и всю Русьскую землю, а Андреи сяде в Володимери на столе». Позиции Андрея Ярославича были крепки, как никогда; в то время как Александр получил старейшинство, но только номинальное. В следующем году их дядя, Святослав Всеволодович, также ездил к Батыю — очевидно, пытаясь оспорить это решение. Но тщетно.

Однако зачем князю Александру развалины древнего Киева? Это его отец добивался Киева, чтобы стать законным правителем Руси — Александр же о всей Руси и не мечтал. Его цели были более узки и прагматичны: стать правителем Залесской Руси.

В общем, в Киев он так и не поехал. (Хотя до сих пор в некоторых исторических справочниках указывают, что последним киевским князем был Александр Ярославич Невский.)

Зато в следующем, 1250 г., осенью, из Киева приехал новый митрополит Киевский Кирилл III. Сей Кирилл был, кажется, третий природный русский в митрополичьем клобуке — после Иллариона и Клима Смолятича. Интересна его судьба. Он не был монахом-схимником или знатным книжником, как его русские предшественники. Ранее он был «печатником» (канцлером) князя Даниила Романовича Галицкого, активно помогал тому в его борьбе за галицкий стол, даже предводительствовал отрядом в триста конных и три тысячи пеших воинов в походе на болоховских князей. В 1246 г. Даниил, утвердившись в Галицкой и Волынской земле, а также и на части Киевщины, посылает своего печатника окольным путем в Никею — для посвящения того в митрополиты. Проезжая через венгерские владения, Кирилл встречается с венгерским королем Белою, и тот просит Кирилла посодействовать в заключении брака между венгерской королевной Констанцией и сыном Даниила, Львом. Понятно, что династическим браком Бела стремился к союзу с галицким князем — прежде такой союз отвергался самим Белою. Кирилл соглашается — и получает от Белы щедрые дары. Став митрополитом, Кирилл первым делом отправляется на север — и нет никаких сомнений, что его ведут сюда не только сугубо церковные дела, но и «свадебно-дипломатические». И верно — по свидетельству Лаврентьевской летописи, Кирилл прибыл в Суздальскую землю осенью, а «…тое же зимы ожени ся князь Ярославичь Андреи Даниловною Романовича, и венча их митрополитъ в Володимери оу святой Богородицы съ епископомъ Кириломъ и много веселья бысть».

О стремлениях Даниила Романовича историки говорят дружно-единогласно — главной его целью в то время было создание антитатарской коалиции для освобождения от ханской зависимости. Еще в молодости он участвовал в первом боевом столкновении с татарами — в злополучной битве на Калке, где был ранен. Во время Батыева нашествия он отправился с просьбой о помощи к тому же королю Беле, но тот тогда не внял его просьбам. Оборону Киева от татар возглавлял его тысяцкий Дмитрий — правда, Киев все-таки пал, и этим событием была подведена черта под историю собственно Киевской Руси. В 1241 г. Даниил воевал с болоховскими князьями, поставляющими жито и просо татарам, за что в 1243 г. Батый специально отряжал отряд для его поимки. В 1246 г. Даниил одним из последних русских князей отправился в ставку Батыя за ханским ярлыком — и по прихоти хана, несмотря на происки слуг Ярослава Всеволодовича, остался в живых.

Папский легат Иоанн де Плано Карпини свидетельствует, что Даниил Романович и его брат Василько Романович в беседах с ним (на пиру) заявляли, что «…желают иметь Господина Папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую Церковь владычицей и учительницей». Обрадованный Иннокентий IV в 1247 г. издал две буллы, в которых закреплял за Даниилом и Васильком все их земли (что в свете претензий венгров на Галич было весьма кстати), а также запрещал крестоносцам селиться на землях братьев (что тоже лишним не было). От папы Иннокентия IV Даниил принял даже королевскую корону — но при условии оказания действенной помощи в борьбе против татар. Кстати, весьма примечательно, где именно Даниил короновался. Произошло это в городе Дорогичине, на границе с польскими землями. Этот русский город одно время принадлежал Конраду Мазовецкому, который, в свою очередь, передал его рыцарям Тевтонского ордена. Однако лихим набегом Даниил город освободил, а местного комтура по имени Бруно пленил… Словом, вышла коронация «с намеком». После смерти папы Иннокентия IV, когда римская курия отказалась от организации крестового похода против татар, Даниил прекратил с ней отношения — безо всяческих политических последствий для Галицко-Волынского княжества или изменений в религиозной жизни оного.

Таким образом, Даниил Романович был прежде всего татарским противником, а уж потом «западником» — в той мере, которая требовалась для противодействия татарам. Надо полагать, что заключенный политический союз с великим князем владимирским Андреем Ярославичем, скрепленный союзом брачным, также носил антитатарский характер (хотя об этом не объявляли во всеуслышание).

Весной 1251 г. митрополит Кирилл III прибыл в Новгород — для того, чтобы рукоположить в архиепископа Новгородского Далмата. Но кроме церковных дел, митрополит нашел время, чтобы сойтись с Александром Ярославичем. Александр Ярославич сильно занемог, но, как пишет Лаврентьевская летопись, «…Богъ помилова и молитвами отца его Ярослава, и блаженаго митрополита, и епископа Кирила». Возможно, именно тогда митрополит Кирилл поделился с Александром Ярославичем замыслами свого сюзерена.

А в 1252 г. происходит событие, породившее множество споров среди историков и неоднозначно трактуемое (даже можно сказать — диаметрально противоположно трактуемое) в историографии.

«…Иде Олександръ князь Новгородьскыи Ярославич в Татары, и отпустиша и с честью великою, даете ему стареишиньство во всей братьи его. В то же лето здума Андреи князь Ярославич с своими бояры: (лучше) бегати нежели царямъ служити. И побеже на неведому землю со княгинею своею, и с бояры своими. И погнаша Татарове в следъ его, и постигоша и оу города Переяславля. Бог же схрани ии молитва его отца. Татарове же россунушася по земли, и княгыню Ярославлю яша, и дети изъимаша, и воеводу Жидослава ту оубиша, и княг[ын]ю оубиша и дети Ярославли в полонъ послаша. Илюдии бещисла поведоша до конь, и скота, и много зла створше отидоша. Того ж лета. Приде Олександръ, князь великыи ис Татаръ в град Володимерь. И оусретоша и со кресты оу Золотъх воротъ митрополитъ, и ecu иумени, и гражане. И посадиша и на столе отця его Ярослава… В то же лето. Преставися христолюбивый князь Святославъ Всеволодичь».

Итак, Лаврентьевский летописец последовательно сообщает о произошедших в том году событиях: отбытие Александра Ярославича в Орду, где его приняли с честью и выдали ярлык на Великое княжество Владимирское; пламенную речь Андрея Ярославича «служить или не служить?» татарам и его бегство от оных; поход татар на Переяславль-Залесский, убийство жены тверского князя Ярослава Ярославича и пленение его детей; торжественное вступление нового великого князя владимирского Александра Ярославича во Владимир-на-Клязьме; смерть князя Святослава Всеволодовича.

В.Н. Татищев в своей «Истории Российской…», излагая события 1252 г., добавил сведения, что «жаловася Александр на брата своего великого князя Андрея, яко сольстивхана, взя великое княжение под ним, яко старейшим, и грады отческие ему поймал, и выходы и тамги хану платит не сполна».

Это сообщение Татищева вызвало бурю негодований у позднейших российских и советских историков и послужило одной из главных причин опалы Василия Никитича как историка. Его коллеги обвиняли Татищева в фальсификации исторических событий, так как о жалобе Александра Ярославича хану на брата Андрея ни сама Лаврентьевская летопись, ни позднейшая Никоновская летопись не говорят ни слова.

С другой стороны, английский славист Джон Феннел и некоторые другие зарубежные историки придерживались иного мнения. Они считали, что В.Н. Татищев использовал в своем отрывке летописный источник — несохранившийся — и делали недвусмысленный вывод: «…стечение таких событий, как путешествие Александра в Орду и карательный набег во главе с Неврюем, с одной стороны, военная акция между его прибытием в Сарай и триумфальным въездом во Владимир с другой, почти не оставляют сомнений в соучастии Александра». И далее Дж. Феннел пишет: «…организованному сопротивлению татарам со стороны русских князей на долгое время пришел конец. Настало время реальной зависимости Руси от Золотой Орды, которое продолжалось еще в течение ста с четвертью лет. Так называемое татарское иго началось не столько во время нашествия Батыя на Русь, сколько с того момента, как Александр предал своих братьев(?1)»[54].

Сейчас среди российских историков превалирует мнение, что в данном случае речь идет не о фальсификации со стороны В.Н. Татищева (так как нет внятного объяснения, зачем это было Татищеву нужно), а об ошибочной реконструкции В.Н. Татищевым хода исторических событий.

Мол, увидев под одним годом отъезд князя Александра в Орду, низложение его брата Андрея и передачу власти собственно Александру, Василий Никитич предположил, что речь идет о ситуации, часто встречающейся позже, — когда одни князья интриговали в Орде против других ради ярлыка на великое княжения. Однако в данном конкретном случае речь идет совсем о другом. Якобы Батый, покончив с внутримонгольскими делами, собрался пересмотреть решение о распределении главных столов на Руси, принятое в 1249 г. прежним, враждебным ему каракорумским двором, и вызвал к себе и Александра, и Андрея. Александр подчинился требованию хана, Андрей же, посоветовавшись со своими боярами, решил не ездить (возможно, он не рассчитывал на удачный исход поездки из-за благосклонности, проявленной к нему в 1249 г. правительством ныне свергнутой и умерщвленной великой ханши). После этого Батый принял решение: а) направить на Андрея, так же как и на другого, не подчиняющегося ему князя — Даниила Галицкого, — военную экспедицию; б) Александру выдать ярлык на владимирское великое княжение.

Так кто же прав?

Василий Никитич в предисловии к своей «Истории Российской…» писал: «…«о, внятно разсмотря, всяк познает, что нет никоего приключения, чтоб не могло деянием назваться, ибо ничто само собою и без причины или внешняго действа приключиться не может».

Эта фраза действительно свидетельствует о склонности автора к реконструкции исторических событий, опираясь лишь на логику событий.

Но в словах Василия Никитича есть и большая правда жизни, ибо далеко не все исторические источники дошли до наших дней или найдены и должным образом изучены, чтобы отказаться от такой формы развития науки, как предположительные суждения о закономерной (причинной) связи явлений (попросту говоря — гипотезы).

И если даже предположить, что в указанном отрывке «Истории Российской…» Василий Никитич не цитировал некий источник, а действительно выдвигал гипотезу, то, надо признать, довольно правдоподобную — настолько, что и двести лет спустя оппоненты не нашли возможности ее внятно опровергнуть. К примеру, ныне распространенное мнение, что Александр Ярославич оказался в водовороте событий и стал великим князем владимирским волею случая (а вернее, исключительно по прихоти хана Батыя), выглядит далеко не убедительно. Возникает масса вопросов.

Во-первых, а зачем Батыю нужно было менять Андрея Ярославича? «Ставленник враждебного каракорумского двора» — звучит, конечно, громко. Но мало ли таких вот «ставленников» было по всей империи? Чем «ставленник» Андрей Ярославич мог действительно угрожать новому великому хану Менгу?

Во-вторых, если это так, то почему Батый медлил целый год — от избрания Менгу на курултае великим ханом?

В-третьих, летописи не дают и намека на вызов князей в Орду для перераспределения столов. «…Иде Олександръ князь Новгородьскыи Ярославич в Татары», — сообщает Лаврентьевская летопись. Надо думать, «иде» по собственной инициативе.

В-четвертых, почему выбор Батыя остановился на Александре? Он старший брат? Но это не помешало в 1249 г. отдать владимирский стол Андрею. При всем при том был жив еще и брат Ярослава Всеволодовича Святослав — вот он-то, согласно «лествицы», и был законным претендентом на владимирский стол; а действия Александра с точки зрения «лествицы» столь же незаконны, как и действия его брата. Но татарам нюансы лествичного права не интересны. Все исторические источники говорят, что главными доводами для назначения того или иного подвластного правителя были либо размер подарков, либо личные заслуги. «Сверх того, как князья, так и другие лица, как знатные, так и незнатные, выпрашивают у них много подарков, а если они не получают, то низко ценят послов, — мало того, считают их как бы ни во что; а если послы отправлены великими людьми, то они не желают брать от них скромный подарок, а говорят: “Вы приходите от великого человека, а даете так мало?” Вследствие этого они не считают достойным брать, и если послы хотят хорошо обделать свои дела, то им следует давать больше», — писал Иоанн де Плано Карпини.

Потому пятый вопрос: почему Андрей Ярославич не поехал к Батыю за Александром? Дело знакомое: привези побольше подарков, пониже кланяйся… Уже раз такая тактика сработала — против того же Александра. А потому и не поехал, что не было никакого вызова в Орду; и отказа Андрея Ярославича ехать в Орду и мериться, у кого толще мошна, тоже не было (неужели летописец не отметил бы такой вопиющий факт неповиновения? Когда Ярослав Всеволодович заключал первый мир с татарами, то в летопись попало даже его нежелание, внутреннее сопротивление к такому вот «миру»). Летописец, ясно видно, излагает хронологически последовательно: сначала Александр добивается титула великого князя, а уж потом Андрей проявляет отчаянную непокорность («(лучше) бегати нежели царямъ служити») — явно в виду приближающейся «Неврюевой рати», ибо бежал он из Владимира-на-Клязьме, а у Переяславля-Залесского был настигнут.

Шестой, может быть, ключевой вопрос: если все перипетии связаны только со сменой Андрея Ярославича на Александра Ярославича, инициированной чуть ли не самим Менгу-ханом, то почему под татарский удар попадает еще один сын Ярослава Всеволодовича, Ярослав Ярославич? Почему татары убивают его жену и берут в плен его детей?

Уж он-то не «ставленник враждебного каракорумского дворца»?!

Тут стоит снова вспомнить В.Н. Татищева: «…взя великое княжение под ним, яко старейшим, и грады отческие ему поймал, и выходы и тамги хану платит не сполна». С «княжением» и «тамгами» все понятно, но вот «грады отеческие»?.. Ярослав Ярославич упоминается под 1254 г. как князь «Тферской», где «Тферь» — его «отчина» (получена от отца). Однако во время «Неврюевой рати» жена и дети его были схвачены в Переяславле-Залесском. Что они там делали? Ответ кажется очевидным: они там жили (всей семьей). Очевидно, перебравшись во Владимир-на-Клязьме, Андрей Ярославич отдал крупнейший отцовский удел не Александру, с которым побил горшки, а Ярославу, заодно привлекая брата на свою сторону. Какой удел дал Андрей Александру — остается только гадать. Но в 1252 г. только с подачи Александра Батый мог приказать схватить Ярослава и его семью — чтобы вернуть не только Великое княжество Владимирское, но и отцовский удел.

Итак, собрав все пазлы, мы получаем следующую картину.

Проиграв в 1249 г. брату Андрею спор за великое княжение, Александр потерял и отчий удел (или же ему был выделен незначительный город — Москва, к примеру, оставшаяся после смерти Михаила Ярославича без хозяина). Судьба совершила очередной зигзаг — ведь Новгород в наследство не передашь, а значит, его детям уготовано влачить жалкий жребий. От всех этих переживаний Александр занемог — но тут появился митрополит Кирилл. Он лишь приоткрыл завесу тайны перед Александром: готовится большое выступление против татар! Это выступление поддержат и «латиняне» во главе с самим папой.

Известие сие взбудоражило Александра. Понятно, что поддерживать это готовящееся выступление было ему не с руки: ведь в нем участвовал его брат и соперник Андрей. А вот сорвать это выступление — это был шанс вернуть отчину и заполучить великое княжение. Тем более что в словах митрополита он чувствовал неуверенность и даже укоризну действиям галицкого патрона: даже для освобождения власти от татар-язычников обращаться за помощью к «латинянам»… это для православного иерарха непростительный грех. Возможно, уже в Новгороде Александр заручился поддержкой митрополита Кирилла, хотя окончательный свой выбор митрополит сделает позже. Как только на Русь пришло запоздалое известие о выборах нового татарского императора, Александр отправляется в Орду, стараясь сделать это быстро и втайне от брата.

Современные историки предпочитают говорить об антизападной позиции Александра как о сознательном выборе, выборе в пользу «злых» татар, которые, однако, не покушались на русские устои, на православие. Но видится, что «татарский выбор» Александра есть только реакция на сложившиеся обстоятельства.

Андрей узнает об татарской опале слишком поздно — «Неврюева рать» уже движется к стольному граду. Андрей бежит (предположительно в Швецию), татары захватывают Владимир и Переяславль-Залесский, митрополит выходит встречать победителя крестным ходом. Итак, Кирилл III также сделал свой выбор — и нет ни одного известия, чтобы киевский митрополит, бывший холмский епископ, появился в Южной Руси, пока жив был Даниил Романович Галицкий…

Правда, спокойней жить — в роли великого князя владимирского — Александру Ярославичу не стало.

Уже в 1253 г. «…придоша Немци подъ Пльсковъ и пожгоша посадъ, но самехъ много ихъ пльсковичи бита. И поидоша новгородци полкомь к нимь из Новагорода, и они побегоша проче…» — пишет Новгородская Первая летопись старшего извода. В тот же год новгородцы с карелами и псковичи совершают ответный набег на Чудскую землю «…и створиша волость ихъ пустую.

1254 г. его брат Ярослав, которому Александр оставил «отчину» — Тверь, — отправляется со своими боярами на Новгородскую землю, в Ладогу. Это уже похоже на мятеж. В следующем году Ярослава, уже «с должности» псковского князя (ранее там сидел наместник Александра), новгородцы приглашают на новгородский стол, а молодого княжича Василия Александровича, сына Александра Ярославича, выгоняют вон. Александр Ярославич собирает полки и вместе с новоторжцами отправляется на Новгород. Ярослав Ярославич бежал — и напрасно он смалодушничал. Новгородцы были настроены решительно и выстроили полк. Три дня войска стояли один против одного, не начиная бой. Наконец стороны пришли к компромиссу: новгородцы свергают посадника Онанью (ранее Александр Ярославич требовал его выдачи), а великий князь владимирский «гнев отдав».

Эти два события показали, что за время долгих отлучек князя Новгород потихоньку сумел вернуться к самостоятельной и потому своевольной жизни. А Александр понял, что надо пытаться прийти со свергнутыми братьями (Андреем и Ярославом) к соглашению, ибо они представляли серьезную угрозу в возможной усобице. Где-то в 1258 г. братья замирились: Ярослав получил опять свою Тверь, Андрею достался Городец и Нижний Новгород. Но отношения между братьями так полностью и не наладились.

Забегая наперед, скажу, что только их (Александра, Ярослава и Андрея Ярославичей) дети будут великими князьями владимирскими и московскими, а позже и царями. Но между их семьями постоянно будет кипеть вражда. И если проклятием Киевской Руси была «котора» между Мономаховичами — детьми Мстислава Владимировича (Мстиславичами) и детьми Юрия Долгорукого, то в Залесской Руси таким всепожирающим молохом стала «котора» между тремя линиями Ярославичей.

На следующий год случилось новое происшествие. «…Придоша Свей, и Емь, и Сумь, и Дидманъ съ своею волостью и множьство и начата чинити городъ на Нарове. Тогда же не бяше князя в Новегороде, и послаша новгородцы в Низъ къ князю по полки, а сами по своей волости рослаша. Они же оканьнии, услышавше, побегоша за море».

Итак, на Новгородскую землю снова пришли шведы. Собственно, на самый западный краешек этой земли — на реку Нарову, где попытались поставить «город» (крепость). Надо думать, это должен был быть форпост в Новгородской земле. (К слову, в 1300 г. при слиянии рек Охты и Невы они построили такую крепость — Ландскрону. В 1301 г. она была захвачена и уничтожена совместно новгородцами и Андреем Александровичем Городецким, сыном Александра Невского.) Но, услышав о том, что новгородцы собираются на них походом, свернули работы.

Хотелось бы обратить внимание на состав шведского десанта — перечислены практически те же племена, что и в 1240 г., во время Невской битвы. Только вот вместо «Спиридона» или какого-нибудь «королевича Биргера» — их предводитель Дидман, владетель округа (волости). Не он ли уже заглядывал на новгородский огонек в 1240 г.? Похоже, что он, ибо в том же году Александр Ярославич собрал войско и повел его к Копорью. Новгородцы «…не вадяху, кда князь идеть, пока возле Копорья князь не отпустил сопровождавшего его митрополита Кирилла в Новгород, а сам пошел на емь. Дело было зимой, «и бысть золъ путъ, акыже не видали ни дни, ни ночи… Иприде на землю Емьскую, овыхь избита, а другыхъ изъимата; и придота новгородци с княземъ Олександромъ ecu здорови».

Таким образом, Александр Ярославич отомстил шведо-финнам за Невскую битву — вероятней всего, даже «тем самым» шведо-финнам. Правда, этот эпизод в русско-шведских отношениях стал не столь известным, чем бой у Ижоры в 1240 г., — понятно, по каким причинам.

Где-то в 1256 г. умирает хан Батый, покровитель Александра. Два его сына, Сартак и Улагчи, подозрительно скоропостижно скончались в течение года — и ханом Золотой Орды становится брат Батыя, Берке. Он был новообращенный мусульманин, и все его действия были направлены на внедрение ислама как в Золотой Орде, так и за ее пределами. Правда, языческая монголо-татарская верхушка уклонялась от исламизации как могла, и окончательную победу мусульмане будут праздновать уже при хане Узбеке (1312—1342).

Русские княжества сразу почувствовали, что новая метла по-новому метет. В 1257 г. в Залесье появляются татарские чиновники, которые «…исщетоша всю землю Сужальскую, и Рязаньскую, и Мюромьскую, и ставиша десятники, и сотники, и тысящники, и темники, и идоша в Ворду…».

Надо сказать, что разбитие подданного населения на десятки, сотни и пр. имело своей целью не только «оптимизацию налогообложения», но еще и упорядочение набора в татарское войско. Как писал Карпини, «…в войнах они (мобилизованные. — А.П.) идут первыми, а также если приходится перейти болото или опасную воду, то им надлежит сперва изведать брод. Им также нужно работать все, что надлежит делать. Точно так же если они кого-нибудь оскорбят или не повинуются по мановению, то их бьют, как ослов».

На войну нужно было много людей и денег. Потому татарские чиновники и глазом не моргнув приехали в Новгород, где также вознамерились провести перепись.

«..Tow же зимы приехаша послы татарьскыи съ Олександромь, а Василии побеже въ Пльсковъ; и почата просити послы десятины, тамгы, и не яшася новгородьци по то, дата дары цесареви, и отпустиша я смиромъ; а князь Олександръ выгна сына своего изъ Пльскова и посла в Низъ, а Александра и дружину его казни: овому носа урезаша, а иному очи выимаша, кто Василья на зло повелъ», — пишет Новгородская Первая летопись старшего извода.

Новгородцы заволновались, возмутились. Они не были покорены татарами в нашествие 1237—1238 гг. и не считали себя татарскими данниками. Откупиться от хана — да, это новгородцы готовы. Но стать данниками…

Возмущение новгородцев поддержал и старший сын Александра Василий, который в то время был новгородским князем. Когда отец вместе с татарскими чиновниками приехал в Новгород, Василий испугался отцова гнева и бежал в Псков. Александр и там нашел сына и отправил его в Суздальскую землю. Гнев на сына был настолько велик, что Александр Ярославич приказал казнить ближайшее окружении Василия, его бояр и дружинников («овому носа урезаша, а иному очи выимаша»).

Но Новгород привести к повиновению не удалось. В 1259 г. татарские чиновники вместе с Александром Ярославичем явились в Новгород опять. На сей раз татарам, под угрозой вторжения, удалось провести перепись населения. «…И почата ездити оканьнии по улицамъ, пишюче домы христьяньскыя: зане навелъ богъ за грехы наша ис пустыня звери дивияя ясти силныхъ плъти и пити кровь боярьскую; и отъехаша оканьнии, вземше число, а князь Олександръ поеха после, посадивъ сына своего Дмитрия на стол».

Оценивая роль Александра Ярославича в проведении татарской переписи 1259 г., нужно сказать, что она состоялась исключительно благодаря усилиям великого владимирского князя. Берке заставил 01работать Александра свой ярлык — собственно, никакого другого выбора у Александра Ярославича, если он хотел остаться великим князем, не было. А он хотел. И татарской угрозой гнул непокорных новгородцев под себя.

Но даже самого жгучего желания великого князя может быть недостаточно. В очередной раз тучи сгустились над Александром Ярославичем уже через три года. В 1262 г. в Суздальской земле вспыхнуло стихийное восстание против татарских утеснений. Волнения охватили Ростов, Суздаль, Ярославль и даже стольный Владимир-Залесский. По постановлению народных вече (которые уже давно не собирались) татарские откупщики, по преимуществу мусульмане, были «выгнаша из городовъ». Летопись не пишет, как удалось утихомирить народное выступление, однако Александру Ярославичу довелось ехать в Орду к хану Берке — «на ковер». Некоторые историки высказывают предположение, что упомянутый стихийный бунт вовсе таковым не являлся и что его инспирировал сам Александр Ярославич — с целью удалить татарских баскаков и передать функцию сбора налогов в руки местной княжеской администрации. Если этот так, то хитромудрый план этот не осуществился, ибо баскаки упоминаются в летописях еще довольно долго.

Считается, что Александр Ярославич «отмолил» Суздальскую землю от гнева мстительного хана, хотя наверняка для этого пришлось дать очередной богатый откуп. Берке продержал Александра Ярославича в ставке всю зиму, а также весну и лето 1263 г. (возможно, как заложника при собрании откупа). Лишь поздней осенью Берке отпустил Александра Ярославича, уже больного, в Залесье. Причины болезни Александра Ярославича неизвестны; предполагают, что он был отравлен. Александр Ярославич добрался только до Городца на Волге, где успел принять схиму под именем Алексия — и в ту же ночь (14 ноября) умер. Тело довезли до Владимира-Залесского и 23 ноября (6 декабря по нов. стилю) погребли в монастыре Рождества Пресвятой Богородицы. Новгородский летописец горестно восклицает при этом: «..Дай, Господи милостивый, видети ему лице твое в будущий векь, иже потрудися за Новъгородъ и за всю Русьскую землю»…

* * *

Правление князя Александра Ярославича (Невского) пришлось на самые тяжелые и безрадостные годы существования Руси — Батыево нашествие и начало татаро-монгольского ига. Потому правление это при всем желании никак нельзя назвать триумфальным — все время Александр Ярославич, как и отец его, боролся за власть для себя и своих потомков. Если оценивать деятельность Александра Ярославича по этому критерию, то его правление было успешным, так как дети и внуки его застолбили за собой право на титул великих князей и царей московских.

Как и его отцу, Александру Ярославичу пришлось повоевать. Но сказать, что он был великий полководец и оставил след в военном искусстве, было бы преувеличение. Залесская Русь на то время была слаба — и главным оружием Александра Ярославича были подкуп и интриги. Для сохранения личной власти (под покровительством татар) Александр Ярославич не брезговал не только жаловаться хану на своих противников, но даже отрезать носы и выкалывать глаза тем, кто сопротивлялся татарам. Далек он был и от понимания «общерусского единства», потому не задумываясь проинформировал хана Батыя о попытках Даниила Галицкого и его зятя Андрея Ярославича восстать против татарского владычества: химерами он не увлекался, да и был ли у Даниила хоть один шанс?

Однако не был он и записным злодеем: Александр жил в суровую эпоху Средневековья, и действуй он по-другому, вряд ли чего-либо достиг бы.

Но возникает вопрос: как в сознании миллионов людей, причем не только простых граждан, но и профессиональных историков, Александр Ярославич превратился в мужественного рыцаря, выдающегося полководца, «общерусского» борца против чужеземного владычества и добродетельного правителя, т. е. стал тем, кем не был на самом деле?

Это отдельная история.

Первая попытка представить Александра Ярославича не только как великого князя, но и святого была предпринята в великое княжение его сына Дмитрия, когда было написано первое «Житие…» князя (всего известно не менее 15 редакций). Наверняка «Житие…» было написано с благословения одного из сподвижников Александра Ярославича митрополита Кирилла III, который к тому времени был еще жив. Некоторые исследователи приписывают написание «Жития…» самому Кириллу, что кажется маловероятным.

В конце XIII — начале XIV в. в Залесской Руси произошел резкий скачек численности святых. Каждое княжество обзавелось своим святым, часто — княжеских кровей (таких насчитывалось около 50). Появились даже целые династии святых князей.

Но Александр Ярославич был признан святым только после 1380 г. Случилось это так.

По возвращении князя Дмитрия Донского из победоносной Куликовской битвы монахи монастыря Рождества Пресвятой Богородицы объявили об обретении святых нетленных мощей Александра Ярославича, а также о том, что накануне Куликовской битвы монастырский пономарь, спавший в церкви, проснулся от яркого света и увидел, как при зажегшихся сами по себе свечах два старца (святые Борис и Глеб) обращаются к Александру Ярославичу со словами, призывающими оказать помощь праправнуку Дмитрию. Нетленные мощи Александра Ярославича положили в открытую гробницу, а на следующий год митрополит Московский и всея Руси Киприан официально зарегистрировал факт обретения мощей, совершив над ними службу. Тогда же была написана первая икона Александра Ярославича, изображающая его в образе схимника, в монашеском одеянии.

Надо сказать, что среди предков по мужской линии[55] Дмитрия Ивановича благоверных князей до того времени не было, а Александр Ярославич был Дмитрию Ивановичу родной прапрадедушка по отцовской линии. Злые языки говорили, что монахи монастыря Рождества Пресвятой Богородицы, прежде бывшего главным монастырем Залесской Руси, решили таким вот образом привлечь к себе внимание и оспорить первенство у Троице-Сергиева монастыря, куда даже великий князь Дмитрий заезжал за благословением. Но кто ж им поверит?

Впрочем, даже тогда культ Александра Ярославича не стал всеобщим. В разных княжествах продолжали более чтить своих благоверных князей. Кроме того, 23 мая 1491 г. в монастыре Рождества Пресвятой Богородицы случился пожар; по некоторым сведениям, рака с мощами Александра Невского сгорела[56]. Но нет! Как оказалось, рака чудесным образом спаслась.

Уже в первое царствование, царствование Иоанна Васильевича IV Грозного, состоялся т.н. Стоглавый собор под председательством московского митрополита Макария (1547). На нем, взамен сонма удельных святых, были определены двенадцать святых Русской Православной Церкви, среди которых оказался и Александр Ярославич. Наверное, Александр Ярославич импонировал первому московскому царю не только тем, что был его предком по отцовской линии, но и что он воевал против ливонцев и шведов — ведь и Иван Васильевич воевал против них.

Следующая волна почестей Александру Ярославичу пришлась на царствование Петра Алексеевича Романова (Первого). Он не был Рюриковичем, но, подобно Иоанну Васильевичу, затеял войну со шведами. Более того — театр боевых действий против войск Карла XII был как раз в тех местах, где якобы произошла Невская битва. В 1710 г. у впадения в Неву речки Черной был заложен монастырь в честь Святой Троицы и Святого Александра Невского. В условиях войны средства на строительство найти было непросто; и царь решил проблему финансирования нового монастыря оригинально: к нему был приписан богатейший Иверский монастырь со всеми вотчинами и доходами и часть угодий не менее обеспеченного московского Новодевичьего монастыря. В результате еще не построенный монастырь стал одним из богатейших в России. В 1797 г. (т. е. на 87-м году существования) по указу императора Павла I монастырь получил статус лавры — третьей по счету после Киево-Печерской (получила статус лавры в 1598 г., на 547-м году существования) и Троице-Сергиевой (в 1744 г., на 407-м году).

Но и это еще не все. 30 августа 1724 г., аккурат в 3-ю годовщину Ништадтского мира, раку с мощами благоверного Александра Ярославича доставили на галеру, гребцами на которой были высшие государственные сановники. Петр занял место рулевого. Грести пришлось недолго — и вот галера оказалась в новой столице новой империи Петербурге. На берегах Невы выстроились войска, столпился народ. Под артиллерийский салют и колокольный звон раку перенесли на берег. Как свидетельствуют, Петр I открыл раку с мощами ключом, посмотрел на них, потом закрыл и выбросил ключ в реку.

Кроме того, Петр I задумал учредить новый орден, названный в честь благоверного Александра Ярославича. Но не успел. Впервые орден был пожалован уже вдовствующей императрицей Екатериной I в мае 1725 г. — в день бракосочетания дочери Анны с герцогом Голштейн-Готторпским Карлом Фридрихом. Это была одна из высочайших наград Российской империи (девиз ордена — «За труды и отечество»); впрочем, к концу существования империи орден чаще красовался на груди престарелых высших сановников и был гериатрической, а не героической наградой.

Последний пик прославления Александра Ярославича пришелся на предвоенные и военные годы Великой Отечественной войны. Прекрасный фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» (1938) покорил сердца зрителей (хотя несколько и отступил от исторической правды), а во время войны стал воистину патриотическим призывом на борьбу с фашистскими захватчиками. Также во время Великой Отечественной войны, в 1942 г., был учрежден советский орден Александра Невского, которым награждались командиры от взводов до дивизий включительно, проявившие личную отвагу и обеспечившие успешные действия своих частей. Однако, как мы видим, учредители ордена понимали полководческий масштаб Александра Невского, и орден сей был самым младшим из полководческих орденов (после орденов Победы, Кутузова, Суворова, Б. Хмельницкого).

Как пишет современный российский историк А. Широкорад, «…легко заметить, что всплески популярности Александра Невского каждый раз совпадали по времени с очередными конфликтами со шведами и немцами, например, в начале XVIII века в ходе Северной войны, в конце 30-х годов XX века при обострении отношений с гитлеровской Германией». В этом вопросе с ним трудно не согласиться.

Итак, как мы видим, культ Александра Ярославича Невского на протяжении веков создавался. При этом действительный исторический образ великого владимирского князя и образ мифологический начали настолько разниться, как будто речь шла о совершенно разных людях. Историки с середины XVIII в. столкнулись поистине с неразрешимой дилеммой: чтобы соблюсти свою профессиональную честь, нужно было рассказать правду, во многих отношениях горькую, о самом Александре Ярославиче; но при этом приходилось бить по сложившемуся столетиями национальному (и религиозному!) мифу, что не только неприятно и смахивает на национальный мазохизм, но в некоторые периоды было чревато такому принципиальному историку неприятностями. Впрочем, каждый из историков решал эту дилемму по своему усмотрению.

Историческое научное сообщество весьма медленно дрейфует к раскрытию своих «скелетов в шкафу». Ибо, как сказал император Николай I, подводя дискуссию о годе появления Рюрика на берегах озера Ильмень, «…так учен был (я) в свою молодость, и слишком стар, чтоб верить другому».


Глава 8.

СИМЕОН ГОРДЫЙ: НЕСЧАСТЛИВ В БРАКЕ

После смерти великого князя владимирского Александра Ярославича Невского встал вопрос о новом великом князе. И это затрагивало интересы не только владимирских князей, ибо владелец этого титула был фактически ведущим князем в Северной и Северо-Восточной Руси (т.н. Залесье), т. е. русских землях, принадлежащих Золотой Орде.

Самих Рюриковичей в Северной Руси в то время уже было предостаточно: князья рязанские, муромские, пронские, ростовские, брянские, владимиро-суздальские… К примеру, рязанские князья (и их боковые отрасли — муромские и пронские) были потомками Святослава Ярославича Черниговского, второго сына Ярослава Мудрого. Или князья ростовские, потомки великого князя владимирского Константина Всеволодовича, старшего сына Всеволода Большое Гнездо.

Но все дело в том, что старейшинство этих князей в Рюриковом доме для золотоордынских сюзеренов не играло особой роли. Первым залесским князем, признавшим татарских ханов и получившим за это ярлык не только на великое княжество владимирское, но и на всю Русь, был князь владимиро-суздальской ветви Ярослав Всеволодович. И именно его потомки считались татарами законными претендентами на главный ярлык. Кроме того, Батыево нашествие настолько проредило ряды собственно владимиро-суздальских потомков Всеволода Большое Гнездо (были уничтожены под корень весь род Юрия Всеволодовича, старшего брата Ярослава Всеволодовича, и двое из трех сыновей Константина Всеволодовича), что потомки Ярослава Всеволодовича практически не испытывали династической конкуренции со стороны.

А вот внутри семейного клана, в соответствии с теорией Дарвина, конкуренция была нешуточная. Но и тут произошел естественный отбор, и из восьми сыновей Ярослава Всеволодовича выдвинулись три ветви князей, которые в дальнейшем оспаривали первенство, — потомки Александра Ярославича Невского, Ярослава Ярославича Тверского и Андрея Ярославича Нижегородского. Правда, потомки последнего участвовали в борьбе за ярлык на Великое Владимирское княжество эпизодически, посему не будет ошибкой считать, что основную борьбу вели потомки Александра Невского (московская ветвь т.н. Даниловичей) и Ярослава Тверского (ветвь тверских князей).

Но обо всем по порядку.

Итак, после смерти Александра Ярославича Невского свои претензии предъявили трое его братьев: Ярослав, Андрей и Василий. Но Василий, который на тот момент княжил в Костроме, был слишком молод (его прозвище — Мизинный, так как он родился в 1241 г. и был лет на двадцать младше своих братьев); а Андрей хотя уже успел побывать великим князем владимирским и повинился перед ханами за свою дерзость в 1252 г. («(лучше) бегати нежели царямъ служимы»), но особого доверия, как мне думается, татары к нему не испытывали.

Потому исход борьбы был практически предрешен — и Ярослав Ярославич стал великим князем владимирским.

Ни Новгородская Первая летопись старшего извода, ни Лаврентьевская летопись ничего не говорят о поездке Ярослава Ярославича в Орду за ярлыком. Обычно в российской дореволюционной, да и иногда в советской историографии подобным случаям уделялось огромное, даже исключительное внимание, так как, по мнению некоторых историков, это говорило о зачатках «самодержавия» и даже независимости от татарских ханов. Впрочем, ясность в этот вопрос внесли академик АН СССР Б.Д. Греков и член-корреспондент АН СССР А.Ю. Якубовский, которые в своей монографии «Золотая Орда и ее падение» указали, что «…зависимость от ханов выражалась в том, что русский великий князь садился на своем столе “пожалованием царским”, т. е. ханским. Это делалось от имени хана либо митрополитом русским, либо уполномоченным ханским»[57]. Под 1269 г. в Новгородской Первой летописи упоминается «баскакъ великъ володимирьскыи, именемь Амраганъ», который, надо думать, от имени хана и жаловал Ярослава Ярославича великокняжеским ярлыком.

Новая метла по-новому метет, как говорится. «…Выгнаша новгородци князя Дмитрия Александровича, сдумавше с посадником Михаилом, зане князь еще малъ бяше; а по Ярослава послаша, по брата Александрова, во Тферь сынъ посадничь и лучший бояры», — сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода о первых переменах при новом князе. Конечно, Дмитрий был не так уж и «мал» — восемнадцать лет, — но многим новгородцам шибко хотелось сменить политический курс.

Однако смещение Дмитрия Александровича было связано не сколько с желанием новгородцев обновить власть и не только со стремлением Ярослава Ярославича увеличить свое могущество, но и с неприязнью тверского князя к роду Александра Невского. Как мы помним, именно по наущению Александра Ярославича Тверь была захвачена татарским воеводою Неврюем, жена Ярослава (предполагаемое ее имя Наталья) убита, а сыновья — Святослав и Михаил — пленены. Ярослав же после этого пытался сбросить брата с новгородского стола, однако ему не хватило решительности. И хотя в дальнейшем Ярослав помирился с братом, трещина в их отношениях осталась.

Потому смещение племянника была делом ожидаемым и легко прогнозируемым. Как бы в продолжение этой темы стоит сказать, что Ярослав Ярославич, покидая Новгород, назначил своим представителем другого племянника, Юрия Андреевича — сына Андрея Ярославича. Вот такое у Ярослава Ярославича было избирательное отношение к племянникам.

Впрочем, нельзя сказать, что сыновья Александра Ярославича вообще не играли при великом княжении Ярослава Ярославича никакой роли. В 1268 г. новгородцы во главе с Юрием Андреевичем предприняли набег на Чудскую землю и, обрадованные легкими успехами, предложили всем северорусским князьям объединенно выступить против города Раквере (Раковор)[58] — и этот призыв нашел себе благодатную почву. В состоявшемся походе, кроме новгородцев, приняли участие и тверские полки во главе с сыновьями Ярослава Ярославича Святославом и Михаилом Старшим, переяславль-залесский князь Дмитрий Александрович, псковский князь литовского происхождения Довмонт и некоторые другие князья.

На сей раз русские подошли к делу обстоятельно. «…И изискаша мастеры порочные, и начата чинити порокы въ владычни дворе. И прислаша Немци послы своя, рижане, вельяжане, юрьевци и изъ инехъ городовъ, с лестью глаголюще: “намъ с вами миръ; перемогаитеся с колыванци и съ раковорци, а мы к нимъ не приставаемъ, а крестъ целуемъ”».

Объединенное войско опустошило в очередной раз Чудскую землю. Примечателен рассказ летописца. Некоторые чуди (эсты) спрятались в одну из пещер «и бяше нелзе ихъ взяти, и стояша 3 дни». Однако «порочный мастер» подвел в пещеру воду, чудь выскочила, ее всю истребили, а добычу отдали Дмитрию Александровичу (очевидно, за идею).

Однако немцы нарушили крестное целование и пришли на защиту единоверцев из Раквере. «…Съвкупилася вся земля Немецьская», — написал летописец. Однако русские князья решили дать бой — и 18 февраля 1268 г. «бысть страшно побоище, яко не видали ни отци, ни деди».

Это действительно было побоище — не чета Ледовому. Ливонцы со ссылкой на самих русских утверждали, что тех было 30 тысяч. Сколько было всего ливонцев, хроникер умолчал. Надо думать, достаточно, чтобы дать бой (историки оценивают силы ливонцев в 20—25 тысяч воинов). Ливонцы построились традиционно: в центре «свинья» братьев рыцарей, слева чудь и войско дерптского епископа Александра, справа датские войска.

Русское войско, судя по всему, тоже обошлось без изысков. «Новгородци же сташа в лице железному полку противу великой свиньи», — пишет летописец. Слева от новгородцев стал тверской князь Михаил, справа последовательно псковичи, переяславцы и тверская дружина Святослава.

Судя по описаниям, русским удалось прорвать левый фланг противника, а дерптский епископ Александр был убит. Но и новгородцам досталось: у них погибли посадник и тысячник и еще около двух десятков знатных новгородцев, а князь Юрий бежал. Бежали, не выдержав натиска, и Михаил Тверской и псковская дружина.

По ливонским хроникам, русские потеряли пять тысяч человек убитыми, а остальное войско бежало («Покрыли себя они вечным позором», — написал ливонский хроникер), что в общем не противоречит Новгородской летописи.

Ливонский хроникер особо отмечал: «Король Дмитрий [Александрович] был героем: с пятью тысячами русских избранных воинов предпринял он наступление, когда другие войска его отступили». Новгородский же летописец говорит, что Дмитрий и новгородцы погнали врага и гнали его семь верст[59], аж до самого Раквере. Ливонский хроникер уточняет, что на пути Дмитрия встал отряд из 160 воинов, который не дал переправиться Дмитрию через мост — надо думать, где-то совсем рядом с городом.

Возвратившись же на поле битвы, Дмитрий Александрович «…узреша иныи полчищь (?!) свинью великую, которая бяше вразилася въ возникы новгородьскые; и хотеша новгородци на нихъ ударити, но инии рекоша: “уже есть велми к ночи, еда како смятемся и побиемся сами”; и тако сташа близъ противу собе, ожидающе света. Они же оканьнии крестопреступници, не дождавъше света, побегоша. Новгородци же стояша на костехъ 3 дни, и приехаша в Новъгородъ, привезоша братию свою избьеныхъ, и положиша посадника Михаила у святой Софьи». Тут летописец явно лукавит — откуда у немцев взялись «иные полчища», да еще выстроенные клином, как если бы те только приготовились к бою? Очевидно, случилось то, что так часто бывало в Средневековье, — обратив вражеский фланг в бегство, дружина Дмитрия бросилась в погоню, вместо того чтобы ударить немцам в тыл. А немецкий центр смял новгородский железный полк, и новгородцы укрылись за возами. Когда же преследователи вернулись на поле боя, то увидели, как немцы добивают их товарищей. Тут же нашлись мудрые стратегические головы, что посоветовали отступить и дать бой следующим утром. Неизвестно, удалось немцам взять импровизированный новгородский лагерь или нет, но утра они ждать не стали, а с сумерками ушли в крепость, которая была, как мы уже знаем, неподалеку (не ночевать же им зимой в чистом поле!). А русские остались «на костях», что позволило им объявить себя победителями. Но и ливонцы считали, что победителями остались именно они: «С честью братья отомстили за то, что терпели от русских долгое время».

Впрочем, несмотря на то, что в Раковорской битве принимали участие объединенные силы Северной Руси и Руси Залесской, битва эта не стала общеизвестной — той, которой гордятся и хвастаются. Тут может быть много причин: это и явно захватнический характер похода на датчан, которых трудно отнести к непримиримым врагам русских; и неопределенность в исходе поединка (к примеру, Ледовое побоище ливонцы без обиняков признавали своим поражением); и срыв основной задачи похода — захвата Раквере («пороки» так и не пригодились).

Но более всего, что смутило историков, — это ответная реакция «немцев». В скором времени братья Ливонского ордена числом 180 рыцарей, собрав также летов, чудь (эстов), ливов — всего 18 тысяч «на лошадях прискакавших» (по счету ливонского хроникера), а также девять тысяч «моряков» во главе с самим магистром Ливонского ордена Отто фон Лютенбергом двинулось на Псков по суше и по воде.

Это уже было очень опасно — не сравнить со «шведско-немецкой» экспансией 1240—1242 гг. Тогда у крестоносного воинства просто не было сил удержать столь большие территории. Теперь же у ливонцев сил было предостаточно.

Столь неожиданный поворот событий заставляет еще раз задуматься над вопросом: как «немцы», пришедшие в русскую Прибалтику лишь в начале XIII в., за неполное столетие сумели там закрепиться и создать сильную католическую конфедерацию, а славяне, жившие в тех краях уже полтысячелетия и не раз бравшие дань с прибалтийских племен, остались с носом?

Ответ на этот вопрос окажется простым: после Ярослава Мудрого, построившего в Прибалтике свой форпост — Юрьев, — среди русских князей не нашлось достойного последователя-государственника. Прибалтика для русских так и осталась «медвежьим углом». И не стоит обольщать себя мыслью, что сей факт свидетельствует о каком-то миролюбии тогдашних русичей — вовсе нет! Летописи рассказывают нам немало случаев, когда русские князья вторгались в Прибалтику и устраивали там «гомосафари». Но Рюриковичи, видно, искали только добычу, а не подданных.

Еще больших упреков заслуживает русский клир той эпохи, который так и не развернул ни в Прибалтике, ни на южных рубежах Руси целеустремленной миссионерской деятельности. Все случаи обращения русскими инородцев в христианство носят случайный характер и являются результатом деятельности отдельных лиц, а то и инициативой самих обращенных. Мне могут возразить: Православная церковь не принуждением, но кротостью обращала язычников в христиан: это лишь католики-крестоносцы насилием пытались спасти людские души. Однако от Юрьева до берега Балтийского моря и обратно за 170 лет «с кротостью» можно было прошагать не один десяток раз. Но мы имеем очень мало — практически не имеем! — сведений о святых мучениках тех времен, несших слово Божье на берега Балтики или в причерноморские степи и за то сложивших свою голову.

Что касается католической экспансии, то она держалась не только на насилии, отнюдь. Неоднократно встречаются случаи, когда католики-миссионеры в землях язычников начинали обхаживать в первую очередь вождей — а там, глядишь, и все племя, с пением псалмов, переходило под управление католических иерархов. А что же русские — те же новгородцы? В ответ на происки «латинян» они могли предложить только очередной набег, «сотвориша их волость пусту». Понятно, что католические иерархи прятались за стенами каменных крепостей, брать которые русские не могли или не хотели, и под удар попадали все те же инородцы, что их любви к русским не прибавляло.

Первый, кто понял, сколь много было упущено возможностей, был Ярослав Всеволодович. В присущей ему жестокой манере — чем не православный крестоносец! — он силой крестил карел и даже сжег нескольких карельских или емьских волхвов. Но время уже ушло…

Но вернемся к событиям 1268 г. Крестоносное воинство по Чудскому озеру — вдоль берега по суше и по воде — двинулось к Пскову. Путь к древнему городу прикрывал Изборск. Но он не стал препятствием для крестоносцев и был сожжен. Немецкое воинство подошло к Пскову. Псковичи, как обычно, сожгли посад и спрятались за стенами своей крепости. «Они (псковичи) настроены были мужественно, хотя и не были единодушны», — пишет ливонский хроникер. Десять дней город был в осаде, пока из Новгорода не приспела помощь во главе с Юрием Андреевичем. Но силы были все равно не равны, и князь Юрий счел нужным заключить с магистром перемирие.

Было понятно, что ливонцы почувствовали свою силу и перемирие может быть непрочным. В Новгород прибыл великий князь Ярослав Ярославич и «нача жалити: “мужи мои и братья моя и ваша побита; а вы розъратилися с Немци”». Конечно, решение идти войной на Раковор было в свое время поддержано и великим князем, и он тоже чувствовал свою вину. Потому Ярослав Ярославич сделал «ход конем»: он приказал сыну Святославу собирать новые полки, которые тот и привел в Новгород. «И бяше ту баскакъ великъ володимирьскыи, именемь Амраганъ, и хотеша ити къ Колываню», — отмечает Новгородская Первая летопись старшего извода. То есть Ярослав Ярославич в предполагаемый поход привлек даже татар. Это возымело отрезвляющее действие на ливонцев.

«И уведавше Немци, прислаша послы с молвою: “кланяемся на всей воли вашей, Норовы всей отступаемся, а крови не проливайте”; и тако новгородцы, гадаете, взята миръ на всей воли своей».

Ярослав Ярославич мог праздновать бескровную победу, а угроза ливонского вторжения была ликвидирована.

Но победы и поражения всегда ходят вместе. В 1270 г., когда ливонская гроза прошла стороной, новгородцы подняли мятеж против великого князя владимирского и новгородского, предъявив Ярославу Ярославичу целый ряд обвинений в его злоупотреблениях. Напрасно Ярослав Ярославич оправдывался и искал примирения. Новгородцы твердо заявили: «Княже, поеди проче, не хотимь тебе; али идемъ всь Новъгородъ прогонитъ тебе». Новгородцы уже присмотрели себе нового старого князя — Дмитрия Александровича. Но Дмитрий Александрович, зная переменчивый нрав новгородцев и силу великого князя, дал самоотвод в пользу дяди. Ярослав Ярославич решил пойти по стопам старшего брата и призвал на помощь татар (так что борец с татарщиной из Ярослава вышел никудышный). Но об этом узнал Василий Ярославич Мизинный — и уведомил новгородцев. Более того, он поехал в Орду и заявил, что «новгородци правы, а Ярославъ виноватъ». Татарское войско — случай уникальный — возвратилось в свои степи, так и не опустошив ни одной северорусской волости.

Конечно, Василий Ярославич поступил так, желая сам сесть на новгородский стол. Однако и после благородного поступка Василия Ярославича большого количества сторонников в Новгороде он не заимел. Ярослав же пришел с владимиро-суздальскими полками и стал в Руссе. Началась тяжелая дипломатическая война. Решающим стало слово митрополита Кирилла: «Мне поручилъ богъ архиепископию в Русьскои земли, вамъ слушати бога и мене; кръви не проливайте у а Ярославъ всее злобы лишается, а за то язь поручаюся; аже будете и крестъ целовали, язь за то прииму опитемью и отвечаю за то пред богомъ».

Новгородцы уступили. Но Ярослав Ярославич вынужден был дать новые клятвы от своего имени, на чем целовал крест, — и в результате Новгород получил максимально широкие автономные права.

Ярослав же на следующий год отправился в Орду. В тот год он там был не один — ездили на поклон к хану и Василий Мизинный, и Дмитрий Александрович. По приезде из Орды Ярослав Ярославич умер, приняв монашеский постриг под именем Афанасия, — и это была не первая подобная смерть русского князя.

Назревал очередной виток борьбы за великокняжеский стол.

* * *

Виток этот начался практически сразу после смерти Ярослава Ярославича. Нет, Дмитрий Александрович не стал переходить стрыю Василию дорогу в получении великокняжеского ярлыка (хотя, может быть, и хотел). Но князь Дмитрий сразу же после смерти Ярослава Ярославича предложил свои услуги новгородцам. Василий Ярославич Мизинный также обратился к новгородцам, но те предпочли Дмитрия. Может, из-за его воинских доблестей на бранном поле, но, вероятней всего, Дмитрий Александрович согласился княжить в Новгороде на тех же условиях широкой новгородской свободы, которую дал новгородцам Ярослав Ярославич.

Но Василий Ярославич оказался достойным сыном своего отца. Захватив в 1273 г. Торжок, он нарушил снабжение Новгорода хлебом, да и вообще прервал торговлю Новгорода с остальной Русью. Новгородцы знали уже, чем подобные ситуации могли обернуться, и прогнали Дмитрия Александровича, признав власть Василия Ярославича.

Но не долго княжил Василий Ярославич. В 1274 г. он повез дань в Орду, но золотоордынский хан Менгу-Тимур остался недоволен размерами дани и приказал провести новую перепись населения, которая была проведена уже в 1275 г. А в следующем году Василий Ярославич скоропостижно скончался в возрасте 35 лет.

Наконец к великому княжению пришло третье поколение — внуки Ярослава Всеволодовича, дети Александра Невского.

В многих статьях, посвященных Александру Ярославичу Невскому, подчеркивалось, что великий князь Александр покорился татарским ханам с одной целью — набраться побольше сил и свергнуть проклятое иго. Но, читая о событиях последней трети XIII в., понимаешь, что своим детям он о своих мечтах не рассказывал. И не ложил он своих пацанят поперек лавки, и не стегал их лозиной, приговаривая: «Не водите! Не водите! Не водите татар на Русь!» Ибо последняя треть столетия оказалась сущим кошмаром, кровавой междоусобицей, далеко переплюнувшей усобицы Киевской эпохи, — и виной тому стали именно дети святого Александра.

Хотя ничто, казалось бы, не предвещало такого поворота событий. В 1276 г. Дмитрий Александрович стал великим князем владимирским и новгородским. Он не был старшим сыном Александра Ярославича Невского — его старший брат, опальный Василий, умер за пять лет до того. Так что Дмитрий Александрович вокняжился «законно».

А уже в следующем году целая группа русских князей отправилась в Орду, но уже не за ярлыками, а отбывать воинскую повинность — как ханские «улусники».

* * *

Это еще одна неприглядная страница русской истории, хотя, с другой стороны, если русские князья не желали воевать «с» татарами, то им поневоле приходилось воевать «за» татар. В поход отправились Борис Василькович Ростовский, Глеб Василькович Белозерский с сыновьями, Михаил и Федор Ростиславичи, а также третий сын Александра Невского Андрей Александрович Городецкий. Шли ли они по принуждению или по своему желанию? Наверное, по-разному. Вряд ли Борис Василькович Ростовский, отец у которого был замучен татарами после боя на реке Сить, а дед, Михаил Черниговский, на его глазах был убит за неповиновение хану Батыю, ехал с большой охотой[60].

А вот Федор Ростиславич, позже названный Черным, а еще позже причисленный к лику святых, не испытывал каких-либо комплексов по этому поводу. Он родился во время Батыева нашествия, его детство, юношество и зрелая жизнь прошли во время становления этого самого монголо-татарского ига, и никакой другой жизни он не знал. Происходил он из рода смоленских князей ветви Мстиславичей — от старшего сына Владимира Мономаха, Мстислава Великого. Дед его, Мстислав Добрый, был великим князем киевским и погиб в битве на реке Калке. Отец, один из множества сыновей Мстислава, одно время даже претендовал на Киев — но не преуспел. Смоленск не был завоеван татарами во время Батыева нашествия (вернее, татары и не пытались его завоевать), но, не в силах вести самостоятельную политику, подчинился оным без борьбы. Удел у Ростислава Мстиславича был мизерный (Можайск), так что Федор фактически был изгоем. Правда, он успел жениться на Марии, дочери ярославского князя Василия Всеволодовича (признанного благоверным).

Хотя татары относились к покоренным с презрением, при наличии способностей любой «улусник» мог выдвинуться. К примеру, главарь «бродников» Плоскиня, который от имени татар обещал русским князьям (и Мстиславу Доброму в том числе) безопасность на реке Калке (но которые удавили пленных князей под досками), стал «темником» у Батыя — должность не маленькая.

Судьба улыбнулась и Федору Ростиславичу. В том походе 1277 г., когда татары разорили Осетинскую землю, он сумел отличиться. Как пишет его «Житие…», «…князя Феодора Ростиславича царь Менгу-Темир и царица его вельми любяше и на Русь его не хотяше пустити мужества ради и красоты лица его», и он стал виночерпием у хана.

Пробыв три года в Орде, Федор Ростиславич якобы вернулся в Ярославль — но жена его к тому времени умерла, а теща Ксения выгнала зятя-приймака из Ярославля. Потому он снова отправился в Орду, где сумел сделать карьеру и жениться на одной из ханских дочерей (!), в православном крещении названной Анной. Хан был, конечно, не в большом восторге, что правнучка Батыя стала женой безызвестного уруса, но, видно, с новой тещей у Федора сложились куда более теплые отношения, чем с прежней.

Я специально столь подробно рассказал о Федоре Ростиславиче, ибо в истории Руси последней трети XIII столетия роль князя Федора была исключительной. Именно во время похода на Кавказ Андрей Александрович и Федор Ростиславич близко сошлись и с тех пор помогали друг другу.

Впервые их (Андрея Александровича и Федора Ростиславича) дружеские отношение прошли испытание в 1281 г. В том году Андрей Александрович едет в Орду и, очевидно, не без помощи Федора Ростиславича добивается ярлыка на великое княжение, а также внушительного татарского войска во главе с темниками (?) Кавгадаем и Алчегеем «… пришед к Переяславлю (Залесскому), князя не обретше, град и церкви пожгоша, и села Переяславьская и Ростовьская пограбиша», — пишет Лаврентьевская летопись. Дмитрий Александрович бежит в Новгородскую землю, а потом даже в Швецию, так как новгородцы опасались татарского преследования. Но вот татары уходят — и Дмитрий Александрович возвращается в Переяславль-Залесский. Тогда Андрей Александрович снова (в 1283 г.) идет в Орду и приводит новое войско во главе с Турай-Темиром и Али.

Дмитрий Александрович снова бежит, но на сей раз в Причерноморье, к темнику Ногаю, самому могущественному татарскому князю в Золотой Орде. Ногай, по некоторым данным, был незаконнорожденным (?) отпрыском Чингисханова рода и враждовал с золотоордынскими ханами. Ногай дал Дмитрию войско (ясное дело — татарское), и тот забрал у Андрея великое княжение, а его боярина Семена, которого считали подстрекателем их вражды, убил. В 1285 г. Андрей Ярославич снова идет на Дмитрия с каким-то неназванным татарским «царевичем», но тот разбивает их: «…царевича прогна, а бояры Андреевы изыма».

(В некоторых изданиях особо ретивые историки утверждали, что именно в 1285 г., а не в битве при Воже столетие спустя русские впервые одержали верх над татарским войском. Но это выглядит смешно. Во-первых, весь эпизод выглядит мелкой стычкой, и даже имя «царевича» (?) осталось истории неизвестным. Во-вторых, борьба Дмитрия и Андрея — это княжеская междоусобица, где ни одна из сторон не стремилась бороться с татарским игом, а даже наоборот — и тот и другой приводили (с разной степенью успешности) татар на Русскую землю.)

Однако победа в этой стычке позволила Дмитрию Александровичу еще несколько лет быть великим князем. Но с 1290 г. его положение, как великого князя, было безрадостным. Их с братом междоусобица была отражением междоусобицы в Золотой Орде (борьба Ногая и «законных ханов»), и, «поставив» на темника Ногая, великий князь всецело зависел от исхода борьбы «в верхах». Но Ногай проиграл хану Тохте (сыну Менгу-Темира и шурину Федора Ростиславича) — и участь Дмитрия Александровича была решена.

В1293 г. Андрей Александрович (вместе с недовольными Дмитрием Александровичем князьями) в очередной раз отправляется в Орду за военной помощью. Тохта дает Андрею и шурину Федору огромное войско под руководством брата Тудана (в русских летописях — Дюденя). Произошло нашествие т.н. «Дюденевой рати» — самое масштабное со времен Батыева нашествия.

«…того же лета приидоша из Орды князи Андреи, Дмитреи[61], Феодоръ, Костантинъ[62], а с ними царьДюдень. Приде ратью на великого князя Дмитрия, князь же бежа въ Пъсковъ. Татарове же взята Володимерь, Переяславль, Москву, Волокь и всих градовъ 14[63] и много зла створиша в Русской земли. Оубежавъ же князь Андреи оу брата въ Плескове и иде к Нову городу, а рать възвратися назад. Того же лета седе на княжение въ Ярославли князь Феодоръ».

Новгородцы, напуганные масштабом татарского нашествия, привезли хану Тудану дары в Волоколамск. Но ни на Новгород, ни на Тверь татары не пошли. Интересно, что Федор Ростиславич вокняжился в Ярославле, который никогда не был его «отчиной», а принадлежал ростовской ветви князей. «Житие…» Федора Черного рассказывает, что Федор сел в Ярославле уже после смерти сына от первого брака. «Злая теща Ксения» к тому времени, кажется, также преставилась, так что, по «Житию…», Федор Ростиславич отъемом частной собственности у князей не занимался. В то же время (и надо думать, и до 1293 г.) он воюет с племянником Александром Глебовичем за Смоленское княжество — и не всегда удачно. Так что решение сесть в не принадлежащем ему Ярославле было вызвано и сугубо житейскими проблемами, и жилищной неустроенностью. Но и позже, уже сев в Ярославле, Федор продолжает воевать за Смоленское княжество. Перед смертью (в 1299 г.) Федор Ростиславич принял монашеский постриг, а в 20-х гг. XIV столетия по инициативе ростовского епископа Прохора, который был прежде игуменом Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле, Федор Ростиславич был канонизирован. Интересно, что и сыновья его, Давид и Константин, были в дальнейшем провозглашены святыми (благоверными).

Здесь, наверное, стоит остановиться и хотя бы на минуту задуматься о природе русской святости, а вернее, о природе святости русских князей. Огромное количество их было канонизировано, но, знакомясь с летописями, часто недоумеваешь: за какие такие особые заслуги эти князья были так высоко оценены Русской Православной Церковью? Также удивляешься церковной практике того времени, когда допускался монашеский постриг и даже схима того или иного князя буквально за несколько мгновений до смерти. Не наелся при жизни — перед смертью не налижешься…

Возвращаясь же к княжеской междоусобице за великое владимирское княжение, стоит сказать, что после «Дюденевой рати» Андрей Александрович окончательно овладевает великим княжеством, а брат его Дмитрий, смирившись (или не смирившись?) с поражением, вскоре умирает. Впоследствии его также признают благоверным князем.

Тут уместно вспомнить, что именно в годы княжеской междоусобицы было написано первое «Житие…» князя Александра Ярославича Невского. Многое в «Житие…» было надуманным, приукрашенным или вовсе не соответствующим действительности. Однако же закрадывается мысль: а не было это восхваление скрытой попыткой обратиться к враждующим князьям с призывом к благочестию и смирению, чтобы прекратить смуту, терзающую Русь? Тем более что сравнительно с княжением сыновей, княжение самого Александра Невского выглядело чуть ли не «золотым веком» Владимиро-Суздальской Руси?

* * *

Овладев Залесской Русью и устранив брата от власти, Андрей Александрович смог позволить себе немного отдохнуть и воздать благодарение тем, кто возвел его на великокняжеский стол. В 1294 г. Андрей Александрович женится, взяв в жены Василису, дочь своего друга Дмитрия Борисовича Ростовского. А следующим летом отправляется в Орду — вместе с молодой женой (!). Так русские и татары начали «дружить семьями».

Андрей Александрович прокняжил десять лет, вплоть до своей смерти. В 1301 г. он взял штурмом мятежный Новгород — судя по всему, даже без помощи татар, — чего уже 250 лет никому не удавалось: «…град взят бысть, овыхь избита и исекоша, а иныхь извязавше поведоша с города, а град запалиша и розгребоша». Побитые новгородцы в следующем году бросились обносить Новгород новой стеной — каменной.

И лишь «нелюбие» к младшему брату Даниилу Московскому и племяннику Ивану Дмитриевичу портило великому князю жизнь. В 1296 г. меж ними едва не вспыхнула война: к Андрею Александровичу присоединился верный союзник Федор Ростиславич Ярославский; к Даниилу и Ивану — Михаил-младший Ярославич Тверской. Но благодаря вмешательству в дело епископа Владимирского Симеона и епископа Сарайского Измаила междоусобицы удалось избежать. Тем не менее бездетный Иван Дмитриевич завещал свою вотчину — Переяславль-Залесский — не старшему дяде Андрею, а младшему — Даниилу. В 1302 г. Иван Дмитриевич умер, и Даниил прибрал к рукам Переяславль. (Возможно, это был поворотный пункт в истории Московского княжества.) Великий князь Андрей Александрович пробовал прогнать младшего брата обратно в Москву, но тот не дался. Обращался Андрей Александрович и в Орду — но военной помощи не получил, а лишь ярлык на Переяславль-Залесский. В 1303 г. умер Даниил Александрович Московский, так и не успев занять великое княжение по закону, в свою очередь. А в 1305 г. умер Андрей Александрович, так и не успев отобрать у племянников Даниловичей Переяславль-Залесский. Умер он бездетным (сыновья скончались во младенчестве) и «в чернъцехъ».

Однако же, в отличие от отца и братьев Дмитрия и Данила, он так и не был канонизирован. Может быть, потому, что на Руси не нашлось такого бесстыдного епископа, который канонизировал бы князя, четырежды приводившего татар на русские земли. А может быть, просто потому, что некому было о нем похлопотать…

* * *

После смерти великого князя владимирского Андрея Александровича снова вспыхнула борьба за великокняжеский владимирский стол и стол новгородский. На сей раз борьбу повели Михаил-младший Ярославич Тверской и Юрий Данилович Московский.

Казалось бы, какая же может быть борьба между Голиафом и Давидом, слоном и моськой? Тверь к тому моменту была сильным княжеством и даже заимела своего епископа; к тому же бояре прежнего великого князя, Андрея Александровича, переехали в Тверь на службу к Михаилу. Москва же только-только стала княжеством — после присоединения Коломны (отбита у рязанцев в 1300 г.), Переяславль-Залесского (1302) и Можайска (отбит у смолян в 1303 г.). Но даже после этих территориальных приращений Даниил не мог всем своим сыновьям выделить по городу, ибо городов было три, а сыновей пятеро: Юрий, Александр, Борис, Иван и Афанасий.

Кроме того, династические права Михаила Ярославича на великое княжество выглядели бесспорно: он был внуком великого князя Ярослава Всеволодовича и сыном великого князя Ярослава Ярославича. Юрий Данилович же был внуком великого князя Александра Ярославича Невского, но отец его, Даниил, великим князем стать не успел, а потому по законам «лествицы» вообще терял право на великое княжение. И наконец, Михаил Ярославич приходился Юрию Даниловичу по родовому дереву дядей, хотя и был всего лишь на девять лет старше.

Впрочем, все оказалось не так просто для Михаила Ярославича. Попытка сразу же захватить Переяславль-Залесский и загнать Даниловичей обратно в их московскую берлогу провалилась. В отсутствие старшего брата оборону Переяславля-Залесского возглавил Иван Данилович, прозванный впоследствии Калитой. Три дня он отбивался от тверичей, а на четвертый приспел московский боярин Родион Нестерович с помощью, и нападение было отбито.

С реализацией династических прав у Михаила Ярославича тоже возникли проблемы. Нет, в Орде он довольно быстро получил ярлык на великое княжение; правда, для этого снова пришлось пустить в ход подкуп. (О, злая ты честь татарская: даже чтобы подтвердить свои законные права, нужно было давать взятку!) Московские же князья на то время были бедные как церковные мыши и «перебить» цену Михаилу не могли.

Но с другой стороны, Даниловичи, как единственные потомки по мужской линии Александра Ярославича Невского (так уж получилось), также считались законными претендентами на великокняжеский стол (во всяком случае, по татарским законам).

Важным фактором было и то, что Даниловичей поддержали новгородцы. Казалось бы, именно при Ярославе Ярославиче Тверском, а не при Александре Ярославиче Невском и его сыновьях новгородцы получили больше свободы. Но новгородским боярством двигал свой расчет: от великих князей они ждали прежде всего военной помощи в трудную минуту (вспомним Ледовое побоище или Раковорскую битву), а так им князья были без надобности. Усиления центральной княжеской власти они боялись и практически всегда поддерживали слабейшего из двух соперничающих князей. Так случилось и на этот раз: появившихся в Новгороде тверских послов новгородцы выслали, а сами отправили в Торжок военный отряд (как мы помним, захват Торжка всегда грозил новгородцам прекращением торговли и даже голодом). И лишь в 1308 г. новгородцы признали Михаила Ярославича своим князем.

Но в 1314 г. Юрий и Афанасий Даниловичи появляются в Новгороде, и новгородцы встречают их с радостью.

На следующий год Юрий Данилович уходит в Орду, а к границам Новгородской земли приступает великий князь владимирский и тверской Михаил Ярославич с татарским отрядом под командованием татарских послов Тайтемира, Эмир-Ходжи и Индрюя. По дороге тверско-татарское войско грабит Ростов и подходит к Торжку. Афанасий Данилович с новоторжцами и новгородцами вышел Михаилу Ярославичу навстречу, в поле, но был разбит. Михаил взял выкуп (новгородский летописец пишет о 50 тысячах гривен, но это чуть ли не десятикратное преувеличение), а во время заключения мира приказал схватить Афанасия Даниловича и некоторых знатных новгородцев в заложники.

В 1317 г. Михаил Ярославич вновь отправился в поход на Новгород, но не преуспел.

А уже в 1318 г. князь Юрий Данилович вышел из Орды с татарским войском во главе с «послами» Кавгадеем, Астрабилом и Остером.

Столь внушительная татарская помощь против «законного» великого князя объясняется просто: за время своих частых приездов в Орду Юрий Данилович сумел войти в доверие к великому хану Узбеку, а буквально перед описываемыми событиями взять в жены ханскую дочь по имени Кончака (в святом крещении — Агафья).

Думается, сватовство это произошло не без помощи Василия Давыдовича Грозные Очи, внука небезызвестного нам Федора Ростиславича Ярославского. Дело в том, что сам Василий Давыдович занимал важное место в Орде (все-таки внук хана Менгу-Темира), а его жена, Евдокия Ивановна, была дочерью Ивана Даниловича Калиты.

Ведомое Юрием Даниловичем войско двинулось прямо к Твери. Видно, он настолько был уверен в успехе, что взял в поход жену. Да и как не быть уверенным, если раньше даже весть о приближении татар заставляла русских людей разбегаться.

Но на сей раз что-то не получилось. Михаил Ярославич встретил врагов в сорока верстах от Твери. К сожалению, подробностей боя мы не знаем, а сведения летописей довольно скупы. «Много паде головъ о князи Юрьи; а брата его Бориса и княгиню Юрьеву яша и приведоша во Тферь, тамо ю и смерти предаша», — пишет Новгородская Первая летопись старшего извода.

Но победа Михаила Ярославича оказалась пиррова: смерть ханской сестры навлекла на Михаила ханский гнев. Михаил отправился в Орду на заклание, понимая, что дальнейшее сопротивление может привести к катастрофическим последствиям. (Правда, возникает вопрос: неужели Михаил не предполагал этих последствий до того, как вступил в бой?)

Великий князь владимирский и тверской Михаил Ярославич был убит 22 ноября 1318 г. Тело Михаила было доставлено в Москву, а потом перевезено в Тверь. Впоследствии тверской князь за свое самопожертвование был канонизирован и считался одним из самых почитаемых святых. Однако при все при том его также нельзя назвать борцом с «татарщиною»: мы видели, что, будучи великим князем, он и сам не чуждался помощи татарских сабель…

Даниловичи победили: Юрий стал великим князем владимирским; Афанасий был отпущен из плена и вернулся в Новгород, где княжил до самой своей смерти; также и Борис, вернувшись из тверского плена, отправился княжить в Кострому.

Но Юрий Данилович не долго тешился своим великим княжением. Сын Михаила Ярославича, Дмитрий Михайлович, уличает в 1322 г. Юрия Даниловича в финансовых злоупотреблениях (якобы тот не все тверскую дань отдал в ханскую казну, а отдал новгородским купцам под про центы). Хан Узбек отдает ярлык на великое княжение Дмитрию, а Юрия Даниловича вызывает в Орду. Тот появляется в Орде не сразу и, видно, с подарками. Но то ли по дороге в Сарайберке, то ли в самой золотоордынской столице Юрий Данилович сталкивается с Дмитрием Михайловичем, и последний в порыве гнева убивает Юрия. Но и сам, по приказу хана Узбека, принимает смерть — за своеволие. Случилось это в 1325 г.

Но Узбеку нравилось играть в русские поддавки — и новый ярлык на великое княжение он отдает брату погибшего Дмитрия Михайловича Тверского Александру. Но Иван Данилович, ставший после смерти брата князем московским, не удовлетворился ханским правосудием и решил и далее мстить тверским князьям. Случай представился скоро: в 1327 г. в Твери вспыхнуло антитатарское восстание, в ходе которого был убит представитель хана Узбека, его двоюродный брат Чол-хан (Щелкан). По одним данным, его убили восставшие, по другим — Чол-хана сожгли во дворце по приказу великого князя владимирского и тверского. Как бы там ни было, но князь московский вскоре был в Орде — а далее все пошло по накатанной схеме: «…Toe же зимы прииде изо Орды рать на Русь 5 темниковъ, а с ними князь Иванъ Данилович. И плени град Тверь и всей земли много зла сътворися, а князь Александръ бежа въ Пъсковъ».

Александра Михайловича несколько раз пытались вызвать в Орду, но тот засел в Пскове и ехать не собирался. Тем временем ярлык на Тверское княжество получил еще один сын Михаила Ярославича Тверского, Константин. Но он боялся нового великого князя Ивана Даниловича Калиту и выступать против него не смел.

Спустя десять лет Александр Михайлович Тверской возвратился-таки в свою отчину, помирившись с ханом Узбеком, но для того ему пришлось отправить свого сына Федора заложником в Орду.

Однако Иван Данилович знал, что нет ему успокоения, покуда его тверские враги живы, — и он добился у хана Узбека вызова Александра Михайловича, несколько утратившего за 12 лет чувство опасности, и его сына Федора в Орду. Думается, и хан был не против в очередной раз погубить «неверных». 28 октября 1339 г. тверские князья Александр Михайлович и Федор Александрович были умерщвлены. После этого московский князь, как настоящий хозяин положение, приказывает вывести из Твери соборный колокол — символ независимости города — с целью сломить «высокоумие» Твери. Позже один из потомков Ивана Даниловича воспользуется старой, но испытанной методой.

А через два года умирает и сам Иван Данилович Калита…

* * *

«…Начиная с XIV века полюс российской пассионарности постепенно перемещается в Москву. Случайно это? Безусловно, нет. Москве просто на роду было написано стать ноосферным и геополитическим центром Русского государства, что обусловлено ее географическим, геофизическим и космопланетарным положением. Все остальное производное от данного факта и сопутствующих ему обстоятельства, — написал доктор философских наук В.Н. Демин в своей книге «Загадки русских летописей». Однако на серьезном научном уровне о «пассионарности», а тем паче особой московской «пассионарности» говорить не приходится, ибо это явление нельзя ни измерить, ни пощупать, ни даже рассчитать теоретически. В общем, мы имеем дело с очередным российским аршином. Анализ же исторических источников указует нам на другую причину возвышения Москвы и Московского государства. И имя ей (причине) — Иван Данилович Калита. Именно ему удалось заложить основы монопольной власти для своих потомков в Северной Руси. За период с 1341 по 1481 г. только единожды ярлык на великое княжение получил не его отпрыск, да и то на короткое время (на год). Начиная же с 1481 г. и по время прекращения царствования династии Рюриковичей именно его потомки представляли царственную династию. Добился этого он средствами чудовищными — физическим уничтожением противников. Но других тогда, наверное, не существовало.

Кроме политической монополии, Иван Данилович обеспечил первенство Московской земли и в религиозном плане — именно при его великом княжении в 1325 г. в Москву из Владимира была перенесена митрополичья кафедра[64] (правда, долгое время казалось, что это временно). Наверняка это было сделано в пику Твери с ее новоявленным епископом.

И наконец, именно Иван Данилович Калита обеспечил Московскому государству экономическое процветание. Что бы там ни говорили о якобы выгодном положении Москвы на пересечении неких торговых путей и т.д., вовсе не это подняло Москву. На Руси в то время было довольно городов, чье географическое положение было не менее выгодно (Новгород, Псков, Смоленск, Тверь, Нижний Новгород, Ярославль). Но причина московского процветания была в другом. Как честно написал Н.М. Карамзин в своей «Истории государства Российского», «…иго татар обогатило казну великокняжескую, исчислением людей, установлением поголовной дани и разными налогами, дотоле неизвестными, собираемыми будто для хана, но хитростью обращенными в их собственный доход: баскаки, сперва тираны, а после мздоимные друзья наших владетелей, легко могли быть обманываемы в затруднительных счетах… Таким образом мы понимаем удивительный избыток Иоанна Даниловича, купившего не только множество сел, но и целые области…»

Однако потомки признают выдающиеся достижения Ивана Даниловича Калиты нехотя, сквозь зубы. На упомянутом памятнике «Тысячелетие России» Иван Калита вообще отсутствует. И при том, что если бы феномена Ивана Калиты не было, не было бы и доброй трети героев монумента, а еще треть была бы представлена совсем другими лицами.

Но злодейство и гениальность несовместны — об этом еще А.С. Пушкин писал. Вот только не ошибался ли он?

* * *

Со смертью Ивана Даниловича Калиты московско-тверское противостояние не уменьшилось — просто Тверь ослабла, а Москва усилилась: хищник стал жертвой — и наоборот.

После Ивана Даниловича ярлык на великое княжение получил его сын Семен (Симеон) Иванович по прозвищу Гордый. Так его прозвали за высокомерие по отношению даже не к своим боярам, а — к князьям. Не будет преувеличением сказать, что все залесские князья его люто ненавидели и интриговали против него, против выдачи именно ему ярлыка на великое княжение. Но хан Узбек, после некоторых раздумий, выдал ярлык на великое княжение Семену Ивановичу, видно, памятую верную и усердную службу его отца.

Сам Семен также никогда не забывал, кому именно он обязан своей властью, а потому за свою жизнь пять раз успел побывать в Орде с выражением покорности.

Он не достиг таких успехов, как достиг его отец. Собственно, не в этом Семен Иванович видел свою задачу — его миссия была закрепить предыдущие успехи. И он с этим справился.

Семену Ивановичу был не чужд некий нарциссизм, тяга к показному величию. Именно Семен Иванович, если не врут исторические источники, первый венчался на великое княжество так называемой шапкой Мономаха, хотя никакого отношения ни к Владимиру Мономаху, ни тем более к императору Константину Мономаху сей головной убор «среднеазиатской работы XIV в. с соболиной опушкой» не имел. Московское княжество практически не имело своей собственной истории, но Семен Иванович ради придания себе дополнительного величия Москву покидать не собирался. Он не уехал в номинальную столицу, относительно древний Владимир-на-Клязьме, ибо понимал, что не место красит человека, а человек — место.

И именно Семен Иванович первый среди великих князей владимирских начал титуловаться «всея Руси». Сохранилась даже серебряная с позолотой печать на его духовной грамоте с надписью «печать Князя Великого Симеонова всея Руси». Однако же это были только мечты, да и печать была только для внутреннего употребления — лишь Иван Васильевич III заявит о своих претензиях во весь голос.

Единственное, что мешало Семену Гордому чувствовать себя счастливым, — это отсутствие наследника, которому он мог бы передать великое княжение.

Первая жена Семена Ивановича, дочь великого литовского князя Гедимина Айгуста (в святом крещении Анастасия), родила великому князю двоих сыновей, Василия и Константина, и дочь Василису. Но мальчики умерли во младенчестве. В ту пору (да и сейчас тоже) это несчастье связывали с Божьим гневом. Надеясь умилостивить Всевышнего, Айгуста-Анастасия решила совершить богоугодное дело — на свои средства расписать одну из московских церквей — монастырский храм Спаса-на-Бору. (Дело в том, что Иван Данилович Калита построил в Москве первые четыре каменных храма, но позаботиться о внутреннем убранстве не успел.) Для нее, как и для Семена Ивановича, украшение кремлевских храмов было своего рода покаянием, молитвой.

Однако великой княгине Анастасии не суждено было увидеть эти росписи. 11 марта 1345 г. она умерла, перед кончиной приняв монашеский постриг. Ее похоронили в стенах церкви, об украшении которой она так заботилась.

Великий князь женился вторично — на Евпраксии, дочери одного из смоленских князей, Федора Святославича.

Но брак оказался недолгим. Как писали позже, «…великую княгиню на свадьбе испортили: ляжет с великим князем, и она ему покажется мертвец». Не прошло и года, как великий князь приказал отправить княгиню обратно к отцу.

Случай скандальный! Во времена Киевской Руси подобный поступок был бы расценен как глубокое оскорбление, за чем бы последовала очередная «котора». Но в ту пору удельный смоленский князь не мог тягаться с великим князем владимирским и московским, а потому проглотил обиду. Евпраксия была выдана за какого-то мелкого князя, Федора Фоминского, и в этом браке даже были дети. Но это уже отдельная история.

Но появилась другая проблема. Тогдашняя Православная церковь отрицала развод как явление — кроме доказанных случаев прелюбодеяния. Но, как мы знаем, это был не тот случай. Более того, по тогдашней церковной практике не могло быть третьего брака как такового, вне зависимости от причин. И митрополит Феогност был решительно против.

Казалось бы, ситуация тупиковая. Но Семен Иванович чувствовал в себе силы менять даже церковные правила. И тогда он задумал не просто свадьбу, а свадьбу-покаяние. Он прекрасно знал, что все его неурядицы (отсутствие наследника) и несчастья Москвы (ее частые пожары) народная молва приписывает каре за душегубство его отца, расправившегося с Александром Михайловичем Тверским и его сыном Федором. И тогда он сватается к… тверской княжне Марии, дочери Александра Михайловича Тверского! Возможно, Семен Иванович имел и другие виды — допустим, предполагалось, что со временем его наследники объединят на законных основаниях оба враждующих княжества в одно.

Интересная деталь — сватом в Тверь отправляется московский боярин Андрей Иванович Кобыла, прямой предок по мужской линии династии Романовых.

Тверские князья не смеют перечить великому князю (а может, в душе и рады такому обороту). Но остается еще митрополит Феогност. Потому свадьбу назначили и отгуляли в 1347 г. в его отсутствие. Митрополит страшно гневался (или делал вид), но официально простил великого князя только после того, как тому удалось испросить прощения сначала у патриарха Константинопольского.

Трудно сказать, что чувствовала княжна Мария, выходя замуж за сына человека, погубившего ее отца и брата. Тем не менее у супружеской пары рождаются сыновья: Даниил, Михаил, Иван, Семен. В их именах переплетались история Москвы и Твери. Злые языки говорили: недостает лишь Александра.

Но видно, злой рок не отступил от Семена Ивановича. Первые двое сыновей умирают во младенчестве. Но вот маленькому Ивану Ивановичу исполняется четыре года, Семену Ивановичу — два… Казалось, судьба решила сжалится над великим князем.

Но только казалось. Ибо когда еще гуляли свадьбу, на другом конце Европы, в Марсельском порту, несколько моряков умерло от страшной болезни под названием «черная смерть» или же «чума». Та пандемия была особенно ужасной — шагая по планете со скоростью тысяча километров в год, она уничтожила, по подсчетам, 300 миллионов человек (в Европе — около 25 миллионов человек). А в 1353 г. чума дошла и до Московского Кремля.

Все произошло ужасно быстро: 11 марта умер митрополит Феогност — первый московский митрополит. Спустя неделю скончались дети великого князя, Иван и Семен. А 26 апреля 1353 г. почил в бозе великий князь владимирский и московский Симеон Иванович Гордый, перед смертью принявший иночий постриг под именем Созонт.

Объединение Московского и Тверского княжеств было на время отложено. Великая княгиня Мария Александровна проживет долгую жизнь, переживет даже внучатого племянника Дмитрия Ивановича Донского и уйдет из этого мира в 1399 г. Но была ли она рада своему долголетию?..


Глава 9.

ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ И РАДОНЕЖСКИЙ СТАРЕЦ

На памятнике «Тысячелетие России» великому князю владимирскому Дмитрию Ивановичу Донскому предоставлено одно из самых почетных мест: на самом верху, у «державного яблока», по левую руку от самого Рюрика. Выше Дмитрия — только сама Россия.

Дмитрий стоит, преисполненный собственного достоинства. Правой ногой он попирает какого-то «поганого татарина», а в левой руке у него бунчук с полумесяцем — очевидно, отобранный у того же «поганца». Образом поверженного врага авторы монумента хотели подчеркнуть выдающуюся роль князя Дмитрия в освобождении России от татарского ига. Правда, невольно закрадывается вопрос: почему бунчук в руках у Дмитрия, а не попран, подобно его бывшему хозяину? Ведь аллегорически это можно истолковать и так, что Донской перенимает эстафету у обессилевшего сына степей…

Следует сказать, что авторам монумента пришлось изрядно покривить против истины, ваяя образ Донского-освободителя. Практически каждый школьник знает (хотя в процессе обучения на этом не акцентируется внимание), что вскоре после блистательной победы на поле Куликовом татарский хан Тохтамыш разграбил и сжег Москву, заставив победителя татар князя Дмитрия бежать из столицы, а действительное освобождение от ига было отложено на более позднее время. Как с горечью заметил Н.М. Карамзин, «…Димитрий,,, дерзнул на битву с ханом. Сей герой не приобрел почти ничего, кроме славы…».

Чтобы понять, почему случилось именно так, а не иначе, нужно пристально вглядеться в прошлое, отстоящее от нас на несколько столетий. И обратиться не к самому Куликовскому сражению, детальнейшим образом описанному в многочисленных научных монографиях, художественных книгах и статьях, но непосредственно к историческим событиям, предшествующим Куликовской битве, а также событиям, произошедших сразу же после оной.

…С момента Батыева нашествия власть в Северо-Восточной Руси монопольно удерживала ветвь Ярослава Всеволодовича. Все великие князья владимирские — потомки Ярослава Всеволодовича (правда, по линиям разных его сыновей — Александра, Андрея и Ярослава). Из них первенство держали потомки Александра Невского, чаще других получавшие в Золотой Орде ярлык на великое княжение — и понятно, что наследникам Батыя было не резон вручать ярлык нелояльному к их власти князю. Александровичи же не одно поколение верой и правдой служили золотоордынским ханам: сам Александр Ярославич был побратимом Сартака, сына хана Батыя; внук Александра Юрий Данилович даже удостоился чести взять в жены ханшу Чингисовых кровей, сестру хана Узбека Кончаку; о заслугах Ивана Калиты в деле приведения русских князей к ордынскому порядку и говорить нечего.

И должно было что-то измениться, и причем очень существенно, чтобы праправнук Александра Невского, внучатый племянник Юрия Даниловича и внук Ивана Калиты, владелец ханского ярлыка князь Дмитрий Иванович Московский вот так просто, не считаясь с возможными последствиями, поднял мятеж — даже из самых лучших (и внезапно нахлынувших) патриотических побуждений.

А обстоятельства действительно изменились. Благодаря усилиям Ивана Калиты Северо-Восточная Русь с 1328 г. до 1365 г. не знала значительных татарских набегов, да и серьезных усобиц тоже, т.е. жила в относительно мирных условиях (если не считать войн с Литвой). И когда в 1365 г., спустя много лет после последнего нашествия, татары во главе с князем Тогаем вторгаются в Рязанское княжество, на обратном пути они неожиданно (прежде всего для них самих) были разгромлены русскими князьями Олегом Рязанским, Владимиром Пронским и Титом Козельским. В 1367 г. татарский князь Темир-Булат (Пулад) напал на Нижегородское княжество, но Дмитрий Константинович, тесть Дмитрия Донского, отбил это нападение. А в 1370 г. Дмитрий Константинович уже сам ходил в набег на один из татарских улусов — на земли булгар.

Доселе невиданная дерзость русских князей объясняется довольно просто: русские уже привыкли к татарам, довольно хорошо изучили их тактику; за годы без татарских набегов русские княжества окрепли, а вот о Золотой Орде такого сказать нельзя…

В 1357 г. благодаря козням темника Тоглу-бая золотоордынский хан Джанибек был убит (задушен) своим сыном Бердибеком. После того Бердибек «уби братов своих 12». Однако не прошло и трех лет, как новоявленный хан был убит другим претендентом, своим братом Кульней (Кульпей). Но и Кульня правил недолго…

В общем, за период с 1360 по 1380 г. в Золотой Орде сменилось более 25 ханов, причем иногда «параллельных» ханов бывало и трое (не правда ли, так похоже на Русь середины XII в.?). И за свою часть ордынского пирога боролись не только Чингисиды[65]. По шумок от Орды потихоньку начали обосабливаться окраины: в 1362 г. в Булгарах (будущем Казанском ханстве) сел татарский князь Темир-Булат, а чуть позже — татарский князь Тогай овладел Наручадской землей (земли по реке Мокше, где обитала мордва). (Нетрудно заметить, что именно этим-то двум татарским «сепаратистам» и дали по шее рязанцы и нижегородцы — безо всякой опаски пострадать от центральной ордынской власти.)

Не преминули воспользоваться ослаблением Золотой Орды и литовцы. В 1362 г. у Буга, на Синих Водах (ныне река Синюха), литовский князь Ольгерд разбил крымского Кутлуг-бега, Хаджи-бега и бега Дмитрия из Добруджи и отвоевал у них Подолию. А около 1365 г. Ольгерд изъял из владений татар и древний Киев. Может быть, именно поэтому Ольгерд, литовский князь, также удостоился чести быть изображенным на памятнике «Тысячелетие России», хотя и не на столь почетном месте, как Дмитрий Донской.

В результате междоусобиц к 1380 г. Золотая Орда фактически распалась на две большие части, нестабильные внутри: Кок-Орду (располагавшуюся на правом берегу Волги и далее на запад до Крыма) и Ак-Орду (левобережье Волги и среднеазиатские владения т.н. улуса Джучи).

Помимо внутренних усобиц, между двумя ордами также назревала нешуточная борьба за золотоордынское первенство.

В Кок-Орде к власти пришел темник (начальник десятитысячного отряда) и бывший беклярбек[66] Ак-Орды Мамай, который был соратником (и зятем) хана Берди-бека. После смерти патрона он повел собственную игру. Не будучи Чингисидом, что по законам того времени не давало ему возможности сесть на ханский престол, он действовал через подставных ханов, которые были марионетками в его руках. Сначала это был Абдаллах (август 1361 — июнь 1370 г.), затем — Муххамед-Булак (осень 1370 — сентябрь 1380 г.). К середине 80-х гг. XIV столетия Мамаю более-менее удалось объединить Кок-Орду, однако на практике государство Мамая долго не просуществовало. Мамаю так и не удалось твердо сесть в столицах Золотой Орды — ни в Сарайберке, ни в Сарай-Бату; да и решительно подавить проявляющийся все сильнее сепаратизм отдельных татарских князей (тех же Тогая и Темир-Булата) он не сумел.

Ак-ордынские ханы удерживали у себя оба Сарая, но сокрушить Мамая, вследствие недостатка сил и внутренних усобиц, не могли. По правде сказать, сложившееся положение не сулило обеим Ордам в будущем ничего хорошего, кроме борьбы на истощение…

А что же князь Дмитрий Иванович?

Оставшись в девять лет без отца, ему была уготована доля княжеского изгоя… родись бы он в веке XII. Но он был внуком Ивана Калиты — и в наследство ему досталось не только приличное по тем временам княжество, но и богатая казна, и поддержка московского боярства, и симпатии митрополита Алексия, и, что тоже немаловажно, старейшинство в роду Александра Невского (?!), ведь моровая язва взяла на тот свет всех его потенциальных конкурентов. Так что те, кто рассчитывал легко сместить малолетнего князя, жестко просчитались.

И первым дерзнул (и просчитался) князь суздальский (а позже нижегородский) Дмитрий Константинович. Он принадлежал к одной из ветвей потомков Ярослава Всеволодовича, по линии Андрея Ярославича, брата Александра Невского. (Его происхождение от Андрея Ярославича нужно подчеркнуть, ибо многочисленные потомки Дмитрия Константиновича, бояре Шуйские, позже будут фальсифицировать родословную, ведя свое происхождение не от Андрея Ярославича, а от Андрея Александровича, третьего сына Александра Невского, тщась показать свое старейшинство даже над московскими царями, которые «произошли» от четвертого отпрыска Александра Невского Данилы.) Ни его отец Константин Васильевич, ни дед Василий Андреевич никогда не были великими князьями владимирскими, а потому притязания Дмитрия Константиновича (в обход даже старшего брата Андрея Константиновича) были, по мнению современников, незаконными. «Доискиваться ярлыка — потратить только деньги, а потом, когда вырастет законный наследник Дмитрий Московский, то надобно будет воевать с ним, притом должно нарушить клятву, данную отцу его», — говорил Андрей Константинович брату, но тот его не слушал.

Дмитрию Константиновичу удалось-таки заполучить столь желанный ярлык на Великое княжество Владимирское у татарского хана Кульпы, но добрый хан не «ханствовал» и полгода. По Кульпе недолго правил хан Навруз; по Наврузу на золотоордынский престол сел хан Кидырь (Хызр) из ак-ордынских ханов. Кидырь стремился возродить порядки, как при хане Узбеке, вызвал к себе всех русских князей на смотр, где Дмитрий Константинович опять преуспел и снова заимел ярлык на великое княжение. Но толку с этого вышло мало — реальная власть у хана Кидыря была на левом берегу Волги и Яике, и действенно помочь (т.е. дать тумены для вокняжения, как в свое время давали Ивану Калите) своему ставленнику он не мог. К тому же вскоре Кидырь был убит своим старшим сыном Тимур-Ходжой, который и сам правил всего пять недель…

Тут-то Дмитрий Константинович и убедился в правоте слов брата своего Андрея Константиновича, что покупать ханские ярлыки, не обеспеченные ханскими туменами, — это выбрасывать деньги на ветер. А денег у Дмитрия Константиновича было немного, особенно учитывая тот факт, что в Великом княжестве Владимирском бояре, поддерживающие Дмитрия Ивановича, организовали ему налоговый бойкот.

В конце концов Дмитрий Константинович осознал бесплодность своих попыток твердо сесть на великий владимирский стол и счел целесообразным отказаться от своего номинального первенства и великого владимирского княжения в пользу Дмитрия Ивановича, заключив с ним союз, скрепленный браком: в 1366 г. старшая дочь Дмитрия Константиновича Евдокия стала женой Дмитрия Ивановича, а младшая дочь Мария вышла замуж за московского тысяцкого Николая Вельяминова. С тех пор оба Дмитрия, тесть и зять, старались проводить согласованную политику.

Что касается усобиц Дмитрия Ивановича с Олегом Рязанским, то тут следует сразу сказать, что Олегу было не под силу тягаться с Дмитрием Московским.

Более серьезной для Дмитрия Московского была угроза со стороны тверских князей. Вражда Москвы и Твери тянулась с начала столетия, но еще князь Иван Калита сломал Твери все ребра, и по меткому замечанию российского историка С.М. Соловьева, «…на эту вторую борьбу Твери с Москвою мы должны смотреть, собственно, как на борьбу московского князя с литовским по поводу тверского князя». Тверской князь Михаил Александрович был тестем литовского князя Ольгерда Гедиминовича и все свои надежды связывал именно с зятем, ибо собственных сил едва хватало, чтобы справляться с удельными кашинскими князьями, тяготевшими к Москве. В 1366 и 1371 гг. Ольгерд Гедиминович дважды осаждал Москву вместе с тестем, но дважды Дмитрий Московский отсиживался в нововыстроенном каменном Кремле (запомним это!). И не только отсиживался. В 1375 г. уже сам Дмитрий собрался с силами (включая нижегородские полки Дмитрия Константиновича) и осадил Тверь. Михаил Александрович Тверской пытался отсидеться, уповая на Ольгерда, но тот был занят на западной границе. В конце концов тверской князь вынужден был сдаться Дмитрию Московскому и: а) признать его старшим братом (хотя он был на 17 лет старше и приходился Дмитрию Московскому дядей) со всеми вытекающими отсюда последствиями (отказаться от претензий на великокняжеский владимирский титул); б) в войнах быть союзником Москвы; в) признать независимость Кашинского княжества; г) отказаться от союза с Ольгердом.

Все это Михаил Александрович Тверской принял — и Дмитрий Московский фактически стал сильнейшим князем Северо-Восточной Руси. За ним было Великое княжество Владимирское и Московское княжество, его поддерживал тесть Дмитрий Константинович Нижегородский, Олег Рязанский был укрощен, а Михаил Тверской вынужден был покориться, как и буйные новгородцы. И это все — в неполных двадцать шесть лет! А когда в 1377 г. умер грозный Ольгерд и между его наследниками началась усобица, Дмитрий Иванович Московский мог вздохнуть спокойно. Тем более что два сына Ольгерда — Андрей и Дмитрий — во время литовской смуты выехали на службу к Дмитрию Московскому: Андрей с согласия великого князя владимирского сел во Пскове, а Дмитрий Ольгердович получил от Дмитрия Ивановича Переяславль-Залесский.

Итак, из соперников и врагов у Дмитрия Ивановича оставалась лишь Золотая Орда (вернее, Кок-Орда). Первый клин в традиционно верноподданнические отношения московских Александровичей к верховной ордынской власти вбило пожалование ярлыка на Великое княжество Владимирское Дмитрию Константиновичу (об этом говорилось выше). Второй раз черная кошка между Дмитрием Московским и ордынскими властями пробежала в 1371 г., когда ярлык на Великое княжество Владимирское (т. е. на всю Северо-Восточную Русь) получил тверской князь Михаил Александрович, «заклятый друг» Дмитрия Московского. Но и в последнем случае Дмитрий Московский сумел развернуть положение под себя: он пригласил к себе и щедро одарил татарского посла Сарыхожу. В результате в том же году Дмитрий Московский посетил Орду и получил ярлык на великое княжение. Более того, Дмитрий Московский вызвался погасить долг молодого тверского князя Ивана Михайловича перед Ордой, и тот фактически был заложником у Дмитрия, пока отец не выкупил его.

Остается лишь добавить, что ярлык Дмитрий Иванович получил из рук Муххамед-Булака, ставленника Мамая. Надо думать, что никаких противоречий между могучим временщиком и юным русским князем тогда просто не было.

Возникает вопрос: а КОГДА они появились? КОГДА у князя Дмитрия Московского в голове возникла мысль пойти, вопреки заветам предков, на конфликт с Ордой?

* * *

Анализ летописей и прочих источников, хотя и не может указать точно день и час, когда такая крамольная мысль возникла в голове московского князя, указует нам на «год великого перелома» — 1375-й. Именно в договоре с побежденным тверским князем было особо оговорено: «Л пойдут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобе с одного всем противу ихъ — фраза, которую невозможно представить, например, в договоре Ивана Калиты.

Не следует сбрасывать со счетов и тот неоспоримый факт, что тесть Дмитрия Московского Дмитрий Константинович Нижегородский вольно или невольно подталкивал зятя к выступлению против татар. В 1374 г. именно в Нижнем Новгороде был пленен, а позже и убит посол Мамая, некий Сарайко, а вместе с ним сопровождавший его отряд. Год спустя Дмитрий Московский ходил на реку Оку с целью оградить свое княжество от татарских набегов. В 1376 г. соединенное московско-нижегородское войско пошло большим походом на Казань, и хотя город взят не был, казанские князья Асан и Магомет-Солтан предпочли откупиться, заплатив 5000 рублей; кроме того, в результате похода в Казани был посажен русский сборщик податей (?!). А еще через год, услышав о походе на нижегородские земли ак-ордынского хана Араб-шаха (Арапши), московско-нижегородское войско выступило ему навстречу аж до пограничья (реки Пьяни), причем русские вели себя как ни разу не пуганные: выехали без надлежащей разведки, сняв доспехи и предаваясь всяческим увеселительным мероприятиям, как то охота и питие крепких напитков. Результат был плачевен — русская рать была разгромлена, «главнокомандующий» Иван Дмитриевич Нижегородский утонул, спасаясь бегством, а Арапша основательно опустошил Нижний Новгород, а потом и Рязань (Переяслав-Рязанский). Но зимой того же 1377 г. Дмитрий Константинович вместе с зятем разорил мордовские земли — в отместку за участие их в татарском набеге. В 1378 г. татары Мамая отправляются в поход против двух Дмитриев. Но если Нижний Новгород был опять разорен, то посланный против Дмитрия Московского эмир Бегич был разбит на реке Воже, и, раздосадованный поражением, Мамай прошелся еще раз по многострадальному Рязанскому княжеству.

Как мы видим, Дмитрий Иванович смело шел на разрыв с Мамаем, не только отбиваясь от вражеских набегов, но и сам вторгался в земли, которые татары уже давно считали своей сферой интересов — бывшие земли Булгарского княжества.

Наконец, в 1380 г. наступила кульминация московско-ордынского противостояния.

Как уже было сказано, мы не будем касаться самой Куликовской битвы, ибо она хорошо изучена. Намного любопытней рассмотреть легенду о Сергии Радонежском как идейном вдохновителе антитатарского выступления.

Даже беглого знакомства с «Житием Сергия» достаточно, чтобы понять надуманность этой легенды.

«…Готовясь выступить в поход, Великий Князь Димитрий Иоаннович счел первым долгом Живоначальные Троицы, чтобы там поклониться единому Богу, в Троице славимому и принять напутственное благословение от Преподобного игумена Сергия…

Святой Старец успокоил Великого Князя надеждою на Бога, и так как тот спешил в обратный путь, то просил его отслушать Божественную литургию, а по окончании оной пригласил его вместе с другими Князьями и воеводами вкусить хлеба-соли монастырской. Великий Князь отказывался: гонцы один за одним приносили ему известия о приближении Мамая к пределам Русским.

Но любвеобильный старец умолял Дмитрия Иоанновича вкусить хлеба у него в трапезе: “обед сей, — говорил он, — тебе, Великий Княже, будет на пользу”.

Дорогой гость согласился, и обрадованный старец в духе предвиденья сказал ему: “Господь Бог тебе помощник; еще не приспело время тебе самому носить венец этой победы с вечным сном; но многим, без числа многим, сотрудникам твоим плетутся венцы мученические с вечной памятью”.

…Беседуя с Великим Князем, святой старец советовал ему почтить дарами и честию злочестивого Мамая. “Тебе, господине Княже, — говорил он, следует заботиться и крепко стоять за своих подданных, и душу за них положить, и кровь свою пролить, по образу Самого Христа, который кровь свою за нас пролил. Но прежде, господине, пойди к ним с правдой и покорностью, как следует по твоему положению покоряться ордынскому царю. Ведь и Василий Великий утолил дарами нечестивого царя Иулиана, и Господь призрел на смерение Василия, и низложил нечестивого Иулиана. И Писание учит нас, что если такие враги хотят от нас чести и славы, — дадим им; если хотят злата и серебра, дадим и это; но за имя Христово, за веру Православную, нам подобает душу свою положить и кровь свою пролить. И ты, господине, отдай им честь, и злато, и серебро, и Бог не попустит им одолеть нас: Он вознесет тебя, видя твое смирение и низложит их непреклонную гордыню”.

Все это я уже сделал, — отвечал ему Великий Князь, — но враг мой возносится еще более”.

Если так, — сказал угодник Божий, то его ожидает конечная гибель, а тебя, Великий Княже, помощь, милость и слава от Господа. Уповаем на Господа и на Пречистую Богородицу, что они не оставят тебя”».

И, осеняя преклонившегося перед ним великого князя святым крестом, Богоносный Сергий воодушевленно произнес: «Иди, господине, небоязненно! Господь поможет тебе на безбожных врагов!» А затем, понизив голос, сказал тихо одному великому князю: «Победиши враги твоя»[67]

Итак, что же мы видим? Святой старец едва ли не за фалды удерживает великого князя Дмитрия Ивановича Московского, чтобы тот, хотя бы для приличия, вкусил вместе со святым старцем скромную монашескую трапезу и выслушал (хотя бы выслушал!) его наставление. Но великий князь рвется в бой, и для него благословение Сергия — всего лишь ритуал; обязательная, так сказать, программа, ибо уже «на Москве кони ржут… трубы трубят на Коломне, в бубны бьют в Серпухове…»[68]

Что Дмитрию Ивановичу запоздалые нравоучения! Что ссылки на Василия Великого! Князь московский, если «Житие…» точно передает слова Дмитрия Ивановича, жаждет сражения и для этого врет, как сивый мерин. Никакого злата-серебра он Мамаю не предлагал, ибо весь сыр-бор был как раз в том, что Дмитрий Иванович отказал Мамаю в выплате «выхода» (дани) вообще. По данным некоторых летописей, послы Мамая будут встречать великого князя Дмитрия еще в Коломне, будут сулить мир, если Дмитрий Иванович даст дань, как при Узбеке и Джанибеке, т. е. в размерах, в каких платил дань его дед Иван Калита[69]. Но Дмитрий Иванович будет непреклонен.

Конечно, сговорчивость татарского князя Мамая объясняется не его гуманизмом: он уже знал, что в Ак-Орде происходят крупные перемены, грозящие ему самому. И предстоящая решающая брань с Дмитрием Ивановичем Московским, к которой он так стремился до этого, начала его пугать.

Возможно, именно желанием психологически надавить на Дмитрия Ивановича, заставить отказаться от битвы объясняется тот факт, что все приготовления к походу на Московскую Русь Мамай проводил демонстративно, не таясь. И его приглашение в союзники литовского князя Ягайло и рязанского князя Олега — арии из той же оперы. Дмитрий Иванович должен был ужаснуться от многочисленности врагов своих — однако на деле темник Мамай начал бой (а не уклонился от него), не дожидаясь «союзничков». Да, и Ягайло, и Олег Рязанский рассчитывали в случае победы Мамая поживиться московским добром и присовокупить себе некоторые московские земли. Но Ягайло оказался просто не по силам один дневной переход, чтобы поспеть на поле Куликово; Мамай кочевал на Дону с конца июля, но складывается впечатление, что Ягайло не пришел бы к нему и к исходу сентября. Во всяком случае, узнав о победе Дмитрия Ивановича над Мамаем, Ягайло даже не сделал попытки пресечь переправу обескровленного русского воинства обратно, на левый берег Дона. О «татарском пособнике» и «предателе общерусских интересов» Олеге Рязанском вообще разговор особый. По мнению российского историка С.М. Соловьева, именно Олег Рязанский сообщил великому князю Дмитрию Ивановичу о подходе Мамая к Дону. В «Житие Сергия Радонежского…» есть интересный пассаж — якобы, услышав от своих бояр о том, что преподобный Сергий благословил Дмитрия Московского на битву, Олег Рязанский воскликнул: «Что ж вы раньше ничего не сказали мне об этом? Тогда я пошел бы к Мамаю навстречу и стал бы умолять его не ходить на сей раз на Москву, и не было бы беды никому тогда…» О, средневековые времена! О, феодальные нравы! Современному человеку трудно понять вас…

Но вернемся в Сергиеву обитель. Великий князь владимирский и московский Дмитрий Иванович за все время посещения обители оживился лишь раз и лишь раз обратился к Сергию Радонежскому с просьбой. Как пишет «Житие…», «…в то время в обители… были два инока-боярина: Александр Пересвет, бывший боярин Брянский, и Андрей Ослябля, бывший боярин Любецкий. Их мужество, храбрость и искусство воинское были еще у всех в свежей памяти: до принятия монашества оба они славились как доблестные воины, храбрые богатыри и люди очень опытные в военном деле. Вот этих-то иноков-богатырей и просил себе в свои полки Великий Князь…».

Итак, благословение на свои дела и начинания великий князь не счел нужным просить, ибо оно ему, по мнению князя, дадено по факту рождения. А вот забрать двух иноков — тут нужно согнуть свою гордую голову в просительном поклоне, ведь по тогдашним общественным представлениям это уже не княжьи подданные, а «рабы Божьи». Но для князя каждый воин на счету, он рвется в бой — и здесь терпеливый старец опять идет навстречу пожеланиям князя, нарушая все писаные и неписаные правила. В 1073 г. митрополит Киевский и всея Руси Григорий, грек по происхождению, пишет свою знаменитую речь «О стязании с латиной», как программный документ размежевания с Западной церковью. Среди прочих обвинений в нарушении требований Священного Писания и христианских норм митрополит Григорий обвиняет «латинян», что у них священники и даже епископы берут в руки оружие и ходят в крестовые походы, забыв слова Иисуса Христа: «…ибо все, взявшие меч, мечем погибнут» (Мф. 26: 52). Эта речь стала символом «истинного» православия — и вот Сергий Радонежский, вопреки православным канонам, отпускает монахов на войну. И не просто отпускает, но даже приказывает им возложит на себя схимы с изображением Христа[70] — высшая честь для монаха, которой были удостоены даже не все ученики преподобного Сергия. Если князь просит…

Куликовская битва состоялась 8 сентября 1380 г. (ст. стиля). Ее итогом был не только разгром войск Мамая, но и большие потери среди победителей. Так, Лаврентьевская летопись сообщает: «…ту оубьени быша на суиме князь Федоръ Романовичь Белоозерьскыи, сынъ его князь Иванъ, Семенъ Михайлович, Микула Васильевичь, Михаило Иванович, Ондреи Серкизовъ, Тимофей Волуи, Михаило Бреньковъ, Левъ Морозовъ, Семенъ Меликъ, Олександръ, и инии мнози». «Задонщина» в описании потерь еще наглядней: «…Господин князь великий Дмитрий Иванович, нет тут у нас 40 бояринов Больших московских, да 12 князей белозерских, да 20 бояринов коломенских, да 40 бояр серпуховских, да 30 панов литовских, да 40 бояринов переяславских, да 25 бояринов костромских, да 35 бояринов владимирських, да 50 бояринов суздальских, да 70 бояринов рязанских (?!), да 40 бояринов муромских, да 30 бояринов ростовских, да 23 бояринов дмитровских, да 60 бояр можайских, да 60 бояринов звенигородских, да 15 бояринов углецких, а погибло у нас всей дружины 250 тысяч».

По всеобщей оценке как летописцев, так и историков, Куликовская битва была очень кровопролитна («бысть сеча зла, ака же не бывала в Руси»), а потери русского войска были катастрофичны. С.М. Соловьев писал: «…Куликовская победа была из числа тех побед, которые близко граничат с тяжким поражением» — хотя по количеству убитых князей (Новгородская и Лаврентьевская летописи упоминают о гибели лишь двух белоозерских князей — не самых значимых на Руси; более поздние летописи добавляют еще двух тарусских князей и 14 бояр вместе с Пересветом; «Задонщина» же явно преувеличивает потери, особенно итоговые) этого не скажешь. Впрочем, под рукой у Дмитрия Московского было не профессиональное войско, а ополчение, усиленное дружинами отдельных князей; и основные потери (как в количественном выражении, так и по удельному весу), надо думать, были среди простых ратников.

Но не только большие потери простых ратников тяжким грузом упали на сердце великого князя владимирского и московского Дмитрия Донского. Не успели в церквях отпеть убитых на Куликовом поле, как в Москве появился, подобно чертику из табакерки, посол от хана Тохтамыша. За давностью лет трудно сказать, о чем конкретно говорил татарский посол, но попытаться можно. Посол от имени Чингисида, царя Тохтамыша, поздравил русских князей с победой над безродным узурпатором Мамаем и радостно сообщил, что законный порядок, как при предках Тохтамышевых, восстановлен, новый хан Большой Орды сел в Сарайберке и с нетерпением ждет русских князей, по старому монгольскому обычаю, к себе в гости (со многими дарами, разумеется)…

Это был удар похлеще прорыва полка левой руки на Куликовом поле. Получилось, что Дмитрий Иванович со товарищи сам расчистил дорогу для новоявленного царя — заплатив за это кровью своих же воинов.

Недавние куликовские триумфаторы «посла… чествовавшее добре». И, не откладывая, отправили к новому хану своих «киличеев» (послов) с дарами. 29 октября 1380 г. (т. е. через 51 день после Куликовской битвы) отправил своих «киличеев» и князь Дмитрий Иванович, но в Сарай не поехал, как и другие князья.

А уже 1 ноября начался созванный им княжеский съезд. Необходимо было выработать общую линию поведения по отношению к Тохтамышу, добиться «единачества» перед лицом новой опасности. Об итогах этого «снема» летописи, увы, умалчивают, но нетрудно догадаться, чем он закончился. Столкнувшись с новой, еще большей опасностью, князья спасовали. Полтора века их предки и они сами жили под татарской пятой, и день свободы 8 сентября не смог разом перевесить «темное время».

Летом 1381 г. московские послы вернулись от Тохтамыша «с пожалованием и со многою честью». К тому времени было известно, что Мамай разбит на реке Калке, схвачен и казнен, а Ак-Орда и Кок-Орда впервые с 1342 г. обрели единого правителя. Но русские князья, а паче всех Дмитрий Иванович Московский, все еще уповали на чудо, изворачивались — лишь бы не вернуться к тем постыдным временам клянчания ярлыков и ханских милостей. В том же году посол Тохтамыша, некий Ахкозя, с 700 татарами доехал до Нижнего Новгорода, но не посмел поехать дальше. История не вполне ясная — то ли сам посол струхнул, то ли Дмитрий Константинович Нижегородский постарался как можно живописней описать гнев народный против татар на Руси, не гарантируя высокоуважаемому послу (в летописи Ахкозя назван «царевичем», т. е. отпрыском Чингисхана) при этом безопасности. В результате послу пришлось повернуть коня назад не солоно хлебавши.

Но «отваживание» посла ничего не дало — даже наоборот. Гордые сыновья степей очень чутко относились к дипломатическим церемониям, и конфуз потомка Чингисхана Ахкозя не мог быть расценен ханом Тохтамышем иначе, как оскорбление. Тохтамыш начал собирать войска, чтобы проучить зазнавшегося московского князя.

В 1382 г. хан Тохтамыш пошел большим походом на Московскую Русь. Стараясь обеспечить внезапность нападения, Тохтамыш приказал задержать (и убить, по некоторым источникам) русских купцов, которые находились в Орде, чтобы те не подали весть Дмитрию Ивановичу. Правда, внезапность эта была условная — ведь после «отваживания» татарского посла Дмитрий Московский должен был ежедневно ожидать мести хана. Услышав о приближении татар, Дмитрий Константинович Нижегородский не стал ломать комедию, а послал своих сыновей Василия (Кирдяпу) и Семена на поклон к хану. Трудно винить нижегородского князя — после Мамаева нашествия 1377—1378 гг. Нижний Новгород вряд ли мог оказать какое-либо сопротивление. Не менее услужливо поступил и Олег Рязанский, показав татарам броды через Оку, но особого выбора у него и не было.

Тохтамыш взял Серпухов и вышел к Москве. Мужество оставило князя Дмитрия Ивановича, и он бежал в Кострому — как обычно принято было объяснять, чтобы собирать войска. Но Новгородская летопись младшего извода по поводу отъезда великого князя разражается сентенцией: «…И кто нас, братие, о сем не устрашится, видя таковое смущение Рускои земли, якоже господь глагола пророком: аще хощете послушаете, благая земьная снесте, и положю страх вашь на вразех ваших; аще ли не послушаете мене, то побегнете, никим же гоними; пошлю на вы страх и ужасъ, побегнеть вас от 5 —100, а отъ 100—10 000».

Великий князь бросил Москву — как бросают тяжелую сумку, убегая от злой собаки, — авось злая псина выместит свою злобу на бездушном предмете, пока хозяин дает стрекача.

Оставшись без предводителя (вспомним, что дважды Дмитрий Донской в каменном Кремле отбивался от Ольгерда Гедиминовича), москвичи попытались обороняться, но духу у них стало лишь на три дня. На четвертый день хан Тохтамыш пошел на хитрость, пообещав москвичам прощение и удовлетворение малыми дарами, если те покоряться. Слова Тохтамыша были для москвичей тем убедительней, что их огласили шурья Дмитрия Московского — Василий Кирдяпа и брат его Семен. Да, обмануть людей не сложно… Москвичи открыли ворота — защитники были перебиты, а Кремль разграблен. Случилось это 26 августа 1382 года.

Захватив Москву, Тохтамыш пошел ко Владимиру и Переяславлю-Залесскому; другие отряды взяли Юрьев, Звенигород, Можайск, Боровск, Рузу, Дмитров. Тверской князь откупился данью и дарами. Удовлетворяясь добычей, хан Тохтамыш двинулся обратно в Орду. На обратном пути Тохтамыш взял Коломну и разорил земли Рязанского княжества, несмотря на услужливость Олега Рязанского, проявленную ранее. Олегу Рязанскому же еще раз пришлось пожалеть о своем проступке — после Тохтамыша на рязанские земли нагрянули полки Дмитрия Ивановича Московского и разорили то, что еще оставалось. Надо думать, именно для этого они и собирались в Костроме…

Став на московском пепелище, князь велел хоронить убитых москвичей: Дмитрий Московский, как пишет Никоновская летопись, давал за погребение 80 тел по рублю и издержал на это 300 рублей, т. е. только москвичей было погребено около 24 000 человек.

* * *

Еще раз оглядываясь на события 1370—1380-х гг., нельзя не прийти к выводу, что выступление Дмитрия Донского было недостаточно продумано с политической точки зрения. Если великому князю Дмитрию удалось бы избежать прямого конфликта с Мамаем и уберечь свои войска от Куликовского побоища, Мамай и Тохтамыш неминуемо бы столкнулись лбами. До наших дней дошли обрывочные сведения, что Мамай собирал новые войска для реванша над Дмитрием Московским, но ему пришлось сойтись с Тохтамышем — и проиграть на реке Калке. Однако сам ход событий говорит о другом: у Мамая уже не было времени и возможности начинать все сначала; и то, что решающая битва между золотоордынцами произошла далеко от Волги, говорит о том, что Мамай бежал с остатками своих сил, а Тохтамыш нагнал и добил его.

Однако если бы Тохтамыш столкнулся не с разбитыми и деморализованными Куликовским побоищем кок-ордынцами, а с целым войском, добыть победу Тохтамышу было бы не просто. И даже в случае победы над Мамаем он не смог бы еще некоторое время вмешиваться в русские дела. А если бы и смог? У Дмитрия Донского был еще шанс вывести войска на поле Куликово и сразиться — но на сей раз с Тохтамышем.

Легкость, с которой Тохтамыш сокрушил Мамая и Дмитрия Донского, не должна вводить нас в заблуждение о военных дарованиях этого хана. Единственный, кто верил в гений Тохтамыша, был великий полководец Тимур Аксак, более известный как Тамерлан. Опасаясь усиления своего северного соседа, ак-ордынского хана Уруса, Тимур решил поставить в Ак-Орде своего человека. Выбор пал на Чингисида Тохтамыша, сына ак-ордынского хана Ту-лии-ходжи, до того пребывавшего в бегах от хана Уруса. Трижды Тамерлан отправлял Тохтамыша с войском брать власть в Ак-Орде — и трижды Тохтамыш был бит; один раз даже оказавшись в одиночестве, раненным в руку и голым на берегу Сырдарьи. Но Тамерлан не унывал, и с четвертой попытки, благодаря своевременной смерти Урус-хана, Тохтамыш завладел и Ак-Ордой, и левобережьем Волги. Случилось это в 1378 г. Разбить же уже битого Мамая и деморализованного Дмитрия Тохтамышу, как мы видим, не составило большого труда.

Еще более обнадеживающим для Дмитрия Донского был бы случай, когда бы Мамай и Тохтамыш сошлись в изнуряющем поединке за наследие Джучи. Тогда у великого князя были бы развязаны руки для внутренних дел.

И уж совсем шикарной была бы ситуация, если бы частную победу в борьбе за золотоордынский стол праздновал Мамай. В результате этой эвентуальной победы: а) у безродного Мамая все равно не было ни единого шанса закрепиться в Ак-Орде и б) у Мамая не осталось бы сил противодействовать Дмитрию Донскому.

Объединив Орду и разбив Дмитрия, Тохтамыш выступил против своего недавнего благодетеля Тамерлана. Это выступление закончилось для самоуверенного Чингисида более чем плачевно. Дважды — в 1391 и 1395 гг. — Тамерлан разбивал «гения» Тохтамыша, дошел до Волги, где разорил оба Сарая и Астрахань, а передовые отряды Тамерлана захватили и разграбили город Елец, тогдашний русский форпост в Степи.

Впрочем, Тамерлан не покусился на русские города. По преданию, войска Тамерлана неожиданно повернули назад из русских пределов в тот самый день, когда москвичи встречали образ Владимирской иконы Пресвятой Богородицы, принесенный из Владимира. Именно с этого дня икона почитается как покровительница Москвы.

Благодаря «помощи» Тамерлана золотоордынское иго на время ослабло, хотя и не исчезло вовсе.

Нам же, ныне живущим, остается только сожалеть, что горячая натура Дмитрия Донского в свое время оставила без внимания совет преподобного старца — и принять этот урок свыше к сведению.


Глава 10.

СТОЯНИЕ НА УГРЕ: СТОЙ-ПОСТОЙ — КАРМАН ПУСТОЙ

В лето 6988-е от Сотворения мира (или же в 1480 г. от Рождества Христова) золотоордынский хан Ахмат, озлобленный девятилетней невыплатой «выхода» (дани) великим князем владимирским и московским Иваном Васильевичем III, двинулся в великий поход на Московскую Русь. Однако великий князь Иван Васильевич не только не спасовал перед могущественным ханом, но, собрав войско, смело выступил против хана. Татарские и московские войска вошли в боевое соприкосновение на реке Угре — одном из притоков Оки. Московское войско находилось на левом, а татарское — на правом берегу. Однако все попытки татарского войска перейти на другую сторону реки успехом не увенчались. Простояв длительное время на правом берегу и не дождавшись помощи от союзника, польского короля Казимира, татарское войско вынуждено было повернуть восвояси. Событие это, отмеченное во множестве русских летописей, получило название «Стояние на Угре» (или же просто «Угорщина»).

Со временем Стояние на Угре обросло мифами и легендами.

Первая легенда, записанная в «Казанской истории», повествует о том, что великий князь Иван Васильевич «нимало убояся страха царева», «плевав» на басму[71], присланную ему ханом Ахматом, ее «на землю поверже и потопта ногами своима», а потом приказал умертвить послов Ахмата, кроме одного. Таким образом Иван Васильевич, если верить легенде, не только отказался признать власть хана, но и сделал это в особо оскорбительной и унизительной для золотоордынских ханов форме.

Легенда вторая гласит, что русские войска, когда ударили морозы и Угра покрылась льдом, начали отступать к Кременцу. У татар, решивших, что русские заманивают их в засаду, сдали нервы — и они, обуянные страхом, бросились бежать. (Правда, как утверждают Типографская летопись, и русское войско поддалось панике.) Напавший на татар «страх» был истолкован как благоприятное Божье знамение.

Третья легенда говорит о том, что свое решительное выступление против татар Иван Васильевич совершил не без нажима со стороны своей супруги — великой княгини Софьи, племянницы двух последних византийских императоров, — которая не желала быть супругой татарского данника.

Российские и советские историки всегда безоговорочно считали, что Стояние на Угре стало блестящей победой русского оружия, добытое «малой кровью». К примеру, историк Ю.Г. Алексеев писал: «…Отступив в степь, он (хан Ахмат. — А.П.) признал свое стратегическое поражение. Но это было больше, чем поражение. Это было крушение всей политической концепции Ахмата, всех его великодержавных амбиций….Главная объективная причина победы над Ахматом — создание единого мощного Русского государства…»[72]

Кроме того, «…”Угорщина” положила конец монголо-татарскому игу. Русское государство стало суверенным не только фактически, но и формально»[73] — указано в Большой Советской энциклопедии.

Но так ли это в действительности? И верно ли изложен ход тех далеких событий?

* * *

Для начала уясним, что же собой являло монголо-татарское иго.

«Монголо-татарское иго… Система властвования монголо-татарских феодалов над русскими землями в 13—15 вв., имевшая целью регулярную эксплуатацию завоеванной страны путем различных поборов и грабительских набегов….было установлено в результате Монгольских завоеваний в XIII в.

Русские княжества не вошли непосредственно в состав Монгольской феодальной империи и сохранили местную княжескую администрацию, деятельность которой контролировалась баскаками и другими представителями монголо-татарских ханов. Русские князья были данниками монголо-татарских ханов и получали от них ярлыки на владения своими княжествами. На территории Руси не было постоянного монголо-татарского войска. Монголо-татарское иго поддерживалось карательными походами и репрессиями против непокорных князей… Ежегодно из русских земель уходило в виде дани огромное количество серебра. “Московский выход” составлял 5—7 тысяч рублей серебром, “новгородский выход” — 1,5 тыс. Кроме того, русские князья были обязаны по приказу хана присылать воинов для участия в походах и облавных охотах (“ловитвах”)»[74].

Итак, согласно определению БСЭ, монголо-татарское иго держалось на трех столпах: во-первых, это выдача ярлыков на княжение и контроль за княжеской администрацией представителями золотоордынского хана, в том числе баскаками; во-вторых, это выплата в пользу Золотой Орды значительной суммы налоговых сборов; и в-третьих, это военные репрессии (походы и набеги) в отношении непокорных князей.

Почти полтора столетия Залесская Русь смирялась перед золотоордынскими ханами, только изредка выступая против особо невыносимых утеснений. Как правило, эти выступления были не сознательными и подготовленными актами сопротивления чужеземному порабощению, а лишь реакцией на сложившиеся обстоятельства. Исключением можно считать выступление великого князя владимирского Андрея Ярославича, который предпочел «бегати нежели царямъ служите», да и то с большой натяжкой. Все последующие великие князья, и прежде всего потомки Александра Ярославича Невского, предпочли именно «служить», а не «бегать». Взамен они получили золотоордынскую санкцию на власть в своих наследственных уделах — при условии полной покорности. И надо сказать, это их устраивало. Пик верноподданничества пришелся на княжение Ивана Даниловича Калиты. (Правда, на годы правления Ивана Даниловича и некоторое время после его смерти приходиться и т.н. «тишина великая», когда за 40 лет (с 1328 по 1367 г.) было отмечено лишь два локальных набега на русские пограничные земли.)

Однако по положению своему русские князья отнюдь не были «государями» своей земли. И если в отношении с соседями (свеями, немцами, литовцами) у русских князей были развязаны руки — они могли торговать с ними, воевать с ними, заключать договоры, — то в отношениях с золотоордынскими ханами изначально была заложена кричащая неравноправность. И отношения эти могут быть названы «вассальными» только в кавычках. Если в Европе отношения между сеньором и вассалом определялись договором и скреплялись определенной церемонией — оммажем[75], то ханы даже и близко не считали русских князей за ровню: русским князьям ничего не обещали, ни в чем им не клялись и, соответственно, никаких договоров с ними не подписывали. Даже выданный ярлык, по своей сути, был не свидетельством наследственных прав того или иного Рюриковича на свою законную «отчину», а ханской милостью, прихотью. Российский историк В.В. Похлебкин писал: «…общий характер бесписьменных, юридически не фиксируемых и односторонне неравноправных русско-ордынских отношений коренным образом менял всю систему представлений у многих поколений русских государственных мужей о международных внешнеполитических постулатах и нормах. Русские князья оказывались лично зависимыми от Орды, как крепостные, они привыкли к рабскому, унизительному положению, они культивировали приспособленческую психологию “двух моралей” и переносили, передавали все это уродливое и рабское в свои государства, практикуя затем на боярах, на дворянстве и особенно на своем народе те же самые приемы, которые применялись по отношению к ним в Орде. Представления о нормах права — как международного, так и государственного, а тем более личного — на несколько столетий были совершенно исключены из системы мышления русского народа. Его систематически приучали, воспитывали в обстановке последовательного, целеустремленного бесправия»[76].

Первая попытка изменить это угнетенное положение русских князей (подчеркну — угнетенное положение русских князей, а не русского народа) была предпринята великим князем владимирским и московским Дмитрием Ивановичем Донским. Конечно, его амбиции простирались еще дальше — пользуясь благоприятным моментом золотоордынской смуты, он не прочь был вообще отказаться от татарской опеки. Но мечты об этом длились недолго — аккурат с победоносной Куликовской битвы до прибытия «кильчеев» хана Тохтамыша, т. е. чуть больше месяца. Да и до Куликовской битвы Дмитрий Иванович был согласен покориться Мамаю — однако на условиях выплаты ограниченной дани и, вероятней всего, при изменении столь неравноправных отношений с Золотой Ордой. Еще меньше притязаний выказал Дмитрий Иванович послам Тохтамыша, отправляя хану щедрые дары. Но сбросить татарское ярмо для Дмитрия Ивановича оказалось намного труднее, чем его прямым предкам — Ярославу Всеволодовичу и Александру Ярославичу — надеть его на русскую шею. Тохтамыш не собирался изменять рабский статус Залесской Руси. Учиненный в 1382 г. погром Москвы отбросил Русь на столетие назад: выплата дани была возобновлена в прежних размерах (а с учетом потерь населения легла двойным грузом), а Дмитрий Иванович вынужден был отправить своего сына Василия в Орду в качестве заложника (чего давно с сыновьями великих князей не случалось). И лишь поход Тимура, который учинил Тохтамышу форменный разгром, ослабил татарскую удавку.

В завещании Дмитрия Донского, сохранившемся в списках, есть два любопытных момента. Во-первых, в нем указано: «А се благословляю сына своего, князя Василия, своею отчиною, великим княжением». Во-вторых, оставив распоряжения касательно ордынской дани, Дмитрий Донской особо подчеркнул: «А переменит Бог Орду, дети мои не имуть давати выхода в Орду».

Итак, после без малого полуторастолетнего служения Орде потомки Ярослава Всеволодовича, получившие власть над Залесской Русью именно из рук татарских ханов, уже считают великое княжение своей «отчиной» (вне зависимости от наличия ханского ярлыка) и готовы НЕ платить дань — но, наученные горьким опытом, только при благоприятных обстоятельствах. Ситуация немыслимая еще столетие назад!

Но следует заметить, что эти два предложения были только благими намерениями Дмитрия Ивановича, заветом будущим поколениям. Еще внук Дмитрия Донского, Василий Васильевич Темный, как пишет Типографская летопись, в 1430 г. ездил в Орду и «…сперся о великомъ княжении». Спор был для Василия Васильевича удачным — он получил ярлык в обход родного дяди Юрия Дмитриевича (сына Дмитрия Донского). Хан же «даешь княжение великое князю Василью, а князю Юрью придалъ къ Галичю Звенигородъ, Рузу, Вышегородъ, Дмитровъ», — сообщает все та же Типографская летопись.

Однако Юрий Дмитриевич остался не согласен с таким решением. В последующей затем междоусобице он, опираясь на своих сыновей, Василия Косого и Дмитрия Шемяку, захватил великокняжеский стол. Увы, не прокняжив и года, Юрий Дмитриевич умер в возрасте 58 лет. Дмитрий Шемяка не поддержал брата Василия Косого — и стол опять захватил Василий Васильевич. В 1436 г. Василий Темный окончательно разбивает Василия Косого и, пленив, ослепляет.

Впрочем, судьба-злодейка опять отворачивается от Василия Васильевича. В 1439 г. новоявленный казанский хан Улу-Муххамед захватил Нижний Новгород и пожег окрестности Москвы. В 1445 г. он повторил поход, и 7 июля возле Спасо-Ефимиевого монастыря под Суздалем на берегу реки Нерли состоялась битва между казанским войском во главе с сыном Улу-Муххаммеда Махмутеком и московским войском. Казанцы разбили войско Василия Васильевича, а самого великого князя пленили (!), случай уникальный, небывалый — разве что пленение половцами Владимира Рюриковича Киевского при почившей в бозе Киевской Руси может с ним сравниться.

Хотя документов о том, на каких основаниях Василий Васильевич получил свободу, не сохранилось, считается, что великий князь должен был выплатить огромный выкуп (обычно упоминают сумму 25 тысяч серебряных рублей, которые великий князь «посулил»[77]). Вернувшись в сопровождении полутысячного татарского эскорта из плена, побежденный великий князь столкнулся с враждебным к себе отношением — прежде всего со стороны Дмитрия Шемяки, который полгода был «и.о. великого князя». В скором времени, находясь на богомолье в Троицком монастыре, великий князь был схвачен сторонниками Дмитрия Шемяки и ослеплен.

Победители милостиво выделили слепцу (прозванному за то Темным) Вологду в управление, считая, что он окончательно повержен. Но московское боярство и дворянство не поддержало Дмитрия Юрьевича, а обратилось к Василию Васильевичу. Поддержал слепца и «заклятый друг» тверской князь Борис Александрович, но при условии признания его «братом» (т. е. ровней) великому князю владимирскому. В конце концов, Василий Васильевич Темный вернул себе великокняжеский стол, а Дмитрий Шемяка вынужден был бежать.

Но спокойней от этого в государстве не стало. Татары (и казанские, и Большой Орды) продолжали наседать на Московское княжество со всех сторон. Потому несколько парадоксальным кажется решение Василия Васильевича Темного наделить служилого татарского царевича[78] (кстати, сына Улу-Муххаммеда) Касима уделом с центром в Городце-Мещерском на московско-татарском пограничье. Так возникло т.н. Касимовское царство. Его трудно назвать «вассальным»: Москва сама платила «дань»[79] Касимовскому царству. Но с другой стороны, касимовские татары охраняли московскую границу от набегов других татар, принимали участие в походах великого князя владимирского и московского, т. е. играли ту же роль, что и торки в Руси Киевской. Скорее новообразованному «царству» надо дать определение «наемнического» — и, думается, великого князя владимирского и московского тешила мысль, что у него под началом — пусть и за деньги, пусть и малосильный, но потомок Чингисхана.

Вот какое тяжелое наследие досталось Ивану Васильевичу III после смерти отца в 1462 г. До свержения монголо-татарского ига было ли ему?

* * *

А впрочем, определенные подвижки в этом деле были. Иван Васильевич первый из великих князей владимирских от Ярослава Всеволодовича включительно не поехал в Орду за ярлыком. Нет, думается, что ярлык хана Большой Орды у него был, но он уже за ним не ездил, ездили его бояре. Он первый начал «забывать» бить на монетах имя ордынского сюзерена: казалось бы, копейка[80] — это мелочь, а приятно. Именно при Иване Васильевиче — в 1474 г. — последний раз в русских летописях отмечается присутствие ханских послов-«контролеров»: деяние, ранее приписываемое Александру Ярославичу Невскому.

Но не это выдавливание монголо-татарского ига по капле было главное в деятельности Ивана Васильевича.

Он, вкусивший все прелести вологодской ссылки вместе с ослепленным отцом, первый поднял знамя борьбы с удельной системой княжений — хотя и не довел ее до логического завершения (семейное дело завершит его внук Иван Васильевич IV Грозный). И он первый из владимирских великих князей начал полномасштабный захват и подчинение земель Северной Руси, объявив это… собиранием русских земель.

Строго говоря, Иван Васильевич III не был первым «собирателем». Еще Иван Данилович Калита присовокуплял отдельные залесские земли к своему княжеству, не жалея ни сил, ни денег. А Василий Темный присоединил целое Нижегородско-Суздальское княжество, отпавшее сто лет назад. Но идеологическую основу «собирания» заложил именно Иван Васильевич III.

Это был гениальный ход! Теперь каждый, кто выступал против великого князя владимирского и московского, автоматически объявлялся врагом «старины», «православия» и общерусских интересов, единственным проводником которых объявлялся московский князь.

Западные соседи, которые владели разными частями бывшей Киевской Руси, с некоторым недоумением восприняли заявление и претензии Ивана Васильевича III. Но до поры до времени серьезно к ним не относились: Польша была далеко, Великое княжество Литовское находилось на пике могущества, а Новгород и Псков считали, что это к ним не относится. Но после присоединения Ярославского княжества Иван Васильевич всерьез занялся богатейшей Новгородской республикой.

«Отчина есте моя, людии, Новгородстии, изначала от дед и прадед ваших, от великого князя Володимира, крестившего землю Русскую, от правнука Рюрикова первого великого князя в земли вашей…» — заявил он обескураженным новгородцам в 1471 г. Более того, Иван Васильевич объявил о том, что «казнити волны же есмь, коли на нас не по старине смотрити начнете», открыто подписавшись под этим документом как «государь всея Руси» — притом, что на тот момент не владел и десятой частью громаднейшей территории, некогда составлявшей Русь Киевскую.

Новгородцы с 1136 г. жили автономно, имели добытую в борьбе «вольность в князьях», и с годами их автономия только укреплялась. К моменту «прозрения» Ивана Васильевича они давно де-факто жили в самостоятельном государстве, и обращение к такой седой «старине», что ее уже никто не мог упомнить, их шокировало. Тем не менее новгородцы пытались решить дело миром — но тщетно. Иван Васильевич искал предлога к войне — и скоро его нашел.

Не сумев договориться с великим князем владимирским и московским, новгородцы реализовали свое право «вольности в князьях», пригласив (с согласия короля польского и великого князя литовского Казимира) на княжение литовского (из рода Гедимина и Ольгерда) Михаила Олельковича. Михаил Олелькович был православным (и даже горячим противником унии церквей!), его двоюродный дед Андрей Псковский воевал на Куликовом поле; мать его Анастасия Васильевна была родной теткой Ивану Васильевичу III (т. е. они были кузенами, а сам Михаил по материнской линии являлся правнуком Дмитрия Ивановича Донского). Литовские православные князья и до этого были приглашаемы на русские княжения — во Псков, например. Судя по всему, никакой угрозы православию приглашение Михаила не несло, скорее наоборот.

Однако это приглашение было расценено московским князем и московским клиром именно как враждебная и даже изменническая акция. По мнению московского летописца, новгородцы «…не разумеша бо окааннии во тме ходящимъ и отстоупиша отъ света и приашя тьму своего неразумна и не восхотеша подъ православнымъ хрестьян-скымъ царемъ, государемъ великымъ княземъ Иваномъ Васильевичемъ в державе быти и истиннаго пастыря и оучителя Филипа, митрополита всея Руси, себе оучителя приимати».

Пассаж летописца о «митрополите всея Руси» Филиппе — из той же оперы, что и «государь всея Руси». С 1441 г., когда последний ставленник Византийской патриархии Исидор бежал от Василия Темного за приверженность к объединению католической и православной церквей, Московская православная церковь стала автокефальной, а ее глава отныне не рукополагался византийским патриархом, а избирался местными епископами (с согласия великого князя). Новопровозглашенная автокефальная церковь почему-то считала себя правопреемницей киевской метрополии, хотя в Киеве в то время был свой митрополит Григорий (кстати, ученик Исидора). И многие клирики по-прежнему ориентировались именно на «законного» киевского митрополита, а не на «самозваную церковь».

Итак, Иван Васильевич решил пойти на Новгород войной. Удачные обстоятельства сопутствовали ему: незадолго до этого Михаил Олелькович отбыл в Киев, где умер его старший брат Семен (Симеон) — и новгородцы остались без военного предводителя. Правда, в Новгороде оставался служилый князь Василий Шуйский (из рода Андрея Ярославича, брата Александра Невского) — его нижегородскую «отчину» конфисковал еще Василий Темный, — но он военными талантами не блеснул. Другим благоприятным обстоятельством был тот факт, что опять же незадолго до описываемых событий умер новгородский архиепископ Иона и его место занял Феофил, ориентирующийся на Московскую церковь. Архиепископ в Новгороде был очень влиятельной фигурой и даже имел свой собственный архиепископский конный полк.

Войска московского князя вошли в Новгородскую землю несколькими отрядами, что свидетельствует о том, что Ивана Васильевич не ждал сильного сопротивления.

Кроме собственно московских полков, включая войско великого князя и его братьев, к походу присоединились касимовские татары во главе с сыном Касима Данияром, а также тверской полк и, по некоторым данным, псковичи. «Всии же князи поидоша изъ своей отчины розными дорогами со всехъ рубежевъ, воююще и секуще и въ пленъ ведяхоу», — замечает Типографский летописец.

На реке Шелонь московское войско под командованием Данила Дмитриевича Холмского да Феодора Давыдовича столкнулось с новгородским полком.

Об этой битве много написано, но ход событий, как правило, излагается с точки зрения победителя. Обычно отмечается, что новгородское войско составляло 40 тысяч человек, а московское — около пяти, хотя первоначально отряд московских воевод составлял 10 тысяч человек (по Типографской летописи, «множество же бо беша Новогородцивъ, яко тысящь сорокъ или больши, нашихъ же мало вельми, вси бо людие по загономъ воююще, не чааху бо Новогородскые стречи, бысть бо нашихъ всехъ осталося 4 тысящи или мало больши»). Новгородцы, уверенные в победе, «глаголааху словеса хульнаа на нашихъ». На следующее утро московские воеводы, произнеся перед воинами зажигательную речь («Лутче намъ есть зде главы своя покласти за государя своего великого князя, нежели с срамомъ возвратитися!»), первые бросились вброд через Шелонь. Не ожидавшие такого стремительного натиска, новгородцы бросились бежать. Позднейшие российские историки добавляли, что простые новгородцы не хотели воевать со «своими», «православными»: заклепывали пушки, воевали только под принуждением, при благоприятном случае обращались в бегство и т.д.

Однако сохранившиеся новгородские источники несколько по-иному рисуют картину Шелонской битвы. Новгородцы, пользуясь своим численным превосходством, потеснили москвичей и даже погнали их за Шелонь. Но подоспевшие касимовские татары решили исход дела в пользу московского войска. Архиепископский новгородский конный полк при этом бездействовал — архиепископские воеводы отговаривались, что они посланы только против псковичей. Попавшего в плен к москвичам новгородского воеводу Дмитрия Борецкого и еще троих бояр великий князь, прибывший на место боя через 10 (?!) дней, велел казнить, а еще 50 лучших новгородцев отправили в Коломну «в тоурму».

Шокированные Шелонским разгромом новгородцы запросили (по инициативе архиепископа) мира — и вскоре к Ивану Васильевичу прибыла новгородская делегация во главе с Феофилом. Иван Васильевич милостиво простил «крамольников» и, взяв «откоупъ копейного с города 16 тысячъ рублевъ Новогородскихъ», а также всех пленных, отбыл в Москву. Отдельно летописец отмечает, как великий князь «чтивъ царевича Даниара и отдаривъ, отпусти его в Мещероу, оубиша бо оу него Новогородци 40 Татариновъ в загоне», т. е. 40 служилых басурман и для великого князя, и для летописца оказались дороже, чем сотни и тысячи новгородцев, которые «восхотеша Латынскому кралю и митрополитоу работати».

По договору с великим князем, больше похожему на акт капитуляции, новгородцы обязались отныне не отставать от Москвы и не «отдаться за короля». Но все же новгородское самоуправление было сильно ограничено, хотя не отменено вовсе. А Феофил на следующий год был поставлен московским митрополитом в архиепископы Новгородские и Псковские. Типографская летопись не скрывает удовлетворения победой «с корыстью» Ивана Васильевича «над новыми отстоупникы и надъ своими изменникы и надъ вечникы над Новогородци». По мнению московских книжников, только самодержавные порядки были природными и законными, тогда как вечевое самоуправление представлялось дьявольской прелестью. Стоит ли удивляться, что при таком антагонизме Шелонской битвой дело не кончилось?

Но продолжение новгородских походов будет несколько позже…

По словам австрийского посла С. Герберштейна, сват Ивана Васильевича, господарь Молдавии Стефан Великий, говорил на пирах с нескрываемой завистью, что московский князь, сидя дома и предаваясь сну, умножает свою державу, а сам он, ежедневно сражаясь, едва в состоянии защитить свои границы[81]. Но успехи великого князя привлекали к себе внимание не только союзников. На следующий, 1472 г. от Р.Х. великий хан Большой Орды Ахмат выступил походом на подвластные Ивану Васильевичу земли «съ всеми князми и силами Ординьскими».

Иван Васильевич отправил против Ахмата всех своих братьев и все свои полки, которые стали по реке Оке, на своем берегу, намереваясь не пропустить врага. Ахмат начал слать послов к польскому королю Казимиру, но «…королю бо свои оусобици быша в то время, и не посла царю помочи». Тогда Ахмат разбил сторожевые московские заслоны у приграничного города Алексина, находящегося где-то в 120—130 км от тогдашней Москвы, а сам город на следующий день сжег. Далее слово Типографской летописи:

«Прииде весть к великому князю на Москву, что Татарове подъ Олексинымъ, князь великий поиде с Москвы къ берегу вборзе в четвергь, июля 30, а Татарове съжгоша и Олексинъ и начаша перевозитися на сю сторону рекы Окы. В тоу же пороу прииде на нихъ с верху рекы князь Василей Михайловичь Верейскый съ своимъ полкомъ, а с низоу рекы, отъ Серпохова, князь Юрьи Васильевичь съ своими полки, и отнята оу нихъ берегъ, а которые Татарове перевезошяся рекоу и техъ пребиша на оноу стороноу, а иныхъ ту оубиша и суды оу нихъ поотнимаша, и начата чрезъ рекоу стрелятися. Противу же соуботы нощи той, противоу Спасова дни, егда воду крестять, отстоупиша Татарове отъ берегу, и побеждь царь Ахмать съ всеми уланы, князми своими 1 съ всеми силами опять в поле къ своей Орде. Назавтрее же, в суботу, на Спасовъ день, августа 1, побегоша и останокъ Татаръ отъ берега, и побегоша всии Татарове, никымъ же гонимъ, но токмо гневомъ Божиимъ и пречистые его Матери милостию и всехъ святыхъ чюдотворець Роускихъ молитвою. Тако избави Богъ Роускоую землю отъ поганыхъ».

Не правда ли, весь этот эпизод подобен Стоянию на Угре? Те же персонажи, та же несостоявшаяся якобы угроза антимосковской коалиции, те же попытки татар переправиться через реку, успешно отбитые московскими войсками, и то же татарское отступление, когда «никем не гонимые» басурмане «побегоша». Вот бы господам историкам обратить внимание на «стояние на Оке», да и объявить годом освобождения от монголо-татарского ига год 1472-й! Ведь в 1480 г. ситуация повторилась один в один. Почему такая несправедливость?

Но почему-то господа историки к «стоянию на Оке» остались равнодушны. То ли три дня «стояния» показались историкам несущественными; то ли силы татар, поверженные вспять, оказались незначительными для такого знаменательного события; то ли сожженный Алексин превращал праздник «со слезами на глазах»… А то ли дата исторического события казалась «некруглой». А вот 1480 г. — это ж еще столетний юбилей Куликовской битвы! Какая символичность!

Но все-таки год 1472-й от Р.Х. вошел в историю России. Правда, это было не связано со «стоянием на Оке». В этот год вдовец Иван Васильевич сочетался вторым браком с дочерью последнего деспота Морей Зоей (в православном крещении — Софьей) Палеолог. Свадьбу отметили пышно, а еще пышнее (но уже столетия спустя) расцвели домыслы о «византийском наследии» и «Москве — Третьем Риме», хотя в 1472 г. подобная ересь Ивану Васильевичу даже близко не могла прийти в голову.

В тот же год умер один из братьев Ивана III Юрий — князь дмитровский, можайский и серпуховской. Умер, не оставив ни наследника, ни завещания. По сложившейся традиции такой вот «выморочный» удел подлежал разделу между братьями. Однако Иван III нарушил эту удельную традицию, забрав весь удел себе, даже не утрудив себя объясниться, чем озлобил двух средних братьев Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого: те рассчитывали на свою законную долю. Это был первый такой случай в Московской Руси. За этот самодержавный, антиудельный акт историки превозносили Ивана Васильевича III до небес. Впрочем, утверждать, что шаг этот был глубоко продуман политически и был продиктован исключительно государственными интересами, нет оснований: борясь с отдельными удельными князьями, Иван Васильевич в то же время не забывал наделять уделами своих сыновей. В общем, великим князем двигали не только высшие государственные соображения, но и простая великокняжеская алчность. Другое дело, что количество упраздненных уделов при Иване III превышало количество вновь созданных, т. е. процесс «уделизации» был обращен вспять.

В 1473 г. произошло еще одно важное историческое событие, которое российские и советские историки старались не афишировать. В Москву прибыл посол от крымского хана Менгли-Гирея, некий Азии-Бабу, а вскоре сам Иван Васильевич отправил своего посла боярина Никиту Бекле-мешева в Крым. Как оказалось, Иван Васильевич задумал хитрую комбинацию: если отец его Василий Васильевич Темный создал Касимовское царство, привлекая татар на службу к себе, то почему бы не заключить союз с настоящим татарским царством и союзно с ним воевать Большую Орду? Как уже отмечалось выше, в XV в. Золотая Орда распалась на несколько враждующих между собой царств, или орд: Большая Орда со столицей в Сарае, Казанское ханство (с 1438 г.), Астраханское царство (с 1459 г.), Крымское царство (с 1443 г.), Ногайская (с 1426 г.) и Сибирская (с 1396 г.) Орды. В 1465 г. хан Большой Орды Сайд Ахмед (Мехмед) пошел походом на Залесскую Русь, но в это же время ему в спину зашел крымский хан Хаджи-Гирей и разбил Сайда. Все историки сходятся на том, что так получилось случайно. Но, видимо, именно тогда Ивану Васильевичу пришла в голову мысль использовать вражду крымчаков и ордынцев, реализовав главный принцип средневековой дипломатии — «дружить через соседа».

Вскоре Беклемешев вернулся из Крыма, и не с пустыми руками: с ним прибыл крымский посол мурза Довлетек, который привез от Менгли-Гирея ярлык. Иван Васильевич в присутствии мурзы целовал крест, что будет точно исполнять все указанные условия союза. С.М. Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен» приводит текст ярлыка:

«Вышнего бога волею я, Менгли-Гирей, царь, пожаловал с братом своим, великим князем Иваном, взял любовь, братство и вечный мир от детей на внучат. Быть нам везде заодно, другу другом быть, а недругу недругом. Мне, Менгли-Гирею царю, твоей земли и тех князей, которые на тебя смотрят, не воевать, ни моим уланам, ни князьям, ни козакам; если же без нашего ведома люди наши твоих людей повоюют и придут к нам, то нам их казнить и взятое отдать и головы людские без окупа выдать. Если мой посол от меня пойдет к тебе, то мне его к тебе послать без пошлин и без пошлинных людей, когда же твой посол ко мне придет, то он идет прямо ко мне. Пошлинам даражским и никаким другим пошлинам не быть. На всем на этом, как писано в ярлыке, я, Менгли-Гирей царь, с своими уланами и князьями тебе, брату своему, великому князю Ивану, молвя крепкое слово, шерть дал: жить нам с тобою по этому ярлыку».

Как видим, этот ярлык отличался от других ярлыков, выданных великим князьям владимирским и московским ранее от ханов Золотой Орды. Конечно, московско-крымский союз не был союзом абсолютно равных правителей: Менгли-Гирей назван царем, а Иван Васильевич «только» великим князем — в то время это значило многое; потому Менгли-Гирей «пожаловал» Ивана Васильевича своей милостью. Но при этом он взял на себя обязательства «быть заодно» с великим князем, в чем дал клятву («шерть») — а это уже был успех. Еще большим успехом было то, что в данный ярлык не были внесены материальные обязательства великого князя перед крымским ханом, как то «выходы» или «поминки». Нет, конечно, Иван Васильевич щедро одаривал своего союзника — насколько мог быть щедрым этот самый прижимистый из великих владимирских князей, — но добивался, чтобы это не вменялось ему в обязанность.

Впрочем, Менгли-Гирей в переписке не раз прозрачно намекал Ивану III, что «…ныне братству примета то, ныне тот запрос: кречеты, соболи, рыбий зуб».

Уступки Менгли-Гирея московскому князю объяснялись просто: и сам Менгли-Гирей в то время непрочно владел Крымом, а потому и Иван Васильевич дал Менгли-Гирею следующую грамоту с золотой печатью (цитата по С.М. Соловьеву): «Дай господи, чтоб тебе лиха не было, брату моему, Менгли-Гирею, царю, а если что станется, какое дело о юрте отца твоего, и приедешь ко мне; то от меня, от сына моего, братьев, от великих князей и от добрых бояр тебе, царю, братьям и детям твоим, великим князьям и добрым слугам лиха никакого не будет: добровольно прийдешь, добровольно прочь пойдешь, нам тебя не держать. А сколько силы моей станет, буду стараться достать тебе отцовское место».

Однако крымско-московский союз едва не почил в бозе в самом своем начале. В 1475 г. великий хан Большой Орды Ахмат напал на Крым, разбил Менгли-Гирея и посадил его в темницу в городе Кафе. Казалось бы, мечты хана Ахмата о восстановлении Золотой Орды близки к осуществлению, как никогда. Но тут вмешались случай и большая политика — в том же году турки захватили Кафу и освободили Менгли-Гирея. Хан Ахмат снова посылает войска в Крым — и Менгли-Гирей бежит в Турцию, а Ахмат ставит в Крыму своего ставленника — Джанибека. И снова казалось, что победа Ахмата окончательна. К великому князю владимирскому прибывает посол хана Ахмата по имени Бочук и требует (!), чтобы Иван Васильевич, по примеру своих предков (до отца включительно), явился в ставку Ахмата пред светлые ханские очи. Но Иван Васильевич нашел в себе мужество не ехать в Орду, хотя и отправил туда посла Бестужева. А уже в 1477 г. Иван Васильевич опять посылает послов в Крым — но уже к Джанибеку(!), — как бы позабыв об обещании добывать Менглею «отцовское место»…

Но Менгли-Гирей в 1478 г. снова возвращается в Крым и с турецкой помощью прогоняет Джанибека. Однако за всякую помощь нужно платить — и Менгли-Гирей (и все его потомки) становится вассалом турецкого султана.

* * *

А что же в то время происходит в Московском государстве? Там тоже политическая жизнь била ключом, и все по новгородской голове. В 1475 г. великий князь владимирский отправляется с огромной свитой в Новгород — с инспекцией своей новой отчины. К нему начали стекаться сотни жалобщиков, которых по тем или иным причинам не удовлетворило решение местного новгородского суда. Столкнувшись с этим явлением, великий князь твердо решил ликвидировать новгородский суд, а заодно и весь новгородский строй. А пока всех жалобщиков отправляли в Москву.

Повод к решению «новгородского вопроса» не заставил себя долго ждать. В 1477 г. два новгородских челобитчика, подвойский Назар и вечевой дьяк Захар, представляясь Иоанну, назвали его не «господином», как обыкновенно, а «государем». Иван Васильевич использовал обмолвку, чтобы предъявить новгородцам новые требования. Бояре Ф.Д. Хромой-Челяднин и И.Б. Тучко-Морозов прибыли в Новгород и потребовали признания за Иваном III титула государя и упразднения новгородского суда.

Тщетны были ответы новгородского веча, что оно не давало этим двум мелким чиновникам подобного поручения; великий князь Иван Васильевич III обвинил новгородцев в запирательстве и нанесении ему бесчестия и в октябре выступил в поход на Новгород. Новгородцы хотели сражаться — уже не в чистом поле, а надеясь на крепость новгородских стен. Московское войско (включая и полк тверского князя) окружило город и начало грабить окрестности, добывая фураж и не только. Большую помощь оказали и псковичи, регулярно снабжая войско Ивана Васильевича продовольствием. Надежды новгородцев на то, что под действием голода и холода московское войско отступит, растаяло на глазах. Тогда новгородцы 23 ноября 1477 г. отправили посольство во главе с архиепископом Феофилом, надеясь в очередной раз откупиться от великого князя. Но на сей раз вышло по-другому: московские бояре от лица великого князя заявили, что «вечу колоколу в отчине нашей в Новгороде не быти, посаднику не быти, а государство нам свое держати». Узнав это, новгородское вече забурлило, однако боярская верхушка все пыталась договориться. Она получила заверения от московских бояр, что в случае принятия условий ультиматума их жизнь и имущество будут в безопасности. Когда же новгородцы предложили великому князю поклясться в этом, им было в резкой форме отказано. (Вспомним слова В.В. Похлебкина о позднейшей практике московских великих князей и царей: «…на боярах, на дворянстве и особенно на своем народе те же самые приемы, которые применялись по отношению к ним в Орде».)

И новгородцы… сдались! Вернее, сдалась новгородская верхушка, а простым новгородцам оставалось лишь подчиниться. Одним из первых на службу к Ивану Васильевичу перешел новгородский служилый князь Василий Шуйский. А уже 15 января 1480 г. все новгородцы были приведены к присяге великому князю, вече более не собиралось, часть новгородского архива и вечевой колокол отправили в Москву[82].

Но и на этом дело не кончилось.

Уже в феврале 1478 г. великий князь Иван Васильевич приказал арестовать вдову Марфу Борецкую с внуком Василием и нескольких других лиц, задумавших, по мнению московских бояр, очередную крамолу. Имущество арестованных отошло великому князю. Иван Васильевич поступил не только подло, но и по-фарисейски: ведь формально он никому ничего не обещал — обещали-то неприкосновенность его бояре…

Апогеем этого фарисейского апофеоза стало взятие под стражу новгородского архиепископа Феофила. «…Князь же великый изыма архиепископа Новогородскаго в Новегороде Феофила в коромоле и посла его на Москву и казну его взя, множество злата и сребра и съсоудовъ его. Не хотяше бо той владыка, чтобы Новъгородъ быль за великимъ княземъ, но за королемъ или за инымъ государемъ, князь бо великый коли пръвые взялъ Новъгородъ, тогда отъя оу Новогородского владыки половину волостей и сель и оу всехъ монастырей, про то владыка нелюбие дръжагие; быша те волости прьвое великых же князей, но они ихъ освоиша», — пишет Типографская летопись. Но в «крамолу» главного новгородского москвофила Феофила верится с трудом. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Эту догадку некоторым образом подтверждает и С. Герберштейн в своих «Записках…»: «…по истечении семи лет он (Иван III. — А.П.) вернулся туда (в Новгород. — А.П.) и, вступив в город при помощи архиепископа Феофила, обратил жителей в самое жалкое рабство. Он захватил золото и серебро, отнял даже все имущество граждан, так что вывез оттуда свыше трехсот полностью нагруженных телег».

Великий князь в тот раз не успел «дожать» новгородских бояр — но «выбивание» денег из Новгорода и поиски новгородских крамол будет излюбленным занятием и самого Ивана Васильевича, и его сына, и его внука. Весть, которая заставила Ивана III спешно покинуть Новгород, была весьма тревожна. «Братия его хотятъ отстоупити», — сообщил великому князю его сын Иван Молодой. Что же случилось?

А случилось то, о чем так часто повествовали русские летописи и с чем так долго боролся и Василий Васильевич Темный, и Иван Васильевич III: его братья Андрей Большой (или Горяй) Углицкий и Борис Волоцкий подняли против брата мятеж. Правда, они не добивались свержения старшего брата и даже не обращались к великому хану за помощью, как то нередко случалось в XIII—XIV вв. Поводом к мятежу послужил захват людьми великого князя служилого князя Ивана Оболенского-Лыко, который ранее служил у Ивана Васильевича наместником в Великих Луках, а потом сложил крестное целование перед великим князем и переметнулся к его брату Борису Волоцкому. Однако Иван Васильевич приказал силой вернуть беглеца (что и было сделано), чем впервые нарушил старинное, еще времен Киевской Руси, право отъезда служилых князей, бояр и дружинников к другому господину.

Конечно, судьба самого служилого князя Оболенского-Лыко мало волновала Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого. Дело было в принципе — принципе удельного княжения, установленном еще в глубокой древности, когда все Рюриковичи были соправителями. А уж Андрей Большой и Борис Волоцкий были не просто Рюриковичами — они были потомками Александра Невского и Дмитрия Донского, родными братьями великого князя! С.М. Соловьев в своей «Истории России…» приводит следующие слова, якобы сказанные Борисом Волоцким Андрею Углицкому: «Вот как он с нами поступает: нельзя уже никому отъехать к нам! Мы ему все молчали: брат Юрий умер князю великому вся отчина его досталась, а нам подела не дал из нее; Новгород Великий с нами взял — ему все досталось, а нам жребия не дал из него; теперь, кто отъедет от него к нам, берет без суда, считает братью свою ниже бояр, а духовную отца своего забыл, как в ней приказано нам жить; забыл и договоры, заключенные с нами после смерти отцовской».

Итак, братья подняли мятеж, вступили в переговоры с польским королем (он же великий князь литовский) Казимиром, отправили свои семьи в Витебск, во владения Великого княжества Литовского, — и сами во главе своих удельных полков принялись блуждать по Северо-Западной Руси, чем демонстрировали старшему брату серьезность своих намерений.

Иван Васильевич III дважды посылал послов к братьям: сначала боярина Михайлова, потом — ростовского архиепископа Вассиана со своими боярами. Но Иван III не был бы самим собой, если бы и в данной ситуации не пробовал интриговать. Так, второе посольство от имени великого князя пообещало мятежникам прощение, а Андрею Углицкому еще и города Алексин и Коломну. Спрашивается: а как же Борис Волоцкий? Иван явно хотел вбить клин между братьями-мятежниками. Да и города, предложенные Андрею Углицкому, не назвать очень уж щедрым предложением: Алексин не так давно был сожжен дотла, а Коломна располагалась на «татароопасном направлении». Неудивительно, что Андрей и Борис отказались от милостей старшего брата.

Однако противостояние явно затягивалось, что было только на руку Ивану III. Братья-мятежники никак не отваживались на решительные действия, что превращало их выступление в фарс. Наконец «…князь Ондрей и Борись прислаша биты челомъ дьяковъ своихь, маши же ихъ великаа княгини печаловашяся сыну своемоу о нихь, великому князю. Князь же великий отмолви имь и не приа челобитья ихь.» Но тут уже Иван III начал брать бунтарей голубых кровей измором.

Вот в этот-то момент хан Ахмет и двинул свои отряды к реке Оке…

* * *

Теперь ситуация значительно обострилась. Великий князь посылает войска во главе с братом Андреем Меншим и сыном Иваном Молодым на Оку, а сам отправляется в Коломну. При этом он дает приказ сжечь Каширу.

Однако Ахмат, наученный горьким опытом, идет не к Оке, а к ее притоку Угре. По мнению Типографской летописи, именно там Ахмат решил ждать «короля или силы его». Впрочем, «…король же не иде к немоу, ни посла, быша бо ему свои оусобици, тогда бо воева Менгирей, царь Перекопской, королеву Подолскую».

Великий князь передислоцирует свои войска, отправляя их на Угру, а сам возвращается в Москву «…къ всемилостивому Спасу и пречистой госпожи Богородици и ко святымъ чюдотворцемъ, прося помощи и заступлениа православномоу хрестъяньству». Но Иван III полагался не только на молитвы. Там же, в Москве, он наконец-то внемлет просьбам матери (а вернее — уступает нажиму обстоятельств!) и прощает братьев. И не просто прощает — он жалует мятежных братьев: Андрею Большому отдает Можайск, т. е. большую часть удела умершего Юрия; а Борису достается целый ряд сел. Главное условие пожалований — братья должны со своими отрядами явиться на Угру. Что вскоре и было сделано. Кроме того, великий князь отдает приказ сжечь московский посад (и наверное, не только московский), а жену с малолетними детьми и казну отправляет в Белоозеро — за что Софью Палеолог москвичи потом будут очень не любить. Сам он все это время живет вне Москвы, в Красном сельце, ибо горожане с крайним неудовольствием встретили его приезд. По словам Софийской Второй летописи, москвичи говорили: «Егда ты, государь князь велики, надъ нами княжишь въ кротости и въ тихости, тогды насъ много в безлепице продаешь, а нынеча разгневивъ царя самъ, выхода ему не плативъ, насъ выдаешь царю и татаромь». Наконец, поддавшись увещеваниям ростовского архиепископа Васси-ана, 3 октября Иван III отправляется в Кременец, поближе к Угре. Там же татары четыре дня настойчиво искали лазейку в московской обороне, но так и не нашли. Тогда «…великий князь послал Ивана Товаркова с челобитием и с подарками, умоляя, чтобы он отступил прочь и своего улуса не разорял. Царь же отвечал: “Советую князю добром, чтобы он сам приехал и бил челом мне, как его отцы били челом нашим братьям в Орде”. Князь же великий побоялся к нему ехать, опасаясь измены и злого умысла. И когда царь услыхал, что князь великий не хочет к нему ехать, то послал к нему сказать: “Если сам не хочешь ехать, то пришли сына гит брата”. Князь же великий этого не сделал. Царь снова послал к нему, так говоря: “Если сына и брата не присылаешь, то пришли Никифора Басенкова”. Тот Никифор был в Орде и много подарков от себя татарам дарил, потому и возлюбил его царь и князья татарские. Князь же великий и того не сделал», — свидетельствует Софийская Вторая летопись. В этом отрывке два любопытных момента. Во-первых, по версии Софийской Второй летописи, Иван III просит Ахмата не разорять «своего улуса» (?!). Во-вторых, в переговорах затрагивается исключительно вопрос подчиненности — хан сначала требует личного изъявления покорности великим князем, но с течением времени уменьшает свои притязания.

С 26 октября наступают сильные морозы. Угра постепенно покрывается льдом и перестает быть преградой татарской коннице. «…Егда же ста река, тогда князь великий повеле сыноу своему великому князю, брату своему князю Андрею и всемъ воеводамъ сь всеми силами прийти к собе на Кременець, боящеся Татарского прихожениа, яко да съвокоупляшеся брань и сотворять с противными».

Вот в этот-то момент и случилось «чудо на Угре»: «…егда отступиша отъ берегу наши, тогда Татарове с страхомь обьдержащее побегошя, мнящее, яко берегъ дааху имъ Русь и хотять с ними битися, и наши мнящи Татаръ за ними реку перешедшихь, за ними женоуть, и приидоша на Кременець… Бе дивно тогда сьвръшися Пречистые чюдо: едини отъ другыхъ бежаху и ничто женяше….И тако избави Богъ и Пречистая Рускоую землю отъ поганыхь. И бе бо тогда стоудень и мрази велицы, а царь побежалъ ноября 11».

Правда, разные летописи указывают различные даты отступления татар: и 9 ноября, и 10-е, и 11-е. Исследователи объясняют этот факт тем, что татарское отступление происходило по широкому фронту и, вероятней всего, не в один день.

Татарское отступление было столь неожиданно для русских, что его приписывают исключительно вмешательству высших сил; в Софийской Второй летописи даже есть такой пассаж: «…Все это я написал не для того, чтобы кого-нибудь упрекнуть, но для того, чтобы не возгордились несмысленые в своем безумии, так говоря: “Мы своим оружием избавили Русскую землю”. Но пусть они воздадут славу богу и пречистой его матери богородице, которые нас спасли, пусть несмысленые очнутся от такового безумия, а добрые, мужественные, услышав все это, приумножат брань к брани и мужество к мужеству за православное христианство против бусурманства».

* * *

Во всей этой «чудесной» истории масса непонятностей. Прежде всего: почему же войска Ахмата не ринулись на Московскую Русь? Почему они так долго топтались на месте в ожидании подхода войск Казимира — даже когда стало понятно, что помощи не будет? Почему татары не попытались обойти Угру до морозов? Почему Ахмат дал втянуть себя в бесплодные переговоры? Почему не отменил отступление, когда стало понятно, что московское войско начало отход в глубь территории?

Но чтобы ответить на эти вопросы, сначала нужно разобраться с теми тремя легендами, о которых шла речь в начале главы.

Итак.

Судя по всему, легенда о растоптанной ханской басме не имеет под собой основания. Действия Ивана III по отношению к хану Ахмату в высшей степени дипломатичны — и вряд ли осторожный и расчетливый Иван III стал бы дергать тигра за усы, провоцируя нападение.

Вторая легенда — о взаимном бегстве двух войск, объятых страхом, — также не подтвердилась. Оба войска отступили от Угры — и, заметим, сделали это в лучших традициях синхронного плавания. Вот только причины такой синхронности остались за рамками летописного изложения.

Третья легенда — о роли Софьи Палеолог в деле освобождения от татарщины — как бы тоже не подтвердилась. Судя по летописным сведениям, великая княгиня отнюдь не искала лавров Жанны д'Арк, а уехала аж на Белоозерье, куда, кажется, никогда не ступала нога татарина. Софийская Вторая летопись язвительно замечает: «…возвратилась из бегов великая княгиня Софья, ведь она бегала от татар на Белоозеро, хотя ее никто не гнал». Российский историк Ю.Г. Алексеев в своем исследовании, посвященному Ивану III, высказался по этому поводу еще резче: «…в источниках нет и намека на политическую роль Софьи. Совет “прервать [татарскую] зависимость”, во всяком случае, был бы несколько запоздавшим — “зависимость” прервалась с момента вокняжения Ивана Васильевича…»

Впрочем, прежде, чем выступать апологетом Ивана III, уважаемому Юрию Георгиевичу стоило бы полюбопытствовать, КТО наследовал великокняжеский стол после Ивана III, а уже после рассуждать о политической роли того или иного исторического лица. Также уважаемому историку следовало бы вспомнить, что на руках у Софьи Фоминичны было в тот момент трое или четверо детей, при этом Василию был год, а Юрий только родился. Каменные же стены Московского кремля, построенные прадедом Ивана III, к тому моменту порядком обветшали, в иных местах обрушились вовсе и в ожидании татарского нападения были наспех заделаны бревнами. Настоящая же реконструкция Московского Кремля началась уже ПОСЛЕ нашествия Ахмата — под руководством итальянцев Аристотеля Фьораванти, Марко Фрязина и Пьетро Солари.

Что касается антиордынских настроений великой княгини Софьи, то все тот же австрийский посол С. Герберштейн сообщает любопытные сведения по этому поводу. Вот что он пишет: «…как он (Иван III. — А.П.) ни был могуществен, а все же вынужден был повиноваться татарам. Когда прибывали татарские послы, он выходил к ним за город навстречу и стоя выслушивал их сидящих. Его гречанка-супруга так негодовала на это, что повторяла ежедневно, что вышла замуж за раба татар, а потому, чтобы оставить когда-нибудь этот рабский обычай, она уговорила мужа притворяться при прибытии татар больным. В крепости Москвы был дом, в котором жили татары, чтобы знать все, что делалось [в Москве]. Не будучи в состоянии вынести и это, жена Иоанна, назначив послов, отправила их с богатыми дарами к царице татар, моля ее уступить и подарить ей этот дом, так как-де она по указанию божественного видения собирается воздвигнуть на его месте храм; татарам же она обещала назначить другой дом. Царица согласилась на это, дом разрушили, а на его месте устроили храм. Изгнанные таким образом из крепости татары не смогли получить другого дома ни при жизни княжеского семейства, ни даже по смерти их».

Сообщение С. Герберштейна о татарском дворе в Кремле перекликается с известным историкам преданием, что Николо-Гостунский собор будто был воздвигнут на месте ордынского подворья (где располагался двор с конюшнями).

В общем, антиордынские настроения Софьи Фоминичны вряд ли стоит подвергать сомнению. Что же касается политического влияния великой княгини, то, безусловно, оно было ограничено как средневековыми представлениями о месте женщины в обществе вообще, так и московским укладом жизни в частности. Однако говорить о ничтожности ее политического влияния при московском дворе не приходится.

А вот с объявлением о прерывании татарской зависимости буквально «с момента вокняжения Ивана Васильевича III» г-н Алексеев явно поторопился…

* * *

В ноябре 1480 г. ордынцы хана Ахмата повернули в степь, а уже в феврале 1481 г. в новом договоре с братом Андреем Большим Углицким великим князем было особо оговорено: «Орды ведать и знать нам, великим князьям, а тебе Орд не знать; а если я в Орды не дам, и мне у тебя не взять». Эта фраза любопытна по многим причинам. Во-первых, великий князь оставляет право пересылаться с татарами исключительно за собой. Это предосторожность не лишняя, учитывая историю взаимоотношений Орды и Залесской Руси и случаи княжеского наушничества один на одного в Орде. Во-вторых, впервые термин «Орда» упоминается во множественном числе. Это свидетельствует не только о расколе Золотой Орды, но — увы! — и о том, что в условиях татарских усобиц бывают случаи, когда русскими не только дань по нескольку лет не выплачивается, но и выплачивается регулярно и… не только Большой Орде. В-третьих, великий князь как бы проявляет заботу о своем удельном князе, говоря о солидарной выплате татарских даней («… если я в Орды не дам, и мне у тебя не взять»). Мы уже знаем, что ранее великие князья владимирские и московские не раз под видом выплаты «выхода» набивали свою личную калиту — и такая оговорка кажется уместной. Но вот вопрос: как удельный князь узнает о выплате той или иной суммы «выхода», если ему строжайше запрещено обращаться к татарами? Только со слов великого князя — и нет возможности проверить истинность его слов.

Даже одна эта фраза из договора Ивана Васильевича с Андреем Васильевичем решительно перечеркивает все измышления по поводу освобождения от татарского ига после Стояния на Угре, а уж тем более — «с момента вокняжения». Наоборот, мы видим, что русские князья не только не почувствовали себя «освобожденными», но и загодя уговаривались об условиях выплаты «выхода». Разве это свобода?

Увы! И это еще не все. Из одной исторической монографии в другую кочует некое сообщение (в разных интерпретациях), коему официальные историки не удосужились ни дать внятного объяснения, ни вообще остановиться хотя бы на секунду и задуматься: о чем, собственно, идет речь?

Вот этот отрывок (цитата по «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьева):

«Через несколько месяцев умер бездетным четвертый брат — Андрей Меньшой, остававшийся на стороне старшего брата во время восстания средних; задолжав великому князю 30 000 рублей за ордынские выходы, Андрей отказал ему весь свой удел, остальным же двум братьям дал только по селу. На этот раз Андрей Большой и Борис не могли выставить никаких требований; завещание собственника должно было иметь полную силу».

Как видим, С.М. Соловьев ограничился лишь констатацией факта, оставив потомкам самим осмысливать написанное. Однако потомки не вняли, более чем прозрачным, намекам великого историка. Посмотрим, как, к примеру, прокомментировал этот эпизод все тот же историк Ю.Г. Алексеев:

«…В начале июля в Москве умер бездетный князь Андрей Меньшой. Весь свой Вологодский удел он завещал своему “господину брату старейшему”. Так исчезло еще одно удельное княжество. Судя по духовной, Андрей Вологодский был несостоятельным должником: он должен был 30 тыс. руб. великому князю и около полутора тысяч — частным лицам. Можно представить масштабы этого долга, если иметь в виду, что деревня, т. е. возделанный крестьянский участок, продавалась за 3—5 руб. Оказывается, великий князь платил за брата “выход” в Орду и содержание “царевичам”, находившимся на русской службе, а также “поминки” казанскому хану. Не в этом ли одна из причин его лояльности?»[83]

Народная пословица говорит, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Однако историку Алексееву сие членовредительство не грозит, ибо он точно остался с носом. Вместо занимательных рассуждений о покупательной способности рубля в конце XV в. и причинах человеческой лояльности[84] настоящему историку следовало бы в данном случае ответить на три напрашивающихся вопроса: знал ли Иван Васильевич, на что идут заемные деньги? Действовал ли Андрей Меньшой на свой страх и риск или же с ведома старшего брата? И наконец, не связано ли это как-то с покорением Новгорода?

Но, похоже, Юрий Георгиевич такими вопросами не задавался. Гораздо проще было представить князя Андрея Меньшого Вологодского этаким простофилей, гибридом князя Мышкина и Молчалина из «Горе от ума». Перед глазами читателя (по Алексееву) должен был разыграться следующий воображаемый диалог двух князей: «— Здра-ствуй, брат! — И ты будь здраве, брат! — Не одолжишь ли денег, брат? — А много ль надо, брат? — Да тысяч тридцать, брат. — Да таких денег весь твой удел не стоит, брат! Чем отдавать будешь? — А вот уделом отдавать и буду, брат! — Ну хорошо. А зачем тебе деньги, брат? Ну, да дело молодое, понимаю: девки, вино… — Какие девки, брат! У тебя выход хану Ахмату девять лет не плачен! Вдруг нагрянет с Ордой — век не расплатишься! А еще казанскому царю да касимовскому… Так условились же: татарам выхода не давать! — То ты с братьями условился. Я же вольный князь: хочу — плачу; не хочу — тоже плачу. — А верно ль ты за меня выход собрался платить, брат? Может, возьмешь денежки, да растыкаешь их князьям татарским, а они тебе за то ярлык великокняжеский дадут, а мне — по шее? — Зуб даю, брат! — Уговорил, брат. Вот тебе весь откуп новгородский, езжай! — А я не поеду, брат, — ты же не велишь к татарам ездить. Да и люди начнут судачить разное. Я лучше боярина пошлю вологодского, из захудалых самых: пущай сам-пят эти восемьдесят пудов серебра на горбу тащит мимо Казани, да по степи глухой, да дорогами разбойничьими… — Дело говоришь, брат».

Представить, что подобный разговор мог состояться, практически невозможно. Тем не менее историк Алексеев дает понять, что именно так все и было.

Отвечая на поставленные выше вопросы, можно с уверенностью сказать, что, давая деньги Андрею Меньшому, Иван Васильевич точно знал, куда эти деньги идут. И не просто знал! Кто поверит, что Иван III, который из-за ожерелья едва не извел[85] своего сподвижника Василия Верейского, который избавился от москвофила Феофила только из-за желания овладеть его имуществом, который, захватив Тверь, первым делом учинил дознание о княжеской казне — словом, кто поверит, что, давая столь значительные суммы денег «в долг», великий князь и такой же скряга не знал, на что идут эти деньги? Знал, конечно. Более того — посылка этих денег могла производиться ТОЛЬКО по распоряжению великого князя.

Размышляя об этом случае, перед любознательным историком возникают новые вопросы, ответы на которые, впрочем, не приходится долго искать. Перво-наперво — какие такие «выходы» платил Андрей Меньшой за брата? Естественно, те, которые ОФИЦИАЛЬНО великий князь платить отказывался. Мы более-менее достоверно знаем только об одном таком периоде: с 1472 по 1480 г., когда якобы хан Ахмат жаловался, что великий князь «выходу не дает девятый год». Однако следует сразу же оговориться — ни в Типографскую, ни в Софиевскую Вторую летопись эти слова Ахмета не попали. Как мы помним, в Софиевской Второй летописи есть укоризненные слова москвичей к Ивану III, что он выходы хану не платит, но никакие сроки не назывались. Сразу же закрадывается сомнение — а об обычных ли «выходах» идет речь?

Размышляем далее. Если речь идет о НЕОФИЦИАЛЬНЫХ «выходах», выплату которых великий князь не желал предавать огласке, то зачем Иван III обратился к брату? Не проще ли было отправить с поручением кого-то из бояр — того же посла в Большой Орде Никифора Басенкова. Его отъезд не вызовет лишних толков; как «давать» татарам и кому, он знает хорошо. С другой стороны, отъездов залесских князей в Орду с 1430 г. летописи не фиксировали. Неужели Иван Васильевич обращался к брату с такой щекотливой просьбой только за тем, чтобы тот в свою очередь перепоручил это дело своему боярину? Какой в этом смысл? Разобрав все за и против, можно прийти к одному-единственному выводу: смысл был, если противная сторона настаивала на доставке «выхода» русским князем лично. Как мы помним из Софиевской Второй летописи, во время Стояния на Угре хан Ахмат настаивал именно на этом: «И когда царь услыхал, что князь великий не хочет к нему ехать, то послал к нему сказать: “Если сам не хочешь ехать, то пришли сына или брата”. Князь же великий этого не сделал». Пассаж летописца о том, что великий князь никого не посылал, оставим за скобками: летописец мог этого и не знать. А вот что летописец знал точно, так это то, что во время Угорщины Ахмат долго стоял в Воротынске, а Андрей Меньшой ниже по Оке, в Тарусе; а позже отряды Ахмата и Андрея Меньшого вступили в бой на Угре. Именно во время Стояния на Угре Андрей Меньшой мог встретиться с ханом Ахматом, причем сделать этот так, чтобы факт этой встречи остался тайной.

Наконец, еще один любопытный момент: в каких рублях зафиксирован «долг» Андрея Васильевича перед Иваном Васильевичем? Московский рубль вдвое легче новгородского, а это громадная разница. Да, судя по всему, великий князь доверял Андрею Вологодскому, однако денежки любят счет, а такие крупные сделки не худо и задокументировать (что и было сделано). К сожалению, ни С.М. Соловьев, ни Ю. Алексеев не уточнили, а о каких рублях идет речь. Однако смею предположить (хотя это только предположение), что говорится именно о новгородских рублях. Как мы знаем, великий князь Иван Васильевич после вокняжения начал бить свою серебряную монету без указания сюзерена — великого хана. Так как своего серебра у великого княжества не было, а монетное дело пребывало в самом зачаточном состоянии, то не приходится говорить о множестве таких монет. Кроме того, хотя деньги и не пахнут, но великий хан мог оскорбиться, что на монетах его вассала нет ханского имени, — и это тоже говорит против счета на московские рубли. Наконец, такая огромная сумма налом[86] в эти годы могла быть на руках у великого князя только раз или два — сразу после походов на Новгород в 1471 и 1477—1478 гг.

Итак, круг размышлений замкнулся. И можно утверждать с большой долей вероятности, что события тех далеких лет развивались следующим образом.

…В 1471 г. новгородцы послали к хану Ахмату посольство с дарами, прося грозного хана напасть на Московские земли и тем спасти Новгород от разорения. Хан подарки взял, но спасать Новгород и не собирался. Наоборот, хорошо зная великого князя Ивана Васильевича, Ахмат не сомневался, что тот обдерет Новгород как липку — и возжаждал получить свою (ханскую, разумеется) долю. В 1472 г. Большая Орда жжет Алексин и прочие пограничные московские волости. Цель: заставить великого князя поделиться новгородскими трофеями. Великий князь посылает на Оку братьев с войском, а Ахмату уверения, что «сверхнормативные» «выходы» будут уплачены. Хан возвращается на Волгу. Но великий князь не спешит делиться награбленным — хотя время от времени и засылает в ханскую ставку подарки. Хану же некоторое время не до хитромудрого московского князя — он ведет войну с Менгли-Гиреем за золотоордынское наследство. В это же время великий князь Иван Васильевич снова опустошает Новгород — на этот раз еще основательней. Ахмат, понимая, что Иван III водит его за нос, собирает всю свою Орду и демонстративным (именно демонстративным) маршем отправляется в поход на Московскую Русь. Мятеж братьев, Ливонский поход на Псков и угроза войны с Великим княжеством Литовским заставляют великого князя проявить дипломатическую гибкость. Он тянет время, и ему удается развернуть политическую ситуацию в свою пользу. Однако угроза ордынского нападения отнюдь не снята. Москвичи и архиепископ Ростовский Вассиан требуют от великого князя, чтобы он дал решительный бой татарам. Но ближайшие советники великого князя Иван Ощера-Сорокоумов и Григорий Мамона (не правда ли, какое выразительное прозвище?) отговаривают великого князя, напоминая ему историю и Куликовской битвы, и битвы при Суздале, где его отец попал в руки казанским татарам. Старого дуралея Вассиана татары наверняка не тронут, а вот самому Ивану поражение может стоить не только великого княжества, но и жизни… Тем временем неумолимо приближается зима, и вскоре и Угра, и Ока перестанут быть оборонными рубежами. Сил у великого князя немало, может, даже не меньше, чем у Ахмата, но за татарской конницей так просто не угонишься, если она пойдет грабить беззащитные волости. Да и на московские стены надежда невелика. Хан Ахмат, в свою очередь, тоже что-то слышал о разгроме Мамая и также безоглядно не рвется дать генеральную битву. Он может переправиться через Угру и предать московские волости огню и мечу, но понимает всю сложность ситуации. Тем временем с одного берега Угры на другой снуют переговорщики: обе стороны отчаянно торгуются. Иван III согласен несколько уступить Ахмату в денежном выражении, но ехать в ставку, «как его отцы», отказывается категорически. Наконец обе стороны приходят к компромиссу. Князь Андрей Вологодский привозит часть «окупа», говоря, что вторую часть привезет после отхода татар в степь. В свою очередь хан требует, чтобы и московское войско отошло от берега, дабы не предалось соблазну ударить по отступающим ордынцам. 9 ноября начинается обоюдный отход от Угры. Отступление негативно влияет на настроение московского войска, и от дезорганизации его можно уберечь только обещанием скорой решительной битвы — у Кременца или Боровска. Татары же отступают вдоль Оки, грабя напоследок московские и литовские пограничные волости. Иван Васильевич после нескольких дней отступления как бы спохватывается и отправляет за Оку обоих Андреев с их отрядами — в погоню. Впрочем, «догоняющие» не тревожат неприятеля, а следуют эскортом. Где-то за Окой Андрей Меньшой передает сыну хана Богадуру или его доверенному лицу остаток «окупа»…

* * *

К большому огорчению, вынужден констатировать: Стояние на Угре не было ни чудом, ни блестящей победой русского оружия «малой кровью», ни финальным аккордом монголо-татарского ига, когда на загривок степным наездникам впервые была наложена могучая рука сильнейшего — духом! — противника.

Впрочем, без чудес все-таки не обошлось. Не прошло и двух месяцев, как могущественный хан Большой Орды, к которому обращался сам папа римский, ища помощи против турок (?!), который грозился против врагов своих вывести войско в 200 тысяч сабель, который едва не собрал воедино если не Золотую Орду, то Кок-Орду точно, погиб во время «точечного» набега. Он был убит вместе с сыном 6 января 1481 г. в своей кочевой ставке в устье Северского Донца своими заклятыми врагами — тюменским ханом Ибаком и ногайским мурзой Ямгурчи. И именно в этот день, а не 11 ноября 1480 г. Большой Орде был нанесен тот тяжелый удар, вследствие которого она погрузилась в пучину очередной усобицы.

Но это был еще не конец.

Конец Большой Орды наступил весной 1502 г., когда крымский хан Менгли-Гирей разбил последнего хана Большой Орды Шиг-Ахмета, о чем не преминул сразу же сообщить своему союзнику и вассалу великому князю Ивану III.

Но и весной 1502 г. в истории монголо-татарского ига не была поставлена точка, а лишь многоточие.

* * *

А что же великий князь Иван Васильевич III? Интересно, что в 1502 г., буквально перед упомянутым выше походом Менгли-Гирея, великий князь Иван Васильевич в последний раз отправил свой последний «выход» в Большую Орду. И если у кого и оставались сомнения, что осенью 1480 г. он также откупился от ордынцев, то после этого сообщения сомнения эти должны растаять, как утренний туман. Более того, даже после уничтожения Большой Орды Иван III в своем завещании предусматривал возможность сбора денег «в выходы в ординские», насколько глубоко «татарщина» въелась в сознание московской правящей верхушки.

Впрочем, с момента Стояния на Угре великий князь времени зря не терял. Правда, нет абсолютно никаких оснований утверждать, что это «рука Москвы» достала хана Ахмата в его ставке на Северском Донце, ибо руки Ивана III потянулись совсем в другом направлении.

В 1485 г. он обвиняет своего бывшего шурина великого князя тверского Михаила Борисовича, что тот ссылается с Литвой. (Напомню, что Михаил трижды помогал своими полками великому князю — в походах на Новгород и во время Стояния на Угре. Как говорится, кормите крокодила — и, может быть, он съест вас последним.) Михаил бежит в Литву, а Иван Васильевич практически без боя захватывает Тверь — и первым делом учиняет розыск тверской казны. После он дважды воюет с литовским великим князем Александром (1492—1494 и 1500—1503) и продвигается далеко на запад от прежней московской границы, захватывает Чернигов, Стародуб, Новгород-Северский, Путивль, Рыльск и 14 других городов. Интересно, что после первой московско-литовской войны стороны заключают мир, который был скреплен браком великого князя литовского Александра с дочерью великого князя владимирского и московского Ивана Васильевича — Еленой. Однако через несколько лет война вспыхивает снова — якобы Александр Литовский принуждал Елену перейти в католичество, а также плохо обращался со своими православными подданными. Повод к войне — явное вмешательство во внутренние дела соседнего государства, едва прикрытое фиговым листочком борьбы за православие. К слову, вопрос о переходе католички Зои Палеолог в православие был решен безо всякого обсуждения со стороны «европейской общественности»; а в Великом княжестве Владимирском и Московском не было ни единого католического храма, но Литва никогда не использовала это как повод к войне. Впрочем, в выдумывании всевозможных «поводов» Иван III был непревзойденный мастак (вспомним оговорку новгородских дьяков, которая послужила поводом к упразднению Новгородской республики; или же случай с «сажением»). Читатели будут смеяться, но в 1512 г. вспыхнула очередная московско-литовская война, и опять причиной войны стало якобы принуждение вдовы (?!) литовского князя Александра, все той же Елены (т. е. сестры великого князя владимирского и московского Василия Ивановича) к католичеству. Кому понадобилось обращать вдову в католичество, осталось невыясненным…

С момента Стояния на Угре и до самой своей смерти в 1505 г. приоритетным направлением в международной политике великого князя было всемерное укрепление московско-крымских отношений. В 1480 г. именно крымский хан Менгли-Гирей, выполняя свои союзнические обязательства, напал на Подолье, чем отвлек польского короля (он же великий князь литовский) Казимира от совместного выступления против московского великого князя. Если говорить откровенно, один-единственный набег на «подольскую землю» не мог сорвать планируемый поход — если он, конечно, планировался, а не возник в воспаленном воображении летописцев или специально распускаемых слухах ордынских темников. Скорее, главной причиной «неприхода» Казимира стали внутренние неурядицы. Однако и этой соломинке великий князь был рад — он же в 1477 г. «немножко изменил» крестному целованию Менгли-Гирею, так как посылал послов к его врагу Джанибеку. Чувствуя себя несколько виноватым, Иван III в дальнейшем всячески способствовал крымско-московской дружбе. «Москвич и татарин — братья навек!»

В 1483 г. хан Менгли-Гирей снова совершает набег на земли Казимира — на сей раз опустошению подверглась Киевская земля. Из богатой добычи хан послал Ивану III в благодарность золотые потир и дискос из киевского Софийского собора (?!). В Типографской летописи сохранилось два сообщения об этом событии, написанные двумя разными людьми, — и по какой-то причине ни одно сообщение не было стерто. Оба сообщение представляют интерес с точки зрения восприятия события.

Первое, «…взять бысть Киевъ царемъ Менгилириемъ, Азигиреевымъ сыномъ, Кримскимъ, грехъ ради нашихъ. Зажгоша градъ с двоу странъ, и людни сторопилися, инии выбегоша, и техь Татарове поимаша, a ecu изгореша въ граде, а пана Ивана Хоткова, выбегша изъ града отъ огня, поимаша и съ собою поведоша и з женою и з детьми и архимандрита Печерскаго».

Второе, «…по слову великого князя Ивана Васильевича всея Руси прииде царь Менгирий Кримски и Перекопьскиа Орды съ всею силою своею и градъ Киевъ взя и огнемъ жжеглъ, а воеводу Киевскаго Ивашка Хотковича изымалъ, а иного полону бесчислено взя и землю оучиниша пусту Киевскую, за неисправление королевское, что приведе царя Ахмата Большиа Орды съ всеми силами на великого князя Ивана Васильевича, а хотячи разорити крестьянскую вероу».

Как видим, первое сообщение написано в стиле поздних летописей Киевского периода. Автор горестно сожалеет о сожжении древнего русского города Киева, чувствует даже некую свою личную (?!) вину («грехъ ради нашихъ»), ибо понимает, что набег сей совершен в согласии с великим князем владимирским и московским (хотя и не говорит об этом прямо) — и пусть его собственного мнения великий князь не спрашивал, его это смущает.

Второе сообщение написано монахом новой, московской формации. Он не только не скрывает, что набег совершен по просьбе великого князя, — его фраза построена так, что может создаться впечатление чуть ли не о прямом приказе великого князя крымскому хану о совершении набега: «…wo слову великого князя Ивана Васильевича». Пафос («всея Руси») второго летописца трагикомичен — великому князю «всея Руси» еще не принадлежат ни Тверь, ни Рязань, ни Псков, ни Витебск, ни Смоленск, ни Киев, ни Владимир-Волынский, ни Галич, ни Минск; при этом по «слову» великого князя «всея Руси» сжигается древняя столица этой самой Руси. Но, по мнению второго летописца, киевляне, как подданные, несут солидарную ответственность «…за неисправление королевское, что приведе царя Ахмата Большиа Орды съ всеми силами на великого князя Ивана Васильевича». К сожалению, у второго летописца отсутствует не только христианское милосердие, но и логическое мышление (по его собственной логике теперь уже Москва и москвичи могут подвергнуться литовскому нападению за «неисправление» великого князя, который привел хана Менгли-Гирея), и даже чувство юмора (образ хана Менгли-Гирея, ведущего в плен архимандрита Печерского, как радетеля за «крестьянскую вероу» — это уже пародия на эту самую «крестьянскую вероу»)…

Но московско-крымский союз не ограничивался только «словами» великого князя об опустошении земель Великого княжества Литовского. Отнюдь!

В 1486 г. Иван Васильевич приютил двух мятежных братьев (князю ли московскому не знать о подобных ситуациях) крымского хана Менгли-Гирея — Hyp-Дав лета и Хайдара, — чем пособил самому крымскому хану. «Приютил» — именно так можно оценить поставление Нур-Давлета касимовским царем. В своем письме Менгли-Гирею Иван Васильевич III писал, что он содержит его братьев «Нардоулата и Айдара с немалым убытком для казны своей»у т. е. подчеркивает, что он оказывает услугу крымскому хану.

А в 1491 г. великий князь Иван Васильевич отправляет свои войска (вместе с казанцами) в поход на Волгу, в то время как ханы Большой Орды отправились в поход на Крым. «..Тоя же весны, месяца маиа, прииде весть к великому князю Ивану Васильевичю, что идоуть Ординские цари Сеить Ахметь, Шиг Ахметь с силою на царя Мингирея Кримского: Князь же великий на помощь Крымскому царю Менгирею отпу стиль воеводь своихь в поле подь Орду, князя Петра Микитича Оболенского да князя Ивана Михайловича Оболенского, да с ними много детей боярскихь двора своего, да и Мердооулатова сына царевича Салтыгана съ оуланы и съ князи, съ всеми казаки послалъ вместе же съ своими во-водами, а Казанскому царю Махметяминю велель послати воеводь своихь с силою вместе же сь царевичемъ и с великого князя воеводами, а князю Андрею Васильевичю и князю Борису Васильевичю, братьи своей, велель послати своихь воеводь съ силою вместе же съ своими воеводами. И князь Борись Васильевичь воеводу своего послаль с великого князя воеводами, а князь Андрей Васильевичь воеводы и силы своея не послалъ. И снидошяся вместо великого князя воеводы съь царевичемь Салтыганомь и с Казанского царя воеводами, съ Абагиь Оуланомь и с Бурашь Сеитомъ в поли. И КНЯЖЬ Борисовъ воевода туто же ихъ наеха. И поидоша вместе подъ Орду. И слышав же цари Ординские Сеит Ахметь и Шиг-Ахмать силоу многоу великого князя в поли и, оубоявшися, возвратишяся отъ Перекопи. Сила же великого князя възвратишяся восвояси безъ брани».

Как видим, до военного столкновения не дошло, но этим демаршем великий князь спас своего союзника от неприятностей и отдал долг за помощь при Стоянии на Угре.

А вот брату Андрею Большому отказ от участия в походе вышел боком. На следующий год великий князь пригласил брата в гости, а потом приказал схватить брата Андрея и его сыновей и заточить в темницу. Типографская летопись так объясняет поступок великого князя: «…князь великий Иванъ Василъевичъ всея Руси сложи съ собе крестное целование братоу своему князю Андрею Василъевичю за его измену, что онъ изменилъ крестное целование, думалъ на великого князя Ивана Васильевича, на брата своего на старейшаго, съ братьею своею, (ъкняземъЮръемъиськняземъБорисошисъкняземъАндреемъ, да к целованию ихъ привелъ на томъ, что имъ на великого князя, на брата своего старейшаго, стояти содного, да и грамоты свои посылалъ в Литву къ королю Казимеру, одиначася с нимъ на великого князя, да и самъ з братомь своимъ со княземъ Борисомь отьежжалъ отъ великого князя, да посылалъ грамоты свои к царю Ахматоу Болшиа Орды, приводиша его на великого князя на Рускую землю ратью, да с великого князя силою на Ордынского царя воеводы своего и силы не послал, а все то чиня измену великомоу князю, престоупая крестное целование».

Конечно, главная вина Андрея Большого перед великим князем была в том, что он продолжал жить «по-удельному», как самостоятельный, независимый князь. Обвинения же в государственной измене выглядят притянутыми за уши, а связь с ханом Ахматом, двенадцать лет как почившем в бозе, надуманной (и не потому, что Андрей Большой не мог сговориться с Ахматом вообще, а потому, что сам ход событий в 1480 г. в таком случае проходил бы по другому сценарию). Интересно, что Борис Волоцкий, тоже участвовавший в мятеже 1480 г. (и даже бывший его инициатором!), но вовремя признавший верховенство старшего брата, ни в каких таких шашнях с Ахматом обвинен не был.

Но все же даже по меркам Средневековья Иван III поступал чересчур круто. И когда Андрей Большой умер в темнице, Ивану III пришлось разыграть скорбь и плач по брату. Правда, винился великий царь не в том, что вероломно заточил брата, а только в непредумышленной смерти оного в темнице.

Зато об укреплении крымско-московских отношений великий князь Иван Васильевич не забывал, в буквальном смысле этого слова, до самой смерти. За 16 дней до своей кончины великий князь якобы говорил крымскому послу: «…чтобы и меня для учинил так, при мне бы сына моего Василия учинил себе прямым другом и братом, да и грамоту бы ему свою шертную дал, а мои бы то очи видели. Зоне же царь ведает сам, что всякий отец живет сыну…»

Но со смертью великого князя крымско-московские отношения потихоньку начали ухудшаться. В1510 г. в Москву с дружественным визитом прибыла жена Менгли-Гирея, «царици Нартарсана», которая потом «…поиде къ Казани къ сыну своему царю Махметъ Аминю Казанъскому». В 1512 г., также транзитом через Москву, она уехала в Крым, вместе с московским послом Михаилом Тучковым.

Но «…шов же весны приходили Крымскаго дети на оукрайноу, на Московские, плениша волости Воротынские и Одоевские и Коломноу и Вълокь».

А после смерти Менгли-Гирея в 1512 г. московско-крымские отношения начали ухудшаться с катастрофической быстротой. И дело не только в личностях Василия Ивановича и Махмет-Гирея. Просто общий враг — Большая Орда — был разгромлен, а трофеи поделены. Государства, ранее дружившие «через соседа», сами стали соседями. И через какое-то непродолжительное время вспыхнул новый конфликт, который по своей сути был продолжением старого, русско-ордынского. И закончился он новым монголо-татарским игом — на сей раз «по-крымски».

* * *

Но вернемся к Стоянию на Угре и роли Ивана III в освобождении от монголо-татарского ига. Как свидетельствуют многочисленные источники, великий князь не был последовательным и непримиримым борцом с татарским игом вообще и татарами в частности. Главное, что Иван Васильевич пытался не уничтожить татарскую силу, а подчинить ее своим интересам или манипулировать оной. В некоторых моментах татарское иго ему даже было выгодно. Чтобы избавиться от мелочной опеки Большой Орды, Иван III не побрезговал подружиться с Ордой Крымской (Перекопской). Казалось бы, такая политика была очень эффективной — но только в краткосрочном периоде. Видно, Иван III не знал сентенции о крокодиле и кормящем его.

Однако видимые грандиозные успехи Ивана III в приращении земель создало в воображении многих историков представление о нем как о Великом — Великом Собирателе (русских земель) и Великом Освободителе (от монголо-татарского ига). И если с первым все более-менее понятно, то второе было просто иллюзией. Иллюзия о Стоянии на Угре как освободительном акте строилась на посыле: «После того — значит вследствие того». Но падение ига Большой Орды случилось отнюдь не вследствие Стояния на Угре, а даже вопреки оному. Кроме того, освобождение от диктата Большой Орды извне сопровождалось насаждением диктата по ордынскому образцу внутри страны. Не случайно российский историк Р. Скрынников назвал главу, посвященную царствованию Ивана Васильевича IV Грозного, «Татарский хан на Московском престоле»…


Глава 11.

МОСКВА — ТРЕТИЙ РИМ? ИЛИ ЧЕЙ ОРЕЛ НА РОССИЙСКОМ ГЕРБЕ?

По определению, герб (польск. herb от нем. Erbe — «наследство») — это «эмблема, наследственный отличительный знак, сочетание фигур и предметов, которым придается символическое значение, выражающее исторические традиции владельца».

Как таковые гербы восходят к древнейшим культовым символам — тотемам, также игравшим роль и знаков собственности («межи» и «знамена» у древних славян, «тамги» у тюрок и монголов). Эмблемы и символы городов, государств, отдельных родов известны уже в 3-м тысячелетии до нашей эры.

Что касается Рюриковичей, то их родовым знаком был двузубец. Именно такой двузубец мы можем видеть на печати князякиевскогоСвятослава Игоревича (III).

Однако уже при великом князе киевском Владимире Святославиче (IV) двузубец превращается в трезубец (так впервые назвал сей родовой знак российский историк Н.М. Карамзин). Он ясно виден на серебряных монетах Владимира Святославича. Ключ к объяснению этого «превращения» дает рисунок из болгарской летописи «Хроники Манасии», где дружинники Святослава под Доростолом изображены со стягами, увенчанными трезубцами. Вероятней всего, литой или кованый двузубец насаживался сверху на древко, вершина которого и служила срединным зубцом, и этот-то видоизмененный родовой знак и принял Владимир Святославич.

Возврат к двузубцу — хотя также измененному — произошел во времена великого князякиевского Святополка (V). Как свидетельствует ПВЛ, Святополк был не сыном, а пасынком Владимира Святославича. Его настоящий отец, Ярополк Святославич, был убит по приказу Владимира Святославича, а беременную жену Ярополка Юлию [тогда еще] язычник Владимир взял в наложницы: «…Владимир же стал жить с женою своего брата гречанкой, и была она беременна, и родился от нее Святополк. От греховного же корня зол плод бывает: во-первых, была его мать монахиней, а во-вторых, Владимир жил с ней не в браке, а как прелюбодей. Потому-то и не любил Свято-полка отец его, что был он от двух отцов: от Ярополка и от Владимира».

Следовательно, возврат к двузубцу был со стороны Святополка актом протеста против узурпации власти Владимиром Святославичем. Обращает на себя внимание и то, что левый зубец «двузубца Святополка» выполнен в виде креста — явный признак воцарения христианства на Руси.

Однако возвращение двузубца не было долгим. Сын Владимира Святославича Ярослав Мудрый (V) с помощью новгородской дружины прогнал Святополка. После смерти родного брата Мстислава (V) в 1036 г. Ярослав Мудрый стал, как пишет ПВЛ, «самовластием в Русской земле», а на монетах князя киевского опять появился трезубец.

* * *

Примечательно, что на своих сребрениках Ярослав Мудрый не только возобновил изображение трезубца на реверсе (обратной стороне монеты), но и отказался от своего личного изображения на аверсе (в отличие от Владимира Святославича и Святополка Ярополковича), заменив его ликом святого Юрия (Георгия).

Тут необходимо некоторое пояснение. Почти до окончания эпохи Киевской Руси русские князья (да и не только они) носили два имени: данное при рождении (родовое) и крестильное (данное при крещении). Так как Ярославу Владимировичу при крещении было дано имя Юрий, святой Юрий считался его небесным покровителем.

Со времен Ярослава Мудрого трезубец неизменно появлялся на монетах и печатях как великих князей киевских, так и прочих русских удельных князей. Кроме того, трезубец часто использовался как великокняжеское клеймо, которое мы можем видеть, например, на остатках кирпичей, использовавшихся при строительстве Десятинной церкви.

Из последних известных русских правителей, пользовавшихся знаком трезубца, стоит назвать короля Льва Даниловича Галицкого, сына короля Даниила Романовича. Кроме того, один из правнуков короля Даниила Галицкого, Данило Василькович, на своей печати также имел этот знак. Сей Данило Василькович стал родоначальником князей Острожских. Но о них — речь еще впереди.

Трезубец же как государственный символ возродился уже в XX в. после всем известных событий и стал гербом независимого государства — Украина.

* * *

Что касается т.н. Залесской Руси, иначе называемой Ростово-Суздальской землей, то там знак трезубца (впрочем, и двузубца) тоже был в обиходе, хотя, может быть, и не так широко. Известно, например, что кирпичи для загородной резиденции Андрея Боголюбского были клеймены трезубцем. Происхождение — несколько более позднего — герба города Владимира-на-Клязьме (лев, ставший на дыбы, в передних лапах крест) также связывают с художественным видоизменением именно трезубца.

Впрочем, в Залесской Руси более имел хождение другой герб — изображение все того же святого Юрия. И вот по какой причине.

Как уже упоминалось выше, святым покровителем Ярослава Мудрого был святой Юрий, и великий киевский князь очень способствовал распространению и утверждению культа святого Юрия (Георгия) на Руси. В честь своего святого покровителя он основал в 1030 г. город Юрьев (сейчас — Тарту) и заложил в том же году Юрьев монастырь в Новгороде, где позднее был построен Георгиевский собор. В 1037 г. Ярослав начинает строительство Георгиевского монастыря в Киеве и возводит в нем храм Святого Георгия, а день освящения храма учреждает ежегодным праздником — Юрьевым днем[87].

Внук Ярослава Мудрого, Владимир Мономах, назвал в честь прадеда — Юрием — одного из своих сыновей. Юрий Владимирович (прозванный Долгоруким), князь ростово-суздальский, продолжил традицию прадеда, заложил в 1152 г. город Юрьев-Польский (и где в 1230—1234 гг. был построен знаменитый Георгиевский собор). В том же 1152 г. он строит на новом княжеском дворе во Владимире церковь Святого Георгия. На его печати, как и на монетах прадеда, тоже изображен святой Юрий — стоящий во весь рост и вынимающий меч из ножен[88].

Во времена монголо-татарского владычества на печатях залесских князей все чаще обыгрывается тема змееборчества, что и неудивительно — змей был не просто символом злых сил, язычества, но и символом враждебной Степи (вспомним тотем Шарукана или знамена Чингисидов). Например, на обратной стороне печати великого князя владимирского Александра Ярославича Невского мы видим змееборца — ведущего под уздцы коня и поражающего змея копьем. Правда, в данном случае это святой Федор (патрон его отца Ярослава, в крещении Федора), а не святой Юрий.

В Московском княжестве образ пешего змееборца впервые встречается на монете князя Ивана Красного. На печати сына Дмитрия Донского Василия Дмитриевича изображен уже всадник с копьем, направленным вниз, в то место, где должен быть змей. И наконец, на монетах того же Василия Дмитриевича и особенно его сына Василия Васильевича Темного эмблема приобретает вид, близкий к тому, что позднее утвердился в качестве московского герба.

Правда, на некоторых печатях Василия Темного и ранних печатях Ивана (Иоанна) Васильевича, его сына, был изображен лев, терзающий змею. Символика здесь также понятна — лев, как было указано выше, символ г. Владимира и Великого Владимирского княжества, а змея — символ темных и враждебных сил.

Но символ святого Юрия (Георгия) — на коне, копьем поражающем змея, — все-таки перевесил. Окончательное утверждение всадника-змееборца как герба Московского княжества произошло при Иване III и совпало по времени с завершением объединения основной части наследия Всеволода Большое Гнездо вокруг Москвы. Сохранилась печать 1479 г., на которой всадник, поражающий копьем змея-дракона, окружен надписью: «Печать великого князя Ивана Васильевича», а на обороте печати, не имеющей рисунка, надпись повторена, но к ней добавлено — «всея Руси».

* * *

Образ святого на коне, поражающего копьем змея, со времен Ивана Васильевича III становится настолько известным и популярным, что и деньги с новым символом получили название «копейных». Любопытно, что сам святой Юрий (Георгий) также претерпевает в массовом сознании важные изменения. Он уже не мыслится без коня, копья и пораженного змея — хотя, как мы знаем, еще во времена Юрия Долгорукого святой Юрий был пеш и с мечом. Появилась даже насмешливая пословица: «Вольно богомазу Егорья пешком, а Пятницу на коне писать», т. е. делать не так, как должно быть на самом деле.

А еще появился озорной и даже несколько богохульный стишок:

Свят Георгий во бою

На белом сидит коню,

Держит в руце копие,

Колет змия в жопие.

* * *

Но в 1497 г. появляется другой тип государственной печати Ивана III. На лицевой стороне ее по-прежнему всадник, поражающий копьем дракона, и надпись: «Иоанн божиею милостью господарь всея Руси и великий князь».

А вот на обороте впервые помещен двуглавый орел (обратим внимание — под двумя коронами), окруженный надписью, являющейся продолжением лицевой: «и велик княз Влад и Мое и Пек и Тв и Вят и Пер и Бол».

В современной российской историографии появление нового государственного символа принято объяснять примерно так: «Двуглавый орел был древним гербом Византийской империи и достался в наследство России после состоявшегося в 1472 году бракосочетания Софии Палеолог, племянницы последнего византийского императора, с великим князем московским Иваном III. Погибшая великая империя словно передала эстафету другой православной стране, набиравшей силу и мощь…»[89].

Но так ли это на самом деле?

* * *

Начнем с того, что Византийская империя не имела постоянного герба как такового — его заменял родовой знак правящей династии. Последняя правящая византийская династия — Палеологов — действительно имела родовой герб в виде двуглавого орла (под одной короной). Однако, повторимся, это был герб династии, а не многовековой Византийской империи.

Что касаемо «наследства» — то сама Византийская империя никогда не рассматривала Русь как свою преемницу. Во времена Киевской Руси было несколько случаев, когда русские князья брали в жены византийских принцесс (из разных династий), — но и только. И если первый «византийский зять» Владимир Святославич (Святой) помогал своим порфирородным шурьям военной силой, то о более поздних «зятьях» и того нельзя сказать. Первое падение Царьграда (Константинополя) в 1204 г. Русь приняла практически безучастно, а потом уж не до византийских дел было — грянуло батыево нашествие. Да и в преддверии турецкого нападения обескровленная Византия предпочла обратиться за помощью к географически и культурно более близким «латинянам» — но уж никак не к единоверному Московскому государству или наполовину православному Великому княжеству Литовскому.

Правда, в 1409 г. один из сыновей константинопольского императора Мануила II Палеолога, Иоанн, взял в жены родную (по отцу) тетку Ивана III, Анну Васильевну. Так Палеологи и московские Рюриковичи впервые близко соприкоснулись. Однако Анна Васильевна вскоре умерла (1415 г.), и многообещающий брак (ведь царевич стал-таки императором Иоанном VIII в 1423 г.) ничего Великому княжеству Московскому не дал.

Немаловажно и то, что в 1441 г. из Москвы был изгнан последний митрополит Киевский и всея Руси (из греков) Исидор — за приверженность к объединению католической и православной церквей и участие в Ферраро-Флорентийском соборе[90]. Инициатором изгнания стал сам великий князь Василий II Темный, внеся т.о. свою лепту в разрушение планов своего бывшего зятя. А вот избранный в митрополиты Московские Иона (из русских) и его приемники не любы уже оказались константинопольским патриархам, из-за чего между церквями (Константинопольской и Московской) почти полтора века тянулась вражда и непризнание. Ну, а падение же Константинополя в 1453 г. вызвало на Руси целую бурю эсхатологических настроений — но ничем действенным Русь, откровенно говоря, помочь не хотела, да и не могла.

В общем, назвать в ту пору отношения «Константинополь-Москва» «дружественными», и уж тем более «преемственными» трудно.

Теперь рассмотрим вопрос бракосочетания Ивана III с Софьей Палеолог и возникающие вследствие этого династические права великих московских князей на «византийское наследство».

У последнего византийского императора Константина XI (кстати, младшего брата Иоанна VIII) были еще братья, двое из которых — деспоты-соправители Морей Димитрий и Фома — пережили падение Константинополя. Димитрий, покорившись и живя поначалу на содержании турецкого султана (?!), умер в 1470 г. монахом, пережив свою единственную (бездетную) дочь Елену. Интересно, что Елена Димитриевна официально была взята в гарем турецкого султана — но продолжала жить в Адрианополе в собственном доме. Похоже, это был первый в истории «фиктивный брак» ради столичной прописки…

Свой гардероб и драгоценности Елена завещала Константинопольской патриархии.

Фома, после захвата турками Морей в 1460 г., прихватив забальзамированную голову апостола Андрея, отправился в Рим, где и преподнес святыню папе римскому Пию II. А тот, в свою очередь, наградил его орденом Золотой Розы и назначил пенсию в 300 (позже — 800) золотых дукатов в месяц.

У самого Фомы Палеолога было четверо детей.

Старшая дочь Фомы, Елена, была женой сербского короля Лазаря III Бранковича и родила ему трех дочерей. Одна из дочерей, Ирина, вышла замуж за Иоанна Кастриота, сына албанского национального героя Георга Кастриота (Скандербега), и после смерти свекра уехала с мужем в Италию. Как писал известный историк-византолог Стивен Рансимен: «…Единственных потомков императора Мануила Палеолога, доживших до наших дней, можно найти в Южной Италии, в семьях, ведущих свое происхождение от сына Скандербега — Иоанна Кастриота».

Сын Андрей, который-то по византийским законам и был наследником уже несуществующего престола, подписывался как Deo gratia fidelis Imperator Constantinopolitanus. Да и окружающие именно так его и воспринимали — вот только вернуть «отчину» никак не удавалось, и «наследник престола» пускался во все тяжкие, чтобы раздобыть денег (но подробней об этом ниже). Сын его, Константин, был командиром папской гвардии, а дочь Елена (по другим данным, ее имя Мария) стала женой молодого князя Василия Михайловича Верейского, прозванного Удалым.

Младший сын Фомы, Мануил, в 1477 г. неожиданно для окружающих вернулся в Константинополь и отдался на милость турецкому султану. Тому польстило, что потомки константинопольских императоров заискивают перед ним, и он дал Мануилу поместье и денежное содержание. У Мануила было двое сыновей: Иоанн (умерший молодым) и Андрей (принявший ислам и имя Мехмед-паши). О детях Мехмед-паши данных не осталось.

И, наконец, Зоя (Софья) Палеолог. Она была самой младшей из детей Фомы Палеолога (родилась около 1456 г., т.е. уже после падения империи). В 1465 г. отец вызвал ее в Рим, где она воспитывалась в католическом духе. Да и сам Фома к тому времени принял католичество. (Как говорят: vae victis!) Еще девочкой (в июне 1466 г.) Зоя вышла замуж за римского аристократа из дома Караччоло, но очень скоро овдовела…

В 1469 г. в Москву прибыло посольство от кардинала Виссариона (грека по национальности), которое, надо полагать, затронуло вопрос о женитьбе вдового великого князя на племяннице последнего византийского императора. Думается, и папа римский папа Павел II был не против таким вот образом решить брачный вопрос своей воспитанницы — с дальним, надо сказать, прицелом. Но сам брак состоялся уже при другом папе — Сиксте IV.

В июне 1472 г. в соборе Святого Петра в Риме московский посол Иван Фрязин (итальянец на русской службе Джан Баггиста делла Вольпе) обручился с Зоей от имени московского государя, после чего невеста в сопровождении пышной свиты отправилась на Русь. Папа дал за невестой приданое — 6 тысяч дукатов. Но в Москве Зоя была сначала перекрещена в Софью. А 12 ноября 1472 г. в недостроенном ещё Успенском соборе состоялся обряд венчания между Иваном III и Софьей Палеолог — уже «вживую». Типографская летопись так сообщает об этом событии: «… приведоша невесту великомоу князю Ивану Васильевичи из Риму, Софию именемъ, Фомы деспотая Морскаго дщерь, и тъй бо Фома беже отъ Турскаго царя в Римъ. Иоженися ею князь великый, и венча ихъ Филиппъ митрополить въ граде Москве, в церкви святыя Богородица, ноября 12».

Итак, даже беглого рассмотрения обстоятельств заключения брака достаточно, чтобы понять — никаких «законных» династических прав на «византийское наследие» он не давал. Впереди Софьи Палеолог была целая очередь «более законных» претендентов — особенно если учесть, что право это передавалось по мужской, а не по женской линии.

* * *

Может возникнуть другой вопрос: а не было ли появление двуглавого византийского орла на гербе Московского государства если не результатом заключенного династического брака, то хотя бы претензией Великого княжества на лидерство в православном мире? (Как тут не вспомнить слова старца Филофея, что «два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать!»)

Однако внимательное изучения тех далеких исторических событий не дает нам права утверждать это.

Во-первых, обращает на себя внимание, что появившийся на печати великого князя двуглавый орел (несколько отличающийся от византийского) — это все-таки второстепенный элемент по отношению к змееборцу Юрию. Разве так проявляют свои политические претензии?

Во-вторых, великий князь Иван III Васильевич на протяжении всей своей жизни выказывал полное безразличие к возможности юридического оформления прав на «византийское наследство».

Рассмотрим факты.

Под 6988 г. (1480 г. от Р.Х.) в Типографской летописи записано: «…того же лета прииде на Москву оть Рима Андрей, шуринъ великого князя, Фоминъ сыпь, деспота Аморейскаго». Зачем приезжал Андрей Фомич, мы можем только предполагать. Так как 1480 г. — это год большого похода хана Ахмата на Московское государство, думается, что Андрей Фомич долго в Москве не задержался. Хотя, судя по более поздним летописным сообщениям, в этот приезд с помощью сестры Софьи (Зои) ему все же удалось быстренько выдать свою дочь за молодого князя Василия Михайловича Удалого, наследника Верейского удельного княжества.

Второй приезд Андрея Фомича та же летопись осветила более детально: «…5 лето 6998 прииде отъ Рима на Москву брать великий княгини Софьи, именемъ Андрей, сынь Фоминъ, деспода Аморейского, да с нимъ вместе приидоша послы великого князя Дмитрей да Мануйло, Ивановы дети, Ларова, и приведоша с собою к великому князю мастеровъ: архитихтонъ, именемъ Петръ Антоний, да ученикъ его Замантоний, мастеры стенные и полатные, да пушеснаго мастера Якова с женою, да серебряныхъ мастеровъ Христофора съ двема ученикома отъ Рима, да Олъберта Немчинина изъ Любка, да Карла сь ученикомъ из Медиоланя, да Петра Райка, Грека изъ Венеции, да каплана белыхъ чернъцовъ Аугустинова закона Ивана Спасителя, арганнаго игреца, да лекаря Жидовина мистро Леона изъ Венецеи».

Но, кроме чисто семейных дел и привлечения в Московское государство иноземных мастеров, ни у кого из исследователей не возникает сомнения, что во время своих приездов Андрей Фомич ставил перед зятем и вопрос о денежной помощи. Надо сказать, что Андрей Фомич был в долгах как в шелках. Спустя несколько лет после своего второго визита в Москву, 16 сентября 1494 г., он подписал с королем Франции Карлом VIII соглашение. По нему он передавал Карлу VIII все свои права на константинопольский, а также на трапезундский и сербский престолы, оставив за. собой только Морейскую деспотию; а французский король, в свою очередь, обязался выплачивать ему 1200 золотых дукатов в год. В 1498 г. «Император Востока» Карл VIII умер, не вполне рассчитавшись с Андреем Фомичем за недавно приобретенный титул. И тот счел возможным в начале 1502 г. подписать новое соглашение, передававшее все его права уже испанским монархам — Фердинанду и Изабелле; но денег от них он так и не получил. Когда в июне того же года Андрей умер, его вдова умоляла папу римского дать ей 104 дуката, чтобы оплатить похороны мужа.

Думается, что сумма в 1200 золотых дукатов в год не была для великого князя Ивана Васильевича заоблачной. И он вполне мог — на законных основаниях — выкупить у шурина его титул.

Но не сделал этого.

Примечателен еще один эпизод. В 1483 г. у Ивана III Васильевича родился внук Дмитрий. Желая вознаградить сноху, Елену Стефановну (Волошанку), великий князь приказал Софье выдать снохе «саженье» (ожерелье), оставшееся от его первой жены, тверской княжны Марии. Но ожерелья не оказалось в наличии, так как Софья подарила его своей племяннице на свадьбу — с Василием Михайловичем Удалым (Верейским). Разъяренный великий князь приказал «…взя у него (Василия Михайловича. — А. П.) все приданое, еще и со княгинею его хоть поимати». Василий Михайлович едва убежал от великого князя в Литву. Но великий князь на этом не успокоился. Как писал историк Ю.Г. Алексеев: «…Конфликт о “саженье” имел далеко идущие последствия. Он нанес последний удар угасавшему Верейскому уделу. Уже в декабре 1483 г. старик Михаил Андреевич должен был дать обязательство все свои владения (а не только Белоозеро) завещать великому князю».[91] Если учесть, что Василий Михайлович Удалой не только был родственником великому князю, но и его верным соратником (принимал участие в походах на Новгород, Казань, защищал город Алексин от хана Ахмата), то меры великого князя представляются чересчур крутыми. Правда, Иван III Васильевич не на жизнь, а на смерть боролся с удельной системой на Руси, не пожалев даже родного брата Андрея Большого — так чего же ему было жалеть брата троюродного? Тем более, что представился такой удобный случай…[92]

Так может быть, византийский орел был великим князем не приобретен, а попросту…«присвоен» — так сказать, компенсация за материальный и моральный ущерб от дома Палеологов?

Но, хотя эта версия и выглядит заманчиво, и от нее следует отказаться. И не по этическим соображениям. Великий князь Иван III Васильевич был сыном своей — средневековой — эпохи и никогда не терялся, если что-то где-то плохо лежало.

Однако он был прагматиком, а гоняться за византийскими химерами — в ущерб настоящим проблемам становления централизованного московского государства — было не по нему. Даже если он мог приобрести частичку этой химеры за умеренную плату, а то и вовсе бесплатно.

К тому же на поверку все оказывалось не так просто. Можно было бы присвоить чужой символ, и даже титул, не боясь слабосильного шурина или дипломатических осложнений с испанским и французским дворами — слишком далеки географически были эти страны от Великого княжества Московского, чтобы опасаться гнева их правителей. А вот игнорировать мнение турецкого султана… было рискованно. Мехмед, захватив Константинополь, стал его хозяином де-факто, а де-юре добавил себе титул «Кайзер-и-Рум» (Цезарь (второго} Рима). И ему, и его преемникам могло не понравиться, что кто-то претендует на его собственность. Нежелание идти на конфликт с турецким султаном становилось еще большим, если вспомнить, что его вассалом был крымский хан — на тот момент главный союзник Москвы и реальная военная сила в регионе.

Да и не могла Москва в ту пору на равных тягаться не то что с турками — но даже с агонизирующей Большой Ордой.

Из всего вышесказанного следует только один вывод: у великого князя московского не было не только династических прав на «византийское наследство», но — и особого желания эти права получить.

«А как же Филофей?» — спросят некоторые читатели.

Что касается старца Филофея, то в этом случае мы имеем дело с очевидным историческим недоразумением. Послание старца Филофея было адресовано не Ивану Васильевичу в связи с его женитьбой на константинопольской принцессе, а его сыну Василию Ивановичу, и носило название: «Послание к великому князю Василию, в нем же об исправлении крестного знамения и о содомском блуде». Детально знакомясь с текстом коротенького послания, несложно заметить, что в нем обсуждаются именно те вопросы, что вынесены в заголовок. Это вовсе не программный документ, доказывающий преемственность Москвы от Константинополя (ну не считать же «содомский блуд» эвфемизмом «византийского наследия»!). А пресловутая, выдернутая из общего контекста фраза «два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать» — это не политический лозунг, а призыв к князю: если не ты, то кто же?..

Поэтому в который раз зададимся вопросом: так откуда же «византийский» орел появился на печати Московского государства?

* * *

Чтобы дать ответ на поставленный вопрос, нужно еще раз проанализировать события, случившиеся между 1479 и 1497 гг. в Московском государстве.

Сразу заметим, что брак с Софьей Палеолог (1472 г.) лежит вне указанного временного отрезка — и это еще один довод против версии о «византийском наследстве». В этот исторический период в Северной Руси идет ожесточенная борьба совсем за другое наследство — отчину Всеволода Большое Гнездо. И «собирание русских земель» — это прежде всего процесс собирания под одной рукой земель удела некогда могущественного великого князя владимиро-суздальского, а не борьба за единую и неделимую Русь образца Ярослава Мудрого, как это кому-то могло показаться.

К 1479 г. «собирание земель» дома Всеволода Большое Гнездо было почти закончено. Еще при отце Ивана III Васильевича к Московскому государству было присоединено Суздальско-Нижегородское княжество, вотчина Андрея Ярославича. При Иване III в Московское государство были включены Ярославское и Ростовское княжество, а также подчинен Новгород (который, правда, никогда вотчиной Всеволода Большое Гнездо не был).

С 1479 по 1497 г. в Московское государство были кооптированы еще ряд земель — Тверь, Вятка, Пермь. И в этом ряду покорение Твери — это высшее достижение Московского государства в то время. Нужно помнить (в предыдущих главах об этом уже упоминалось), что в XIV в. Тверь была непримиримым соперником Москвы за первенство в Северо-Восточной Руси, а борьба между тверскими и московскими князьями за ярлык на Великое княжество Владимирское не уступала по драматизму лучшим шекспировским пьесам.

Во времена Василия II Темного казалось, что в этой борьбе Тверь отстояла-таки свою независимость. Когда вспыхнула междоусобная война великого князя московского Василия II Темного со своим дядей Юрием Дмитриевичем и его сыновьями, Борис Александрович Тверской заключил с Василием II договор, по которому, сохраняя равенство положений, называл великого князя московского только «братом» (т.е. они признавались в политическом отношении ровней); но, в свою очередь, отказывался от союза с Литвой и обязывался помогать Василию II в его борьбе с врагами. В знак нерушимости этого договора был заключен брак между сыном Василия Темного, Иваном, и тверской княжной, дочерью князя Бориса, Марией.

Однако после смерти отца, тестя и первой жены уже ничто не сдерживало набравшего силу великого князя Ивана III Васильевича от агрессии против Твери, — несмотря на то, что тверской князь Михаил Борисович вел себя по отношению к Москве лояльно: не раз помогал московскому князю в его борьбе с Новгородом (1471 и 1477 гг.) и против татар (1480). Никакие морально-этические нормы не помешали великому князю Ивану, уже покорившему Новгород и Ярославское княжество, нанести удар и по самостоятельности своего союзника. При этом он воспользовался недовольством тверских удельных князей и бояр и переманил их на свою сторону. В ответ Михаил заключил союз с польским королем Казимиром: это привело к открытому разрыву между Москвою и Тверью. В итоге 12 сентября 1485 г. Тверь была взята войсками Ивана, Михаил бежал в Литву, и Тверское княжество навсегда утратило свою самостоятельность. Иван Васильевич отдал Тверское княжество в управление своему старшему сыну Ивану Ивановичу Молодому (1485—1490). А после смерти Ивана Ивановича Молодого в ней посажены были московские наместники. В 1491—1492 гг. тверские земли переписаны «по-московски на сохи», чем и завершилось окончательное присоединение их к Москве.

Тут следует обратить внимание, что великий князь Иван III Васильевич не зря поставил своего старшего сына во главе вновь приобретенного удела — ведь Иван Иванович был сыном тверской княжны и племянником последнего тверского князя, т.е. обладал определенными законными правами на тверской княжеский стол. А после смерти Ивана Ивановича Молодого некоторое время наследником московского великокняжеского престола являлся сын Ивана Ивановича Молодого, Дмитрий. В1498 г. (заметим — всего через год после появления двуглавого орла на печати великого князя Ивана III Васильевича!) княжич Дмитрий был венчан на великое княжество. А ведь Дмитрий (по бабушке) тоже был законным наследником тверского княжества.

Вот тут мы и подходим к самому главному.

Что ж, и ранее в исторической литературе робко высказывалось предположение (А.Г. Силаев), что двуглавый орел не был заимствован, а имел русские корни. Но к этому мнению не особо прислушивались.

Однако последние археологические находки древних монет тверского князя Михаила Борисовича (подчеркну — именно Михаила Борисовича!) позволяют не только вернуться к этой версии, но и уверенно заявить — двуглавый орел имеет чисто русское происхождение. Ибо именно на найденных монетах последнего тверского князя Михаила Борисовича, выпущенных в 70-е годы XV в. (т.е. буквально накануне присоединения Твери к Московскому государству), мы можем четко видеть этот символ.

Сопоставив все известные факты, хронологически восстановим ход исторических событий.

Покорив в 1485 г. Тверь, великий князь Иван III Васильевич сделал то, что пытался путем брака с тверской княжной совершить еще его предшественник, московский князь Симеон Гордый, — объединил два ранее враждующих княжества. А так как в крови князя Ивана Ивановича Молодого, в то время наследника московского стола, как бы соединились две ветви дома Ярослава Всеволодовича — Александра Ярославича Невского (московская ветвь) и Ярослава Ярославича (тверская ветвь) — то тверской орел как символ нового (объединенного) государства пришелся как нельзя кстати.

Поэтому в 1497 г., когда появилась новая государственная печать, двуглавый орел занял на ней свое место. Правда, как бывший символ покоренной (присоединенной) земли, он занял подчиненное положение — на обратной стороне великокняжеской печати.

Но в связи с последующими историческими событиями о тверском происхождении одного из государственных символов постарались забыть. Благодаря интригам Софьи Палеолог, Дмитрий Иванович вместе с матерью, Еленой Стефановной (Волошанкой), попал в опалу, а чуть позже и в тюрьму, где они и умерли. Так Софья рассчиталась с Еленой за скандал с «саженьем». А наследником (а позже и великим князем) московского великокняжеского стола стал сын Ивана III Васильевича и Софьи Палеолог, Василий Иванович. Однако, так как символ двуглавого орла остался на государственных печатях, его, закрыв глаза на вопиющие несоответствия, было принято связывать именно с «византийским наследием» Палеологов (что, как мы уже выяснили, неверно) — особенно во времена Ивана IV Васильевича Грозного, ведшего свою родословную «от кесаря-Августа» (?!).

* * *

В середине XVII в., когда Московское государство создавало себе образ великой державы уровня европейской империи, по заказу московского царя Алексея Михайловича в Оружейной палате было изготовлено Большое гербовое знамя, на котором среди прочих был герб Твери: «престол без степени, на престоле лежит венец царский». Изображение короны на тверском гербе призвано было напомнить иноземцам, что Московия состоит из бывших «венценосных» земель, равных западноевропейским королевствам. Безусловно, это было надувательством: Тверское княжество было именно княжеством (пусть и именовалось великим), что в средневековом табеле о рангах приравнивалось к герцогству, но никак не королевству.

Следующий шаг к запутыванию истории сделал император Петр I, апологет «византийского наследия». Создав Российскую империю, ему необходимо было придать ей некий ореол респектабельности, и даже древности. В одной из записок о российском гербе в 1710 г. он пишет: «Сей герб (зачеркнуто). Сие имеет свое начало оттуду, когда Владимир монарх российский свою империю разделил 12 сынам своим, из которых Владимирские князи возымели себе герб с. Егория, но потом ц. Иван Вас, когда монархию, от деда его собранную, паки утвердил и короновался, когда орла за герб империи российской принял, а княжеский герб в груди оного поставил».

В данной записке Петр I скорее указует, чем рассуждает. ПВЛ ничего не говорит о «Владимирских князьях», так как княжеские династии в определенных городах утвердились только несколько столетий спустя после Владимира Святославича. Наивна и мысль о «св. Егории» как о исконном гербе. Царство Ивана IV Васильевича Грозного Петр величает «империей», что явное преувеличение; а утверждение, что именно Иван Грозный «орла за герб… принял», не соответствует действительности. И уж конечно, Петр Первый даже в мыслях не мог допустить, что орел может быть «неимперским» и происходить не из древней Византии, а из провинциальной тогда Твери (!).

Но это именно так.

И уж настоящей иронией судьбы можно считать:

а) вытеснение (в дальнейшем) символики победителей (московского св. Георгия) и превращения его во второстепенный символ и б) торжество на гербе Российской империи (а ныне — и Российской Федерации) символа именно тверских князей.

И тверичи по праву могут гордиться этим фактом.


Глава 12.

ПОМИНКИ ДЛЯ ХАНА

Итак, Большая Орда пала. На короткое время Северная Русь свободно вдохнула полной грудью, не опасаясь татарских набегов. Но после смерти великого князя Ивана III Васильевича (1505) и крымского хана Менгли-Гирея (1512) отношения между Москвой и Крымом начали ухудшаться. Если великий князь Ивана III и хан Менгли-Гирей были природными союзниками (оба воевали с Большой Ордой) и своим возвышением во многом были обязаны взаимной помощи, то их наследники — Василий III и Магмет-Гирей (Мухаммед-Гирей) — столь сердечных отношений друг к другу не питали. Наоборот, между Крымом и Москвой обострилась борьба за «золотоордынское наследство»: за влияние и обладание Казанью и Астраханью, за влияние на Ногайскую Орду. Подспудно тлеющий конфликт грозил в скором времени вспыхнуть новым пожаром.

Со времен великого князя Ивана III и хана Менгли-Гирея Москва и Крым взаимно признавали наследственные права правящих династий: потомков Ивана III — на Великое княжество Московское; отпрысков Гиреев — на Крымское ханство. Но полного равноправия во взаимоотношениях не было: Гирей величались «царями», что ставило их на ступеньку выше великих московских князей в международной иерархии: титул хана в грамотах всегда писался первым, выше царского «имяни»; на торжественных обедах чаша с медом или вином в его честь выпивалась перед «государевой чашей»; великие князья передавали ханам не «поклон», как всем остальным монархам, а «челобитье». Кроме того, еще при зарождении крымско-московского союза московские великие князья брали на себя обязательство выплачивать крымским «сюзеренам» т.н. «поминки» (крымцы называли их «тыш»).

Документально подтверждено существование московских «поминок» в 1474—1685 гг. (или в 1474—1700 гг., если учитывать срок сохранения обязательств), при этом на протяжении всего этого срока сущность этого явления оставалась неизменной — дань-откуп. Проще говоря, Московское государство юридически (и фактически) оставалось данником Крымского ханства до 1700 г., т.е. до начала правления Петра I включительно.

Как пишет историк Л. Юзефович, «…Русские поминки в Крым уже не по составу, а по выполняемым ими функциям делились на несколько разновидностей. Были поминки “явные”, подносимые непосредственно на аудиенции, открыто, и тайные их посол должен был вручить лишь в случае определенных уступок со стороны хана или какого-то другого лица, а до этого держал в секрете. “Здоровальные” поминки вручались в связи с каким-нибудь торжественным событием (например, со вступлением на престол нового хана). “Запросные” поминки посылались по особому заказу хана или его родственников и вельмож (когда-то “по запросы” приходили в русские княжества золотоордынские “кильчеи”). Наконец, поминки “девятные”, или “девяти”, предназначались только самому хану и наиболее влиятельным мурзам из его окружения»[93].

О «девятных поминках» следует сказать особо. В XIII XV вв. получателями московских «девятных поминок» были ханы Золотой и Большой Орды. Особенность их состояла в том, что эти обязательные ежегодные подношения ордынским властителям первоначально включали в себя (в соответствии с традициями золотоордынского ханского двора) девять предметов и символизировали личную вассальную зависимость великого князя владимирского от джучидов. Позже предметов могло быть и не девять, а больше, а то и просто предметы заменялись звонкой монетой. Но их юридическое (даже можно сказать — ритуальное) значение оставалось неизменным — дань вассала сюзерену. И в данном случае крымские ханы выступали правопреемниками ханов золотоордынских.

Ежегодное отправление «великого» или «большого» посла с «девятными поминками» — норма московско-крымских отношений. Невыезд посла в Крым рассматривался обеими сторонами как исключительное явление при чрезвычайных обстоятельствах (об этом мы еще вспомним отдельно). «Твои казны к нам поминки по обычею идут» — обычная формула посланий первых лиц Крыма в Москву за последнюю четверть XV в. и более позднее время.

Но вернемся к истории обострения московско-крымских отношений. Как же поссорились Василий Иванович и Магмет Менглиевич?

Все началось в 1515 г., когда вступивший на ханский стол Магмет Гирей укоризненно написал великому князю владимирскому и московскому (цитата по С. Соловьеву): «7ы нашему другу королю недружбу учинил: городу который мы ему пожаловали (Смоленск), ты взял от нас тайком; этот город Смоленск к литовскому юрту отец наш пожаловал, а другие города, которые к нам тянут, — Брянск, Стародуб, Почап, Новгород Северский, Рыльск, Путивль, Карачев, Радогощ — отец наш, великий царь, твоему отцу дал. Если хочешь быть с нами в дружбе и в братстве, то ты эти города отдай нам назад, потому что мы их королю дали… Если хочешь быть с нами в дружбе и в братстве, то помоги нам казною, пришли нам казны побольше».

Последняя фраза объясняет многое. Крымский хан не удовольствовался теми «поминками», что ему присылали из Москвы. Василий III, как и его отец, был прижимистый, всегда старался сэкономить. Хан же считал «поминки» («девятные») обязательными, а уж если великий князь хотел чего добиться у крымского хана, то надо было отпускать «поминки сверхплановые».

Интересно, что хан защищает короля — раньше поляки и литовцы были записными ворогами крымцев. Но, почувствовав на себе силу крымско-московского союза (когда то Подолье, то Киев подвергались разорению), те начали не скупиться и щедро одаривать хана своими «поминками» (правда, не «девятными»). Примечательны слова литовского посла в 1517 г.: «Помнишь, царь, сам из старины: которой князь великой московской царю братом был? А нынеча князь великой московской и тебе, царю, братом чинится!» Такой язвительной поддевкой литовский посол желал возбудить ненависть хана к великому князю. Да и сами крымцы, которых обхаживали и москвичи, и литовцы, и поляки, все более проникались мыслью в своем превосходстве.

* * *

Аппак-мурза, крымский вельможа, так говорил московскому послу Момонову: «Ты приехал нынче между великим князем и царем дело делать, так ты делай дело умеючи: чего у тебя царь ни попросит, ты ни за что не стой, тешь его. А не захочешь царю дать добром, так тебе без дела назад ехать; ведь царь у тебя силою возьмет все, что захочет; так ты бы царю не стоял ни за что, чего у тебя ни попросит добром, а позора бы тебе не дожидаться». Логика мурзы проста: назвался груздем — лезь в кузов; набиваешься в союзники хану — плати больше.

Сам посол сообщал в Москву о все большем бесчестии для него. Когда он шел к хану с поминками, то сторожа загородили ему дорогу посохом: «И было мне у посоха много истомы не на малый час; все требовали у меня посошной пошлины; но я их не послушал. Когда я назад хотел идти, то меня не пустили. Аппак же меня не выручал: дважды он к царю вверх ходил; но, туда идучи и оттуда, все меня бранил, что я не плачу посошной пошлины; однако я не послушался, не заплатил. Потом пришел ко мне Аппак-князь и стал царским именем просить у меня тридцать шуб беличьих да тридцать однорядок для раздачи тем людям, которым великий князь мало поминков прислал, потому что они не хотят великокняжеского дела делать».

Считается, что этот обычай («посошная пошлина») был принят когда-то в ставке ханов Золотой и Большой Орды. Можно предположить, что требование «посошной пошлины» было заимствовано крымскими ханами из ордынского придворного церемониала и символизировало зависимое положение посла и его государя, в данном случае — великого князя владимирского и московского.

Но посол проявлял твердость, и тогда к нему явились двое татар и силой забрали у посла то, что он якобы не додал. При этом татары гонялись за послом с плеткой и топтали его конем. Хан объяснил свои действия великому князю просто: «Ты многим людям не прислал подарков, и нам много от них докуки было, да и посол твой много докуки видел; и вот я, для того чтоб между нами дружбы и братство прибывало, неволею взял у твоего посла, да и роздал моим людям — иному шубу, другому однорядку».

Дело неминуемо шло к войне. Несколько раз крымцы опустошали приграничные московские земли. А в 1521 г. хан Магмет собрался в поход на Москву. Но перед этим он сбросил «промосковского» казанского хана Шиг-Али — кстати, внука грозного хана Ахмата[94]. Да уж, пути Господни неисповедимы… Но Гирей Ахматидов на дух не переносили (и это был еще один повод к войне) — и потому Магмет посадил казанским ханом своего брата, Сагиб-Гирея. Тот, собрав казанское войско, двинулся через территорию Нижнего Новгорода на Коломну, куда шел и крымский хан.

Москва, занятая войной («собиранием русских земель») на западном рубеже, на южном участке не имела значительных сил. Так, во всяком случае, заявляют российские историки, объясняя поражение войск под руководством брата великого князя Андрея Старицкого. Андрей Старицкий вышел со своим войском за Оку (интересно, слышал ли он когда либо о «стоянии на Оке» или «стоянии на Угре» своего отца, Ивана III?), но был разбит, и татары беспрепятственно соединились у Коломны. А уже 29 июля передовые отряды татар оказались перед стенами Москвы. Великий князь владимирский, по примеру всех своих, без исключения, предков, ушел в Волоколамск — «собирать войска». Любопытно, что НИ ОДНОМУ великому князю в такой ситуации НЕ УДАЛОСЬ собрать пресловутые «войска», ибо поздно пить боржоми… Оборона Москвы была возложена на крещеного татарина (?!) Кудайкула (в крещении — Петра).

30 июля явились основные силы татар и начали жечь посад и окрестности. А уже на следующий день Москва запросила мира. Собирать войска не пришлось, ибо, как пишет Типографская летопись, «…и посла (великий князь) к воеводамъ своимъ в Серпоховъ, ко князю Дмитрею Вельскому и князю к Василию Шуйскому и ко князю к Ивану Воротынскому, повеле имъ противу царя ити. Они же не поидоша».

8 августа был заключен мир. Всех русских пленных — а их, по разным оценкам, было от 150 тысяч до 800 тысяч человек, татары уводили с собой. Надо сказать, что в войнах с той же Литвой Москва всегда разменивала пленных. Но тут не война равных государств — тут хан наводит порядок в вассальном улусе…

Великий князь Василий также дал клятвенную грамоту хану Магмету выплачивать положенную дань и, вероятно, признавал в ней свою зависимость от хана. Вообще, об этой грамоте говорится неопределенно. По легенде, хан Магмет на обратном пути осадил недавно присоединенную к Московскому государству Рязань и потребовал от воеводы Ивана Васильевича Хабара-Симского явиться к хану как холопу его данника. Воевода же якобы потребовал от хана доказательств — и ему была оная грамота предъявлена. Но воевода, не будь дурак, грамоту ту сжег, а по нехристям велел дать залп из пушек.

Правда это или придумка для спасения чести великого князя — трудно сказать. Во всяком случае, на соборной колокольне Рязанского кремля висит памятная доска с надписью, что «…на сем месте была каменная Глебовская башня с воротами и бойницами, с которых в 1521 году окольничий Иван Хабар-Симский, сын воеводы Василия Образца, посредством пушкаря Иордана поразил татар крымского хана Махмет-Гирея. Л прежде до сего поражения Хабар взял у хана грамоту князя Московского о дани Крыму и тем спас Рязань и честь князя Московского, за что дали ему сан боярина и внесли заслуги его в книги разрядные на память векам…». Однако в Типографской летописи о сем подвиге не написано ни слова. Других доказательств нет — ведь грамота сожжена… А вот что достоверно установлено, так это то, что тогда же Иван Хабар выкупил у татар пленного князя Федора Оболенского-Лопату.

В результате Крымского похода 1521 г. Московское государство стало на пороге уничтожения своей неокрепшей самостоятельности. Поражение отбросило Северную Русь на столетие назад, монголо-татарское иго (в крымском издании) было фактически восстановлено. К ритуальным церемониям зависимости присовокуплялись обязательства отнюдь не ритуального характера: признание великого князя данником, отказ от претензий на Казань и Астрахань и т.д.

Но, видно, кто-то там НАВЕРХУ в очередной раз смилостивился над Московской Русью, ибо в следующем году хан Магмет-Гирей был убит в нечаянной стычке с ногайскими татарами. Началась очередная татарская междоусобица.

Правда, брат убитого, Сайдат-Гирей, начал требовать неукоснительного выполнения договора 1521 г., и для начала потребовал дань (надо думать, сверхнормативную) в 60 тысяч алтын (или 1800 рублей).

Послу, отправленному в Крым, был дан наказ (цитата по С. Соловьеву): «В пошлину никому ничего ни под каким видом не давать, кроме того, что послано к хану в подарках или что посол от себя кому даст за его добро, а не в пошлину.

В пошлину ни под каким видом ни царю, ни царевичам, ни князьям, ни царевым людям никак ничего не давать. Если бросят перед послом батог и станут просить пошлины у батога — не давать, а идти прямо к царю через батог; если у дверей царевых станут просить пошлины — и тут ничего не давать; пусть посол всякий позор над собою вытерпит, а в пошлину ничего не должен дать. Не напишется царь в шертной грамоте братом великому князю, то грамоты не брать; не писать в договорную грамоту, чтоб быть заодно с царем на Астрахань и ногаев; ведь написано, что быть на всех недругов заодно — и довольно. Если царь потребует, чтоб великий князь помирился с казанским царем Саипом, то говорить: помириться нельзя, во-первых, потому, что Саип стал царем без ведома великого князя; во-вторых, потому, что посла московского и торговых людей велел убить, чего ни в одном государстве не ведется: и рати между государями ходят, а послов и гостей не убивают».

Великому князю Василию пришлось наскоро завершать успешную войну с литовцами и перебрасывать войска на юг и юго-восток. Впрочем, решить «казанский», а уж тем более «крымский» вопрос не удалось. Москва организовала три похода на Казань (1523, 1530,1545), стараясь вернуть утерянные позиции, но тщетно. Особенно поражает своим разгильдяйством поход 1530 г., когда обоз с оружием (включая личное) двинулся к Казани одним путем (?!), а фактически безоружное войско другим (?!). Узнав об этом, татары захватили обоз, а московских ратников перебили. Поход провалился, не успев начаться.

В 1539 г. московским боярам (при малолетнем Иване IV Грозном) пришлось заключить новый договор с татарами — на условиях, близких к условиям договора 1521 г. Тем не менее даже благоприятный договор 1539 г. крымцы сочли скромным — и в 1541 г. крымский (бывший казанский) хан Саиб-Гирей двинулся на Московскую Русь. На сей раз он прихватил с собой турецкую артиллерию — за неимением своей собственной. Московские войска в очередной раз стали на Оке и с трудом, но отбились от Саиб-Гирея. Преследовать татар не стали.

Развить успех 1541 г. не удалось — поход в 1545 г. на союзницу Крыма, Казань, бесславно провалился. Разозленный упорством московитов, хан Саиб-Гирей приказал схватить одного из членов московской дипломатической миссии, подьячего Ляпуна, и «нос и уши зашивал и, обнажа, по базару водил». Московские дипломаты обиду проглотили…

Почетное право решить многовековой «татарский» вопрос (включая «крымский» и «казанский») перешло к новому правителю Московской Руси — великому князю Ивану IV.

* * *

Новый хозяин Кремля рьяно взялся за дело. 16 января 1547 г. в Успенском соборе Московского Кремля состоялось торжественное венчание на царство великого князя Ивана IV (1530—1584). На него были возложены знаки царского достоинства: Крест Животворящего Древа, бармы и шапка Мономаха. После приобщения Святых Тайн Иван Васильевич был помазан миром.

Царский титул позволял занять существенно иную позицию в дипломатических сношениях с Западной Европой. Великокняжеский титул переводили как «великий герцог». Титул же «царь» московские дьяки или совсем не переводили или переводили как «император» (?!). Тем самым московский царь дерзал встать вровень не то что с королями—с единственным в Европе императором Священной Римской империи.

Изменение в титулатуре вызвало недовольство и неприятие правителей соседних стран, прежде всего Польского королевства и Крымского ханства. Особенно последнего — ибо «вассал» притязал стать выше «сюзерена». Но на тот момент Крымское ханство не имело сил и возможностей пресечь опасные для него поползновения.

Но громкий царский (ба! даже императорский!) титул необходимо подтверждать. Для начала решено было развязать казанский узел. Новоявленным царем (а вернее, его окружением) было последовательно спланировано и осуществлено пять походов на Казань.

Зимой 1547/48 г. к Казани смогла подойти только часть московских войск и, простояв неделю под стенами, вернулась обратно.

Зимой 1549/50 г. московское войско подошло к Казани и начало осаду. Но вынуждено было снять ее в связи с распутицей и прочими неурядицами, к которым войско не было подготовлено.

В 1551 г. внезапно и синхронно (!) московские войска окружили Казань, беря город на измор. Немногочисленный крымский гарнизон пытался убежать, но был переловлен и истреблен. Изнуренные осадой, казанцы согласились принять у себя московского ставленника Шиг-Али и на прочие условия, включая возврат христианских пленников.

Однако аппетит приходит во время еды. Завладев Казанью, московские бояре с царем во главе решили превратить Казань не в вассальное государство, а присоединить его вообще к Московской Руси, поставив русскую администрацию и наместников. Путем хитрых манипуляций Шиг-Али был смещен, а в Казань отправился «новый менеджерский состав». 9 марта 1552 г. он («состав») был уже у стен города, когда вспыхнуло антимосковское восстание, а московский гарнизон Казани (180 стрельцов) был вырезан. План «мирного» присоединения провалился. Началось «присоединение» — уже по другой схеме.


Быстро собранное Иваном Васильевичем войско двинулось к Казани. В это время (21 июля 1552 г.) к Туле подошел крымский хан Девлет-Гирей с турецкой артиллерией и отрядом янычар (янычары под Тулой — сцена из «Апокалипсиса сегодня», не иначе) и начал штурм города.

Хана направил турецкий султан Сулейман Великолепный в рамках мусульманской солидарности. Но Девлет-Гирея подвела… молниеносность его действий. Атакуя Тулу, хан Девлет рассчитывал, что московское войско уже приближается к Казани и будет вынуждено отменить поход, чтобы деблокировать Тулу. Но московское войско, памятуя о прежних неудачах, когда отдельные отряды соединялись через месяц, а то и более, шло к Казани хотя и разными дорогами, но пересылаясь между собою, чтобы перед конечной целью объединить силы. Шли они не быстро, но и не медленно. Однако Девлет, который думал, что действует в тылу русских войск, оказался перед наступающим фронтом. Царь Иван вел с собой 150-тысячную армию (в том числе и сильную артиллерию), в то время как у Девлета было около 60 тысяч. Даже ради всемирной исламской солидарности Девлет не хотел рисковать своим войском и своим ханством, и отступил. Кажется, это был первый случай, когда крымцы повернули коней не вследствие окончания кампании, перегруженности добычей, внутренних неурядиц или неблагоприятных погодных условий. Нет! Они отступили в силу своей слабости (вот такой вот оксиморон). Стратегически Девлет проиграл вчистую: чтобы сорвать Казанский поход московского царя, ему следовало идти со своим войском именно к Казани. Но, желая и рыбку съесть, и на кол не сесть, Девлет перехитрил сам себя.

Отогнав крымцев, 23 августа 1552 г. Иван IV осадил Казань. Осада длилась долго, казанцы сопротивлялись упорно. Но численное и качественное преимущество русских войск, а также верно выбранная стратегия позволила 2 октября 1552 г. взять и уничтожить город. Победители взяли огромную добычу, все мужское население (за исключением плененного хана Ядигер-Мухаммеда) было вырезано, все женское… Такая вот женская доля — взято в рабство.

Но и после этого казанцы (не жители города, а жители ханства) не сдались. На протяжении 1552—1556 гг. они вели партизанскую войну и лишь после чувствительных карательных репрессий покорились.

Также в 1554 и 1556 гг. московское войско дважды захватывает Астрахань. После второго захвата город присоединяется к Московскому государству.

На очереди стал «крымский» вопрос.

* * *

Девлет-Гирей несколько раз пытался силой остановить победное шествие царя Ивана по бывшим улусам Золотой Орды. В 1555 г. он снова отправляется походом на Тулу, но нечаянно встречается с войском князя Ивана Шереметева, которого царь Иван отправил в набег к Перекопу. Крымчаки нанесли тяжелый урон войскам Шереметева, сам князь был тяжело ранен. Но и крымцы сильно потрепались, а в виду приближающихся московских войск отступили.

В 1569 г. хан Девлет вместе с турками идет походом к Астрахани, но астраханский гарнизон отбивается от нападавших.

В свою очередь, царь Иван IV организует несколько походов против Крыма (первый — это уже упомянутый поход Шереметева), цель которых — «разведка боем».

Говоря об этих походах, нельзя не вспомнить одну яркую историческую личность, во многом повлиявшую на русско-крымское противостояние.

В середине XVI в. на исторической арене появляется некий Дмитрий (Байда) Вишневецкий. Его отец и дед (Вишневецкие — из рода литовских Гедиминовичей) прославились в стычках с татарами. Сам же Дмитрий стал старостой черкасским и каневским, и также добыл славу в боях с татарами. Немалая его заслуга и в том, что он возродил военное наследие Мономаха и не раз ходил в превентивные походы на татарские улусы и турецкие города. Кроме того, именно он стал отцом-основателем Запорожской Сечи, построив на о. Хортица укрепленный замок. Место для замка было выбрано более чем удачно — труднодоступное (хан Девлет-Гирей с большей частью крымской орды в январе 1557 г. не смог его взять и ушел «с большим соромом»; в 1558 г. хан Хортицкую Сечь взял-таки — с помощью турок и молдаван, приплывших на челнах; но и в этом случае Д. Вишневецкому удалось покинуть Сечь, оставив победителям только руины), и удобное — оттуда контролировался брод и переправа через Днепр. Кроме того, от Хортицы до Крыма было рукой подать, что не могло не нервировать крымских ханов.


Уже после смерти Д. Вишневецкого Хортицкую Сечь возобновит Яков Шах — другой казацкий атаман. И позже Хортицкая Сечь не пустовала. Заслуга Д.Вишневецкого и в том, что он сумел организовать разрозненные казацкие ватаги в один кулак, объединив их вокруг той же Хортицкой Сечи.

Пути Дмитрия Вишневецкого и Ивана IV пересеклись следующим образом. В 1556 г. московский царь Иван Грозный посылал дьяка Ржевского на крымчаков. В низовьях Днепра Ржевский наткнулся на казаков Вишневецкого, которые также собирались воевать с крымчаками. Объединившись, московско-казацкое войско разрушило Очаков, успешно отбилось от татарской погони и с добычей вернулось «восвояси» (надо сказать, что татары и турки называли главным своим обидчиком за Очаков не Ржевского, а именно Вишневецкого). Вот тогда-то Д. Вишневецкий и решил перейти из подданства польского короля под руку московского царя.


В 1557 г. царь принял князя Дмитрия (и казаков запорожских) под свою руку и пожаловал князя городом Белевым с селами. В 1559 г. окольничий Данила Адашев (брат Алексея Адашева, «главы правительства» Московии, говоря современным языком) и Д. Вишневецкий совершили синхронные походы на Крым и под Азов. И опять успешно. (Тут стоит упомянуть, что Данила Адашев отпустил плененных в Крыму турок в Очаков, объяснив им, что государь Иван Васильевич воюет не с султаном, а со своим врагом Девлет-Гиреем). Кроме того, казаки Вишневецкого постоянно информировали московских воевод о передвижениях крымцев, чем фактически срывали их набеги.

А вот поход Дмитрия Вишневецкого на Азов в 1560 г. полон загадок. Он планировался как поход с Днепра, Дона и Черкесии (вассальной Москве) одновременно. Однако черкесы кавказские не пришли, как и обещанные ногайцы. У Дмитрия Вишневецкого под рукой оказались только запорожцы и донцы. Кроме того, Азов (турецкое владение) был уже дополнительно укреплен и ждал врагов. На помощь азовскому гарнизону прибыл силистрийский (румынский) Синан-паша с отрядом янычар, а в море из Стамбула вышла эскадра, которая стала в Таманском (Керченском) проливе. По словам французского историка, профессора Сорбонны Ш. Лемерсье-Келькеже, изучавшего турецкие архивы, о походе Дмитрия Вишневецкого турок уведомил… один из московских купцов (?!), прибывших перед этим в Кафу. Естественно, штурм Азова провалился, а попытка переплыть Таманский пролив и атаковать Кафу окончилась неудачей. Д. Вишневецкий не солоно хлебавши вернулся на Северный Кавказ, а уже оттуда, по приказу Ивана Грозного, — в Москву.

Что же случилось? Было ли это досадной случайностью, несчастливым стечением обстоятельств, или же князя Вишневецкого просто подставили под удар? Трудно сказать со всей определенностью, но стоит заметить, что Дмитрия Вишневецкого в Москве ждали разительные перемены. Оказалось, что когда Вишневецкий штурмовал Азов, Алексей Адашев был заключен в тюрьму, где и умер. Данила Адашев к моменту возвращения Вишневецкого в Москву также «почил в бозе» — сложил голову на плахе вместе со своим 12-летним сыном. Князь М.Глинский и глава Боярской думы И.Вельский были в заточении. Похоже, что и Дмитрия ждала та же незавидная участь.

Таким образом, вся «антикрымская» коалиция в Москве была разгромлена. А Иван Грозный начал Ливонскую войну, и воевать на два фронта (и с крымским ханом тоже) ему не хотелось. Правда, Иван Грозный послал Вишневецкого опять на татарские улусы, но тот, только вышел за пределы Московского государства, предпочел вернуться под руку польского короля. Казаки в тот год на Очаков все же ходили — без Вишневецкого. Иван Грозный воспринял уход «Дмитрашки» как личное оскорбление. «Пришел он, как собака, и потек он, как собака, а государству моему убытку никакого не причинил», — заявил царь. Но уже на следующий год Иван Грозный наказывал своему гонцу в Польшу Федору Клобукину «разведать о князе Дмитрие Вишневецком, в какой он при короле должности», А в письме крымскому хану Иван Грозный отписал: «А которые наши люди ближние промеж нас з братом нашим з Девлет Киреем царем ссорили, мы то сыскали, да на них опалу свою наложили есмя — иные померли, а иных разослали есмя, а иные ни в тех, ни в сех ходят».

Вишневецкий погиб через два года после всех этих событий (в 1563 г.), попав в руки туркам вследствие хорошо продуманной провокации. Молдавские бояре пригласили его якобы на княжение, схватили и передали туркам. Там Вишневецкого подвесили за ребра на крюк, и он умер в муках, проклиная своих мучителей.

* * *

Почему же царь московский отказался от экспансии на юг, уклонился от войны с Крымом и ввязался в Ливонскую войну? Кроме субъективных факторов («царская воля») следует учесть и факторы объективные. Разбирая их, можно понять логику действий грозного царя.

После захвата Астрахани у московского правительства было множество альтернатив, как то: а) взять паузу и попытаться «переварить» захваченные территории;

б) продолжить экспансию на юг, собирая татарские улусы;

в) перенацелить свои усилия на северо-запад (Швеция);

г) организовать поход на запад против Ливонии; д) продолжить «собирание русских земель» и возобновить войну в юго-западном направлении с Литвой (правда, держа в уме возможное включение в схватку Польши).

Однако «переваривать» оказалось нечего: казанцы оказали отчаянное сопротивление и были истреблены; разовая добыча не могла заместить выгод хозяйственной эксплуатации территории. Наоборот, Казанское ханство пришлось восстанавливать чуть ли не с нуля, раздавая казанские пустоши дворянам и переселяя крестьян с центральных земель Московского государства.

Продвижение на юг также не сулило быстрых выгод. Татары упорно сопротивлялись, и без баз непосредственно у Крыма нечего и думать о его покорении. Да, были еще донские казаки и запорожцы, на которых можно было бы опереться — но это лишь в будущем.

Воевать со Швецией было не за что — Финляндия была не настолько обжита и освоена, чтобы считаться лакомым кусочком. К тому же шведы, хотя и не казались смертельно опасны, но и слабыми тоже не были.

Политически рыхлая Литва с ее обширными православными землями могла бы стать желанной целью. Более того, в связи с заявленной Московским государством «собиранием русских земель», это должна была быть цель номер один. Но смущала личная уния польских королей и великих князей литовских. Поляки, до сих пор издали наблюдая за избиением Литвы, могли вмешаться в самый неподходящий момент. Не стоило забывать, что Польша и Крымское ханство последнее время выступали союзниками, и война с Литвой могла обернуться еще войной с Крымом. Так что пусть «православные» чуток потомятся в латинской неволе — не до них сейчас.

Зато захват Ливонии казался столь близким и желанным. Каменные крепости, ранее неприступные, с появлением в Московском государстве мощной артиллерии уже не казались непреодолимым препятствием. Прибалтика была богатой, хорошо изученной, с наличием мощного опорного пункта на ее границах — Пскова. Вассальная же зависимость Ливонского ордена от императора Священной Римской империи была номинальной, и опасность неожиданно сойтись с этим сильным, но весьма далеким противником, практически исключалась.

Поколебавшись между южным и западным направлением, Кремль выбрал запад.

Пожалуй, единственным недостатком в этих расчетах было то, что резкое усиление военной мощи Московского государства вызвало страх у всех соседних держав. Средневековая дипломатия во многом напоминала детскую игру «царь горы», где все страны, казалось бы несовместимые, часто объединяются против «царя» — ну хотя бы к тому моменту, пока «царь» не будет спихнут с вершины.

Так случилось и на этот раз.

В учебниках истории целью Москвы в Ливонской войне объявляется приобретение жизненно необходимого выхода к Балтийскому морю (интересно, как жили столетия до это и не умерли?). Заявление рассчитано на людей легковерных, внушаемых, невнимательных и без склонности к каким-либо размышлениям (т.е. на тех же детей и инфантильных взрослых). Стоит лишь глянуть на карту, где обозначены границы Московского государства до начала Ливонской войны, чтобы понять лживость этих объяснений.

Правда, некоторые историки признают, что «…России принадлежал небольшой отрезок балтийского побережья, от бассейна Невы до Ивангорода. Но он был стратегически уязвим, и там не имелось ни портов, ни развитой инфраструктуры. Так что Иван Грозный надеялся воспользоваться транспортной системой Ливонии. Он считал ее древнерусской вотчиной, незаконно захваченной крестоносцами»[95]. Это более похоже на правду. Кстати, тот «небольшой отрезок балтийского побережья», который так не устраивал царя Ивана Васильевича Грозного, ныне почему-то устраивает руководство Российской Федерации — страны, претендующей на мировое лидерство и являющейся ведущей державой региона. А Петр I о таком «небольшом отрезке» перед началом Северной войны мог только мечтать (правда, мечты Петра Алексеевича существенно изменились к концу царствования, но тем не менее). Да, «там не имелось ни портов, ни развитой инфраструктуры». Что поделаешь, за семьсот лет Рюриковичи, которые вышли в Русь именно из Новгородской земли, как-то не успели построить приличный порт в устье Невы — несмотря на то, что там не раз проливалась русская кровь. При последнем Рюриковиче и этот «небольшой отрезок балтийского побережья» будет утерян на столетие. Но это будет позже.

Однако каков царь Иван Васильевич! Поняв, что «там не имелось ни портов, ни развитой инфраструктуры», он, тем не менее, догадался, что если «там» нет, то «вот там» оно таки есть!

Война с Ливонией началась более чем успешно. В скором времени ливонские войска были разгромлены, а значительная часть городов (Нарва, Нейгауз, Дерпт, Феллин и др.) захвачена. Последний магистр Ливонского ордена Кетлер, осознав беспомощность ордена перед Московским государством, отдался на милость братьев по вере — Литвы и Польши, сам приняв светский титул герцога курляндского.

У царя Ивана IV в руках был большой кусок Ливонии; «яблоко раздора» — Дерпт (Юрьев) — был возвращен под власть Рюриковичам; через порт Нарву началась оживленная торговля с европейскими странами. Кажется, что это более чем успешный итог войны.

Но осознание того, что Польша и Литва получили по такому же куску Ливонии, при этом ни разу не взмахнув саблей, приводила Ивана Васильевича в бешенство. Он вел себя как лев, который не подпускает стаю гиен к добыче. Но гиены все равно свое возьмут — однако царь московский об этом не знал.

Вспыхнула новая война за «ливонское наследство» — уже с Литвой. Поначалу и эта война складывалась для царя Ивана успешно. 15 февраля 1563 г. был взят Полоцк. Литовцы запросили мира, соглашаясь отдать Полоцк и признать недавние завоевания Московского государства в Ливонии. Но на что не могли пойти литовцы — так это на передачу Риги московскому царю. Через Ригу осуществлялась торговля хлебом Великого княжества Литовского с Европой, и владение Ригой было для литовцев, как бы сказали ныне, «жизненно важным интересом».

Но и этот компромисс не устроил московского царя. Потерпев несколько локальных неудач, Ивана IV заключает с Великим княжеством Литовским перемирье (но не мир!), а сам начинает новую кампанию — уже против Швеции (?!).

Все это происходит на фоне усиливающейся активности Крымской орды, которая организует постоянные набеги на земли Московской Руси (понятно, что науськивали крымчаков литовцы и поляки). Вообще, за 24 года Ливонской войны (1558—1583) 21 год отмечен крымско-татарскими нападениями[96]; нет указания на татарские нападения лишь в 1566, 1575 и 1579 гг. Частые татарские нападения, естественно, отвлекали часть московских войск с прибалтийского театра военных действий.

Понимал ли царь Иван, что надвигается крымская угроза? Думается, понимал — и даже пытался исправить положение. Но делал он это с грациозностью бегемота в посудной лавке, не в меру усугубляя и без того тяжелое положение.

Завоеватель Казани и Астрахани в грамотах своих к крымскому хану уже не хотел употреблять прежних почтительных выражений, писать «челобитье». Теперь свои грамоты к хану московский царь начинал так: «Божиею милостию великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси, московского, новгородского, казанского, астраханского, немецкого и иных — Великие Орды великому царю, брату моему Девлет-Гирею царю с поклоном слово».

Послам своим Иван Васильевич строго наказывал: «Если вспомнят при каком-нибудь случае о великом князе Иване Даниловиче Калите и о царе Узбеке (т.е. о временах золотоордынского подчинения. — А.П.) и если сам царь начнет говорить, то послу отвечать, что он еще молод, тех дел не слыхал, то ведает бог да вы, государи; а если станут об этом говорить без царя князья, то отвечать, что такие разговоры к доброму делу нейдут, то дело было невзгодою государя нашего прародителей, а теперь божиею волею Узбеков юрт у кого в руках, сами знаете…».

На международной арене Московское государство также КАТЕГОРИЧЕСКИ отрицало свою былую зависимость от Золотой Орды. В1566 г. посольский дьяк Григорьев заявил послам Сигизмунда II Августа: «Я мы того не слыхали, чтобы татарове Москву воевали(?!), того не написано нигде, а в свои крошки что захотите, то пишите!»

Крымского хана бесило и упоминание о «Узбековом юрте», и царский титул Ивана IV, и московское панибратство. Однако хан был прагматиком, а потому, уняв недовольство, обращался к московскому царю с более чем недвусмысленным предложением: «Король мне дает казну ежегодно, а государь ваш со мною бранится и казны и поминков, как было при прежних царях, не посылает; если государь ваш хочет со мною дружбы, то давай мне казну, как давал Саип -Гирею царю, да и ту мне казну давай же, что мне король дает, да и сверх королевой казны поминки дай; а если не даст мне казны и поминков, то мне с государем вашим для чего мириться и королеву казну из чего потерять?»

Московский посол отвечал: «Государю моему казны к тебе не присылывать, и в пошлину государь наш никому не дает ничего, государь наш дружбы не покупает: станется между вами доброе дело, так государь наш тебе за поминки не постоит».

Тут надобно пояснить, что «поминки» в ту пору в Крым все-таки слались, но, так сказать, в минимальном объеме. И московская сторона, блюдя «честь» новоиспеченного царя московского, всячески подчеркивала, что это, мол, и не «поминки» вовсе, а дары. Кроме того, московский царь подговаривал крымского коллегу к походу на Польшу, но деньги обещал только после выполнения задания, что не вызывало у Девлета никакого доверия.

В общем, царь Иван такими вот действиями только злил хана, но при этом не спешил решать «крымский вопрос», чем ставил Московское государство под неминуемый удар.

Гром грянул в 1571 г. Собрав 120-тысячную орду, Девлет-Гирей быстрым маршем двинулся прямо к Москве, избежав встречи с 50-тысячным московским войском под руководством князей Вельского, Воротынского и Мстиславского на Оке (историки говорят, что татар бродами провели боярские изменники, ненавидящие царя за опричнину). Историк Карамзин весьма нелестно отзывается о сих воеводах — но где же царю было взять других: одни бежали от него (Курбский, Вишневецкий), другие почили в бозе (Серебряный), третьи погибли в бою (Шуйский), а более того сложили голову на плахе (Адашевы, Басмановы и др.). У Серпухова стоял сам царь Иван со своим опричным войском — однако ни он, ни опричники, привыкшие грабить и разорять беззащитных людей, не нашли в себе мужества стать против татар в открытом бою. Царь… бежал в Ярославль. Князья Вельский и Мстиславский успели привести свои полки назад к Москве и расположить их в московском посаде.

Девлет-Гирей появился под Москвой 24 мая и сразу же увидел главную, роковую ошибку московитов: вместо того чтобы встретить татар и дать им бой в открытом поле, не допустив к городу (пусть и под защитой передвижного лагеря), они засели в деревянном посаде, где собралось множество беженцев со всех окрестностей. Хан отправил своих лучников к посаду пускать зажигательные стрелы. Осажденные были к этому не готовы (?!). Сразу во многих местах вспыхнул пожар, усиленный внезапными порывами ветра. Люди метались в панике, но выбор у них был небольшой: или сгореть заживо, или выбегать в поле к татарам.

Посад сгорел в три часа. Сгоревших и задохнувшихся в дыму было (по разным оценкам) от 300 до 800 тысяч (!) человек, в том числе и князь Иван Вельский. Еще около 150 тысяч человек татары увели с собою в плен[97].

Этот татарский удар был тяжелым по своим экономическим и демографическим последствиям, болезненным с военной точки зрения (московские войска не смогли защитить столицу) и актом унижения московского царя с политической стороны.

Уходя с московской земли, хан Девлет (получивший за этот поход прозвище Тахт Алган — «взявший трон») послал царю Ивану высокомерное письмо победителя (цитата по С. Соловьеву): «Жгу и пустоту все из-за Казани и Астрахани, а всего света богатство применяю к праху, надеясь на величество божие. Я пришел на тебя, город твой сжег, хотел венца твоего и головы; но ты не пришел и против нас не стал, а еще хвалишься, что-де я московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришел против нас и стоял. Захочешь с нами душевною мыслию в дружбе быть, так отдай наши юрты — Астрахань и Казань; а захочешь казною и деньгами всесветное богатство нам давать — ненадобно; желание наше — Казань и Астрахань, а государства твоего дороги я видел и опознал».

Н. Карамзин в своей «Истории» передает слова Девлета почти такими же словами, но прибавляет еще одно ханское требование: «…снова буду к тебе… если не сделаешь, чего требую, и не дашь мне клятвенной грамоты за себя, за детей и внучат своих». Что ж, в данном случае Н. Карамзин оказался менее лукав, чем С. Соловьев, не решившейся сказать правду до конца — что царь Иван Васильевич такую грамоту ДАЛ.

В том же году в Москве появился посол от хана Девлета. Перед этим царь Иван Грозный обратился к крымскому хану с письмом, где, по старой традиции, поставил на первое место имя и титул хана, передал ему «челобитье», а не поклон, и даже не употребил собственный царский титул, ограничившись великокняжеским, что вообще в его дипломатической переписке было единственным случаем такого рода…

«Явившись в приемную палату, надменный ханский посланец, сознавая исключительный характер своей миссии, позволил себе не поклониться Грозному (в посольской книге отсутствует стереотипная формула о том, что “посол государю челом ударил”)И, конечно, посланец Девлет-Гирея “посолство правил” не стоя, а “присев на колени” (сидел на ковре напротив царского престола). Не вставал он, надо полагать, и “к государским имянам”»[98].

Так позорно закончилась очередная попытка Московской Руси уничтожить унизительную зависимость от татарских ханов.

А в 1572 г. крымцы снова напали на Московию. Если бы Москва и на этот раз уступила татарам, она вряд ли бы сохранила свою суверенность и политически была бы отброшена чуть ли не во времена «батыева нашествия».

Однако наученные горьким опытом россияне сумели остановить крымцев у села Молоди (60 км южнее Москвы). Путь 120-тысячной орде Девлета преградила 60-тысячная армия воеводы Михаила Воротынского, который в конце июля дал здесь татарам ряд сражений. Москвичи защитились «гуляй-городом», из которого делали смелые вылазки и наносили татарам чувствительный урон. Поняв, что набег сорван и грозит перерасти для его ордынцев в бессмысленную бойню, хан отступил. Эта победа, не столь блестящая и «прибыльная», как взятие Казани или Полоцка, тем не менее спасла Москву от нового татарского рабства…

* * *

Однако положение Москвы оставалось очень сложным. После 1572 г. московское войско преследуют неудачи; москвичам приходится сражаться и с поляками, и со шведами, и с крымцами. Во многом Иван IV сам был повинен в той отчаянной ситуации, в которую попал. В свое время московский царь открыто отзывался о шведском короле как о «мужике»; польского короля Стефана Батория презирал за то, что тот был выборным, а не «природным» королем[99]; даже английскую королеву Елизавету, за которую он одно время собирался свататься, как-то обозвал в письме «пошлой дурой»… Стоит ли удивляться, что и венценосные соседи не любили (мягко говоря) царя Ивана?

Что же касается «поминок» крымцам, то их пришлось отправлять в Крым не только по-прежнему, но и сверх того.

Надо сказать, что за столетие сумма «поминок» значительно возросла. Если в 1519 г. Махмут-Гирей просил 30 тыс. алтын московскими деньгами, т.е. 900 рублей, то в 1582 г. «поминки» составили 12 тыс. рублей (без учета доли хана и калги, так как начало именной росписи было утрачено). В эту сумму также не входит стоимость различных подарков, даров, а то и просто взяток.

В 1593 г. сумма поминок достигла рекордных 27 тыс. рублей. Это было связано прежде всего с тем, что в 1591 г. крымцы, возглавляемые ханом Кази-Гиреем, в очередной раз прорвались к Москве. И хотя катастрофы, сродни пожару 1571 г., удалось избежать, крымчаков снова пришлось ублажать. На сей раз эта «честь» досталась сыну Ивана Грозного — Федору.

* * *

За Смутное время каких-либо прямых свидетельств о размере выплат не сохранилось. Но, надо думать, приходилось платить не меньше прежнего.

В 1614—1615 гг. сумма крымских «поминок» составляла 7—8 тыс. рублей. Видно, крымцы «вошли в положение» и снизили денежный размер «поминок». Но было ли также с натуральной частью, сказать трудно. С другой стороны, крымцы сумели добиться у новой московской династии Романовых включения «поминок» в официальный договор 1615 г., и с тех пор жестко контролировали эти выплаты.

Интересный случай, связанный именно с выплатой крымских «поминок», произошел в 1618 г. И связан он с именем гетмана Запорожской Сечи П. Сагайдачного.


Петро Конашевич Сагайдачный был родом из мелкопоместной православной шляхты Русского воеводства (ныне Самборский район Львовской области). Однажды приняв решение уйти на Сечь, он впоследствии стал одним из самых выдающихся казацких гетманов в истории (уступая только Богдану Хмельницкому). Он прославился в войнах с турками и татарами, не раз ходил в морские походы (в 1605 г. захватил Варну; в 1614 г. — Синоп, в 1616 г. — Синоп, Трапезунд и крымскую Кафу). В 1621 г. именно благодаря Сагайдачному туркам было нанесено поражение под Хотином. Также Сагайдачный прославился как борец против гонений на православную церковь в Речи Посполитой; именно благодаря Сагайдачному (прежде всего благодаря ему!) в 1620 г. в Украине была восстановлена (силовым путем) православная иерархия. Имя Сагайдачного упоминается в популярной украинской народной песне «Ой на горi та женцi жнуть».

Однако, при всех его выдающихся способностях, российские, а потом советские историки не очень любили вспоминать о Сагайдачном за его участие в походе на Москву в 1618 г.[100]

В тот год началась очередная московско-польская война, изобилующая драматическими моментами для Московского государства. Польские войска, возглавляемые польским королевичем Владиславом, двинулось на Москву добывать королевичу обещанный ему трон — но не рассчитали силы. Срочно потребовалась помощь. И тогда поляки, обещая всякие блага и провозгласив неприкосновенность православия в Речи Посполитой (большинство этих обещаний так и остались благими намерениями), привлекли на помощь украинских (запорожских) казаков.

Казацкое войско было собрано, и летом 1618 г. запорожцы, предводительствуемые Петром Конашевичем Сагайдачным, двинулись двумя отрядами на Москву. Сам Сагайдачный с 20 000 казаков пошел на Путивль, Ливны и Елец.

Елец был городом «засечной черты», держал пограничную оборону от татарских набегов на участке около семидесяти километров по фронту и до сорока в глубину (по росписи 1616 г. в нем было 1969 ратников). Ельчане заперлись в крепости и стойко отбивали приступы. Обороной Ельца руководил воевода Андрей Богданович Полев. Видя, что силой город не взять, Сагайдачный пошел на хитрость. Он снял осаду и сделал вид, что отступает. Воевода Полев поверил и приказал преследовать противника, «со всеми людьми из города вышел». Увлеченные преследованием ельчане отдалились от города, а в это время отряд казаков, сидевший в засаде, ворвался в Елец. Как свидетельствуют источники, город был разорен дотла и сожжен, его защитники и мирное население, включая женщин и детей, погибли под запорожскими ножами.

В Ельце в руки Сагайдачному попали два московских боярина — С. Хрущев и С. Бердыхин, которые везли «поминки» крымскому хану. Известна даже точная сумма «поминок» — 8467 рублей. (Для сравнения: во времена Алексея Михайловича запорожским казакам — подданным московского царя — платили не более 2000 рублей в год на 8—10 тыс. чел. И не каждый год.) Понятно, что к крымскому хану эти деньги не попали…

Московские власти выразили запорожцам «решительный протест», который, однако, не произвел на запорожцев большого впечатления. Московский истеблишмент мог быть утешаем только тем фактом, что большая часть денег ушла на дело православия в Украине (гетман жертвовал эти деньги православным иерархам, а также на братские школы).

Чтобы завершить рассказ о Сагайдачном, остается лишь добавить, что известный русский писатель К. Паустовский заявлял, что он является потомком сего грозного гетмана, и даже предъявлял какие-то бумаги. Так ли это было на самом деле или нет — сказать трудно…

* * *

Но вернемся к ханским «поминкам». К середине XVII в. интенсивность крымских набегов на земли Московского государства упала, что было связано со многими факторами: это и восстановление т.н. «засечной черты», и отвлечение крымчаков на польские дела (восстание Б.Хмельницкого), а также возобновление выплаты «поминок» в полном объеме. Вот что пишет в 1667 подьячий Посольского приказу Григорий Котошихин по этому поводу.

«…Крымскому хану, и к его царице, и к царевичам, и к их женам и к детем их, и к пашам и к князям и к мурзам, и к ближним людем, посылают с посланники шубы собольи, куньи, бельи, покрыты золотом, да шубы ж лисьи, песцовые, заечьи, покрыты камкою цветною, однарядки суконные, кафтаны камчатые, шапки, сапоги, соболи, куницы, лисицы, ежегодь, а что год перед годом с прибавкою, для того: которые им дары не полюбятся, и они переменивают, или к тому прибавливают, а чего кому не достанет по росписи, и они тех посланников мучат и бьют и в тюрме держат. А посылают к ним те поминки для того, чтоб они на украинные городы войною не ходили и городов и мест не разоряли; однако они такие дары беручи на то не смотрят, чинят что хотят. А будет тех поминков на год болши 20,000 рублев. А уложил те поминки давать Алексей митрополит Московский, после того времяни, как он был в Крыму в полону, тому много лет назад. Такьже он митрополит заклял Московское государство, чтоб они сами на Крымских людей войною не ходили, а утешали б нечестиваго дарами; а ежели они через его заклинание учнут на Крым ходить войною, и им в войне не даст Бог поиску, а в земле плоду, разве они Крымские люди сами учнут войною приходити — и против них стояти повелел. И по тому его заклинанию Московский царь то и чинит: сам войною на Крым не наступает, а окупаетца такими дарами, ежегодь; а когда и войска свои против Крымских людей посылает, и тогда Московские войска на Крымские войска поиску сыскати не могут никакого, потому что Московские войска ни которых людей так нестрашны, как Крымских.

А как они Крымские люди ходят войною на украинные городы, и разоряют, и людей рубят, и в полон берут, и тех полонеников привозят они на границу, по зговору, на розмену: и которыми полонениками с обе стороны розменяютца, а другие останутся, и за тех Московские люди платят денгами, по зговору, по 100 рублев и болши, и по 50 и по 30 и по 20 и по 15 за человека, смотря по человеку, кроме тех даров».

Если же подходить к вопросу о размере именно ханских «поминок», денежной их части, то дошедшие до нас бумаги Посольского приказа говорят о следующем: к середине XVII столетия их размер возрос до 12,5 тыс. рублей, в 80-х годах того же столетия составил 14 тыс. 715 рублей.

Казалось, зависимость от Крыма не прервется никогда…


Глава 13.

КАК ПАЛО ТАТАРО-МОНГОЛЬСКОЕ ИГО

…18 августа 1700 г. в Москве сожжен был «преизрядный фейерверк»: царь Петр Алексеевич праздновал турецкий мир, приобретение Азова и — уничтожение обязанности посылать «поминки» в Крым!

Как же случилось, что Московское государство избавилось от сего рудимента золотоордынского владычества? И кто тот герой, который осилил Крымское чудовище и совершил то, что оказалось не под силу даже грозному царю Ивану IV Васильевичу?

В двух словах это непросто рассказать. Но все же попробую.

После неудачной Ливонской войны Московское государство было отброшено от своих западных границ на 100—150, а местами и на все 200 километров. Со времен Смутного времени Россия лишилась выхода к Балтийскому морю, и у нее остался только один морской порт международного значения — Архангельск. И хотя русские землепроходцы штурмовали Сибирь и Дальний Восток, до освоения этих земель оставалось так же, как и до Пекина в известном положении.

Все было настолько беспросветно плохо, что когда в Речи Посполитой возникла очередная казачья замятия, возглавляемая бывшим Чигиринским сотником, неким Зиновием Хмельницким, в Москве к этому отнеслись довольно осторожно. И до этого казаки не раз бунтовали но и Наливайко, и Павлюк, и другие казацкие вожди кончали одинаково — на плахе.

Но это был тот случай, когда ружье должно было выстрелить. Казацкий гетман, учел ошибки предшественников и скоро начал искать себе могущественного иноземного союзника в борьбе с польскими панами. Он последовательно обращался к крымчакам, к турецкому султану, к трансильванскому князю и шведской королеве. Наконец дипломатическая стезя привела его посланцев в стольный град Москву.

Но Московия отнюдь не спешила оказать помощь «братскому народу». И было отчего. Со времен царя Ивана Грозного Московия трижды вступала в войну с Польшей и трижды терпела поражение. Это привело к определенному комплексу неполноценности московитов, суть которого ярче всего высказал боярский сын Василий Измайлов, сын воеводы Артемия Измайлова: «Как противу такого великого государя монарха нашему московскому плюгавству биться?»

Лишь когда Б. Хмельницкий прозрачно намекнул, что Украина, в случае отказа, пойдет под руку турецкого султана Мехмеда IV, царь Алексей Михайлович (1629—1676) сменил гнев на милость, ибо турецкое подданство Украины не обещало Московскому царству ничего хорошего.

В результате этого политического изнасилования родилась т.н. Переяславская рада. Но на Переяславской раде (18 января 1654 г. по н.ст.) московский царь устами своего посла Бутурлина выкинул фортель. Приняв присягу на верность от казаков, Бутурлин соответствующую присягу за московского царя давать отказался, говоря, что московский царь — самодержец, никому слова не дает, а только оказывает милости. Для Хмельницкого это было неожиданностью. Он попал в очевидно глупое положение. Все-таки Б. Хмельницкий выдавил у Бутурлина устное заверение, что Переяславский договор царь утвердит. Позже Бутурлин и от слов своих откажется, что Алексей Михайлович поставит ему в величайшую заслугу. Но факт клятвы был зафиксирован многими очевидцами, что не раз давало казакам повод обвинять московских послов в нарушении договора. Позже Переяславские статьи Алексей Михайлович все-таки утвердит — но не все. Впрочем, Б. Хмельницкий отложил окончательное выяснение отношений с московским царем до конца войны.

А разгром Речи Посполитой был не за горами. Вслед за Московией, отвоевавшей смоленские и полоцкие земли, в Польшу вцепились Швеция и Трансильвания.

И тут поляки пошли на неординарный шаг. Они инициировали переговоры с московским царем, обещая, в случае заступничества московского царя перед шведами, отдать ему польскую корону (?!). У 26-летнего Алексея Михайловича, уже объявившего себя 30 июля 1655 г. «государем Полоцким и Мстиславским, великим князем Литовским, Белой Руси, Волыни и Подолии» (хотя и Волынь и Подолию нужно еще было отвоевать), началось головокружение от успехов. Он прекращает войну с Польшей, и, не дождавшись даже начала переговоров с поляками, объявляет 17 мая 1656 г. войну Швеции (!). А на переговоры с поляками, проходившими с середины августа по конец октября того же года, украинские представители, несмотря на просьбы гетмана, допущены не были. Позже многие российские историки будут говорить об этом эпизоде как о уникальнейшей возможности мирно объединить Речь Посполитую с Московией. И лишь украинский гетман трезво оценил ситуацию и сразу предупредил молодого царя, что это все «лядские хитрости». В ответ (именно в ответ) на нарушение московским царем Переяславских статей, где совместная война с Польшей была оговорена в первом пункте, гетман заключает военный договор со шведами и трансильванцами и посылает 12-тысячный казачий корпус А. Ждановича на помощь трансильванскому государю Ракоцы. Для кого-то из читателей это окажется полной неожиданностью — но объединенное войско берет Краков и Варшаву.

Все. Идея Хмельницкого о «Руси до Вислы» как никогда была близка к воплощению…

Возникает закономерный вопрос: Как?! Как могло случиться, что после столь блестящих успехов освободительная война украинского народа была не только триумфально завершена, но даже разгорелась с новой силой и в конце-концов привела к новым многочисленным жертвам и разделу страны?

Увы! «Высокая дипломатия» далеко не всегда опирается на чаянья народные. Молодой московский царь, обуреваемый алчностью и жаждущий польской короны, похоронил все завоевания украинского народа в освободительной войне. Как уже неоднократно было сказано, лозунг «собирания русских земель» всегда был лишь ширмой, средством — но не целью. Вцепившись в шведов (по версии некоторых историков, Алексей Михайлович боролся за «жизненно важный» выход к Балтийскому морю. Знакомая формулировка, не правда ли?) и вынудив их отказаться от многих завоеваний в Польше, он посылает одного за другим эмиссаров в Украину, которые не только склоняют украинского гетмана к отзыву казаков из Польши, но и проводят анти-хмельницкую и антивоенную (царь-батюшка на поляков вас не посылал!) пропаганду в казачих войсках[101].

Эта агитация имеет успех — разагитированные казаки корпуса Ждановича потянулись домой. Как поется в песне: «Наплевать, наплевать — надоело воевать; были мы солдаты, а теперь — до хаты». Большевики этот опыт переймут позже.

Но правильно ли все рассчитал Алексей Михайлович? Развалив казацко-польский фронт, он и сам остался у разбитого корыта. В 1660 г. поляки, оправившись от поражений и заручившись поддержкой союзников, опять начали военные действия. О польской короне Алексею Михайловичу речь уже не шла. Московскому государству пришлось срочно ликвидировать шведский фронт и подписать Кардисский мир 1661 г. За обещания шведов не нападать на Московию в союзе с Польшей пришлось заплатить немалую цену — отдать шведам Даугавпилс, Кокенгаузен, Дерпт, Ямбург и Нотебург (Орешек). Все вернулось к условиям Столбовского мира 1617 г. со шведами — Россия опять осталась без Балтийского моря.

С Польшей дела были не намного лучше. Поляки отвоевали Полоцк, Витебск, Оршу, Могилев, Минск, Бобруйск и Вильно. О Волыни и Подолии речь уже не шла. От царской прибавки к титулу 1655 г. ничего не осталось. Правда, в руках царя был Смоленск и Левобережье Украины — но это был такой мизер по сравнению с теми упущенными возможностями присоединить ВСЮ УКРАИНУ, ВСЮ БЕЛОРУССИЮ и ВСЮ ЛИТВУ…

Соловьев в своей «Истории…» один из подразделов озаглавил — «Двадцать одна причина, почему царь Алексей не мог быть избран в преемники Яну-Казимиру». О двадцать второй по счету (и первой по сути) читатель должен догадываться сам…

Вследствие этой неудачи старого гетмана хватил удар, и вскоре он умер.

Впрочем, моя оценка успешности деятельности царя Алексея Михайловича может показаться некоторым читателям несколько субъективной. И они будут правы (отчасти), так как трудно подходить с современным мерилом (и уже зная, чем обернулся тот или иной политический шаг в дальнейшем) к Средним векам. Не стоит забывать и о средневековом принципе дипломатии, который я назвал «царь горы»: международный успех оценивался не только по достижениям своей страны, но и соизмерялся с выгодами, полученными вследствие той или иной политической акции другими державами. Так вот, Московское государство могло быть удовлетворено если не собственными приобретениями, так тем, что другой внешнеполитический конкурент — Швеция — не приобрел того, на что мог рассчитывать.

Возможно, кому-то мои слова покажутся циничными, однако «собирательнице русских земель» также было невыгодно существование сильного украинского государства на ее южных границах. Москва просто не успевала «переварить» приращенные территории — и значит, православным снова было суждено томиться в «латинской неволе». В 1667 г., заключая Андрусовское перемирие, а в 1686 г. и «Вечный мир» с Речью Посполитой, Московское государство (отложив лозунг о «собирании русских земель» и «защите православных» в долгий ящик) без особых угрызений совести пошло на раздел Украины с Польшей — хотя это и попирало чувства казаков, и было нарушением Переяславских договоренностей, если не по букве, то по духу. Однако московский царь был хозяин своему слову: хотел — давал, хотел — забирал…

После присоединения украинского Левобережья (по тогдашней терминологии — Малороссии) Московское государство перестает именоваться таковым. Не сразу, конечно. Но изменение в титулатуре царя повлекло за собой и изменение названия государства. Как объяснял подьячий Григорий Котошихин шведским дипломатам, «…А пишетца та титла «всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец» не изстари, внове, при нынешнем царе, как учинились в вечном подданстве Малая Росия, войско Запорожское, гетман Богдан Хмелницкой с казаками и со всеми Черкаскими городами. Великою Росиею прозвано Московское государство; Белая Росия Белорусцы, которые живут около Смоленска и Полотцка и в ыных городехь. Если ранее великие князья владимирские и московские, а также цари московские писались «государями всея Руси» от неудовлетворенных амбиций[102], то теперь древнее понятие «Русь», а более того, модерное слово «Россия», приобретало новые, собирательные черты. В начале XVI в. австрийский посол Сигизмунд Герберштейн писал, что «…Сами же московиты, отвергая подобные мнения, как не соответствующие истине, уверяют, будто их страна изначально называлась “Россея” (Rosseia), а имя это указывает на разбросанность и рассеянность ее народа, ведь “Россея” на русском языке и значит “разбросанность” или “рассеяние”». Т.е. сами московские жители (а общался австрийский посол далеко не с маргиналами) не могли толком объяснить свое историческое происхождение. После присоединения Полоцка и некогда стольного Киева складывается — новая — стройная картина «Великой», «Малой» и «Белой» Русей (России), где все нити сходятся к «всероссийскому» царю.

Но произошедшие качественные изменения затронули не только титулатуру царей. Вобрав в себя хозяйственный, военный и интеллектуальный потенциал присоединенных «Русий», Россия впервые со времен Ливонской войны могла поставить перед собой стратегические задачи. И не только поставить, но и решить.

Прежде всего, в последней трети XVII в. по Крыму было нанесено сразу несколько мощных ударов.

Самый удачный из них — это поход запорожских казаков под руководством атамана Сирка в 1676 г.

Атаман Иван Сирко был родом из г. Мерефы, что под Харьковом, однако большую часть жизни провел на Сечи, где начиная с 1663 г. и до смерти в 1680 г. 13 раз избирался кошевым Атаманом. Отчаянный рубака, гроза турок и татар, он, по подсчетам историка Д.И. Яворницкого, принимал участие в 55 битвах (не считая мелких стычек) и почти во всех праздновал победу. Татары за жестокость называли его «урус-шайтаном» (русским дьяволом) и пугали им своих детей, а польский король Ян III Собеский, писал, что Сирко «воин славный и в ратном деле большой мастак».

В 1659 г. Сирко оказал неоценимую услугу Московскому государству, когда после несчастливой для московитов Конотопской битвы ударил по крымским улусам, чем расстроил планы гетмана И. Выговского и хана Мехмет-Гирея. В том же году он приложил руку к свержению И. Выговского и избранию гетманом московского ставленника Юрия Хмельницкого.

При всем при этом запорожцы под руководством Ивана Сирка вели независимую политику. Более того, Сирко начал сам добиваться гетманства, что не нравилось генеральному судье Ивану Самойловичу, который тоже стремился стать гетманом. Когда в апреле 1672 г. Сирко (в преддверии новых гетманских выборов) вез боярину Г. Ромадановскому в подарок пленного белгородского мурзу Тенмамбета, то в местечке Новые Санжары был схвачен полтавским полковником Федором Жученко (к слову сказать, тестем В. Кочубея и И. Искры) и закован в кандалы (мурзу и выкуп за него пан Жученко, ясно-понятно, присвоил себе). И. Самойлович объявил, что Сирко злоумышлял бунт против царя, и просил царя Алексея Михайловича послать Сирка туда, куда Макар телят не гонял. Царь прислушался к просьбе И. Самойловича и сослал Атамана в Тобольск (как говорил позже сам Сирко — «к соболям запроторили»), а И. Самойлович как безальтернативный кандидат был избран гетманом и утвержден царем на этой должности.


К счастью, Атаман не долго был в сибирской ссылке. Уже 5 июля 1672 г. польский посол Христофор Ковальский просил от имени короля Михаила Вишневецкого (к слову, из рода Дм. Вишневецкого («Байды») вернуть Сирка как доблестного воина и верного слугу двух великих государей (по Андрусовскому перемирию 1667 г. Запорожская Сечь считалась под патронатом московского царя и польского короля одновременно) для охраны общей границы. Просили за Атамана и запорожцы. Посему Алексей Михайлович сменил гнев на милость и вернул-таки его летом 1673 г. на Сечь, предварительно взяв с него в присутствии патриарха Питирима и ближних бояр личную клятву на верность.

А на границе действительно была горячо. В то время как Сирко за казенный кошт катался до Тобольска и обратно, турки разбили поляков, взяли крепость Каменец-Подольский и угрожали пойти то ли на Киев, то ли на Варшаву. А уж запорожцы для турок были как чирей на одном месте. В Стамбуле дали приказ приступить к окончательному решению «запорожского вопроса».

План турок был прост и в то же время грандиозен. В декабре 1675 г. на Запорожье был тайно отправлен янычарский десант (по данным Д. Яворницкого, численностью около 15 тысяч человек). Они должны были подобраться к Сечи, взять ее приступом, а запорожцев убить или взять в плен. Расчет был на то, что на Рождество (по окончанию поста) казаки упьются в смерть и не окажут серьезного сопротивления. А так как 1 января казаки всегда избирали нового атамана и старшину и на Сечи должны были оказаться почти все казаки, их должно было прихлопнуть одним махом.

Аллах поначалу благоволил этому плану. Крымский хан известными ему дорогами, прямиком через заснеженную степь, вывел отряд янычар к Сечи. Ночью по льду янычары перебрались через Днепр. Более того, янычарам удалось тихо снять охрану и через одну из калиток просочиться на саму Сечь. Очевидно, янычары ждали только сигнала, чтобы начать резню.

И тут случилось чудо. Один из казаков, по прозвищу Шевчик, случайно выглянул в окошко куреня (род казармы на сто-двести человек, где жили по признаку землячества) и увидел на улицах Сечи турок. Мгновенно протрезвев, он разбудил своих товарищей. Они тихо оделись, вооружились, и по знаку куренного Атамана открыли стрельбу из окон по янычарам, причем одни казаки стреляли, а другие — заряжали ружья.

Янычары запаниковали, их аги (командиры) потеряли управление, а так как турок набилось на Сечь как сельдей в бочку, то каждый выстрел казаков попадал прямо в цель. Проснулись казаки и в других куренях и догадались поступить так же. Численное преимущество янычар обернулось против них же. Поддавшись панике, янычары бросились бежать, давя друг друга. Хан, не разобравшись в ситуации, посчитал, что янычары попали в засаду, и вместо того, чтобы остановить бегущих и пойти на новый приступ, сам задал стрекача. К утру на улочках Сечи лежало около 13 тысяч убитых янычар, еще полтораста турок (в т.ч. и 4 аги) попали в плен. Сами казаки потеряли около 50 человек убитыми и 80 ранеными.

Отслужив утром молебен Богородице за воистину чудесное спасение, казаки собрали оружие, а тела убитых турок два дня вывозили на Днепр, где спускали под лед в пять больших полыней.

Однако казаки ужаснулись тому, как близко они были от гибели. Еще более задела их неслыханная дерзость турок и татар. Посему Иван Серко в конце июля 1676 г. собрал казацкую раду, где было решено нанести татарскому хану, так сказать, ответный визит.

Атаман отобрал лучших казаков, преимущественно конных, числом около 20 тысяч. Направившись сперва вдоль Днепра (якобы на приднепровские турецкие города), они резко развернулись и через степь рванули к Крыму, но не к Перекопу, а к Сивашской переправе, через которую и вторглись в Крым. Казаки разбились на несколько отрядов: один из отрядов во главе с Сирком остался сторожить переправу, а остальные рассыпались по Крыму, где начали, что называется, «отводить душу», но с условием, что не позже чем через пять дней вернуться.

Никогда еще ханство, чьи огланы в свое время сами жгли Москву и Киев, не знало такого погрома. Казаками были разорены города Гезлеве, Ак-Мечеть и даже столица — Бахчисарай (!). Хан Селим-Гирей бежал в горы, собрал отряд и двинулся на Сиваш. Но и тут удача ему не улыбнулась. Увидев отряд Сирка, он решил, что это все казацкое войско, и приказал его атаковать. В это время в тылу показались возвращавшиеся с добычей казаки. Они быстро смекнули что к чему и подняли захваченные у татар знамена, а когда приблизились вплотную, ударили татарам в спину. Хан снова вынужден был бежать.

Запорожцы вернулись на Сечь, уводя с собой 7 тысяч освобожденных христианских пленников, 6 тысяч татарского «ясыря» и где-то 18 тысяч голов скота.

В том же походе случилось событие, которое позже вошло в песни и думы. Атаман предложил освобожденным христианам решить, идут ли они «на Русь» или возвратятся в Крым. Четыре тысячи пленников решили вернуться на родину, но три тысячи (т.н. «тумы», рожденные уже в неволе), решили вернуться в Крым. Атаман отпустил их, но вскоре вслед за ними послал погоню, которой приказал вырезать изменников. Узнав же о выполнении приказа, Сирко якобы сказал: «Спите, братья, до Страшного суда, вместо того чтобы размножаться в Крыму меж бусурманами на наши молодецкие головы и свою вечную без крещения погибель».

Что касаемо татарских пленных, то часть из них Сирко отправил царю, часть — гетману Самойловичу, а остальных, числом 4 тысячи, решил вернуть хану за выкуп. Был составлен список пленных с указанием суммы выкупа, а к списку отаман присовокупил официальное письмо Его Ханской Милости Селим-Герею, датированное 23 сентября 1676 г. Текст письма, довольно пространного, наполненного большой иронией и сарказмом, сохранился до наших дней. «…Не мыслили же мы, Войско Низовое Запорожское, входить в войну и неприязнь с Вашей Ханской Милостью и со всем крымским панством, если бы не увидели ее начало с вашей стороны… Итак как ваши действия огорчили нас и принесли нам, Войску Запорожскому, досаду, то мы, по примеру давних пращуров и братьев наших, решили постараться за обиду и огорчение воздать, и отомстить Вашей Ханской Милости и всему Ханству равным за равное, но не тайно, как Вы сделали, а открыто, по-рыцарски…» — писал атаман хану.


На время обмена пленными между крымцами и запорожцами было заключено перемирие, которое продлилось до следующего года. Запорожцы разошлись по промыслам, а в Сечи осталась их малая часть. Потому запорожцы и не приняли участие в защите Чигирина. Но подкупа (и измены, как пытался представить «друг» Сирка гетман Самойлович) никакого не было — просто татары отдавали выкуп за пленных.

Нужно сказать, что зимой 1677 г. царь Федор Алексеевич посылал на Сечь подьячего Емельяна Шестакова для расследования этого случая, и тот вины запорожцев не нашел.

* * *

В 1684 г. в Европе для борьбы с Османской империей создается так называемая Священная лига, в которую вошли Австрия, Речь Посполитая и Венеция. Лига пригласила[103] в союзники и Россию, для которой усиление Турции и Крыма тоже было нежелательно. Москва согласилась при условии урегулирования отношений с Польшей. После двухлетних переговоров с поляками их король Ян Собеский, испытывавший трудности в борьбе с турками, согласился подписать с Россией «Вечный мир» (1686).

Безусловно, достигнутый «Вечный мир» был куплен, в том числе, ценой свободы и независимости украинского народа, разодранного этим «миром» напополам. Но, с другой стороны, вопрос об усмирении татаро-турецкой опасности отвечал и интересам Украины — и в этом нужно видеть его позитив.

Перед Россией в рамках Священной лиги стояла особая задача — нейтрализовать действия Крыма.

* * *

Воплощать эту задачу в жизнь должен был князь Василий Васильевич Голицын. Глава Посольского приказа и активный сторонник заключения «Вечного мира» — он был фаворитом царевны Софьи Алексеевны и считался одним из первых «западников». И для упроченья своих позиций и позиций своей патронессы, ему кровь из носу нужна была победа на юге.

В первый свой Крымский поход князь Василий Васильевич выступил весной 1687 г. из Охтырки. Российское войско насчитывало около 100 тысяч человек, к нему присоединилось еще около 50 тысяч казаков под командованием гетмана Самойловича.

Но поход завершился, не успев толком начаться: объединенное войско, не дойдя даже до Запорожской Сечи, повернуло назад. Сам князь Голицын оправдывал свой отказ от активных действий тем, что татары подожгли сухую степь и не стало корма для лошадей. Однако это была далеко не самая важная причина срыва похода. Все говорит о том, что в лице гетмана Самойловича князь Голицын нашел себе непримиримого оппонента. Гетман критиковал действия князя, причем не только военные. Иван Самойлович считал большой ошибкой сам «Вечный мир» и стремился обратить оружие не против турок и татар, а против самих поляков — вместе с турками и татарами. То есть гетман выступал ярым сторонником украинских интересов, борцом за соборность и единство казацкой державы времен Богдана Хмельницкого.

Однако такая гетманская позиция шла вразрез с генеральной линией царской власти и царского правительства, фактическим главой которого (правительства) и был князь Голицын. И соборность, и единство, и интересы Украины волновали Москву в последнюю очередь. Потому князь Василий счел нужным устранить зарвавшегося гетмана, и избрать нового. Благо старшина жаловалась, современным языком говоря, на «превышение служебных полномочий» и «авторитарный стиль управления» Ивана Самойловича, и можно было воспользоваться ее неудовольствием.

Вопреки расхожему мнению, тогдашний генеральный есаул Иван Степанович Мазепа-Колединский не был главным инициатором свержения гетмана Самойловича — хотя и выступил «как все».

Вот чего не ожидали «доносчики», так это крутизны мер, принятых против враз ставшим ненавистным гетмана. Иван Самойлович и сын его Яков были арестованы и сосланы в «края отдаленные»: первый — в Тобольск, другой — в Енисейск. А черниговский полковник Григорий Самойлович как активный оппозиционер политики генеральной линии был казнен в Севске.

И до этого царская опала падала на головы казацкой старшины. Но поступить так жестоко с гетманом было внове. Гетман Демьян Многогрешный, впав в царскую немилость, был сослан с сыновьями в Селенгинск — но в чине «сынов боярских», т.е. дворян, где они даже продолжили военную службу. Петр Дорошенко, ненавистник Москвы, сдавшись добровольно, не только не был казнен, но даже и переведен в Вятку — воеводой (?!). Конечно, Вятка — не предел мечтаний, но все же… Новый вятский воевода на севере даже женился, а его правнучка от «вятского брака» известна всякому интеллигентному русскому человеку — это Наталья Гончарова, жена А.С. Пушкина.

Самойлович же выступал против Москвы не вооруженной рукой, а словесно, открыто не соглашаясь с генеральной линией, — и поэтому казацкой старшине его наказание казалось неадекватным проступку.

«Гетман бывшей 1ван Самойлов частию таких же враждебных клевет и лживых наветов оболган и пострадал; хотя демы, будучи тогда в уряде воинском, и с протчею старшиною и с полковниками на него били челом, точию о единой ево от гетманства отставки, для ево суровости и что очьми уж худо видел; а чтоб ево разорять, имение ево пограбить и в сылку совсем в Сибирь ссылать, о том де нашего ни челобитья, ни прошетя… не бывало», — говорил позже новый гетман московскому послу Виниусу в 1693 г.

Как уже было сказано выше, князь Голицын воспользовался жалобами и доносами на гетмана, чтобы защитить проводимую им генеральную линию. Был у Голицына еще один резон: Самойлович стал козлом отпущения за неудовлетворительную, скажем прямо, подготовку к походу. Был даже пущен слух, что степь подожгли не татары, а казаки по приказу Самойловича…

* * *

Но вернемся к Первому Крымскому походу, а вернее — к последствиям его. Как уже было сказано, генеральный есаул Иван Мазепа не принимал активного участия в свержении Ивана Самойловича — были охотники и без него. А вот в чем Мазепа принял самое живое участие — это в выборах нового гетмана. Позже, после свержения временщика, гетман Иван Степанович пожалуется царю Петру Алексеевичу, что «..Леонтий Неплюев угрозами вынудил у него дать князю Голицыну отчасти из пожитков отрешенного гетмана Самойловича, а отчасти из собственного своего “именьишка”, которое по милости монаршей нажил на гетманском уряде, 11000 рублей червонцами и ефимками, более трех пудов серебряной посуды, на 5000 рублей драгоценных вещей и три турецких коня с убором»[104].

Этот эпизод опровергает (или же ставит под большое сомнение) гипотезу о том, что Мазепа попросту «купил» гетманский титул у Голицына. Раз откуп временщику платился из общей казацкой казны, то Голицын не был озабочен самой персоной нового гетмана — это мог быть и другой кандидат, обозный Василий Борковский. Но казаки выкрикнули не Борковского, а Мазепу-Колединского — а почему, то было ведомо им. (Все же стоит сказать, что выборы провели только с участием казаков, которые были в походе.)

Автор «Истории русов», которого не назвать апологетом гетмана Мазепы, писал, что Иван Степанович «…определился въ службу Малоросшскихъ реестровыхъ Казаковъ въ Переяславскш полкъ. И какъ сги Казаки обращались въ безпрестанныхъ почти военныхъ deucmeiaxb то съ Поляками, то съ Татарами и Турками, а Мазепа всегда въ нихъ отличался храбростт, предпршмчивостгю и всемъ воинскимъ искуствомъ, то бывши за то награжденъ чинами». Это тоже нужно отметить — ибо после 1708 г. о Мазепе будут писать только как о интригане, лощеном франте, лицемере и патологическом предателе (будет даже выдвинута теория «5 предательств»: Яну Казимиру, П. Дорошенко, И. Самойловичу, Петру I и Карлу XII). Впрочем, принцип очернения своих врагов и противников, а то и приписывание им всех смертных грехов, вплоть до полной демонизации, не российскими историками придуман, и удивляться тут нечему.

Что касается «5 предательств», то тут надо сказать, что: 1) в 1663 г. Ян Казимир отпустил молодого Ивана Мазепу, который «одклонившися за службу королеву зостал при отцу своему» (историк С.Величко); 2) в 1674 г., находясь на службе у П. Дорошенко, Иван Мазепа попадает в плен к И. Самойловичу, у которого и пребывал до свержения П. Дорошенко. О других «предательствах» я упомню ниже, так как это весьма любопытно.

Итак, 25 июля 1687 г. в походном таборе на реке Коломак был избран новый гетман.

Новоизбранный гетман и казацкая старшина подписывают с российским правительством в лице Голицина т.н. «Коломацкие статьи», которые, подтверждая давние сословные права украинского казачества и казацкой старшины, ограничивали автономию гетманата.

О дальнейших событиях весьма сжато, но при этом емко, написано в «Истории русов».

«…Со вступленi Мазепы въ правленiе Гетманства первымъ его попеченiемъ было сделать надежным приготовленiя кь походу на Крымъ. И для того чрезь весь 1688 годъ несколько тысячь Малоросiйскихъ лопатниковъ, подъ прикрытiемъ знатнаго числа Казаковъ, делали городъ Самарь при устье реки Самары, названный после Богородичною крепостью, где устроень обширный магазейнъ и наполненъ оный великимъ числомъ провiанта и всякими другими запасами. Вь начале 1689 года предпринять Роосiйскою армiею вторичный походъ въ Крымъ. Войска, ее составлявшая, собрались очень рано весною къ новой крепости Самарской, и ихъ было: Великорсiйскихь 75,000, а Малоросiйскихь 50,000. Главнымь начальникомь определень Царевною прежнiй Князь Голицынъ, а подь нимъ Гетманъ Мазепа и Бояре: Долгоруковъ, Шереметевъ, Шеинъ и Шепелевъ. Расположенiе похода сего происходило по планамъ и советамъ Гетмана Мазепы, яко отменно знающаго дела воинскiя, а паче противъ войскъ Азовскихъ, и потому походъ былъ благополученъ. Войска отъ Самары выступили первыхъ чиселъ Апреля месяца и шли двумя путями, ведущими въ одну сторону, къ Перекопской линiи. Большая часть войскъ держалась река Днепра по ея теченiю, а другая часть, подъ командою Гетмана Мазепы, шла серединою степей Крымскихъ по вершинамь рекъ Конской, Белозерки и другихъ. Татары, нападавшiе въ разныхъ местахь на все войска и покушавшiесь зажигать степь и портить воду всякою мертвечиною, были отбиваемы и преследуемы съ великимъ ихъ урономъ, и армiя достигла Перекопской линiи 20 Мая, въ полномъ порядке и безъ дальнейшей нужды. Крепость Перекопская, называемая по Татарски Оръ, обнята была со всехъ сторонъ Россiйскими шанцами и сделано приготовленье къ Генеральному на нее приступу. Но Ханъ Крымскгй чрезъ посланниковъ своихъ предложилъ мирь, а за грабежъ и раззоренные города поднесъ Голицыну искупъ или военную контрибуцiю, состоящую въ бурдюке червонцевъ, между коими нашлась половина фальшивыхъ, и темь компанiя кончена».

Итак, согласно «Истории русов» (и не только ей, а и другим историческим источникам), гетман Иван Степанович Мазепа-Колединский принял самое активное участие как в организации Второго Крымского похода, так и непосредственно в самом походе. К повествованию «Истории русов» следует добавить, что 14 мая объединенное войско столкнулось с татарским авангардом, но отбило его нападение. 16 мая русское войско столкнулось уже с целым войском крымским, и также сумело отбиться, продолжая свой путь к Перекопу. 20 мая русское войско подошло к перекопским укреплениям, а уже на следующий день русское войско повернуло назад.

Историки до сих пор не пришли к единому мнению, почему Голицын даже не пробовал штурмовать Перекоп. Сам князь привычно оправдывался отсутствием воды и корма (как если бы не знал об этих проблемах до начала боевых действий). Нерешительность князя автор «Истории русов» (впрочем, как и многие другие историки) объясняли полученной взяткой от хана. Так ли это — можно только гадать. Может быть, главной целью Крымских походов (не будем забывать, что Голицын вел и внешнюю политику государства) была именно демонстрация силы, а не попытка силового решения «крымского вопроса». Это тоже имеет свою ценность, ибо со времен похода Адашева и Вишневецкого (а это более века!) и до Крымских походов Московское государство не смело показать крымцам не то что зубы — но даже косо глянуть в их сторону.

Не стоит забывать и о том, что Крымские походы были лишь частью антитурецкой кампании и сыграли свою роль во взятии австрийцами в 1688 г. Белграда — в то время как крымская конница была фактически выведена из игры, так как ожидала очередного русского похода и не могла покинуть полуостров.

Но все же результаты Второго Крымского похода, сравнительно с теми средствами и усилиями, которые были в него вложены, оказались мизерными. И хотя в Москве Голицына встречали как триумфатора, а все участники Крымского похода получили золотые памятные медали (самую большую, 300 граммов весом, получил, конечно, сам князь Голицын) и различные пожалования, дело катилось к неминуемому свержению правительства царевны Софьи и Голицына. Вскоре это и произошло. Царевна Софья была удалена в Новодевичий монастырь, а проявивший нерешительность во время Петровского переворота (такую же, как и под стенами Перекопа) Голицын был выслан в Архангельский край.

Могло показаться, что вслед за Софьей и Голицыным будет свергнут и гетман малороссийский Мазепа — как голицынский ставленник. Однако этого не случилось. Обычно это приписывают исключительно дипломатической ловкости гетмана, но, думается, дело не только в этом. Ни Петр, ни его советники не считали Мазепу ставленником Голицына; кроме того, гетман неплохо зарекомендовал себя во время Крымского похода — и это тоже было учтено, ведь Москва на ту пору не собиралась выходить из Священной лиги.

Итак, гетман возвращается на родину, что называется, «на коне». С оного ему слезать не пришлось, ибо Россия (куда входила и Малороссия), мир ни с турками, ни с татарами не заключала и де-факто находилась с османами в состоянии войны. Но если российские войска после Крымских походов ушли на историческую родину, то украинцам деваться было некуда — Крым оставался ближайшим соседом, притом весьма мстительным. Ежегодно казакам приходилось отбиваться от татарских набегов и самим тревожить неприятеля — т.е. продолжать вести борьбу в рамках Священной лиги практически в одиночку, без поддержки российских войск. Из этих казацких походов стоит выделить поход 1694 г., когда запорожцы вместе с пятью компанейскими гетманскими полками штурмом взяли угловые укрепления Перекопской линии, что рядом с Сивашом, захватив при этом 8 пушек, 5 знамен и 60 пленных и доказав, что стены Перекопа не являются неприступными, как о том докладывал в свое время Голицын. Другой казацкий отряд напал на окрестности Очакова и земли Буджацкой орды. Цель этих операций следующая: в то время крымцы двинулись в поход на Венгрию (территорию австрийских Габсбургов), но, узнав о казацких «диверсиях», повернули назад. В результате «…Гетманъ отправилъ всехъ пленниковъ и ихъ знамена и пушки въ Москву чрезъ Полковником Мировича и Боруховича, кои получили отъ Государя знатные подарки, а къ Гетману благодарственные отзывы».

Эта война «и за того парня» была нелегким испытанием для Малороссии. Население Гетманщины к 1700 г. составляло около 1,1 млн. человек, при этом «под ружьем» постоянно было около 40 тысяч человек (3,6% населения), а во время Крымских походов численность казацкого войска доходило до 75 тысяч человек (6,8%). В то же время численность сугубо российской армии доходила до 164 тысяч человек и до 50 тысяч иррегулярной конницы (калмыки, башкиры) при населении 13,5 млн. человек, что вместе дает 1,6% занятого на военной службе населения (включая иррегулярные войска). Кроме большей нагрузки на податное население приходилось учитывать еще два фактора: а) постоянные военные действия на границе и убытки от набегов татарских; б) убытки от прерванной на время боевых действий торговли, в том числе и таким важным продуктом, как соль.

Особенно от этих двух факторов страдал Полтавский полк. Мало того что Крымские походы прокатились именно по нему как цунами — полтавцы из-за антитатарской войны не могли обеспечить себя солью (ранее они покупали ее в турецкой крепости Кази-Кермене). Кроме того, татары в диверсионных (да и грабительских) целях разоряли полтавские селитряные заводы, принадлежавшие полковнику Федору Жученко. Сам Жученко жаловался Мазепе, что татары «припавши к могилам робленим селитру под городком Нефорощею будучим купою немалою оных через сей день усиловуют добувати, хотячи загорнутпи в полон свой агарянскш майданников».

Неудивительно, что именно в его недрах зрела оппозиция гетманскому политическому курсу — при этом не будем забывать, что курс этот был в унисон российскому политическому курсу.

В то время в казацких полках, где должности были выборными, ведущую роль играли старшинские кланы, которые выдвигали из своих недр сотников и полковников, а также прочих представителей местной власти. В Полтаве таким кланом был род Федора Жученко. Сам Федор был включен в реестр еще во времена Б. Хмельницкого в 1649-м, в 1654 г. был участником Переяславской рады. У Жученко не было сыновей, но было четыре (минимум) дочери, одна из которых была замужем за Иваном Искрой (будущим полтавским полковником), а другая — за генеральным судьей Василием Кочубеем. Третья же дочь была замужем за Петром Буцким, полтавским полковым судьей, дочь которого, Анна, стала женой некого Петра Иваненка (Петрика).

Именно этот последний в 1691 г., будучи канцеляристом в Генеральной канцелярии (место далеко не последнее), бежал на Сечь, где тут же стал писарем Войска Запорожского (тоже должность не последняя), а потом метнулся в Крымское ханство с предложением освободить Малороссию «от москалей» и их «ига» и вернуться к золотым временам симфонии Богдана Хмельницкого и Ислам-Гирея. И хотя «бедного Петрика» было принято считать если не выразителем народных чаяний и представителем запорожской голытьбы, то уж национальным романтиком точно, при ближайшем рассмотрении он оказывается человеком не только не бедным (на Сечи он говорил, что «отца своего, жену, дети и родственных своих с маетностiю немалою оставил»), но и самым что ни на есть прагматиком, который представлял интересы полтавской верхушки. Неудивительно, что, узнав о переговорах Петрика с ханом, гетман первым делом устранил Федора Жученко с полковничьей должности, а Василия Кочубея приказал «взяти в замок за караул». Пикантность состояла еще в том, что Василий Кочубей не только вел сепаратные переговоры с ханом, но и был уполномочен российским правительством следить за Мазепой и докладывать о его делах — что «кум Васыль» и делал до 1708 г.[105]

Но клан Жученков выкрутился: зять Искра стал полтавским полковником вместо тестя, а «кум Васыль» вернулся к должности генерального судьи, т.к. согласно Коломацких статьям гетман не мог уволить никого из генеральной старшины без санкции Москвы. Всех этих Жученок-Кочубеев-Искров Мазепа уничтожит только в 1708 г. после очередного на него доноса — и сделает это руками Москвы. В краснокаменной проведут по всем правилам дознание — и неугомонные полтавчане будут изобличены в своих злых умыслах. А вот казнить их будет решено на родине — в с. Борщаговке под Белой Церковью. Вот как это описывает Н. Костомаров.

«… 14 июля утром рано преступники выведены были перед собрание всего войска запорожского и перед толпы стекшегося с разных мест малороссийского народа. Их конвоировали три великороссийские роты с заряженными ружьями. Прочитаны были их вины. Затем их обоих подвели к плахе и отрубили головы. Тела их лежали в продолжение всей литургии выставленными на позор. По окончании литургии положили их в гробы и повезли в Киев. Там они были погребены в Киево-Печерской лавре близ трапезной церкви, где и теперь можно видеть над ними каменные плиты с истершеюся от времени надписью, сложенною, конечно, уже после измены Мазепы.

В наказе, данном Вельяминову -Зернову, привезшему преступников, велено было объявить волю государя, чтобы преступники были казнены; но если гетман станет просить, чтоб их оставить в живых, то Вельяминов-Зернов должен был ограничиться ответом, что в наказе у него нет о том ничего и он не смеет ничего чинить без царского указа. Такого великодушия со стороны гетмана не последовало. Мазепа в посланной тогда государю грамоте выразился, что христианское милосердие побуждало его просить освобождения от смертной казни «лжеклеветников и всенародных возмутителей», но так как они дерзнули «языком льстивым лживым бл… словить о превысочайшем вашего царского величества гоноре и здравии, за которое всем нам под высокою вашею державою и сладчайшим государствованием пребывающим должно и достойно до последней капли крови стоять и умирать, а не токмо противное что оному чинить и сочинять, но и помыслить страшно, ужасно и душегубно», — поэтому он не оказал милосердия клеветникам»[106].

Правда, по просьбе гетмана, далеко не все имущество полтавских олигархов будет конфисковано — часть будет оставлена семьям погибших. Тут Иван Степанович проявил излишнюю гуманность, ибо это не было оценено; когда он сам попал в опалу, все земли Мазепы и его сторонников были конфискованы, а семьи «мазепинцев» взяты под караул.

Полтавские же старшинские кланы будут настолько озлоблены на Мазепу, что именно Полтава станет антимазепинским оплотом. И до сих пор (хотя с той поры прошло триста лет) «историки и независимые исследователи» из Полтавы (типа Александра Бузины) будут неровно дышать в сторону Мазепы. Помнит собака палку…

Ну а Петрик трижды (1692, 1693, 1696 гг.) приводил татар на Гетманщину, в том числе и на территорию Полтавского полка, и за первым разом он даже сумел спровоцировать народные волнения своими лозунгами борьбы с Москвой и Мазепой. Но ненадолго — пока не подошли казацко-московские войска и не начали гнать татар взашей.

Петрик переживет всех участников интриги 1692 г. и почит в бозе «дубосарским гетманом» (где-то после 1712 г.). К сожалению, он не оставит мемуаров — любопытно было бы почитать…

Но вернемся к Священной лиге и крымским татарам.

К 1695 г. в Москве уже созрела идея вернуться к активным действиям против Крыма. Вот как это описывается (обычно) российскими историками.

«…С 1695 г. Петр Великий открыл новый этап войны. Наступательной войной на суше и на море царь предполагал пробиться через Керчь на Черное море. Задуманный им всего лишь как отвлекающий турок от Азова, но энергичный удар 1695 г. 120-тысячного войска русского строя Б.П. Шереметьева по четырем турецким фортам (Казыкермену и др.) отсек от Крымского ханства его владения к западу от Днепра. Содержание и укрепление в 1695—1700 гг. этих фортов за неимением сил у Гетманщины Россия взяла на себя. Для помощи при взятии Азова в 1696 г. Мазепа смог командировать всего 15тыс. казаков…»[107]


Однако так ли все это было на самом деле, как об этом поведал сладкоголосый историк Артамонов? Оставим за скобками «величание» 23-летнего государя (выступившего в свой первый (!) военный поход), более уместное при написании панегирического произведения, подчеркивающее достижения ВСЕЙ ЖИЗНИ монарха. Каши маслом не испортишь — очевидно, для российских историков царь Петр Алексеевич будет великим даже тогда, когда они будут повествовать, как он маленьким писал мимо горшка или драл за косы сестренку Наташу. Не в этом дело. Обратимся лучше к изложению той же «Истории русов», автор которой был: а) хронологически ближе к описываемым событиям, чем сам г-н Артамонов; б) однозначно лучше разбился в военных тонкостях тех лет, чем г-н Артамонов; в) как историк глубже, чем г-н Артамонов (Владимир Артамонов, касаясь вопроса о русско-турецкой войне, ни разу не упомянул о «Священной лиге» (?!); г) является искренним монархистом и с благоговением пишет о государе Петре Алексеевиче (правда, без неуместных «величаний»), что подчеркивает его большую беспристрастность в оценках.

«…Въ 1695 году Государь Царь Петръ Алексеевичь съ армiею своею предпрiялъ первый походъ для завоеванiя Турецкаго города, Азова, и городъ сей действительно, по всемь правиламъ воинскимъ осадилъ, а Гетмана Мазепу съ войсками Малоросiйскими, и Боярина, Бориса Петровича, Шереметева, съ корпусомъ войскъ Великоросiйскихъ, командировалъ внизь реки Днепра, для осады тамошнихь Турецкихъ и Татарскихъ городовъ и озабочиванiя Татаръ, чтобы они не могли помогать Азову. Походы Гетмана и Шереметева сопровождались великими успехами. Они въ одно лето овладели 14 каменными Турецкiми городами[108], и войска тамошнiя съ жителями и начальниками забрали въ пленъ и разослали по Малоросiйскимъ городамъ подъ стражу. Изъ техъ же взятыхъ городовъ, Кизикирменъ и Кинбурнъ раззорили до основанiя и предали запустенiю, а на островъ Гавань каменную крепость сь землянымъ валомъ подкрепили и оставили въ ней свой гарнизонъ изъ Казаковъ Малоросiйскихъ и Запорожскихъ. Государь же въ сiе лето Азова взять не могъ, по причине измены одного артиллерiйскаго офицера, иностранца, Якова Янсона, который, заклепавъ все осадныя пушки, предался къ непрiятелю въ Азовъ, а не менее и по тому, что Государь недовольно у себя имелъ судовъ и города ими съ морской стороны осаждать не могъ, а Турки, напротивъ того, имевъ достаточную флотилiю, делали въ городъ изъ моря всякое пособiе, и не только съестными и другими запасами снабдили его съ изобилiемъ, но и свежими войсками довольно подкрепили. Итакъ Государь, оставивъ въ одной только занятой каланче достаточный гарнизонъ, отправился самъ для распоряженiя на будущую кампанiю въ Москву.

Прiуготовленье ко второму походу на Азовъ и распоряженiе къ оному пребудутъ вечно достопамятны вь Иcmopiu Руской и они всегда прославлять станутъ премудрость Монарха, распоряжавшаго съ такимъ благоразумгемъ, и усердie Росаянъ, содейство павшихъ воле Монаршей съ безпримерною ревностiю. Въ 10 почти месяцевъ на рекахъ, впадающихъ вь Донъ а изъ него въ Азовское море, сооружена была такал флiгя, какая и у старыхъ приморскихь державъ веками только сооружается. Вдругъ покрыли Азовское море военные корабли, галеры, бригантины, галготы и другiя морекiя суда, и ихъ считалось до 700, въ такой стране, которая о мореходстве прежде и понятiя не имела. Построенiе этой многочисленной флотилiи совершено раскладкою матерiаловь и работниковъ на достаточныхъ помещиковъ и обывателей, въ чемь и монастыри,