Book: Руфь



Руфь

Элизабет Гаскелл

Руфь

Да оросит поток сердечных слез

Стопы Того, кто весть для нас принес.

Не уставайте плакать и молить,

За страшный грех прощения просить.

Господь, склони свой слух к стенаньям их

И узри грех сквозь слезы глаз моих.

Финеас Флетчер

ГЛАВА 1

Ученица портнихи за работой

В одном из восточных графств есть городок, где прежде собирались выездные сессии Высокого суда правосудия. Городок этот пользовался некогда особенным расположением Тюдоров, и их покровительство и милости доставили ему значение, возбуждающее справедливое удивление у современного путешественника. Лет сто тому назад он поражал своим величием. Старые дома, временные резиденции аристократов, довольствовавшихся провинциальными увеселениями, хотя и лишали улицы правильности, но зато придавали им вид благородства, какой теперь еще можно встретить в некоторых бельгийских городах.

Остроконечные крыши и высокие трубы, рисовавшиеся на голубом фоне неба, красиво окаймляли улицы сверху, а внизу глаз зрителя останавливался на всевозможных балконах и нишах, на бесконечном ряде причудливых окон, появившихся задолго до оконного налога, введенного мистером Питтом. Впрочем, все эти выступы и пристройки делали улицы темными и мрачными. Плохо вымощенные крупными камнями, без тротуаров для пешеходов, они не освещались фонарями даже в длинные зимние ночи. Город нисколько не заботился об удобствах для людей среднего достатка, не настолько богатых, чтобы иметь собственные кареты или носилки, на которых слуги доставляли бы их до самых дверей. Мастеровые с женами, купцы с супругами днем и ночью проходили по улицам с опасностью для жизни. Широкие неуклюжие экипажи заставляли их прижиматься к стенам домов в узких улицах, однако негостеприимные дома, вытянувшие ступени парадных подъездов к самой мостовой, побуждали их вновь ступать под колеса экипажей, подвергаясь той опасности, которой они избежали всего двадцать шагов назад. А ночью единственным освещением были масляные фонари, тускло мерцавшие над подъездами только аристократических домов. Они на краткое мгновение озаряли прохожих, снова исчезавших в темноте, где нередко поджидали свою добычу грабители.

Традиции, ушедшие в прошлое, и мелкие подробности тогдашней жизни объясняют, как формировались характеры людей. Будничная жизнь мало-помалу поглощает человека и заковывает в свои цепи, и только один из тысячи в состоянии с презрением разорвать их, когда явится та внутренняя необходимость независимой деятельности, перед которой бессильны все внешние приличия. Потому-то важно узнать, что же представляли собой те цепи обыденной жизни, казавшиеся столь естественными нашим предкам, прежде чем они научились обходиться без них.

Живописность старинных улиц совсем исчезла в наше время. Все местные тузы — Эстли, Данстены, Веверхэмы — давно проводят сезон в Лондоне, а дома в графстве продали лет пятьдесят и более тому назад. А после того как провинциальный город потерял привлекательность для Эстли, Данстенов и Веверхэмов, могли ли Домвили, Бекстоны и Уайлдсы проводить там зиму в своих куда менее великолепных домах и при все увеличивающихся расходах? Большие старые дома на время опустели, а потом спекулянты принялись скупать опустевшие жилища, чтобы разбить их на маленькие квартиры для небогатых людей и даже (нагните ухо пониже, чтобы тень Мармадьюка, первого барона Веверхэма, не услышала нас) — и даже сдавать в аренду под лавки!

Однако все это было еще сносно по сравнению с последним ударом, нанесенным древней славе городка. Лавочники решили, что фешенебельная улица слишком мрачна и тусклый свет не позволяет им как следует показывать товары. Доктору темнота мешала вырывать зубы у пациентов. Юристу приходилось зажигать свечи часом раньше, чем прежде, когда он жил на плебейской улице. Одним словом, по общему согласию весь ряд домов с одной стороны улицы был снесен и перестроен в простом, скромном и однообразном стиле времен Георга III. При этом корпуса домов оказались слишком прочны для перестроек, так что, пройдя сквозь вполне обычную лавку, можно было, к своему удивлению, очутиться перед огромной резной дубовой лестницей, освещенной окном с витражами и украшенной гербами.


Много лет тому назад, январской ночью, по одной из таких лестниц мимо одного из таких окон, сквозь которое светила полная луна, поднималась в изнеможении Руфь Хилтон. Я говорю «ночью», хотя правильнее было бы сказать «утром», потому что колокола церкви Спасителя уже пробили два часа. А между тем в комнате, куда вошла Руфь, несколько девушек все еще сидели над шитьем. Не давая себе отдыха, они шили, как будто от этого зависели их жизни, не смея зевнуть или как-то еще показать, что их клонит ко сну. Девушки лишь тихо вздохнули, когда Руфь сказала миссис Мейсон, который час: она выходила на улицу, чтобы узнать время. Однако девушки понимали: как бы поздно они ни легли, завтра утром им все равно придется браться за работу с восьми часов, между тем как их усталые тела требовали отдыха.

Миссис Мейсон работала столь же упорно, как и они, но она была старше и сильнее, к тому же получала все барыши. Однако даже она почувствовала наконец необходимость в отдыхе.

— Юные леди, — сказала хозяйка, — я разрешаю вам отдохнуть полчаса. Мисс Саттон, позвоните в колокольчик, Марта принесет вам хлеба, сыра и пива. Будьте так добры, когда едите, держитесь подальше от шитья и вымойте руки к моему приходу, чтобы вновь взяться за работу. Полчаса! — повторила она еще раз очень отчетливо и вышла из комнаты.

Девушки не преминули воспользоваться отсутствием миссис Мейсон. Одна из них, полная и, по-видимому, уставшая больше других, положила голову на сложенные руки и в ту же секунду заснула. Ее не могли добудиться, когда принесли скромный ужин, но она встрепенулась, с испугом оглядываясь по сторонам, как только вдали на лестнице послышались шаги возвращавшейся хозяйки. Кто-то из девушек начал мешать уголья в жалком камине, лишенном всяких украшений и вделанном для экономии места в тонкую перегородку, которой нынешний домовладелец разделил большую старинную залу. Другие сразу принялись за хлеб с сыром, напоминая мерным движением челюстей и безучастным выражением физиономий коров, которых вы можете увидеть на любом пастбище. Две девушки рассматривали почти готовые бальные наряды, любуясь ими в то время, как остальные издали их критиковали, как истинные художницы. Некоторые потягивались, расправляя утомленные мускулы, а кое-кто даже решался зевать, кашлять и чихать, что было совершенно невозможно в присутствии миссис Мейсон.

Одна только Руфь подбежала к большому старому окну и прижалась к нему, как птичка прижимается к решеткам клетки. Она отодвинула занавеску и смотрела на тихую лунную ночь. От снега, не перестававшего идти весь вечер, было светло, как днем. Окно находилось в четырехугольной нише, его старинная рама со множеством маленьких стекол была заменена на новую, с одним цельным стеклом, которое впускало больше света. В нескольких шагах от дома ночной ветерок едва качал густые ветви лиственницы. Бедная старая лиственница! Когда-то она стояла среди прекрасной лужайки и мягкая трава ласкала ее ствол. Теперь лужайку разделили на дворы и задворки, а лиственницу огородили со всех сторон каменными плитами. Снег лежал густыми слоями на ее ветвях и время от времени падал на землю. Старые конюшни были также перестроены и образовали узкий переулок с жалкими домишками. И над всем этим поруганным величием алело неизменно великолепное пурпурное небо!

Руфь прижалась горячим лбом к холодному стеклу и щурила усталые глаза, любуясь на прелестное зимнее небо. Ей очень хотелось накинуть на голову платок и выбежать на улицу навстречу чудной ночи. Было время, когда Руфь тотчас исполнила бы это желание, но теперь ее глаза наполнились слезами и она стояла неподвижно, вспоминая прошедшее. Мысли ее блуждали далеко, она припоминала прошлогодние январские ночи, так похожие и так непохожие на эту. Вдруг кто-то слегка дотронулся до ее плеча.

— Руфь, милая, — прошептала ей девушка, невольно выделявшаяся среди других из-за сильного кашля, — иди поужинай немножко, это поможет разогнать сон.

— Мне больше помогла бы прогулка, — ответила Руфь. — Ах, если бы я могла хоть разок пробежаться по свежему воздуху!

— Но не в такую же ночь, — заметила ее собеседница, вздрагивая при одной мысли о такой прогулке.

— А отчего же и не в такую ночь, Дженни? — спросила Руфь. — Дома я часто бегала на мельницу в такую пору, только чтобы посмотреть на льдинки вокруг мельничного колеса. А выбежав на улицу, ни за что не хотела возвращаться домой, даже к матери, сидевшей у камина. Даже к матери… — повторила она тихим, невыразимо печальным голосом. — Однако, Дженни, — заговорила она снова, пытаясь приободриться, хотя слезы все еще блестели у нее на глазах, — скажи, видела ли ты, чтобы эти уродливые, противные старые дома казались такими — как их назвать? — почти прекрасными, как теперь? Как кротко и чисто освещает их лунный свет! А как же должны смотреться такой ночью деревья, трава, кусты?

Но Дженни не могла разделить восхищение Руфи зимней ночью: для Дженни зима была тем тяжелым временем года, когда кашель ее увеличивался, а боль в боку мучила сильнее, чем обычно. Но, несмотря на это, она обняла Руфь и была счастлива тем, что ее подруга — сирота-ученица, еще не привыкшая к трудностям швейного ремесла, — может находить прелесть даже в морозной ночи.

Они стояли, погруженные каждая в свои мысли, до тех пор, пока не послышались шаги миссис Мейсон. Тогда обе швеи вернулись к работе, так и не поужинав, но немного отдохнув.

Место Руфи было самое холодное и темное в мастерской, но оно ей нравилось. Она инстинктивно выбрала его, чтобы сидеть напротив стены, на которой еще виднелись следы прежних украшений старинной гостиной, некогда великолепной, судя по уцелевшим полинялым остаткам. Стена была поделена на четырехугольники, выкрашенные в светло-зеленый, белый и золотой цвета. Художник украсил эти панели прелестными гирляндами цветов, необыкновенно ярких и роскошных. Он нарисовал их так мастерски, что казалось, можно было почувствовать и их запах, и легкий южный ветерок, нежно пробегающий по пунцовым розам, по веткам лиловой и белой сирени, по раскидистым золотистым ветвям ракитника. Тут была и стройная белая лилия — символ Богоматери, и розовый алтей, и ясенец, и акониты, и незабудки, и примулы. Одним словом, вся роскошная флора старинных деревенских садов, но не в том беспорядке, в каком я все это перечислила. Снизу тянулась гирлянда остролистника, украшенная английским плющом, омелой и зимним аконитом. С обеих сторон симметрично смешивались гирлянды осенних и весенних цветов, а над ними возвышались великолепные мускусные розы и яркие июньские и июльские цветы.

Художник — вероятно, Моннойе или какой-нибудь другой давно умерший творец этих украшений, — скорее всего, порадовался бы, узнав, что его уже полустертая картина доставляет такое облегчение сердцу бедной девушки. Она напоминала ей другие цветы, которые росли, цвели и увядали в прежнем ее доме.

Миссис Мейсон очень хотелось, чтобы ее швеи особенно постарались сегодня ночью, так как на следующий вечер назначен был традиционный бал для членов охотничьего общества и их семей — единственный бал, оставшийся в городке с прежних времен. Она обещала заказчикам прислать платья «всенепременно» к утру и не отказала никому из них, чтобы работа не перешла в руки соперницы — модистки, недавно открывшей магазин на той же улице.

Надеясь как-то оживить павших духом работниц, она решила прибегнуть к небольшой хитрости и, кашлянув для привлечения их внимания, начала таким образом:

— Я должна сообщить вам, юные леди. Меня просили и нынче, как в прошлые годы, послать на бал нескольких моих мастериц с лентами для туфель, булавками и разными мелочами на случай, если понадобится что-нибудь поправить в нарядах дам. Я пошлю четырех самых прилежных.

Последние слова она произнесла с особенной интонацией, однако не произвела желаемого впечатления: девушки слишком хотели спать, чтобы думать о роскоши и великолепии. Они мечтали только об одном — добраться до постелей.

Миссис Мейсон была весьма почтенная женщина, но, подобно многим другим почтенным женщинам, имела свои слабости. Одной из таких слабостей — очень естественной при ее профессии — было пристрастие к внешнему виду. Поэтому она втайне уже давно выбрала четырех привлекательных девушек, которые более других могли сделать честь ее заведению, и не думала изменять своего выбора, хотя и считала нужным пообещать награду самым прилежным. Миссис Мейсон искренне не видела в этом ничего бесчестного: по ее разумению, справедливо было все, что согласовывалось с ее желаниями.

Наконец всеобщая усталость сделалась слишком заметной, и миссис Мейсон велела швеям идти спать. Те исполнили лениво даже и столь долгожданное приказание. Вяло складывали они свою работу, едва двигая руками. Наконец все было убрано, и девушки спустились по широкой темной лестнице.

— Ах! Как я выдержу целых пять лет эти ужасные ночи! — вскричала Руфь, бросаясь на постель, даже не сняв платья. — В этой душной комнате, в этой страшной тишине, с этим несносным маятником, который не останавливается ни на минуту!

— Полно, Руфь, ведь не всегда же так много работы, — ответила ей Дженни. — Мы часто ложимся в десять часов, а к духоте в комнате ты скоро привыкнешь. Если бы ты так не устала, то и не обратила бы внимания на часы. Я их никогда не слышу. Ну полно, давай я тебя расшнурую.

— Стоит ли раздеваться? Через три часа надо снова вставать и браться за работу.

— Но за эти три часа ты отдохнешь, если разденешься и спокойно заснешь. Ну, давай же, милая!

Нельзя было противиться Дженни. Ложась, Руфь сказала:

— Какой я стала сердитой, раздражительной… Прежде я, кажется, не была такой.

— Нет, конечно. Все новые ученицы поначалу раздражительны, но со временем это проходит, и они скоро становятся ко всему равнодушны. Бедное дитя! Она уже спит, — тихо прибавила Дженни.

Сама Дженни не могла заснуть. Боль в боку мучила ее сегодня особенно сильно, и ей даже захотелось написать об этом домой, но она вспомнила, как трудно было отцу платить за ее обучение, вспомнила о своих нуждавшихся в заботе младших братьях и сестрах и решилась терпеть, надеясь, что с наступлением весны пройдет и боль в боку, и кашель. Она будет беречься.

Но что это с Руфью? Она так плачет во сне, как будто сердце ее разрывается на части. Такой сон был вреден, и Дженни разбудила ее:

— Руфь! Руфь!

— Ах, Дженни! — воскликнула Руфь, садясь в постели и отстраняя упавшие на лоб густые волосы. — Мне снилось, что мама, как бывало прежде, подошла к моей постели посмотреть, хорошо ли и спокойно ли я лежу. Я хотела удержать ее, но она исчезла и оставила меня одну, не знаю где. Мне стало так страшно!

— Это всего лишь сон. Помнишь, ты говорила со мной о ней? Ложись, тебе нездоровится, потому что ты сидела так долго. Попробуй заснуть, а я разбужу тебя, если вдруг снова что-нибудь приснится.

— Но ведь ты так устанешь. Ах, моя милая, милая! — И Руфь заснула на полувздохе.

Наступило утро. Хотя девушки спали недолго, они почувствовали себя свежее.

— Мисс Саттон, мисс Дженнингс, мисс Бут и мисс Хилтон, приготовьтесь идти со мной на бал сегодня в восемь часов.

На лицах некоторых девушек выразилось удивление, но большинство, знакомые с характером хозяйки, заранее предвидели выбор и приняли его с тем тупым равнодушием, с которым приучила их относиться ко всему окружающему их неестественная сидячая жизнь и бессонные ночи.

Однако Руфи такой выбор был непонятен. Во время работы она постоянно зевала, глядела по сторонам, любовалась на прекрасную стену, забывалась, мечтая о доме, — и ожидала за все это только выговора. При других обстоятельствах Руфь и получила бы его, но тут ее вдруг выделили в числе самых прилежных!

Ей очень хотелось увидеть гордость графства — великолепный бальный зал в здании магистрата, хотелось поглядеть на танцоров и послушать музыку. Ей хотелось хоть какого-нибудь разнообразия в мрачной монотонной жизни, но ее мучила мысль, что она награждена по ошибке. И вот, к удивлению всех своих подруг, Руфь быстро встала и, подойдя к миссис Мейсон, доделывавшей платье, которое следовало выслать заказчице уже два часа тому назад, проговорила:

— Извините, миссис Мейсон, но боюсь, что я не была особенно прилежна. Мне даже кажется, что совсем наоборот. Я была такая утомленная, и в голову мне лезли разные мысли, а когда я думаю, я не могу сосредоточиться на работе.

Она остановилась, полагая, что все достаточно объяснила. Однако миссис Мейсон не хотела ни понимать, ни слушать дальнейших объяснений:



— Ну, милая, так привыкайте думать и работать одновременно, а если не можете, то откажитесь от мыслей. Ваш опекун, как вы знаете, надеется, что вы скоро выучитесь работать. Надеюсь, вы не захотите обмануть его ожиданий!

Но это не удовлетворило Руфь. Она постояла еще с минуту, хотя миссис Мейсон принялась за шитье с таким видом, который ясно говорил всем, кроме новенькой, что хозяйка не желает продолжать разговор.

— Но все-таки я не была прилежна и потому не могу идти на бал. Мисс Вуд и многие другие работали гораздо лучше меня.

— Несносная девчонка! — проворчала миссис Мейсон. — Она договорится до того, что я и вправду оставлю ее дома.

Но, взглянув на девушку, она была в очередной раз поражена ее замечательной красотой. Эта чудесная фигура, это привлекательное лицо с черными бровями и ресницами, каштановыми волосами и нежным цветом кожи сделают честь ее заведению. Нет! Прилежная или ленивая, но Руфь Хилтон должна быть на бале.

— Мисс Хилтон, — сказала миссис Мейсон строгим, исполненным достоинства голосом, — эти юные леди могут подтвердить вам, что я не привыкла с кем-либо обсуждать мои решения. Если я так говорю, то так и должно быть исполнено, я знаю, что делаю. Итак, садитесь, пожалуйста, и будьте готовы к восьми часам. И больше ни слова! — прибавила она, пресекая новые возражения.

— Дженни, это ты должна была идти, а не я, — сказала тихонько Руфь, садясь подле мисс Вуд.

— Тсс, Руфь! Я все равно не смогла бы пойти из-за кашля. Мне приятнее уступить это удовольствие тебе, чем кому-либо другому. Вообрази себе, что я сама тебе уступила, и прими это как мой подарок, а когда вернешься домой, расскажи мне обо всем, что там увидишь.

— Хорошо, тогда я приму это как подарок, а не как награду. Спасибо тебе! Ты не можешь себе представить, как мне будет теперь весело. Когда я услышала, что возьмут самых старательных, мне так захотелось пойти туда, что я проработала прилежно целых пять минут. Но больше я не выдержала. Ах, дорогая, неужели я в самом деле услышу оркестр и увижу этот знаменитый зал?

ГЛАВА II

Руфь отправляется на бал

Вечером перед уходом на бал миссис Мейсон собрала своих «юных леди» и тщательно осмотрела их наряды. Ее важность и нетерпение напоминали курицу, созывающую цыплят. Она подвергла девушек такому осмотру, как будто им предстояло играть на балу роль поважнее, чем роль временных горничных.

— Это ваше лучшее платье, мисс Хилтон? — недовольно спросила миссис Мейсон, оглядывая Руфь, одетую в черное шелковое воскресное платье, довольно старое и поношенное.

— Да, мэм, — тихо ответила Руфь.

— Ну, делать нечего, — продолжала миссис Мейсон тем же тоном. — Вы знаете, юные леди, наряд — дело неважное, главное — это поведение. Но все же, мисс Хилтон, вы бы написали вашему опекуну и попросили у него денег на другое платье. Жаль, что я об этом не подумала прежде.

— Я думаю, он мне не пришлет, даже если я напишу, — еле слышно ответила Руфь. — Когда в начале зимы я попросила у него шаль, он рассердился.

Миссис Мейсон недовольно подтолкнула ее в знак того, что можно идти, и Руфь вернулась к своей подруге, мисс Вуд.

— Ничего, Руфь, ты все-таки красивее их всех, — весело сказала одна добродушная девушка, слишком несимпатичная для того, чтобы чувствовать зависть к сопернице.

— Да, я знаю, что я хорошенькая, — сказала Руфь печально, — но мне так стыдно: у меня нет платья получше, это такое истасканное, а миссис Мейсон за меня еще стыднее. Лучше бы мне не идти. Я не знала, что нам придется заботиться о своих нарядах, а я и не мечтала туда пойти.

— Ничего, Руфь, — сказала Дженни, — тебя теперь уж осмотрели, а через несколько минут миссис Мейсон будет слишком занята, чтобы думать о тебе или о твоем платье.

— Ты слышала, Руфь Хилтон знает, что она хорошенькая! — громко шепнула одна девушка другой, и Руфь услышала это.

— Ну а как же мне не знать, — ответила она совершенно простодушно, — когда столько людей говорили мне это!


Наконец приготовления были окончены, и девушки вышли на свежий морозный воздух. Прогулка так ободряюще подействовала на Руфь, что она едва не прыгала, позабыв и о своем поношенном платье, и о сердитых опекунах. Бальный зал в магистрате оказался даже лучше, чем она ожидала. Стены лестницы были разрисованы человеческими фигурами, которые при тусклом свете казались привидениями, потому что на темных выцветших полотнах выдавались одни только лица с каким-то странно-неподвижным выражением глаз.

Разложив принадлежности для работы на столах в передней и все приготовив, молодые модистки рискнули наконец заглянуть в зал, где музыканты уже настраивали инструменты и несколько поденщиц заканчивали вытирать пыль со скамей и стульев. Какой странный контраст представляли их запачканные платья, их неумолчная болтовня с величественным эхом, раздававшимся высоко под сводами!

Поденщицы ушли, когда вошла Руфь и ее подруга. Весело болтавшие до этого в передней, девушки смолкли перед древним великолепием огромного зала. Он был столь велик, что трудно было различить предметы, находившиеся на противоположной стороне. На стенах висели писанные во весь рост портреты знаменитых представителей графства во всевозможных костюмах, начиная от современных Гольбейну и до самых новомодных. Потолок нельзя было хорошо разглядеть, потому что лампы еще не были зажжены, но в одном конце комнаты сквозь ярко разрисованное готическое окно светила луна и, казалось, посмеивалась над потугами искусственного света соперничать с ней.

Сверху раздавались звуки оркестра, повторявшего еще не твердо разученные пассажи. Но вот музыканты перестали играть. В темноте, освещаемой всего несколькими свечами, их голоса звучали пугающе. Дрожание свеч напоминало Руфи зигзагообразное движение блуждающих огоньков.

Вдруг зажегся свет. Но освещенный зал произвел на Руфь менее сильное впечатление, чем прежний таинственный полумрак, и она без сожаления покинула его по первому зову миссис Мейсон, собиравшей свое разбежавшееся стадо. Теперь наши швеи должны были помогать дамам, которые толпились в передней и заглушали своими голосами звуки оркестра, — а Руфи так хотелось его послушать. Но если в этом отношении надежды Руфи не сбылись, то в остальном вечер превзошел ее ожидания.

— При определенных условиях… — и тут миссис Мейсон начала перечислять бездну условий, которым, как казалось Руфи, и конца не будет, — при определенных условиях швеям позволяется во время танцев стоять у боковой двери и смотреть.

Ах, какое это было прекрасное зрелище! Там плыли, то приближаясь, то удаляясь под звуки музыки, похожие на фей прелестнейшие женщины графства. Когда они приближались, можно было разглядеть мельчайшие детали украшений на их роскошных нарядах, но сами дамы не обращали никакого внимания на тех, кто любовался ими. На улице было так холодно, бесцветно, уныло, а здесь так тепло, ярко, живо. Благоухающие цветы, точно не кончилось лето, украшали головы и корсажи. Краски вспыхивали и исчезали в быстром движении танцев, сменяясь другими, не менее привлекательными. Улыбки появлялись на всех лицах, а во время перерывов по залу проносилась волна неясного, но полного радости говора.

Руфь не пыталась разглядеть каждую фигуру из тех, что составляли такое восхитительное и блестящее целое. Ей было довольно смотреть и мечтать о жизни, в которой эта музыка, это множество цветов и бриллиантов, эта роскошь и красота считались делом обычным. Ее не интересовало, кто все эти люди, между тем как подруги ее с восхищением называли друг другу имена гостей. Эти разговоры даже мешали ей: волшебный мир грозил моментально превратиться в будничную жизнь разных мисс Смит и мистеров Томсонов, и, чтобы не слышать об этом, Руфь вернулась в переднюю.

Там Руфь стояла, предаваясь мечтам, пока ее не вернул к действительности голос, раздавшийся над самым ухом. С одной из танцевавших молодых дам случилась маленькая неприятность. На ней было платье из легчайшего газа, подхваченное букетами. Один из букетов оторвался во время танца, и юбки волочились по земле. Чтобы поправить эту беду, дама попросила своего кавалера проводить ее в переднюю, где находились швеи. Там оказалась одна только Руфь.

— Мне уйти? — спросил джентльмен. — Необходимо ли мое отсутствие?

— О нет! — ответила леди. — Несколько стежков, и все исправлено. Да я и боюсь войти одна в эту комнату.

Все это она говорила очень весело и любезно. Но вот она обратилась к Руфи:

— Работайте побыстрей, не держите меня здесь целый час! — И голос ее зазвучал резко и повелительно.

Дама была хороша собой, с темными локонами и блестящими черными глазами. Руфь заметила это с первого взгляда, прежде чем встала на колени и принялась за работу. Она заметила также и то, что джентльмен был молод и изящен.

— Ах, этот чудный галоп! Как мне хочется танцевать его! Да скоро ли вы закончите? Как вы копаетесь! Мне так хочется поскорей вернуться, чтобы поспеть к этому галопу!

И, желая выказать милое ребяческое нетерпение, она начала под веселую музыку оркестра выбивать ножкой такт. Это беспрерывное движение мешало Руфи зашивать платье, и она подняла голову, чтобы попросить даму держаться поспокойнее. Но тут глаза ее встретились с глазами молодого человека, которого, по-видимому, очень забавляли грациозные выходки его хорошенькой дамы. Веселость молодого человека заразительно подействовала на Руфь, и она опустила голову, чтобы скрыть улыбку. Но он ее заметил и теперь обратил внимание на эту коленопреклоненную фигуру, всю в черном, с благородной опущенной головкой, составлявшую такой контраст с беспечной, веселой, немного фальшивой девушкой, принимавшей услуги швеи с гордым видом королевы.

— О, мистер Беллингам, как мне совестно, что я вас задерживаю. Как можно так долго копаться с одним швом? Немудрено, что миссис Мейсон так дорого берет за платья, если ее швеи такие неповоротливые.

Дама хотела сострить, но мистер Беллингам не улыбнулся. Он увидел краску негодования на хорошенькой щечке, которая была обращена в его сторону, и, взяв со стола свечу, стал светить Руфи. Она не подняла глаз, чтобы поблагодарить его, — ей было стыдно, что мистер Беллингам заметил ее улыбку.

— Извините, я вас задержала, мэм, — кротко сказала она, закончив работу. — Я боялась, что платье опять порвется, если не пришить покрепче. — И она встала.

— Пусть бы лучше порвалось, но я бы не пропустила этого прелестного галопа, — ответила молодая дама, встряхивая платье, как птичка перья. — Пойдемте, мистер Беллингам, — прибавила она, взглянув на него и ни знаком, ни словом не поблагодарив оказавшую ей помощь девушку.

Это удивило молодого человека, он взял со стола кем-то оставленную там камелию:

— Позвольте мне, мисс Данкомб, вручить от вашего имени этот цветок юной леди за ее умелую работу?

— Пожалуй, — ответила та небрежно.

Руфь взяла цветок и молча наклонила голову. И вот она снова осталась одна.

Вскоре вернулись ее подруги.

— Что случилось с мисс Данкомб? Она сюда заходила? — спрашивали они.

— Ее платье немного порвалось, и я его починила, — спокойно ответила Руфь.

— И мистер Беллингам с ней приходил? Говорят, он на ней женится. Приходил он, Руфь?

— Да, — сказала Руфь и снова смолкла.


Мистер Беллингам всю ночь танцевал и с удовольствием ухаживал за мисс Данкомб. Но он часто посматривал на боковую дверь, возле которой стояли молодые швеи. Когда он различил стройную фигуру девушки с роскошными каштановыми волосами, одетую в черное, глаза его отыскали камелию. Цветок, во всей своей снежной белизне, был тут, на ее груди. И мистеру Беллингаму стало еще веселее, чем прежде.


Холодное, серое утро едва занималось, когда миссис Мейсон и ее ученицы вернулись домой. Фонари уже погасли, но ставни лавок и домов были еще закрыты. Все звуки как-то странно, не так, как днем, отдавались в воздухе. Двое бездомных спали на крыльце, прислонясь к холодной стене, уткнув голову в колени и дрожа от холода.

Руфи посещение бала казалось сном, и теперь она будто возвращалась к действительности. Не скоро удастся ей вновь побывать на бале, услышать звуки музыки, посмотреть на этих блестящих счастливцев, словно принадлежащих к другому, нечеловеческому роду, свободному от забот и горя. Отказывают ли они себе когда-нибудь в желаниях, не говоря уже о потребностях? Их жизненный путь устлан цветами — в буквальном и переносном смысле. Суровая зима и убийственный холод существуют только для нее и подобных ей бедняков, а для мисс Данкомб и ее знакомых — это счастливое время года. Для них и теперь цвели цветы, блистали огни, их окружал комфорт и роскошь, словно подарки сказочных фей. Зима! Знают ли они, как ужасно звучит это слово для бедняка? Что им зима? В то же время Руфи казалось, что мистер Беллингам, по крайней мере, может понять тяжелое положение тех, кто далек от него по своему положению. Она видела, как мистер Беллингам, дрожа от холода, поднимал стекла своей кареты. Руфь в это время внимательно смотрела на него. Ей очень нравилась и, подняв голову, гордо посмотрела кругом, как бы призывая в свидетельницы своих подруг.

— Где юбка от платья леди Фарнхэм? Как, оборки еще не пришиты?! Удивительно. Позвольте спросить, кому поручалась вчера эта работа? — спросила миссис Мейсон, пристально глядя на Руфь.

— Мне, но я не так нашила и должна была все распороть. Извините, пожалуйста.

— Я так и думала. Если работа не закончена или испорчена, то не трудно догадаться, в чьих руках она была.

Подобные замечания Руфи пришлось выслушивать целый день, и именно в тот день, когда она была менее всего готова переносить их спокойно.

После обеда миссис Мейсон нужно было ехать за город. Надавав бездну наставлений, приказаний и запрещений, она наконец ушла. Почувствовав облегчение от ее отсутствия, Руфь положила руки на стол, опустила голову и дала волю тихому плачу.

— Не плачьте, мисс Хилтон!

— Руфь, не обращай внимания на старую змею!

— Как же ты проживешь пять лет, если не привыкнешь оставлять без внимания ее слова?

Так старались утешить и успокоить ее молодые работницы.

Дженни лучше других понимала причины ее горя и знала средство помочь ей.

— А что, если Руфь сходит вместо тебя за покупками, Фанни Бертон? — спросила она. — Воздух освежит ее. Ты ведь не любишь холодного восточного ветра, а Руфи нравится и мороз, и снег, и холод.

Фанни Бертон, высокая девушка с сонным лицом, как раз грелась у огня. Она весьма охотно отказалась от прогулки в сумерках, когда восточный ветер пронзительно задувал по улицам, сметая даже снег.


Без крайней необходимости никто не вышел бы из теплой комнаты. К тому же сумерки свидетельствовали о том, что приближается час чаепития для скромных жителей той части города, где находились лавки. Дойдя до высокого берега реки, где улица круто спускалась к мосту, Руфь увидела перед собой покрытую снегом равнину, от которой темные тучи на небе казались еще темнее, как будто мрак никогда не покидал землю и находил себе здесь убежище во время коротких ночей. У моста, на небольшой наклонной насыпи, куда обыкновенно приставали прогулочные лодочки, играли, несмотря на холод, несколько детей. Один из них забрался в большое корыто и с помощью сломанного весла катался туда-сюда по маленькому заливчику, возбуждая восторг товарищей. Маленький герой вполне овладел их вниманием, и они глядели на него, стоя неподвижно, хотя лица их посинели от холода, а руки все глубже прятались в карманы в тщетной надежде найти там хоть немножко тепла. Дети, должно быть, боялись, что при малейшем движении жестокий ветер насквозь продует их дырявую одежду. Они сжались в кучку и молчали, все глаза были устремлены на юного морехода. Наконец один из ребятишек, завидуя впечатлению, произведенному смелостью его товарища, прервал молчание:

— Эй, Том, спорим, ты не посмеешь выйти в настоящую реку, вон за ту темную полосу?

Вызов был, разумеется, принят. Том направился к полосе, за которой тихо и ровно текла река. Руфь стояла на вершине склона, наблюдая за смельчаком, и — сама почти ребенок — так же мало сознавала опасность, как и дети внизу. Они же не могли спокойно смотреть на подвиг своего товарища, от нетерпения били в ладоши и прыгали с ноги на ногу.

— Славно! — кричали они. — Молодец, Том, отлично! Молодец!

Том стоял, бросая вокруг гордые взгляды. Вдруг он пошатнулся, потерял равновесие, корыто перевернулось, и мальчик очутился в воде. Течение подхватило его вместе с лодкой и тихо, но уверенно понесло к морю.

Раздался крик ужаса. Руфь побежала вниз, к маленькому заливу, и вошла в воду прежде, чем смогла осознать подаренная камелия, но она не думала, что это связано с какими-нибудь особенными причинами, цветок ведь был так красив!



Руфь во всех подробностях, нисколько не краснея и глядя прямо в лицо, рассказала Дженни, откуда взялась эта камелия.

— Как это было хорошо с его стороны! Если бы ты знала, как он это мило сделал именно в ту минуту, когда я почувствовала себя обиженной ее резкостью.

— В самом деле, очень мило, — отвечала Дженни. — Какой чудесный цветок! Жаль только, что у него нет запаха.

— А по мне, он хорош и такой, как есть. Я бы ни на что его не променяла! Какой он белый, чистый! — воскликнула Руфь, неохотно расставаясь со своим сокровищем, чтобы поставить его в воду. — А кто этот мистер Беллингам?

— Он сын миссис Беллингам, владелицы поместья возле монастыря. Мы ей шили серый атласный салоп, — отвечала Дженни сонным голосом.

— Это было до меня, — сказала Руфь.

Ответа не последовало: Дженни уже спала.

Руфь еще не скоро последовала ее примеру. И поутру улыбка освещала лицо Руфи, так что Дженни не стала будить ее, а только посмотрела с восхищением: Руфь была прекрасна в своем счастье.

«Ей снится бал», — подумала Дженни.

Она не ошиблась. Однако одно лицо чаще других являлось Руфи в сновидениях. Он дарил ей цветок за цветком, и как быстро пролетел сон! В прошлую ночь она видела во сне свою покойную мать и плакала, теперь она видела мистера Беллингама и улыбалась.

А между тем, не был ли второй сон хуже первого?

Реальность показалась ей этим утром неприятнее, чем обычно. Ряд бессонных ночей, а может быть, и волнения прошлого вечера сделали ее неспособной равнодушно выслушивать замечания и выговоры, щедро достававшиеся на долю всем «юным леди» от хозяйки.

Миссис Мейсон, хотя и сделалась первой портнихой в графстве, не избавилась от многих человеческих слабостей. В это утро ей невозможно было угодить: всё и вся казалось ей неправильным. Она, похоже, встала в это утро с твердым намерением к вечеру привести в порядок весь мир — свой мир, по крайней мере со всем, что в нем заключается. Упущения и беспорядки, которые долгое время проходили незамеченными, выводились теперь на чистую воду и получали достойную кару. Только совершенство могло бы удовлетворить миссис Мейсон в такое время.

У нее были определенные понятия о справедливости, правда не особенно утонченные и возвышенные, а такие же, как, например, у всех бакалейщиков или торговцев чаем. В прошлую ночь миссис Мейсон сделала маленькие послабления работницам и сегодня намеревалась наверстать их усиленной строгостью. Такая манера исправлять ошибки вполне согласовалась с ее понятиями о справедливости.

Руфь не могла сделать над собой усилий, а без этого нельзя было угодить хозяйке. В мастерской то и дело раздавались крики:

— Мисс Хилтон, куда вы дели голубую персидскую материю? Если что не убрано, то, значит, вечером мисс Хилтон была дежурной!

— Мисс Хилтон уезжала вчера вечером, я убирала вместо нее, — сказала одна из девушек. — Я сейчас найду материю.

— О, я знаю, что мисс Хилтон имеет привычку сваливать на других свои обязанности, — отвечала миссис Мейсон.

Руфь покраснела, и слезы навернулись у нее на глаза. Но, сознавая всю несправедливость обвинений, она внутренне подосадовала на себя за то, что обиделась на них, всю бесполезность своего поступка. Уже стоя в воде, она подумала, что лучше было бы позвать на помощь. Едва эта мысль пришла ей в голову, как послышался звук более резкий, чем приглушенный плеск воды: то были удары конских копыт по воде. Как молния промчался мимо всадник, вот он в реке повернул вниз по течению, остановился, протянул руку — и маленькая жизнь спасена, ребенок сохранен для тех, кто его любит! Руфь замерла пораженная и ошеломленная всем происшедшим. Когда всадник повернул лошадь и направился к берегу, она узнала мистера Беллингама, знакомого ей с прошлой ночи. Мальчик лишился чувств, и Руфь решила, что он мертв. Глаза ее наполнились слезами. Она поспешила к берегу, к тому месту, куда направлял своего коня мистер Беллингам.

— Он умер?! — вскричала она, протягивая руки к малютке.

Руфь чувствовала, что для возвращения сознания, если только оно еще может вернуться, надо скорей перевернуть тело.

— Не думаю, — отвечал Беллингам, передавая ей мальчишку и спрыгивая с лошади. — Это ваш брат? Вы знаете его?

— Смотрите! — вскричала Руфь, сев на землю, чтобы было удобнее поддерживать бедного мальчика. — Пульс бьется, он жив! О сэр, он жив! Чей это мальчик? — спросила она, обращаясь к толпе, уже собравшейся вокруг них.

— Это внук старой Нелли Браунсон, — ответили ей.

— Надо сейчас же отнести его домой. Далеко это?

— Нет-нет, тут совсем рядом.

— Эй, кто-нибудь, живо сбегайте за доктором! — приказал мистер Беллингам, обращаясь к толпе. — И надо поскорее отнести его к старухе. А вам не для чего дольше держать его, — обратился он к Руфи, впервые припоминая, что где-то ее видел, — вы и так уже совсем промокли. Ну-ка, молодец, возьми его!

Но ребенок судорожно ухватился за платье Руфи, так что его невозможно было отцепить. Она подняла тяжелую ношу и бережно понесла ее к маленькому низенькому домику, на который указали соседи. Сгорбленная старуха вышла оттуда к ним навстречу и тревожно смотрела на них.

— Боже правый! — вскричала она. — Этот был последний, но и он умер прежде меня!

— Вздор! — перебил мистер Беллингам. — Ребенок жив и, скорее всего, не умрет.

Но старуха не хотела ничего слушать. Она упорно твердила, что внук ее мертв. И действительно, он умер бы, если бы Руфь и несколько соседей, следуя указаниям мистера Беллингама, не использовали всех средств для возвращения его к жизни.

— Однако как долго они ходят за доктором, — заметил мистер Беллингам.

Между ним и Руфью установилось какое-то безмолвное соглашение, может быть, потому, что только они двое, за исключением детей, были свидетелями происшествия, а может быть, и оттого, что из всех собравшихся только они обладали той степенью развития, которая позволяла понимать слова и даже мысли друг друга.

— Да, нелегко вбить какое-либо понятие в эти глупые головы! Они зевают теперь и рассуждают, какого доктора позвать, как будто не все равно, — Брауна или Смита, лишь бы только не дурака. Ну как бы там ни было, мне ждать некогда. Я и так опаздывал, когда увидел мальчика. Теперь он почти пришел в себя и уже открывает глаза, так что я решительно не вижу надобности оставаться дольше в этой душной каморке. Могу ли я обеспокоить вас небольшой просьбой? Будьте так добры, примите на себя заботы о нашем маленьком приятеле. Согласны? Тогда вот вам мой кошелек.

Руфь с радостью согласилась на это предложение. Но в кошельке лежало среди прочего несколько золотых монет, и она не захотела брать на себя ответственность за такую громадную сумму:

— О, этого много, сэр, одного соверена будет довольно, и даже больше чем достаточно. Дайте мне только один соверен. Все, что останется от него, я вам возвращу при первом свидании. Или, может быть, вы желаете, чтобы я прислала вам деньги?

— Лучше бы пока все деньги побыли у вас. Господи, какая здесь вонь и грязь, я решительно не могу находиться здесь больше ни минуты. Да и вы тут не стойте, а то отравитесь этим гнусным воздухом. Отойдите к двери, прошу вас! Впрочем, если вам кажется, что одного соверена довольно, я возьму назад свой кошелек, но прошу вас еще раз: в случае какой-нибудь надобности обратитесь прямо ко мне.

Пока подводили лошадь мистера Беллингама, Руфь пристально смотрела на него. Миссис Мейсон и ее поручение были совершенно забыты. Она думала только о том, как бы хорошенько запомнить и исполнить все желания мистера Беллингама относительно мальчика. Ребенок до некоторых пор занимал главное место и в мыслях мистера Беллингама, однако затем его поразила необыкновенная красота Руфи. Он почти забыл все, о чем говорил, и стоял перед ней в немом изумлении. Прошлой ночью он не видел ее глаз, теперь же они смотрели прямо на него с какой-то детской невинностью и вместе с тем пристально и серьезно. Руфь инстинктивно поняла происшедшую в нем перемену и опустила глаза, отчего лицо ее показалось мистеру Беллингаму еще прелестнее. Им овладело непреодолимое желание еще раз повидаться с Руфью, и поскорее.

— А впрочем, нет, — сказал мистер Беллингам, — пусть кошелек будет у вас. Мало ли сколько может оказаться непредвиденных расходов? Насколько я помню, здесь три соверена с небольшим. Я, вероятно, повидаюсь с вами на днях, и тогда вы отдадите мне то, что останется.

— Хорошо, сэр, — ответила Руфь, одушевляясь при мысли, что она может сделать столько добра бедному семейству, но невольно пугаясь ответственности, которую налагало на нее обладание такой огромной суммой.

— Я надеюсь встретить вас здесь, в этом доме, — сказал он.

— Я приду сюда, как только мне будет можно. Но я ведь выхожу только по поручениям и не знаю, когда опять придет моя очередь.

Мистер Беллингам не совсем понял ее:

— Я хотел бы узнать от вас о состоянии здоровья мальчика, если это не слишком вас затруднит. Вы ведь выходите погулять?

— Я никогда не выхожу только ради прогулки, сэр.

— Ну… вы ведь ходите в церковь? Надеюсь, миссис Мейсон не заставляет вас работать по воскресеньям?

— О нет, сэр. Я каждое воскресенье хожу в церковь.

— Тогда будьте так добры, назовите мне церковь, в которую вы ходите, и мы сможем встретиться там в воскресенье после полудня.

— Я хожу в церковь Святого Николая, сэр. Я узнаю сама и извещу вас о здоровье мальчика и о том, что скажет доктор, а также принесу вам оставшиеся деньги.

— Прекрасно, благодарю вас. Помните же, что я вам верю.

Он намекал на ее обещание встретиться с ним, но Руфь поняла его так, будто он говорил о мальчике.

Мистер Беллингам направился к лошади, но вдруг ему пришла в голову новая мысль. Он вернулся к домику и с едва заметной улыбкой обратился к Руфи.

— Может быть, это вам покажется несколько странным, — сказал он, — но нас некому представить друг другу. Моя фамилия Беллингам, а как зовут вас?

— Руфь Хилтон, сэр, — отвечала она тихо.

Всякий раз, когда разговор заходил не о мальчике, Руфь делалась робкой и скованной.

Он протянула ей руку для пожатия. В ту самую минуту, как она подавала ему свою, на пороге показалась старуха: она, прихрамывая, подошла спросить о чем-то. Это неожиданное появление рассердило мистера Беллингама и заставило его снова вспомнить о духоте, вони и нечистоте ее жилища.

— Послушайте, любезная, — сказал он, обращаясь к Нелли Браунсон, — отчего бы вам не убраться в вашей комнате? Ведь это просто свинарник. И дышать нечем, и грязь везде несусветная. — Сказав это, он вскочил на лошадь, поклонился еще раз Руфи и поскакал прочь.

Старуха дала выход своему гневу:

— Вот люди-то, только переступят порог, сейчас норовят оскорбить бедного человека. Свинарник, скажите пожалуйста! Как его зовут-то, этого молодчика?

— Это мистер Беллингам, — сказала Руфь, задетая неблагодарностью старухи. — Это он вытащил вашего внука из воды. Если бы не мистер Беллингам, мальчик утонул бы. Течение было такое сильное, что я даже испугалась, не унесет ли их обоих.

— Да совсем там не глубоко, — возразила старуха, стараясь всячески уменьшить услугу, оказанную обидевшим ее человеком. — И не будь этого щеголя, Тома спас бы кто-нибудь другой. Он ведь сирота, а Бог, говорят, хранит сирот. Лучше бы его вытащил кто-нибудь другой, а не этот барин, который приходит к беднякам, чтобы ругаться на них.

— Он приходил вовсе не для того, чтобы ругать вас, — кротко отвечала Руфь. — Он пришел ради маленького Тома и только заметил, что здесь могло бы быть поопрятнее.

— А, так вы за него? Нет, вы поживите-ка с мое, пока ревматизм не согнет, да еще смотри за таким сорванцом, как Том. Он если не в воде, так в грязи. Да зарабатывай в поте лица ему и себе на хлеб, да носи воду на такую крутизну…

Приступ кашля заставил старуху замолчать. Руфь воспользовалась этим, чтобы сменить тему, и начала объяснять Нелли, какие меры той надо предпринять для выздоровления внука. Как раз в это время подошел доктор и присоединился к разговору.

Руфь попросила находившегося тут же соседа доставить мальчику все необходимое. Доктор заверил ее, что мальчик поправится через пару дней. И тут она с ужасом вспомнила, как строго следит миссис Мейсон за тем, чтобы ученицы вовремя возвращались домой.

Руфь поспешила в лавку, стараясь привести в порядок свои мысли и сообразить, что лучше идет к лиловому — голубое или розовое. Однако, придя в лавку, она обнаружила, что потеряла образчики, и поэтому отправилась домой с дурно выбранными покупками, упрекая себя за свою бестолковость.

Послеобеденное происшествие продолжало сильно занимать Руфь, но надо сознаться, что воспоминание о Томе, который был уже в безопасности и, надо полагать, поправлялся, ушло на второй план. Мистер Беллингам играл первую роль в ее мыслях. Порыв, побудивший его броситься в воду верхом на лошади, казался ей геройским подвигом. Сколько нежности было в его участии к бедняжке, сколько доброты в глазах! А его беспечное отношение к деньгам казалось ей великодушием. Она забыла, что великодушие требует до некоторой степени самопожертвования. Кроме того, Руфь гордилась тем, что он доверил ей распоряжаться деньгами, и увлеклась мыслями о том, как их наилучшим образом потратить. Но, завидев дом миссис Мейсон, она возвратилась к действительности и почувствовала страх перед неминуемым выговором.


Однако на этот раз буря миновала. Но Руфи легче было бы вынести выговор, чем увидеть то, что случилось в ее отсутствие. Болезнь Дженни приняла дурной оборот, девушки решили уложить больную в кровать и в смятении стояли около ее постели. Приход хозяйки, появившейся за несколько минут до Руфи, спугнул их, и они разбежались по своим местам.

В доме поднялась суматоха. Хозяйке нужно было послать за доктором, требовалось заменить кем-нибудь больную мастерицу. Миссис Мейсон сыпала проклятиями на головы перепуганных девушек, не жалея и заболевшей. Во время этого шума и беготни Руфь незаметно для всех вернулась и села за работу, с грустью думая о своей доброй больной подруге. Ей очень хотелось пойти к Дженни, хотелось посидеть около нее, но страх удерживал ее на месте. Для ухода за больной до приезда ее матери годились и грубые руки, не способные к тонкой деликатной работе. Швеи трудились над спешным заказом, так что Руфь не могла улучить ни одной свободной минуты. Ей было очень досадно, что она так опрометчиво дала мистеру Беллингаму обещание позаботиться о ребенке и его бабушке. Все, что она могла сделать, — это послать со служанкой миссис Мейсон деньги и с ее же помощью навести справки о здоровье Тома.

Всех очень взволновала болезнь Дженни. Руфь, разумеется, начала рассказывать о происшествии на реке, но рассказ был прерван на самом патетическом месте — когда мальчик упал в воду — новым известием о больной. Руфь замолчала. Ей стало совестно, что ее занимают посторонние мысли в то время, когда решается вопрос о жизни и смерти ее подруги.

В комнате больной вскоре появилась кроткая бледная женщина — мать Дженни, приехавшая ухаживать за своей больной дочерью. Все девушки полюбили ее: она была чрезвычайно ласкова, мало беспокоила других, была очень терпелива и с благодарностью отвечала на вопросы о Дженни, которой сделалось несколько легче, хотя болезнь, по-видимому, грозила быть продолжительной и мучительной. Среди непрерывных забот о Дженни время пролетело быстро. Наступило воскресенье. Миссис Мейсон, по обыкновению, отправилась в этот день к своему отцу, предварительно изобразив извинение перед миссис Вуд и ее дочерью за то, что должна их оставить. Ученицы разбрелись по знакомым, с которыми обычно проводили праздники, а Руфь отправилась в церковь Святого Николая, с грустью думая о Дженни и упрекая себя за то, что взялась за дело, не будучи в состоянии его выполнить.

Когда она выходила из церкви, к ней подошел мистер Беллингам. Руфь надеялась, что он позабыл об обещанном свидании, но вместе с тем ей хотелось снять с себя ответственность за возложенное на нее поручение. Когда Руфь заслышала его шаги позади себя, ее сердце сильно забилось от радости, и в то же время ей захотелось убежать прочь.

— Здравствуйте, мисс Хилтон, — сказал он, заступая ей дорогу и кланяясь так, словно хотел заглянуть в ее раскрасневшееся лицо. — Ну, как поживает наш маленький моряк? Надеюсь, что поправился?

— Да, сэр, думаю, мальчик теперь совсем здоров. Мне очень жаль, но я не смогла навестить его. Простите, но, право, ничего нельзя было поделать. Я узнала, что ему лучше. На этой бумажке записаны все издержки на него. И вот ваш кошелек, сэр. Боюсь, как это ни досадно, я не смогу ничего больше сделать для малыша. У нас в доме больная, и мы очень заняты помощью ей.

Руфь уже привыкла к упрекам и теперь ожидала выговора за то, что не выполнила своих обещаний лучше. Она не догадывалась, но во время последовавшей паузы мистер Беллингам нисколько не сердился на нее за то, что она так мало могла сообщить о ребенке, в котором он уже перестал принимать участие, а старался выдумать предлог для новой встречи с ней.

Через несколько минут Руфь повторила:

— Мне очень жаль, что я так мало сделала, сэр.

— Я уверен, вы сделали все возможное. Мне не следовало добавлять вам лишних хлопот.

«Он сердится на меня, — подумала Руфь, — ведь я не позаботилась о мальчике, для спасения которого он рисковал своей жизнью. Если бы я рассказала ему все, он понял бы, что я не могла ничего больше сделать, но не могу же я говорить ему о всех моих несчастьях и заботах!»

В это время в уме мистера Беллингама блеснула новая мысль.

— Я так уверен в вашей доброте и хочу снова дать вам маленькое поручение, если только оно вас не затруднит. Насколько я знаю, миссис Мейсон живет в доме на Хинейдж-плейс? Этот дом когда-то принадлежал предкам моей матери. Однажды, когда его чинили, мать отвела меня туда, чтобы показать свое прежнее жилище. Помню, я видел там над одним камином картину, представляющую сцену охоты. На ней нарисованы мои предки. Я часто думал, как было бы хорошо купить эту картину, если она по-прежнему существует. Не можете ли вы справиться и принести мне ответ в будущее воскресенье?

— Разумеется, сэр, — отвечала Руфь, довольная тем, что ей дают задание, которое она вполне может выполнить, загладив тем вину за кажущееся небрежение предыдущим поручением. — Как только я вернусь домой, я разыщу ее, а потом попрошу миссис Мейсон уведомить вас.

— Благодарю вас, — отвечал он не совсем довольным тоном. — Только я думаю, лучше не беспокоить миссис Мейсон: видите ли, я еще не совсем решил покупать эту картину. Когда вы мне дадите положительный ответ, я подумаю и потом сам обращусь к ней.

— Хорошо, я посмотрю, там ли она.

После этого они расстались.

На следующей неделе миссис Вуд увезла Дженни в тот отдаленный край, где находился их дом, чтобы девушка могла восстановить силы. Руфь долго и пристально следила за ними из открытого окна, а потом с грустью вернулась в мастерскую, где уже более ей не суждено было слышать кротких советов и увещаний подруги.

ГЛАВА III

Воскресенье у миссис Мейсон

В следующее воскресенье мистер Беллингам опять был у обедни в церкви Святого Николая. Знакомство с Руфью занимало его гораздо больше, чем ее, несмотря на то что в ее жизни эта встреча оказалась событием куда более значительным. Хорошенькая девушка произвела на мистера Беллингама какое-то странное впечатление, но он не подвергал это новое чувство никакому анализу и просто получал удовольствие, которое юности всегда доставляют новые и сильные ощущения.

Мистер Беллингам был еще очень молод, хотя и старше Руфи: ему исполнилось всего двадцать три года. Единственный сын у матери, и притом рано лишившийся отца, избалованный с детства, он не привык отказывать себе ни в чем. У него не было силы воли, которая приобретается годами и опытом. Мать обращалась со своим любимцем крайне неровно: то опекала, как малое дитя, а то потворствовала всем его прихотям, и все это крайне невыгодно отразилось на его характере.

Наследство, полученное им от отца, было невелико в сравнении с материнским имением. Это давало миссис Беллингам возможность по собственному произволу или капризу то баловать, а то приструнять и контролировать сына даже после совершеннолетия.

Если бы обращение мистера Беллингама с матерью отличалось такой же двойственностью, если бы он сколько-нибудь снисходил к ее слабостям, то, конечно, она, в слепой привязанности к сыну, охотно отдала бы все свое имение, чтобы доставить ему комфорт и блестящее положение в свете. Мистер Беллингам горячо любил мать, однако пренебрежение, с которым она приучила его относиться к чувствам окружающих, было причиной того, что он иногда без всякого злого умысла наносил ей глубокие обиды. Он передразнивал при миссис Беллингам священника, к которому она питала уважение, по целым месяцам не посещал ее школ, а если по настоятельным просьбам матери отправлялся туда с ней, то с серьезным видом задавал детям самые смешные вопросы, какие только мог придумать.

Все эти ребяческие выходки раздражали и оскорбляли миссис Беллингам гораздо больше, чем доходившие до нее известия о более важных проступках сына, совершенных в университете или в городе, — о них она избегала даже говорить.

При всем том миссис Беллингам имела подчас самое решительное влияние на сына и бывала в восторге, когда являлся случай выказать это влияние. Любое его подчинение материнской воле щедро вознаграждалось. Миссис Беллингам доставляло невыразимое счастье вынуждать эти уступки с его стороны любовью к себе, а не силой рассудка или убеждения — и если случалось, что сын отказывал ей в них, то делал это единственно для того, чтобы доказать свою независимость.

Ей очень хотелось женить сына на мисс Данкомб, но он и не думал об этом, полагая, что успеет жениться и лет через десять. Так проводил он свою пустую жизнь, то с удовольствием флиртуя с мисс Данкомб, то восхищая, то раздражая свою мать, но всегда и везде думая только о себе. Когда мистер Беллингам в первый раз увидел Руфь Хилтон, какое-то непонятное чувство овладело всем его существом. Он сам не мог дать себе отчета в том, чем она его околдовала. Правда, девушка была очень хороша, но он видел на своем веку много красавиц, умевших к тому же ловко пользоваться своими прелестями.

Наверное, было нечто чарующее в этом соединении красоты и грации женщины с наивностью, простотой и невинностью ребенка, нечто восхитительное в той робости, которая заставляла Руфь избегать его и уклоняться от его попыток ближе сойтись с ней. Мистеру Беллингаму ужасно захотелось приручить эту дикарку, как он приручал молодых оленей в парке своей матери.

До сих пор молодой человек ни разу не решился смутить Руфь ни одним страстным словом, ни одним смелым выражением восхищения ее красотой, надеясь, что скоро она привыкнет смотреть на него как на друга, а может, и на кого-то более близкого и дорогого.

Верный своей тактике, мистер Беллингам победил в себе сильное желание проводить Руфь из церкви до самого дома. Поблагодарив ее за сообщенные сведения о картине и сказав несколько слов о погоде, он поклонился и ушел. Руфь думала, что не увидит его больше никогда, и хотя она упрекала себя в глупости, но все-таки не могла справиться с чувствами: в дни, последовавшие за этим расставанием, ей казалось, что на ее жизнь легла какая-то тень.


Миссис Мейсон была вдова и имела шестерых или семерых детей, которых содержала своими трудами, и это отчасти оправдывало ту мелочную расчетливость, с какой она вела свои домашние дела.

Раз навсегда она решила, что по воскресеньям ее ученицы должны обедать и проводить весь день в городе у друзей или знакомых. Сама же она с теми детьми, которые не были отданы в школу, отправлялась на целый день к своему отцу, жившему за несколько миль от города. Вследствие этого по воскресеньям не готовили обед и ни в одной комнате не топили печей. Утром девушки завтракали в гостиной миссис Мейсон, после чего, повинуясь неписаному правилу, не входили в эту комнату в течение всего дня.

Что оставалось делать Руфи, у которой во всем городе не было ни одного знакомого дома? Ей приходилось просить служанку, отправлявшуюся по воскресеньям на рынок, купить булку или крендель, и это составляло ее праздничный обед. Надев бурнус, шаль и шляпку, чтобы предохранить себя от холода, который тем не менее пробирал ее насквозь, Руфь садилась в пустой мастерской у окна и смотрела на мрачную улицу, пока глаза ее не наполнялись слезами. Чтобы разогнать тягостные мысли и воспоминания, а также чтобы набраться сил для предстоящих на следующей неделе испытаний, она брала Библию и устраивалась у окна, выходившего на улицу. Оттуда была видна широкая, неправильной формы площадь и серая массивная, высокая колокольня. На солнечной стороне улицы прогуливалась нарядная публика, весело проводившая свои воскресные досуги. Руфь придумывала истории жизней этих людей, пыталась представить себе их домашнюю обстановку и их ежедневные занятия.

Потом раздавался тяжелый звон колокола, призывавший к вечерней службе.

Возвращаясь из церкви, она снова садилась к тому же окну и глядела на улицу, пока зимний сумрак не сменялся полной темнотой и звезды не начинали ярко блистать над темными массами домов. Тогда она пробиралась в кухню и просила свечу, которая помогла бы ей скоротать вечер в пустой мастерской. Иногда служанка приносила ей чая, но скоро Руфь стала отказываться от этого, узнав, что добрая женщина лишала себя небольшой доли продуктов, которые ей оставляла миссис Мейсон. Так сидела она, голодная, прозябшая, пытаясь читать Библию и вспоминая благочестивые мысли, приходившие ей в голову, когда она была маленькой девочкой и сиживала по праздникам на коленях у матери. Поздно вечером возвращались одна за другой ученицы, утомленные удовольствиями праздничного дня и ночной работой по будням. Усталые, они кратко и нехотя отвечали на ее расспросы о прошедшем дне.

Миссис Мейсон приезжала последней. Созвав своих «юных леди» в гостиную, она читала вслух молитву и отпускала их спать. Она неизменно требовала, чтобы все девушки оказывались дома к ее возвращению, но никогда не интересовалась, как и где они провели день. Возможно, она боялась услышать, что некоторым из них некуда идти, ведь тогда нужно было бы готовить обед и топить комнаты по воскресеньям.

Пять месяцев прошло с тех пор, как Руфь была отдана в учение к миссис Мейсон, и все воскресенья с тех пор проходили для нее одинаково. Правда, когда Дженни была здесь, она иногда развлекала Руфь рассказами о своих праздничных радостях, и, как бы ни устала к вечеру больная девушка, она всегда находила ласковое слово, которым вознаграждала подругу за скуку монотонного дня. После отъезда Дженни томительная воскресная праздность сделалась для Руфи невыносимее постоянного будничного труда. Так продолжалось до тех пор, пока для нее не блеснула надежда видеть по воскресеньям после обедни мистера Беллингама и обмениваться с ним несколькими словами — как с другом, принимающим горячее участие во всем, что она думала и делала в течение недели.


Мать Руфи, дочь бедного помощника викария в Норфолке, рано осталась бездомной сиротой и благодарила судьбу за возможность выйти замуж за почтенного фермера, который был гораздо старше ее. После их свадьбы все пошло дурно. Здоровье миссис Хилтон расстроилось, и она не могла наблюдать за хозяйством с той безустанной бдительностью, которую должна иметь жена фермера. Мужа ее постиг целый ряд несчастий, бывших куда серьезнее обычных фермерских неудач, вроде гибели выводка индюшат от ожогов крапивы или порчи годового запаса сыра по нерадению молочницы. Соседи судачили о том, что все несчастья мистера Хилтона связаны с его неудачной женитьбой — на слишком нежной и деликатной леди. У него случился неурожай, лошади пали, сгорело гумно. В общем, если бы подобные беды свалились на важного человека, то здесь заподозрили бы участие какого-то мстительного рока — столь непреклонно следовали беды одна за другой. Однако мистер Хилтон был самым обыкновенным фермером, и я думаю, что все его несчастья можно приписать отсутствию в его характере решительности.

Пока была жива жена, земные беды не казались ему такими ужасными. Ее привязанность и способность всегда надеяться на лучшее не позволяли ему впасть в отчаяние. Несмотря на болезнь, она всегда была готова поддержать других своим участием, и в ее комнате каждый находил одобрение и утешение.

Однажды летним утром, в тот год, когда Руфи исполнилось двенадцать лет, все ушли в поле на сенокос, оставив миссис Хилтон дома одну. Так часто бывало и прежде, но на этот раз она чувствовала себя хуже, чем обычно. Когда косцы вернулись и стали весело звать ее, ожидая увидеть уже накрытый стол, их поразило необыкновенное безмолвие, царившее во всем доме. Они не услышали обычного тихого приглашения «милости просим», никто не справлялся о дневных работах. Когда же вошли в маленькую гостиную миссис Хилтон, то увидели на ее любимой софе бездыханное тело. Мисс Хилтон лежала тихо и спокойно, покинув этот мир без предсмертных мук и страданий.

Страдания предстояли живым, и один из них — мистер Хилтон — не выдержал свалившегося на него горя. Первое время в нем не было заметно большой перемены, по крайней мере внешней. Память о покойнице не позволяла ему впасть в отчаяние, но день ото дня его нравственные силы все более и более ослабевали. С виду мистер Хилтон был совершенно здоров, как и прежде, но в нем произошла какая-то странная перемена. По целым часам он просиживал в своем любимом кресле около камина, пристально глядя на огонь, не двигаясь и не говоря ни слова без крайней необходимости. Когда Руфь, ласкаясь, упрашивала отца пройтись с ней, он неторопливо обходил свои поля, опустив голову, ни на что не глядя, не улыбаясь, не изменяя выражения лица, даже когда взор его встречал нечто такое, что должно было ему напомнить об умершей жене. А между тем дела его шли все хуже и хуже. Деньги утекали как вода, мистер Хилтон относился к ним совершенно равнодушно, и все золото Южной Америки не смогло бы вывести его из апатии. Но Господь Всемогущий, в неизреченной милости своей, знал нужное средство и послал прекрасного вестника, чтобы призвать к себе душу страдальца.

После смерти мистера Хилтона кредиторы оказались единственными людьми, принявшими какое-нибудь участие в его делах. Руфь с удивлением смотрела на этих господ, бесцеремонно разглядывавших и ощупывавших те вещи, которые она привыкла считать драгоценными. При самом ее рождении отец уже написал завещание. Гордый своим столь долго желанным отцовством, он воображал, что сам лорд-наместник графства почтет за счастье сделаться опекуном его дочери, но поскольку не имел чести быть знакомым с его превосходительством, то выбрал самого важного человека из тех, кого знал, хотя совсем и не близко, в период своего преуспевания. Зажиточный скелтонский фабрикант солода, не занимавший, впрочем, никакой почетной должности, немало удивился, когда его известили, что пятнадцать лет назад он был назначен душеприказчиком завещания в несколько жалких сотен фунтов и опекуном девочки, которую он никогда даже не видел.

Фабрикант оказался очень практичным и упрямым человеком. У фабриканта была и совесть, возможно даже побольше, чем у многих людей из его круга. Он не уклонился от обязанности, возложенной на него волей покойного, как это сделали бы другие, а тотчас созвал кредиторов, рассмотрел счета, продал все запасы, нашедшиеся на ферме, расплатился с долгами и положил около восьмидесяти фунтов в скелтонский банк. Потом стал хлопотать о том, чтобы поместить куда-нибудь в ученицы осиротевшую Руфь. Узнав о миссис Мейсон, опекун договорился с ней в два свидания и сам приехал за Руфью на двуколке. Он спокойно дожидался, пока девушка и ее старая служанка укладывали платья, но не мог сдержать нетерпения, когда заплаканная Руфь обегала сад, срывая с какой-то страстной любовью ветки своих любимых китайских и дамасских роз, которые цвели перед окнами ее матери. Пока они ехали в двуколке, опекун докучал Руфи практическими наставлениями о том, что надо быть бережливой и во всем полагаться на одну себя, однако Руфь едва ли слышала его. Она сидела тихо, безмолвно, пристально глядя вдаль и сожалея, что теперь не вечер и что она не у себя дома, где могла бы дать полную волю слезам. Однако ночь Руфь провела в одной комнате с четырьмя другими девушками и при них совестилась плакать. Она выждала, пока они не заснут, и тогда, спрятав лицо в подушку, судорожно зарыдала, останавливаясь по временам, чтобы вспомнить о счастливых днях, так мало ценимых прежде и так горько оплакиваемых теперь. Каждое слово, каждый взгляд умершей матери ясно представлялись ей, и Руфь снова принималась плакать о горе, так глубоко изменившем всю ее судьбу. Это было первое облако, омрачившее ее ясные дни. Участие, которое в ту ночь оказала Руфи пробужденная ее рыданиями Дженни, соединило их узами дружбы. Помимо Дженни, любящая натура Руфи, постоянно искавшая сочувствия и симпатии, не находила никого, кто мог бы вознаградить ее за утраченную родительскую любовь.


Однако незаметно для самой Руфи место Дженни в ее сердце заняла новая привязанность. Нашелся другой человек, готовый с теплым участием выслушать ее маленькую исповедь, расспросить о прежних счастливых днях и сам поведать ей о своем детстве, пусть не столь счастливом, как детство Руфи, но зато несравненно более блестящем. Мистер Беллингам рассказывал о прекрасном светло-коричневом пони арабской породы, о старинной портретной галерее в доме, о террасах, аллеях и фонтанах в саду. И обо всем он говорил так живо, что в воображении Руфи ясно рисовались описываемые им лица и события.

Не следует, однако, предполагать, что эта тесная дружба завязалась с первого дня знакомства. В воскресенье мистер Беллингам только поблагодарил Руфь за доставленные ею сведения о картине, а в следующие два воскресенья его не было в церкви Святого Николая. На третью неделю мистер Беллингам хотел проводить Руфь из церкви до дому, но, заметив беспокойство девушки, тотчас простился, и тогда ей захотелось самой вернуть его. Весь этот день показался ей очень скучен. Руфь сама удивлялась, почему смутное чувство заставило ее считать, что идти рядом со столь добрым и благородным джентльменом, как мистер Беллингам, было бы неприлично. Как глупо было с ее стороны так строго относиться ко всем своим поступкам. Нет, если он заговорит с ней когда-нибудь еще, она не станет думать о том, что скажут другие, а просто будет получать удовольствие оттого, что мистер Беллингам беседует с ней и испытывает к ней явный интерес. Потом Руфи пришло в голову, что мистер Беллингам больше не обратит на нее внимания, что ему, видимо, надоели ее отрывистые ответы, и ей стало досадно на свою грубость. В будущем месяце Руфи должно было исполниться шестнадцать лет, а между тем она все еще вела себя как совершенный ребенок, стеснительный и неловкий.

Так упрекала и бранила себя Руфь после расставания с мистером Беллингамом и вследствие этого в следующее воскресенье конфузилась и краснела в десять раз больше обыкновенного, что придало ей еще больше очарования. Мистер Беллингам предложил девушке, вместо того чтобы идти прямо домой по Хай-стрит, пройтись с ним по Лизовесу. Сначала Руфь не соглашалась, но потом, подумав, что нет причины отказываться от столь невинного, с ее точки зрения, удовольствия, к тому же обещавшего так много радости, согласилась прогуляться. Когда они вышли на луга, окаймлявшие город, восхитительная прелесть первого февральского проблеска весны привела Руфь в такой восторг, что она забыла все свои сомнения и всю свою робость. Более того, она почти забыла и о присутствии мистера Беллингама. Руфь разглядела на высаженных вдоль дороги кустах первые зеленые листочки, а среди прошлогодних листьев обнаружила бледные звездочки примул. Там и сям цветки чистотела расцвечивали золотом берега журчавшего вдоль тропинки ручейка, наполненного водами «февраля-водолея». Солнце уже начало клониться к горизонту, когда они вошли на самую высокую часть Лизовеса. Руфь не удержалась от восклицания при виде чудной картины, представившейся ее глазам: заходящее солнце обливало всю окрестность нежным светом, а все еще темный ближний лес на фоне золотого тумана и дымки заката отливал почти металлическим блеском. Весь луг кругом простирался не более чем на три четверти мили, однако же молодые люди ухитрились идти через него целый час. Когда Руфь повернулась к мистеру Беллингаму, чтобы поблагодарить за такую чудесную прогулку, его пылающий взгляд и раскрасневшееся лицо привели ее в смущение. Едва простившись с ним, Руфь торопливо вбежала в комнату с бьющимся от счастья сердцем.

«Как странно, — думала она, — почему мне все кажется, что эта милая вечерняя прогулка… не то чтобы неприлична, в ней ничего не было дурного, но словно бы не совсем правильный поступок? Отчего бы это? Я не обманывала миссис Мейсон, время было свободное. Конечно, другое дело, если бы я ушла в рабочий день, но по воскресеньям я могу ходить куда хочу. Притом же я была сегодня в церкви, и значит, чувство вины происходит не оттого, что я не исполнила свой долг. Хотелось бы мне знать, чувствовала ли бы я то же самое после прогулки с Дженни? Вероятно, во мне самой есть что-то дурное, если я, не сделав ничего плохого, чувствую себя виновной. Между тем мне хотелось бы поблагодарить Бога за радость, которую я получила от этой весенней прогулки, а мама всегда говорила, что такие желания приходят только после невинных и угодных Господу удовольствий».

Руфь не сознавала, что всю прелесть этой прогулке придавало присутствие мистера Беллингама. Одно воскресенье сменялось другим, прогулки повторялись. Теперь сознание могло бы уже пробудиться, но у Руфи не было ни времени, ни охоты разбираться в своих чувствах.

— Рассказывайте мне всё, Руфь, как если бы вы беседовали с братом. Позвольте мне помочь вам, насколько я в силах, — сказал однажды вечером мистер Беллингам.

Он никак не мог взять в толк, каким образом столь малозначительная особа, как портниха Мейсон, сумела внушить такой страх Руфи и теперь пользуется такой неограниченной властью над ней. Мистер Беллингам воспылал негодованием, когда Руфь, желая удивить его могуществом миссис Мейсон, рассказала ему о том, как хозяйка выражает неудовольствие своим работницам, и объявил, что его мать не будет больше заказывать платья у такого чудовища, похожего на известную убийцу миссис Браунригг, и даже попросит своих знакомых не давать ей заказов. Руфь не на шутку встревожилась и начала с таким жаром защищать миссис Мейсон, как будто угрозы молодого человека могли быть в самом деле приведены в исполнение.

— Я ведь действительно провинилась, сэр, пожалуйста, не сердитесь. Она бывает очень добра, но мы сами выводим ее из терпения. Мне часто приходится распарывать свое шитье, а вы знаете, как от этого портится материя, особенно шелковая, а потом миссис Мейсон получает за нас выговоры. Ах, зачем же я вам все это рассказала! Пожалуйста, сэр, не говорите ничего вашей матери, потому что хозяйка очень дорожит заказами.

— Хорошо, на этот раз я не скажу, — ответил он, подумав, что, пожалуй, рассказывать матери о происходившем в доме миссис Мейсон не вполне удобно: она может решить, что он сам бывал в магазине и лично собирал там все эти сведения. — Но если я еще что-нибудь услышу в этом роде, то я за себя не отвечаю!

— Я постараюсь больше не говорить об этом, — прошептала Руфь.

— Нет, Руфь, вы не должны ничего скрывать от меня. Разве вы забыли свое обещание считать меня братом? Поверьте, во всем, что вас близко касается, я принимаю самое живое участие. Как ясно я представляю себе тот хорошенький домик в Милхэме, о котором вы мне рассказывали в прошлое воскресенье. Даже мастерская миссис Мейсон так и рисуется перед моими глазами. Это, конечно, доказывает или силу моего воображения, или живость ваших описаний.

Руфь улыбнулась:

— В самом деле, сэр? Но ведь наша мастерская так мало походит на все, что вы привыкли видеть. Я думаю, вы часто проезжали мимо Милхэма, когда отправлялись в Лоуфорд.

— Так вы думаете, что я видел Милхэм-Грэндж? Это слева от дороги, не правда ли?

— Да, сэр, сразу за мостом. Как только поднимешься на гору, где растут тенистые вязы, тут сразу и будет наш чудный старый Грэндж. Никогда мне больше не увидеть его!

— Никогда? Вздор! Отчего же никогда, Руфь? Ведь это не далее шести миль отсюда. Вы можете побывать там в любой день. Это всего час езды.

— Да, вероятно, когда состарюсь. Я, наверное, неточно выразилась. Просто я так долго там не была и уже почти и не надеюсь снова увидеть его когда-либо.

— Но, Руфь… если хотите, мы отправимся туда в ближайшее воскресенье.

Она взглянула на него с какой-то тихой светлой радостью и сказала:

— Как? Вы думаете, что я успею сходить туда после службы и возвратиться домой к приезду миссис Мейсон? Как бы я хотела хоть взглянуть на него, зайти в дом хоть на минутку! Ах, сэр, если бы я могла еще раз увидеть комнату моей матери!

Он обдумывал, как лучше устроить для нее это удовольствие, не упустив из виду собственное. Если они отправятся в одной из его карет, то пропадет вся прелесть прогулки. К тому же это может привлечь внимание слуг.

— Хороший ли вы ходок, Руфь? Способны ли вы пройти шесть миль? Если мы выйдем в два часа, то дойдем туда, не торопясь, к четырем или, скажем, к половине пятого. Пробудем там часа два, вы мне покажете ваши любимые места, а потом потихоньку возвратимся домой. Итак, решено!

— Но вы уверены, сэр, что в этом не будет ничего дурного? Для меня эта прогулка обещает так много удовольствия, что я даже боюсь, нет ли в ней чего худого.

— Отчего это, маленькая трусиха? Что вы находите в этом дурного?

— Самое главное — если мы отправимся в два часа, я пропущу церковь, — отвечала серьезно Руфь.

— Если вы пропустите один раз службу, то большой беды не будет. Притом вы же сходите с утра к обедне?

— Я думаю, миссис Мейсон нашла бы, что это неприлично, и не пустила бы меня.

— Конечно не пустила бы. Но вы, Руфь, не должны позволять, чтобы миссис Мейсон помыкала вами согласно своим понятиям о хорошем и дурном. Она, вероятно, находит весьма хорошим мучить эту бедняжку Палмер, о которой вы мне рассказывали. Ведь сами вы не думаете, что это дурно? И ни один человек с сердцем так не подумает. Так не обращайте внимания ни на чьи толки, будьте сами себе судьей. Удовольствие это вполне невинно, и в нем нет никакого эгоизма, потому что я принимаю в нем такое же участие, как и вы. Если вам приятно будет увидеть места своего детства, то, поверьте, это будет приятно и мне. Я полюблю их так же, как вы их любите.

Мистер Беллингам говорил вполголоса, очень убедительным тоном. Руфь склонила голову, щеки ее пылали от чрезмерного удовольствия. Она не сумела возразить ничего такого, что возобновило бы ее сомнения, и, таким образом, прогулка была решена.

Какой же счастливой чувствовала себя Руфь всю неделю, думая о ней! Руфь была еще слишком юна, когда умерла ее мать, и потому в родительском доме она ни от кого не слышала ни советов, ни предостережений относительно разнообразных соблазнов. Есть же на свете мудрые родители, которые с ранних лет говорят своим детям о том, что нельзя выразить словами, — о том Духе, который не имеет определенной формы, но присутствие которого люди чувствуют прежде, чем оказываются способны понять Его существование. Руфь была еще совершенно невинна и чиста, как ангел. Она слышала, что люди влюбляются, но не знала, в чем выражается это чувство, и даже никогда об этом не думала. Она испытала так много горя, что могла думать только о своих обязанностях в настоящем и о своем прошлом счастье. Но ранняя смерть матери и болезненное состояние полуживого отца после потери жены сделали ее слишком чуткой и восприимчивой к участию, которое она встретила сперва у Дженни, а теперь со стороны мистера Беллингама. Увидеть снова родной дом, отправиться туда вместе с ним, показывать ему — чтобы он не заскучал — места, где она провела свое детство, с каждым из которых связана какая-нибудь история, вспоминать о том, что никогда больше не возвратится! Никакая тень не омрачала в эту неделю ее счастья, оно было слишком светло, чтобы говорить о нем посторонним равнодушным слушателям!

ГЛАВА IV

Опасная прогулка

Настало воскресенье, столь прекрасное, будто в мире не было ни горя, ни смерти, ни преступлений. Накануне шел дождь, он освежил землю и сделал ее такой же нарядной, как простиравшийся над ней свод голубого неба. Руфи казалось, что все вокруг похоже на ее мечту, и она опасалась, что вот-вот небо покроется тучами. Однако ни одно облачко не помрачило блеск солнца, и в два часа Руфь была в Лизовесе. Сердце ее билось от радости, ей хотелось остановить часы, которые так быстро шли после обеда.

Руфь и мистер Беллингам шли по душистым полям медленно, шаг за шагом, как будто могли этим растянуть время, остановить огненную колесницу, которая стремительно неслась к закату счастливого дня. Был уже шестой час, когда они приблизились к большому мельничному колесу. Оно отдыхало от недельной работы, стоя неподвижно в тени, все еще не просохшее со вчерашнего дня. Путники взошли на холмик, вокруг которого росли вязы, чьи своды образовывали целые арки, но тень их лежала в стороне. Тут Руфь остановила мистера Беллингама легким пожатием руки и посмотрела ему прямо в лицо, желая увидеть, какое впечатление производит на него Милхэм-Грэндж, показавшийся им в вечерней тени. Дом весь состоял из пристроек: каждый из сменявшихся владельцев считал своим долгом прибавить к дому какое-нибудь помещение, так что он превратился наконец в неправильное живописное нагромождение светлых и темных пятен. Все вместе эти пятна вполне олицетворяли собой идею «дома». Угловатости и выступы скрадывались под зеленью плюща и степных роз. Ферма не была еще никем снята в аренду, и на ней жили пока двое стариков, муж и жена. Они занимали только задние комнаты и не пользовались главным входом. Поэтому птицы освоили фасад и спокойно сидели на подоконниках, на крыльце и на старой каменной цистерне, в которую стекала вода с крыши.

Мистер Беллингам и его спутница безмолвно прошли через запущенный сад, где уже распускались бледные весенние цветы. На крыльце растянул свою паутину паук. Сердце Руфи сжалось при виде этого запустения. Ей пришло на ум, что, может быть, никто не переступал этого порога с тех пор, как через него пронесли труп ее отца. Не говоря ни слова, она развернулась и пошла вокруг дома к другой двери. Мистер Беллингам следовал за ней, ни о чем не спрашивая. Он не в состоянии был понять того, что происходило в ее душе, но его приводила в восхищение целая гамма чувств, отражавшихся на ее лице.

Старуха еще не вернулась из церкви или от соседей, к которым она заходила по воскресеньям после службы выпить чашку чая и поболтать. Ее муж сидел в кухне с молитвенником, разбирая по складам псалмы на нынешний день и громко произнося каждое слово, — привычка, укоренившаяся в нем вследствие его одиночества: он был глух.

Молодые люди вошли так тихо, что он их не услышал, и были поражены тем замогильным эхом, которое всегда раздается в полуопустелых, необитаемых домах. Старик читал:

— «Вскую прискорбна еси, душе моя? И вскую смущаеши мя? Уповай на Бога, яко исповемся Ему, спасение лица моего и Бог мой»[1].

Окончив эти слова, он закрыл книгу и вздохнул с чувством исполненного долга. Святые слова, пусть и не вполне понятные, осенили благодатным миром его душу. Подняв голову, он увидел молодую парочку, стоявшую посредине комнаты. Старик сдвинул на лоб очки в железной оправе и поднялся навстречу дочери своего прежнего хозяина и глубокочтимой им хозяйки:

— Бог да благословит тебя, дитя мое! Бог да благословит тебя! Как я счастлив, что мои старые глаза опять видят тебя.

Руфь подбежала к нему и схватила мозолистую руку, протянутую, чтобы благословить ее. Крепко сжав ее, она осыпала старика вопросами. Мистер Беллингам почувствовал себя как-то неловко оттого, что девушка, которую он уже считал в каком-то смысле своей собственностью, так нежно и коротко обращается с человеком, чье лицо и одежда изобличали в нем чернорабочего. Мистер Беллингам отошел к окну и стал глядеть на поросший травой двор фермы. Однако до него все-таки долетали отрывки разговора, по его мнению уж совсем фамильярного.

— А это там кто? — спросил наконец старик-работник. — Твой возлюбленный? Это, должно быть, сынок твоей хозяйки? Вот ведь франтик какой!

В жилах мистера Беллингама закипела голубая кровь, а в ушах у него зазвенело так, что он даже не расслышал до конца ответ Руфи. Он слышал только ее слова:

— Тсс, Томас, умоляю, потише!

Принять его за сына миссис Мейсон! Это было совсем смешно. Однако эти слова рассердили мистера Беллингама, как сердило по большей части слишком смешное. Он еще не пришел в себя, когда Руфь робко подошла к окну и спросила его, не хочет ли он посмотреть зал, в который ведет парадная дверь. «Этот зал многим нравится», — робко добавила она, заметив, что лицо мистера Беллингама незаметно для него самого приняло суровое, гордое выражение, смягчить которое он сумел далеко не сразу. Однако он последовал за ней и, выходя из кухни, заметил, что старик стоит и смотрит на него со строгим, недовольным выражением лица.

Пройдя по извилистому, пахнувшему сыростью коридорчику, они очутились в большой комнате, похожей на множество подобных общих комнат в фермерских домах в этой части графства. В комнату попадали прямо через крыльцо, а из нее шли двери в другие помещения: в кладовую, где хранились молочные продукты, в спальню, служившую отчасти и гостиной, и в маленькую комнату покойной миссис Хилтон, где она, бывало, сидела, а во время болезни чаще лежала по целым дням, наблюдая сквозь открытые двери за домашними. Тогда общая комната была веселой и оживленной. По ней то и дело проходили муж, дочь, слуги. Каждый вечер здесь весело трещали дрова в камине, который топили даже летом. Эта комната, с толстыми каменными стенами, с каменным полом, с большим диваном у окна, увитого плющом и виноградными листьями, постоянно требовала живительного блеска и тепла растопленного камина. Но теперь в ней царило полное запустение, и зелень за окном только усугубляла мрак. Отполированные до зеркального блеска дубовый бильярд, тяжелый стол и резной шкаф, в которых прежде вечно отражались огоньки камина, теперь совсем потускнели. От них веяло сыростью, и вид их только увеличивал щемящую сердце пустоту. На каменном полу была большая лужа.

Руфь застыла на пороге комнаты, не замечая ничего этого. Перед ней рисовалась картина прошлого, один из вечеров ее детства. Отец сидит в «хозяйском углу» у камелька и чинно потягивает трубку, полузакрытыми глазами глядя на жену и дочь. Мать читает вслух Руфи, присевшей на низенькой скамеечке у ее ног. Все это уже прошло, уже исчезло в области теней, но на минуту ожило так ясно, что теперешняя жизнь показалась Руфи сном. Постояв немного, она, все так же молча, направилась в комнату матери. Но для нее оказался невыносим запустелый вид уголка, некогда полного уюта и материнской любви. Руфь испустила слабый крик и бросилась на коленях к дивану, закрыв лицо руками. Все тело ее дрожало от сдерживаемых рыданий.

— Руфь, милая, не отчаивайтесь так! Ведь это не поможет. Вы не вернете своим плачем мертвых, — сказал огорченный ее печалью мистер Беллингам.

— Знаю, что не верну, — пробормотала Руфь, — от того-то я и плачу. Я плачу потому, что никто мне их не вернет назад!

Руфь снова зарыдала, но уже тише: ласковые слова мистера Беллингама успокоили ее и если не совершенно изгладили, то, по крайней мере, несколько смягчили ее чувство одиночества.

— Пойдемте! Я не могу оставить вас здесь, в этих комнатах, полных печальных воспоминаний. Пойдемте! — И он ласково приподнял ее с земли. — Покажите мне ваш садик, о котором вы мне столько говорили. Он ведь под самым окном этой комнаты? Видите, как я хорошо помню все, о чем вы мне говорили.

Он вывел ее через заднюю дверь в хорошенький старомодный садик. Под самыми окнами тянулась клумба с цветами, а на лужайке росли подстриженные самшитовые и тисовые деревца. Руфь снова принялась рассказывать о своих детских приключениях и одиноких играх. Когда они повернули назад, то увидели старика, который ковылял, опираясь на палочку, и глядел на них все с тем же серьезным и беспокойным выражением.

Мистер Беллингам заговорил уже резко:

— Чего ради этот старик всюду преследует нас? Какой наглец!

— О, не называйте старика Томаса наглецом. Он так добр и ласков, он мне второй отец. Я помню, как часто я сидела у него на коленях, а он пересказывал мне «Путешествие пилигрима». Он выучил меня пить молоко через соломинку. И матушка его очень любила. Он всегда сидел с нами по вечерам, когда отец уезжал на рынок. Мама боялась оставаться без мужчины в доме и просила старика Томаса приходить к нам. Он брал меня к себе на колени и слушал так же внимательно, как я, когда мама читала вслух.

— Как, вы сиживали на коленях у этого старика?

— Да, много раз.

Мистер Беллингам сделался даже серьезнее, чем в ту минуту, когда стал свидетелем страшного горя Руфи в комнате матери. Однако скоро он утратил оскорбленный вид и только любовался своей спутницей. Руфь перебегала от цветка к цветку в поисках любимых растений, с каждым из которых были связаны какие-нибудь воспоминания, какие-нибудь события из ее детства. Она грациозно проходила между роскошными зелеными кустами, издававшими чудные весенние запахи, не обращая внимания на пристальный взгляд, устремленный на нее, забыв в эту минуту даже о существовании своего спутника. Подойдя к кусту жасмина, она взяла его веточку и тихо поднесла к губам — это был любимый цветок ее матери.

Старик Томас стоял у коновязи и тоже неотрывно следил за ней. Однако если мистер Беллингам смотрел со страстным восторгом, смешанным с эгоистической любовью, то взгляд старика был исполнен нежного беспокойства, и губы его шептали слова благословения:

— Она славная девочка, похожа на свою мать. И все такая же ласковая, как прежде. Модный магазин не вскружил ей голову. Вот только не верю я что-то этому молодчику, хотя Руфь и назвала его настоящим джентльменом, и остановила меня, когда я спросил, не возлюбленный ли он ее. Что ж, если он глядит на Руфь не как влюбленный, значит я совсем забыл свою молодость. А, вот они, кажется, собрались уходить. Смотри-ка, он хочет, чтобы она ушла, не сказав ни слова старику, но она-то еще не так изменилась, надеюсь.

Разумеется, Руфь не изменилась. Она даже и не заметила недовольного выражения на лице мистера Беллингама, что не ускользнуло от проницательных глаз старика. Она подбежала к Томасу, попросила его передать поклон жене и крепко пожала ему руку:

— Скажи Мери, что я сошью ей великолепное платье, как только начну работать на себя. По самой последней моде, с широкими рукавами, она сама себя в нем не узнает! Смотри же, Томас, не забудь ей это сказать!

— Не забуду, дитя мое. Ей будет очень приятно узнать, что ты такая же веселенькая, как прежде. Господь да благословит тебя! Да озарит Он тебя своим светом!

Руфь направилась было к нетерпеливо ожидавшему ее мистеру Беллингаму, но тут старый друг снова позвал ее. Ему хотелось предостеречь ее об опасности, которая, как ему показалось, грозила ей, но не знал, как это лучше сделать. Единственное, что пришло ему на ум, когда Руфь подошла, был текст из Писания, что неудивительно, поскольку старый Томас думал на библейском языке всегда, когда мысли его заходили за пределы будничной практической жизни:

— Милая моя, помни, что дьявол ходит аки лев рыкающий, ищущий кого поглотити[2]. Не забывай этого, Руфь!

Слова эти коснулись ее слуха, но она не уловила их смысла. Они напомнили ей только тот страх, который наводил на нее библейский стих, когда она была ребенком. Она вспомнила, как ей казалось, будто из зарослей темного парка выглядывает львиная голова со сверкающими глазами, и как она всегда избегала в Писании этого места, о котором и теперь не могла вспомнить без содрогания. Ей и в голову не приходило, что грозное предостережение относилось к красивому молодому человеку, ожидавшему ее с сияющим от любви лицом.

Старик со вздохом следил за ними глазами, когда они удалялись.

— Господь да направит шаги ее на правую стезю… Он всемогущ! Мне кажется, она идет по опасному пути. Пошлю хозяйку в город поговорить с ней, предостеречь ее. Добрая старушка Мери лучше устроит дело, чем моя тупоголовая башка.

Бедный старик-работник еще долго усердно молился в эту ночь за Руфь. Свою молитву он называл «борьбою за ее душу», и я не сомневаюсь, что молитвы его были услышаны, «потому что Бог судит не как люди».


Руфь шла своей дорогой, не предчувствуя, какие мрачные призраки будущего собираются вокруг нее сейчас. Грусть ее перешла в тихую, очаровательную задумчивость. В детстве впечатления так скоро сменяют друг друга, а ведь ей исполнилось только шестнадцать лет. Мало-помалу она развеселилась. Вечер был тих и ясен, наступающее лето действовало на нее так же чарующе, как и на все молодое и свежее, и она испытывала радость.

Они стояли на вершине крутого холма. Вершина эта тянулась гладкой, ровной лужайкой на расстоянии шестидесяти или семидесяти ярдов. Высокий колючий утесник покрывал ее роскошным золотистым цветом и наполнял воздух чудным благоуханием. Справа лужайка заканчивалась светлым прозрачным прудом, в котором отражались утесы песчаника на крутом противоположном берегу. Сотни птиц кружились над уединенным водоемом, трясогузки сидели по краям его, коноплянки разместились по самым высоким кустам. Эти и другие, незримые певцы оглашали просторы вечерними песнями. На конце зеленой лужайки, у дороги, в очень выгодном месте для проезжающих и лошадей, уставших взбираться на горку, был выстроен постоялый двор, походивший больше на ферму, чем на трактир, — длинное низкое здание с большим количеством слуховых окон с наветренной стороны, необходимых для открыто стоящего дома, и со множеством странных выступов и непривычно смотрящихся карнизов. На лицевую сторону его выходил навес с гостеприимными скамейками, на которых могли устроиться, наслаждаясь ароматным воздухом, до дюжины посетителей. Перед самым домом красовался стройный платан, тоже окруженный скамейками («Патриархи любили такие навесы»[3]). Вывеска со стершимся изображением качалась на одной из его ветвей, тянущейся к дороге. Тот, кто потрудился бы как следует рассмотреть эту вывеску, смог бы разобрать, что она изображает короля Карла II, спрятавшегося в кроне дуба.

Около этого спокойного, тихого постоялого двора находился еще пруд для хозяйственных и домашних нужд. Из него в эту минуту пили коровы, которых только что подоили и снова гнали в поле. Их ленивые, медленные движения наполняли душу чувством какого-то поэтического покоя. Руфь и мистер Беллингам прошли через лужайку и снова выбрались на большую дорогу, пролегавшую мимо постоялого двора. Они шли, взявшись за руки, то стараясь избежать уколов разросшегося терна, то увязая в песке, то наступая на мягкий вереск, который станет таким роскошным к осени, то приминая дикий тмин и другие душистые травы, и их веселый смех оглашал окрестности. Взойдя на самый верх холма, Руфь замерла в безмолвном восторге, любуясь развернувшимся видом. Дорога спускалась с холма на равнину, тянувшуюся не меньше чем на двенадцать миль. Вблизи группа темных сосен резко рисовалась на светлом фоне закатного неба. Нежная весенняя зелень придавала чудный колорит лесистой равнине, расстилавшейся внизу. Все деревья уже покрылись листвой, за исключением остролистого ясеня, который накладывал местами мягкий сероватый оттенок на всю картину. Вдали виднелись остроконечные крыши и пруды скрытых за деревьями ферм. Тонкие струйки голубоватого дыма тянулись по золотистому воздуху. На горизонте виднелись холмы, облитые пурпурным светом заходящего солнца.

Руфь и мистер Беллингам стояли, глубоко вдыхая свежий воздух и наслаждаясь чудной картиной. Кругом раздавалось множество звуков. Отдаленный звон колоколов сливался с пением птиц, само мычание коров и голоса работников не нарушали общей гармонии, на всем лежал торжественный отпечаток воскресного дня. Часы на постоялом дворе пробили восемь, и этот звук резко и отчетливо прозвучал среди всеобщей тишины.

— Неужели так поздно? — спросила Руфь.

— Я и не думал об этом, — откликнулся мистер Беллингам. — Но не беспокойтесь, вы успеете вернуться домой до девяти часов. Постойте, тут есть, если я не ошибаюсь, дорога покороче, прямо полем. Подождите-ка здесь минуточку, я пойду расспрошу, как нам идти.

Он отпустил руку Руфи и зашел на постоялый двор.

В это время на песчаный холм медленно взбиралась не замеченная молодыми людьми двуколка. Она уже выехала на ровную площадку и теперь находилась всего в нескольких шагах от Руфи. Девушка обернулась на звук копыт и оказалась лицом к лицу с миссис Мейсон.

Между ними было меньше десяти, нет, даже меньше пяти ярдов. Они тотчас узнали друг друга. Более того, миссис Мейсон ясно разглядела своими проницательными крысиными глазками, как именно Руфь стояла с молодым человеком, который только что отошел от нее: ее рука лежала на его руке, а другую руку он нежно положил сверху.

Миссис Мейсон не было дела до тех искушений, которым подвергались девушки, доверенные ей в качестве учениц. Но едва эти искушения сказывались на их поведении, как она становилась неумолима — это значило, по ее мнению, поддерживать «репутацию заведения». Лучше бы она, согласно духу христианства, старалась сохранить репутацию своих девушек нежной бдительностью и материнской заботой.

В этот вечер миссис Мейсон была еще вдобавок сильно раздражена. Брат повез ее кружным путем через Хенбери, чтобы по дороге рассказать ей о дурном поведении ее старшого сына, приказчика в суконной лавке в соседнем городке. Легкомыслие молодого человека взбесило миссис Мейсон, но она не захотела направить свое негодование на того, кто его заслужил, — на своего беспутного любимца. И вот в минуту страшного гнева (потому что брат справедливо защищал хозяина и товарищей сына от ее нападок) она и увидела Руфь с любовником, далеко от дома, поздним вечером. Миссис Мейсон вскипела от гнева.

— Пожалуйте сюда, мисс Хилтон! — вскричала она резко, а затем, понизив голос, со сосредоточенной яростью так обратилась к дрожащей преступнице: — Чтобы духа вашего не было в моем доме после этого! Я видела вас и вашего ухажера. Я не потерплю пятен на репутации своих учениц. Ни слова, с меня довольно того, что я видела! Завтра я обо всем напишу вашему опекуну.

Лошадь нетерпеливо рванулась вперед, а Руфь осталась на месте, ошеломленная, бледная, как будто молния разверзла землю у нее под ногами. Она почувствовала такую страшную слабость, что не смогла удержаться на ногах. Пошатнувшись, она упала на песок и закрыла лицо руками.

— Милая Руфь, что с вами? Вы больны? Отвечайте же мне, мой друг! Милая, милая, скажите мне хоть слово!

Как нежно звучали эти слова после только что услышанных…

Руфь горько заплакала:

— Видели вы ее, слышали, что она сказала?

— Ее? Кого, моя милая? Не рыдайте так страшно, Руфь, а лучше скажите мне, в чем дело. Кто здесь был? Кто довел вас до слез?

— Миссис Мейсон.

За этими словами последовали новые рыдания.

— Не может быть, хорошо ли вы разглядели? Ведь не прошло и пяти минут, как я оставил вас.

— Отлично разглядела, сэр. Она ужасно рассердилась и сказала, чтобы духу моего не было у нее в доме. О господи, что же мне делать?

Бедному ребенку казалось, что слова миссис Мейсон составляют непреложный приговор и что для нее теперь закрыты все двери. Руфь увидела, как дурно поступила, только теперь, когда уже было слишком поздно исправить ошибку. Она вспомнила, как строго выговаривала ей миссис Мейсон за все невольные проступки. Теперь же, когда она действительно повела себя дурно, страшные последствия заставляли всю ее сжиматься. Слезы мешали ей разглядеть (да если бы она и разглядела, то не в состоянии была бы понять) перемену, происшедшую в лице мистера Беллингама, безмолвно наблюдавшего за ней. Он так долго не произносил ни слова, что даже Руфь, несмотря на все свое горе, начала удивляться этому молчанию. Ей так хотелось опять услышать его утешения.

— Какая неприятность… — произнес он наконец и замолчал, а потом повторил: — Какая неприятность… Видите ли, мне не хотелось говорить об этом с вами прежде, но у меня есть дела, которые заставляют меня завтра же уехать в город, то есть в Лондон. И я даже не знаю, когда вернусь.

— В Лондон? — вскричала Руфь. — Так вы уезжаете? О мистер Беллингам! — И она снова залилась слезами, дав полную волю своему горю, которое поглотило даже ужас, внушаемый гневом миссис Мейсон.

В эту минуту ей казалось, что она смогла бы перенести все, кроме его отъезда. Но она не сказала больше ни слова. Прошло минуты две или три, и мистер Беллингам снова заговорил, но не обычным своим веселым и беззаботным тоном, а как-то принужденно, с видимым волнением:

— Я не могу решиться оставить вас, моя дорогая Руфь, да еще в такой ситуации. Я положительно не знаю, куда вам обратиться теперь. По всему, что вы мне рассказывали о миссис Мейсон, видно, что она едва ли смягчится.

Руфь ничего не отвечала, и только слезы тихо и беспрестанно катились у нее из глаз. Гнев миссис Мейсон уже казался ей чем-то далеким, теперь она могла думать только о его отъезде. Он продолжал:

— Руфь, поедем со мной в Лондон! Милая моя, я не могу оставить тебя здесь без пристанища. Мне и без того нелегко разлучаться с тобой, а теперь ты еще и оказалась беспомощной и бесприютной — нет, это невозможно! Поедем со мной! Любимая, доверься мне!

Руфь все еще молчала. Вспомните, как она была молода и невинна, вспомните, что у нее не было матери! Теперь для нее счастье заключалось только в том, чтобы быть с мистером Беллингамом. Какое ей дело до будущего? Он позаботится, он все устроит. Будущее виделось ей в золотистом тумане, который она и не желала развеивать. Но если он — ее солнце — исчезнет, этот золотистый туман превратится в густой тяжелый мрак, недоступный лучу надежды. Мистер Беллингам взял ее за руку:

— Неужели ты не решишься поехать со мной? Так, значит, ты меня не любишь, если не веришь мне? О Руфь, неужели ты мне не веришь?

Она уже не плакала, а только всхлипывала.

— Нет, это невозможно, моя милая! Мне слишком тяжело смотреть на твое горе. Но еще тяжелее мне видеть, что ты ко мне равнодушна, что тебе и дела нет до нашей разлуки.

Он выпустил ее руку. Она снова зарыдала.

— Может быть, мне придется отправиться в Париж, к моей матери. Не знаю, когда я снова тебя увижу. О Руфь! — вскричал он вдруг страстно. — Так ты меня нисколько не любишь?!

Руфь ответила что-то очень тихо, так тихо, что он не мог ее расслышать, хотя и нагнулся к ней. Он снова взял ее за руку:

— Что ты сказала, моя милая? Что ты меня любишь? Да? О да! Я это чувствую по тому, как дрожит эта маленькая ручка. Так ты не отпустишь меня одного, в горе, в беспокойстве о тебе? Ведь тебе не остается другого выбора: у моей бедной девочки нет друзей, которые приютили бы ее. Я сейчас вернусь с экипажем. Каким счастливым ты делаешь меня своим молчанием, о Руфь!

— Ну что мне делать?! — вскричала Руфь. — Мистер Беллингам, вы должны бы помочь мне, а вы все больше и больше запутываете меня.

— Я вас запутываю, дорогая Руфь? Мне все кажется очень просто. Вникните хорошенько! Вы сирота и в целом мире можете рассчитывать на любовь только одного человека, бедное дитя мое! Вас отвергло единственное существо, от которого вы могли ждать внимания, — эта грубая, жестокая, неумолимая женщина. Что же теперь для вас естественнее, а значит, и справедливее, чем обратиться к человеку, который горячо любит вас, который готов пойти за вас в огонь и в воду, который защитит вас от всякого зла? Конечно, если вы, как я начинаю подозревать, совершенно холодны к нему, так об этом не может быть и речи. В таком случае, Руфь, если вы ничего ко мне не чувствуете, то нам лучше всего теперь же расстаться. Я сейчас уйду от вас. Лучше мне уйти от вас, если вы ничего ко мне не чувствуете.

Он произнес последние слова очень грустно (так, по крайней мере, показалось Руфи) и сделал вид, что хочет высвободить свою руку из ее руки. Она тихонько придержала ее:

— Не покидайте меня, сэр. Это правда, у меня нет друзей, кроме вас. Не покидайте меня, прошу вас. Но умоляю, скажите, скажите, что мне делать?!

— И вы поступите так, как я вам скажу? Доверьтесь мне, я на все для вас готов. Я вам посоветую то, что мне кажется самым лучшим. Вникните в свое положение. Миссис Мейсон опишет вашему опекуну все, что случилось, самым преувеличенным образом. Он, как вы говорили, не питает к вам особенной любви и, конечно, откажется от вас. Я хотел бы помочь вам — может быть, через мою мать — или, по крайней мере, сколько-нибудь вас утешить, не правда ли, Руфь? Но меня здесь не будет. Я уезжаю далеко и не знаю, когда вернусь. Таково ваше настоящее положение. Теперь послушайте мой совет. Пойдемте в этот трактирчик. Я закажу вам чаю, он вам сейчас совсем не помешает, и оставлю вас пока что тут, а сам схожу домой за экипажем. Вернусь я самое позднее через час. Тогда будь что будет, а мы окажемся вместе. Мне этого довольно, а вам, Руфь? Скажите «да», скажите хоть шепотом, но доставьте мне наслаждение услышать это. Руфь, скажите «да»!

Тихо, нежно, нерешительно сорвалось роковое «да», бесчисленных последствий которого Руфь не могла знать. Ее занимала одна только одна мысль: быть с ним вместе.

— Как ты дрожишь, дружок! Тебе холодно, моя милая. Войдем скорее в комнату, я закажу чай и сейчас же отправлюсь.

Руфь направилась к дому, опираясь на его руку. Она вся дрожала, голова ее шла кругом от пережитых волнений.

Мистер Беллингам обратился к вежливому содержателю гостиницы, и тот провел их в чистенькую комнатку, окна которой выходили в расположенный позади дома сад. Окна были открыты, и в них проникал благоухающий вечерний воздух. Внимательный хозяин поспешил закрыть их.

— Дайте поскорее чаю этой леди!

Хозяин исчез.

— Милая Руфь, я ухожу. Нельзя терять ни минуты. Дай мне слово, что ты выпьешь чая. Посмотри, ты вся дрожишь. Ты бледна как смерть, вот ведь как напугала тебя эта отвратительная женщина! Я ухожу, но через полчаса вернусь — и тогда не будет больше разлуки, моя дорогая!

Он прикоснулся губами к ее бледному холодному лбу и вышел. Комната ходила кругом перед Руфью. Это был сон, длинный и странный сон, начавшийся домом ее детства и закончившийся ужасом внезапного появления миссис Мейсон. И над всем этим страннее, упоительнее, блаженнее всего царило сознание его любви — того, кто был целым миром для нее, — и воспоминание о нежных словах, которые отдавались еще слабым эхом в ее сердце.

Голова так сильно болела, что Руфь почти не могла смотреть на свет. Полусумрак комнаты резал ее слабые глаза. А когда дочь хозяина внесла свечи, чтобы приготовить чай, Руфь спрятала лицо в диванную подушку и вскрикнула от боли.

— У вас болит голова, мисс? — спросила девушка тихим, полным участия голосом. — Позвольте, я вам заварю чая, мисс, это вам поможет. Сколько раз крепкий чай вылечивал головную боль моей бедной матери!

Руфь пробормотала что-то в знак согласия. Молодая девушка, почти ровесница Руфи, но теперь, после смерти матери, уже хозяйка заведения, заварила чай и поднесла чашку лежавшей на диване Руфи. Та, чувствуя лихорадочный жар и жажду, залпом выпила все. Руфь не дотронулась до хлеба с маслом, который предложила ей девушка. Выпив чая, она почувствовала себя лучше и свежее, хотя все еще была очень слаба.

— Благодарю вас, — сказала Руфь. — Я вас не задерживаю долее, у вас, может быть, есть дела. Какая вы, право, добрая, ваш чай мне очень помог.

Девушка вышла из комнаты. После озноба Руфь почувствовала страшный жар. Она подошла к окну, отворила его и вдохнула свежий вечерний воздух. Под окном рос, наполняя воздух благоуханием, шиповник, и его восхитительный аромат напомнил ей родной дом. Запахи возбуждают память сильнее, чем вещи или звуки. Глазам Руфи тотчас представился маленький садик под окном материнской комнаты и старик, который смотрел на нее, опираясь на палку, — это было всего три часа тому назад.

«Добрый старик Томас! Он и Мери, конечно, примут меня. Они тем сильнее полюбят меня, что я всеми отвергнута. А может быть, мистер Беллингам и не долго проездит? Он будет знать, где меня найти, если я останусь в Милхэм-Грэндже? О, не лучше ли мне отправиться к ним? Слишком ли это его расстроит? Нет, я не могу огорчать его, он был так добр ко мне. Но все-таки я думаю, что лучше сходить к ним и попросить у них совета. Он за мной придет туда, и тогда я переговорю о том, что мне делать, с лучшими моими друзьями — с моими единственными друзьями».

Она надела шляпку и открыла дверь. Но тут взгляд ее упал на плотную фигуру хозяина, курившего трубку, сидя на пороге. Руфь вспомнила о чашке чая, которую только что выпила. За чай нужно заплатить, а у нее нет денег. Руфь испугалась, что хозяин не выпустит ее. Ей пришло в голову оставить записку мистеру Беллингаму с просьбой заплатить долг и известием о том, куда она направилась. Ей, как ребенку, все затруднения представлялись одинаково важными: пройти мимо расположившегося в дверях хозяина и объясниться с ним, насколько это требовалось, казалось ей столь же непреодолимым препятствием, как и положение во сто раз более серьезное. Написав карандашом записочку, она выглянула из дверей, чтобы посмотреть, свободен ли выход. Но хозяин по-прежнему сидел на пороге, покуривая трубку и пристально глядя в сумрак, сгущавшийся все больше и больше. Клубы табачного дыма врывались в дом с крыльца, и у Руфи снова заболела голова. Силы оставили ее. Она чувствовала отупение и апатию и не могла действовать. Теперь Руфь решила попросить мистера Беллингама отвезти ее вместо Лондона в Милхэм-Грэндж и отдать на попечение ее скромных друзей. Она воображала, по своему простодушию, что он исполнит эту просьбу тотчас же, как только она поделится с ним своими соображениями.

Вдруг она вздрогнула. К дверям подкатил экипаж. Руфь прижала руку к бьющемуся сердцу и постаралась вслушаться, несмотря на то что голова ее трещала. Она расслышала голос мистера Беллингама: он говорил с хозяином, но что — не разобрала, расслышав только звон монет. Еще через мгновение мистер Беллингам вошел в комнату и взял Руфь за руку, чтобы отвести к карете.

— О сэр, проводите меня в Милхэм-Грэндж, — попросила она, пытаясь освободить руку. — Старый Томас даст мне у себя приют.

— Хорошо-хорошо, моя милая, мы поговорим об этом в карете. Ты послушаешься голоса разума. Если тебе хочется в Милхэм-Грэндж, так надо же садиться в карету, — сказал он торопливо.

Кроткая и послушная от природы, Руфь не привыкла противиться чьим-либо желаниям и была слишком доверчива и невинна, чтобы заподозрить дурное.

Руфь села в карету, и они направились в Лондон.

ГЛАВА V

В Северном Уэльсе

Июнь 18… года был чудный, но с июля зарядили дожди. Началось самое скучное время для путешественников и туристов, которые целыми днями подправляли написанные на природе этюды, воевали с мухами и перечитывали в двадцатый раз взятые с собой книги. В гостинице маленькой деревушки в Северном Уэльсе в это бесконечно длинное июльское утро из всех номеров то и дело приходили требования на старый, вышедший пять дней тому назад номер «Таймс». Окрестные долины были покрыты густым холодным туманом, который поднимался все выше и выше и наконец накрыл всю деревушку своим белым густым покрывалом, так что из окон решительно ничего не было видно. Туристам лучше было бы оставаться «дома с милыми детками» — так, казалось, думали те, кто провел все утро у окна, от всей души желая, чтобы хоть какое-нибудь приключение рассеяло давящую их скуку. Бедной гостиничной кухарке выпало немало хлопот с обедом, который спрашивал то один, то другой постоялец, желавший сократить таким образом утро. Даже деревенские ребята сидели по своим углам, а если какой-нибудь смельчак и решался высунуть нос туда, где соблазнительно поблескивали грязь и лужи, то скоро сердитая мать отправляла его пинком назад в комнату.

Было только четыре часа пополудни, но многим постояльцам казалось, что уже около шести или семи, — так медленно тянулось время. Тут к гостинице подъехала валлийская повозка, запряженная парой бойких лошадей. У всех окон мигом появились зрители. Кожаный верх, покрывавший повозку, откинулся, и из нее выпрыгнул джентльмен. Затем он заботливо помог вылезти закутанной с головы до ног леди и провел ее в гостиницу, хотя хозяйка объявила, что у нее нет ни одной лишней комнаты.

Джентльмен — это был мистер Беллингам, — не обращая внимания на слова хозяйки, велел вынуть поклажу и расплатился с кучером. Потом, повернувшись лицом к свету, сказал трактирщице, которая уже начала говорить на повышенных тонах.

— Дженни, неужели вы настолько изменились, что прогоните старого друга в такой вечер? Если я не ошибаюсь, до Пентрвелса отсюда по крайней мере двадцать миль самой отвратительной горной дороги?

— Простите, сэр, я вас не узнала. Мистер Беллингам, если я не ошибаюсь? Но на самом деле, сэр, до Пентрвелса отсюда даже меньше восемнадцати миль. Это мы только берем с пассажиров за восемнадцать, а на самом деле и семнадцати не будет. А у нас все полно, мне, право, очень жаль.

— Ладно, Дженни, но вы ведь не откажетесь услужить старому другу? Спровадьте кого-нибудь из ваших постояльцев хотя бы в тот дом, что стоит напротив.

— Действительно, сэр, он не занят. А не лучше ли вам самим там устроиться? Я приготовлю вам там самые лучшие комнаты и пришлю даже кое-какую мебель, если мебель, которая стоит там, окажется вам не по вкусу.

— Нет, Дженни! Я останусь здесь. Вы, конечно, не доведете меня до такой крайности. Ведь я знаю, какая там грязь, в тех комнатах. Убедите перебраться туда кого-нибудь другого, а не такого старого друга, как я. Скажите, пожалуй, что я заранее написал вам и просил приберечь мне номер. О, я знаю, вы все устроите, вы ведь добрая душа!

— Хорошо, сэр, я постараюсь. Потрудитесь пока провести вашу даму в гостиную вон того номера. Там теперь никого нет: леди лежит в постели из-за холода, а джентльмен играет в вист в третьем номере. Я посмотрю, нельзя ли как-нибудь устроить дело.

— Благодарю, благодарю. Затоплен ли там камин? Если нет, так велите сейчас же затопить. Пойдем, Руфь!

Он провел ее в гостиную со сводчатыми окнами, выглядевшую в этот день мрачно и уныло. Но я видела эту большую комнату прежде, когда в ней все кипело молодостью и надеждами, в то время, когда солнце, облив пурпурным светом склон горы и скользнув по зеленым полям, освещало своими лучами маленький садик под окнами, наполненный розами и лавандой. Видела, но не увижу больше.

— Я не знала, что вы бывали здесь прежде, — сказала Руфь, когда мистер Беллингам помогал ей снять пальто.

— Да, года три тому назад я был здесь с товарищами. Мы провели больше двух месяцев в гостях у доброй Дженни, пока наконец нестерпимая грязь не прогнала нас отсюда. Но неделю или две прожить здесь можно.

— Но может ли она нас поместить, сэр? Она ведь сказала, что у нее все номера заняты.

— Ну и что? Я хорошо ей заплачу, а она извинится перед каким-нибудь бедолагой и выпроводит его в дом напротив. Это ненадолго: нам ведь нужен приют только дня на два.

— А почему мы не можем пожить в том доме сами?

— Чтобы нам носили кушанья через дорогу полуостывшими? Да еще и некого будет бранить за плохое приготовление! Ты не знаешь этих уэльских деревенских гостиниц, Руфь.

— Нет, но мне кажется, это не совсем честно… — начала Руфь тихо, но недокончила, потому что ее собеседник подошел к окну и принялся свистеть, глядя на дождь.

Воспоминание о том, как щедро платил мистер Беллингам, когда был здесь прежде, побудило миссис Морган наплести кучу лжи джентльмену и леди, предполагавшим прожить здесь до субботы. Они остались очень недовольны и пригрозили завтра же съехать, но хозяйка решила, что, даже если они исполнят свою угрозу, она не будет в большом убытке.

Покончив с хлопотами, хозяйка не без удовольствия уселась пить чай в своей гостиной, гадая насчет отношений мистера Беллингама к его спутнице.

«Конечно, она не жена ему, — думала Дженни, — это ясно как день. Жена привезла бы с собой горничную да и держала бы себя куда важнее, а эта бедняжка ни разу не раскрыла рта и тиха как мышонок. Ну да Бог с ними, молодость, молодость! И уж если папеньки да маменьки смотрят на них сквозь пальцы, так мне-то с какой стати вмешиваться?»

Вот так молодые люди остались на неделю наслаждаться этой живописной горной местностью. Для Руфи это было истинное наслаждение. Ей открывался новый мир. При виде гор, которые впервые предстали перед ней во всей красоте, душа Руфи поражалась прекрасному и величественному. Ее поглощало чувство какого-то смутного благоговейного восторга, но мало-помалу она полюбила горы так же сильно, как прежде благоговела перед ними. И по ночам она потихоньку вставала и украдкой пробиралась к окну полюбоваться на бледный лунный свет, придававший новый вид вечным горам, окружавшим деревню.

Они завтракали поздно, сообразно вкусам и привычкам мистера Беллингама, но Руфь поднималась раньше и выходила погулять по росистой траве. Жаворонок пел где-то высоко над ее головой, и она сама не знала, идет она или стоит, потому что величие роскошной природы поглощало в ней всякую мысль об отдельном индивидуальном существовании. Даже дождь доставлял ей удовольствие. Она садилась на окно в их номере и смотрела на быстрые потоки дождя, блестевшие на солнце, как серебряные стрелы. Ей очень хотелось выйти погулять, но она боялась рассердить мистера Беллингама, который обыкновенно располагался в такое время на диване и проводил длинные, скучные часы, ругая скверную погоду. Она любовалась пурпурным мраком покрытого вереском склона горы и бледно-золотистыми лучами солнца, порой скользившими по ней. Всякая перемена в природе имела свою особую прелесть в глазах Руфи. Но чтобы нравиться мистеру Беллингаму, ей следовало бы, напротив, жаловаться на непостоянство климата. Его бесили восторги и детская радость Руфи, и только ее грациозные движения и любящие взоры смягчали его досаду.

— Ну и ну, Руфь! — воскликнул он, когда проливной дождь заставил их просидеть все утро в комнате. — Можно подумать, ты никогда не видывала дождя. Просто одурь берет смотреть, как ты любуешься этой отвратительной погодой, с таким довольным лицом. В целых два часа ты не нашла сказать ничего забавнее или интереснее, чем: «О, как великолепно!» или «Над Мёль-Уинном подымается еще одно облако!»

Руфь тихонько отошла от окна и взялась за работу. Ей было досадно, что она не могла развлечь его. Как, должно быть, скучно человеку, привыкшему к деятельности, сидеть взаперти. Это вывело ее из забытья. Она думала о том, что могло бы заинтересовать мистера Беллингама. Пока она размышляла, он заговорил сам:

— Я помню, когда мы были здесь три года назад, целую неделю стояла точно такая погода. Однако Ховард и Джонсон играли в вист великолепно, а Уилбрэм недурно, так что мы прекрасно провели время. Умеешь ты играть в экарте, Руфь, или в пикет?

— Нет, сэр. Я играю только в «разори соседа», — смиренно отвечала Руфь, искренне сожалея о своем невежестве.

Он пробормотал что-то с досадой, и молчание снова воцарилось на целых полчаса. Вдруг мистер Беллингам вскочил и сильно дернул в колокольчик.

— Спросите у миссис Морган колоду карт. Руфь, я научу тебя играть в экарте, — сказал он.

Однако Руфь оказалась страшно непонятливой, «хуже болванчика», как он выразился, швырнув колоду. Карты полетели через стол и рассыпались по полу. Руфь подобрала их. Поднявшись, она вздохнула, огорченная своим неумением развеселить и занять любимого человека.

— Как ты бледна, милая! — сказал он, полупристыженный тем, что так вышел из себя из-за ее промахов в игре. — Поди погуляй до обеда, ведь эта проклятая погода тебе нипочем. И смотри, возвращайся с кучей приключений, о которых ты сможешь мне рассказать. Ну, что же, глупышка! Поцелуй меня и иди!

Она вышла из комнаты с чувством облегчения: если он и будет скучать без нее, то она, по крайней мере, не будет чувствовать себя за это в ответе, не будет страдать за свою непонятливость.


Свежий воздух, этот успокоительный бальзам, который кроткая мать-природа предлагает нам в горе, оказал на нее свое благотворное влияние. Дождь перестал, но на каждом листочке, на каждой травке дрожали светлые капельки. Руфь прошла к круглой площадке, превращенной в глубокий пруд ниспадающей в нее горной рекой, полной коричневой пены. Задержавшись там на мгновение, река неслась по обрывистым утесам дальше, в долину. Водопад был великолепен, как Руфь и ожидала, и ей захотелось перебраться на другой берег реки. Она пошла к обычному месту переправы — камешкам, лежавшим под тенью деревьев, в нескольких шагах от пруда. Быстрые воды текли высоко, неутомимые, как сама жизнь, между обрывами серого утеса. Но Руфь не боялась и шла легкими и твердыми шагами. Посредине, однако, оказался пробел: один из камней или не был виден под водой, или его смыло вниз по течению. Как бы то ни было, следовало перепрыгнуть порядочное расстояние, и Руфь замерла в нерешимости. Шум воды заглушал все другие звуки, глаза ее были устремлены на волны, быстро катившиеся под ногами. Вдруг она вздрогнула: на одном из камней, совсем близко, появилась человеческая фигура и чей-то голос предложил ей помощь.

Руфь подняла глаза и увидела перед собой человека, по-видимому уже в летах, ростом с карлика. Вглядевшись пристальнее, она заметила, что он был горбат. Чувство сострадания, вероятно, слишком ясно отразилось в ее глазах, потому что на бледных щеках горбатого джентльмена выступил легкий румянец, и он повторил:

— Здесь очень быстрое течение. Позвольте предложить вам руку? Я вам помогу.

Руфь приняла предложение и быстро очутилась на другой стороне. Джентльмен посторонился, чтобы пропустить ее первой на узкую лесную тропинку, а затем молча последовал за ней.

Когда они вышли из леса на лужок, Руфь снова обернулась, чтобы рассмотреть его. Руфь поразила кроткая красота его лица. Хотя физическое безобразие сказывалось во всей наружности, в нем было нечто большее, чем болезненная бледность: в глубоко запавших глазах сиял какой-то чудный свет, в изгибе губ чувствовался ум. Несмотря на всю свою необычность, лицо это было необыкновенно привлекательно.

— Вы, вероятно, идете в Куумдью, Черную лощину? Позвольте мне сопровождать вас? Прошлой ночью снесло бурей перила с деревянного мостика, у вас может закружиться голова, а там опасно упасть, потому что вода глубока.

Они пошли дальше молча. Она гадала, кем мог быть ее спутник. Если бы она видела его прежде в гостинице, то обязательно узнала бы сейчас. Он говорит по-английски слишком хорошо для валлийца, а между тем так знать дорогу может только местный житель. Она перебрасывала его в своем воображении из Англии в Уэльс и обратно.

— Я только вчера приехал, — сказал он, когда дорога позволила им идти рядом. — Прошлой ночью я ходил смотреть на верхние водопады. Как они хороши!

— Вы выходили в такой дождь? — робко спросила Руфь.

— Конечно. Я не боюсь дождя. Он придает еще большую прелесть такой местности, как эта. К тому же у меня так мало времени для экскурсий, что я должен дорожить каждым днем.

— Так вы не постоянно здесь живете? — спросила Руфь.

— О нет! Я живу совершенно в другом месте — в шумном городе, где иногда плохо верится, что

Бывают те, кто средь невзгод,

Средь суеты сует

Расслышат, как душа поет,

Увидят вечный свет.

И бережно они несут

Сквозь улиц гром и шум Напев священный, как сосуд,

Заветных полный дум[4].

У меня каждый год выдается небольшой отпуск, и я обычно провожу его в Уэльсе, часто в этих самых местах.

— Это неудивительно, — отвечала Руфь, — здесь такая великолепная местность.

— Действительно. К тому же один старый трактирщик в Конвее привил мне любовь к здешнему народу, его истории и традициям. Я уже настолько владею языком, что понимаю многие легенды. Некоторые из них наводят ужас, но другие отличаются поэтичностью и богатством фантазии.

Руфь была так робка, что не решалась поддержать разговор каким-нибудь замечанием, хотя кроткие, тихие манеры джентльмена были необыкновенно привлекательны.

— Да вот, например, — сказал он, дотронувшись до длинного стебля наперстянки, покрытого бутонами, из которых два уже распустились. — Осмелюсь предположить, что вы не знаете, отчего эта наперсточная травка так грациозно качается и кланяется во все стороны. Вы думаете, ее качает ветер, не правда ли?

Он посмотрел на Руфь с серьезной улыбкой, которая не оживила его задумчивых глаз, но придала невыразимую прелесть лицу.

— Да, я думала, ветер. А что же еще? — наивно спросила Руфь.

— О, валлийцы скажут вам, что это священный цветок фей и он имеет дар узнавать всех бесплотных духов, которые проносятся мимо него, а он с уважением склоняется перед ними. Валлийское название этого цветка — манег эллиллин — «перчатки хороших людей». Отсюда, я полагаю, происходит и наше английское название: «лисья перчатка» по созвучию с «перчатка людей»[5].

— Какая славная легенда, — сказала Руфь с интересом.

Ей хотелось, чтобы новый знакомый говорил дальше, не дожидаясь ее ответов. Но они уже подошли к деревянному мостику. Спутник перевел Руфь на другую сторону и, раскланявшись, пошел своей дорогой, прежде чем она успела поблагодарить его за внимательность.


Итак, с ней произошло приключение, о котором можно было рассказать мистеру Беллингаму. Рассказ Руфи развлек его и занял до самого обеда. Пообедав, мистер Беллингам отправился прогуляться с сигарой в зубах.

— Руфь, — сказал он, возвратясь, — я видел твоего горбуна. Он выглядит, как Рике с хохолком из сказки Перро. И он вовсе не джентльмен. Если бы не горб, я бы и не узнал его по твоему описанию, ведь ты назвала его джентльменом.

— Но почему же он не кажется вам джентльменом, сэр? — спросила Руфь с удивлением.

— О нет, у него такая поношенная одежда, и живет-то он, как мне сказал лакей, над этой отвратительной свечной и сырной лавочкой, от которой разит на двадцать шагов. Какой же джентльмен вынес бы такую вонь? Нет, это какой-нибудь путешественник, или художник, или что-нибудь в этом роде.

— Вы видели его в лицо, сэр? — спросила Руфь.

— Нет, но по спине человека и всему его tout ensemble[6] можно определить его положение в свете.

— У него очень странное лицо и такое красивое! — заметила Руфь.

Но эта тема уже прискучила мистеру Беллингаму, и он не поддержал разговора.

ГЛАВА VI

Над Руфью сгущаются тучи

На следующий день погода стояла восхитительная, то было истинное венчание неба с землей. Все постояльцы покинули гостиницу, чтобы насладиться свежей красотой природы. Руфь и не знала, что каждый раз, отправляясь на прогулку и возвращаясь обратно, она привлекала к себе общее внимание. Она никогда не глядела в сторону окон и дверей, у которых стояли зеваки, рассматривая ее и делая замечания насчет ее положения и внешности.

— Очень миленькая, — сказал один джентльмен, вставая из-за завтрака, чтобы поглядеть на Руфь в ту минуту, когда она возвращалась с утренней прогулки. — Ей, должно быть, не более шестнадцати. Какой у нее скромный и невинный вид в белом платье.

Жена его, занятая в эту минуту сыном, ответила, не видя скромных манер молодой девушки, прошедшей мимо с опущенной головой:

— Странно, что сюда пускают таких. Подумать только, приходится жить под одной крышей с развратом! Отойди, мой друг, не следует обращать на нее внимания.

Муж вернулся к столу, почувствовав запах яичницы с ветчиной и подчиняясь приказанию жены. Предоставлю читателю самому решать, что больше повлияло на его повиновение — обоняние или слух.

— Ну, Гарри, беги теперь посмотри, готовы ли няня и маленькая сестренка гулять с тобой. Не стоит терять времени в такое великолепное утро.

Мистер Беллингам еще не сошел вниз, и Руфь решила погулять еще с полчаса. Любуясь чудными видами, открывавшимися в промежутках между холодными каменными домами, она оказалась возле лавочки. В это мгновение из нее вышла няня с девочкой на руках. За ними показался маленький мальчик. Девочка сидела на руках няни с истинно королевским достоинством. Щечки ее, свежие, мягкие, пухленькие, были просто соблазнительны. Руфь, которая всегда любила детей, подошла поворковать и поиграть с ребенком. Разыгравшись, она хотела уже поцеловать девочку, когда маленький Гарри, лицо которого краснело все больше и больше с того момента, как Руфь начала играть, поднял правую ручонку и со всего размаху ударил девушку по лицу.

— Ох, стыд какой, сударь! — вскричала нянька, схватив его за руки. — Как вы смеете бить леди, которая так добра к Сисси?

— Это не леди! — вскричал мальчик в сердцах. — Это гадкая, скверная девчонка, так мама сказала. И я не дам ей целовать нашу Сисси!

Нянька покраснела в свою очередь. Она поняла, что мальчик повторял слова, услышанные от взрослых, но невозможно было объяснить это, глядя в глаза изящной молодой леди.

— Детям иногда приходят на ум такие глупости, мэм, — сказала она наконец, стараясь извиниться перед Руфью, которая стояла бледная и безмолвная, пораженная совершенно новой для нее мыслью.

— Нет, это не глупость, это правда, няня. Ты сама это говорила. Убирайся прочь, скверная женщина! — крикнул мальчик, обращаясь с детской горячностью к Руфи.

К истинному облегчению няни, Руфь пошла прочь. Она шла смиренно, с опущенной головой, тихими, нетвердыми шагами. Обернувшись, она увидела кроткое грустное лицо горбатого джентльмена, сидевшего у открытого окна над лавочкой. Он казался еще серьезнее и печальнее, и взгляд его, встретившийся с ее глазами, выражал глубокое горе.

Осужденная таким образом молодостью и старостью, Руфь вернулась домой. Мистер Беллингам ожидал ее в гостиной. Вместе с солнечной погодой к нему вернулось и хорошее расположение духа. Он весело болтал, не слушая ответов. Заваривая чай, Руфь старалась успокоить сердце, тревожно бившееся от новых мыслей, внушенных ей утренним происшествием. К счастью, от нее требовались только односложные ответы. Но и эти ответы Руфь произносила таким печальным, грустным тоном, что поразила мистера Беллингама и возбудила в нем удивление и неудовольствие. Ему стало досадно, что настроение Руфи так плохо гармонирует с его собственным.

— Руфь, что с тобой случилось сегодня? Право, ты хоть кого взбесишь. Вчера, когда все было так мрачно, когда я и сам, как ты заметила, был не в духе, ты всем восторгалась. А сегодня, когда все веселятся, ты словно убитая. Право, тебе бы не мешало поучиться общению с людьми.

Слезы покатились по щекам Руфи, но она промолчала. Она не могла подобрать слов и объяснить, что только теперь начала понимать, какая репутация будет за ней тянуться. Ей казалось, что утреннее приключение так же огорчит мистера Беллингама, как огорчило ее, и она боялась упасть в его глазах, если он узнает, какое мнение составили о ней другие. К тому же великодушно ли будет говорить о страдании, причиной которого был не кто иной, как он сам? «К чему портить ему настроение? — подумала она. — Постараюсь лучше развеселиться. Нечего так много думать о себе. Если я могу сделать его счастливым, то не стоит обращать внимания на то, что обо мне говорят».

И она изо всех сил старалась быть такой же веселой и живой, как он. Однако по временам самообладание оставляло ее, возникали сомнения, и Руфь не могла играть роль той веселой, обворожительной собеседницы, какой мистер Беллингам находил ее поначалу.


Они отправились погулять и пошли по тропинке, которая вела к лесу по склону холма. Было очень приятно находиться под сенью деревьев. Сперва роща казалась совершенно обыкновенной, но скоро Руфь и мистер Беллингам подошли к тропинке, которая круто спускалась, уступы холма образовывали что-то вроде ступенек. Молодые люди шли сперва спокойно, потом принялись перескакивать со ступеньки на ступеньку и наконец просто сбежали вниз, в долину. Здесь царствовал зеленый полумрак. Был тихий полдень, птички отдыхали где-то в тени. Руфь и мистер Беллингам прошли немного вперед и очутились у круглого пруда, оттененного деревьями, верхушки которых находились за несколько минут до этого внизу, под ними. Пруд оказался совсем мелководным, и нигде не было видно удобного подхода к воде. На берегу неподвижно стояла цапля, однако, завидев нежданных гостей, она взмахнула крыльями, медленно поднялась и полетела над зелеными вершинами в самое небо: снизу казалось, будто деревья касаются белых облаков, облегавших землю. На мелководье по краям пруда росла вереника, но деревья бросали такую густую тень на пруд, что цветов было почти не разглядеть. В самой середине пруда отражалось ясное синее небо, за которым словно скрывалась мрачная пустота.

— Ах, здесь растут водяные лилии! — воскликнула Руфь, указывая на противоположную сторону. — Я пойду нарву их себе.

— Нет, я сам тебе их нарву, тут около пруда грязно. Сядь, Руфь, смотри, какая великолепная трава.

Он пошел за цветами, а она ждала его возвращения. Вернувшись, мистер Беллингам, не говоря ни слова, снял с нее шляпку и стал украшать цветами ее волосы. Руфь не шевелилась, пока он трудился над ее венком, и с любовью глядела ему в лицо, тихая и спокойная.

Она видела, что это его забавляет. Мистер Беллингам потешался, как ребенок новой игрушкой, и Руфь с радостью забывала обо всем, кроме его удовольствия. Окончив, он сказал:

— Готово, Руфь! Ну-ка, посмотри на себя в пруд. Иди сюда, здесь не грязно!

Она повиновалась и увидела, как была хороша. На миг Руфь ощутила удовольствие, которое возбуждает вид всего прекрасного, нисколько не относя его к себе. Она знала, что была хороша, но это казалось ей чем-то отвлеченным, чуждым. Чувствовать, думать, любить — вот в чем состояла для нее жизнь.

В этой зеленой лощине они почувствовали себя совершенно счастливыми. Мистер Беллингам ценил в Руфи только ее красоту, а Руфь была действительно прекрасна. Только одно это качество признавал он в ней и гордился им. Девушка стояла в своем белом платье, резко выделяясь на фоне зеленых деревьев, окружавших ее. Разрумянившееся лицо напоминало июньскую розу, большие тяжелые белые цветы спускались по обеим сторонам ее очаровательной головки, темные волосы были слегка растрепаны, но этот беспорядок, казалось, придавал ей особую грацию. Она нравилась ему своей миловидностью больше, чем усилиями понравиться.

Но когда они вышли из лесу и направились к гостинице, Руфь сняла цветы и надела шляпку. Одна только мысль о его удовольствии не в состоянии была вполне успокоить ее. Она снова сделалась задумчива и грустна и никак не могла развеселиться.

— Право, Руфь, — сказал он ей вечером, — не надо впадать в меланхолию без всякой причины. За какие-нибудь полчаса ты вздохнула раз двадцать. Будь повеселее. Вспомни же, что в этом глухом месте ты у меня одна.

— Простите меня, сэр, — сказала Руфь, и глаза ее наполнились слезами.

Но тут она подумала, что ему, должно быть, очень скучно с ней, печалящейся по целым дням, и она прибавила кротко, с выражением искреннего раскаяния:

— Будьте так добры, сэр, поучите меня одной из тех игр, о которых вы говорили вчера. Я постараюсь понять.

Ее кроткий, нежный голос произвел свое обычное действие. Мистер Беллингам позвонил, чтобы подали карты, и вскоре забыл, что на свете существует горе и страдание, — так весело было посвящать хорошенькую невежду в тайны карточной игры.

— Ну, на первый раз довольно, — сказал он наконец. — Знаешь ли, глупышка, из-за твоих промахов я так хохотал, что теперь у меня разболелась голова.

Он растянулся на диване, и она тут же подбежала к нему.

— Позвольте мне приложить холодную руку вам ко лбу, — попросила она, — это всегда помогало маме.

Он лежал, отвернувшись от света, не шевелясь и не произнося ни слова. Через несколько минут он заснул. Руфь потушила свечи и долго сидела возле него, надеясь, что он вскоре проснется освеженным. В комнате сделалось прохладно, но Руфь боялась нарушить сон мистера Беллингама, казавшийся ей таким крепким и здоровым. На стуле висела шаль, которую Руфь сняла, вернувшись с послеобеденной прогулки. Она заботливо укутала ею спящего. Ничто не мешало девушке предаваться своим мыслям, но она упорно отгоняла их от себя.

Тут она заметила, что мистер Беллингам дышит тяжело и прерывисто. Прислушавшись с возраставшим беспокойством, Руфь решила разбудить его, однако он не возвращался в сознание и только дрожал, как в лихорадке. Руфь страшно перепугалась. Весь дом спал, за исключением одной служанки, которая спросонья не могла вспомнить то немногое, что еще днем знала по-английски, и на все вопросы отвечала только: «Да, мэм».


Руфь просидела у его постели всю ночь. Он стонал и метался, но не произнес ни одного осмысленного слова. Бедная Руфь никогда не сталкивалась с такой болезнью. Вчерашние страдания совсем забылись, настоящее полностью их заслонило. Как только рано утром в доме послышалось движение, она побежала к миссис Морган. Суровые и резкие манеры этой женщины, не смягченные симпатией к бедной девушке, пугали Руфь, даже когда мистер Беллингам был возле нее.

— Миссис Морган, — сказала она, опускаясь на стул в маленькой гостиной трактирщицы, потому что силы оставили ее. — Миссис Морган, я боюсь, что мистер Беллингам очень болен. — При этих словах она залилась слезами, но тотчас же снова овладела собой. — Ах, что же мне делать? — продолжала она. — Он находился в беспамятстве всю ночь и теперь выглядит совершенно ужасно.

Она посмотрела в лицо миссис Морган с такой надеждой, как будто та была оракулом.

— В самом деле, мисс, это очень неприятный случай. Но не плачьте, ведь это не поможет. Я схожу посмотрю, нужен ли ему доктор.

Руфь последовала за ней. Войдя в комнату, они увидели мистера Беллингама сидящим на постели. Он дико озирался. Увидев их, он закричал:

— Руфь, Руфь! Поди сюда, я не хочу оставаться один! — и в изнеможении снова упал на подушки.

Миссис Морган подошла к кровати и попробовала заговорить с мистером Беллингамом, но он ничего не ответил и даже не услышал ее.

— Я пошлю за мистером Джонсом, моя милая. Даст Бог, часа через два он приедет.

— Неужели нельзя раньше? — вскричала Руфь, вне себя от ужаса.

— Никак нельзя. Он живет в Лангласе, за семь миль отсюда. Хотя, может быть, сейчас он уехал миль за восемь или девять по ту сторону Лангласа. Но я сейчас же пошлю мальчика верхом. — С этими словами миссис Морган вышла, оставив Руфь.

Мистер Беллингам снова погрузился в тяжелый сон. По всей гостинице раздавались обычные утренние звуки. Звонили колокольчики, слуги разносили завтраки по номерам, а Руфь сидела, дрожа, у постели больного, в комнате с закрытыми ставнями. Миссис Морган прислала с горничной завтрак, но Руфь только махнула ей рукой, чтобы завтрак унесли прочь, и горничная не посмела настаивать. Только это событие и нарушило однообразие длинного утра. Руфь слышала веселые голоса соседей, собиравшихся на прогулку верхом или в карете. Совсем усталая, она на цыпочках подошла к окну и осторожно выглянула из-за ставни, но чудный солнечный день был невыносим для ее больного, измученного сердца — во мраке темной комнаты ей становилось легче.

Доктор явился лишь через несколько часов. Он принялся расспрашивать пациента, но услышал в ответ одни только бессвязные слова и обратился к Руфи. Та рассказала доктору обо всех симптомах и спросила его в свою очередь о том, что будет дальше. Вместо ответа, он только озабоченно покачал головой. Потом доктор жестом велел миссис Морган следовать за ним, и они вышли в гостиную, оставив Руфь в таком страшном отчаянии, которого она и не могла себе вообразить еще час назад.

— Дело-то, кажется, плохо, — сказал доктор Джонс миссис Морган по-валлийски. — У него, по-видимому, воспаление мозга.

— Бедный молодой джентльмен! Бедный молодой человек! А ведь он казался таким здоровым!

— Именно эта его кажущаяся физическая крепость, по всей видимости, и делает болезнь опасной. Во всяком случае, будем надеяться на лучшее, миссис Морган. Есть кому ухаживать за ним? Он требует заботливого ухода. Кто эта молодая леди? Наверное, его сестра? Она кажется слишком юной, чтобы быть его женой.

— О нет! Такой джентльмен, как вы, мистер Джонс, конечно, поймет, что мы не можем слишком строго относиться к молодым людям, занимающим у нас номера. Мне ее, правда, очень жаль: она совершенно невинное и безобидное создание. Разумеется, я, как женщина нравственная, считаю необходимым выказывать некоторое презрение подобным госпожам. Но, право, она так кротка, что мне иногда трудно обращаться с ней так, как она заслуживает.

Миссис Морган продолжала бы еще долго ораторствовать перед своим невнимательным слушателем, но тут тихий стук в дверь оторвал ее от декларации своих моральных принципов, а доктора Джонса — от соображений о необходимых лекарствах.

— Войдите! — откликнулась миссис Морган.

Руфь вошла. Она была бледна и дрожала с головы до ног, но держалась с тем достоинством, которое внушает глубокое чувство, сдерживаемое самообладанием.

— Будьте так добры, сэр, скажите мне ясно и четко, что нужно для мистера Беллингама. Я в точности исполню все ваши приказания. Вы говорили, надо поставить пиявки? Я умею их и ставить, и снимать. Скажите мне, сэр, что вы считаете нужным сделать?

Она говорила спокойно и серьезно. Все в ней показывало, что она не пала духом, а, напротив, неожиданное несчастье мобилизовало все ее силы и энергию. Мистер Джонс обратился к ней с уважением, с которым не обращался даже тогда, когда считал ее сестрой больного. Руфь серьезно слушала его. Потом повторила некоторые из его предписаний, чтобы удостовериться, вполне ли поняла их, поклонилась и вышла из комнаты.

— Необычная девушка, — заметил доктор Джонс. — Но все-таки она слишком молода, чтобы взвалить на нее всю ответственность за такого серьезного больного. Не знаете ли вы, где живут его близкие, миссис Морган?

— Как же, знаю. Мать его, очень знатная леди, в прошлом году путешествовала по Уэльсу. Она останавливалась здесь, и, верите ли, ей ничем нельзя было угодить. Сейчас видно истинную аристократку. Она оставила у нас несколько книг и платьев, потому что ее горничная была такая же важная, как и сама барыня, и, вместо того чтобы смотреть за вещами миледи, наслаждалась видами вместе с лакеем. Мы несколько раз получали от нее письма. Я спрятала их в ящик в конторе, где храню все такие вещи.

— Прекрасно! Так я бы посоветовал вам написать этой леди и известить ее о положении сына.

— Вы бы оказали мне большую услугу, мистер Джонс, если бы потрудились написать сами. У меня по-английски как-то нескладно выходит.

Вскоре письмо было написано, и, чтобы не терять времени, мистер Джонс взял его с собой, намереваясь отправить с лангласской почты.

ГЛАВА VII

В ожидании выздоровления

Руфь отгоняла от себя всякую мысль о прошлом и будущем — все, что могло помешать ей в исполнении ее сегодняшних обязанностей. Любовь заменяла ей опытность. С самого первого дня она не отходила от мистера Беллингама. Она принуждала себя есть, чтобы не ослабеть, и даже не плакала, потому что слезы помешали бы ей ухаживать за больным. Она не спала, ждала и молилась, совсем забыв о себе, сознавая только, что Бог всемогущ и что тому, кого она любила так сильно, нужна Его помощь. Дни и ночи (летние ночи) сливались для нее в одно. Сидя в тихой темной комнате, Руфь потеряла счет времени. Однажды утром миссис Морган вызвала ее, и Руфь на цыпочках вышла в ослепительно-яркую галерею, куда выходили двери спален.

— Она приехала! — прошептала миссис Морган взволнованно, забыв, что Руфь и не знала о письме доктора к миссис Беллингам.

— Кто приехал? — спросила Руфь, и у нее мелькнула мысль о миссис Мейсон.

Но какой же ужас испытала Руфь, когда услышала, что приехала мать мистера Беллингама — та леди, о которой он всегда отзывался в том духе, что ее мнение превыше всего.

— Как же мне быть? Рассердится она на меня? — спросила Руфь, чувствуя, что к ней возвращается детская робость и что даже миссис Морган могла бы некоторым образом служить ей защитой от миссис Беллингам.

Но миссис Морган и сама была не совсем спокойна. Ее мучило чувство вины, ведь она покровительствовала связи сына столь важной леди с Руфью. Миссис Морган вполне одобрила желание Руфи держаться как можно дальше от миссис Беллингам. Бедная девушка не чувствовала себя виноватой, но она уже прежде составила мнение о строгости этой леди. Миссис Беллингам проследовала в номер сына с таким видом, как будто и не подозревала, что эту комнату минуту назад покинула бедная девушка, а Руфь удалилась в один из незанятых номеров. Оставшись там одна, она вдруг потеряла все свое самообладание и разразилась потоком горьких, жгучих слез. Она так утомилась от бессонных ночей и рыданий, что легла на постель и тут же заснула.

Прошел день. Руфь все спала, и никто не вспоминал о ней. Она проснулась поздно вечером и испугалась, что проспала так долго: ей все еще казалось, что на ней лежит какая-то обязанность. В комнате стемнело, но Руфь дождалась ночи и тогда уже прошла в гостиную миссис Морган.

— Можно войти? — спросила она.

Дженни Морган разбирала иероглифы, которые называла своими счетами. Она ответила довольно грубо, но войти все-таки позволила.

Руфь была благодарна и за это.

— Скажите мне, пожалуйста, что с мистером Беллингамом? Как вы думаете, можно ли мне опять пойти к нему?

— Нет, никак нельзя. Туда не пускают даже Нест, которая все эти дни убирала его комнату. Миссис Беллингам привезла собственную горничную и сиделку, а также лакея мистера Беллингама — в общем, целую ораву слуг, а чемоданам ее и счету нет. С почтой ждут даже кровати с водяными матрасами. Завтра утром сюда приедет доктор из Лондона, как будто наши пуховые перины и мистер Джонс уже никуда не годятся. Она решительно никого не впускает в комнату, так что даже не думайте идти туда.

Руфь вздохнула.

— А как он? — спросила она после минутного молчания.

— Не знаю, ведь меня не пускали. Мистер Джонс говорил, что сегодня в болезни наступил перелом. Но ведь, кажется, четвертый день, как мистер Беллингам болен, а где это слыхано, чтобы кризис наступал по четным дням? Всегда на третий, или на пятый, или на седьмой. Вы уж мне поверьте, до завтрашней ночи кризиса не будет. И значит, заслугу излечения припишут их важному лондонскому доктору, а честного мистера Джонса побоку. Хотя мне-то самой не кажется, что он выздоровеет. Джелерт недаром воет. Господи, что с ней такое?! Боже мой! Милая, не вздумайте, пожалуйста, упасть тут в обморок! Еще не хватало, чтобы вы заболели и остались у меня на руках!

Резкий голос миссис Морган вернул Руфь из полубесчувственного состояния, в которое ее привели последние слова. Она села, но не могла говорить. Комната кружилась у нее перед глазами. Ее бледность и слабость тронули наконец сердце трактирщицы.

— Вам, верно, не подавали чаю? Эти девушки, право, такие беспечные.

Она сильно дернула за звонок и, не дождавшись прихода служанки, сама вышла за дверь и громко отдала приказание по-валлийски Нест и Гвен — своим добродушным неряшливым служанкам.

Те вскоре принесли чай, и Руфь почувствовала себя лучше. Ей сделалось даже уютно — насколько можно было назвать уютной эту грубоватую, хотя и гостеприимную обстановку. Еды было вдоволь, и даже слишком много, так что при ее виде аппетит скорее исчезал, чем появлялся. Но сердечность, с которой добродушные краснощекие служанки уговаривали Руфь поесть, и ворчание миссис Морган на то, что Руфь не прикоснулась к поджаренным гренкам (при этом сама хозяйка втайне жалела, что на эти гренки потратили столько масла), были полезнее чая. К Руфи вернулась надежда, и она стала ждать завтрашнего дня, когда надежда смогла бы превратиться в уверенность. Напрасно ей предлагали лечь спать в той комнате, где она провела целый день. Она не отвечала ни слова и не легла спать в эту страшную ночь, когда решался вопрос жизни или смерти.

Руфь просидела в своей комнате до вечера, ожидая, когда в доме все стихнет. Она слышала, как кто-то быстрыми шагами входил и выходил из комнаты, где лежал больной и куда она не смела входить. До нее доносились повелительные голоса, шепотом требовавшие то того, то другого. Наконец все смолкло.

Когда ей показалось, что все крепко спят, кроме сиделок, Руфь тихонько пробралась в галерею. На противоположной стороне галереи находилось два окна, проделанные в толстой каменной стене, и на них стояла и тянулась к свету высокая разросшаяся герань. Окно возле двери мистера Беллингама было открыто. Легкий порыв теплого ночного воздуха слегка прошелестел листьями, и все смолкло. Летней ночью свет не исчезает совсем, а становится только несколько темнее, и предметы, сохраняя форму и объем, теряют цвет. Мягкий серый луч падал на противоположную стену, и темные тени придавали растениям необычные очертания.

Руфь села на пол в темном уголке возле двери и вся обратилась в слух. Было тихо, только сердце ее стучало так сильно и громко, что ей захотелось задержать его быстрое, неумолкаемое биение. Услышав шуршание шелкового платья, она подумала, что не следовало бы в таком платье заходить в комнату больного. Все чувства ее перешли в заботу о мистере Беллингаме, она ощущала только то, что ощущал он. Платье прошелестело, вероятно, оттого, что сиделка переменила как-нибудь положение, и затем снова настала полная тишина. Вдалеке легкий ветерок отзывался протяжным тихим стоном в расщелинах гор и замирал. Сердце Руфи сильно билось.

Бесшумно, как привидение, она поднялась и подошла к открытому окну, чтобы прекратить нервно прислушиваться к малейшему звуку. Там, далеко, под спокойным небом, подернутые не столько облаками, сколько туманом, поднимались высокие темные силуэты гор, замыкавшие деревню со всех сторон. Они стояли словно гиганты, надменно созерцающие, как идет к концу земное время. Темные пятна на склонах гор напоминали Руфи ущелья, где она, бывало, бродила со своим милым, веселая и счастливая. Тогда ей казалось, что вся земля — волшебное царство вечного света и счастья и никакое горе не может пробраться в эту прелестную страну, напротив, всякое страдание исчезает при виде таких великолепных гор. Но теперь Руфь узнала, что для горя нет земных преград. Оно, как молния, падает с неба и на домик в горах, и на чердак в городе, и на дворец, и на скромное жилище.

Сад начинался прямо у дома. Что бы ни посадили в эту землю, все приживалось и расцветало, даже несмотря на дурной уход. Белые розы мерцали в полутьме ночи, а красные прятались в тени. За низкой оградой сада расстилались зеленые луга. Руфь вглядывалась в сумерки до тех пор, пока не стала четко различать очертания всех предметов.

Послышалось щебетание птенца, проснувшегося в гнезде, спрятанном в обвивавшем стены дома плюще. Но мать тут же пригрела птенца своими крылышками, и он замолчал. Однако вскоре и другие птицы, почувствовав занимавшуюся зарю, принялись громко и весело щебетать, порхая между листьями деревьев.

Туман у горизонта превратился в серебристо-серое облако, окаймлявшее небо. Потом облако побелело и вдруг в мгновение ока окрасилось в розовый цвет. Горные вершины отчетливо обрисовались на голубом фоне неба, словно стараясь дотянуться до жилища Всевышнего. Огненное багряное солнце показалось на горизонте, и в ту же секунду тысячи маленьких птичек огласили воздух радостным пением и какой-то таинственно-восторженный гул пронесся над всей землей. Ветерок, покинув горные ущелья и пещеры, зашелестел в деревьях и траве, пробуждая цветы от их ночного сна.

Руфь вздохнула с облегчением: наконец-то прошла ночь. Она знала, что скоро кончится ее ожидание и будет произнесен приговор — жизнь или смерть. Она ослабела и обессилела от беспокойства. Она почти решилась войти в комнату и узнать всю правду. Оттуда послышались звуки — кто-то двигался, но не тревожно и не суетливо, как при чрезвычайном случае. Затем все снова смолкло. Руфь сидела на полу, прислонив голову к стене, обняв колени руками, и ждала.

Между тем больной проснулся от долгого, крепкого, благотворного сна. Мать провела возле него всю ночь и теперь впервые осмелилась переменить положение. Она даже дала шепотом кое-какие приказания старой сиделке, которая дремала в кресле, но была готова вскочить по первому призыву госпожи. Миссис Беллингам направилась на цыпочках к двери, досадуя на то, что ее усталые, одеревеневшие ноги не могли двигаться без шума. Она чувствовала, что ей надо выйти хоть на несколько минут из комнаты и освежиться после бессонной ночи. Она понимала, что кризис миновал, и, успокоившись, тем сильнее ощущала физическое раздражение и усталость, которых прежде не замечала.

Миссис Беллингам тихо отворила дверь. Руфь вскочила, едва заслышав звук поворачивающейся ручки. Вся кровь прилила ей к голове, и даже губы ее застыли. Руфь встала перед миссис Беллингам и осторожно спросила:

— Как он там, мэм?

Миссис Беллингам была поначалу поражена видом этого белого привидения, явившегося словно из-под земли, однако ее быстрый и гордый ум помог ей все понять в одну секунду. Это была та девушка, чья безнравственность заставила ее сына сбиться с пути. Девушка, сделавшаяся препятствием к исполнению ее любимого плана — женитьбе сына на мисс Данкомб. Мало того, это была истинная виновница и его опасной болезни, и всех ее волнений. Если бы миссис Беллингам могла до такой степени забыть приличия, чтобы не ответить на вопрос, то это был именно тот случай. Она чуть не поддалась искушению молча пройти мимо. Однако Руфь не могла больше ждать. Она заговорила снова:

— Ради Бога, мэм, скажите, что с ним? Останется ли он жив?

Миссис Беллингам подумала, что если она ничего не скажет, то эта отчаянная девушка, пожалуй, еще ворвется в комнату ее сына, и решила ответить:

— Он хорошо спал, ему лучше.

— О Боже, благодарю Тебя! — прошептала Руфь, прислоняясь к стене.

Это было уже слишком! Как эта падшая девушка смеет благодарить Бога за жизнь ее сына? Как будто она имеет право принимать в нем какое-либо участие! Миссис Беллингам смерила ее таким холодным, презрительным взглядом, что Руфь вздрогнула. Миссис Беллингам произнесла:

— Молодая женщина, если в вас есть хоть сколько-нибудь приличия или стыда, то, надеюсь, вы не осмелитесь ворваться в его комнату.

Она немного постояла, словно ожидая ответа и готовясь услышать дерзость. Миссис Беллингам не понимала Руфи и не могла представить себе, как твердо Руфь верила, что если мистер Беллингам останется жив, то все пойдет хорошо. Когда она ему понадобится, он пошлет за ней, будет о ней спрашивать, будет ее к себе требовать, пока все не склонится перед его твердой волей. Руфь думала, что теперь он еще слишком слаб и не замечает, кто за ним ухаживает. И хотя для Руфи было бы только бесконечным наслаждением заботиться о нем, она думала не о себе.

Она тихо посторонилась, чтобы дать пройти миссис Беллингам.

Чуть позже пришла миссис Морган. Руфь все еще стояла у двери, от которой она, казалось, не могла оторваться.

— Что это, мисс, для чего вы тут торчите? Это ни на что не похоже. Если бы вы слышали, как отзывалась о вас миссис Беллингам! Ведь этак моя гостиница потеряет всякую репутацию. Я вам отвела вчера вечером комнату, чтобы вы там сидели и никому не показывались на глаза. Разве я не говорила вам, какая важная леди миссис Беллингам? А вы все-таки прямо к ней лезете. Нехорошо, не такой благодарности ждала от вас Дженни Морган.

Руфь отошла прочь, как испуганный ребенок, которому сделали выговор. Миссис Морган последовала за ней в ее комнату, не переставая ворчать. Затем, облегчив себя этим ворчанием, она прибавила более мягким голосом:

— Ну, сидите тут, будьте умницей, а я буду присылать вам завтрак и сообщать о здоровье мистера Беллингама. Если хотите, можете сходить погулять, но, сделайте милость, выходите через боковую дверь. Это избавит нас от скандала.

Весь день Руфь сидела пленницей в комнате, отведенной ей миссис Морган, — и этот, и многие другие дни. Но по ночам, когда все в доме стихало и даже мыши, собрав все валявшиеся крошки, возвращались в свои норы, Руфь выходила из комнаты и пробиралась к двери в комнату больного, чтобы услышать, если возможно, хоть звук его милого голоса. По тону она могла распознать не хуже сиделки, как себя чувствует мистер Беллингам и поправляется ли. Ей страстно хотелось еще раз взглянуть на него, но Руфь принуждала себя терпеливо ждать. Когда он настолько выздоровеет, что начнет выходить из комнаты, когда сиделка не будет все время находиться возле него, тогда он пошлет за своей Руфью, и она расскажет, как была терпелива из любви к нему. Но все-таки даже с этой утешительной надеждой ждать приходилось слишком долго.

Бедная Руфь! Ее вера строила воздушные замки. Они возвышались до небес, но оставались всего лишь мечтами.

ГЛАВА VIII

Миссис Беллингам улаживает все честно и благородно

Мистер Беллингам поправлялся очень медленно, но причиной были скорее его капризность и раздражительность, чем тяжесть самой болезни. Он не хотел дотрагиваться до неопрятно приготовляемых в этой гостинице кушаний, которые возбуждали в нем отвращение еще и до болезни. Напрасно уверяли его, что Симпсон, горничная его матери, внимательно наблюдала за стряпней в кухне. Мистер Беллингам постоянно находил безвкусными самые лучшие блюда, чем выводил из себя миссис Морган и заставлял ее бормотать проклятия. Однако пока что он был слишком слаб для отъезда, и миссис Беллингам решила пропускать мимо ушей ворчание хозяйки.

— Кажется, тебе сегодня лучше, — сказала она, когда лакей придвинул его диван к окну спальни. — Завтра ты сможешь выйти из комнаты.

— Если бы можно было уехать из этого отвратительного места, я бы отправился уже сегодня. Но, кажется, мне никогда отсюда не вырваться. А пока я сижу здесь, как в тюрьме, я ни за что не поправлюсь.

И он откинулся на спинку дивана, всем своим видом выказывая отчаяние. Вошел доктор, и миссис Беллингам с нетерпением принялась расспрашивать его, когда же сыну можно будет наконец уехать. Тот же вопрос доктор слышал и от миссис Морган и потому отвечал, что не находит больших препятствий для отъезда. После ухода доктора миссис Беллингам несколько раз откашлялась. Мистер Беллингам уже догадался, что значат эти приготовления, и нервно вздрогнул.

— Генри, мне надо поговорить с тобой об одном деле. Разумеется, оно для меня крайне неприятно, но что делать, если сама эта девушка вынуждает меня. Ты, конечно, понимаешь, о ком я говорю, и не заставишь меня объясняться?

Мистер Беллингам нетерпеливо повернулся к стене и, скрыв от матери лицо, приготовился слушать нравоучения. Впрочем, она этого не заметила, так как была слишком взволнована, чтобы наблюдать за ним.

— Я, со своей стороны, — продолжала она, — старалась смотреть на всю эту историю сквозь пальцы, хотя миссис Мейсон всюду сплетничала о ней, и мне было неприятно знать, что такая безнравственная особа под одной… Извини, милый Генри, ты, кажется, что-то сказал?

— Руфь совсем не безнравственная особа, маменька, вы к ней несправедливы!

— Но, мой милый, надеюсь, ты не станешь уверять меня, что это образец добродетели!

— Нет, маменька, но это я во всем виноват!

— Мы не будем говорить о том, насколько она испорчена и кто сделал ее такой, — заявила миссис Беллингам полным достоинства тоном.

Тон этот с самого детства производил на ее сына столь сильное впечатление, что мистер Беллингам мог противиться ему только в моменты сильного волнения. Однако сейчас он был слишком слаб, чтобы противоречить матери и отстаивать поле битвы.

— Снова повторяю, я не желаю разбираться, насколько ты виноват в этом деле. Недавно я имела случай собственными глазами убедиться, что у этой девушки нет ни благопристойных манер, ни стыда, ни простой скромности.

— Что вы хотите этим сказать? — резко спросил мистер Беллингам.

— Когда тебе было совсем плохо, я просидела подле тебя всю ночь, а затем вышла утром немножко освежиться. Вдруг эта девушка бросилась ко мне и непременно хотела говорить со мной. Я принуждена была, прежде чем вернуться к тебе, позвать миссис Морган. Я никогда не видела такого нахального бесстыдства и бесчувственности!

— Руфь совсем не бесстыдная и не бесчувственная. Она, правда, совсем необразованна и только потому могла как-нибудь оскорбить вас, сама того не подозревая.

Разговор этот утомил мистера Беллингама, и он даже жалел, что ввязался в него. С тех пор как он начал сознавать присутствие около себя матери, он понял, в какое затруднительное положение поставлен присутствием Руфи, и в его голове уже возникали всевозможные планы. Но ему было пока тяжело их обстоятельно обдумывать и обсуждать, и поэтому он откладывал их на то время, когда поправится и соберется с силами. Вся эта крайне неприятная ситуация, для него неотделимая от мысли о Руфи, заставляла его сердиться и злиться. Он даже думал, что лучше было бы никогда и не встречать Руфь (правда, думал об этом так же апатично и бесстрастно, как обо всем, что не имело прямого отношения к его комфорту). История с Руфью казалась мистеру Беллингаму очень неловкой. Однако, несмотря на это, он не желал, чтобы о девушке дурно отзывались. Мать заметила это и тотчас переменила тактику:

— Хорошо, не будем говорить о манерах этой молодой особы. Но я надеюсь, вы, по крайней мере, не станете защищать вашей связи с ней. Надеюсь, вы еще не настолько потеряли всякое приличие, чтобы находить возможным или удобным для вашей матери оставаться под одной кровлей с падшей девицей, встречаться с ней каждый день и каждый час?

Она ждала ответа, но его не последовало.

— Я спрашиваю у вас простую вещь: хотите вы этого или нет?

— Думаю, что нет, — ответил он мрачно.

— А мне кажется, вам бы очень хотелось, чтобы я уехала отсюда и оставила вас вдвоем с вашей порочной подругой.

Реакции снова не последовало. Мистер Беллингам сердился и про себя винил во всем Руфь.

Наконец он заговорил:

— Матушка, ваш отъезд не выведет меня из затруднительного положения. И после всех ваших забот я меньше всего хотел бы обидеть вас или избавиться от вашего присутствия. Но я должен сказать вам, что Руфь вовсе не до такой степени заслуживает порицания, как вы представляете. Я и сам был бы рад больше не видеть ее, но скажите, как мне это устроить, чтобы не повести себя некрасиво? Но только избавьте меня от всего этого, пока я еще так слаб. Отдаю себя в полное ваше распоряжение. Удалите ее, если хотите, только уладьте все как-нибудь честно и благородно. И не говорите мне об этом ни слова. Я не могу этого выносить. Дайте же мне покоя, не надоедайте вашими наставлениями, пока я прикован к проклятому месту и пока я решительно не в силах отогнать от себя неприятные мысли.

— Мой милый Генри, положись на меня!

— Ни слова более, матушка! Это скверное дело. Трудно мне не упрекать себя за него. Я не хочу об этом думать.

— Не будь так строг к себе, мой милый, пока ты еще так слаб. Конечно, можно раскаиваться, но что касается меня, то я твердо убеждена: это она своим кокетством увлекла тебя. Тем не менее, как ты говоришь, все нужно уладить честно и благородно. Признаюсь, я была весьма огорчена, когда в первый раз услыхала об этой истории. Но когда я увидела эту девчонку… Впрочем, если это тебе досаждает, я не буду говорить о ней ни слова. Я только благодарю Всевышнего, что Он открыл тебе глаза!

Она села и замолчала. Потом, подумав немного, велела принести свой письменный прибор и принялась что-то писать. Сын ее становился между тем все беспокойнее, им овладело какое-то нервное раздражение.

— Матушка, эта история надоела мне до смерти, я не могу прекратить о ней думать.

— Предоставь это дело мне. Я все устрою как нельзя лучше.

— Не уехать ли нам отсюда сегодня же ночью? В другом месте эти мысли не будут так мучить меня. Я ни за что не хотел бы еще раз увидеть ее. Я боюсь сцены, а между тем мне кажется, что я должен бы ее повидать, — нужно же объясниться.

— О, об этом и думать нечего, Генри. Лучше поскорей уедем отсюда, — сказала миссис Беллингам, испугавшись одной мысли об их свидании. — Через какие-нибудь полчаса мы можем отправиться, а к ночи уже будем в Пентрвелсе. Теперь еще только три часа, а вечера нынче длинные. Симпсон может остаться здесь и окончить укладку вещей без нас, потом она отправится прямо в Лондон и там нас встретит. Макдональд и сиделка поедут с нами. Но в состоянии ли ты вынести эту дорогу, ведь тут целых двадцать миль! Как ты думаешь?

Мистер Беллингам был готов на все, лишь бы избавиться от неловкости. Он чувствовал, что ведет себя по отношению к Руфи не так, как следует, но как именно следовало вести себя, он не понимал. Отъезд выводил его из затруднительного положения и избавлял от нравоучений. Он знал, что мать его не скупа на деньги, и поэтому надеялся, что она уладит все самым «честным и благородным» образом. Что же касается до объяснений, то он решил через несколько дней непременно написать Руфи. Таким образом, он успокоил себя. К тому же сборы и укладка вещей несколько рассеяли его дурное расположение духа.


В это время Руфь совершенно спокойно сидела в своей комнате, коротая долгие и утомительные часы ожидания мечтами о долгожданном свидании с возлюбленным. Окна ее выходили во двор, к тому же комната находилась в боковом крыле, в стороне от главного корпуса гостиницы, так что до нее не доносился шум, говоривший об отъезде. Но если бы она и услышала скрип быстро отпиравшихся дверей, если бы до ее слуха и долетели короткие, отрывистые приказания и стук колес отъезжающего экипажа, она и тогда не догадалась бы об истине: любовь внушала ей незыблемую веру.

В шестом часу в дверь постучали, и горничная подала ей записку от миссис Беллингам. Эта леди никак не могла подобрать нужных слов, но в конечном счете у нее получилось следующее:


Благодарение Богу, сын мои, поправляясь от болезни, осознал наконец всю преступность и греховность своей связи с вами. По его настоятельному желанию и во избежание нового свидания с вами мы намерены покинуть это место. Однако, прежде чем я уеду, мне хотелось бы призвать вас к раскаянию и напомнить вам, что вы ответите перед Богом не только за одну себя, но и за всех тех, кого вы совлечете с истинного пути. Я буду молиться, чтобы вы возвратились к честной жизни, и советую вам, если вы еще не умерли «во смерти и во грехе», поступить в какое-нибудь исправительное заведение. Выполняя волю моего сына, прилагаю при сем билет в пятьдесят фунтов.

Маргарет Беллингам


Неужели это конец всему? Неужели он действительно уехал? Руфь вздрогнула и обратилась с этим последним вопросом к служанке, которая задержалась в комнате, потому что догадывалась о содержании письма и хотела посмотреть, какое впечатление оно произведет.

— Да, мисс, когда я подымалась по лестнице, карета отъезжала от крыльца. Ее и теперь еще можно увидеть из окна двадцать четвертого номера на дороге в Испитти. Не хотите ли посмотреть?

Руфь вскочила и быстро пошла за служанкой. Да, карета была еще видна: она медленно, с большим трудом поднималась по пыльной дороге в гору.

Она может догнать его, она может сказать ему последнее прости, запечатлеть в своем сердце его образ, бросить на него последний прощальный взгляд! И когда он увидит ее, он вернется, он не бросит ее совсем, навсегда. Едва подумав об этом, Руфь бросилась в свою комнату, схватила шляпку, надела ее и, дрожащими руками завязывая ленты, сбежала с лестницы, кинулась в первую попавшуюся дверь, не обращая внимания на ворчание миссис Морган. Хозяйка гостиницы была раздосадована не совсем нежным расставанием с миссис Беллингам, которая хотя и щедро заплатила, но отругала ее на прощание. Увидев, что Руфь, пренебрегая запретом, выбежала через парадный ход, миссис Морган вышла из себя и разразилась проклятиями.

Хозяйка еще не закончила свою речь, как Руфь была уже далеко: она бежала по дороге, ни о чем не думая и едва дыша. Сердце ее колотилось так, будто готово было выскочить, но она не замечала этого: вся она превратилась в одно желание — догнать экипаж. Однако карета, как неуловимое привидение, с каждым мгновением отдалялась все больше и больше. Руфь не хотела этому верить. Ей казалось, что она вот-вот взберется на вершину горы, и оттуда легко будет сбежать и настигнуть экипаж. И она бежала и на бегу молилась — с какой-то дикой страстностью — о том, чтобы еще хоть раз увидеть его лицо, увидеть во что бы то ни стало, даже если после этого придется умереть у его ног.

Взбираясь все выше, Руфь достигла наконец самой вершины и замерла на краю поросшего красновато-бурым вереском поля, терявшегося в сгущающихся летних сумерках. Вся дорога открылась теперь перед ней, но, увы, карета, за которой она так настойчиво следовала, уже исчезла из виду. На дороге не было видно ни одного человека, только несколько овец спокойно паслись на обочине, как будто с тех пор, как их потревожил шум катившегося экипажа, уже прошло много времени.

В отчаянии Руфь рухнула как подкошенная в заросли вереска. Оставалась только смерть, и Руфь даже подумала, что умирает. Жизнь казалась ей каким-то жестоким, тяжелым сном, и не было сомнения, что Бог проявит милосердие, пробудив ее. Руфь не чувствовала ни раскаяния, ни угрызений совести из-за совершенной ошибки или греха: она знала только то, что он уехал.

Спустя долгое время к ней как будто стало возвращаться сознание. Руфь заметила светло-зеленую букашку, ползущую по стеблю тимьяна, и до ее слуха долетела песня жаворонка, свившего себе с лета гнездо неподалеку от места, где она лежала. Солнце садилось, воздух уже не дрожал вблизи горячей земли. Вдруг Руфь мысленно обратилась к письму, которое она бросила в своей комнате, так и не поняв второпях до конца его содержания.

«Может быть, — подумала она, — я читала его слишком поспешно? Я не поглядела, нет ли там чего-нибудь на обороте страницы, а может быть, там была записка от него, которая все объяснит? Пойду посмотрю».

Она медленно, с трудом поднялась с помятого вереска. Поначалу стоять на ногах было трудно, кружилась голова. Руфь едва могла двигаться, но потом терзавшие ее мысли придали ей сил, и она пошла быстрее, словно надеясь убежать от своего горя. Спустившись с горы к гостинице, Руфь увидела веселых и довольных постояльцев, которые прогуливались небольшими группами, улыбаясь, посмеиваясь и беззаботно наслаждаясь прелестью вечера.

После истории с маленьким мальчиком и его сестрой Руфь старалась избегать встреч с этими счастливыми — не назвать ли их невеждами? — с этими счастливыми смертными. И даже теперь страх, вызванный незаслуженным оскорблением, вынудил ее остановиться и оглянуться назад. Однако там оказалось еще больше гуляющих: на большую дорогу с боковой тропинки выходила целая толпа. Руфь открыла калитку в загон, где пасся скот, и спряталась за живой изгородью, чтобы переждать, пока не пройдет народ и можно будет незаметно пробраться в гостиницу. Она села на дерн под кустом боярышника у самой ограды. Ее воспаленные глаза были все еще сухи. Руфь слышала, как прошла мимо веселая толпа, как пробежали деревенские мальчишки в предвкушении вечерних игр. Она видела, как ведут в загон после дойки коров черной масти. Все происходившее вокруг казалось ей чем-то чуждым… Скоро ли наконец наступит ночь, скоро ли стемнеет, чтобы такие несчастные, как она, могли спрятаться? Даже и в своем укрытии она недолго находилась в покое. Неугомонные мальчишки глазели на нее сквозь живую изгородь, сквозь калитку, и вскоре со всех концов деревни у калитки собралась целая толпа маленьких зевак. Самый смелый из них отважился пробраться в загон и закричал: «Дай полпенни!» Его примеру последовали и другие, и через несколько мгновений ее уединенное пристанище оказалось заполнено смеющимися и толкающимися маленькими шалунами. Они еще не понимали, что такое горе. Руфь умоляла их оставить ее в покое и не сводить ее с ума, однако они знали по-английски только «Дай полпенни!».

Руфь уже начинала сомневаться в милосердии Божием, как вдруг какая-то черная тень упала на ее платье. Она подняла глаза: перед ней стоял тот горбатый джентльмен, которого она уже видела прежде раза два. Шумная толпа детей привлекла к себе его внимание, и он спросил их по-валлийски, в чем дело. Однако джентльмен знал этот язык недостаточно, чтобы понять ответы детей, и потому сам вошел в калитку, на которую они указывали знаками. Здесь он увидел молодую девушку; он и сам раньше примечал ее, в первый раз — за невинную красоту и кротость, а во второй — потому что начал догадываться о ее положении. Теперь горбун увидел Руфь скорчившейся, затравленной, пугливо озирающейся кругом, отчего ее милое личико выглядело чуть ли не свирепым. Она была в запачканном платье, в съехавшей набок помятой шляпке. Такой вид не мог не вызвать участия.

В глазах джентльмена, пристально и кротко смотревших ей в лицо, было заметно такое горячее и неподдельное сострадание, что дрогнуло даже окаменевшее сердце Руфи. Не спуская с него глаз, словно это была сама доброта, Руфь печально прошептала:

— Он оставил меня, сэр! Да, сэр, он уехал и бросил меня!

И прежде чем джентльмен сказал ей хоть слово утешения, она разразилась страшными, судорожными рыданиями. Высказанное вслух горе отдалось в сердце Руфи острой болью. Рыдания переворачивали душу ее собеседника. Но Руфь не смогла бы теперь расслышать его слов, да он еще не решил, что нужно сказать, а только стоял безмолвно, в то время как несчастная громко оплакивала свое горе. Когда Руфь наконец в изнеможении упала на землю и смолкла, то расслышала, как джентльмен прошептал:

— О Господи, ради Христа сжалься над ней!

Руфь подняла на него глаза, словно не понимая значения сказанных слов. Они затронули в сердце девушки какую-то нежную струну, и она прислушивалась к их эху. Руфи вспомнились детские годы, когда она сиживала на коленях матери, и ею овладело нестерпимое желание вернуть эти дни.

Джентльмен молчал — отчасти потому, что сам был сильно взволнован и тронут, отчасти потому, что инстинктивно догадывался дать девушке время прийти в себя. Но Руфь вдруг вздрогнула, быстро вскочила и, оттолкнув его, бросилась к калитке. Горбатый джентльмен был плохой ходок, но собрал все свои силы и поспешно двинулся за ней через дорогу, по камням и утесам. Однако он плохо видел в сумерках, двигался неуверенно и вскоре споткнулся и упал прямо на острый камень. Из-за острой боли в спине он вскрикнул. Этот пронзительный крик разнесся далеко в тишине ночи, когда и птица, и зверь давно устроились на отдых. Руфь, которая неслась вперед в каком-то забытьи, услышав крик, тотчас же остановилась. Голос боли сделал то, чего не могли бы сделать никакие увещания: на время Руфь забыла о себе. Даже теперь, когда казалось, что все добрые ангелы покинули ее, Руфь была все той же доброй и нежной девушкой, что и раньше. Прежде, едва услышав или увидев страдания живых существ, она сразу же устремлялась к ним на помощь. И теперь, когда Руфь готова была покончить с собой, крик страдания заставил ее вернуться туда, откуда он послышался.

Горбун лежал среди камней, не в силах подняться на ноги. Однако, как ни сильна была физическая боль, она казалась ничтожной сравнительно с той нравственной пыткой, которую он испытывал: он думал, что из-за несчастного падения упустил последнюю возможность спасти девушку. Какой же радостью и благодарностью наполнилось сердце горбуна, когда он разглядел ее приближающуюся фигуру!

Руфь остановилась, прислушиваясь, а потом медленно пошла назад, словно разыскивая потерянную вещь. Джентльмен едва мог говорить и только испустил звук, который прозвучал как стон, хотя сердце его трепетало от радости.

Руфь торопливо подошла к нему.

— Мне очень больно, — проговорил он, — не покидайте меня!

Его нежная, слабая натура была не в силах больше выдерживать боль: он упал в обморок.

Руфь побежала к горной речке, с шумом падающей в озеро. Этот звук еще минуту назад манил ее искать забвения в холодных озерных водах. Зачерпнув в сложенные ковшом ладони холодной воды, она спрыснула ею лицо несчастного и привела его в чувство.

Он молчал, пытаясь сообразить, как заговорить, чтобы заставить девушку выслушать себя. В этот момент она тихо спросила:

— Лучше вам, сэр? Вы сильно ушиблись?

— Нет, не очень, теперь мне лучше. От быстрого движения я теряю равновесие и вечно спотыкаюсь. Кажется, я запнулся об один из этих торчащих камней. Боль скоро пройдет. Не поможете ли вы мне дойти до дому?

— О, конечно! Вы можете идти? Боюсь, вы слишком долго лежите на мокрой траве. Посмотрите, какая роса!

Ему так хотелось исполнить ее желание, что попытался подняться. Однако боль была слишком велика, и Руфь это заметила.

— Не торопитесь, сэр, — сказала она, — я ведь могу и подождать.

Она вспомнила было о своей неудавшейся попытке самоубийства, но несколько дружеских слов, которыми они только что обменялись, окончательно пробудили ее сознание и отвратили от безумия. Руфь села рядом с джентльменом, закрыла лицо руками и горько заплакала. Она забыла даже о его присутствии и только смутно сознавала, что кто-то ждет ее помощи, что кому-то на свете она нужна. Это ощущение не принимало форму мысли, но было достаточно сильно, чтобы удержать ее на месте, оно смягчало и успокаивало ее.

— Не поможете ли вы мне теперь встать? — спросил горбатый джентльмен через несколько минут.

Ни слова не говоря, Руфь помогла ему. Джентльмен взял ее под руку, и она осторожно повела его по узким тропинкам, где среди камней пробивался мягкий мох. Выйдя на большую дорогу, они пошли медленнее. Ярко светила луна. Джентльмен направлял Руфь, стараясь идти по менее людным улицам. Он боялся, что вид освещенных окон гостиницы усилит ее страдания. С особенной силой налег он на руку девушки, когда они подошли к дому, где он жил.

— Зайдите ко мне! — сказал он, не выпуская ее руки и в то же время опасаясь, чтобы такое приглашение не оскорбило девушку.

Руфь повиновалась. Тихо вошли они в маленькую гостиную, располагавшуюся сразу за лавкой. Добродушная хозяйка миссис Хьюз зажгла свечку, и тогда вошедшие смогли разглядеть друг друга. Горбатый джентльмен был очень бледен, но Руфь — еще бледнее, на ее лицо как будто легла тень смерти.

ГЛАВА IX

Демон бури смягчается

Миссис Хьюз разразилась восклицаниями сочувствия и сострадания на ломаном английском, а также на валлийском языке, которым она хорошо владела и который в ее устах звучал так же музыкально, как итальянский или русский. Мистер Бенсон — так звали горбатого джентльмена — лег на диван и погрузился в задумчивость. Сердобольная миссис Хьюз носилась туда и сюда по комнате, изыскивая всевозможные средства, чтобы облегчить его страдания. Мистер Бенсон жил у нее три года сряду, и потому она хорошо знала и любила его.

Руфь стояла у низкого полукруглого окна и глядела на улицу. Большие облака самых причудливых форм то и дело застилали луну, проносясь по голубому небу так быстро, словно их подгонял бурный ветер. Они двигались в том же направлении, в котором Руфь пыталась убежать несколько минут тому назад. Скоро они пройдут там, где безмятежно спит, а может быть, с беспокойством думает о ней он — ее свет, ее жизнь. Руфь пребывала в растрепанных чувствах. Ветер рвал в клочья облака. Если бы и она, как эти облака, могла перейти за черту горизонта в эту ночь, то сумела бы догнать свое счастье.

Мистер Бенсон, глядя на Руфь, отчасти понимал, что происходит у нее в душе. Он видел, как жадно она смотрит на вольный, широкий небесный простор, и опасался, что озерные воды, еще недавно манившие Руфь своей колдовской музыкой, снова соблазняют ее совершить непоправимое.

Он подозвал Руфь, мысленно моля Бога ниспослать силу своему слабому голосу.

— Моя дорогая юная леди, мне о многом нужно поговорить с вами, а Бог отнял у меня силы именно в ту минуту, когда они мне всего нужнее. Именем Господа умоляю вас: подождите здесь только до завтрашнего утра.

Он взглянул на нее. Лицо девушки оставалось неподвижно, она молчала. Она не могла отложить до завтра свою надежду, свое счастье, свою свободу.

— Умилосердись надо мной, Господи! — произнес он с отчаянием. — Мои слова не трогают ее!

Не выпуская ее руки, мистер Бенсон опустился на подушки. Он был прав, его слова не затрагивали никакой струны в сердце Руфи. Там бушевал демон бури, это он внушал ей мысль, что она отвергнута людьми, и овладевший ею демон богохульно отрицал Божие милосердие.

— Что же должен я сделать, Боже? — вопросил мистер Бенсон.

Он думал об умиротворяющем влиянии веры, которое всегда смягчало его собственное сердце, но сейчас оказывалось бессильным. И тут он словно бы услышал некую тихую подсказку и произнес:

— Именем вашей матери, жива ли она или умерла, заклинаю вас остаться здесь до тех пор, когда я буду в силах поговорить с вами!

Руфь с громким рыданием бросилась на колени перед диваном. Мистер Бенсон понял, что сумел коснуться нежной струны ее сердца, и теперь молчал, не решаясь заговорить снова. Наконец он сказал:

— Я знаю, что вы не уйдете, вы не можете уйти — ради нее. Ведь не уйдете, правда?

— Правда, — прошептала Руфь, чувствуя внутри какую-то страшную пустоту.

Она отказалась от возможности покончить со всем разом и ощутила теперь спокойствие безнадежности.

— А теперь сделайте, что я вам скажу, — продолжал мистер Бенсон.

Он старался говорить кротко, но голос его принял тон человека, нашедшего способ властвовать над духами.

Он кликнул миссис Хьюз, которая сидела в лавочке, рядом с его комнатой, и спросил:

— У вас есть спальня, где раньше спала ваша дочь, не правда ли? Надеюсь, вы не откажете мне в услуге. Вы меня очень обяжете, если позволите этой молодой леди провести там сегодняшнюю ночь. Пожалуйста, отведите ее туда прямо сейчас. Идите, моя милая, и помните: я полагаюсь на ваше обещание не уходить отсюда, пока я не буду в силах поговорить с вами.

Мистер Бенсон не мог заснуть всю ночь, хотя боль поутихла. Образы будущего мелькали перед ним, словно в лихорадочном бреду, — в самых причудливых и разнообразных формах: он встречался с Руфью в различных местах, говорил ей то, что, по его мнению, могло ее тронуть, подвигнуть к раскаянию и возвратить на путь добродетели. Под утро он уснул, но те же мысли преследовали его и во сне. Он говорил, но голос его был еле слышен, и потому Руфь убегала от него, устремляясь к глубокому черному озеру.

Однако Господь не оставил их.

Мистера Бенсона внезапно разбудил стук в дверь, который показался ему повторением чего-то только что слышанного во сне.

Это была миссис Хьюз. Как только он откликнулся, она вошла в комнату:

— Извините, сэр, но мне кажется, сэр, что молодая леди очень больна. Не потрудитесь ли вы пойти посмотреть на нее?

— Что же с ней? — спросил он с испугом.

— Она лежит не шевелясь, сэр, но мне кажется, что она умирает.

— Идите, я сейчас приду! — ответил он с замирающим сердцем.

Через несколько минут он уже стоял рядом с миссис Хьюз у постели Руфи. Девушка лежала неподвижно, как мертвая, с закрытыми глазами. Бледное лицо ее выражало глубокое страдание. Она ничего не отвечала на вопросы, хотя попыталась что-то выговорить. Руфь была одета так же, как днем, только без шляпки, несмотря на то что на маленьком комоде лежала ночная сорочка, приготовленная с вечера заботливой миссис Хьюз. Мистер Бенсон взял больную за руку и нащупал слабый и неровный пульс. Когда он отпустил руку, та тяжело упала на постель, как будто девушка уже умерла.

— Давали ли вы ей что-нибудь поесть? — спросил он с беспокойством у миссис Хьюз.

— О да, я предлагала ей все, что было лучшего в доме, но бедняжка только покачала головкой и попросила воды. Я все же принесла ей молока, и она немножко отпила, чтобы не показаться грубой и капризной. — И миссис Хьюз расплакалась.

— По каким дням приезжает сюда доктор?

— Он бывает здесь чуть ли не ежедневно, ведь гостиница полным-полна.

— Я схожу за ним. А вы, пожалуйста, разденьте ее и уложите в постель. Отворите окно и впустите немного воздуха. Если у нее ноги похолодеют, то приставьте к ним горячие кувшины.

И мистер Бенсон, и миссис Хьюз были так добры, что никому из них в голову не пришло пожалеть о необходимости заботиться о бедной девушке. Напротив, миссис Хьюз говорила, что это благословение Божие.

Не действует по принужденью милость;

Как теплый дождь, она спадает с неба

На землю и вдвойне благословенна:

Тем, кто дает и кто берет ее[7].

ГЛАВА X

Записка и ответ на нее

В гостинице все кипело жизнью, все суетилось и толкалось. Мистеру Бенсону пришлось ждать миссис Морган в ее маленькой гостиной так долго, что он уже начал терять терпение. Наконец она пришла и выслушала его.

Пусть люди говорят, что добродетель в наши дни не в чести, если только она не сопровождается явными признаками богатства и высокого положения, однако я склонна думать, что в конечном итоге истинная добродетель всегда получает достойную награду и уважение тех, кто умеет ее ценить. Нет сомнений, добродетель вознаграждается не низкими поклонами и лицемерными словами, как другие, более земные вещи, но тем, что в сердцах людей возникают благородные чувства, готовые открыться навстречу добродетели, если только она чиста, проста и сама не знает о своем существовании.

Мистер Бенсон не очень задумывался о внешних выражениях почтения, а у миссис Морган на это было мало времени. Однако, увидев ожидавшего ее джентльмена, хозяйка гостиницы сразу стала вести себя гораздо сдержаннее, и морщины у нее на лбу разгладились сами собой. Мистера Бенсона хорошо знали в деревне: он уже не раз проводил лето в здешних горах, всегда останавливаясь в доме, где находилась лавка, никогда не тратя денег в гостинице.

Миссис Морган выслушала мистера Бенсона со всей возможной для нее внимательностью и сказала:

— Мистер Джонс будет здесь сегодня. Но, право, неловко, что вам приходится хлопотать за такую особу. У меня совсем не было времени вчера, но я догадалась: тут что-нибудь да неладно, и Гвен сказала мне сегодня, что ее постель оставалась нетронутой всю ночь. Миссис Беллингам с сыном страшно спешили уехать вчера, хотя молодой человек был еще решительно слаб для путешествия. Почтальон Уильям Уин рассказывал мне, что эта страшная дорога до Испитти совсем вымотала его и им, вероятно, придется отдохнуть на следующей станции день или два, прежде чем они смогут доехать до Пентрвелса. Во всяком случае, Симпсон, их горничная, отправляется за ними с поклажей сегодня же. Да помнится, Уильям говорил еще, что они ее подождут. Напишите-ка им, мистер Бенсон, и расскажите о положении Руфи.

Совет был дельный, хотя и не совсем приятный. Не особенно тонкий, но здравый ум трактирщицы умел быстро принимать решения в крайних обстоятельствах. Миссис Морган так привыкла отдавать распоряжения, что, прежде чем мистер Бенсон успел решиться, она уже вынула из бюро бумагу, чернила и перья, дала их мистеру Бенсону и направилась к двери:

— Оставьте письмо на столе, я пошлю его с их горничной. Почтальон, который повезет ее туда, передаст вам ответ. — И она вышла, прежде чем он сумел собраться с мыслями и осознать, что не знает даже имени своего адресата. Тихая кабинетная жизнь развила в нем привычку думать не торопясь — как и положение хозяйки гостиницы развило в миссис Морган умение поступать быстро и решительно.

Ее совет был в одном отношении хорош, но в другом — крайне неприятен. Действительно, следовало известить близких Руфи о ее положении, но разве те, кому он собирался писать, были ее близкими? Мистер Бенсон знал, что тут замешаны богатая мать и ее красивый элегантный сын. Он отчасти знал и обстоятельства, которые несколько извиняли их поступок по отношению к Руфи. Он вполне мог понять тяжелое положение матери, вынужденной находиться под одной кровлей с девушкой, живущей с ее сыном. И все-таки ему совсем не хотелось писать этой богатой даме. О письме к ее сыну не могло быть и речи: получилась бы просьба вернуться. Но только они одни могли сообщить сведения о близких Руфи, которых необходимо было известить о ее обстоятельствах.

После долгих раздумий мистер Бенсон принялся писать.


Сударыня,

хочу известить вас о положении бедной молодой женщины, — здесь мистер Бенсон остановился и впал в долгое раздумье, — которая сопровождала вашего сына при его приезде сюда и которая была оставлена вами здесь вчера. Она лежит теперь у меня на квартире, и, как мне кажется, ее здоровье в опасности. Позволю себе заметить, что вы сделали бы истинно доброе дело, если бы позволили вашей горничной вернуться и ухаживать за больной до тех пор, пока она не поправится настолько, что ее можно будет возвратить близким, если только они смогут приехать и взять ее на свое попечение.

Остаюсь, сударыня,

ваш покорный слуга Терстан Бенсон


При перечитывании письмо показалось никуда не годным, но мистер Бенсон не мог придумать ничего лучшего. Спросив у слуги фамилию леди, он надписал письмо и положил его на указанное место. Потом вернулся к себе домой ждать приезда доктора и возвращения почтальона.

В положении Руфи не было никаких перемен. Она, казалось, находилась в полном беспамятстве, не шевелилась и слабо дышала. Время от времени миссис Хьюз смачивала ей губы каким-то питьем, и чуть заметное машинальное движение губ при этом было единственным признаком жизни больной.

Наконец пришел доктор. Он покачал головой и объявил, что у несчастной «совершенный упадок сил, вызванный каким-нибудь сильным нервным потрясением». Затем предписал спокойствие и тишину, назначил какие-то таинственные лекарства, но сознался при этом, что исход весьма сомнителен. После визита врача мистер Бенсон взялся за свою валлийскую грамматику, пытаясь осилить запутанные правила чередований, но старания оказались напрасны: все мысли его были поглощены положением девушки, находившейся между жизнью и смертью, а ведь еще так недавно он видел ее веселой и оживленной.


Горничная к полудню прибыла на место назначения и вручила письмо миссис Беллингам. Оно страшно раздосадовало леди. Самое неприятное в связях такого рода — это то, что никак нельзя предугадать последствий, они могут оказаться нескончаемыми. Различным претензиям просто нет счету, и кто угодно считает себя вправе вмешиваться в дело. Требовать, чтобы она послала свою служанку! Да Симпсон ни за что бы не поехала, даже если бы получила приказание. Так рассуждала миссис Беллингам, читая письмо. Затем, обернувшись к любимой горничной, которая не пропустила мимо ушей ни одного из замечаний госпожи, спросила ее:

— Симпсон, отправитесь ли вы сиделкой к известной особе, как предлагает этот, как его, — она взглянула на подпись, — мистер Бенсон?

— Я? Ни за что, мэм! — ответила горничная с гордым видом. — Я уверена, мэм, что вы этого и не потребуете от меня. Как же я стану после этого помогать одеваться порядочной леди?

— Ну-ну, успокойтесь! Я все равно не могу обходиться без вас. Кстати, перевяжите-ка шнурки на моем платье. Здешняя служанка вчера вечером запутала их в узлы, а некоторые даже порвала. Неприятная история! — прибавила она, снова обращаясь мыслями к Руфи.

— Извините меня, мэм, но я вам хочу сказать одну вещь, которая может дать совершенно другой оборот делу. Если я не ошибаюсь, вы вчера изволили вложить банкноту в ваше письмо к этой девушке?

Миссис Беллингам утвердительно кивнула, и горничная продолжала:

— Дело вот в чем, мэм. Когда маленький горбун — а он и есть мистер Бенсон, мэм, — писал это письмо, то ни он, ни миссис Морган не знали, по всей вероятности, о том, что вы уже позаботились об этой особе. Я и тамошняя служанка нашли ваше письмо, а с ним вместе и банкноту, скомканной, как негодная бумага, на полу в ее комнате. Она ведь выбежала из дому как помешанная, услыхав, что вы уехали.

— Да, вы правы, это придаст делу совершенно другой оборот. Так, значит, это письмо — тонкий намек на то, что надо бы как-нибудь обеспечить ее? Что же, он прав. Жаль только, он немножко опоздал со своим советом. Так что же вы сделали с деньгами?

— Ах, сударыня, что за вопрос? Разумеется, подняв банкноту, я сразу отнесла ее миссис Морган, чтобы она сохранила эти деньги для молодой особы.

— О, это хорошо. Но есть ли у нее кто-нибудь из близких? Может быть, миссис Мейсон говорила вам о них? Их следовало бы известить о том, где она находится.

— Миссис Мейсон говорила мне, сударыня, что эта девушка сирота. У нее есть только опекун, да и тот ей не родственник. Он отрекся от нее, когда услыхал, что она сбежала. Миссис Мейсон сильно расстроилась, с ней чуть не сделалась истерика от страха: вдруг вы обвините ее в том, что она дурно присматривала за юной особой, и перестанете заказывать ей платья? Миссис Мейсон говорит, что она решительно не виновата, а эта девчонка всегда была ужасно наглая, хвасталась своей красотой и совалась всюду, где только могла прельстить кого-нибудь. Особенно однажды, мэм, во время муниципального бала. А потом миссис Мейсон узнала, что эта девчонка ходила на свидания с мистером Беллингамом в дом одной старухи, настоящей ведьмы, которая живет в самой грязной части города, где одни подонки…

— Довольно! — резко прервала ее миссис Беллингам.

Болтливая горничная зашла слишком далеко, стараясь обелить репутацию своей подруги миссис Мейсон и очернить Руфь. Симпсон упустила из виду, что компрометирует этим и сына своей госпожи. Гордой матери было слишком неприятно представить себе сына посещающим грязные трущобы.

— Если у нее нет родных и если эта особа действительно такова, как вы о ней говорите, что, впрочем, я и сама заметила, то ей лучше всего поступить в исправительное заведение. Пятидесяти фунтов достаточно, чтобы поддержать ее неделю-другую, если она и в самом деле не в состоянии ехать, и окупить издержки на дорогу. Если после возвращения в Фордхэм она обратится ко мне, то я похлопочу, чтобы ее тотчас же приняли.

— Да, хорошо, что она имеет дело с леди, которая принимает в ней участие после всего случившегося.

Миссис Беллингам послала за письменным прибором и написала наскоро несколько строчек, чтобы отослать с почтальоном, который собрался ехать назад.

Вот что она писала:


Миссис Беллингам выражает почтение своему неизвестному корреспонденту, мистеру Бенсону, и считает нужным сообщить ему об одном обстоятельстве, вероятно ему неизвестном. А именно что несчастной молодой особе, о которой пишет мистер Бенсон, было оставлено пятьдесят фунтов стерлингов. Деньги эти находятся в руках миссис Морган вместе с письмом миссис Беллингам к этой несчастной. В письме предлагается похлопотать о помещении молодой особы в фордхэмское исправительное заведение — самое подходящее место для такого рода женщин, тем более что из-за своего легкомысленного поведения она потеряла единственного остававшегося у нее на свете близкого человека. Миссис Беллингам повторяет свое предложение, и лучшими друзьями молодой женщины окажутся те, кто сумеет убедить ее последовать по этому пути.


— Проследите, чтобы мистер Беллингам не услышал ни слова о письме мистера Бенсона, — сказала миссис Беллингам, передавая свой ответ служанке. — Он так слаб теперь, что это может его сильно расстроить.

ГЛАВА XI

Терстан и Вера Бенсон

В тот же день, когда уже сгустились сумерки, мистеру Бенсону передали записку от миссис Беллингам. Прочитав ее, он поспешил тотчас, до отхода почты, написать несколько строк своей сестре. Почтальон уже трубил в рог, давая знать жителям, что пора отправлять письма. К счастью, мистер Бенсон еще утром обстоятельно обдумал, что делать дальше, — теперь его не мог смутить ответ миссис Беллингам. Он написал своей сестре следующее:


Милая Вера!

Ты должна немедленно прибыть сюда, я крайне нуждаюсь в тебе и в твоем совете. Сам я здоров, и потому не беспокойся и не пугайся. Нет времени объяснить, но я уверен, ты не откажешь мне. Позволь мне надеяться, что по крайней мере в субботу ты будешь здесь. Ты знаешь, как я доехал сюда, — это самый дешевый и удобный способ. Милая Вера, не обмани же ожидания любящего тебя брата Терстана Бенсона.

Р.S. Я боюсь, хватит ли тебе тех денег, которые я оставил? Не задерживайся из-за этого. Заложи книгу Фаччиолати у Джонсона, она в третьем ряду на нижней полке. Только приезжай.


Отослав это письмо, мистер Бенсон почувствовал, что сделал все возможное. Два следующих дня он провел точно во сне, длинном, монотонном и полном беспокойных ожиданий, мыслей и забот. Он сидел возле больной, ни на что не обращая внимания, едва замечая даже, как день сменяется ночью и за окном появляется полная луна. Утром в субботу пришел ответ.


Милый мой Терстан!

До меня только сейчас дошел твой непонятный призыв, и я немедленно повинуюсь твоему желанию с намерением доказать, что я недаром называюсь Верою. Я прибуду к тебе почти одновременно с этим письмом. Разумеется, я не могу не беспокоиться, и мое любопытство возбуждено до крайней степени. Денег у меня довольно, и очень хорошо, что так вышло: Салли стережет твою комнату, как дракон, и она скорее согласилась бы отправить меня пешком, чем дозволить мне дотронуться до твоих вещей.

Любящая тебя сестра Вера Бенсон


Как обрадовала эта записка мистера Бенсона! Он с детства привык полагаться на здравый смысл и сметливость своей сестры. Он чувствовал, что лучше всего поручить Руфь ее заботам и что слишком неделикатно дальше злоупотреблять добротой миссис Хьюз, день и ночь хлопотавшей около больной. Он попросил миссис Хьюз посидеть возле Руфи в последний раз, а сам пошел встречать сестру.

Дилижанс проезжал мимо подошвы горы по дороге, поднимающейся вверх к Ландге. Мистер Бенсон нанял мальчика, чтобы тот помог нести багаж сестры. Вскоре у мелководной речки, тихо бежавшей под горой, мальчик принялся играть в «блинчики», а мистер Бенсон сел на большой камень под тенью ольхи, росшей на мягком зеленом лугу около самой воды. Как отрадно ему было снова дышать чистым воздухом, вдали от всех тех картин, которые тяжелым камнем давили ему душу в течение трех последних дней. Во всем он видел новую прелесть — начиная с голубых вершин гор, освещенных солнечными лучами, и до той мягкой и роскошной долины, где он находился. Мистер Бенсон чувствовал себя теперь лучше и спокойнее. Но когда он вновь принимался обдумывать историю, которую должен был рассказать сестре, чтобы объяснить столь срочный вызов, все случившееся представлялось ему странным и удивительным. Он вдруг оказался единственным другом и защитником бедной больной девушки, имени которой не знает, а знает только, что она была любовницей какого-то господина, что этот господин ее бросил и что она, как он полагал, пыталась покончить жизнь самоубийством. Как ни добра и снисходительна мисс Вера, но подобная история едва ли вызовет в ней сострадание. Из любви к брату она, разумеется, постарается помочь, но он бы предпочел, чтобы ее заботы о больной основывались на каком-нибудь другом, менее личном мотиве и чтобы она действовала по собственному убеждению, а не из одного желания угодить брату.

На каменистой дороге показался дилижанс и стал приближаться медленно, с грохотом. Мисс Бенсон сидела на наружном месте. Увидев брата, она быстро соскочила и крепко обняла его. Она была гораздо выше его ростом и в молодости, по-видимому, отличалась замечательной красотой. Пробор разделял на лбу ее роскошные черные волосы, а выразительные глаза до сих пор еще сохраняли прежнюю прелесть. Я не знаю, была ли мисс Бенсон старше своего брата, но обращалась с ним, как мать с сыном. Вероятно, это происходило оттого, что его телесный недостаток требовал с ее стороны постоянного попечения и ухода.

— Терстан, как ты бледен! Я ни за что не поверю, что ты здоров. Что с тобой — опять спина болит?

— Нет. То есть немножко, но об этом не стоит говорить, милая моя Вера. Посидим-ка здесь, а я пошлю мальчика домой с твоим багажом.

И, желая похвастать перед сестрой знанием местного наречия, он отдал мальчику приказания на чистом валлийском языке, соблюдая все грамматические правила и формы. Но именно потому мальчик решительно ничего не понял из его слов. Он только почесал затылок и сказал:

— Dim Saesoneg[8].

Пришлось повторить приказание по-английски.

— Ну хорошо, Терстан; я сяду. Только не томи меня. Скажи, зачем ты послал за мной?

Теперь ему предстояло самое трудное. Тут требовался язык серафимов и их же сила красноречия. Однако серафимов вокруг видно не было, и только ручей мягко журчал неподалеку, располагая мисс Бенсон спокойно слушать любой рассказ, если только речь не шла о здоровье ее брата и если не из-за этого ее вызвали сюда, в эту прекрасную долину.

— Даже не знаю, как начать, Вера, — сказал мистер Бенсон. — Видишь ли, там, у меня в доме, лежит одна больная девушка, вот ради нее-то я и вызвал тебя, чтобы ты о ней позаботилась.

Ему показалось, что по лицу сестры пробежала тень неудовольствия и что голос ее чуть изменился.

— Надеюсь, тут нет ничего романического, Терстан? — спросила она. — Ты ведь знаешь, я не охотница до романов и не верю им.

— Я не знаю, что ты называешь романическим. История, о которой я намерен тебе рассказать, весьма реальна и даже заурядна, как мне кажется.

Возникла пауза. Видно было, что мистер Бенсон пока не мог осилить главных трудностей.

— Ну, говори же сразу, Терстан! Боюсь, ты что-то просто напридумывал. Но говори же, не испытывай моего терпения, его у меня и так немного.

— Ну хорошо. Видишь ли в чем дело: эту молодую девушку привез сюда в гостиницу какой-то господин, он бросил ее. Она совсем больна, и теперь за ней некому даже присмотреть.

У мисс Бенсон была привычка, больше приличествующая мужчинам: она имела обыкновение свистеть всякий раз, когда что-нибудь удивляло или раздражало ее. Этим свистом она давала выход своим чувствам. И теперь она тоже присвистнула. Брату, разумеется, гораздо больше хотелось бы, чтобы она заговорила.

— Известил ли ты ее близких? — спросила она его наконец.

— У нее их нет.

Опять молчание, и опять свист, но на этот раз не такой резкий, как прежде.

— Чем она больна?

— Она лежит неподвижно, как мертвая. Ничего не говорит, не двигается и еле дышит.

— Я думаю, ей было бы лучше сразу умереть.

— Вера!

Одного тона, которым мистер Бенсон произнес имя сестры, было достаточно. Этот тон всегда имел на нее влияние, в нем слышалось искреннее удивление и горький упрек. Мисс Вера привыкла к той власти, которую она имела над братом благодаря своему решительному характеру и — что уж там скрывать — благодаря своему физическому превосходству над ним. Но по временам мисс Вера пасовала перед чистой детской натурой брата, и тогда уже он брал верх над ней. Она была слишком честна, чтобы скрывать эти чувства или негодовать за это на брата.

Помолчав немного, мисс Вера сказала:

— Терстан, голубчик, пойдем к ней!

Мисс Вера с нежной заботливостью помогла ему подняться и, взяв под руку, повела вверх по склону горы. Однако, когда они, не сказав ни слова о больной, стали приближаться к деревне, их роли поменялись: теперь уже не он, а она опиралась на его руку, а мистер Бенсон старался идти как можно тверже.

По дороге брат и сестра говорили мало. Он спросил о некоторых своих прихожанах, так как был диссентерским пастором в провинциальном городке. Однако о Руфи не было сказано ни слова, хотя оба думали только о ней одной.

Миссис Хьюз уже приготовила чай для приехавшей гостьи. Мистер Бенсон втайне сердился, глядя, как беспечно и бесконечно долго сестра цедила чай, рассказывая ему между делом разные ничтожные новости, о которых забыла сообщить дорогой.

— Мистер Брэдшоу запретил своим детям водиться с Диксонами, потому что как-то вечером они стали играть в шарады.

— Вот как? Не хочешь ли еще бутерброд?

— Спасибо. От этого уэльского воздуха у меня разыгрался аппетит. Миссис Брэдшоу теперь платит аренду за Мэгги, чтобы бедняжку не отправили в работный дом.

— Это хорошо. Еще чашечку чая?

— Но я уже выпила две! Впрочем, можно еще одну.

Наливая чай, мистер Бенсон не сумел удержаться от вздоха. Ему казалось, что прежде его сестра никогда не была такой жадной и прожорливой, между тем мисс Вера нарочно тянула время, чтобы отсрочить неприятную встречу, которая ждала ее после чая. Но все на свете имеет свой конец, закончилась и трапеза мисс Бенсон.

— Не хочешь ли теперь посмотреть на больную?

— Хорошо.

И они отправились к Руфи. Миссис Хьюз прикрепила к окну куски коленкора на манер ставен, чтобы в комнату не били солнечные лучи, и при этом приглушенном освещении больная по-прежнему лежала бледная и неподвижная, точно мертвец. Даже мисс Бенсон, уже подготовленная до некоторой степени рассказами брата, была поражена видом этой мертвой неподвижности. В ней пробудилось чувство сострадания к несчастному, но все еще прелестному созданию, лежавшему перед ней, точно подкошенное смертью. Взглянув на Руфь, мисс Вера тотчас же поняла, что эта девушка не может быть ни нечестивой соблазнительницей, ни закоренелой грешницей: они не способны так сильно и глубоко чувствовать горе. Мистер Бенсон смотрел не столько на Руфь, сколько на сестру, читая по ее лицу как по книге.

Миссис Хьюз стояла тут же и плакала навзрыд.

Мистер Бенсон тихо взял сестру за руку, и они оба вышли из комнаты.

— Останется она в живых, как ты думаешь? — спросил он.

— Не знаю, — тихо ответила мисс Бенсон. — Но, Боже, как она еще молода, совсем ребенок. Несчастная! Когда же приедет доктор, Терстан? Ты должен рассказать мне все, что знаешь о ней, ты ведь толком еще ничего не сказал.

Мистер Бенсон, может быть, и говорил, но мисс Вера прежде не слушала его, а, наоборот, старалась избежать разговоров на эту тему. Впрочем, мистер Бенсон был рад уже тому, что наконец в любящем сердце сестры пробудился интерес к его несчастной протеже. Он, как умел, рассказал ей всю историю Руфи. Так как он глубоко сочувствовал несчастной, то говорил с истинным красноречием. Когда он закончил, у обоих в глазах стояли слезы.

— Что же сказал доктор? — спросила мисс Вера после некоторого молчания.

— Он говорит, что главное для нее — это покой. Кроме того, он прописал лекарства и велел пить крепкий бульон. Я не могу передать тебе всех предписаний — миссис Хьюз знает лучше. Она такая добрая! Вот уж воистину «благотворит, не ожидая ничего»[9].

— Да, она и выглядит такой милой и кроткой. Я посижу возле больной сегодня ночью, а миссис Хьюз и ты сможете выспаться — вы совсем умаялись. Ты уверен, что ушиб прошел без последствий? У тебя спина теперь не болит? Однако как мы должны быть ей благодарны, что она вернулась помочь тебе! Послушай, да точно ли она хотела утопиться?

— Я не могу ответить точно, поскольку я ее об этом не спрашивал. Она была не в том состоянии, чтобы отвечать на расспросы. Впрочем, я в этом почти не сомневаюсь. Но ты, Вера, пожалуйста, даже не думай дежурить сегодня возле нее. Ты ведь только что с дороги!

— Не стоит об этом говорить. Я все равно буду дежурить. А если ты не прекратишь возражать, то я примусь за твою спину и наклею тебе пластырь.

Мисс Бенсон умела всегда настоять на своем. У нее был твердый характер, удивительная сметливость, и люди подчинялись ей невольно, сами не зная почему. К десяти часам она уже была полной хозяйкой в комнатке Руфи.

Мисс Вера понимала, в какой полной зависимости от нее оказалось это беспомощное существо, что еще больше располагало сестру пастора к больной. Ей показалось, что к утру Руфи стало чуть получше, и радовалась этому от души. И действительно, больная почувствовала облегчение. Сознание как будто начинало возвращаться к ней, хотя беспокойное и страдальческое выражение ее лица все еще говорило о том, как сильно она мучится. Около пяти часов, когда уже почти совсем рассвело, мисс Бенсон увидела, что Руфь пошевелила губами, словно хотела что-то сказать. Мисс Вера нагнулась к ней.

— Кто вы? — спросила Руфь чуть слышным шепотом.

— Я мисс Бенсон, сестра мистера Бенсона, — ответила та.

Эти имена ничего не объяснили Руфи. Напротив, она даже испугалась, как пугается маленький ребенок, когда после пробуждения вместо милого и дорогого лица вдруг видит поблизости незнакомого человека. Мисс Бенсон взяла ее за руку и ласково погладила:

— Не бойтесь, моя милая, я друг вам. Я приехала издалека, чтобы ухаживать за вами. Не хотите ли чаю?

Тон, которым были произнесены эти слова, ясно показывал, что сердце мисс Бенсон окончательно смягчилось. Даже брат, придя к ней утром, был удивлен ее участием к больной. И ему, и миссис Хьюз долго пришлось уговаривать мисс Веру пойти отдохнуть после завтрака часа на два. Но прежде чем уйти, она взяла с них обещание разбудить ее, как только придет доктор.

Однако доктор пришел только поздно вечером. К больной быстро возвращалось сознание, но это было сознание страдания: слезы, которых она не в силах была сдержать, медленно катились по ее бледным исхудалым щекам.


Мистер Бенсон провел весь день дома, чтобы услышать мнение доктора. Теперь, после приезда сестры, ему не надо было ухаживать за больной и он мог обдумать на досуге положение Руфи — в той мере, в какой знал о нем.

Мистер Бенсон вспомнил их первую встречу, вспомнил маленькую фигурку, балансировавшую на скользких камнях. Тогда девушка чуть ли не улыбалась, забавляясь возникшим затруднением. Он припомнил счастливый блеск ее глаз, в которых, казалось, отражалось все великолепие искрящегося водяного потока. Потом ему вспомнилось изменившееся, испуганное выражение этих глаз, когда маленький ребенок отверг ее ласки. Это досадное приключение ясно досказало ему историю, на которую намекала миссис Хьюз: она говорила о Руфи печально и неохотно, словно не желая верить — как и следует христианке — в торжество зла. Потом этот страшный вечер, когда он спас девушку от самоубийства, и ее тяжелый, непробудный сон. И теперь, потерянная, брошенная, только что вырванная у смерти, она лежит беспомощная, оказавшись в полной зависимости от людей, которые несколько недель тому назад были ей совершенно чужды. Где же ее возлюбленный? Неужели он спокоен и счастлив? Неужели он мог оправиться от болезни, имея на совести такое тяжелое бремя? Да полно, есть ли у него совесть?

Мысли мистера Бенсона совсем заблудились в лабиринтах социальной этики, когда сестра его внезапно вошла в комнату.

— Ну, что сказал доктор? Лучше ей?

— О да, ей лучше, — отвечала мисс Бенсон резко и отрывисто.

Брат посмотрел на нее с недоумением. Даже по тому, как она опустилась на стул, было видно, что мисс Вера крайне раздражена. Несколько минут оба молчали. Мисс Бенсон то свистела, то бормотала что-то невнятное.

— В чем дело, Вера? Ты говоришь, ей лучше?

— Открылся такой возмутительный факт, Терстан, я решительно не в состоянии передать его тебе.

Мистер Бенсон изменился в лице от испуга. В голове его промелькнули все мыслимые и немыслимые предположения, кроме верного. Он никогда не думал, чтобы Руфь могла оказаться преступнее, чем казалась.

— Вера, прошу тебя, объясни прямо и перестань свистеть и бормотать, — сказал он с волнением.

— Ах, прости, пожалуйста. Но открылась такая ужасная вещь, что я, право, не знаю, как сообщить тебе… У нее будет ребенок. Это сказал доктор.

В продолжении нескольких минут мисс Бенсон могла свистеть беспрепятственно: брат не говорил ни слова. Наконец ей захотелось, чтобы он разделил ее чувства.

— Ну разве это не ужасно, Терстан? Я чуть не упала в обморок, когда услышала это от доктора.

— А она сама знает?

— Да, и вот тут-то и начинается самое худшее.

— Как? Что ты хочешь сказать?

— Я только начала составлять себе хорошее мнение о нашей подопечной, но теперь мне кажется, что она совершенно испорчена. Только доктор ушел, она отдернула полог на кровати и выглянула, словно хотела поговорить со мной. Не понимаю, как она расслышала нас: мы стояли у самого окна и говорили шепотом. Ну, я подошла к ней, хотя была настроена против нее в эту минуту. Не успела я подойти, она сейчас же спросила: «Доктор сказал, что у меня будет малыш?» Я, конечно, не могла этого скрыть, но сочла своей обязанностью смотреть на нее строго и холодно. Она, казалось, не понимала, как следует относиться к подобным вещам, и приняла это известие так, словно имела право рожать детей. Она сказала: «Благодарю Тебя, Господи! О! Я буду такой доброй!» Тут мое терпение лопнуло, и я вышла из комнаты.

— Кто же с ней теперь?

— Миссис Хьюз. Похоже, она не смотрит на это дело с той нравственной точки зрения, с какой следует.

Мистер Бенсон молчал. Через несколько минут он произнес:

— Вера, я тоже не смотрю на это дело с твоей точки зрения. И мне кажется, я прав.

— Ты удивляешь меня, брат! Я тебя не понимаю.

— Погоди-ка. Мне хотелось бы хорошенько объяснить тебе то, что я чувствую. Но я не знаю, с чего начать и как лучше выразиться.

— Действительно, нам впервые приходится говорить о подобных вещах. Однако дай мне только избавиться от этой девчонки, и я решительно умываю руки, если столкнусь с чем-нибудь подобным в будущем.

Брат не слушал ее, он собирался с мыслями.

— Знаешь, Вера, а я буду рад, если родится этот ребенок.

— Бог да простит тебя, Терстан, если только ты понимаешь, о чем говоришь! Но это несомненно искушение, дорогой брат.

— Не думаю, чтобы я заблуждался. Грех представляется мне совершенно отдельно от своих последствий.

— Софистика и искушение, — решительно заявила мисс Бенсон.

— Нет, — возразил брат столь же решительно. — Перед Богом эта девушка теперь такова же, как если бы ее поступки не оставили по себе никаких следов. Мы и прежде знали ее заблуждения, Вера.

— Да, но не этот позор, не это клеймо стыда!

— Вера, Вера! Прошу тебя, не отзывайся так о невинном младенце, которого Бог посылает, может быть, для того, чтобы направить его мать к Себе. Подумай о ее первых словах, которые шли от самого сердца. Она обратилась к Богу, она заключила с Ним завет: «Я буду такой доброй!» Это показывает в ней пробуждение новой жизни. Если жизнь ее до сих пор была эгоистична и преступно легкомысленна, то вот орудие, чтобы заставить несчастную забыть себя и начать думать о другом. Научи ее — и Господь научит ее, если воспрепятствуют люди! Научи ее почитать свое дитя, и это почитание очистит ее грех, оно будет очищением.

Мистер Бенсон был чрезвычайно взволнован. Его даже удивляло собственное возбуждение. Но долгие думы и размышления, которым он предавался весь день, подготовили его к подобному отношению к делу.

— То, что ты говоришь, звучит весьма необычно, — сказала мисс Бенсон холодно. — Мне кажется, ты, Терстан, первый человек, который радуется рождению незаконного ребенка. Признаюсь, взгляд такого рода представляется мне очень сомнительным в нравственном отношении.

— Я вовсе не радуюсь. Весь день сегодня я скорбел о грехах этой юной особы. И я боялся, что, когда она поправится, ею снова овладеет отчаяние. Я думал о словах Писания, обещающих спасение раскаявшимся, — о прощении Марии Магдалины, которая возлюбила много. Я упрекал сам себя за ту робость, с какой относился к такого рода злу. О Вера, раз навсегда прошу тебя: не упрекай меня в сомнительной нравственности, когда я пытаюсь больше, чем когда-либо, поступать так, как поступил бы мой Спаситель, — сказал он в сильном волнении.

Сестра помолчала, а потом произнесла мягче прежнего:

— Но, Терстан, можно бы сделать все другое, чтобы обратить ее на правый путь и без этого ребенка, без этого жалкого отродья греха.

— Действительно, люди сделали этих детей жалкими, несмотря на невинность младенцев. Но я не верю, что это угодно Богу. Принятое в обществе отношение к незаконнорожденным детям способно обратить естественную материнскую любовь в ненависть. Стыд, страх перед гневом родных часто доводят мать до безумия, искажают самые лучшие ее инстинкты. Что же касается отцов, то Бог да простит их, а я не могу их оправдать, по крайней мере в эту минуту.

Мисс Бенсон некоторое время обдумывала слова брата. Потом она спросила:

— Терстан, позволь узнать — только помни, ты пока не убедил меня, — позволь узнать, как же бы ты хотел, чтобы обращались с этой девушкой, согласно твоей теории?

— Нужно время и много христианской любви, чтобы отыскать лучший путь. Я знаю, я не слишком умен, но мне кажется, что лучше всего будет поступать вот как… — Он подумал немного и продолжал: — На нее наложена новая обязанность, которую мы оба признаем. Она готовится стать матерью, наставницей и руководительницей нового нежного создания. Мне кажется, обязанность эта сама по себе серьезна и важна и нечего превращать ее в тяжелое, гнетущее бремя. Употребляя все зависящие от нас средства, стараясь усилить в ней это чувство долга, мы должны дать ей в то же время почувствовать, что долг может со временем послужить для нее источником чистого блаженства.

— И значит, нет разницы, законные дети или нет? — сухо поинтересовалась мисс Бенсон.

— Никакой, — твердо ответил брат. — Чем больше я размышляю об этом, тем более убеждаюсь, что прав. Никто, — продолжал он, и легкий румянец пробежал по его щекам, — не может чувствовать большего отвращения к распутству, чем я. Даже ты скорбишь о грехе этого молодого создания не больше моего. Разница между нашими позициями состоит в том, что ты смешиваешь грех с его последствиями.

— Я не знаю метафизики.

— Мне кажется, что я толкую не о метафизике. Мне кажется, если воспользоваться как следует настоящим случаем, то все ростки добра, которые есть в ней, могут разрастись до высоты, известной одному Богу. Все же преступное и греховное поблекнет и исчезнет в чистом сиянии ее ребенка. О Боже, вонми моей молитве: да начнется сегодня искупление ее вины! Помоги нам обращаться с ней в духе любви Твоего Сына!

Глаза его были полны слез. Он едва ли не дрожал от избытка чувств. Мистера Бенсона приводило в отчаяние то, что его горячие убеждения никак не трогали сестру. Но на самом деле она была тронута. Он прилег в изнеможении, а мисс Вера просидела неподвижно с четверть часа или больше.

— Бедный ребенок! — сказала она наконец. — Бедный, бедный ребенок! Сколько еще ему придется бороться и страдать. Помнишь Томаса Уилкинса? Помнишь, как он бросил тебе в лицо свое свидетельство о рождении и крещении? Он не захотел поступить на работу. Он отправился в море и утонул только для того, чтобы не признаваться никому в своем позоре.

— Помню. Я часто его вспоминаю. Бедняжка должна научить своего ребенка полагаться на Бога, а не на мнение людей. В этом ее покаяние и наказание: она должна приучить ребенка жить, ни на кого не надеясь.

Мисс Бенсон высоко ценила бедного Томаса Уилкинса и горевала о его преждевременной кончине, воспоминание о нем смягчило ее.

— Впрочем, — заметила она, — ведь это можно и скрыть. Ребенку незачем знать, что он незаконный.

— Каким образом? — спросил брат.

— Мы пока мало знаем о несчастной. В этом письме сказано, что у нее нет родных. Значит, она может переехать туда, где ее не знают, и выдать себя за вдову?

Это был большой соблазн! Перед мистером Бенсоном открывалось средство избавить бедного, не рожденного еще ребенка от страшных испытаний. Средство, которое ему самому и не приходило на ум. Это решение позволяло определить судьбу матери и ребенка на годы вперед, и он был готов его принять ради других. Сам мистер Бенсон чувствовал, что у него достаточно мужества, чтобы не бояться правды. Но здесь речь шла о крошечном беспомощном младенце, который должен явиться в этот жестокий, хищный мир, и ради него хотелось избежать трудностей. Мистер Бенсон даже забыл собственные слова о том, что покаяние и наказание матери состоит в том, чтобы научить ребенка жить, мужественно и твердо вынося последствия ее нравственной слабости. Теперь перед ним рисовалось только страшное выражение лица Томаса Уилкинса, глядящего на позорное слово в своей метрике — слово, которое накладывало клеймо и делало его изгоем между людьми.

— Как же это устроить, Вера?

— Прежде надо узнать многое из того, о чем она одна может нам рассказать, а потом уже решать, как все устроить. Но конечно, это самый лучший выход.

— Может быть, — ответил брат задумчиво, но уже не столь решительно.

На этом разговор закончился.

Когда мисс Бенсон вошла к Руфи, та по обыкновению тихонько отодвинула полог. Больная ничего не сказала, но по ее взгляду было ясно: ей хотелось, чтобы мисс Бенсон подошла к ней поближе. Мисс Вера подошла и встала возле больной. Руфь взяла ее руку и поцеловала. Потом, словно утомленная этим легким движением, быстро заснула.

Мисс Бенсон взялась за работу и принялась раздумывать о словах брата. Она не была убеждена до конца, но была смущена и относилась теперь к бедной девушке гораздо мягче.

ГЛАВА XII

Уэльские горы исчезают из виду

В следующие два дня мисс Бенсон все еще не могла ни на что решиться. Наконец на третий день за завтраком она сказала брату:

— Эту несчастную зовут Руфь Хилтон?

— Да? Кто тебе сказал?

— Разумеется, она сама. Теперь ей гораздо лучше. Я просидела у нее всю прошлую ночь и поняла, что она не спит, задолго до того, как собралась с ней поговорить. В конце концов я заговорила. Не помню, как мы беседовали, но Руфь, похоже, почувствовала себя лучше, когда смогла выговориться. Потом она рыдала и плакала, пока не заснула. Наверное, она и сейчас спит.

— Расскажи, что она говорила о себе.

— О себе — очень мало. Ей, видимо, тяжело рассказывать об этом. Руфь круглая сирота, у нее нет ни брата, ни сестры, а только опекун, которого, по ее словам, она видела всего раз в жизни. После смерти отца она училась шить платья у портнихи. Потом этот мистер Беллингам познакомился с ней, и они обыкновенно встречались по воскресеньям. Однажды вечером, уже поздно, они шли вместе по дороге и их случайно увидела ее наставница-портниха. Разумеется, наставница ужасно рассердилась. Девушка испугалась угроз, и мистер Беллингам уговорил ее поехать с ним в Лондон, немедленно. Это случилось в мае, если я не ошибаюсь. Вот и все, что она мне рассказала.

— Раскаивается ли она в своем проступке?

— По словам этого не было заметно. Но речь ее прерывалась рыданиями, несмотря на все старания сдерживать их. Потом Руфь робко и смущенно заговорила о своем будущем ребенке. Спросила меня, как я думаю, сколько она сможет зарабатывать шитьем, если будет трудиться очень усердно. И от этого мы снова вернулись к ребенку. Я вспомнила, что ты мне советовал, Терстан, и постаралась говорить с ней так, как ты желал. Но я сама не знаю, хорошо ли это. У меня все еще остается много сомнений.

— Не сомневайся больше, милая Вера! Благодарю тебя за твою доброту.

— Совсем не за что меня благодарить. В ней так много кротости и признательности, что, право, невозможно не чувствовать к ней снисхождения!

— Что же она намерена теперь делать?

— Бедное дитя! Руфь хочет снять квартиру — очень дешевую, как она говорит. А потом собирается работать с утра до ночи, чтобы содержать своего ребенка. «Он не должен терпеть нужды, чего бы мне это ни стоило, — говорила она с такой милой серьезностью. — Я вполне заслужила страдания, но малыш ни в чем не виноват». Ей, конечно, не заработать больше семи или восьми шиллингов в неделю. Притом я боюсь за нее: Руфь так молода и так хороша собой!

— Знает ли она про письмо и про те пятьдесят фунтов, которые миссис Морган отдала мне? И про те два письма?

— Нет. Мне не хотелось говорить ей про это. Пусть сначала немного поправится. Ах, Терстан, если бы не предвиделось, что она станет матерью… я думаю, можно бы было найти средство ей помочь.

— Каким же образом?

— Теперь бесполезно думать об этом. Мы могли бы взять ее к себе. Пожила бы у нас, а потом стала бы получать заказы на шитье одежды для твоих прихожан. Но ребенок — всему помеха. Ты уж позволь мне немного поворчать, Терстан. Я старалась быть к ней добра и говорила о ребенке нежно и почтительно, словно это королевский сын, рожденный в законнейшем браке.

— Это хорошо, моя дорогая Вера! Ворчи на меня сколько угодно. Я тебе все прощу за добрую мысль взять Руфь к нам. Но, значит, по-твоему, ее положение делает это решительно невозможным?

— Ну а как ты сам думаешь, Терстан? Такое даже трудно представить, что и говорить об этом не стоит.

— Почему же не стоит говорить? Ты ведь не объясняешь почему.

— Во-первых, если бы не было ребенка, то бедняжку можно было бы называть ее собственным именем — мисс Хилтон. А во-вторых, ребенок у нас в доме?! Да Салли просто с ума сойдет!

— Бог с ней, с Салли. Ну а что, если бы Руфь была нашей овдовевшей родственницей? — проговорил, рассуждая вслух, мистер Бенсон. — Ты сама сказала, что из-за ребенка ее могут принять и за вдову. Я только развиваю твои же собственные мысли, милая Вера. Мне очень понравилась твоя идея взять ее к нам. Это именно то, что мы должны сделать. Благодарю тебя, ты напомнила мне о долге.

— Но ведь я это только так сказала. Подумай о мистере Брэдшоу. О! Меня дрожь пробирает, когда я представляю, как он будет недоволен!

— Нужно думать о гораздо более высоком, чем о мистере Брэдшоу. Признаюсь, я и сам боюсь предположить, что будет, если он узнает правду. Он так строг и неумолим. Но в конце концов мы редко видимся. Ты ведь знаешь, без миссис Брэдшоу он даже никогда не заходит к нам на чай. Я думаю, он и не знает, кто живет у нас в доме.

— Не знает Салли? Ну нет! Знает, конечно. Он однажды спрашивал у миссис Брэдшоу, сколько мы ей платим, и говорил, что за эту цену можно было бы нанять служанку получше и помоложе. Кстати, о деньгах. Подумай только, во сколько нам это обойдется, если мы возьмем Руфь к себе на следующие шесть месяцев?

Последнее соображение озадачило их обоих. Они смущенно замолчали. Теперь опечалилась и мисс Бенсон. Послушав брата, она стала думать о том, как привести в исполнение задуманный план.

— Есть ведь пятьдесят фунтов, — сказал мистер Бенсон со вздохом, потому что мысль об этих деньгах была ему неприятна.

— Да, пятьдесят фунтов, — тем же тоном откликнулась его сестра. — Я полагаю, эти деньги принадлежат ей.

— Разумеется. Но в таком случае нам нет дела до того, кто их дал мисс Хилтон. Их хватит на ее содержание. Как мне ни досадно, но придется взять их.

— При нынешних обстоятельствах, я думаю, нельзя обращаться к нему, — сказала мисс Вера в раздумье.

— Да мы и не будем обращаться к нему, — решительно отвечал брат. — Если мисс Хилтон позволит нам заботиться о себе, то мы не разрешим ей просить у него помощи, даже для его ребенка. Пусть уж она сидит на хлебе и воде. Мы сами лучше будем питаться одним хлебом, чем допустим ее до этого.

— Тогда я поговорю с Руфью и предложу наш план. Ах, Терстан, ты с детства мог убедить меня в чем угодно. Буду надеяться, что теперь я поступаю правильно. Чем сильнее я тебе возражаю поначалу, тем скорее я с тобой соглашаюсь потом. Как я слаба!

— Только не теперь. Мы оба правы. Я — в том, как надо относиться к ребенку, а ты — в том, что первая подала мысль взять Руфь к нам. Бог да благословит тебя за это, дорогая моя.


Новое, странное и чудесное чувство — она станет матерью! — похоже, загадочным образом придало силы Руфи. Узнав об этом, она поправлялась стремительно. Когда больная уже могла сидеть в постели, мисс Бенсон принесла ей письмо и банкноту.

— Помните ли вы это письмо? — ласково, но серьезно спросила она.

Руфь покраснела, взяла письмо и прочитала его, не отвечая ни слова. Потом вздохнула и некоторое время сидела молча, о чем-то раздумывая. Затем взяла и прочитала другую записку — ту, которую миссис Беллингам написала мистеру Бенсону в ответ на его письмо. Руфь взяла банкноту и несколько раз перевернула ее так, словно не понимала, что это такое. Мисс Бенсон заметила, что руки, державшие банкноту, дрожали. Губы Руфи тоже задрожали, когда она начала говорить:

— Мисс Бенсон, я хотела бы вернуть эти деньги.

— Зачем, моя милая?

— Мне бы очень не хотелось брать их, — проговорила Руфь, густо покраснев и опуская глаза. — Когда он любил меня, он делал мне подарки — часики, например, и много других вещей. Я брала их с радостью и благодарностью, потому что он любил меня, и я смотрела на подарки как на выражение любви. Но эти деньги камнем лягут мне на сердце. Он перестал любить меня, он уехал, и этими деньгами, мисс Бенсон, он словно бы хотел утешить меня за то, что бросил. Деньгами!

При этих словах долго сдерживаемые и подавляемые слезы полились ручьями по ее щекам. Руфь постаралась, однако, успокоить себя, потому что боялась за ребенка.

— Так не потрудитесь ли вы отослать эти деньги миссис Беллингам?

— Непременно, моя милая. Я этому очень рада, очень рада. Беллингамы не имели права предлагать вам их. Они недостойны того, чтобы вы их приняли.

Мисс Бенсон немедленно отправилась к себе, вложила деньги в конверт, запечатала его и подписала: «От Руфи Хилтон».

— Теперь мы совсем развязались с этими Беллингамами! — торжественно объявила она, вернувшись.

Однако Руфь выглядела печальной. Слезы наворачивались у нее на глазах — не потому, разумеется, что она должна была расстаться с деньгами, а потому, что он перестал любить ее.

Утешив Руфь, мисс Бенсон принялась толковать о будущем. Она была из тех, кто привязывается к своему плану тем сильнее, чем подробнее обсуждает его. Теперь она была в восторге от решения взять к себе Руфь. Однако сама Руфь по-прежнему оставалась печальной: она думала только о том, что мистер Беллингам ее больше не любит. Ни обретение дома, ни будущее — ничто не занимало ее, и только мысль о ребенке могла отвлечь ее от грустных дум. Мисс Бенсон даже немножко обиделась. В то же утро она говорила брату:

— Я была восхищена, когда Руфь так гордо отказалась от денег. Но мне кажется, что у нее недоброе сердце: она меня даже не поблагодарила за предложение взять ее к нам.

— Вероятно, ее мысли были заняты другим. К тому же всякий выражает чувства по-своему: одни молчанием, другие словами. Но во всяком случае, нелепо и глупо ожидать от людей благодарности.

— А чего же ты ожидаешь? Равнодушия и неблагодарности?

— Самое лучшее — не думать о последствиях. Чем дольше я живу, тем более убеждаюсь в этом. Будем стараться всегда поступать справедливо, не заботясь о том, какие чувства вызовут наши добрые дела у других. Мы знаем, святое чувство самоотвержения может уподобиться павшему на камень зерну. Но перед лицом вечности только Господь знает, что получится в конце концов. Будем довольствоваться сознанием, что мы поступаем хорошо, а о том, что чувствует Руфь или как выказывает свои чувства, нечего думать.

— Все это прекрасно и, пожалуй, даже справедливо, — сказала немного опечаленная мисс Бенсон. — Однако синица в руке дороже журавля в небе, и мне было бы гораздо приятнее услышать от нее сейчас простое сердечное «спасибо» за все мои хлопоты, чем ожидать этих великих последствий, которые ты обещаешь в вечности. Терстан, не говори, пожалуйста, таким торжественно-печальным тоном, или я уйду. Я могу выносить брюзжание Салли, когда она не в духе, но совсем не выношу грустного выражения твоего лица, когда я проявляю нетерпение или бранюсь. Уж лучше бы ты дал мне хорошую оплеуху.

— А я бы предпочел брань этому твоему свисту. Если ты хочешь, чтобы я тебе давал оплеуху каждый раз, когда рассержусь на тебя, то и ты обещай впредь браниться, а не свистеть.

— Хорошо, договорились. Ты даешь мне оплеухи, а я ругаюсь. Но давай все-таки поговорим серьезно. После того как Руфь так благородно отослала банкноту в пятьдесят фунтов — нет, это действительно меня восхитило! — я принялась считать деньги и с ужасом увидела, что нам нечем заплатить доктору за визиты и не на что будет перевезти ее к нам.

— Руфь должна сидеть в дилижансе на внутренних местах, а мы уж — как угодно, — сказал решительно мистер Бенсон. — Кто там? Войдите! А, миссис Хьюз, садитесь, пожалуйста!

— Благодарю вас, сэр, но мне некогда. Молодая леди отдала мне свои часы и просила их продать, чтобы оплатить все расходы на ее лечение. Как же быть, сэр? Ведь часы нельзя продать ближе, чем в Карнарвоне.

— Ну что же, это делает ей честь, — сказала мисс Бенсон, весьма довольная поступком Руфи.

Она вспомнила, как дорожила этими часами Руфь, и поняла, насколько ей было тяжело их отдать.

— Ее доброта выводит нас из затруднения, — сказал мистер Бенсон, не подозревая, чего стоила Руфи ее доброта.

Сам он уже думал, что придется расстаться с драгоценным изданием Фаччиолати.

Миссис Хьюз тем временем терпеливо ожидала, когда они наговорятся и дадут ответ на ее практический вопрос о том, где можно продать часы. Вдруг лицо ее просияло.

— Мистер Джонс, доктор, собирается жениться. Не захочет ли он подарить эти хорошенькие часы своей невесте? Мне кажется, это вполне вероятно. Ведь ему в любом случае пришлось бы потратиться, так пусть он зачтет часы в уплату своих визитов. Сэр, я спрошу у него.

Вскоре выяснилось, что мистер Джонс очень рад приобрести задешево такую изящную вещицу. Он даже, как и предсказала миссис Хьюз, заплатил за них деньги и дал больше, чем требовалось для оплаты расходов на лечение Руфи.

— Вы позволите мне купить вам черное платье? — спросила мисс Бенсон на другой день после продажи часов. Она остановилась в нерешительности, но потом продолжила: — Мы с братом решили, что лучше, если вы будете называть себя… впрочем вы и в действительности являетесь… вдовой. Это позволит избежать разных неприятностей и избавит вашего ребенка от многих… — Она хотела сказать «унижений», но не смогла произнести слово.

Услышав о ребенке, Руфь вздрогнула и вспыхнула — так всегда случалось с ней, когда речь заходила о малыше.

— Ах, конечно! Благодарю вас, что вы подумали об этом. Я даже не знаю, — продолжала она тихо, как бы обращаясь к самой себе, — как благодарить вас за все, что вы для меня делаете. Я люблю вас и буду молиться за вас, если только можно.

— «Если только можно»? — с удивлением повторила мисс Бенсон.

— Да, если мне можно, если вы позволите мне молиться за вас.

— Разумеется, моя дорогая Руфь. Если бы вы знали, как часто я грешу! Я очень часто поступаю дурно, хотя у меня и мало искушений. Мы обе великие грешницы пред лицом Всемогущего. Будем же молиться друг за друга. Только не говорите так в другой раз, моя милая, по крайней мере со мной. — И мисс Бенсон расплакалась. Она всегда считала себя менее добродетельной, чем брат, и чувствовала за собой так много грехов, что смирение Руфи глубоко тронуло ее.

Спустя минуту она снова заговорила:

— Итак, я могу купить вам черное платье? И мы будем называть вас миссис Хилтон, да?

— Нет, только не миссис Хилтон, — поспешно сказала Руфь.

Мисс Бенсон, которая до сих пор старалась из деликатности не смотреть на свою собеседницу, теперь с удивлением уставилась на нее.

— Почему же нет? — спросила она.

— Так звали мою мать, — прошептала Руфь, — и мне бы не хотелось, чтобы меня называли так же.

— Ну тогда позвольте называть вас именем моей матери, — сказала нежно мисс Бенсон. — Ей бы это… Впрочем, я вам расскажу про нее в другой раз. Давайте я буду называть вас миссис Денбай. Это отлично подойдет. Пусть все думают, что вы наша дальняя родственница.

Когда она рассказала об этом разговоре с Руфью мистеру Бенсону, он расстроился, увидев в этом очередное проявление импульсивной натуры своей сестрицы. Он живо представил, как тронуло мисс Веру смирение Руфи. И хотя опечалился, но ничего не высказал.


Бенсоны послали домой письмо, в котором извещали о своем приезде «вместе с одной дальней родственницей, рано овдовевшей», как выразилась мисс Бенсон. Она просила, чтобы приготовили запасную комнату и все необходимое к приему Руфи, которая оставалась все еще очень слаба.

Когда было сшито черное платье, а все прочее подготовлено к отъезду, Руфь не могла спокойно усидеть на месте. Она переходила от одного окна к другому, стараясь запомнить, как выглядит каждая скала и каждое дерево. Все они что-то говорили ее сердцу, и эти воспоминания были мучительны. Однако забыть прошлое казалось еще мучительнее. Звук бегущей речки в тихий вечер слышался ей все то время, когда она лежала при смерти. Как хорошо она изучила этот звук!

Теперь все было кончено. Когда она въезжала в Лланду, сидя в экипаже рядом со своим возлюбленным, она наслаждалась чудесным настоящим, совершенно забыв и о прошлом, и о будущем. Теперь сон развеялся, она проснулась, и чудные видения любви исчезли. Руфь тихо и грустно спускалась по гребню холма к дороге. Слезы катились из ее глаз, но она быстро вытирала их и, отвечая мисс Бенсон, старалась придать твердости своему дрожащему голосу.

Им нужно было подождать прихода дилижанса. Руфь сидела, спрятав лицо в цветы, подаренные ей при прощании миссис Хьюз, и даже не слышала, как приблизилась карета. Она вздрогнула, когда дилижанс остановился рядом столь внезапно, что лошади чуть не встали на дыбы. Ее место было внутри кареты. Дилижанс тронулся. Руфь даже не успела сообразить, что мистер и мисс Бенсон уселись на наружные места. Теперь она могла плакать, не обращая на себя их внимания и чувствуя облегчение.

Над долиной, по которой они ехали, висела грозовая туча, а маленькая деревенская церковь на горе — в том самом месте, где прошла такая важная часть ее жизни, — была ярко освещена солнцем. Руфь досадовала на слезы, застилавшие ей глаза и мешавшие разглядеть картину.

В карете сидела еще одна женщина, которая, увидев плачущую, попыталась ее утешить.

— Не плачьте, мисс, — говорила эта добросердечная соседка. — Вы, верно, разлучились со своими близкими? Это, конечно, не совсем приятно, но доживите до моих лет, и вы перестанете обращать на это внимание. Вот у меня было три сына, и все они в солдатах, все по разным странам. Один в Америке, за океаном. Другой в Китае выращивает чай. Третий в Гибралтаре, в трех милях от Испании. А посмотрите, я не унываю — смеюсь, с аппетитом кушаю и наслаждаюсь жизнью. Иногда даже нарочно нагоняю на себя грустные мысли в надежде похудеть, но, увы, все напрасно. Уж такая, видно, у меня натура — все смеюсь да толстею. А я была бы рада, если бы горе меня немного иссушило, хоть бы платья стали впору, а то теперь иногда просто боюсь задохнуться в них.

Руфь больше не плакала — это уже не приносило облегчения. Теперь за ней присматривали, развлекали и всякий раз, когда она задумывалась, потчевали то сэндвичами, то имбирными пряниками. Она прилегла на сиденье и закрыла глаза, притворяясь спящей. Она ехала и ехала, и ей казалось, что солнце застыло неподвижно в небе и ясный жаркий день никогда не кончится. Когда дилижанс останавливался, мисс Бенсон слезала со своего места и с участием расспрашивала бледную и утомленную Руфь, как она себя чувствует. Наконец пришла пора менять экипаж, и толстая леди простилась с Руфью, крепко пожав ей на прощание руку.

— Теперь уже недалеко, — сказала мисс Бенсон в утешение Руфи. — Посмотрите, валлийских гор уже не видно. Нам осталось миль восемнадцать по гладкой дороге до эклстонских болот и холмов. Ах, как хочется поскорее добраться: брат совсем утомился.

Руфь удивилась про себя, подумав, отчего же они не устроятся где-нибудь на ночь, если мистер Бенсон утомлен дорогой? Она не знала, как дорого стоит переночевать в гостинице. Потом ей пришло в голову попросить мистера Бенсона пустить ее на свое место снаружи, возле мисс Бенсон. Руфь предложила это, и мисс Бенсон очень обрадовалась:

— Хорошо, если вы не устали. Для брата это, конечно, будет отдыхом и переменой. Кстати же, я покажу вам Эклстон, если еще не совсем стемнеет.

Итак, мистер Бенсон поменялся местами с Руфью.

Руфь еще не вполне понимала, как часто ее благодетелям приходилось экономить по мелочам. И мистер Бенсон, и его сестра постоянно отказывали себе в чем-то. Но они делали все так просто и весело, словно это не требовало никаких усилий с их стороны. Казалось, для них совершенно естественно думать о других прежде, чем о себе. Руфь не понимала, что они взяли себе места снаружи только из соображений экономии, а ей, как больной, предоставили место внутри и что сухари, заменявшие им обед, были выбраны ради дешевизны и тоже некоторым образом помогали им осуществить намерение взять ее к себе. Она была до сих пор совершенным ребенком в денежных делах. Впоследствии, когда она немного пожила у Бенсонов, глаза ее раскрылись. Она припомнила их доброту во время путешествия, и воспоминание это навсегда сохранилось в ее сердце.

Низкое серое облако стало первым признаком приближения Эклстона — это был дым городских труб, повисший над равниной. За городом виднелись пологие холмы, они не имели ничего общего с волшебными очертаниями валлийских гор, хотя и были ближе к небу, чем тот плоский мир, в который она теперь въезжала.

Послышался грохот колес о булыжную мостовую, замелькали фонари, а затем дилижанс остановился. Они приехали в Эклстон.

Из темноты послышался грубый голос:

— Тут вы, хозяин?

— Да, да! — поспешно отозвалась мисс Бенсон. — Тебя прислала Салли, Бен? Попроси у конюха фонарь и разыщи наш багаж.

ГЛАВА XIII

Дом диссентерского пастора

К мисс Бенсон возвратилась вся бодрость, утраченная было за время путешествия. Она ступила на грубые камни знакомой мостовой и шла теперь домой, к своим. Даже мистер Бенсон весело беседовал с Беном, расспрашивая его о людях, имена которых Руфь слышала впервые. Она очень устала и дрожала от холода. Опираясь на руку мисс Веры, она с трудом дошла до тихой улочки, ведущей к дому Бенсонов. Тишина здесь была такая, что шаги звучали, подобно трубным звукам при въезде Абдаллаха. Дверь распахнулась, и открылся освещенный коридорчик. Как только все вошли в дом, показалась полная фигура пожилой женщины, лицо которой так и сияло от радости.

— Благословение Божие над вами! Снова дома, да? А я уж думала, забыли меня совсем!

Она от души пожала руку мистеру Бенсону и расцеловалась с мисс Бенсон. Потом обернулась к Руфи и спросила довольно громким шепотом:

— А это кто?

Мистер Бенсон смолчал и прошел немного вперед, а мисс Бенсон бодро выпалила:

— Это та леди, о которой я тебе писала, Салли. Это миссис Денбай, наша дальняя родственница.

— А! Но вы же писали, что она вдова. Значит, эта девчушка уже вдова?

— Да, это миссис Денбай, — ответила мисс Бенсон.

— Если бы я была ее матерью, я бы дала ей леденец заместо мужа. Это бы ей больше подошло.

— Салли, замолчи! Посмотри лучше, Терстан пытается сам поднять тяжелый ящик.

Мисс Бенсон хорошо рассчитала, чем отвлечь внимание Салли. Все были убеждены — и Салли первая, — что горб мистера Бенсона — это результат падения в раннем детстве, когда его оставили на попечении маленькой няньки — той самой Салли, которая была немногим старше своего подопечного.

Годами несчастная девочка потом рыдала по ночам, лежа на своем соломенном тюфяке и вспоминая несчастный случай, происшедший по ее невнимательности и нанесший непоправимый вред ее любимцу. Силу упреков совести не смогло уменьшить и прощение, полученное Салли от матери мистера Бенсона, от которой Терстан унаследовал мягкость и нежность характера. Салли успокоилась немного только тогда, когда решила никогда не покидать его и служить ему верой и правдой всю жизнь. И она сдержала свое слово. Салли любила мисс Бенсон, но ее брата почти боготворила. Это чувство она скрывала в глубине сердца и редко выказывала. Часто ругая мистера Бенсона, она не признавала права на это ни за кем другим. Если мисс Бенсон не разделяла мнение брата и осмеливалась заявлять, что он мог бы поступить лучше, Салли обрушивалась на нее, подобно грому.

— Боже милосердный, мастер Терстан, когда же вы приучитесь не лезть не в свое дело! Бен, иди же сюда! Помоги мне поднять эти чемоданы!

Узкий коридорчик освободился, и мисс Бенсон провела Руфь в гостиную. На первом этаже было всего две комнаты, одна рядом с другой. За второй, дальней комнатой находилась кухня, и потому эта комната служила местом сбора для всей семьи. Комната выходила в сад и была гораздо веселее первой. Не будь она расположена таким образом, Салли и мисс Бенсон устроили бы из нее кабинет для мистера Бенсона. Однако из-за соседства с кухней кабинет предпочли устроить в первой комнате, выходившей на улицу. Сюда многие приходили за помощью, причем денежная помощь играла далеко не главную роль. К тому же мистер Бенсон мог впускать сюда своих просителей без ведома домашних. Как вознаграждение за то, что его кабинет был самым невеселым местом в доме, спальня мистера Бенсона находилась в комнате на втором этаже, выходившей окнами в сад, а спальня его сестры находилась над кабинетом.

Кроме того, в доме имелись еще две комнаты — со скошенными потолками, но просторные и светлые: комната в мезонине, с окнами в сад, — спальня для гостей, а другая — комната Салли. Только над кухней не было жилья — она располагалась в пристройке.

Общую комнату называли по старинке салоном. Шторы в салоне были опущены, здесь пылал в очаге яркий огонь. Повсюду в хозяйстве царила удивительная чистота: сквозь отворенную дверь, ведущую в кухню, видно было, что пол чисто вымыт, а кастрюли блестят на полках, отражая красные всполохи огня.

Руфь сидела так, что могла наблюдать всякое движение Салли. И хотя она специально ни за чем не следила, поскольку тело ее было утомлено, а мысли заняты совсем другим, но эта сцена отпечаталась у нее в памяти так прочно, что вспоминалась в точности спустя многие годы. Теплый свет наполнял все уголки кухни, контрастируя с полутьмой салона, освещенного единственной свечой, свет от которой пропадал в тяжелых складках штор, в темных пятнах ковра и мебели.

Полная суетливая фигура, чрезвычайно опрятная, врезалась в память Руфи. На Салли было распространенное в этом графстве старомодное платье: юбка из полосатой полушерстяной ткани, столь короткая, что не скрывала крепких икр в шерстяных чулках, и свободный, пошитый из красного ситца жакет, именуемый в здешних местах «блузой». Костюм Салли завершался белыми как снег холстяными передником и чепцом.

Пока Салли готовила чай, мисс Бенсон помогла Руфи снять дорожную одежду, и та инстинктивно почувствовала, что Салли поглядывала на них, хотя и была занята. При случае служанка вставляла и свое словечко в разговор, и эти короткие фразы произносились тоном равной, если не старшей в доме. Она отбросила церемонное «вы», которым приветствовала мисс Бенсон по приезде, и теперь спокойно и привычно обращалась к ней на «ты».

Все эти подробности Руфь бессознательно запоминала, но они всплыли в ее памяти только потом, спустя долгое время. Теперь же она была утомлена и подавлена. Даже чрезвычайная доброта хозяев угнетала ее. Но сквозь черный густой мрак она различала одну светлую, как маяк, точку, на которой останавливала свой взор и которая выводила ее из глубокого уныния, — это была мысль о малыше.

Мистер Бенсон так же ослабел после дороги, как и Руфь, и потому молчал все время, пока шли суматошные приготовления к чаю. Руфь принимала его молчание с большей благодарностью, чем поток слов мисс Бенсон, хотя и чувствовала всю ее доброту. После чая мисс Бенсон отвела Руфь наверх в приготовленную для нее комнату. Застланная канифасовым бельем постель белела на фоне выкрашенных зеленой краской стен и напоминала цветом и чистотой подснежник, а натертый темно-коричневой мастикой пол вызывал в памяти чернозем, из которого этот цветок поднимается. Когда мисс Бенсон помогала раздеться бледной, утомленной Руфи, ее голос звучал уже не так громко и торопливо. Тишина наступающей ночи принудила мисс Бенсон вести себя мягче и нежнее, и благословение, произнесенное ею вполголоса, прозвучало, как молитва.

Мисс Бенсон сошла вниз и увидела, что ее брат читает пришедшие за время его отсутствия письма. Она тихо прикрыла дверь в кухню и, достав серый шерстяной чулок, села возле Терстана и принялась вязать. Она не глядела на работу, а всматривалась в огонь, и только позвякивание спиц нарушало тишину комнаты, смешиваясь с таким же однообразным стуком самопрялки.

Мисс Вера ждала, что Терстан заговорит первым. Она любила вглядываться в свои чувства и обсуждать их, находя в этом определенное удовольствие, однако ее брат боялся и избегал подобных разговоров. Бывали случаи, когда чувства мистера Бенсона, всегда серьезные и иногда болезненные, прорывались наружу, становились необузданными, неудержимыми и заставляли его говорить. Но обычно он старался сохранять хладнокровие, опасаясь, что потом придется пожалеть об этих минутах, или из страха перед неизбежным после такого взрыва утомлением. Мистер Бенсон целый день только и думал о Руфи, но в то же время боялся, что сестра заговорит о ней. Поэтому он продолжал читать или, лучше сказать, делал вид, что читает, хотя на самом деле едва ли видел письмо, лежавшее перед ним. Его выручила Салли, с шумом распахнувшая дверь, и это не говорило ни о мягкости ее характера, ни о хорошем расположении духа.

— И долго пробудет у нас эта женщина? — спросила она у мисс Бенсон.

Мистер Бенсон нежно положил свою руку на руку сестры, чтобы удержать ее от ответа, и сказал:

— Мы не можем точно сказать сколько, Салли. Она пробудет до родов и некоторое время после.

— Спаси и помилуй нас, Боже! Грудной ребенок в доме! Ну нет, с меня хватит. Соберусь и уйду. Я всегда терпеть не могла ничего подобного. Это хуже крыс в доме.

Салли не на шутку встревожилась.

— Но послушай, Салли, — улыбаясь, сказал мистер Бенсон, — ведь я был немногим больше грудного ребенка, когда меня поручили твоим заботам.

— Да, мастер Терстан, вы были славным, здоровым трехлетним мальчуганом.

Тут она вспомнила, что оказалась виновна в беде, приключившейся с этим славным, здоровым мальчуганом, и глаза ее наполнились слезами. Но Салли была слишком горда, чтобы утереть их передником: она «терпеть не могла, когда плачут на людях».

— Послушай, Салли, нечего толковать об этом, — заговорила мисс Бенсон, не в силах больше сдерживать волнение. — Мы обещали ей, что она сможет пожить у нас, и должны выполнить обещание. Тебе не достанется лишних хлопот, Салли, не бойся.

— Я боюсь?! Я боюсь хлопот? Да разве вы меня плохо знаете? Да я два раза на дню мыла и чистила комнату хозяина, чтобы все доски на полу были белыми, хотя их и покрыли ковром, а вы меня корите тем, что я боюсь лишних хлопот! Если вы всему этому научились в Уэльсе, то я благодарю Бога, что никогда там не была.

Салли раскраснелась от негодования, она обиделась не на шутку. Мистер Бенсон поспешил успокоить ее своим музыкальным голосом и добрым словом:

— Мисс Вера знает, что тебе все хлопоты нипочем, Салли. Но ее заботит бедная молодая женщина, у которой, кроме нас, нет никого из близких. Мы знаем, что вместе с ней прибавится хлопот, и хотя мы не говорили с тобой, но рассчитывали на твою помощь. Ты ведь никогда не отказывалась помочь нам, Салли.

— Вы вдвое умнее вашей сестры, мастер Терстан, это я вам говорю. Мальчики всегда умнее. Верно, в доме прибавится хлопот, и вы можете рассчитывать на меня. Я работы не боюсь, только нечего говорить, что ее не будет. Словно если говорить «сахар», во рту станет сладко. Некоторые обходятся с другими как с малыми детьми, а я такого не терплю. Я не про вас говорю, мастер Терстан.

— Нет, Салли, не говори так, — вмешалась мисс Бенсон. — Я отлично понимаю, кого ты имеешь в виду. Ну пусть я не права, заподозрив тебя в боязни лишних хлопот. Я не знаю человека, который бы меньше тебя их боялся. Но мне хочется, чтобы ты полюбила миссис Денбай.

— Я думаю, так и выйдет, если вы не помешаете. Но мне не понравилось, что она уселась в кресло мастера Терстана. Сидит, понимаешь ли, в кресле с подушками! В мое время такие девчонки довольствовались табуретками.

— Она устала сегодня, — сказал мистер Бенсон. — Мы все устали. Так что если ты уже управилась со своими делами, Салли, давайте помолимся.

Все трое, теперь уже успокоенные, преклонили колена друг подле друга и прочли молитву «о заблудших».

Еще не пробило десяти часов, как все лежали в постелях.

Несмотря на утомление, Руфь не могла заснуть полночи, все время мысленно возвращаясь к своему горю. Много раз она вставала, подходила к окну и смотрела на тихий, спокойный городок. Минуя его серые каменные стены, трубы и высокие угловатые крыши, взор ее устремлялся к горизонту, к спокойно высившимся при ясном лунном свете холмам.


Было уже поздно, когда Руфь проснулась после долгожданного, только под утро наступившего сна. Сойдя вниз, она увидела Бенсонов, ожидавших ее в салоне. Это была уютная, хорошенькая, старомодная комнатка. Как в ней светло, спокойно и чисто! Сквозь открытое окно в комнату проникали теплые лучи утреннего солнца и свежий воздух. Длинные ветки жасмина своими белыми звездочками почти врывались в дом. Маленький квадратный садик, окруженный серой каменной стеной, сверкал богатыми и мягкими осенними красками, от малиновых штокроз до янтаря и золота настурций, — все эти оттенки смешивались в чистом и нежном воздухе. Было так тихо, что волокнистая паутина, пропитанная росой, не только не дрожала, но даже и не шевелилась. Солнце притягивало к себе нежный запах цветов, и весь салон был наполнен запахами резеды и левкоя.

Мисс Бенсон нарезала в саду китайских и дамасских роз — еще не обсохшие от росы, они лежали на скатерти, — и как раз в тот момент, когда вошла Руфь, составляла букет, приготовив для него старинную вазу. Мистер Бенсон читал какую-то большую книгу. Они ласково поздоровались с Руфью, но спокойствие картины сразу же нарушило появление Салли. Высунувшись из кухни и укоризненно взглянув на Руфь, она спросила:

— Ну что, теперь можно подавать завтрак? — особенно ударяя на слово «теперь».

— Простите, я так запоздала, — сказала Руфь.

— О, ничего страшного, — кротко заметил мистер Бенсон. — Мы сами виноваты, не сказав вам, в каком часу завтракаем. Мы всегда собираемся на молитву в половине восьмого и никогда не меняем этого часа, чтобы Салли могла спокойно распределить свои дела.

— Гм!.. — кашлянула мисс Бенсон, явно выражая сомнение в непоколебимом спокойствии Салли во всякое время дня.

Однако ее брат продолжал, будто не услышав:

— Но ничего страшного, если завтрак начнется немного позже. Вы ведь так устали после вчерашнего путешествия.

Стуча башмаками, вошла Салли. Она поставила на стол немного засохшие тосты.

— Я не виновата, что хлеб теперь похож на кожу, — сказала она, но, так как никто не показал виду, что слушает ее, тут же ушла в кухню.

Руфь покраснела, как мак, досадуя на себя за причиненные другим неудобства.

Целый день она чувствовала то, что чувствует человек, который начинает жить в новом для себя доме с малознакомыми людьми. Сперва надо было освоиться с новой атмосферой, а потом уже действовать без стеснения. Теперь Руфь дышала более чистым воздухом, чем тот, к которому привыкла за бесконечные последние месяцы. Руфь вспоминала свою кроткую мать, превратившую дом ее детства в святое место. И сама Руфь по характеру была, подобно матери, далека от земных страстей и искушений. О таких, как она, поэт сказал:

Когда священный долг зовет,

Как в юности, спокоен он!

Вопросов уж не задает,

Лишь сердца глас ему закон[10].

В доме Бенсонов Руфь ощутила то же бессознательное уважение к личности, то же нежелание подсматривать и взвешивать всякий поступок, что и в доме своей матери. Казалось, жизнь Бенсонов была чиста и хороша не только из-за их любящих и добрых натур, но еще и вследствие некоего закона, подчинение которому вело к гармоническому согласию. Они следовали этому скрытому правилу почти так же слепо, как неторопливое и непрерывное движение блестящих звезд повинуется вечному закону.

В их доме было много недостатков: здесь жили всего лишь люди, и при всем их желании привести свои жизни в гармонию с волей Божией они часто заблуждались и терпели неудачи. Однако сами ошибки и заблуждения одного домочадца служили на благо другому — именно так они относились друг к другу, и потому результатом кратких несогласий была еще большая гармония и мир. При этом, однако, они не представляли себе подлинного положения вещей. Они не заботились о том, чтобы отмечать какие-то вехи своего самосовершенствования. Если мистеру Бенсону и случалось иногда, в часы физической слабости, обратиться к собственной внутренней жизни, то только для того, чтобы воскликнуть с отчаянием: «Господи, помилуй мя, грешного!» Он предавал свою жизнь в руки Господа и забывал о себе.

Весь первый, очень долгий день Руфь провела тихо и спокойно, сидя без дела. Она была очень слаба и все еще чувствовала усталость после путешествия. А кроме того, она не сомневалась в том, что сумеет помочь по хозяйству, и боялась только помешать. Пребывая в состоянии прострации и неуверенности, она всматривалась в новый для нее образ жизни людей, с которыми свела ее судьба.

После завтрака мистер Бенсон скрылся в кабинете, а мисс Бенсон отнесла в кухню блюдца и чашки и, оставив дверь в салон открытой, принялась мыть их, разговаривая то с Салли, то с Руфью. У Салли нашлась работа наверху, и Руфь обрадовалась ее уходу, потому что та, пока была внизу, продолжала сурово посматривать на нее за опоздание к завтраку.

Мисс Бенсон помогала приготовить обед. Она принесла фасоль и принялась варить ее в кастрюле со свежей ключевой водой, где так и играли солнечные лучи. Мисс Вера сидела у раскрытого окна салона и толковала с Руфью о вещах и людях, о которых та ничего не знала и которых не могла представить. Так детям, бывает, дают кусочек разрезанной картинки, и ребенок недоумевает, откуда этот кусок, пока ему не покажут картинку целиком.

В центральной части этой картинки находились мистер и миссис Брэдшоу. Их дети и прислуга были дополнительными кусочками. Помимо того, Руфь часто слышала еще несколько имен. Сначала Руфь удивлялась, а потом начала уставать от удивительной манеры мисс Бенсон, без конца толковавшей ей о совершенно незнакомых людях. Но в действительности мисс Бенсон слышала голос измученного сердца Руфи, которое принималось жаловаться, как только его оставляли в одиночестве, и оно могло свободно вспоминать прошлое. Острый слух мисс Бенсон улавливал и глухие раскаты отдаленного грома — монологи и реплики в сторону, которые произносила Салли, чтобы их услышали другие.

Вдруг мисс Бенсон позвала Руфь наверх, в свою спальню, и стала что-то искать в ящичках старинного бюро.

— Дорогая моя, я была очень глупа и опрометчива. Как я рада, что вспомнила об этом еще до прихода миссис Брэдшоу. Вот оно!

Она вынула старое обручальное кольцо и поспешно надела его Руфи на палец. Та опустила голову и покраснела от стыда. Глаза ее щипали горячие слезы. Мисс Бенсон продолжала нервно и торопливо:

— Оно принадлежало моей бабушке. Тебе великовато, но тогда их так делали, чтобы написать внутри девиз. Вот, посмотри:

Пускай мое кольцо блестит,

Пока нас смерть не разлучит.

Я думаю, оно тебе подходит. Бери, бери! Иди и постарайся привыкнуть к нему. Представь, что ты всегда его носила.

Руфь пошла к себе в комнату, бросилась на колени перед кроватью и заплакала так горько, как будто ее сердце разрывалось на куски. Затем, точно свет проник в ее душу, она успокоилась и стала молиться. Нет слов, чтобы выразить, с каким смирением и с какой верой обращалась она к Богу. Когда Руфь сошла вниз, лицо ее было все еще мокро от слез и бледно. Теперь даже Салли посмотрела на нее иначе, чем раньше: в поведении Руфи появилось достоинство, происходившее от осознания важности цели, которую она преследовала, — счастья ребенка. Руфь села и задумалась, но теперь уже без тех горьких вздохов, которые так терзали мисс Бенсон поутру.


Так прошел день. Ранний обед, ранний чай, казалось, нарочно удлиняли его, хотя и без них он казался Руфи длинным. Единственным необыкновенным происшествием оказалось отсутствие вечером Салли, — к величайшему удивлению и отчасти негодованию мисс Бенсон, служанка исчезла.

Поздно вечером, когда Руфь ушла к себе, это отсутствие объяснилось. Руфь распустила свои длинные, волнистые блестящие волосы и стояла посреди комнаты, погруженная в раздумья. Вдруг кто-то сильно постучал в дверь: этот звук был совсем не похож на удары нежных пальцев. Суровой походкой судьи вошла Салли, держа в руках два вдовьих чепчика из самой грубой ткани и самой простой работы.

В осанке самой королевы Элеоноры, подносящей кубок прекрасной Розамунде, не могло выражаться больше неумолимой решимости, чем в фигуре Салли в эту минуту. Она подошла к прекрасной, удивленной Руфи, стоявшей в длинном белом легком одеянии, с чудными, распущенными каштановыми волосами, в беспорядке падавшими на ее плечи, и заговорила:

— Миссис или мисс, может быть, — кто знает? — у меня есть кое-какие сомнения насчет вас. И я не хочу, чтобы хозяин и мисс Вера отвечали за вас или чтобы позор коснулся их. Вдовы носят вот такие чепцы и обрезают волосы. Обручальные кольца могут и не носить, а вот волосы обрезают всегда. Я не привыкла делать дела наполовину. В День святого Михаила стукнет ровно сорок девять лет, как я служу здесь, и я не хочу позора из-за чьих-то там прекрасных локонов. Садитесь-ка и дайте мне вас остричь. И чтобы завтра вы прикинулись честной вдовой в чепце, как положено, а не то я уйду из дому. И что это случилось с мисс Верой? Не было леди благонравней, а тут ее словно заговорили. Нет, не понимаю! Все! Садитесь сюда, сейчас я вас остригу!

Ее рука тяжело опустилась на плечо Руфи, и та покорно села на стул — отчасти напуганная старой служанкой, которая только теперь проявила себя такой мегерой, а отчасти потому, что ей было все равно.

Салли взяла огромные ножницы, всегда висевшие у нее сбоку, и принялась немилосердным образом состригать волосы. Она ожидала протестов и даже сопротивления и была готова разразиться ужасным потоком проклятий при первом их проявлении, но Руфь сидела смирно и безмолвно, покорно нагнув голову под чужой рукой, которая резала ее чудные волосы так коротко, точно стригла мальчика. Еще задолго до конца у Салли мелькнула мысль о том, что едва ли так необходимо задуманное. Но было уже поздно: половина головы оказалась уже острижена и надо было отрезать остальные локоны. Когда Салли закончила, она взяла Руфь за круглый мягкий подбородок и посмотрела ей в лицо. Она вглядывалась в него, надеясь прочесть то неудовольствие, которое не выразилось в словах. Однако увидела только большие спокойные глаза, которые смотрели на нее грустно и кротко. Эта безмолвная и вместе с тем не лишенная достоинства покорность тронула Салли чуть ли не до раскаяния в своем поступке, хотя внешне она и не сочла нужным показать перемену в чувствах. Наоборот, Салли постаралась скрыть свое смущение. Нагнувшись, Салли не без восхищения поглядела на отрезанные длинные косы, подобрала их и сказала:

— Я думала, что увижу слезы. А что, локоны-то хороши! Ты была бы права, если бы не дала мне их отрезать. Но, понимаешь ли, мастер Терстан в некоторых делах смыслит не больше младенца, а мисс Вера позволяет ему поступать, как он хочет. Значит, остается только мне выручать его из беды. Спокойной ночи! Я слыхала много раз, что длинные волосы носить вредно. Доброй ночи!

Через минуту она снова просунула голову в дверь Руфи:

— Так не забудь завтра утром надеть один из чепцов. Это мой подарок.

Салли не решилась выбросить такие прелестные каштановые волосы. Она тщательно завернула их в бумагу и спрятала в один из уголков своего комода.

ГЛАВА XIV

Первое воскресенье в Эклстоне

На следующее утро в половине восьмого Руфь спустилась вниз. Она чувствовала себя очень неловко в своем вдовьем чепчике. Ее гладкое бледное лицо, которого пока совсем не коснулось время, казалось еще более юным и даже детским в головном уборе, приличествующем совсем другому возрасту. Руфь сильно покраснела под удивленными взглядами мистера и мисс Бенсон, не сумевшим скрыть удивления.

— Салли сказала, что будет лучше, если я его надену, — тихо объяснила Руфь мисс Бенсон.

Та ничего не ответила, но это известие ее поразило. Оно свидетельствовало, что Салли догадывается о настоящем положении Руфи. Мисс Бенсон с особенным вниманием следила за взглядами Салли в это утро. Обхождение старой служанки с Руфью стало гораздо почтительнее, чем за день до того, но Салли заметно нравилось с особым выражением поглядывать в глаза мисс Бенсон, что ставило ту в неловкое и неопределенное положение.

Мисс Вера прошла за братом в его кабинет:

— Знаешь что, Терстан, я почти уверена, Салли нас подозревает.

Мистер Бенсон вздохнул. Ему было неприятно, что он участвует в обмане, хотя он и осознавал необходимость его.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

— Причин много. Она странно косилась на Руфь, словно хотела разглядеть получше обручальное кольцо у нее на руке. Или вот вчера, я говорила совершенно спокойно и естественно, выражала сожаление об участи таких молодых существ, оставшихся вдовами, а Салли вдруг выпалила: «Брошенные вдовы!» Да еще таким презрительным тоном…

— Если она догадывается, то лучше сказать ей правду. Она не успокоится, пока не узнает все, так что надо объясниться.

— Хорошо. Но послушай, брат, ты сам должен рассказать ей, я боюсь, что не сумею. Мне все равно, как поступать теперь, с тех пор как я узнала Руфь поближе. Но меня беспокоят людские сплетни.

— Но Салли — это еще не «люди».

— Да, я понимаю, что надо сказать ей. Но она начнет разглагольствовать об этом больше, чем все другие люди, вместе взятые. Поэтому я и говорю о людских сплетнях. Ну что же, позвать ее?

Дом Бенсонов был слишком скромен и старомоден, чтобы иметь звонки.

Салли явилась, явно уже понимая, о чем с ней хотят поговорить, но решив не помогать Бенсонам раскрывать ей эту неприятную тайну: пусть все объяснят сами. Когда хозяева делали паузу, полагая, что Салли понимает намек, та упорно сохраняла глупое выражение лица и повторяла свое: «Ну?» — словно не понимая сути дела. Когда же все было высказано до конца, она чистосердечно ответила:

— Значит, все так и есть, как я думала. Можете мне сказать спасибо, что у меня хватило ума нарядить ее во вдовий чепчик и обрезать ее косы. Такие волосы приличны невесте, а не такой, как она. Надо сказать, стрижку она перенесла достойно. Была кротка как овечка, а стригла я ее поначалу немилосердно. Но вот что я вам все-таки скажу. Если бы я знала, кого вы привели в дом, я бы собрала вещи и ушла отсюда прежде, чем в него войдет такая. Ну, да что говорить. Теперь дело сделано. Придется остаться и помочь вам с этим делом. Но надеюсь, я лица не потеряю. Я ведь не кто-нибудь там! Я дочь псаломщика!

— О Салли, у нас все хорошо тебя знают и не могут подумать о тебе дурно, — сказала мисс Бенсон, очень довольная, что проблема решилась так быстро.

По правде говоря, Салли была побеждена не Бенсонами, а кротостью и покорностью Руфи во время вчерашней стрижки.

— Я останусь с вами, мастер Терстан. За вами нужен глаз да глаз. Вечно вы подберете на улице кого-нибудь, а потом начинаются сплетни. Помните, как эта Нелли Брэндон подбросила своего сыночка к нашей двери? Если бы не я, то воспитывать нам ребенка этой ирландской бродяжки всю жизнь. Но я пошла к попечителю, который приставлен к беднякам, все рассказала, и мать ребенка нашли.

— Да, помню, — печально отозвался мистер Бенсон. — И я теперь часто, когда не спится, думаю, что случилось с бедным малышом. Его отдали матери, которая пыталась от него избавиться. И я думаю, правильно ли мы поступили? Но теперь бесполезно об этом размышлять.

— И слава Богу, что отдали, — отрезала Салли. — Ну что, раз вы уже наговорились, пойду стелить постели. А насчет тайны этой девушки не беспокойтесь, не выдам.

Сказав это, Салли вышла из комнаты, и за ней последовала мисс Бенсон.

Они увидели, что Руфь занята мытьем посуды после завтрака; делала это она так аккуратно, что ни Салли, ни мисс Бенсон, обе довольно требовательные по части хозяйства, не нашли никакого повода для недовольства. Руфь, казалось, чувствовала, когда ее помощь может стать помехой, и покинула кухню как раз вовремя.


Тем же днем после обеда, когда мисс Бенсон и Руфь сидели за шитьем, пришли с визитом миссис и мисс Брэдшоу. Услышав об этом, мисс Бенсон страшно встревожилась. Руфь удивлялась, глядя на нее. Она не понимала, что соседок непременно заинтересует новое лицо в доме пастора. Руфь продолжала шить, погруженная в собственные думы, и была рада, что разговор между двумя пожилыми леди (молодая особа больше помалкивала, сидя в сторонке) давал ей возможность предаться воспоминаниям о прошлом. Вскоре работа выпала из ее рук, и взор замер, устремившись на маленький садик под окнами. Однако она не замечала ни цветов, ни ограды. Перед ее внутренним взором возникли горы, окаймляющие Лланду. Руфь видела, как солнце восходило над ними, точно так же как тогда. Как давно это было! Кажется, месяцы или даже годы прошли с тех пор, как она просидела всю ночь, съежившись, у его двери? Что было сном, а что действительностью — та, уже далекая, жизнь или нынешняя? Стоны мистера Беллингама слышались ей отчетливее, чем жужжание разговора миссис Брэдшоу с мисс Бенсон.

Наконец выглядящая какой-то напуганной пожилая леди и ее светлоокая молчаливая дочь поднялись, чтобы проститься. Руфь поневоле вернулась в настоящее. Она поднялась с места, сделала реверанс, и сердце ее кольнуло от внезапного воспоминания.

Мисс Бенсон проводила миссис Брэдшоу с дочерью до выхода и в коридоре пустилась в объяснения относительно Руфи, рассказав ее историю — полностью выдуманную. Миссис Брэдшоу очень заинтересовалась и выказала такое участие, что мисс Бенсон зашла дальше, чем следовало, и дополнила свой рассказ несколькими излишними подробностями. Все это слышал через открытую дверь кабинета ее брат, хотя мисс Бенсон его не замечала.

Мистер Бенсон пришел в смятение и, когда после ухода миссис Брэдшоу сестра вошла к нему, спросил ее, что она говорила о Руфи?

— О! Я думала, что чем больше подробностей, тем лучше, — извиняющимся тоном ответила мисс Бенсон. — Я имею в виду ту историю, в которой мы хотим всех уверить. Мы ведь условились об этом, Терстан.

— Да, но я слышал, как ты говорила, что ее муж был молодым лекарем, не так ли?

— Ну, Терстан, ведь должен же он был чем-то заниматься? А молодые доктора так часто умирают, что это звучит очень правдоподобно. И вообще, — объявила она с внезапной решительностью, — мне кажется, у меня есть способности к сочинительству. Это так приятно — выдумывать и переплетать факты. Уж если нам приходится говорить неправду, то надо придумать все до конца, иначе ничего не получится. Неумелая ложь принесет только вред. И знаешь, Терстан, может быть, это и нехорошо, но я очень довольна, что не скована правдой. Не будь таким мрачным. Ты знаешь, ситуация безвыходная — нам приходится говорить неправду. Так не сердись на меня за то, что я делаю это ловко.

Мистер Бенсон прикрыл глаза рукой и немного помолчал. Потом он произнес:

— Не будь ребенка, я бы не стал ничего скрывать. Но люди так жестоки. Ты не знаешь, Вера, как мне тяжела необходимость лгать, иначе ты не выдумывала бы все эти подробности, которые только прибавляют новую ложь к старой.

— Хорошо-хорошо! Я постараюсь быть сдержанной, когда придется снова говорить о Руфи. Но миссис Брэдшоу начнет рассказывать о ней всякому встречному. Ты ведь не хочешь, чтобы твои слова противоречили моим, Терстан? Право, я сплела такую милую, вполне правдоподобную историю.

— Вера, я надеюсь, Бог простит нас, если мы заблуждаемся. Но прошу тебя, дорогая, не прибавляй ни одного лишнего слова неправды.


Прошел еще день, и настало воскресенье. Всё в доме, казалось, совершенно успокоилось. Даже Салли двигалась не так поспешно и резко. Мистер Бенсон как будто бы обрел душевное равновесие и достоинство, вследствие чего его телесный недостаток сделался как бы незаметен, уступив спокойному и серьезному расположению духа. Повседневные занятия прекратились. Накануне на стол была постлана чистая новая красивая скатерть. В вазы поставили свежие букеты цветов. Воскресенье было в этом доме не только праздничным, но и священным днем.

После очень раннего завтрака в кабинете мистера Бенсона затопали маленькие ножки: по воскресеньям он давал уроки местным мальчикам. Это было что-то вроде маленькой воскресной школы, только с той разницей, что учитель и ученики в ней вместо сухих школьных уроков больше беседовали. В салоне у мисс Бенсон тоже собрались ученицы — маленькие, опрятно одетые девочки. Мисс Вера уделяла куда больше внимания, чем ее брат, чтению и правильному произношению. Даже Салли иногда вставляла из кухни объясняющее словечко, воображая, что помогает учить, однако ее помощь обычно оказывалась совсем не к месту. Так, например, она обратилась к маленькой глупенькой толстушке, которой мисс Бенсон старалась объяснить значение слова «четвероногие»:

— «Четвероногие», Дженни, — значит с четырьмя ножками. Вот стул, например, — это четвероногое…

Мисс Бенсон положила себе за правило сдерживаться и молчать, если ее не слишком выводили из терпения. Следуя этому правилу, она не отвечала Салли.

Руфь присела на низкую скамеечку, подозвала к себе самую маленькую из девочек и показывала ей картинки до тех пор, пока та не заснула у нее на руках. Руфь вздрогнула, когда вспомнила о крошечном младенце, который скоро будет покоиться на ее груди, которого она должна будет ласкать и защищать от всех мирских невзгод. Потом она вспомнила, что сама она была когда-то так же чиста и безгрешна, как эта крошечная девочка, спавшая у нее на руках. Необыкновенно остро почувствовала она, что сбилась с пути. Мало-помалу дети разошлись, и мисс Бенсон позвала ее идти в церковь.

Церковь находилась в конце узкой улицы или, точнее, в тупике, недалеко от дома пастора. Это была уже окраина города, дальше простирались поля. Ее построили в конце XVII — начале XVIII века, во времена известных проповедников Филиппа и Мэтью Генри, когда диссентеры еще боялись обратить на себя внимание властей и воздвигали храмы в отдаленных местах, а не у всех на виду. Поэтому часто бывало — как и в настоящем случае, — что и церковь, и окружающие ее строения выглядели точно так же, как в далеком прошлом, лет сто пятьдесят назад. Церковное здание смотрелось и живописно, и старомодно, — к счастью, во времена Георга III прихожане не имели средств для того, чтобы перестроить или обновить ее. Наружные лестницы, ведущие на галереи, располагались по углам здания. Неровная крыша и истертые временем каменные ступеньки выглядели уныло. Поросшие травой могильные холмики, над каждым из которых высился каменный памятник, прятались в тени огромного старого вяза. Несколько кустов сирени, белых роз и ракитника — все старые и искривленные — росли в церковном дворе.

Массивные оконные ромбовидные рамы почти скрывал разросшийся плющ, и в церкви царил зеленый полумрак, прибавлявший службе еще больше торжественности. Плющ служил пристанищем бесчисленному множеству птичек, которые чирикали во славу чудесного дара жизни с таким увлечением, будто соревнуясь в молитвенном рвении с прихожанами.

Внутри храм был лишен украшений и прост, как только возможно. Когда его строили, дубовые бревна стоили гораздо дешевле, чем сейчас, и потому все деревянные части были вырезаны из этого материала, но обтесаны были грубо: строители храма не располагали большими средствами. На побеленных стенах играли тени: было видно, как приходят в движение ветви плюща, потревоженные внезапным взмахом крыльев маленькой птички.

Паству составляли несколько фермеров и их работники. Они приходили из окрестных горных селений в город, чтобы помолиться там, где молились их предки. Они любили это место, потому что знали, сколько выстрадали ради своей церкви их отцы, хотя никогда и не задавались вопросом, почему те отделились от официального вероисповедания. Бывали здесь и некоторые лавочники, люди гораздо более развитые и благоразумные, диссентеры по убеждению, а не только потому, что придерживались старинных праотцовских обычаев. Кроме них, церковь посещали несколько семейств, занимавших высокое положение в свете, и вершиной этой пирамиды было семейство мистера Брэдшоу. Бедняков привлекала сюда любовь к своему пастору и убеждение, что религия, которую он исповедовал, не могла быть неправой.

Сельские жители с причесанными и напомаженными волосами, стараясь не шуметь, входили в церковь и в ее приделы. Когда все были в сборе, появился мистер Бенсон, никем не предшествуемый и не сопровождаемый. Он прикрыл за собой дверцу кафедры, встал на колени и произнес молитву, а потом прочитал один из псалмов в старом шотландском переводе, столь наивно передающем простые и чудесные слова Писания.

Затем поднялся регент из числа прихожан. Он ударил камертоном и пропел первые две строки, чтобы задать тон. Все присутствующие встали и громко продолжили пение. Мощный бас мистера Брэдшоу чуть опережал всех, что соответствовало его месту самого важного прихожанина. Его могучий голос походил на плохо настроенный орган, на котором играет неумелый музыкант. Мистер Брэдшоу не обладал музыкальным слухом, однако самому ему очень нравились производимые им громкие звуки. Это был высокий, широкоплечий, коренастый мужчина. Уже по его виду можно было с уверенностью решить, что это человек суровый, могущественный и влиятельный. Мистер Брэдшоу носил одежду из лучшего сукна, но дурно пошитую: этим он показывал, что он не заботится о внешности. Его жена выглядела милой и кроткой, но словно бы придавленной подчинением мужу.

Но Руфь не видела всего этого и не слышала ничего, кроме слов, которые благоговейно — о, как благоговейно! — произносил мистер Бенсон. Когда он готовился к воскресной проповеди, мысль о Руфи не покидала его ни на минуту. Он тщательно старался избежать всего, что Руфь могла бы истолковать как намек на ее историю. Мистер Бенсон вспомнил чудную картину Пуссена «Добрый Пастырь»: Христос, отыскав заблудившуюся овечку, заботливо несет ее на руках. Мистер Бенсон чувствовал, что бедная Руфь требовала такой же нежности. Но укажите главу в Евангелии, в которой нет того, что не может применить к себе разбитое и уязвленное сердце? Слова проповеди проникали Руфи прямо в душу, и она склонялась все ниже и ниже, пока не упала на колени возле скамьи. Мысленно обратившись к Богу, она произнесла слова блудного сына: «Отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим». Мисс Бенсон, хотя и полюбила Руфь еще больше за такое самозабвение, была рада, что они сидели далеко, в тени галереи. Глядя на брата, сохраняя спокойствие на лице, чтобы мистер Брэдшоу не заметил чего-нибудь необыкновенного, мисс Вера незаметно взяла Руфь за руку и нежно и ласково сжала ее руку в своей. Но Руфь осталась в прежней позе: склоненная к земле, она клала поклоны и сокрушалась о своем горе, пока не кончилась служба.

Мисс Бенсон замешкалась, продолжая сидеть на своем месте. Она не знала, что делать: в качестве дамы, замещающей место жены пастора, ей следовало стоять в дверях. Многие хотели поприветствовать ее после отлучки из дому. Но между тем она боялась потревожить Руфь, которая все еще молилась, и, судя по успокоившемуся дыханию, молитва благотворно действовала на ее душу. Наконец мисс Вера поднялась спокойно и с достоинством. Церковь была тиха и пуста, однако мисс Бенсон слышала шум голосов во дворе. Вероятно, там находились те, кто ждал ее. Она собралась с духом, взяла Руфь под руку и вышла с ней на ясный дневной свет.

Едва выйдя из церкви, мисс Бенсон услышала громкий голос мистера Брэдшоу, который разговаривал с ее братом, и вздрогнула (она знала, что также вздрогнет и брат), расслышав показавшиеся ей неуместными похвалы:

— Да, да! Жена говорила мне вчера про нее. Значит, ее муж был врачом? Мой отец тоже был врачом, вы ведь знаете. Это очень хорошо с вашей стороны, мистер Бенсон, должен вам сказать. С вашими ограниченными средствами еще и заботиться о бедных родственниках. Весьма похвально!

Мисс Бенсон взглянула на Руфь, но та или не слышала, или не поняла этих слов и бестрепетно прошла под ужасным испытующим взглядом мистера Брэдшоу. Он, впрочем, был сейчас в самом снисходительном расположении духа, готовый одобрить что угодно. Поэтому, увидев Руфь, он только удовлетворенно кивнул. «Кончилось испытание!» — с облегчением подумала мисс Вера.

— После обеда вы должны прилечь, моя дорогая, — сказала она, развязывая ленты на шляпке Руфи и целуя ее. — Салли снова пойдет в церковь, но вы ведь не боитесь остаться одна в доме? Мне очень жаль, что у нас сегодня будет обедать столько народу. Но брат каждое воскресенье готовит что-нибудь для стариков и больных. Некоторые из них приходят сюда издалека, чтобы поговорить и пообедать с нами. А сегодня они, кажется, все собрались, потому что это первое воскресенье со дня приезда Терстана.

Вот каким образом прошло первое воскресенье Руфи в доме пастора.

ГЛАВА XV

Мать и дитя

— Руфь, тебе посылка! — объявила мисс Бенсон во вторник утром.

— Мне? — удивилась Руфь, и целый рой мыслей и надежд сразу отуманил ей голову.

Если это от него, то тяжела бы была для нее посылка.

— Она адресована миссис Денбай, — ответила мисс Бенсон. — А почерк миссис Брэдшоу.

Мисс Вера ждала открытия посылки с большим любопытством, чем Руфь. Когда развернули бумагу, показался большой кусок тонкой батистовой кисеи. Тут же была коротенькая записка от миссис Брэдшоу к Руфи, где говорилось, что мистер Брэдшоу изъявил желание послать миссис Денбай эту кисею, необходимую ей для некоторых известных приготовлений. Руфь покраснела и молча вернулась к своей работе.

— Очень хороший батист, — говорила мисс Бенсон, щупая и осматривая материю с видом знатока и в то же время посматривая на серьезное лицо Руфи, которая хранила упорное молчание, не изъявляя ни малейшего желания поглядеть на сделанный ей подарок.

Наконец Руфь тихо спросила:

— А могу я отослать это обратно?

— Да что ты, милая! Ты нанесешь мистеру Брэдшоу оскорбление, которого он не забудет никогда. Тебе, может быть, еще придется его о чем-нибудь попросить, а он этим подарком выражает большую милость и расположение.

— Но какое право он имеет присылать мне подарки? — тихо спросила Руфь.

— Какое право? Мистер Брэдшоу думает… Но что ты подразумеваешь под словом «право»?

Руфь немного помолчала и сказала:

— Есть люди, которым мне приятно чувствовать себя обязанной и признательной. Но я не понимаю, почему те, кого я не знаю, могут возлагать на меня какие-то обязательства? Пожалуйста, не говорите, что я должна принять эту кисею! Я прошу вас, мисс Бенсон!

Что ответила бы мисс Бенсон, осталось неизвестным, поскольку как раз в эту секунду в комнату вошел ее брат, и мисс Вера сразу почувствовала, что его присутствие теперь очень кстати. Мистер Бенсон спешил в свой кабинет с намерением приступить к занятиям, однако, услышав, в чем дело, задержался: он хотел понять, что движет Руфью в этом случае.

— Итак, вы бы возвратили подарок? — спросил он.

— Да, — тихо ответила Руфь. — А разве не так мне следует поступить?

— Но почему вы хотите так поступить?

— Потому что мистер Брэдшоу не имел никакого права делать мне подарки.

Мистер Бенсон задумался.

— Вы считаете, что такое право надо заслужить? — спросил он.

— Да, — ответила она, чуть помедлив. — Вы не согласны с этим?

— Я, кажется, понимаю, о чем вы говорите. Подарки приятно получать от тех, кого любишь и уважаешь, потому что тогда смотришь на вещи просто — как на проявление дружбы, на знаки внимания, которые не увеличивают стоимости того, что и прежде было вам дорого. Тогда дарение подарков рассматриваешь как нечто столь же естественное, как и то, что на деревьях вырастают листья. Но это же является совершенно в другом свете, если преподносящий подарок не старается облечь свой дар в дружескую форму и если подарок, превращаясь в вашу собственность, оказывается прежде всего материальной ценностью. Так вы рассуждаете, Руфь?

— Именно так. И мне кажется, что мистер Брэдшоу, делая подарок таким образом, вместо удовольствия только огорчает меня.

— Но мы рассмотрели этот вопрос только с одной стороны, давайте обсудим и с другой. Вы знаете, кто сказал: «Поступай с другими так же, как бы ты хотел, чтобы поступали с тобой»[11]. Мистер Брэдшоу, может быть, и не думал об этих словах, когда писал жене, чтобы она послала вам подарок. Возможно, он искал только случай оказать покровительство. Но даже такое, самое худшее, предположение все-таки не дает вам права возвращать подарок, думая только о самой себе.

— Но вы ведь не потребуете, чтобы я считала себя обязанной? — спросила Руфь.

— Нет, я сам бывал в том же положении, что и вы, Руфь. Мистер Брэдшоу часто действует вразрез с моими лучшими убеждениями. Он, без сомнения, считает меня каким-то Дон Кихотом и в минуты досады часто говорит со мной или обо мне с большим презрением. А потом либо проявляет раскаяние, либо пытается подарками загладить оскорбления. Во всяком случае, он постоянно присылает мне что-нибудь после таких случаев. Было время, когда я чувствовал то же, что чувствуете теперь вы, но потом пришел к убеждению, что такие подарки надо принимать. Только благодарить за них нужно очень холодно и сдержанно. Отсутствие искренней благодарности дает прекрасный эффект: от этого значение подарка заметно уменьшается. Сейчас подарки от него прекратились, но и оскорбительных речей тоже не слышно. В результате мы стали уважать друг друга больше прежнего. Я советую вам, Руфь, принять эту материю, но поблагодарить за нее так, как велит вам ваше чувство. Усиленные выражения благодарности ставят всегда того, к кому они обращены, в положение должника, который оказался в долгу за выражения признательности. Но вы, Руфь, я знаю, не впадете в эту крайность.

Руфь внимательно слушала мистера Бенсона, хотя мало его понимала. Она была еще не готова к таким доводам, но сознавала, что мистер Бенсон понимает ее лучше, чем его сестра, которая сразу принялась нахваливать ей качество ткани и ширину отреза.

— Я сделаю, как вы хотите, — ответила Руфь после недолгого размышления.

Мистер Бенсон видел, что сестра не согласна с Руфью, и потому отложил все свои дела, еще совсем недавно казавшиеся такими важными, и просидел в салоне около часа, толкуя о вещах, никак не связанных с сегодняшними событиями, чтобы дать им обеим возможность успокоиться.

Полученный подарок дал новое направление мыслям Руфи. Сердце ее было все еще полно мешавшей ей говорить болью, но в уме уже теснились планы. Она попросила Салли купить ей на вырученные от продажи кольца деньги самого грубого холста, самой простой синей набойки и других подобных материалов и пошила из них себе одежду. Когда все было готово, она надела эти грубые вещи, но оказалось, что они все-таки имели изящный вид: так искусно она сумела их сделать. Когда-то в Лондоне мистер Беллингам предоставил ей возможность покупать все, что ей заблагорассудится, и Руфь предпочла белый лен и нежный белый батист более дорогим тканям. Теперь эти вещи были нарезаны, чтобы приготовить пеленки для крошечного создания, чистоте которого как нельзя больше подходила их белизна.

Строгую простоту в одежде Руфи мистер Брэдшоу счел хорошим признаком. Экономия сама по себе, лишенная какого бы то ни было высокого смысла, была заслугой в его глазах, и миссис Денбай немедленно заслужила его благосклонность. Она все больше и больше ему нравилась. Поглощенная глубоким горем, Руфь всегда вела себя спокойно и ровно, и мистер Брэдшоу, не имея понятия о ее настоящей скорби, приписывал такое поведение благоговению перед его особой. Во время богослужений он часто отрывался от молитвы, чтобы посмотреть, как внимала им она. Когда же мистер Брэдшоу доходил до стихов, которые относились к бессмертию души и будущей жизни, то старался петь их как можно громче, думая этим утешить скорбь миссис Денбай от потери мужа. Он выразил желание, чтобы миссис Брэдшоу оказывала Руфи побольше внимания, и даже как-то раз сказал, что находит ее прекрасной женщиной и не против пригласить ее на чай вместе с мистером и мисс Бенсон. Единственное, за что он обвинял Руфь, было слишком раннее замужество, к тому же не подкрепленное никакими средствами для обеспечения своего семейства. Хотя Руфь и уклонилась под предлогом слабости здоровья от приглашения прийти вместе с мистером и мисс Бенсон в гости, но тем не менее сохранила расположение мистера Брэдшоу. Благодаря способности мисс Бенсон к выдумкам Руфь избегла дальнейших подарков, которые мистер Брэдшоу делал, теша свою страсть к покровительству.

Красные и желтые листья уже кружились в октябрьском воздухе. Вскоре пришел холодный и печальный ноябрь, но и он показался бы веселым в сравнении с белым пушистым снегом, покрывшим голые ветви и тяжко нагрузившим лапы елей. Руфь совсем пала духом. Мисс Бенсон часто поднималась к ней в мезонин, принося с собой множество старых платьев и других обносков и пытаясь заинтересовать Руфь переделкой их в одежду для бедных. Но хотя пальцы Руфи работали быстро, сама она часто и глубоко вздыхала, отвечая своим мыслям и воспоминаниям. Это сначала расстраивало, а потом и сердило мисс Бенсон. Когда мисс Вера слышала тихий вздох и видела наполненные слезами, отсутствующие глаза Руфи, она спрашивала: «Ну, что случилось?» — и в голосе ее звучал укор. Вид страдания был тяжел для мисс Веры. Она делала все, чтобы помочь Руфи, и убеждалась: горе слишком велико, чтобы уступить ее усилиям. В сущности, мисс Вера любила и уважала Руфь за глубокую грусть, хотя по временам ее выводили из терпения проявления этого чувства. Руфь бралась за оставленную работу и торопливо шила, стараясь скрыть свое смущение и казаться веселой. Тогда мисс Бенсон сердилась на себя за то, что напрасно потревожила Руфь, хотя и не соглашалась с Салли, когда та упрекала ее: «Ну что вы все спрашиваете-то ее, в чем дело, будто сами не знаете?» В доме не хватало какого-то малого элемента гармонии, маленького ангела, в любви к которому соединились бы все сердца домочадцев и исчезли бы все несогласия.


Земля еще была покрыта снегом, когда рядом с бледной матерью положили новорожденное дитя. Раньше Руфь хотела дочь, полагая, что девочке отец нужен меньше и ей легче будет ее воспитать одной. Но родился сын, и она вскоре забыла о своем прежнем желании, всеми силами души полюбив малютку. Теперь она не променяла бы его на всех девочек на свете! Это ее, и только ее малыш, ее кровинка. Ему не было еще и часу от роду, но он уже сумел наполнить ее сердце любовью, покоем и даже надеждой. Больше всего Руфь хотела, чтобы будущая жизнь этого создания оказалась чистой и прекрасной, и она надеялась, что нежная материнская любовь сохранит его от греха. Наверное, и ее собственная мать когда-то думала о том же. О том же думали и тысячи других матерей: они молились Богу и просили дать им сил сохранить в чистоте души их детей. И как пламенно молилась теперь Руфь, в то время как из-за слабости почти не могла говорить! Как чувствовала она красоту и значимость святых слов: «Отче наш…»

Ее пробудил от святого экстаза голос мисс Бенсон, в котором чувствовались недавние слезы.

— Посмотри, Руфь, — сказала она тихо, — мой брат прислал тебе подарок. Это первые подснежники из нашего сада. — С этими словами она положила цветы на подушку возле Руфи. Рядом лежал ребенок.

— Поглядите лучше на мое дитя, — прошептала Руфь, — он такой хорошенький!

Мисс Бенсон чувствовала странное нежелание видеть этого ребенка. К Руфи, вопреки всему, что случилось, она была расположена и даже любила ее, но над младенцем с самого рождения нависало облако позора и немилости. Но, несмотря на свою антипатию к ребенку, мисс Вера не могла противиться просьбе Руфи, ее тихому голосу и умоляющему взгляду. Обойдя постель, она взглянула на ребенка.

— Салли думает, что у него будут черные волосы, — сказала Руфь. — Его ручки уже сейчас очень сильные. Посмотрите, как он крепко сжимает кулачок!

Руфь с трудом раскрыла крошечный красный кулачок и, взяв руку мисс Бенсон, вложила один из ее пальцев в ладошку малыша. Одно это прикосновение уже выразило ее любовь к младенцу.

— Дорогой мой! — сказала Руфь, без сил опускаясь на подушки. — Если Господь сохранит тебя мне, то я буду беречь тебя, как ни одна мать не берегла свое дитя. Я принесла тебе великое зло, но теперь я посвящу тебе всю жизнь, мой милый!

— Не ребенку, но Господу, — сказала мисс Бенсон со слезами на глазах. — Не сотвори из него кумира, иначе Бог накажет тебя — и, может быть, через его посредство.

Страх пронзил сердце Руфи при этих словах. Значит, она уже согрешила, сотворив кумира из своего ребенка, и теперь ее ждет наказание? Но внутренний голос шепнул ей, что Господь — тот «Отче наш», которому она молилась, — знает природу человеческую и понимает, сколь естествен был первый взрыв материнской любви. Поэтому хотя она и оценила предостережение, но приступ страха, им вызванный, быстро прошел.

— Руфь, тебе надо поспать, — сказала мисс Бенсон, целуя ее.

Она опустила штору, чтобы в комнате стало темно. Однако Руфь не могла заснуть. Отяжелевшие веки смыкались, но она снова открывала глаза, боясь, чтобы сон не отнял у нее той радости, которую она чувствовала. Одна только мысль занимала ее в первые часы, и потому она забывала равно и воспоминания о прошлом, и заботы о будущем.

Однако вскоре воспоминания и заботы вернулись. Она почувствовала отсутствие человека, который принимал бы участие в ребенке, хотя бы и не в той степени, как мать. Тоска увеличивалась, когда она вспоминала, что ребенок ее должен вырасти без отца, который мог бы направлять и охранять его в борьбе с жизнью. Она верила и надеялась, что никто не узнает о грехе его родителей и что ему не придется вести эту страшную борьбу. Но все же он никогда не узнает отцовской заботы и опеки. И в часы долгих размышлений ее стали посещать сомнения и искушения. Словно чей-то голос нашептывал ей низкие слова, ведущие к самооправданию и отрицанию всего духовного. Но даже в минуты искушения, вызванные новым для нее материнским чувством, для которого не было ничего выше благополучия ребенка, она ненавидела и упрекала сама себя, если строго судила его отсутствующего отца. От всех этих мыслей и чувств она впадала в горячечное забытье. Ей чудилось, что невинный ребенок, лежавший рядом с ней, уже вырос, стал взрослым и, вместо того чтобы сохранить ту чистоту, о которой она молила «Отца нашего, сущего на небесех», превратился в точную копию своего отца и, в свою очередь, соблазнил некую девушку (во сне странно походившую на нее саму, но только еще более несчастную и одинокую), а затем бросил ее, предоставив судьбе более худшей, чем самоубийство. Она видела скитания этой несчастной девушки и в то же время была свидетельницей того, как сын ее процветает, занимает все более высокие места в обществе, но при этом несет на себе печать проклятия. Ей снилось, будто сын гибнет, скатываясь в ужасную пропасть, куда она не смела заглянуть, но откуда доносился голос его отца — громко сетующий, что он не внял в свое время Слову Божию и теперь ввергнут в «огнь неугасимый». Дрожа от страха, она просыпалась и видела Салли, дремлющую в кресле у камина. Рядом с Руфью лежал ее крошечный мальчик, уютно примостившийся у ее груди и чуть вздрагивающий от ударов ее сердца, которое все еще не могло успокоиться после дурного сна. Руфь не решалась вновь заснуть и принималась молиться. В своих молитвах она просила у Бога совершенной мудрости и самозабвенной веры.

Милое дитя! Твой ангел воспарял к Господу и все ближе и ближе подлетал к Тому, чье лицо всегда созерцают ангелы-хранители маленьких детей.

ГЛАВА XVI

Салли рассказывает о своих ухажерах и читает проповедь об обязанностях

Салли и мисс Бенсон по очереди дежурили возле роженицы, точнее сказать, по очереди дремали в кресле возле камина. Руфь не спала и просто тихо лежала, глядя на лунный свет, падавший на ее постель.

Это время было похоже на один прекрасный августовский вечер, который я хорошо помню. Белоснежный туман закутывает в свое покрывало леса и луга — все, что может различить глаз на земле, но он не в силах подняться так высоко, чтобы закрыть небо, которое в такие вечера кажется очень близким и единственно реально существующим. Столь же реальными и близкими казались Руфи и небеса, и вечность, и Господь, когда она обнимала свое дитя.

Однажды ночью Салли обнаружила, что Руфь не спит.

— Я большая мастерица вгонять людей в сон своими разговорами, — объявила она. — Попробую-ка и тебя заговорить, а то ведь надо сил набираться, побольше спать да кушать. О чем бы таком тебе рассказать? Может, рассказать тебе сказку, как я, бывало, сказывала мастеру Терстану много лет назад? Отец его, помнится, не любил сказок, называл их пустой болтовней. Или рассказать тебе, как я приготовила обед, когда мистер Хардинг, обожатель мисс Веры, нагрянул без предупреждения, а у нас в доме из еды была только баранья шея. Так я из нее сделала семь блюд, и все с разными названиями.

— А кто он был, этот мистер Хардинг? — спросила Руфь.

— Ну, это был важный джентльмен из Лондона, из столицы. Увидел он мисс Веру где-то в гостях, и до того поразила она его своей красотой, что мистер Хардинг явился сюда просить ее руки. А она ему: «Нет, не пойду, не оставлю мастера Терстана!» А как он ушел — затосковала. Заботилась она о брате хорошо, но маялась сильно. Ну да ладно, не дело толковать о мисс Бенсон. Лучше я тебе расскажу о своих собственных ухажерах. Или о том обеде — ничего лучше я за всю жизнь не сделала! После этого господин из Лондона уж никак не мог подумать, что мы тут деревенщина, ничего не знаем и не умеем. Нет, я ему показала, что почем! Он, должно быть, до сего дня не знает, что здесь ел — рыбу, мясо или птицу. А хочешь знать, как я все это устроила?

Однако Руфь ответила, что охотнее послушала бы про ухажеров. Салли была слегка раздосадована, поскольку считала, что история с обедом гораздо интереснее.

— Ну ладно, слушай. Не знаю, правда, можно ли называть их ухажерами? Если не считать Джона Роусона, которого через неделю увезли в сумасшедший дом, то замуж меня звали только один раз. Но один раз было дело, так что можно сказать, что ухажер был. Честно тебе сказать, я уже думала, никто и не появится. Замуж-то хотелось, вроде как принято это. И я помню, миновало мне сорок лет — а это было еще до того, как Джереми Диксон объявился, — и стала я думать: а может, Джон Роусон и не такой уж сумасшедший был? Может, зря я ему отказала, решив, что он ненормальный? Раз уж он оказался один такой? В общем, думаю, если бы он еще раз пришел, я бы с ним обошлась повежливей. Может, это просто причуда у него такая — на четвереньках ходить, а так-то он человек хороший. Ну да что говорить! Посмеялась я со всеми вместе тогда над своим ненормальным ухажером, а теперь-то уж поздно думать, что он был царь Соломон. Однако, думаю, неплохо бы еще раз попробовать, попытка не пытка. Но только не знала я, когда эта попытка случится. Субботний вечер, сама знаешь, время такое, когда все отдыхают, только для слуг это самая горячая пора. Ну так вот. Наступает субботний вечер, я надеваю свой байковый передник, закалываю полы у халата и принимаюсь за уборку на кухне — пол мою. Вдруг стук в заднюю дверь. «Войдите!» — кричу. Однако никто не входит, снова стучат. Будто барин какой, который сам себе дверь открыть не может. Ну, я поднимаюсь, злая, отворяю дверь и вижу: стоит Джерри Диксон, который главным клерком у мистера Холта. Только тогда он еще не был главным клерком. Ну и я стою напротив него в дверях. Думаю, пришел поговорить с хозяином. А он так протискивается мимо меня и начинает заговаривать что-то там о погоде. Будто я сама не вижу, какая сегодня погода! Потом берет стул, садится у печки. «Ну, молодец!» — думаю я. Там же жарко страшно, возле печки, уж я-то знаю. А он сидит, не уходит. Ничего при этом не говорит, только шляпу в руках крутит и ткань на ней разглаживает вот так, тыльной стороной ладони. Ну я постояла-постояла и снова за работу взялась. Села на корточки и давай пол скоблить. Вот, думаю, я уже почти что на коленях, так что если он сейчас начнет молитву читать, то я готова. А я знала, что он из методистской церкви и только недавно перешел к мастеру Терстану в диссентеры. А они, методисты эти, всегда ни с того ни с сего молиться начинают, когда никто не ждет. Мне-то это совсем не нравится, когда человека врасплох застают. Ну, сама-то я дочь псаломщика и никогда до этих диссентерских дел не снисходила, Бог с ними. Хотя мастер Терстан, конечно, другое дело, благослови его Господь! В общем, пару раз заставали меня врасплох, так что на этот раз, думаю, буду готова и сама этак сухую тряпку приготовила: если надо будет молиться, так на нее встать, а не на мокрое. Потом думаю: если он собрался молиться, то это хорошо, значит не будет глазами следить за мной, пока я работаю. Потому что они, когда молятся, всегда закрывают глаза, и ресницы у них как-то дрожат все время — такие они, диссентеры. Тебе-то я все это могу рассказывать свободно, поскольку ты тоже в нашей церковной вере воспитана и, должно быть, тоже не одобряешь эти их обычаи. Бог меня простит, если я как-то обидела мастера Терстана и мисс Веру! Я о них никогда и не думала как о диссентерах, только как о христианах. Ну так вот, про Джерри. Сначала я стала пол тереть у него за спиной. Но он стул развернул и снова на меня смотрит. Тогда я решила иначе поступить. И говорю ему: «Мастер Диксон, прошу прощения, мне тут надо бы убраться под вашим стулом. Не подвинетесь ли, будьте так любезны!» Ну, он подвинулся. А я снова с этими словами. И снова. Так он туда-сюда по кухне и ездит со стулом, как улитка со своим домиком. А сам, простофиля, и не видит, что я мою одно и то же место по два раза. В конце концов я совсем разозлилась — ну что он мне все на пути попадается? А полы пальто — коричневое у него было — так и норовят по полу проехаться, куда бы он ни пересел, так что он их всякий раз подбирает и между прутьев стула затыкает. Ну вот, проходит так какое-то время, и наконец он прочищает горло — громко так кашляет. Я тут же расстилаю свою тряпку, становлюсь на колени и сразу закрываю глаза. И ничего не происходит. Тогда я глаза чуть-чуть открываю, чтобы, значит, посмотреть, что он там делает. Боже милосердный! А он стоит на коленях прямо напротив меня и в лицо мне смотрит. Ну ладно, что делать! Неудобно так молиться, конечно, особенно если долго, но делать нечего. Такие у них, значит, обычаи. Закрываю я глаза опять и стараюсь думать о божественном. Но только мысль приходит: а чего этот парень не пойдет помолиться с мастером Терстаном, раз уж так приспичило, вместо меня? Мне еще буфет отмыть надо, а потом передник погладить. И тут он начинает: «Салли, говорит, не дашь ли ты мне свою руку?» Ну, я думаю, это, наверно, у них, у методистов, обычай такой: молиться, взявшись за руки. Отказаться нельзя, но только руки-то у меня нечистые, я еще раньше огонь разводила. Надо, думаю, сразу сказать ему, что руки, мол, грязные, надо помыть. Ну и говорю: «Мастер Диксон, руку я вам дам, только схожу помою сначала». А он отвечает: «Дорогая Салли, грязная у вас рука или чистая — это мне все равно, поскольку выражаюсь я фигурально. А о чем я вас прошу, стоя на коленях, так это о том, чтобы вы стали моей законной женой. Через полторы недели можно и пожениться, как вы насчет этого?» Боже милосердный! Я сразу на ноги вскочила. Ну и дела, да? Никогда я про этого парня даже не думала, а тут — пожалуйте жениться! Нет, ну вообще-то говоря, я, конечно, подумывала: хорошо бы замуж выйти. Но не так же — раз и пожалуйста! «Сэр, — отвечаю я ему, а сама стараюсь выглядеть такой смущенной, как полагается в таком случае, но при этом чувствую — губы трясутся, вот-вот прысну. — Сэр, мастер Диксон, — говорю, — очень вам благодарна за внимание и уважение, но я имею склонность к одинокой жизни». Он так и застыл на месте с открытым ртом. Через минуту вроде пришел в себя, но с колен не встает. Я бы, конечно, предпочла, чтоб он встал, но ему, видно, казалось, что слова его от этого силы наберутся. И говорит он мне: «Подумайте как следует, дорогая Салли. У меня дом из четырех комнат, и вся меблировка, и получаю я, говорит, аж восемьдесят фунтов в год. Может, никогда вам больше такого случая не представится». Оно, конечно, верно, но только нехорошо это, если мужчина такие слова говорит. Покоробило меня. «А этого, — отвечаю, — никто знать не может, мастер Диксон. Вы ведь не первый парень, который тут на коленях передо мной стоит и уговаривает замуж пойти». Это я, понятно, про Джона Роусона вспомнила, только до конца не договорила, что он не на одних коленях стоял, а прямо на четвереньках. Но раз на четвереньках — так, значит, и на коленях тоже, не правда ли? «Не первый вы, — говорю, — на коленях и, может быть, не последний будете. Но только не хочу я сейчас менять свою участь». — «Ну что ж, — он отвечает, — подожду тогда до Рождества. У меня к тому времени как раз свинья весу наберет. Прежде, говорит, чем ее зарезать, надо мне жениться». Надо же! Дело-то серьезное, оказывается. Свинья, признаюсь тебе, — это было большое искушение. У меня особый рецепт есть, как свинину солить, но только мисс Вера никогда мне не дает попробовать, говорит, что по старинке верней будет. Но все-таки отказала я ему. Отвечаю строго так, чтобы не дрогнуть: «Мастер Диксон, это все равно, есть у вас свинья или нет свиньи, но только замуж за вас я не пойду. И если хотите знать, лучше бы вам с пола-то встать. Доски еще не просохли, еще, чего доброго, подхватите ревматизм, а тут зима на носу». Ну, он поднялся, весь такой надувшийся, сердитый. Никогда такого сердитого парня не видела, красный и злой как черт. Ах, раз так, я думаю, значит правильно я тебе отказала и даже на свинью твою не посмотрела. «Всю жизнь, — говорит он, — вы будете жалеть об этом. Но все-таки дам вам еще возможность. Подумайте как следует этой ночью, а завтра после службы я зайду к вам и послушаю, что вы на свежую голову скажете». Ну, слыханное ли дело? А ведь они, мужчины, все такие, только о себе и думают. Нет, меня они так и не получили и не получат уже — мне на День святого Мартина шестьдесят один год будет. Не так много и осталось, должно быть. Так вот, дальше про Джерри этого. Как сказал он эти слова, так я разозлилась пуще прежнего и отвечаю: «Я и на свежую, и на несвежую, и на какую угодно голову решений своих не переменяю. Только раз у меня сомнение возникло — это когда вы про свинью заговорили. Но когда про себя начинаете, так я ничего привлекательного не нахожу. Засим желаю вам доброго вечера! И если правду вам сказать, то с вами разговаривать — только время терять. Но я-то хорошо воспитана, так что я вам этого не скажу, а только доброго вечера пожелаю». Ничего он не ответил, вышел молча, мрачнее тучи, и только дверью хлопнул изо всех сил. Тут хозяин позвал меня на молитву, только я не могла тогда молиться как следует, потому что сердце сильно билось. Все-таки приятно, когда тебя к венцу зовут, от этого больше о себе понимать начинаешь. Ну а потом, ночью уже, стала я думать: может, не надо было с ним так? Может, грубо так не стоило разговаривать? Чуть до лихорадки меня эти мысли не довели. И в голове все старая песенка звучала — про Барбару Аллен, знаешь? Так вот, я думала, что я и есть эта самая жестокая Барбара, а он, стало быть, юный Джимми Грей и теперь помрет от любви ко мне. И представила я себе, как он лежит на смертном одре, отвернувшись к стене, и вздыхает печально. И давай я себя упрекать, что нет у меня сердца, как у Барбары Аллен. А на следующее утро уже и не думала о настоящем Джерри Диксоне, который намедни приходил, а только воображала, как несчастный Джерри умирал от любви, пока я спала. И много еще дней мне плохо становилось, когда церковный колокол звонил, как в песне. Думала, это похоронный звон, и зачем я только сказала Джерри «нет», зачем убила его своей жестокостью? Но не проходит и трех недель, и что ты думаешь? Звонят колокола, радостно так, — свадьба, значит, начинается. И тем же утром кто-то мне говорит: «Слышала звон-то? Это Джерри Диксон женится». И тут он из разнесчастного паренька, вроде Джимми Грея, превратился в того, кто он и есть, — в здоровенного мужика, немолодого уже, румяного и с бородавкой на левой щеке.

Салли ждала, что Руфь отзовется на окончание ее рассказа, но никакого отклика не последовало. Она тихо подошла к кровати: Руфь мирно спала, прижимая к груди ребенка.

— А я-то думала, что уже разучилась сказки на ночь рассказывать, ан нет! — тихо проговорила Салли очень довольным тоном.


Молодость сильна и могущественна, и горю трудно справиться с ней. Руфь постепенно поправлялась, ребенок ее расцветал. Когда фиалки стали наполнять своим благоуханием маленький садик мисс Бенсон, Руфь уже была в силах выходить со своим дитя на воздух в солнечные дни.

Ей часто хотелось поблагодарить мистера Бенсона и его сестру, но она не находила слов, чтобы выразить всю свою признательность, и потому молчала. Они, однако, понимали, почему она молчит. Однажды, оставшись наедине с мисс Бенсон, Руфь решилась заговорить о том, что давно ее мучило.

— Не знаете ли вы какого-нибудь дома, где могли бы взять меня? — спросила она.

— Взять вас? Что вы хотите этим сказать? — удивилась мисс Бенсон, опуская свое вязанье и внимательно вглядываясь в лицо Руфи.

— Я имею в виду, где я бы могла поселиться с ребенком. Пусть это будет совсем бедное семейство, это не важно, лишь бы там было чисто, а то малыш может заболеть.

— Не понимаю — чего ради вам туда уходить? — сжав губы, спросила мисс Бенсон.

Руфь не подняла на нее глаз, но отвечала твердо, — по-видимому, она давно обдумала этот ответ:

— Я могу шить платья. Конечно, я недолго училась, но я могу шить для прислуги и для людей нетребовательных.

— Прислуга тоже очень взыскательна, — сердито ответила мисс Бенсон.

— Ну что ж, я буду шить для тех, кто будет ко мне снисходителен, — сказала кротко Руфь.

— Никто не бывает снисходителен к дурно сшитому платью, — парировала мисс Бенсон. — Если уж материя испорчена, значит испорчена.

— Может быть, я найду какую-нибудь другую работу — стирать и гладить белье? — спросила Руфь. — Это мне знакомо. Моя мать учила меня гладить, и я даже любила это делать. Не могли бы вы порекомендовать меня вашим знакомым, мисс Бенсон? Скажите им, что я очень хорошо глажу, чисто и аккуратно, будьте так добры.

— Ну и что же вы заработаете? Пенсов шесть в день, не больше. А кто присмотрит за ребенком? Он будет совершенно брошен и может заболеть крупом или тифом!

— Обо всем этом я уже думала. Посмотрите, как он сладко спит!

В эту самую минуту малыш заплакал. Руфь взяла его на руки и продолжила разговор, ходя по комнате:

— Теперь он выспался, но большую часть дня он спит. И ночью он совершенно спокоен.

— Если начнете работать по ночам, то убьете себя и оставите сына сиротой. Руфь, я просто рассержусь на вас…

В этот момент в комнату вошел мистер Бенсон.

— Послушай, брат, — обратилась к нему мисс Вера, — Руфь собирается уйти от нас и раздумывает, где сможет устроиться. Не правда ли, это очень дурно с ее стороны? И как раз тогда, когда я так полюбила малыша, когда он начал узнавать меня…

— Куда же вы собираетесь, Руфь? — прервал ее мистер Бенсон.

— Куда угодно, лишь бы недалеко от вас. В услужение в какой-нибудь бедный домик. Я могла бы зарабатывать глажкой и шитьем. А к вам я бы приходила в гости вместе с сыном.

— Да, если он не умрет до тех пор от какой-нибудь болезни, — подхватила мисс Бенсон. — И не сгорит, и не будет обварен. Бедный ребеночек! Или если вы не истощите себя работой и бессонницей.

Мистер Бенсон подумал с минуту и потом сказал, обращаясь к Руфи:

— Когда малышу исполнится год и он не будет требовать за собой такого ухода, как теперь, тогда, Руфь, вы можете делать что хотите. А теперь позвольте мне вас просить как милости для меня, а еще больше для моей сестры… не так ли, Вера?..

— Да, можешь так сказать, если хочешь.

— Руфь, останьтесь с нами до того времени, когда ему исполнится год. Тогда мы снова поговорим и, вероятно, найдем какой-то выход. Не думайте, что вы станете вести праздную жизнь. Мы будем относиться к вам как к родной дочери и поручим вам хозяйство. Мы просим вас остаться ради этого слабого, беспомощного ребенка. Останьтесь — если не для себя, то для него!

— Я не заслуживаю такой доброты, — ответила Руфь прерывающимся голосом. — Я не стою ее!

Слезы полились, как летний дождик, но ни слова больше она не сказала. Мистер Бенсон ушел в свою комнату.

Однако теперь, когда дело было решено и больше ничего не требовалось предпринимать, Руфь снова принялась думать о прошлом. Тяжелые, грустные воспоминания расстроили ее нервы и довели ее до истерического состояния. Мисс Бенсон и Салли видели это. Они обе были очень добры и сочувствовали горю ближнего. Не понимая его причин, они решили при случае поговорить с Руфью.

Этот разговор состоялся однажды вечером. Все утро Руфь работала по дому. Она теперь все время требовала, чтобы ей давали более тяжелую работу, наряду с тем, что делала мисс Бенсон, и выполняла ее старательно, хотя и рассеянно. Вечером Руфь сидела в свой комнате и нянчила сына, когда к ней зашла Салли и, заметив следы слез, сурово спросила:

— Где мисс Бенсон?

— Она ушла вместе с мистером Бенсоном, — тихо отвечала Руфь.

Пока ей приходилось поддерживать разговор, она с трудом, но все-таки могла удерживать слезы. Однако, как только замолкала, они начинали литься сами собой. Салли постояла немного молча, глядя на мать и ребенка. Малютка тоже пристально смотрел на мать, и вдруг глаза его тоже наполнились слезами и крошечные губки задрожали. Салли не выдержала и отобрала его у Руфи. Та посмотрела на нее с изумлением: она совсем забыла о присутствии Салли.

— Милый мой мальчик, — обратилась Салли к ребенку, — да как она смеет ронять слезы на твое милое личико, если тебя еще и от груди не отняли! Нет, твоя мама — плохая мать, я была бы лучше. А ну-ка, попляши лучше, мой родной, ты же веселый человечек. Вот так, вот так! И улыбайся, милый! Ты сама еще ребенок, — продолжала Салли, обратясь к Руфи, — и поэтому не понимаешь, что нельзя нагонять грусть на младенца и обливать его личико слезами. Ты не способна нянчить детей, я это много раз говорила! И мне очень хочется купить тебе куклу, а ребенка взять себе.

Говоря это, Салли не смотрела на Руфь. Все ее внимание было обращено на малютку, который принялся играть с лентой вдовьего чепчика матери. Поэтому она не заметила, как изменилось лицо Руфи.

Руфь подошла к ней и кротко, но с достоинством сказала старой служанке:

— Отдай мне его, пожалуйста, Салли. Я не знала, что не следует плакать при ребенке. Но теперь пусть лучше сердце мое разорвется на части от горя, я никогда не уроню ни одной слезы на его невинное личико. Спасибо тебе за урок, Салли! — И с этими словами она взяла ребенка на руки.

Салли невольно залюбовалась Руфью: с кроткой улыбкой та принялась забавлять малыша, играя с лентой.

— Ты станешь хорошей матерью, — сказала наконец Салли. — Но только почему ты все время твердишь о своем горе? Ведь ты теперь ни в чем не нуждаешься — ни ты, ни твое дитя. Будущее в руках Господа, а ты все вздыхаешь да плачешь. Я смотреть на тебя не могу без тоски.

— В чем же я провинилась? — спросила Руфь. — Я, кажется, стараюсь делать все, что могу.

— Да, стараешься, это видно, — ответила Салли, с трудом подбирая слова, чтобы выразить свою мысль. — Стараешься все делать как следует. Но только всякое дело надо делать с охотой, хотя бы всего-то и дела было — постель постелить. А что? И кровать заправить можно по-христиански. Так и на Небесах скажут: она все работала и некогда ей было бухаться на колени да молиться. Когда я была девчонкой, то плохо относилась к своим обязанностям заботиться о мастере Терстане, и вот посмотрите на его горб. Это оттого, что я недосмотрела и он упал. А ты сегодня стелила постель, так все вздыхала и даже подушек не взбила. Значит, мысли твои не тем были заняты. А всякое дело от Бога. Конечно, о такой работе пастор не станет читать проповедь, но как он говорит: «Что бы твоя рука ни делала, пусть делает со всем прилежанием». Ты попробуй всего один день думать только о том, что делаешь. Старайся все исполнить хорошо, а не кое-как. И помни, ты работаешь пред глазами Господина своего. Тогда и работа покажется вдвое легче, и не будет ни вздохов, ни слез. Вот после того случая я стала плакать да молиться. Я тогда думала — надо плоть умерщвлять и не думать о земном. Поэтому я пекла пудинги, а об обеде не заботилась, комнат не убирала и думала, что исполняю свой долг, потому что называю себя презренной грешницей. Но однажды вечером старая миссис — матушка мастера Терстана вошла, села рядом и как начни меня ругать, не слушая ничего в ответ. «Салли, — говорит она, — что же ты все себя ругаешь да стонешь? Мы и в салоне каждый вечер это слышим, у меня от этого сердце болит». — «Ох, мэм, — отвечаю я, — я же презренная грешница и жду теперь нового рождения». — «Значит, поэтому мы подгоревшие пудинги едим?» — спрашивает она. «Ах, мэм, — отвечаю, — вам бы о душе подумать, а вы все о земном печетесь». И еще головой вот так покачала, чтобы показать, как мне жаль ее бессмертной души. «Я о душе думаю каждый день и каждый час, — говорит она мне на это своим нежным голоском. — Если речь о том, что надо выполнять волю Божию. Но мы-то с тобой о пудинге говорили. Мастер Терстан не мог это есть, и тебе наверняка будет за это стыдно». Разумеется, мне стало стыдно, но я об этом не стала говорить, как она ожидала. А вместо этого заявляю: «Жаль, что деток приучают заботиться о плотском». Миссис на меня так посмотрела, что я язык прикусила. Тут я представила, как мой любимый малыш сидит голодный. А миссис и говорит: «Салли, ты что думаешь, Господь сотворил нас затем, чтобы мы только о себе думали и заботились только о своих душах? Или для того, чтобы мы помогали друг другу руками и сердцем, как Иисус помогал всем, кто просил у Него помощи?» Ничего я не ответила, потому что озадачила она меня. А она дальше говорит: «Знаешь, как хорошо написано у тебя в катехизисе, Салли…» Мне это понравилось, что диссентеры, оказывается, знают, что написано в нашем катехизисе. А она продолжает: «Выполнять свой долг на том месте, куда Господу было угодно поставить тебя. Вот тебя он поставил служанкой, и это так же почетно, как быть королевой, если правильно на это посмотреть. Ты помогаешь людям, служишь одним способом, а королева — другим. Ну и как же ты служишь на том месте, куда поместил тебя Господь? Как свой долг выполняешь? Так ли, как Он ждет от тебя? Угодна ли твоя служба Ему, если ты готовишь пищу, которую нельзя дать ни ребенку, ни взрослому?» Ну, я так сразу не сдалась, я тогда упрямая была, как баран, насчет своей души. И потому отвечаю: «Хорошо было бы, если б люди питались акридами и диким медом, а других бы оставили молиться за спасение души». И даже застонала, потому что пожалела душу миссис. Думаю, она тогда усмехнулась, на меня глядя. И говорит: «Ладно, Салли, завтра у тебя будет время помолиться за спасение твоей души. Но поскольку у нас тут, в Англии, акрид нет — да я и не думаю, чтобы мастер Терстан стал их есть, — то я уж сама приготовлю пудинг. И постараюсь сделать это хорошо. Не только, чтобы Терстану понравилось, а потому что все на свете можно делать правильно, а можно неправильно. Правильно — значит так хорошо, как только можешь, словно Господь на тебя смотрит. А неправильно — это когда только о себе думаешь. От этого люди либо недоделывают работу, либо слишком долго думают перед тем, как ее сделать, или после нее». Вот и сегодня утром я вспомнила слова старой миссис, увидев, как ты застилаешь постели. Ты все вздыхала, а подушки-то не взбила. Значит, сердце твое было далеко от работы. А ведь это долг, к которому Господь призвал тебя. Попробуй-ка подумать денек о всех работах — как их можно сделать так, словно Бог на тебя смотрит, без небрежения, и тогда ты возьмешься за них с радостью и забудешь про вздохи да про плач.

Салли отправилась в кухню ставить чайник, и там, в тишине, ей вдруг сделалось совестно за ту горячую проповедь, которую она произнесла в салоне. Однако в конечном итоге она почувствовала удовлетворение, поскольку теперь Руфь весело нянчила своего мальчика и ребенок тоже был весел. Да и домашнюю работу Руфь выполняла теперь не безразлично, а тщательно и старательно. Мисс Бенсон, несомненно, тоже оказала влияние на переворот, происшедший в поведении Руфи, но Салли приписывала заслугу своей силе убеждения.

Однажды мисс Бенсон и Руфь сидели вдвоем. Хозяйка заговорила сначала о ребенке, а потом стала вспоминать свое собственное детство. Незаметно разговор перешел на воспитание детей. По мнению мисс Бенсон, для того, чтобы дать разумное воспитание ребенку, матери необходимо самой поучиться и образовать свой ум чтением. После этого разговора Руфь решила просыпаться как можно раньше этими прекрасными летними утрами и учиться, приобретая те знания, которые можно будет передать потом сыну. Она не была особенно образованна, мало читала и не знала ничего за пределами простых повседневных занятий. Однако природа одарила ее утонченным вкусом, здравым смыслом и способностью отделять ложь от правды. Эти качества очень пригодились ей, когда она принялась за свое образование под руководством мистера Бенсона. Рано утром она читала книги, которые он ей указывал, и проявляла при этом редкое прилежание. Она не пробовала учиться иностранным языкам, но принялась учиться латыни, чтобы впоследствии самой учить сына. Эти летние утра были счастливыми для Руфи: она старалась не вспоминать больше прошлого и не заглядывать в будущее, но со всей серьезностью жить только настоящим.

Встав рано, когда воробьи еще только начинали щебетать, будя своих товарищей, Руфь одевалась, открывала окно, поправляла полог, чтобы солнечные лучи и свежий воздух не потревожили спящего сына, и садилась заниматься. Когда ее одолевала усталость, она подходила к спящему малютке, смотрела на него и мысленно молилась о нем. Иногда Руфь сквозь открытое окно смотрела на поле вереска, которое вздымал волнами ветер в утреннем тумане. Это были ее недолгие минуты отдыха, и после них она с новыми силами возвращалась к занятиям.

ГЛАВА XVII

Крестины Леонарда

Та часть церкви диссентеров, к которой принадлежал мистер Бенсон, не признавала необходимым крещение ребенка сразу после его рождения. Его единоверцы полагали, что крещение — это торжественно приносимое Богу благодарение и посвящение Ему ребенка и потому совершение обряда следует отсрочить примерно до исполнения младенцу шести месяцев. Много разговоров по этому поводу велось в маленьком салоне дома Бенсонов между братом, сестрой и их протеже. Разговоры эти состояли по большей части из вопросов Руфи, выдававших ее незнание обычаев, и ответов мистера Бенсона, который стремился не столько объяснить, сколько заставить свою ученицу думать. Мисс Бенсон подавала только краткие реплики — всегда очень простые и часто весьма необычные. У нее был истинный дар, присущий только людям любящим и чувствительным, и она идущим от сердца чутьем прекрасно понимала все религиозные вопросы.

Мистер Бенсон изложил Руфи свои взгляды на крещение и заметил, что ее скрытые чувства обращаются в истинную набожность. После этого пастор мог сказать себе, что сделал все от него зависящее, чтобы обряд стал не простою формальностью. Таинство, проходящее по необходимости скромно и тихо, должно было наполниться той торжественностью, которая присуща только действиям, совершаемым в вере и истине.

Нести ребенка пришлось недалеко: как я уже говорила, церковь находилась поблизости от дома пастора. Процессия состояла из мистера и мисс Бенсон, Руфи с младенцем на руках и Салли. Последняя, будучи прихожанкой англиканской церкви, посчитала все же возможным снизойти и поприсутствовать на крестинах у «этих диссентеров». Если бы она не попросила позволения присутствовать, ее бы и не ждали. Таков был обычай ее хозяев — давать служанке ту же свободу в поступках, которую они хотели бы иметь сами. Однако решение Салли оказалось для Бенсонов очень приятным. Всем было отрадно чувствовать, что они живут одной семьей, где важны интересы каждого.

Впрочем, это послужило поводом к маленькому происшествию. Салли была до того переполнена сознанием важности события, которое она решила почтить своим присутствием и которое благодаря этому становилось не совсем еретическим, что рассказала о нем с покровительственным видом нескольким своим знакомым, и среди прочих служанкам мистера Брэдшоу. Мисс Бенсон была очень удивлена, когда утром в день крестин маленького Леонарда к ней явилась Джемайма, дочь мистера Брэдшоу, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Она была вторым ребенком в семье и уже училась в школе, когда крестили ее младших сестер, и теперь она с девичьим пылом просила, чтобы ей разрешили поприсутствовать на церемонии. Побывав вместе с матерью в доме Бенсонов после их приезда из Уэльса, Джемайму с первого взгляда совершенно очаровала красота и грация миссис Денбай. Само собой, ее чрезвычайно заинтересовала вдова, бывшая только несколькими годами старше ее самой, а сдержанность Руфи и ее склонность к уединенной жизни только подбавили масла в огонь.

— Ах, мисс Бенсон, — заговорила она, — я ни разу в жизни не видала крестин! Отец разрешил мне пойти, если только это не будет неприятно мистеру Бенсону и миссис Денбай. Я буду вести себя тихо-тихо, не шелохнусь. Сяду за дверью, или где вы скажете. Такой чудесный ребеночек! Мне так хочется увидеть, как его окрестят! Вы говорили, его назовут Леонардом? Это в честь мистера Денбая?

— Нет… не совсем, — в замешательстве ответила мисс Бенсон.

— Так, значит, мистера Денбая не звали Леонардом? Мама решила, что ребенка наверняка назовут в честь отца, да и я думала то же самое. Так можно мне быть на крестинах, милая мисс Бенсон?

Мисс Бенсон дала согласие, хотя и не совсем охотно. Не совсем приятно присутствие нового лица было также ее брату и Руфи, но они никак не обнаружили своих чувств и вскоре об этом забыли.

Когда процессия медленно вошла в церковь, Джемайма уже стояла в старинной ризнице с самым серьезным видом. Она решила, что Руфь выглядит бледно и словно бы испуганно, потому что должна крестить ребенка одна, без мужа. Однако дело было в другом: Руфь являлась перед алтарем Бога благоговейно, как кающаяся грешница, боясь, что недостойна назваться Его дочерью. Она являлась как мать, принявшая на себя тяжелую ответственность за своего сына, и молила Всемогущего, чтобы Он помог вынести ее ношу. Полная страстной, тоскующей любви, она жаждала истинной веры, которая успокоила бы ее и придала уверенности в будущем ее ребенка. Каждый раз, когда Руфь думала о своем мальчике, она слабела и ее охватывал трепет, но слова пастора о Божией любви, бесконечно превышающей даже нежную материнскую любовь, наполняли ее душу миром.

Руфь стояла, прижав к своей бледной щеке головку младенца, покоившегося на ее руках. Глаза ее были опущены. Руфь не видела простой обстановки церковного помещения: все перед ней было словно застлано туманной дымкой, сквозь которую ей хотелось прозреть будущее своего сына. Но слишком плотная туманная завеса не позволяла что-либо увидеть сквозь нее человеческому взгляду. Будущее ведомо одному Господу.

Мистер Бенсон стоял под самым окном, расположенным очень высоко. Поэтому он оказывался почти полностью в тени, только на серебристых волосах его играли лучи света. Когда пастор обращался к собравшимся, голос его звучал хотя и тихо, но мелодично. Мистер Бенсон был слишком слаб, чтобы обращаться к большой пастве без напряжения, но сейчас он легко заполнял небольшое помещение звуками, подобными воркованию голубицы над птенцами.

И он, и Руфь забыли все, поглощенные своими мыслями. И когда мистер Бенсон провозгласил: «Помолимся!» — и присутствовавшие встали на колени, то среди всеобщего безмолвия можно было услышать тихое дыхание ребенка — столь поглощена оказалась вся паства торжественностью молебна. Молитва совершалась долго. Каждый из молящихся думал о своем, вспоминая грехи, в которых хотел покаяться перед Богом, и каждый просил Его помощи и заступничества.

Не дождавшись конца службы, Салли потихоньку вышла на зеленый церковный двор. Мисс Бенсон, помогавшая брату, заметила это и, не понимая, в чем причина, готова была уже выбежать из церкви, чтобы расспросить Салли, однако как раз в эту минуту служба окончилась. Мисс Брэдшоу подошла к Руфи и попросила позволения нести малютку домой, но Руфь в ответ крепко прижала его к груди, как будто он мог найти безопасное убежище только у сердца матери. Мистер Бенсон заметил выражение неудовольствия на лице мисс Брэдшоу.

— Пойдемте с нами, — предложил он. — Выпейте у нас чаю. Вы ни разу не приходили к нам на чай с тех пор, как уехали в школу.

— Я была бы очень рада, — ответила мисс Брэдшоу, вспыхнув от удовольствия, — но надо спросить у папы. Можно я сбегаю домой и спрошу?

— Конечно, дорогая!

Джемайма побежала домой. К счастью, отец ее оказался дома: позволение матери сочли бы недостаточным. Ее напичкали поучениями о том, как надо себя вести.

— Не клади сахар в чай, Джемайма! Я уверен, что Бенсонам не по карману покупать сахар. И не ешь много. Наешься вдоволь, когда вернешься домой. Помни, что они и так много тратят на миссис Денбай.

Выслушав эти наставления, Джемайма поостыла и даже забеспокоилась, что голод принудит ее забыть о бедности мистера Бенсона.

Тем временем мисс Бенсон и Салли, узнав о том, что мистер Бенсон пригласил Джемайму в гости, принялись печь к чаю свои особенные булочки, рецептом которых очень гордились. Они обе были гостеприимны и любили потчевать гостей лакомствами домашнего приготовления.

— Отчего это ты убежала из церкви прежде, чем кончилась служба? — спросила у Салли мисс Бенсон.

— Да я решила, что раз хозяин так долго молится, то, значит, у него в горле пересохло, вот я и пошла поставить чайник.

Мисс Бенсон хотела было разбранить ее за посторонние мысли во время молитвы, но вспомнила, что после ухода Салли и сама никак не могла сосредоточиться на молитве, снедаемая любопытством о том, что случилось со служанкой, — и ничего не сказала.


Мисс Бенсон была очень недовольна, когда Джемайма, хотя и явно голодная, ограничилась только одной булочкой из тех, которые они с Салли с такой радостью пекли. А Джемайма тем временем не могла избавиться от чувства, что отец наблюдает за тем, как она ведет себя за столом. Она так и видела отца: вот он поднимает брови, а затем разражается сентенцией: «Я просто удивляюсь, как Бенсоны с их доходами могут позволить себе такое угощение!»

Наверное, Салли могла бы ответить ему: «Ни хозяин, ни хозяйка никогда не считали самопожертвованием помощь бедным и никогда даже в мыслях не принимали за какую-то заслугу встречу гостя в соответствии со старинными законами гостеприимства». Делать людям приятное было для Бенсонов радостью, и маленькие странности, которые за ними водились, всегда объяснялись желанием сделать доброе дело, а добро не измеряется деньгами.

В этот вечер настроение мисс Бенсон было подпорчено тем, что Джемайма отказывалась от ее угощения. Бедная Джемайма! Булочки выглядели так аппетитно, а Джемайма сидела такая голодная, но тем не менее держалась твердо.

Пока Салли убирала со стола, мисс Бенсон и Джемайма пошли наверх вслед за Руфью, которая понесла укладывать спать маленького Леонарда.

— Крестины — очень торжественное богослужение, — сказала мисс Брэдшоу. — Я и не знала, насколько оно торжественное. Мистер Бенсон молился так, как будто у него на сердце лежит тяжелый камень и снять его может один только Бог.

— Брат очень тонко чувствует подобные вещи, — сухо ответила мисс Бенсон.

Ей хотелось побыстрее прекратить этот разговор, поскольку она понимала, что кое-какие из произносившихся сегодня молитв были внушены печальными обстоятельствами их жизни.

— Я, однако, не все поняла, — продолжала Джемайма. — А что имел в виду мистер Бенсон, когда говорил: «Ты не отвергнешь это дитя, отверженное светом и осужденное на одиночество, Ты позволишь ему приблизиться к Тебе и получить Твое всемогущее благословение»? Отчего этот милый малютка будет отвержен? Я не помню слово в слово, как говорил ваш брат, но он сказал что-то в этом роде.

— Ах, моя дорогая, да у вас платье намокло! Вы, должно быть, опустили рукав в купель. Позвольте, я его выжму.

— Ах, благодарю вас! Но не беспокойтесь о моем платье, — сказала Джемайма поспешно.

Она хотела вернуться к своему вопросу, но в эту минуту вдруг заметила, что у Руфи, наклонившейся над малюткой, который пищал и брызгался в ванночке, текут по щекам слезы.

Джемайма догадалась, что невольно затронула какую-то болезненную струну, и поспешила переменить тему, а мисс Бенсон охотно поддержала намерение гостьи. Этот маленький случай вскоре забылся и, как казалось, не оставил следов. Однако через несколько лет он живо припомнился Джемайме во всем своем значении. Теперь же ей было довольно и того, что миссис Денбай позволяет ей помогать себе. У мисс Брэдшоу было сильно развито чувство красоты, а Руфь казалась ей поистине прекрасной в своей тихой печали. Простое домашнее платье делало ее еще восхитительнее: сама этого не осознавая, Руфь умудрялась носить его так, что оно напоминало складками тунику древнегреческой статуи — облегало фигуру и в то же время делало ее необыкновенно грациозной. Кроме того, обстоятельства жизни миссис Денбай были таковы, что не могли не поражать воображение молоденькой, романтически настроенной девушки. Джемайма готова была целовать ее руки и объявить себя рабыней Руфи. Она ухаживала за маленьким Леонардом: подавала Руфи его одежду, когда этот маленький принц просыпался, складывала его пеленки. Джемайма чувствовала себя совершенно счастливой, когда Руфь оказывала ей честь — разрешала подержать малыша несколько минут на руках, и в качестве награды девушке было довольно увидеть улыбку молодой матери и поймать ее лучистый благодарный взгляд.

Когда Джемайма ушла домой вслед за служанкой, которую за ней прислали, все в доме Бенсонов хором воздали ей хвалу.

— Какая славная девочка, — сказала мисс Бенсон. — И как она помнит все те дни, которые проводила у нас, пока еще не уехала в школу. Право, она стоит двух мистеров Ричардов. Они оба остались такими же, какими были в детстве, когда разбили окно в церкви. Тогда ее брат убежал, а она постучала к нам в дверь — робко, как нищенка. Я пошла отворить и испугалась, увидев ее смуглое личико. Она посмотрела на меня, а потом объявила, что разбила окно, и предложила заплатить за него деньгами из своей копилки. Если бы не Салли, мы бы тогда и не догадались, что мастер Ричард тоже был в этом замешан.

— Но ты ведь помнишь, — заметил мистер Бенсон, — как всегда был строг мистер Брэдшоу к своим детям. Неудивительно, что Ричард был в те годы труслив.

— Держу пари, что он и остался трусишкой, — ответила мисс Бенсон. — Мистер Брэдшоу был точно так же строг и с Джемаймой, однако же она не трусиха. А в Ричарда я никогда не верила. Что-то в нем есть такое, что меня отталкивает. Когда в прошлом году мистер Брэдшоу ездил по делам в Голландию, этот молодой джентльмен стал ходить в церковь в два раза реже, чем при отце. И я охотно верю слухам, что он ездил на охоту с этими Смитайлами.

— Ну и что же тут такого страшного, если молодой человек в двадцать лет поедет на охоту? — улыбнулся в ответ мистер Бенсон.

— Ничего, разумеется! Я только хочу сказать, что если молодой человек в отсутствие отца так резко меняется, а потом, когда отец приезжает, снова становится усердным прихожанином и скромником, то это мне не нравится.

— Леонард никогда не будет бояться меня, — сказала Руфь, словно отвечая своим собственным мыслям. — Я буду его другом с самого детства, я постараюсь быть благоразумным другом. И вы ведь поможете мне вашими советами, сэр, не правда ли?

— А почему вам захотелось назвать его Леонардом, Руфь? — спросила мисс Бенсон.

— Так звали отца моей матери. Она часто рассказывала мне о нем и о его доброте. И мне захотелось, чтобы Леонард вырос похожим на него…

— Помнишь, Терстан, как Брэдшоу спорили о том, каким именем назвать свою дочь? Отец непременно хотел назвать ее Хепзиба или каким-нибудь другим библейским именем, а миссис Брэдшоу хотела назвать ее Юлианой, по имени героини романа, который она незадолго до того прочитала. Наконец они помирились на Джемайме, потому что это имя и библейское, и романическое.

— Я не знала, что Джемайма — библейское имя, — заметила Руфь.

— Так звали одну из дочерей Иова. У него было три дочери — Джемайма, Касия и Керенгаппух. Джемайма — имя распространенное, Касия иногда встречается, а вот последнего имени я в жизни никогда не слышала. А между тем мы ничего не знаем ни про одну из них. Люди вообще падки на звучные имена, не разбирая, библейские они или нет.

— Только когда с именем не связано особых ассоциаций, — заметил мистер Бенсон.

— Ну, вот меня назвали Верой в честь одной из главных добродетелей, и мне нравится мое имя, хотя многим оно кажется слишком пуританским. Мне дали это имя по желанию нашей набожной матери. А Терстана назвали так по настоянию отца, хотя он и был, что называется, радикал и демократ и позволял себе вольности в мыслях и разговорах. Но в глубине души очень гордился тем, что происходит от какого-то древнего сэра Терстана, прославившегося еще в войнах с Францией.

— Обыкновенное противоречие между теорией и практикой, мыслью и жизнью, — вмешался мистер Бенсон, который был в этот вечер в настроении поговорить.

Он откинулся на спинку кресла и устремил невидящие глаза в потолок. Мисс Бенсон, как всегда, вязала, постукивая спицами и поглядывая на брата. Руфь готовила белье для ребенка на следующий день. Так обычно проводили они вечера, и разнообразие вносили только темы разговоров. Это время осталось в памяти Руфи как самое счастливое: открытое окно, ароматы сада, заполняющие комнату, и ясное летнее небо. Даже Салли выглядела более мирной, чем обычно. Вместе с мисс Бенсон она проводила Руфь до ее спальни, чтобы взглянуть на спящего малютку Леонарда.

— Благослови его Господь! — произнесла мисс Бенсон, целуя маленькую пухлую ручку, высунувшуюся из-под одеяла. — Не вставай слишком рано, Руфь. Неблагоразумно расстраивать свое здоровье. Прощай!

— Прощайте, дорогая мисс Бенсон. Доброй ночи, Салли!

Затворив за ними дверь, Руфь снова вернулась к постели и долго смотрела на своего ребенка, пока слезы не выступили у нее на глазах.

Так кончился день Леонардовых крестин.


Мистер Бенсон иногда учил детей, если его просили об этом их родители. Однако этот опыт мало что давал для понимания быстрого развития Руфи. В детстве она училась у матери — и никогда не могла забыть то, чему научилась тогда. Этого раннего обучения оказалось достаточно, чтобы в девочке развились способности: хотя они и оставались в течение многих лет скрытыми, но подспудно росли и укреплялись. Новый наставник Руфи, мистер Бенсон, был удивлен тем, с какой легкостью она преодолевала все сложности, как быстро усваивала принципы и основы, с ходу схватывая суть вещей. Ее симпатия ко всему прекрасному и благородному возбуждала сильное сочувствие в ее учителе. Но особенно мистера Бенсона восхищало полное отсутствие в Руфи осознания своих необыкновенных способностей. Правда, тут не было ничего удивительного: она никогда не сравнивала себя с той, какой была прежде, и еще меньше — с другими людьми. Руфь совсем не думала о себе, все ее мысли были заняты ребенком и стремлением выучиться, чтобы суметь впоследствии воспитать его в соответствии с ее надеждами и молитвами. Если что-то и могло пробудить в ней самосознание, то это обожание Джемаймы. Мистеру Брэдшоу и в голову бы не пришло, что его дочь может считать себя ниже протеже пастора, но именно так оно и было. Ни один рыцарь прежних времен не принимал приказаний дамы своего сердца с таким восторгом, как Джемайма, когда Руфь позволяла ей сделать что-нибудь для себя или для ребенка. Руфь искренне полюбила отзывчивость Джемаймы, хотя и смущалась необузданными выражениями обожания.

— Мне бы не хотелось слышать, что люди считают меня красивой, — говорила она.

— Не просто красивой, а очаровательной и доброй. Так сказала о вас мисс Постлсуэйт, — отвечала Джемайма.

— Тем более не хочу об этом слышать. Может, я и красивая, но уж точно не добрая. Да и не следует слушать, что говорят про нас за глаза.

Руфь произнесла эти слова так серьезно, что Джемайма испугалась, не рассердилась ли та на нее.

— Милая миссис Денбай, я никогда больше не буду восторгаться вами и хвалить вас. Только позвольте мне любить вас.

— А мне вас! — отвечала Руфь, нежно целуя ее.

Джемайму не пускали бы так часто к Бенсонам, если бы мистеру Брэдшоу не вздумалось покровительствовать Руфи. Если бы она только захотела, то смогла бы одеться с головы до ног в его подарки. Однако она постоянно отказывалась от них, и это иногда даже сердило мисс Бенсон. Видя, что Руфь не принимает его подарков, мистер Брэдшоу решил высказать ей свое одобрение, прислав приглашение в свой дом. После некоторого колебания Руфь согласилась пойти к нему вместе с Бенсонами.

Дом оказался массивен и приземист, комнаты его были заполнены огромным количеством мрачной серо-коричневой мебели. Миссис Брэдшоу вслед за мужем старалась вести себя ласково с Руфью, хотя и имела при этом, как всегда, апатичный вид. В противоположность утилитарным вкусам мужа, миссис Брэдшоу втайне питала симпатию ко всему прекрасному, и склонность ее не могла бы найти лучшего удовлетворения, чем в этом случае. Хозяйка дома смотрела, как Руфь ходит по комнате, и ей казалось, что одно присутствие гостьи придает мрачному, бесцветному помещению недостающий ему свет и блеск. Миссис Брэдшоу вздохнула и пожалела про себя о том, что у нее нет такой прелестной дочери, о которой можно было бы сочинять романы. Она любила придумывать воздушные замки во вкусе издательства «Минерва-пресс», и это составляло ее единственное спасение от прозы жизни, которую она вынуждена была вести в качестве жены мистера Брэдшоу. Она понимала только внешнюю красоту, да и ту не совсем, иначе заметила бы, какую неизъяснимую прелесть придавала пылкая, любящая душа, чуждая зависти и эгоизма, ее некрасивой широколицей Джемайме, во взорах которой отражалось бескорыстное восхищение своей подругой.

Первое посещение дома Брэдшоу прошло так же, как впоследствии проходили еще многие. Пили чай, сервированный так богато и так некрасиво, как только и можно сервировать за большие деньги. Потом дамы взялись за вязание, а мистер Брэдшоу встал у камина и принялся просвещать собравшихся своими мнениями о различных предметах. Мнения его отличались той резкостью, которая характерна для людей, глядящих на все односторонне. Они во многом сходились с воззрениями мистера Бенсона, но тот несколько раз прерывал хозяина дома и просил о снисхождении для тех, кто не разделяет этих мнений, и тогда мистер Брэдшоу выслушивал его с состраданием, как слушают ребенка, который, сам того не понимая, городит всякий вздор. Мало-помалу миссис Брэдшоу и мисс Бенсон завели свой разговор тет-а-тет. Их примеру последовали Руфь и Джемайма. Двух младших девочек — очень воспитанных и неестественно тихих — мистер Брэдшоу отослал спать очень рано за то, что одна из них громко заговорила в то время, как отец распространялся о необходимости изменений в налогообложении.

Непосредственно перед тем, как подали ужин, вошел еще гость, которого Руфь никогда прежде не видела, но который казался хорошо знакомым остальному обществу. Это был мистер Фарквар, компаньон мистера Брэдшоу. Он провел последний год на континенте и только недавно вернулся. Этот господин был совершенно своим человеком в доме, хотя говорил мало. Он уселся в кресло и стал пристально рассматривать окружающих, однако в его взгляде не замечалось ничего нескромного или неприятного. Руфь удивилась, услышав, что он осмеливается противоречить мистеру Брэдшоу. Она ждала резкого отпора со стороны последнего, но мистер Брэдшоу хотя и не уступил, но в первый раз за вечер допустил, что кто-то, кроме него, может иметь свое мнение. Мистер Фарквар не соглашался во многом и с мистером Бенсоном, но выражал свое несогласие почтительнее, чем мистер Брэдшоу. Поэтому, хотя мистер Фарквар и не сказал ни слова с Руфью, она вынесла впечатление, что он человек достойный уважения и, пожалуй, даже симпатичный.

Салли почувствовала бы себя оскорбленной, если бы после возвращения домой ей не рассказали о том, что было в гостях. Как только мисс Бенсон вошла в комнату, старая служанка тотчас начала спрашивать:

— Ну, кто же там был? Чем вас кормили за ужином?

— Кроме нас, только мистер Фарквар. За ужином подавали сэндвичи, бисквитный торт и вино, вот и все, — отвечала мисс Бенсон. Сильно уставшая, она сразу направилась к себе.

— Мистер Фарквар! Говорят, он ухаживает за мисс Джемаймой?

— Чепуха, Салли. Он годится ей в отцы, — ответила мисс Бенсон, поднимаясь на первую площадку.

— И вовсе не чепуха. Подумаешь, десятью годами старше, — проворчала Салли, возвращаясь к себе в кухню. — Бетси, служанка Брэдшоу, знает, что говорит. Просто так она бы болтать не стала.

Это известие несколько удивило Руфь. Она любила Джемайму и интересовалась всем, что ее касалось. Однако, подумав несколько минут, она решила, что такой брак вряд ли состоится.

ГЛАВА XVIII

Руфь становится гувернанткой в семействе Брэдшоу

Вскоре после посещения Брэдшоу мистер и мисс Бенсон отправились к одному из своих прихожан — фермеру, жившему за городом. Они остались у него на чай, а Руфь и Салли провели весь день дома одни. Сперва Салли возилась на кухне, а Руфь гуляла с ребенком в саду. Уже около года жила она у Бенсонов. Иногда ей казалось, что она приехала к ним только вчера, а иногда — что с тех пор прошел целый век. Руфь помнила, как осенним утром после приезда вошла в освещенную солнцем гостиную и увидела в саду множество цветов. Теперь эти цветы дали новые бутоны. Желтый жасмин, тогда чуть видный от земли, пустил крепкие корни и дал хорошие ростки. Желтофиоли, которые мисс Бенсон посадила дня через два после появления Руфи в доме, теперь наполняли воздух своим ароматом. Руфь знала уже все растения. Ей казалось, что она всегда тут жила и всегда была знакома с обитателями этого дома. Из кухни доносился голос Салли, певшей свою неизменную песенку:

Когда шел я в Дерби, сэр,

В рыночный день…

Впрочем, песней эти звуки было назвать трудно, поскольку для песни нужна хоть какая-то мелодия.

Руфь сильно изменилась. Она и сама это чувствовала, хотя не смогла бы описать словами. Жизнь приобрела для нее новое значение и наполнилась обязанностями. Руфь радовалась: на свете есть столько всего, что ей только предстоит узнать. Учиться, добиваться истины было чрезвычайно приятно. Руфь старалась забыть все случившееся год назад. Она не могла вспомнить прошлое без содрогания: то был страшный дурной сон. А между тем в душе ее пробудилась необъяснимая, тоскливая любовь к отцу младенца, которого она прижимала к груди. Руфь не гнала от себя эту любовь как преступную, потому что в мыслях она казалась ей чистой и естественной. Маленький Леонард пролепетал что-то и потянулся к ярким цветам. Руфь посадила его на сухой дерн и стала, шутя, бросать в него красивыми лепестками. Он смеялся, шумно радовался, а потом вцепился в ее чепец и попытался его стянуть. Остриженные каштановые волосы выпростались и засияли в лучах заходящего солнца. Короткая прическа делала Руфь похожей на ребенка. Не верилось, что столь юное существо могло быть матерью столь крупного младенца. Она опустилась возле сына на колени и принялась осыпать поцелуями его розовые щечки. Но вот пробили часы на старой башне. Далеко по округе разнеслись звуки старинной песни «Наслаждайтесь жизнью», которую часы наигрывали в течение многих лет, дольше, чем продолжается человеческая жизнь, и мелодия эта всегда звучала свежо и радостно. Руфь, сама не зная почему, прислушалась и постояла некоторое время молча, со слезами на глазах. Когда последний звук замер, она поцеловала ребенка, призывая на него благословение Божие.

В это время к ней подошла Салли, одетая в праздничное платье. Она окончила дневную работу и пришла звать Руфь пить чай в сияющую чистотой кухню. Пока чайник закипал, Салли решила пройтись по саду и полюбоваться цветами. Она набрала букетик фиалок и теперь вдыхала их запах.

— Как вы там у себя называете такие цветы? — спросила она.

— Старичками, — ответила Руфь.

— А мы здесь зовем их «любовь парня». Такие цветы и еще мятные леденцы всегда напоминают мне о церкви у нас в деревне. На, держи, это листы черной смородины, положишь их в заварку — будет хорошо пахнуть. У нас вот на этой стене как-то завелось пчелиное гнездо. Но когда умерла старая миссис, мы позабыли сказать пчелам об этом, чтобы они тоже ее оплакали. И что же ты думаешь? Они улетели от нас. А в следующую зиму были сильные морозы, и они все, должно быть, погибли. Ну что, вскипел чайник? Уже пора бы хозяину нашему вернуться, сыро становится. Смотри-ка, маргаритки уже закрываются на ночь.

Салли была необыкновенно любезной хозяйкой у себя в кухне, а на этот раз превзошла саму себя, чтобы принять Руфь в качестве гостьи. Вдвоем они уложили маленького Леонарда спать на диван рядом, в салоне, чтобы сразу услышать, если он проснется, а сами уселись с шитьем у кухонного камелька. Говорила, как обычно, в основном Салли, и, как всегда, она рассказывала о семействе, в котором столько лет прожила, как родная.

— Да, все было иначе, когда я была девчонкой, — говорила она. — Три десятка яиц стоили шиллинг, а масло так и вовсе по шесть пенсов за фунт. Когда я поступила сюда, мне платили только три фунта в год, и ничего, хватало. И одевалась всегда чисто и опрятно, получше, чем нынешние служанки, — а они-то получают по семь да по восемь фунтов. Чай тогда пили только после обеда, а пудинг ели прежде мяса. А главное — долги платили лучше. Вот так-то. Пятимся назад, а все думаем, что вперед идем…

Покачав головой над развращенностью современных нравов, Салли вернулась к теме, на которую она, как ей показалось, высказалась неясно:

— Ты не думай, что я теперь получаю только три фунта в год. Больше, куда больше! Еще старая миссис прибавила мне фунт. Сказала, что я того стою, да я и сама так думаю, вот и взяла эти деньги без церемоний. А после ее смерти мастер Терстан и мисс Вера как пошли все тратить… И вот однажды приношу им чай, а они и говорят мне: «Салли, мы считаем, что твое жалованье надо увеличить». — «Да мало ли что вы считаете!» — отвечаю я им в сердцах, а сама думаю: вы бы больше уважения оказали старой миссис, если бы оставили все так, как было при ней. А они и диван в тот же день передвинули от стены вон туда, где он и теперь стоит. Так что говорила я с ними неласково. «Мне, — говорю, — всего хватает, так чего же вы лезете не в свое дело и касаетесь до меня и моих денег?» А мисс Вера отвечает — она же всегда первая заговаривает, ты заметила? А дело решить может только мастер Терстан, он всегда был толковый, а ей ума не хватает. Ну так вот, она отвечает: «Однако, Салли, все служанки у нас в городе получают по шесть фунтов и выше, а ты работаешь не меньше их». Я ей на это: «А что, я вам жаловалась когда-нибудь, что много работы? А если нет, так о чем вы толкуете? Дождитесь, пока я не возропщу, а до того времени и не суйтесь ко мне». В общем, выпустила я пар. А тем же вечером заходит ко мне в кухню мастер Терстан и принимается за свои хитрости. Слушай, а ты никому не расскажешь? — спросила она у Руфи, подвигая поближе к ней свой табурет.

Руфь пообещала молчать, и Салли продолжала:

— А я и подумала: а что, если согласиться, а потом их же и сделать наследниками? Ну то есть оставить эти деньги хозяину и мисс Вере. И вот, думаю, если я буду получать по шесть фунтов в год, так это много можно накопить. Только одного я боялась: что какой-нибудь парень захочет на мне жениться из-за этих денег. Но я знала, как отвадить всех парней. Так что приняла я скромный вид, поблагодарила мастера Терстана за его предложение да и согласилась на такое жалованье. И что же ты думаешь, я дальше стала делать? — спросила она с торжествующим видом.

— И что же? — переспросила Руфь.

— А вот что, — не спеша и с чувством отвечала Салли. — Я скопила тридцать фунтов! Но это еще не все. Я нашла нотариуса, а он помог мне написать завещание. Вот так-то, девочка! — сказала она, хлопнув Руфь по плечу.

— Как же вы сумели? — спросила Руфь.

— А вот как. Много ночей думала я, как бы это устроить. Все боялась, что деньги мои пойдут в казну, коли я не составлю завещания, а спрашивать мастера Терстана мне не хотелось. И вот наконец к Джону Джексону, бакалейщику, приехал на недельку племянник, который учится у нотариуса в Ливерпуле. Того-то мне и было надо. Постой-ка, я лучше расскажу, если возьму завещание в руки. Смотри только, не проговорись никому. — Салли погрозила пальцем и вышла за завещанием.

Вернулась она с узелком. Развязав синий платок, она вытащила оттуда кусок пергамента.

— Знаешь, что это такое? — спросила она, развертывая его. — Это пергамент, на котором пишутся завещания. Имущество поступает в казну, коли завещание написано не на такой бумаге. Вот клянусь, Тому Джексону очень хотелось, чтобы оно пошло в казну. Этот плут написал мне завещание на простой бумаге, как обычное письмо. Я думаю: постой, голубчик, не на таковскую напал, я не дура, хоть ты так и считаешь. Я знаю, что эта бумага ни к черту не годится, но ты пока порезвись. Сижу и слушаю. Ну, он представил все дело так просто, как будто бы вот ты мне отдала наперсток. А ведь тут дело-то шло о тридцати фунтах! Я сама поняла все от слова до слова, какой же это закон? Мне подавай чего-нибудь посущественней да позаковыристей. Я и говорю: «Том, ведь это не пергамент. Желаю, чтобы на пергаменте было написано». А он говорит: «Ничего, и на этом сойдет. Мы его засвидетельствуем, и будет правильный документ». Ну, насчет свидетельства мне понравилось, я даже как-то смягчилась чуток. Но потом думаю: нет, надо, чтобы все было по закону, а не так, что каждый напишет что-нибудь на бумажке. «Нет, — говорю, — Том, желаю, чтобы было на пергаменте». А он отвечает так важно: «Пергамент денег стоит». Ага, думаю, значит, вот оно как. Значит, из-за этого мне не по закону делают. И говорю ему: «Том, я желаю, чтобы это было на пергаменте. И я заплачу деньги сполна. Тут тридцать фунтов, сумма немаленькая. И я желаю, чтобы они сохранились. Все должно быть написано на пергаменте, понял ты? Я тебе уплачу по шесть пенсов за каждое правильное слово, которое ты напишешь, и пусть каждое звучит так, чтобы комар носу не подточил». А законнику этому говорю: «Вашему хозяину стыдно будет, что у него такой ученик, если вы не можете дело сделать как полагается». Ну, они посмеялись малость, но я на своем настояла. Написали все на пергаменте. А теперь, милая, на-ка, прочти! — попросила она, передавая завещание Руфи.

Руфь улыбнулась и начала читать.

Салли слушала с неослабевающим вниманием. Когда Руфь дошла до слова «наследодательница», Салли ее прервала.

— Вот первое правильное слово, за которое я заплатила шесть пенсов, — сказала она. — А то думала уже, что они собираются дурачить меня простыми словами. Но как услышала это слово, сразу вынула денежки и отдала ему без разговоров. Ну, давай дальше!

Вскоре Руфь дошла до слова «накопляющийся».

— А вот это еще шесть пенсов. Всего их было четыре, да еще шесть и восемь пенсов, как мы сторговались в самом начале, да еще три и четыре пенса за пергамент. Вот! Это настоящее завещание. И засвидетельствовано по закону, как полагается. Мастер Терстан получит все сполна, когда я умру, и выйдет, что вся его прибавка к моему жалованью к нему же и вернется. Тогда поймет, что женщину переубедить никак нельзя.


Приближалось время, когда надо было отнимать Леонарда от груди. Затем Руфь, по общему соглашению, должна была попробовать пожить независимо от мистера и мисс Бенсон. Этот вопрос сильно занимал и смущал всех троих, но никто не затрагивал его, чтобы не ускорить развязки. Если бы они наверняка знали, какой путь лучше, то у каждого достало бы смелости тотчас же предложить его. Мисс Бенсон, по всей видимости, более всех противилась изменениям в сложившемся образе жизни, но это только потому, что она всегда прямо говорила, что думала, и больше других боялась всякой перемены. К тому же в сердце ее пробудилась самая глубокая привязанность к чудесному малышу. Природа одарила мисс Бенсон материнскими инстинктами, сердце ее всегда стремилось к детям, и бездетность заставляла ее испытывать безотчетную тоску. Теперь она чувствовала себя вполне счастливой и довольной, нянчась с мальчуганом и принося ему в жертву самые любимые свои привычки. От привычек было труднее отказываться, чем от удобств, но все смолкало перед маленьким властелином, который приобретал высшую власть над всеми своей беспомощностью.

Вследствие неких причин соседняя конгрегация попросила поменяться на одно воскресенье пасторами, и мистер Бенсон ненадолго уехал. Когда он вернулся в понедельник, сестра встретила его на пороге. Видимо, она давно ждала его. Выйдя навстречу, она сказала:

— Не торопись, Терстан! Все в доме благополучно, но мне нужно с тобой поговорить. Не пугайся, ребенок совершенно здоров, Бог да благословит его! Новости хорошие. Пойдем к тебе в комнату, я хочу поговорить с тобой наедине.

Она ввела его в кабинет, помогла снять пальто, поставила саквояж в угол, пододвинула к камину кресло и только тогда начала:

— Ну вот что я тебе скажу, Терстан. Подумай, как часто события идут именно так, как мы хотим! Ты ведь наверняка часто раздумывал, куда бы пристроить Руфь, когда придет ей время зарабатывать себе самой кусок хлеба, как мы с ней и договорились. Конечно раздумывал. По крайней мере, я частенько размышляла об этом, только не хотела говорить, чтобы не дать проявиться своему беспокойству. А теперь все уладилось благодаря мистеру Брэдшоу. Вчера, когда мы шли на службу, он пригласил к обеду мистера Джексона. Потом обратился ко мне и спросил, не зайду ли я к ним на чашку чая прямо после вечерней службы, потому что миссис Брэдшоу хочет поговорить со мной. При этом он дал понять, что не желает, чтобы я взяла с собой Руфь. Впрочем, Руфь была только рада остаться дома со своим малышом. Итак, я пришла. Миссис Брэдшоу увела меня к себе в спальню, заперла двери и рассказала мне вот о чем. Мистер Брэдшоу недоволен тем, что Джемайма сидит все время взаперти с младшими детьми, и хотел бы найти даму — не просто няню, а даму, — которая смотрела бы, как они учат уроки, гуляла бы с ними. Одним словом, нужно найти гувернантку. Я понимала, что это слова и мысли мистера Брэдшоу, хотя он и поручил переговорить со мной жене. Так вот, он считает, что Руфь подходит для этой работы. Не делай такого удивленного лица, Терстан! Можно подумать, эта мысль никогда не приходила тебе в голову! Я сразу поняла, к чему ведет разговор миссис Брэдшоу, задолго до того, как она договорила. И я едва удержалась, чтобы не вскочить и объявить с улыбкой: «Подходит, подходит!» — прежде чем она объявила свое предложение.

— Что же нам делать? — спросил мистер Терстан. — То есть я знаю, что надо бы делать… Если бы только я посмел…

— Что такое надо делать? — спросила мисс Вера с удивлением.

— Надо бы пойти и рассказать обо всем мистеру Брэдшоу…

— Чтобы Руфь выгнали из нашего дома?! — произнесла мисс Бенсон с негодованием.

— Они не могут заставить нас сделать это, — ответил брат, — да я думаю, они даже не попытаются.

— Нет, мистер Брэдшоу попытается. Он всюду раструбит о проступке бедной Руфи, и ей не останется никакого выхода. Я хорошо его знаю, Терстан, и зачем же ему рассказывать об этом сейчас, когда прошел уже целый год?

— Год тому назад он не доверял ей воспитание своих детей.

— А ты думаешь, она может обмануть его доверие? Ты прожил двенадцать месяцев под одной крышей с Руфью, и ты готов предположить, что она способна нанести вред детям? А не ты ли приглашал Джемайму почаще навещать Руфь? Не ты ли говорил, что это принесет пользу им обеим?

Мистер Бенсон молчал в задумчивости.

— Если бы ты не знал Руфь столь хорошо, если бы во все то время, пока она жила с нами, ты заметил в ней что-нибудь безнравственное, лживое, нескромное, я бы прямо сказала тебе: «Не пускай ее к мистеру Брэдшоу». Но при этом все равно прибавила бы: «Не рассказывай о ее преступлении такому суровому человеку, такому неумолимому судье». Но скажи по совести, Терстан, нашел ли ты, или я, или Салли (а она очень приметливая) какой-нибудь недостаток в Руфи? Я не говорю, что она совершенство, она часто поступает необдуманно, иногда бывает вспыльчива. Но имеем ли мы право погубить всю ее жизнь, рассказав мистеру Брэдшоу о ее проступке, совершенном в шестнадцать лет и за который ей не будет прощения никогда? Не думаешь ли ты, что отчаяние может заставить ее обратиться к худшему греху? Какой вред может она причинить? Какому риску подвергаешь ты детей мистера Брэдшоу?

Она замолчала, запыхавшись. Слезы негодования блестели на ее глазах. Она с нетерпением ждала ответа, чтобы тут же разгромить его.

— Я не предвижу никакой опасности, — медленно произнес наконец мистер Бенсон, еще не вполне убежденный. — Я наблюдал за Руфью, и мне кажется, она чиста и искренна. Сами страдания, которые она пережила, сделали Руфь серьезнее ее лет.

— Да, страдания и заботы о ребенке, — подхватила мисс Бенсон, втайне восхищаясь оборотом, который принимали мысли ее брата.

— Да, Вера. Этот ребенок, которого ты так боялась, сделался истинным благословением, — произнес Терстан со слабой улыбкой.

— Да! Всякий благодарил бы Бога за Леонарда. Но разве же я могла предвидеть, что он, младенец, окажется таким?

— Однако вернемся к Руфи и мистеру Брэдшоу. Что же ты ответила?

— О, что касается меня лично, я с радостью встретила это предложение. Так я и сказала миссис Брэдшоу, а потом повторила мистеру Брэдшоу, когда он спросил меня, известны ли мне их планы. Но Брэдшоу приняли во внимание, что я должна переговорить с тобой и Руфью, прежде чем дело будет решено.

— И ты поговорила с ней?

— Да, — кивнула мисс Бенсон, втайне боясь, что брат упрекнет ее в излишней поспешности.

— И что же она ответила? — спросил он, немного помолчав.

— Сперва она очень обрадовалась и стала вместе со мной строить различные планы. О том, как мы с Салли станем нянчить ребенка, пока она будет у Брэдшоу. Но потом она мало-помалу притихла и задумалась, опустилась передо мной на колени, спрятала лицо в моем платье и задрожала, словно заплакала. А потом заговорила тихо, опустив голову, так что я не видела ее лица и мне пришлось нагнуться, чтобы услышать ее. «Как вы думаете, мисс Бенсон, достойна ли я учить маленьких девочек?» Она произнесла эти слова так смиренно и боязливо, что мне захотелось успокоить ее, и я спросила, чувствует ли она в себе достаточно сил, чтобы воспитать своего сына хорошим христианином? Она подняла голову, посмотрела на меня влажными от слез глазами и ответила: «С Божьей помощью я постараюсь сделать таким моего ребенка». Тогда я сказала: «Руфь, как вы стараетесь и молитесь за собственного сына, точно так же старайтесь и молитесь, чтобы Бог помог вам сделать добрых девушек из Мери и Лизы, если вам их поручат». Она ответила на это твердым голосом, хотя лицо ее было все еще скрыто от меня: «Постараюсь и буду молиться об этом». Ты бы не боялся, Терстан, если бы слышал ее вчера.

— Я и не боюсь, — произнес он решительно. — Пусть будет так. — Чуть погодя он прибавил: — Но я рад, что все устроилось еще до того, как я об этом узнал. Я не могу понять, хорошо это или плохо, и главная сложность в том, чтобы предвидеть последствия такого поступка.

— Ты совсем устал, мой друг. Тут виновато тело, а не совесть.

— Это очень опасная теория.

Свиток судьбы был свернут, и они не могли провидеть будущего. А если бы могли, то поначалу с ужасом отшатнулись бы от него, но потом вновь с улыбкой возблагодарили бы Бога за конечный исход дела.

ГЛАВА XIX

Через пять лет

За безмятежными днями потянулись мирные недели, месяцы и даже годы. Ничто не нарушало спокойствия небольшого кружка, и время шло для его участников незаметно. Но человек, знавший этих людей еще до поступления Руфи гувернанткой в семейство Брэдшоу и отсутствовавший до того времени, о котором я намереваюсь рассказать теперь, ощутил бы перемены, незаметно произошедшие во всех наших героях. Такой человек наверняка бы подумал, что жизнь, течение которой ничем не нарушалось, вполне соответствовала уже ушедшим в прошлое порядкам, некогда царившим в городке.

Эти перемены были обусловлены естественным ходом времени. Дом Бенсонов оживлялся присутствием маленького Леонарда, теперь уже шестилетнего мальчугана, крупного и рослого для своего возраста, с очень выразительным, умным и красивым лицом. И действительно, для своих лет он был весьма умен — так считали многие. Жизнь среди людей немолодых и вдумчивых сделала его непохожим на большинство сверстников: казалось, он часто задумывается над тайнами, с которыми юность сталкивается на пороге жизни, но которые исчезают в последующие годы, когда приходится все больше сталкиваться с практической стороной жизни, — исчезают, казалось бы, навсегда, но могут вновь явиться и взволновать душу, когда мы осознаем существование духовных начал.

Временами Леонард выглядел подавленным и смущенным, особенно когда он прислушивался с серьезным и любознательным видом к разговорам взрослых. Но в другое время он был весел, как никто: ни трехмесячный котенок, ни жеребенок, радостно резвящийся на пастбище, — ни одно юное создание не выказывало больше радости и счастья существования, чем Леонард.

— Ах ты проказник! — говаривала ему Салли в такое время.

Но он не был проказником, и Салли первая ополчилась бы на любого, кто осмелился бы выбранить ее любимца. И один раз она даже выступила против всех, когда решила, что с мальчиком плохо обращаются. Это было связано со следующим: Леонард вдруг стал большим выдумщиком. Он придумывал какие-то истории и рассказывал их с таким серьезным видом, что, если не было явных признаков вымысла (как в случае, когда он поведал, что видел корову в шляпке), ему охотно верили. Истории, которые он выдавал за подлинные, пару раз приводили к неприятным последствиям. Домочадцев взволновало это неразличение правды и лжи. Никто из них не имел раньше дела с детьми, иначе они поняли бы, что происходившее с Леонардом было необходимой стадией развития, через которую проходят все люди с живым воображением.

Как-то утром собрались в кабинете у мистера Бенсона, чтобы обсудить этот вопрос. Руфь сидела, сжав губы, очень тихая и бледная, она с неспокойным сердцем слушала, как мисс Бенсон говорила, что надо бы высечь Леонарда, чтобы отучить его плести небылицы. Мистер Бенсон сидел с несчастным видом, ему явно было не по себе. Образование для каждого из них было только чередой опытов, и втайне каждый боялся навредить чудесному мальчику, который стал им столь дорог. Возможно, именно сила любви порождала нетерпение и беспокойство и заставляла их прибегать к тем немилосердным мерам, обычным для больших семейств, в которых отеческая любовь распределена между несколькими детьми. Как бы то ни было, обсуждался вопрос о порке. И даже Руфь, дрожа и скрепя сердце, соглашалась, что надо к ней прибегнуть. Грустно и кротко спрашивала она, нужно ли ей при этом присутствовать (в качестве исполнителя наказания выбрали мистера Бенсона, а местом назначили его кабинет). Бенсоны сразу же ответили отрицательно, и Руфь медленно, чувствуя слабость во всем теле, поднялась к себе в комнату. Там Руфь преклонила колена и, закрыв глаза, принялась молиться.

Мисс Бенсон, добившись своего, оказалась очень расстроена и стала просить об отмене наказания. Однако на мистера Бенсона ее просьбы произвели меньшее впечатление, чем приведенные ею же ранее аргументы. Он ответил только: «Это надо сделать, и мы это сделаем!»

Выйдя в сад, мистер Бенсон не спеша, словно хотел протянуть подольше время, выбрал и срезал прут с куста ракитника. Затем он вернулся в кухню и, крепко взяв испуганного и заинтригованного мальчугана за руку, отвел его в свой кабинет. Там, поставив его перед собой, он начал читать нотации о необходимости говорить только правду. Мистер Бенсон намеревался закончить тем, что он полагал смыслом любого наказания, а именно словами: «Поскольку ты не способен сам запомнить то, что я сказал, мне придется причинить тебе немного боли. Мне очень жаль, что приходится к этому прибегать». Но прежде чем мистер Бенсон добрался до этого весьма своевременного и желательного заключения, он почувствовал сердечную боль от того, как был испуган ребенок его печальным лицом и горькими словами.

В этот момент в кабинет ворвалась Салли.

— И что же вы такое собрались тут делать с этой отличной розгой, мастер Терстан? — спросила она.

Глаза ее сверкали от гнева в предвкушении ответа — если ей вообще нужен был какой-то ответ.

— Иди к себе, Салли, — ответил мистер Бенсон, смущенный этим неожиданным препятствием.

— И с места не сдвинусь, пока вы не отдадите мне розгу. Сдается мне, вы затеяли что-то неладное.

— Салли, припомни, что сказано: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его»[12], — строго сказал мистер Бенсон.

— Ох, помню. И еще я помню кое-что другое. Это царь Соломон сказал, а у царя Соломона был сын, царь Ровоам, а о нем сказано во Второй книге Паралипоменона, глава двенадцатая, стих четырнадцатый: «И делал он — то есть этот самый Ровоам, которого отец порол розгой, — зло, потому что не расположил сердца своего к тому, чтобы взыскать Господа». Я не для того читаю Писание каждый день на ночь пятьдесят лет подряд, чтобы меня застал врасплох какой-нибудь диссентер! — объявила она торжествующе. — Пошли, Леонард! — И она протянула ребенку руку, полагая, что одержала победу.

Однако Леонард не двинулся с места и задумчиво посмотрел на мистера Бенсона.

— Пошли! — нетерпеливо повторила Салли.

У мальчика задрожал уголок рта.

— Если вы хотите выпороть меня, дядя, то давайте, — сказал он. — Мне нипочем.

По тому, как Леонард произнес эти слова, нельзя было понять, что он на самом деле думает. Мистер Бенсон махнул рукой и отпустил ребенка, пообещав поговорить с ним в другой раз.

Леонард ушел подавленный в большей степени, чем если бы его все-таки наказали. Салли помедлила еще немного, а потом сказала:

— Это только те, кто без греха, могут бросать камни в бедного ребеночка, да еще срезать хорошие ветки с ракитника, чтобы сделать розгу. А я-то только за господами повторяю, когда называю мать Леонарда миссис Денбай.

Потом она, конечно, пожалела о своих словах. Это было немилосердно по отношению к поверженному противнику, который сам признал поражение. Мистер Бенсон закрыл лицо ладонями и глубоко вздохнул.

Леонард полетел отыскивать маму, словно надеясь найти у нее убежище. Если бы он нашел ее спокойной, он наверняка разразился бы плачем после того, как пережил такое напряжение. Но он увидел, что она стоит на коленях и всхлипывает, и застыл на пороге. Потом он обнял ее за шею и сказал:

— Мамочка, я буду очень хорошо себя вести, обещаю тебе. Я буду говорить только правду, честное слово!

И он сдержал слово.

Мисс Бенсон сердилась на саму себя за то, что меньше других в доме дает волю своей любви к ребенку. Она разговаривала с ним сурово и выказывала твердые принципы. Однако ее суровость скоро исчезала, а принципы не воплощались в поступки. Но она все-таки прочла несколько книг об образовании и воспитании, параллельно с чтением занимаясь вязанием носков для Леонарда. Мне кажется, руки ее при этом были заняты более, чем голова, а ее доброе и честное сердце осталось прежним — лучшее, чем у кого бы то ни было. Мисс Вера выглядела теперь гораздо старше, чем в тот день, когда мы ее повстречали. Она входила в возраст зрелости и мудрости. Замечательный практический ум придавал характеру мисс Веры те мужские качества, которых было куда меньше в ее брате. Жизненные проблемы часто ставили в тупик мистера Бенсона, и он упускал время, когда их можно было решить. Однако мисс Вера сдерживала его своими ясными лаконичными суждениями, и его блуждающие мысли возвращались к исполнению непосредственного долга. Впоследствии, вспоминая это, он утешал себя тем, что «все в руце Божией» и надо только довериться Тому, кто один только и знает, зачем на свете существует зло. В этом отношении мисс Бенсон имела больше веры, чем ее брат, — или, по крайней мере, так казалось. Она ценила быстрые и решительные поступки, в то время как он размышлял и колебался, и его размышления и колебания часто приводили к неверному шагу, притом что первый порыв подсказывал верный путь.


Мисс Бенсон сохранила всю свою решительность и расторопность, но все же стала заметно старше по сравнению с тем летним днем, когда высадилась из дилижанса у подножия горы в Уэльсе, куда вызвал ее брат, чтобы посоветоваться о судьбе Руфи. Глаза ее были столь же живыми, как прежде, и смотрели, как всегда, прямо и смело, но волосы почти совсем побелели. По этому вопросу она спросила совета у Салли вскоре после истории с поркой Леонарда. Они обе убирали поутру комнату мисс Бенсон. Вытерев пыль с зеркала, мисс Вера вдруг остановилась и, быстро оглядев себя, обратилась к служанке:

— Салли, посмотри, я выгляжу гораздо старше, чем обычно!

Салли, которая перед тем громко выражала недовольство ростом цен на муку и яйца, сочла это замечание хозяйки странным, поскольку оно не относилось к занимавшему ее делу, и ответила так:

— Ну еще бы! Все мы стареем, а как же! Но двадцать четыре пенса за дюжину — разве можем мы себе позволить такие покупки?

Мисс Бенсон вернулась к изучению своего отражения в зеркале, а Салли продолжила развивать экономические теории.

— Салли, — снова обратилась к ней мисс Вера чуть погодя, — посмотри, мои волосы совсем белые. Когда я в прошлый раз на них смотрела, они были только с проседью. Что же мне делать?

— Делать? А что тут можно сделать? — с подозрением в голосе спросила Салли. — Вы же не собираетесь, надеюсь, в вашем-то возрасте красить их или еще какой ерундой заниматься. Это только молодым девчонкам пристало, у которых еще зубы мудрости не выросли.

— А также тем, кому они и не нужны, — спокойно закончила мисс Бенсон. — Но все-таки ты посмотри, Салли, ведь нехорошо ходить с такими седыми волосами и при этом чувствовать себя совсем молодой. А знаешь ли ты, что мне по-прежнему хочется танцевать? Как только заслышу, что шарманка на улице играет какую-нибудь резвую мелодию, ноги так и пускаются в пляс. И петь мне нравится, когда я счастлива. Пою, как в старые годы!

— Ну да, вы и в детстве любили, — ответила Салли. — Сколько раз бывало: дверь-то в салон закрыта, а я и не пойму у себя в кухне, кто там жужжит — вы или шмель. Вот и вчера такое слышала.

— Но пожилой женщине с седыми волосами не пристало думать о танцах и песнях, — продолжила мисс Бенсон.

— Какую ерунду вы говорите! — воскликнула Салли, начиная закипать. — Это вы-то пожилая женщина? Да вы на добрых десять лет моложе меня! А мало ли молодых девчонок с седыми волосами уже в двадцать пять лет?

— Но мне-то не двадцать пять, Салли. Мне будет пятьдесят семь в мае.

— Тем более вам должно быть стыдно, раз вы заговариваете об окраске волос. Терпеть не могу эту суету мирскую!

— Ох, милая Салли, ну когда же ты начнешь понимать, что я говорю? Я хочу сама себе напомнить о своем возрасте, чтобы больше не чувствовать себя молоденькой. Когда я увидела эту седину, так прямо вздрогнула. Обычно-то я в зеркало не смотрю, потому что и так чувствую, прямо ли сидит на голове чепец. Вот что я сделаю, Салли: отрежу-ка я немного седых волос и заложу ими страницу в моей Библии.

Похоже, мисс Бенсон ожидала аплодисментов в ответ на эту блестящую идею, но Салли ответила иначе:

— Значит, будем ждать, что вы начнете румяниться, раз уж вы задумываетесь об окраске волос.

Мисс Бенсон замолчала и стала спокойно заплетать свои седые волосы. Леонард помогал ей, придерживая косу. Его восхищал и цвет, и плотность волос мисс Бенсон, и ему даже перестали нравиться собственные золотисто-каштановые кудри. Утешило Леонарда лишь сообщение мисс Бенсон, что если он проживет достаточно долго, то приобретет такой же цвет волос.

Мистер Бенсон и в молодости выглядел старше своих лет, теперь же вступил в эпоху, когда его внешность соответствовала возрасту и мало менялась. Но все же что-то нервно-беспокойное, чего не было прежде, появилось в его голосе и манерах. Однако это было единственное изменение за прошедшие шесть лет.

Что же касается Салли, то она никогда не вспоминала о своем возрасте и о прожитых годах и, как сама она выражалась, могла тянуть ту же работу, что и в шестнадцать лет. На ее внешности бег времени тоже отразился несильно. Ей можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят, и семьдесят. А если кто-нибудь пытался выведать ее возраст, то на это следовал всегда один ответ: «Ох, не видать мне снова моих тридцати!»

Дом Бенсонов был не из тех, где меняют обстановку каждые два-три года. Здесь мало что изменилось со времени первого появления Руфи, хотя отдельные вещи, пришедшие в полную негодность, хозяева и поменяли. Мебель была бедная, ковры вытерлись до ниток, но зато все носило характер изящной опрятности, смотрелось весело, и главное — все было честно и открыто: нигде не замечалось желания прикрыть нищету дешевыми украшениями. Вид многих роскошных гостиных доставил бы меньше удовольствия внимательному наблюдателю, который умеет видеть характер хозяев в их быте.

Если дом не отличался богатством, то обнесенный кругом стеной маленький садик, куда выходили окна кухни и салона, был великолепен. В то время, когда Руфь сюда приехала, ракитник походил на чуть видную от земли былинку, теперь же он расцветал золотым дождем весной, а летом давал приятную тень. Дикий хмель, который мистер Бенсон привез из деревни и посадил под окном салона в те годы, когда Леонард был еще на руках у матери, теперь разросся до самого окна, раскинул побеги и по утрам или в сумерках оставлял на стене гостиной тени в виде прихотливых узоров, напоминавших какую-то вакхическую резьбу. Кусты желтых роз росли под окном спальни мистера Бенсона, и их покрытые цветами ветви мешались с ветвями грушевого дерева, полного осенью прекрасных плодов.


Может быть, и Руфь внешне несколько изменилась, но что касается перемен в ее взглядах, настроениях и симпатиях, то их, если они и были, никто не замечал, включая и саму Руфь.

Иногда мисс Бенсон говорила Салли:

— Как похорошела Руфь!

На это Салли отвечала грубовато:

— Да ничего, недурна. Но красота обманчива. Это ловушка и западня, и я благодарю Бога, что Он избавил меня от подобных капканов и ружей для охоты на мужчин.

Но даже Салли не могла втайне не любоваться Руфью. Румянец первой юности исчез, зато взамен лицо Руфи приобрело цвет, подобный слоновой кости, и атласную гладкость кожи, говорившую о совершенном здоровье. Ее волосы казались еще темнее и гуще, чем раньше. Глаза, в которых внимательный наблюдатель мог угадать прежние страдания, имели задумчивое выражение, и оно заставляло удивляться их глубине и стремиться вновь в них вглядеться. В ее лице, фигуре, манерах было заметно возрастающее чувство собственного достоинства. Казалось, после рождения ребенка она даже стала выше ростом. И хотя Руфь жила в очень скромном доме, жизнь, которую она вела, и люди, ее окружавшие, изменили ее. Шесть или семь лет назад всякий сказал бы, что Руфь не леди по рождению и воспитанию. Но теперь Руфь оказалась бы на своем месте и в высшем обществе и самый придирчивый судья из числа великосветских людей принял бы ее за равную, хотя она и не была знакома со всеми условностями этикета. Это незнание Руфь охотно признавала, потому что по-прежнему, как ребенок, была лишена чувства ложного стыда.

Вся ее жизнь заключалась в ее сыне. Руфь часто боялась, что слишком сильно любит его — сильнее Бога, однако не решалась молиться о том, чтобы Бог уменьшил ее любовь. Но каждый вечер Руфь становилась на колени возле своей кровати и в тихой полуночи, когда только звезды глядели на нее с небес, обращалась к Господу с признанием в том, о чем я только что сказала: что любит сына слишком сильно, но не может и не хочет любить его меньше. Руфь говорила со Всемогущим о своем единственном сокровище так, как не говорила ни с одним земным другом. И любовь к ребенку вела ее к Божественной любви, и Всеведущий читал то, что было записано в ее сердце.

Возможно, это был предрассудок, и я даже думаю, что дело обстояло именно так, однако Руфь никогда не ложилась без того, чтобы не взглянуть в последний раз на своего мальчика и не сказать: «Да свершится воля Твоя!» И даже предчувствуя грядущие несчастья, она знала, что ее сокровище находится под невидимой охраной. Леонард просыпался поутру розовый и светлый, словно его сон оберегали чистые Божьи ангелы по молитве его матери.

То, что Руфь каждый день надолго уходила из дому к детям Брэдшоу, только увеличивало ее любовь к Леонарду. Все на свете способствует любви, если исходит из чистого сердца. Какова же была ее радость, когда после момента смутного страха («Что, если Люси умерла?» — сказал я в первый раз…[13]) она видела веселое личико сына, который встречал ее дома. Леонарда никто не учил ждать маму, но он прислушивался к каждому шороху и, заслышав ее стук в дверь, бросался отпирать ее. Был ли он в саду или изучал сокровища, хранившиеся наверху в чулане, — стоило только мисс Бенсон, ее брату или Салли позвать мальчика для выполнения этой его маленькой работы, он тут же кидался ее выполнять. И радостные свидания никогда не теряли своей прелести ни для матери, ни для сына.

Семейство Брэдшоу было очень довольно работой Руфи, о чем мистер Брэдшоу неоднократно объявлял как ей самой, так и Бенсонам. Однако Руфь всякий раз вздрагивала, услышав его высокопарное одобрение. Покровительство, как мы уже заметили, было любимым развлечением мистера Брэдшоу. И когда Руфь видела, как спокойно и скромно мистер Бенсон принимал многочисленные похвалы, которые перевесило бы простое сердечное слово, сказанное равному, она старалась смирить свой дух и признать, что добро, несомненно, присутствует и в мистере Брэдшоу. Он становился все богаче и успешнее, этот хитрый и дальновидный купец, совершенно не скрывавший презрения ко всем, кто не мог достичь такого же успеха. Но ему было недостаточно высказать свое мнение о тех, кто менее счастлив в достижении богатства, чем он сам. Любая моральная ошибка или провинность вызывала у него самое беспощадное осуждение. Не запятнанный сам никакими проступками ни в своих собственных глазах, ни в глазах тех, кто брался судить о нем, всегда прекрасно и мудро распределявший цели и средства, он мог позволить себе говорить и действовать со всей суровостью, уверенный в собственном превосходстве, и всегда выставлял себя в качестве примера другим. Не было такого несчастья или греха, совершенного другими, который мистер Брэдшоу не проследил до самых корней и не сказал бы потом, что давно предсказывал нечто подобное. Если чей-нибудь сын оказывался негодяем, мистер Брэдшоу судил его беспощадно, говоря, что это можно было бы предотвратить, если бы в доме, где воспитывался молодой человек, строже придерживались правил морали и религии.

Молодой Ричард Брэдшоу вел себя тихо и спокойно, и другие отцы — полагал старший Брэдшоу — могли бы иметь таких же сыновей, если бы позаботились воспитать в них покорность. Ричард был его единственным сыном и никогда не жил своей жизнью. Миссис Брэдшоу была, как признавал ее муж (а он любил признавать недостатки своей жены), не столь тверда с дочерьми, как ему бы хотелось. Джемайма, по мнению мистера Брэдшоу, обладала своевольным и капризным характером, хотя всегда и подчинялась его воле. Все дети были послушны. Если родители ведут себя с детьми достаточно решительно и властно, из каждого ребенка может выйти толк, надо лишь правильно его воспитать. Если же дети проявят склонность к пороку, то они сами должны отвечать за свои заблуждения.

Миссис Брэдшоу иногда роптала на мужа, особенно в его отсутствие. Но, едва заслышав его голос или его шаги, она умолкала и спешила заставить детей заняться тем, что больше нравилось их отцу. Джемайму, правда, возмущали эти приказания, которые приучали ее к притворству, но даже она не могла преодолеть свой страх перед отцом, чтобы приобрести возможность поступать по собственной воле и в соответствии со своим представлением о том, что есть благо, или же, лучше сказать, в соответствии со своими благими порывами. Когда Джемайма видела отца, все ее упрямство и своеволие, заставлявшее в другое время сверкать ее черные глаза, куда-то прятались. Отец же совсем не понимал, как мучит и смиряет себя его дочь, не подозревал о буре страстей, которые кипели в душе этой черноволосой девушки, похожей на южанку.

Джемайма не была красива: круглое лицо, почти плоское. Но это не мешало многим заглядываться на нее. Привлекали ее глаза, сверкавшие и тут же смягчавшиеся от любой услышанной мелочи, яркий румянец, вспыхивавший на лице Джемаймы при каждом сильном чувстве, ее безупречные зубы, которые придавали улыбке сходство с лучом солнца. Но после этого проблеска солнца Джемайма — особенно если считала, что с ней плохо обращаются, или подозревала кого-то в чем-то, или сердилась на саму себя — плотно сжимала губы. Румянец исчезал и сменялся почти смертельной бледностью, а глаза Джемаймы застилала грозовая туча. Однако отец разговаривал с ней редко и никогда не замечал перемен в ее внешности или тоне ее речей.

Ее брат Ричард был столь же молчалив перед отцом и в детстве, и в ранней юности. Но с тех пор, как его отправили в Лондон в качестве клерка фирмы для того, чтобы он подготовился к месту компаньона в отцовском деле, он стал более разговорчив во время посещений родного дома. Суждения его отличались столь же высокой моральностью. Он любил толковать о добродетели, но его слова напоминали сорванные цветы, которые дети втыкают в землю, после чего цветы уже не могут вырасти. Сын был таким же строгим судьей чужих проступков, как и отец, но если мистер Брэдшоу искренне осуждал чужие заблуждения и грехи и сам судил бы себя по тем же законам, что и остальных, то Ричарда часто слушали со скрытым недоверием и многие качали головой, выражая сомнение в добродетели этого образцового сына. Однако случалось и так, что и у них дети сбивались с пути, и тогда эти семьи получали свою долю громкого и резкого осуждения со стороны мистера Брэдшоу как наказание за недоверие к его сыну.

Джемайма чувствовала, что в доме не все ладно. В душе она сочувствовала замыслу бунта против отцовского диктата, о котором ей поведал Ричард в минуту необычной для него искренности, но при этом не могла принять того обмана, в котором постоянно жил ее брат.

Накануне Рождества брат и сестра сидели вдвоем у камина. Джемайма держала в руке старый номер газеты, закрывалась им от огня. Они рассуждали о семейных делах, но затем разговор прервался — Джемайме попалось на глаза имя великого актера, который не так давно с успехом сыграл в одной из шекспировских пьес. Заметка увлекла Джемайму.

— Как бы я хотела посмотреть эту пьесу! — воскликнула она.

— Вот как? — небрежно отозвался брат.

— Да, конечно! Ты только послушай! — И она принялась зачитывать лучшие места из критической статьи.

— Эти газетчики умеют сделать из мухи слона, — сказал Ричард, позевывая. — Видел я этого актера. Все было неплохо, но не из-за чего поднимать такой шум.

— Как? Ты видел пьесу? Отчего же ты прежде ничего не говорил мне и не писал об этом? Расскажи мне о ней! Почему же ты никогда даже не упоминал о театре в письмах?

Он усмехнулся почти презрительно:

— Театр может изумить и увлечь только в первый раз, но потом он надоедает, как сладкие пирожки.

— Ах, как мне хочется поехать в Лондон! — воскликнула Джемайма. — Я думаю попросить папу, чтобы он разрешил мне посетить семейство Джорджа Смита, и тогда я смогла бы… Нет, я не думаю, что это как сладкие пирожки.

— Даже не думай, — сказал Ричард, который теперь уже не зевал и не говорил снисходительно. — Отец никогда не позволит тебе сходить в театр. И эти Смиты такие старые сплетники — они обязательно все разболтают.

— А как же ты попал в театр? Значит, тебе отец позволил?

— Ну, я другое дело. Есть много поступков, которые может совершать мужчина и не может девушка.

Джемайма задумалась. Ричард уже раскаивался в своей откровенности.

— Ты не расскажешь об этом отцу? — беспокойно спросил он.

— Что именно? — спросила она, вздрогнув: мысли ее все еще были далеко.

— Да то, что я раза два был в театре.

— Нет, — отвечала она, — этого здесь никто не узнает.

Отвечая, она с некоторым удивлением и почти с отвращением посмотрела на брата. Она хорошо помнила, как сам Ричард добавил к выдвинутым мистером Брэдшоу осуждениям еще и любовь молодых людей к театру. По-видимому, он забыл, что сестра слышала эти его слова.

Мери и Лиза — две девочки, находившиеся под присмотром Руфи, — характерами больше походили на Джемайму, нежели на брата. Ради них строгие правила распорядка в доме Брэдшоу иногда нарушались: Мери, старшая из двух, была восемью годами моложе Джемаймы, а трое детей, родившиеся между ними, умерли.

Девочки горячо любили Руфь и охотно возились с Леонардом. У них было множество маленьких секретов, особенно по части того, состоится ли брак Джемаймы с мистером Фаркваром. Они все время следили за старшей сестрой и каждый день рассказывали друг другу о каком-нибудь новом наблюдении, то подтверждавшем их надежды, то нет.

Руфь рано вставала и до семи часов помогала Салли и мисс Бенсон по дому. Затем одевала Леонарда и проводила с ним некоторое время до завтрака и молитвы.

В девять часов она должна была уже быть в доме мистера Брэдшоу. В то время как Мери и Лиза занимались с учителями латинским языком, письмом и арифметикой, Руфь просто сидела в комнате. Затем она читала и гуляла с ними — и во время прогулки они держали ее за руки, как старшую сестру. Потом Руфь обедала со своими воспитанницами за семейным столом и возвращалась наконец домой около четырех часов. Это был счастливый дом и спокойная жизнь!

Таким образом, мирно проходили дни, недели, месяцы и годы. Руфь и Леонард росли и приобретали красоту, свойственную возрасту каждого из них. И ни малейшая тень не омрачала жизни чудаковатых обитателей дома Бенсонов.

ГЛАВА XX

Джемайма отказывается смириться

Неудивительно, что посторонние наблюдатели находились в недоумении относительно отношений Джемаймы и мистера Фарквара, поскольку и сама эта пара не могла разобраться в своих отношениях. «Что это — любовь или нет?» — таков был вопрос, неотступно мучивший мистера Фарквара. Он уверял себя, что не любовь, но чувствовал другое. «Нелепо, — думал он, — человеку лет сорока влюбиться в двадцатилетнюю девушку». Он давно привык к мысли, что ему нужна женщина спокойная, благородная, опытная, способная стать хорошим товарищем мужу. Он с восхищением говорил о сдержанных характерах, исполненных самообладания и достоинства, и верил, что во все это время не позволял себе влюбиться во взбалмошную, пылкую девушку, не знавшую жизни за пределами родительского дома и возмущавшуюся царившими в нем строгими порядками. Мистер Фарквар заметил это затаенное возмущение, кипевшее в душе Джемаймы против строгих правил и мнений ее отца и не замечавшееся другими членами семьи. Мистер Фарквар разделял эти мнения, но высказывал их в более мягкой форме. Он одобрял все, что делал и говорил мистер Брэдшоу, потому-то и казалось странным его сопереживание Джемайме, а мистер Фарквар всегда угадывал, что из происходящего в доме станет ей неприятно. После одного вечера, проведенного у мистера Брэдшоу, когда Джемайма едва не решилась оспорить строгие суждения своего отца, мистер Фарквар вернулся домой настолько встревоженным, что даже боялся подвергнуть анализу свое состояние.

Он восхищался неизменностью и даже какой-то величественностью принципов, которые мистер Брэдшоу высказывал при каждом удобном случае. И его удивляло, как Джемайма не понимает, насколько основательной может быть жизнь, если все поступки людей будут подчинены строгим законам. Его пугала мысль, что она не признает никаких законов и действует только под влиянием минутных порывов. Мистера Фарквара с детства учили бояться таких порывов как дьявольских искушений.

Иногда он пытался представить Джемайме мнения ее отца в ином свете, желая прийти с ней к согласию, о чем он так желал. Однако тогда она начинала горячиться и выплескивала на него то негодование, которое ни раньше, ни теперь не осмеливалась выказать своему отцу. При этом ею, похоже, руководило какое-то высшее чувство, позволявшее ей брать верх над противниками со всем их жизненным опытом. Начинала Джемайма спор добродушно и мягко, но возражения быстро раздражали ее и выводили из терпения. Споры, которые мистер Фарквар провоцировал всякий раз, оставаясь с ней наедине, часто заканчивались оскорблявшими его сильными выражениями. Он не знал, как потом, сидя одна в своей комнате, Джемайма искупала эти приступы гнева слезами и адресованными самой себе упреками. Мистер Фарквар, в свою очередь, строго выговаривал себе за тот интерес, который внушала ему эта своенравная девушка, и решал не спорить с ней больше, но все же при следующей встрече не мог удержаться и снова пытался переубедить ее.

Мистер Брэдшоу замечал, что Джемайма интересует его компаньона, и для него этого было достаточно, чтобы считать их женитьбу делом решенным. Выгоды от брака дочери с мистером Фаркваром уже давно занимали мистера Брэдшоу. Мистер Фарквар был его деловой партнер, а следовательно, деньги, причитающиеся Джемайме в качестве приданого, оставались в деле. Компаньон мистера Брэдшоу был человек с твердым характером, хорошо чувствовавший выгодные сделки, а возраст его как раз подходил для того, чтобы хорошо сочетать отеческие и супружеские чувства. В общем, именно то, что и нужно для Джемаймы, которая отличается известной взбалмошностью, а это может сказаться при обращении менее мудром, чем отцовское, — так рассуждал мистер Брэдшоу. У мистера Фарквара имелся прекрасно устроенный и меблированный дом на приличном расстоянии от дома Брэдшоу — как раз на таком, чтобы не слишком часто ездить в гости и не вводить мистера Брэдшоу в расходы. Словом, трудно было желать более выгодной во всех отношениях партии.

Мистер Брэдшоу одобрял даже сдержанность мистера Фарквара, приписывая ее благоразумному желанию подождать до той поры, когда несколько утихнет торговля и у него, как у делового человека, освободится больше времени для личных дел.

Что касается Джемаймы, то иногда ей казалось, что она почти ненавидит мистера Фарквара.

«Как он смеет учить меня? — думала она. — Мне трудно переносить это даже от папы, и я не позволю ему! Он относится ко мне как к маленькой и считает, что я откажусь от теперешних моих мнений, получше узнав жизнь. А я никогда не захочу узнавать жизнь, если мне придется думать так, как думает он, этот жесткий человек! Интересно, что же заставило его снова взять к себе в садовники Джима Брауна, если он уверен, что лишь один преступник из тысячи может вернуться к честной жизни? Надо спросить его как-нибудь об этом — действовал ли он под влиянием порыва или из принципа? Ах, порывы, как мало их ценят! Однако я должна сказать мистеру Фарквару, что не позволю ему вмешиваться в мои дела. Я делаю то, о чем отец просит меня, но никто не имеет права замечать, делаю я это добровольно или нет».

Итак, Джемайма старалась бросить вызов мистеру Фарквару, делая и говоря такие вещи, которые тот наверняка бы осудил. Она зашла так далеко, что он серьезно огорчился и даже перестал увещевать ее и делать ей выговоры. Это расстроило и разозлило Джемайму, потому что, как бы то ни было, несмотря на все ее негодование, ей нравилось, когда мистер Фарквар наставлял ее, — не потому, что она знала, как он любит это делать, а потому, что выговор все-таки лучше молчаливого равнодушия.

Маленькие сестры Джемаймы, постоянно наблюдавшие за ней своими проницательными глазками, уже давно строили догадки и предположения. Каждый день они, гуляя по саду, шептались о какой-нибудь новой тайне.

— Лиза, ты видела слезы у Мими на глазах? А мистер Фарквар выглядел таким расстроенным, когда она сказала, что хорошие люди всегда скучные. Она точно влюблена в него!

Последние слова двенадцатилетняя Мери произнесла необыкновенно важно, чувствуя себя настоящим оракулом.

— Ну, не знаю, — ответила Лиза. — Я сама плачу, когда папа сердится, но я же не влюблена в него.

— Да, но ты выглядишь совсем не так, как Мими.

— Не называй ее Мими! Папа этого не любит.

— Он много чего не любит, ему никогда не угодишь. Бог с ним. А ты вот лучше послушай, что я тебе скажу. Только обещай никому не рассказывать!

— Никогда не расскажу. Ну?

— И миссис Денбай не скажешь?

— Нет, даже миссис Денбай не скажу.

— Ну ладно, слушай. Позавчера, в пятницу, Мими…

— Не Мими, а Джемайма! — прервала ее Лиза.

— Ну хорошо, — поморщилась Мери. — Джемайма послала меня взять у нее из конторки конверт. И как ты думаешь, что я там увидела?

— Что? — спросила Лиза, ожидая не больше и не меньше как пламенной любовной записки за полной подписью Уолтера Фарквара («Брэдшоу, Фарквар и К°»).

— Как бы не так! Там была бумага с чем-то скучным, какие-то научные разговоры. И я сразу вспомнила. Однажды мистер Фарквар рассказывал нам, что пуля летит не по прямой линии, а по изогнутой, и нарисовал несколько таких линий на бумажке, а Мими…

— Джемайма!

— Ну хорошо, хорошо! Она сохранила эти бумажки и даже написала в уголке: «У. Ф. 3 апреля». Ну, что же это, если не любовь? Джемайма терпеть не может никакой науки, прямо как я. А тем не менее она сохранила бумажку и даже дату поставила.

— И это все? Ну так Дик также прячет бумагу с именем мисс Бенсон, а он ведь не влюблен в нее. Ну и кроме того, может быть, Джемайме и нравится мистер Фарквар, но он-то, может, ее не любит. Она еще недавно косички носила, а он всегда был серьезный пожилой дяденька, сколько я себя помню. И разве ты не замечала, как часто он считает, что она ошибается, и принимается ее учить?

— Конечно, — сказала Мери, — но он все равно может быть влюблен. Вспомни, как часто отец журит мать, а все-таки они любят друг друга.

— Ладно, посмотрим! — сказала Лиза.


Бедная Джемайма не думала о двух парах проницательных глаз, неустанно следивших за ней, между тем как она воображала, что сидит одна в комнате, лелея свою тайну. Мистер Фарквар в последнее время отдалился от нее и только кланялся издали, и Джемайма, сердясь на собственный порывистый характер, в то же время начала подозревать, что не хотела бы оставаться незаметной и безразличной для него, а предпочла бы быть предметом его гнева и попреков. Мысли, которые последовали за этим признанием, потрясли ее и сбили с толку: они внушали и головокружительную надежду, и невероятный страх. Джемайме даже захотелось стать такой, какой он хотел ее видеть, изменить для него весь свой характер.

Но затем в приступе гордости Джемайма крепко стиснула зубы и решила, что он должен или любить ее такой, какая она есть, или вовсе не любить. Если он не принимает ее со всеми недостатками, то и нечего искать его расположения. «Любовь» — слово слишком возвышенное, чтобы называть им такое холодно-рассчетливое чувство, как у мистера Фарквара, подступившего к ней с предвзятой идеей и искавшего только подходящую жену. Кроме того, Джемайме казалось унизительным стараться изменить себя для приобретения любви кого бы то ни было. Но все же, что, если мистеру Фарквару действительно нет дела до нее, если его равнодушие, проявившееся в последнее время, продолжится? Какой мрачной завесой покроется ее жизнь! Вынесет ли она это? Джемайма не решалась прямо взглянуть на весь тот ужас, который ожидал ее в таком случае.

От мрачных мыслей ее отвлекло появление матери.

— Джемайма, отец ждет тебя в столовой. Он хочет поговорить с тобой.

— О чем? — спросила девушка.

— Он беспокоится о том, что мистер Фарквар сказал мне и что я передала ему. Я думаю, в этом нет ничего дурного. Твой отец требует от меня всегда передавать ему все, что говорится в его отсутствие.

С тяжестью на сердце Джемайма направилась к отцу.

Мистер Брэдшоу прохаживался по комнате и не сразу заметил ее.

— Это ты, Джемайма? Сказала тебе мать, о чем я хочу с тобой поговорить?

— Нет, — ответила Джемайма, — она сказала не все.

— Она рассказала мне, что ты весьма серьезно расстроила и даже оскорбила мистера Фарквара. Настолько серьезно, что он даже решил поведать об этом твоей матери, когда уходил от нас. Знаешь ли ты, о чем он говорил?

— Нет! — ответила Джемайма, чувствуя, как бьется ее сердце, а затем выпалила: — Он не имеет права ничего говорить обо мне!

Ею владело отчаяние — иначе она никогда не решилась бы сказать такое отцу.

— Не имеет права? Что ты хочешь сказать, Джемайма? — спросил мистер Брэдшоу, резко разворачиваясь к ней. — Разумеется, ты знаешь, что я надеюсь увидеть его однажды твоим мужем. Это может произойти, если ты сумеешь проявить то исключительное воспитание, которое я тебе дал. Не думаю, что мистер Фарквар возьмет в жены невоспитанную девицу.

Джемайма крепко держалась за спинку стула, у которого стояла. Она молчала, и ее отец был доволен ее молчанием — он любил, когда его слова принимались таким образом.

— Да, ты не можешь рассчитывать, — продолжал он, — что мистер Фарквар позволит себе жениться на тебе…

— Позволит себе жениться на мне? — тихо повторила Джемайма.

В ней постепенно поднималось негодование. Могла она отдать свое любящее сердце человеку, всего лишь позволяющему себе на ней жениться? Она ждала гораздо большего.

— …если ты будешь поддаваться порывам, которые ты, правда, никогда не смела выказывать при мне, но которые, как мне известно, тебе свойственны, хотя я и надеялся, что сумею привить тебе привычку наблюдать за собой и она вылечит тебя от них. Было время, когда из вас двоих Ричард казался мне более своевольным, однако теперь я бы хотел, чтобы ты брала с него пример. Да! — продолжал он, снова обращаясь к прежней мысли. — Мистер Фарквар был бы для тебя самой лучшей партией во всех отношениях. Ты бы осталась у меня на глазах, и я помог бы тебе завершить образование твоего характера. Это очень важно, чтобы я был неподалеку, стараясь укрепить твои принципы. Кроме того, отношение мистера Фарквара к нашей фирме весьма удобно и соответствует некоторым моим интересам. Он…

Мистер Брэдшоу принялся было перечислять те выгоды, которые получил бы от этого брака он сам, а также и Джемайма, но тут дочь его заговорила — так тихо, что он не сразу расслышал ее, поскольку прохаживался в скрипучих сапогах взад и вперед по комнате. Мистер Брэдшоу остановился и услышал вопрос:

— Говорил ли мистер Фарквар когда-нибудь с вами о браке?

Щеки Джемаймы вспыхнули, когда она спрашивала это. Ей хотелось, чтобы мистер Фарквар обратился сначала к ней, а не к отцу.

— Нет, не говорил, — ответил мистер Брэдшоу. — Но это подразумевалось между нами уже давно. По крайней мере, я был так уверен и неоднократно намекал ему мимоходом, что ваш брак дело возможное. Ему трудно было не понять намеков. Он должен был видеть, что я понимаю его намерения и одобряю их, — закончил мистер Брэдшоу.

Однако тон его уже не был столь уверенным. Он припомнил, как мало в действительности сказано между ними такого, что могло бы иметь отношение к этой теме и подготовило бы его партнера к пониманию подобных намеков. А вдруг мистер Фарквар и в самом деле не думал о браке? Но это бы означало, что он, мистер Брэдшоу, заблуждался: вещь, разумеется, не невозможная, но выходящая далеко за пределы вероятного.

Он решил успокоить и себя, и дочь и сказал:

— Эта партия вполне естественна, и выгоды, происходящие от нее, совершенно очевидны. Ну и кроме того, по многим оговоркам мистера Фарквара я могу судить о том, что он обдумывает возможность брака в недалеком будущем. Он редко покидает Эклстон, почти не бывает ни в каких семействах, кроме нашего. Конечно, ни одно из них не сравнится с нами в преимуществах нравственного и религиозного воспитания.

Но тут мистер Брэдшоу вынужден был остановить поток самовосхвалений, и только он сам мог это сделать, раз уж их начал. Он подумал, что не следует придавать Джемайме излишней самоуверенности, постоянно напоминая, чья она дочь. Поэтому он сказал:

— Но знай, Джемайма: ты делаешь мало чести воспитанию, которое я дал тебе, если производишь такое впечатление, что мистер Фарквар говорит про тебя то, о чем он сказал сегодня.

— Что же он сказал? — спросила Джемайма глухим голосом, еле сдерживая гнев.

— По словам твоей матери, он заметил: как жаль, что Джемайма не может придерживаться своих убеждений, не превращая их в страсти. И как жаль, что убеждения ее таковы, что скорее поддерживают, чем обуздывают ее порывы грубости и гнева.

— Он это сказал? — проговорила Джемайма совсем тихо, не спрашивая отца, а словно бы обращаясь к самой себе.

— Несомненно, именно так и сказал, — важно ответил отец. — Твоя мать обычно точно передает мне все, что делается в мое отсутствие. А кроме того, слова эти явно не ее. Она повторила, не исказив ни одного слова, в этом нет сомнений. Я воспитал в ней привычку к точности, очень редкую в женщине.

В другое время Джемайма, наверное, возмутилась бы против этой системы постоянного шпионажа в пользу высшего начальства, которая всегда была для нее непреодолимым препятствием к свободному разговору с матерью. Но теперь отцовский способ приобретения сведений казался ей неважным по сравнению с содержанием сведений, которые он ей сообщил. Она стояла совершенно спокойно, держась за спинку стула и ожидая с нетерпением, когда ее отпустят.

— Надеюсь, я сказал достаточно, чтобы ты вела себя с мистером Фаркваром как следует. Если же твой нрав столь неукротим, что ты не можешь его сдерживать, то, по крайней мере, ты должна слушаться моих предписаний и стараться обуздывать себя при мистере Фаркваре.

— Я могу идти? — спросила Джемайма, раздраженная донельзя.

— Ступай! — разрешил отец.

Когда Джемайма вышла из комнаты, мистер Фарквар с довольным видом потер руки, вполне удовлетворенный произведенным эффектом. Единственное, что его удивляло, — это то, каким образом столь благовоспитанная девушка, как его дочь, могла сказать или сделать нечто, способное вызвать у мистера Фарквара его замечание.

«Когда с ней говорят как следует, нет никого, кто может быть милее и покорнее ее. Надо намекнуть на это Фарквару», — подумал мистер Брэдшоу.

Джемайма взбежала по лестнице и заперлась у себя. Сперва она не плакала и только шагала туда-сюда по комнате, но потом вдруг остановилась и разрыдалась.

— Значит, я должна правильно себя вести не потому, что это мой долг, а чтобы понравиться мистеру Фарквару! Эх, мистер Фарквар! — воскликнула она, и в ее голосе послышался укор. — Я думала о вас лучше еще час тому назад. Я не знала, что вы просто хладнокровно выбираете себе жену, хотя вы и признавались, что всегда поступаете по правилам. Так, значит, вы хотите жениться на мне, потому что вам тут все подходит, и не желаете тратить время на ухаживания?

Она взвинчивала себя, преувеличивая слова, сказанные отцом.

— А я-то думала, как он прекрасен, как я его недостойна! Но теперь я все поняла. Теперь я знаю, что вы всё делаете только из расчета. Вы добры, потому что от этого увеличивается ваш кредит. Вы произносите высокие слова о принципах, потому что это хорошо звучит. Но главное — вы подыскиваете себе жену, как выбирают ковер, чтобы стало удобней и чтобы выглядеть посолидней. Но я не буду такой женой! Вы еще меня узнаете, я вам покажу такое, что вы забудете о своей фирме!..

Горько заплакав, Джемайма не могла продолжать свои рассуждения. Спустя некоторое время, сумев взять себя в руки, она сказала:

— Только час тому назад я надеялась… Не знаю, на что я надеялась. Я думала… О, как я обманута!.. Мне казалось, у него правдивое, любящее, мужественное сердце, которое Господь помог мне покорить. Но теперь я знаю, что у него есть только холодная и расчетливая голова.

До разговора с отцом Джемайма гневалась и злилась, но все же это было лучше, чем та безмолвная сдержанность, с которой она стала встречать теперь мистера Фарквара. Он хорошо чувствовал ее холодность, и никакие рассуждения не могли смягчить ту боль, которую он испытывал. Он пытался заговаривать о ее любимых предметах и ее любимым тоном, пока наконец не обозлился сам на себя за эти безуспешные попытки.

Несколько раз он выражал перед ней и ее отцом мнения, явно противоречившие высказанным им ранее. Мистер Брэдшоу продолжал восхвалять самого себя за превосходное ведение семейных дел, но одновременно давал почувствовать Джемайме, что его снисходительность и терпение обусловлены только присутствием мистера Фарквара. Однако Джемайма — дрянная, испорченная Джемайма — за это еще больше ненавидела мистера Фарквара. Она испытывала гораздо больше уважения к отцу, когда он бывал непреклонен, чем когда он снисходительно соглашался с мягкими возражениями мистера Факвара, касавшимися ее лично. Даже мистер Брэдшоу был смущен таким поведением дочери и задумался о том, как же надо поступать с Джемаймой, чтобы она поняла его желание и собственную выгоду. Он никак не мог нащупать почву для дальнейшего разговора с ней. Джемайма казалась покорной, почти унылой и исполняла все, что желал отец, делая это поспешно, если мог вмешаться мистер Фарквар, — очевидно, она не желала ни в чем одолжаться перед ним.


Поначалу, после памятного разговора с отцом, она покидала комнату, как только входил мистер Фарквар. Но если мистер Брэдшоу просил ее задержаться, она оставалась, молчаливая и равнодушная ко всему происходящему, или, по крайней мере, сохраняла самый рассеянный вид. Она так усердно занималась своим шитьем, словно зарабатывала им на жизнь. Когда ей приходилось отвечать на какой-нибудь вопрос, она неохотно поднимала погасший взор, и часто у нее на ресницах блестели слезы.

Но за все это ее нельзя было обвинить. Она всегда выполняла распоряжения мистера Брэдшоу и вообще в последнее время стала очень покорной.

Хорошим доказательством влияния, приобретенного Руфью в семействе Брэдшоу, служит то, что его глава после долгих размышлений решил попросить ее переговорить с Джемаймой и выяснить, какие чувства так переменили дочь.

Он позвонил в колокольчик.

— Миссис Денбай здесь? — спросил он вошедшего слугу.

— Да, сэр, она только что пришла, — ответил слуга.

— Попросите ее зайти ко мне, как только она сможет оставить молодых леди.

Руфь явилась.

— Садитесь, миссис Денбай, садитесь. Я хотел бы с вами кое о чем поговорить. Но не о ваших ученицах, хотя они делают под вашим руководством прекрасные успехи. Поверьте, я часто поздравляю себя за то, что сделал такой выбор. Теперь же я хочу поговорить о Джемайме. Она очень любит вас, и, может быть, вы возьмете на себя труд заметить ей… Ну, словом, сказать Джемайме, что она ведет себя очень глупо, отвращая от себя мистера Фарквара, которому она очень нравится. Как только он оказывается рядом, Джемайма становится замкнутой и мрачной.

Мистер Брэдшоу замолчал и посмотрел на Руфь, ожидая от нее согласия. Однако Руфь не совсем поняла, что от нее требовали, хотя первое впечатление от этого поручения было крайне неприятным.

— Я не совсем вас понимаю, сэр, — ответила она тихо. — Вам не нравится обхождение мисс Брэдшоу с мистером Фаркваром?

— Ну, не совсем так. Да, я огорчен ее поведением: она угрюма и порывиста, особенно в его присутствии. И я желаю, чтобы вы поговорили с ней об этом.

— Но я никогда не имела случая заметить этого. Сколько я ни видела ее, она всегда была мила и благосклонна к нему.

— Я полагаю, вы поверите мне, если я скажу, что заметил другое, — сказал мистер Брэдшоу, выпрямившись с гордым видом.

— Разумеется, сэр. Прошу прощения, если я неудачно выразилась. Должна ли я сказать мисс Брэдшоу, что вы беседовали о ее поведении со мной? — спросила Руфь.

Она была удивлена, и ей все меньше хотелось выполнять это поручение.

— Если вы позволите мне докончить мысль, не перебивая, то вы поймете, чего я от вас желаю.

— Прошу прощения, сэр, — повторила Руфь покорно.

— Я хочу, чтобы вы как-нибудь случайно присоединились к нашему кружку. Миссис Брэдшоу пошлет вам приглашение на тот день, когда мистер Фарквар, по всей вероятности, будет у нас. Поскольку я вас проинструктировал, вам несложно будет заметить примеры того, на что я указал. А в дальнейшем я полагаюсь на ваш собственный здравый смысл. — Тут мистер Брэдшоу поклонился. — Надеюсь, вы найдете случай наставительно поговорить с ней.

Руфь хотела было что-то сказать, но он замахал рукой, требуя молчания:

— Послушайте еще немного, миссис Денбай. Я понимаю, что моя просьба поприсутствовать на этом вечере, заставит вас тратить время, которое для вас драгоценно. Но будьте уверены, я не забуду этого маленького одолжения. И вы можете объяснить все, что я вам тут сказал по этому поводу, Бенсонам.

— Боюсь, я не смогу… — начала Руфь.

Пока она пыталась подобрать выражения поделикатнее, чтобы объяснить свое нежелание делать то, о чем он просил, мистер Брэдшоу поклонился в знак окончания разговора. Он полагал, что Руфь просто слишком скромна и недооценивает свои возможности, и потому прибавил уже любезным тоном:

— Вы справитесь, как никто другой, миссис Денбай. Я замечал в вас много прекрасных качеств, которых вы, может быть, сами в себе не осознаете.

Если бы он понаблюдал за Руфью в это утро, то заметил бы в ней рассеянность и уныние, не делавшие ей чести как наставнице. Она не могла убедить себя, что имеет право вмешиваться в чужие семейные дела с намерением выявить чьи-нибудь недостатки. Если бы Руфь увидела что-либо дурное в Джемайме, которую искренне любила, она сказала бы ей об этом наедине. В то же время Руфь сомневалась, что имеет право вынимать соринку из чужого глаза, хотя бы и самым нежным образом. Ей нужно было победить саму себя прежде, чем решиться сделать это. Но в просьбе мистера Брэдшоу заключалось нечто отталкивающее для Руфи, и она решила не принимать приглашения, которое поставило бы ее в такое фальшивое положение.

По окончании уроков Руфь вышла в переднюю; завязывая ленты на шляпке, она слушала, что говорили ей на прощание ученицы. Вдруг Руфь увидела Джемайму и поразилась тому, как та внешне переменилась. Большие, некогда блестящие глаза погасли. Лицо потеряло свой обычный цвет, стало тусклым и приобрело желчное выражение. Углы рта были опущены и выдавали горькие думы.

Джемайма подняла глаза и увидела Руфь.

«Как ты прекрасна! — подумала Джемайма. — Какое божественно-спокойное лицо! Что можешь ты знать о земных искушениях? Смерть лишила тебя твоего возлюбленного, но это была блаженная скорбь. Мое же горе точит меня и заставляет презирать и ненавидеть всех и каждого — кроме тебя, разумеется».

Лицо ее смягчилось. Она подошла к Руфи и нежно поцеловала ее. Для Джемаймы было словно облегчением чувствовать близость столь чистой души. Руфь поцеловала ее в ответ и внезапно решила изменить свои намерения не делать того, что хотел от нее мистер Брэдшоу.

По дороге домой Руфь подумала о том, что попробует узнать, какие чувства скрывает Джемайма. И если эти чувства окажутся, как можно было ожидать, болезненно преувеличенными, она использует всю ту мудрость, которую дает истинная любовь, чтобы помочь девушке. Пришла пора кому-нибудь унять бурю в сердце Джемаймы, с каждым днем все больше и больше лишавшемся покоя.

Главная сложность для Джемаймы состояла в том, что она никак не могла разобраться с двумя разными характерами, в разное время приписанные ею мистеру Фарквару. Прежде она считала его человеком с высокими принципами, но избегающим борьбы — что служило причиной ее раздражения. Теперь же все говорило о том, что мистер Фарквар был человек холодный, бесчувственный и расчетливый, который смотрел на нее как всего лишь на возможное приобретение. Эти два мистера Фарквара сталкивались и никак не могли ужиться в ее уме. В состоянии раздражения и предубеждения Джемайма была не способна наблюдать за тем, как он отказывается от своих прежних мнений, чтобы угодить ей. Таким образом, он не мог ее завоевать. Он нравился ей куда больше, когда твердо отстаивал то, что считал правым, и осуждал то, что считал неверным, не позволяя себе ни малейших поблажек. С этой красотой цельности, неподвластной греху, не могло сравниться никакое покаяние. В те дни, когда он так себя вел, он был ее идолом. И тем сильнее она противилась теперь ему в его новой ипостаси.

Что же касается до самого мистера Фарквара, то ему уже все надоело. Ни рассуждения, ни принципы не интересовали его: он просто видел, что Джемайма вовсе не является его идеалом женщины. Он считал, что она несдержанна и необузданна, презирает те жизненные правила, которые были для него священны, и в лучшем случае равнодушна, а в худшем — чувствует к нему отвращение. Несмотря на все это, мистер Фарквар продолжал любить ее и потому решил сделать над собой усилие и отделаться от этого чувства. Он принял решение, но ему не давали покоя разные воспоминания, связанные с Джемаймой. Вот она держится за его руку со всей детской доверчивостью и поднимает голову, чтобы посмотреть ему прямо в лицо своими темными глазками, а затем спрашивает о чем-то таинственном, что интересовало в то время их обоих, а теперь вызывает только споры и несогласия.

Как верно заметил мистер Брэдшоу, мистер Фарквар имел намерение жениться и в таком маленьком городке, как Эклстон, выбор у него был невелик. В отличие от отца Джемаймы, он никогда не говорил, что причина его выбора состоит именно в этом, однако в глубине души тоже так полагал. Как бы то ни было, он принял решение: если в ближайшее время он не заметит в ней перемены к лучшему, то уедет на довольно долгое время из Эклстона, чтобы узнать, не найдется ли в семействах его друзей девушки, более похожей на его идеал, которая смогла бы изгнать из его головы упрямую, своенравную, ужасную Джемайму Брэдшоу.

Через несколько дней после разговора с мистером Брэдшоу Руфь получила ожидаемое ею и пугавшее ее приглашение. Оно касалось только ее. Мистер и мисс Бенсон обрадовались такому вниманию и принялись уговаривать Руфь принять приглашение. Ей же хотелось, чтобы Брэдшоу позвали и Бенсонов. Не считая себя вправе сказать, зачем она идет, — это было бы некрасиво по отношению к Джемайме, — Руфь боялась, что ее благодетели почувствуют себя оскорбленными тем, что их не пригласили. Но опасения ее были напрасны: Бенсоны радовались и гордились оказанным ей вниманием и вовсе не думали о себе.

— Руфь, какое платье ты наденешь сегодня вечером? — спросила мисс Бенсон. — Темно-серое, я полагаю?

— Да, наверное. Я не думала об этом. Да, оно ведь у меня самое лучшее.

— Прекрасно! Тогда я сделаю тебе гофрированный воротник. Ты же знаешь, как хорошо я умею плоить.

Когда Руфь сошла вниз, готовая отправиться в гости, щеки ее покрывал легкий румянец. Она несла в руках шляпу и шаль, зная, что Салли и мисс Бенсон пожелают посмотреть, как она одета.

— Правда, мама красивая? — спросил Леонард с детской гордостью.

— Она выглядит очень опрятно, — ответила мисс Бенсон, державшаяся того мнения, что дети не должны думать и болтать о красоте.

— По-моему, воротничок очень хорош, — заметила Руфь с явным удовольствием.

И действительно, он был очень мил и прекрасно оттенял ее шейку. Волосы Руфи, уже длинные и густые, были приглажены, насколько позволяла их волнистая природа, а сзади заплетены в густую косу. Серое платье выглядело очень простым.

— Ты должна надеть сегодня светлые перчатки, Руфь, — сказала ей мисс Бенсон.

Она сходила наверх и принесла оттуда пару тончайших перчаток из Лимерика, которые хранились у нее в скорлупе грецкого ореха.

— Говорят, будто перчатки делаются из куриной кожи, — заметила Салли, с интересом рассматривая их. — И как это, интересно, они сдирают с куриц кожу?

— Вот еще пара розочек, Руфь, — сказал мистер Бенсон, выходя из сада. — Жаль, что не могу дать вам больше. Я надеялся, что к этому времени расцветет мой куст желтых роз. Однако белые и дамасские розы растут в солнечном углу сада и потому зацвели раньше.

Мисс Бенсон и Леонард, стоя у дверей, смотрели вслед Руфи, пока она не скрылась из виду.


Не успела Руфь дотронуться до звонка у дверей дома Брэдшоу, как Мери и Лиза выбежали к ней навстречу, шумно радуясь:

— А мы видели, как вы шли! Мы вас ждали! Пойдемте гулять в саду до чая! Папа еще не пришел, пожалуйста, пойдемте!

Девочки ухватили ее за руки, и они направились в сад. Он был полон цветов и солнечного света, что составляло резкий контраст с большой комнатой, где обычно собиралось все семейство: комната выходила на северо-восток и, следовательно, не освещалась заходящим солнцем. Это мрачное помещение было обставлено тусклой серо-коричневой мебелью. Там находился массивный четырехугольный обеденный стол, несколько прямых стульев с квадратными сиденьями и корзинки для рукоделий, тоже квадратные. Обои, занавески и ковры были самых мрачных и холодных цветов. Все было и красиво, и в то же время безобразно.

Когда Руфь и девочки вошли, миссис Брэдшоу дремала в своем большом удобном кресле. Джемайма только что оставила шитье и сидела задумавшись, опершись щекой на руку. Увидев Руфь, она оживилась, подошла к ней и поцеловала. Миссис Брэдшоу проснулась.

— А, я думала, это ваш отец вернулся, — сказала она, видимо обрадованная тем, что ошиблась и не была застигнута мужем спящей. — Благодарю вас, миссис Денбай, за то, что посетили нас, — произнесла она тем спокойным голосом, которым постоянно говорила в отсутствие мужа.

Когда мистер Брэдшоу бывал дома, вечное опасение рассердить его чем-нибудь делало ее голос резким и раздражительным. Дети хорошо знали, что мать прощала им в отсутствие отца многое из того, что при нем вызывало сердитые замечания, ведь она очень боялась получить от него выговор из-за шалостей детей. Но тем не менее миссис Брэдшоу относилась к мужу с благоговением и доверчивой любовью, которую он внушал ей, существу слабому, своим твердым и решительным характером. Муж был для нее опорой, и на него она перекладывала все свои обязанности. Миссис Брэдшоу была послушной, нетребовательной женой, и никакие страсти никогда не приводили в ее душе к конфликту супружеского долга и велений сердца. Она горячо любила своих детей, хотя они часто и тревожили ее. Сын был ее любимцем, и его поведение никогда не вызывало разногласий между ней и мужем. Ричард был благоразумен, осторожен и всегда держал язык за зубами. Несмотря на внушенное мужем осознание долга замечать и сообщать ему обо всем, что происходит в доме, миссис Брэдшоу иногда находила возможным закрывать глаза на некоторые непохвальные черты и поступки Ричарда.

Мистер Брэдшоу вскоре вернулся домой в сопровождении мистера Фарквара. Когда они вошли, Джемайма оживленно беседовала с Руфью, однако, завидев мистера Фарквара, побледнела, смолкла и уткнулась в шитье. Мистер Брэдшоу хотел попытаться ее разговорить, но даже он почувствовал, что вынужденный силой разговор произведет еще худшее впечатление, нежели мрачное молчание Джемаймы. Поэтому он решил не настаивать, но был крайне недоволен.

Миссис Брэдшоу чувствовала, что не все идет так, как надо, но не могла понять, что именно случилось. С каждой минутой она нервничала и раздражалась все сильнее. Она то и дело посылала Мери и Лизу к прислуге с различными поручениями, противоречившими одно другому, заваривала чай вдвое крепче обыкновенного и клала вдвое больше сахара, желая этим смягчить своего мужа.

Мистер Фарквар решил больше не бывать здесь. Перед этим он уговорил себя (уже в пятый раз) прийти и посмотреть, не изменился ли характер Джемаймы, и, если она по-прежнему мрачна и равнодушна, оставить ее и искать себе другую невесту. Он сидел молча, со скрещенными на груди руками, и пристально наблюдал за ней.

Все вместе они представляли очень милую картину семейной гармонии!

Джемайме нужно было смотать моток шерсти. Заметив это, мистер Фарквар подошел к ней, желая оказать ей маленькую услугу. Однако Джемайма сердито отвернулась от него и попросила Руфь подержать шерсть.

Руфь, которой стало жаль мистера Фарквара, печально взглянула на Джемайму, но та сделала вид, что не заметила ее выражавшего глубокий упрек взгляда. Мистер Фарквар вернулся на свое место и снова принялся наблюдать за обеими дамами. Джемайма выглядела неспокойной, невольно обнаруживая, что у нее внутри все кипит. Руфь, напротив, была спокойна как ангел, хотя ее и опечалил поступок подруги. Мистер Фарквар впервые заметил необыкновенную красоту ее лица и стана. Затем он взглянул на Джемайму. Как поблекла она теперь!

Руфь тихо и кротко говорила с девочками, которые то и дело подбегали к ней с вопросами, и мистер Фарквар заметил, с какой твердостью Руфь отвечала им, когда пришло время ложиться спать, а они просили позволения посидеть еще немного (отец удалился в свою контору, иначе они не посмели бы сделать этого). Мистеру Фарквару очень понравился ее четкий и недвусмысленный ответ: «Нет, вам пора. Надо держаться правил». Это звучало куда лучше, чем та уступчивость к просьбам, которая еще так недавно восхищала его в Джемайме. Он продолжал делать сравнения, а в это время Руфь старалась деликатно и с инстинктивным тактом завести такой разговор, который бы отвлек Джемайму от ее мрачных мыслей, делавших ее столь неграциозной и грубоватой.

Джемайме наконец стало совестно перед Руфью — чувство, которого она до сих пор не испытывала по отношению к кому бы то ни было. Она высоко ценила хорошее мнение Руфи и содрогалась при одной мысли о том, что подруга могла заметить ее недостатки. Джемайма попыталась вести себя более сдержанно. Однако вскоре забыла об этом и начала расспрашивать Руфь о Леонарде, улыбалась его словечкам, и только изредка прорывавшиеся непроизвольные вздохи показывали, какой несчастной она себя чувствует. В конце вечера Джемайма позволила себе даже поговорить с мистером Фаркваром, как прежде. Она расспрашивала его, возражала и спорила. Однако возвращение отца напомнило Джемайме несчастный разговор, и она снова замолчала. Но он успел заметить, что, когда она говорила с мистером Фаркваром, лицо ее было оживленным и сияло улыбкой.

Мистеру Брэдшоу не нравилась ее бледность, но тем не менее он остался доволен успешным развитием своего плана. Он не сомневался в том, что Руфь потихоньку побеседовала с ней и попросила вести себя лучше. Мистер Брэдшоу ни за что бы не догадался, как искусно, единственно только умением устранять все неприятное и веселым тоном, Руфь сумела разогнать мрачные мысли Джемаймы. Он решил завтра же подарить миссис Денбай прекрасное шелковое платье, полагая, что у нее, бедной женщины, не может быть такой вещи. Мистер Брэдшоу давно заметил, что праздничное платье Руфи сшито из темно-серой материи. Это был его любимый цвет, и потому он хотел, чтобы шелковое платье оказалось тоже темно-серым. Однако затем мистер Брэдшоу подумал, не будет ли лучше купить платье посветлее, чтобы оно отличалось от старого. По мнению мистера Брэдшоу, миссис Денбай будет приятно, если ее обнову заметят, и, вероятно, она не откажется сообщить своим знакомым об этом подарке как о доказательстве благоволения. Подумав о том, какое удовольствие это должно доставить Руфи, мистер Брэдшоу даже слегка улыбнулся.

Руфь в это время собралась идти домой. Пока Джемайма зажигала лампу, Руфь попрощалась со всеми. Мистер Брэдшоу не мог оставить ее в неведении до завтра по вопросу о том, доволен ли он исполнением своего плана.

— Доброй ночи, миссис Денбай! — сказал он. — Доброй ночи! Благодарю вас. Я много обязан вам. Весьма обязан.

Он сделал ударение на последних словах, потому что с радостью наблюдал, как мистер Фарквар предлагает свои услуги Джемайме.

Мистер Фарквар хотел проводить Руфь домой, но решил не настаивать, сразу почувствовав, что его предложение неприятно Руфи, к тому же дорога от дома Брэдшоу к дому Бенсонов была тиха и спокойна. Мистер Брэдшоу тотчас же это заметил:

— Ну зачем же вам беспокоиться о миссис Денбай, Фарквар? Если она пожелает, я велю кому-нибудь из слуг проводить ее.

Ему хотелось воспользоваться благоприятным случаем и удержать подольше мистера Фарквара сейчас, когда его дочь стала с ним так любезна.

Джемайма отправилась с Руфью наверх, чтобы помочь ей одеться.

— Милая Джемайма, — сказала Руфь, — я так рада, что к вечеру вы сделались веселее. Сегодня утром вы, право, испугали меня: вы казались совершенно больной.

— Неужели? — откликнулась Джемайма. — Ах, Руфь, я была так несчастна в последнее время! Прошу вас, придите как-нибудь пораньше, чтобы я могла поговорить с вами, — продолжала она, улыбаясь. — Вы знаете ведь, что я в некотором роде ваша воспитанница, хотя мы почти одного возраста. Вы должны пожурить меня и сделать меня лучше.

— Сделать вас лучше, моя дорогая? Едва ли я на это гожусь.

— Годитесь, вы даже сегодня вечером сделали меня лучше.

— Хорошо, если я в силах чем-нибудь помочь вам, то расскажите мне все, — просила Руфь.

— Но только не теперь, не теперь, — ответила Джемайма, — здесь я не хочу говорить. Это длинная история, да я и вообще не знаю, в состоянии ли я рассказать вам ее. Мама может каждую минуту прийти, а папа, наверное, спросит, о чем мы так долго говорили.

— Выберите сами время, милая Джемайма, — сказала Руфь, — и помните, что я всегда буду рада помочь вам чем смогу.

— Вы замечательная! — сказала Джемайма с нежностью.

— Ну что вы! — искренне ответила Руфь. Она как будто даже испугалась этих слов. — Видит Бог, вовсе нет.

— Ну что ж, никто из нас не совершенен, — сказала Джемайма. — Я это знаю. Но все-таки вы замечательная. Хорошо-хорошо, я не буду об этом говорить, если вы так огорчаетесь. Однако пойдемте вниз.

Под впечатлением, произведенным на нее Руфью, Джемайма чувствовала себя необыкновенно хорошо в последующие полчаса. Мистер Брэдшоу тоже становился все довольнее, и к концу вечера цена платья, предназначенного Руфи, поднялась на шесть пенсов за ярд.

Мистер Фарквар отправился домой через сад в таком счастливом настроении, в каком давно не находился. Он даже поймал сам себя на том, что напевает старую французскую песенку:

On revient, on revient toujours,

A ses premiers amours[14].

Но тут же одернул себя и заглушил песенку кашлем — весьма звучным, хотя и не вполне правдоподобным.

ГЛАВА XXI

Мистер Фарквар меняет предмет внимания

На следующее утро Джемайма сидела вместе с матерью за шитьем, вдруг она вспомнила, как подчеркнуто ее отец благодарил вчера вечером Руфь.

— Как любезен был папа с миссис Денбай, — сказала она. — И это совсем неудивительно. Но заметили ли вы, мама, как он благодарил ее за то, что она была у нас вчера вечером?

— Да, моя милая, но, я думаю, не только за это…

Тут миссис Брэдшоу остановилась: она никогда не могла решить, правильно или неправильно то, что она говорит.

— Разве не только за это? — спросила Джемайма, угадав, что мать не собирается договаривать своей фразы.

— Конечно не только за то, что миссис Денбай зашла к нам на чай, — ответила миссис Брэдшоу.

— Так за что же другое мог он ее благодарить? Что она сделала?

Любопытство Джемаймы подстегивалось нерешительностью матери.

— Не знаю, следует ли мне говорить тебе, — сказала миссис Брэдшоу.

— Ах вот как! — обиженно воскликнула Джемайма.

— Впрочем, моя милая, твой папа не запрещал мне говорить с тобой об этом. Значит, я, наверное, могу рассказать.

— Не беспокойтесь, я и слушать не стану, — отозвалась Джемайма, явно задетая за живое.

Они немного помолчали. Джемайма старалась думать о чем-нибудь другом, но ее мысли все время возвращались к чуду, которое миссис Денбай сотворила по отношению к ее отцу.

— Наверное, тебе можно сказать? — произнесла миссис Брэдшоу полувопросительно.

К чести Джемаймы, она никогда не напрашивалась на откровения, но в то же время была слишком любопытна, чтобы противиться им.

— Думаю, можно, — продолжала миссис Брэдшоу. — Это отчасти твоя вина, что папа так доволен миссис Денбай. Он сегодня купит ей шелковое платье, и я думаю, ты должна знать за что.

— За что же? — спросила Джемайма.

— Папа очень доволен, что ты ее слушаешься.

— Разумеется, я ее слушаюсь! И всегда слушалась. Но папа за это дарит ей платье? Так лучше бы он подарил его мне, — сказала Джемайма с улыбкой.

— Папа наверняка подарит тебе платье, дорогая, если оно тебе понадобится. Он был очень доволен, что ты вчера обращалась с мистером Фаркваром, как прежде. Никто из нас не понимал, что с тобой случилось в последнее время. Но теперь, кажется, все наладилось.

Лицо Джемаймы потемнело. Ей не нравился этот постоянный надзор и обсуждение ее поступков. И какое дело было до этого Руфи?

— Я очень рада, что вы довольны, — сказала она очень холодно и, помолчав, прибавила: — Но вы не объяснили, что за дело миссис Денбай до моего поведения?

— Разве она не говорила тебе об этом сама? — спросила миссис Брэдшоу, удивленно поднимая брови.

— Нет, зачем ей было это делать? Она не имеет права обсуждать мои действия. Она не так безрассудна, — с тревогой ответила Джемайма.

Девушку терзали смутные подозрения.

— Нет, милочка, она имела право, потому что так захотел папа.

— Папа? О чем вы говорите?

— Ах, мой друг! Я вижу, мне не следовало тебе это рассказывать, — сказала миссис Брэдшоу, замечая по тону дочери, что вышло неладно. — Ты говоришь так, словно миссис Денбай совершила какой-то безрассудный поступок, но я уверена, что она никогда не сделает ничего безрассудного. И поступить так, как просил ее папа, было совершенно правильно. Он долго беседовал с ней накануне о том, почему ты ведешь себя так резко и как тебя исправить. И вот ты исправилась, моя милая! — сказала миссис Брэдшоу утешающе.

Она думала, что Джемайме стало досадно при воспоминании о том, как она упрямилась.

— Значит, папа подарит миссис Денбай платье, потому что я была любезна с мистером Фаркваром вчера вечером?

— Именно так, дорогая! — ответила миссис Брэдшоу, все больше пугаясь тона, которым говорила Джемайма, — очень тихого и в то же время возмущенного.

Сдерживая негодование, Джемайма припомнила, как хитроумно Руфь пыталась вчера развеять ее мрачное настроение. Всюду происки! Но в данном случае они особенно возмущали ее: даже не верилось, что ими могла заниматься казавшаяся столь чистосердечной Руфь.

— Мама, вы точно знаете, что папа просил миссис Денбай заставить меня иначе обращаться с мистером Фаркваром? Ведь это очень странно.

— Совершенно точно. Отец говорил с ней в прошлую пятницу утром у себя в кабинете. Я запомнила, что это было в пятницу, потому что к нам приходила миссис Дин.

Теперь Джемайма вспомнила, как в пятницу она вошла в учебную комнату и увидела, что ее сестры бездельничают и строят догадки, зачем папа потребовал к себе миссис Денбай.

С этого момента Джемайма отвергала все робкие попытки Руфи разъяснить причину ее тревоги и помочь ей. Джемайма с каждым днем чувствовала себя все более несчастной, а Руфь старалась говорить с ней ласковее, чем прежде, и это вызывало у Джемаймы отвращение. Джемайма не могла сказать, что миссис Денбай вела себя нехорошо. Может быть, миссис Денбай, напротив, была совершенно права. Но Джемайме не давала покоя мысль, что ее отец советуется с посторонней женщиной (хотя неделю тому назад она считала Руфь почти сестрой) о том, как руководить дочерью, чтобы достичь желаемой цели. И не важно, что цель могла быть благой для нее.

Джемайма осталась очень довольна, увидев лежащей в зале на столе обернутую в коричневую бумагу посылку с запиской Руфи к ее отцу. Она догадалась, что это серое шелковое платье, и была уверена, что Руфь никогда не примет его.


Отныне никто не мог втянуть Джемайму в разговор с мистером Фаркваром. Она подозревала тайные происки в самых простых действиях, и это постоянное подозрение делало ее несчастной. Джемайма ни за что не позволила бы себе теперь выразить приязнь к мистеру Фарквару, даже когда он высказывал мысли, созвучные с ее собственными.

Однажды вечером она слышала, как мистер Фарквар беседовал с ее отцом о принципах торговли. Отец стоял за самое неумолимое и крайне стеснительное начало, едва ли совместимое с принципами гуманности и честности. И если бы мистер Брэдшоу не был ее отцом, Джемайма наверняка нашла бы некоторые из его высказываний далекими от христианской морали. Он стоял за то, что невыгодные сделки, когда цена не соответствует качеству товара, имеют право на существование, равно как и высокие проценты, и полагал, что надо допускать отсрочку платежа по векселям не больше чем на один день. По словам мистера Брэдшоу, это был единственный способ ведения торговли. Если хоть раз сделать послабление в сроке выплаты или поддаться чувствам в ущерб правилам, тогда прощай надежда на правильные деловые отношения!

— Но представьте, что месячная отсрочка платежей могла бы спасти человека, избавив его от банкротства, — что тогда? — возразил мистер Фарквар.

— Я бы все-таки не дал отсрочки. Я бы дал ему денег на устройство, как только он прошел бы через суд по делу о банкротстве. И если бы он не попал под суд, я бы оказывал ему всяческое снисхождение. Но я всегда отделяю справедливость от благотворительности.

— Но ведь благотворительность — в вашем смысле слова — унижает, а справедливость, проникнутая человечностью и снисхождением, возвышает.

— Это не справедливость. Справедливость точна и неумолима. Нет, мистер Фарквар, ваши донкихотские понятия не годятся для торгового человека.

Они долго продолжали этот разговор. По лицу Джемаймы было заметно, как горячо она сочувствует всему, что говорит мистер Фарквар. Но вот она подняла сверкающие глаза на отца и яснее всяких слов прочла в его взгляде, что он следит за впечатлением, которое производят на нее слова мистера Фарквара. После этого Джемайма приняла холодный и непроницаемый вид. Она решила, что отец нарочно продолжает спор, желая вызвать в своем собеседнике те чувства, которые могли понравиться дочери. Джемайма была бы счастлива разрешить себе полюбить мистера Фарквара. Но эти постоянные интриги, в которых, не исключено, и он принимает какое-то участие, причиняли ей глубокое страдание. Отец и мистер Фарквар только делают вид, будто хотят добиться ее согласия на брак, но все эти продуманные действия и разговоры, скорее, напоминают расстановку шахматных фигур на доске, — думала Джемайма. Уж лучше бы ее просто купили, как принято на Востоке, где никому не кажется унизительным, если его втягивают в подобные договоры.

Последствия «превосходного ведения семейных дел» мистером Брэдшоу могли принять весьма печальный оборот для мистера Фарквара (который на самом деле не участвовал ни в каких интригах и даже рассердился бы, как Джемайма, узнав о них), если бы не впечатление, произведенное на него Руфью в тот достопамятный вечер. Миссис Денбай заинтересовала его, и, сравнивая ее с Джемаймой, мистер Фарквар невольно отдавал предпочтение Руфи.

Он уверял себя, что нет смысла продолжать ухаживать за Джемаймой, ведь ей это явно не нравится. Молоденькой девушке, только что оставившей школьную скамью, он должен казаться стариком. Если он будет по-прежнему добиваться ее любви, то может потерять даже то дружеское расположение, с которым она привыкла к нему относиться и которое было ему столь дорого.

Мистер Фарквар чувствовал, что всегда будет любить Джемайму. Даже сами ее недостатки придавали ей интерес в его глазах, и он корил себя за это, когда смотрел на нее как на свою будущую жену. Укоры ни к чему не вели, но, впрочем, они казались мистеру Фарквару осмысленными, когда он думал о ее подруге, к которой начинал испытывать явный интерес. Миссис Денбай, хотя была совсем не намного старше Джемаймы, так рано испытала горе и заботы, что казалась и гораздо старше, и гораздо выше в нравственном отношении. Кроме того, скромность миссис Денбай и ее осознание долга очень согласовались с представлениями мистера Фарквара об идеальной жене. И все-таки он прилагал большие усилия, чтобы заглушить в себе любовь к Джемайме. И если бы она сама не способствовала этому всеми возможными средствами, он никогда бы не отошел от нее.

Да! Джемайма всеми возможными средствами сама отталкивала от себя любящего и любимого человека, ибо в действительности она любила его. И теперь зоркие глаза Джемаймы увидели, что мистер Фарквар отдалился от нее уже навсегда, потому что ее ревнивое опечаленное сердце почувствовало раньше, чем сам мистер Фарквар осознал это, что его привлекает кроткая, милая, спокойная, полная достоинства Руфь, которая всегда думала, прежде чем что-либо сказать (как мистер Фарквар и советовал Джемайме), никогда не поддавалась первому порыву, но шла по жизни со спокойным самообладанием. Раскаяние Джемаймы было теперь бесполезно: она вспоминала дни, когда он следил за ней внимательным и серьезным взглядом, как теперь следит за Руфью, а она, Джемайма, ведомая странными фантазиями, отвергла все его ухаживания.

«Еще в марте, в прошлом марте, он называл меня „дорогая Джемайма“! Я очень хорошо это помню! Какой милый букетик тепличных цветов он дал мне взамен полевых нарциссов. И как он дорожил теми цветами, которые я ему дарила! А как он смотрел на меня в то время, как благодарил меня! И все это прошло теперь».


Сестры Джемаймы вошли в ее комнату, веселые и разрумянившиеся.

— Джемайма, как у тебя здесь хорошо и прохладно! А мы так далеко ходили, что даже устали. Так жарко!

Самой Джемайме казалось, что у нее в комнате, скорее, холодно.

— Зачем же вы ходили? — спросила она.

— Нам очень хотелось погулять. Мы бы ни за что на свете не остались дома. Было так весело! — ответила Мери.

— Мы были в Скорсайдском лесу и собирали землянику, — добавила Лиза. — Ее так много! Мы набрали полную корзинку. Мистер Фарквар обещал научить нас готовить ее по новому способу, который он узнал в Германии, если мы достанем ему немного белого рейнвейна. Как ты думаешь, папа даст нам его?

— Значит, мистер Фарквар был с вами? — спросила Джемайма, и взгляд ее стал грустным.

— Да, мы сказали ему еще утром, что мама посылает нас снести белье тому хромому человеку на скорсайдскую ферму и что мы упросили миссис Денбай пустить нас в лес собирать землянику, — объяснила Лиза.

— Я так и думала, что он пойдет с нами, — сказала сообразительная Мери.

В последнее время она так же усердно наблюдала за новой любовью мистера Фарквара, как раньше наблюдала за прежней, и совершенно забыла, что еще несколько недель тому назад воображала, как он женится на Джемайме.

— Ты думала, а я нет, — пожала плечами Лиза. — Я совсем не ожидала этого и очень испугалась, когда услышала шаги его лошади за нами на дороге.

— Он сказал, что едет на ферму и может взять нашу корзинку. Разве это не любезно с его стороны?

Джемайма не ответила, и Мери продолжала:

— Ты знаешь, что дорога на ферму идет в гору, а нам и без того стало уже жарко. Дорога была совершенно открытая, и ужасно пекло. У меня глаза заболели, и я очень обрадовалась, когда миссис Денбай позволила нам свернуть в лес. Там из-за листвы солнечный свет совсем зеленый! И ветви у деревьев такие толстые!

Мери помолчала, чтобы перевести дыхание, и рассказ тотчас же подхватила Лиза:

— И целые клумбы земляники!

Мери принялась обмахиваться шляпкой, как веером, а Лиза продолжала:

— Джемайма, ты помнишь серую скалу? Так там целый ковер из земляники! Это было так здорово! Ни шагу нельзя сделать, чтобы не наступить на маленькую красную ягодку!

— Нам хотелось набрать побольше ягод для Леонарда, — вмешалась Мери.

— Да, но миссис Денбай и так много набрала для него. Да и мистер Фарквар отдал ей все свои ягоды.

— Мне показалось, ты сказала, что он поехал на ферму Доусона? — спросила Джемайма.

— Да, он сперва поехал туда, оставил там свою лошадь, а потом, как умный человек, пришел к нам — в этот замечательный прохладный зеленый лес. Ах, Джемайма, как там было красиво! Представь, пятна света мелькают повсюду, играют на траве. Ты должна обязательно пойти с нами завтра!

— Да, — подтвердила Мери, — мы хотим завтра опять пойти туда. Там еще много земляники осталось.

— И Леонарда с собой возьмем!

— Да, мы думали об этом. То есть мистер Фарквар это предложил. Мы хотели нести Леонарда на гору на руках. Знаешь, вот так сплести руки и нести, как на носилках. Но миссис Денбай и слышать об этом не хотела.

— Она сказала, что мы устанем. Но все-таки она согласилась, чтобы он собирал землянику…

— И мы решили, — прервала Мери, впрочем обе девочки говорили теперь почти одновременно, — что мистер Фарквар посадит его впереди себя на лошади.

— Так ты пойдешь с нами, дорогая Джемайма? — спросила Лиза. — Это будет так…

— Нет! Я не могу! — отрезала Джемайма. — Не просите меня, я ни за что не пойду!

Такой ответ заставил девочек разом смолкнуть. Какой бы резкой ни бывала Джемайма со старшими по возрасту и положению, она всегда вела себя ласково по отношению к тем, кто стоял ниже ее. Джемайма и сама почувствовала, насколько сестры поражены ее резкостью.

— Ступайте наверх и переобуйтесь. Вы знаете, что папа не любит, когда вы ходите по дому в уличной обуви!

Джемайма была рада прервать рассказ сестер, пока они не начали безжалостно излагать такие подробности, которые она еще не могла выслушать спокойно и бесстрастно. Джемайма поняла, что окончательно потеряла место в сердце мистера Фарквара, — место, которым так мало дорожила раньше, когда обладала им. Осознание того, что она сама во всем виновата, удваивало горечь потери. Если бы мистер Фарквар действительно был тем холодным, расчетливым человеком, каким его считал мистер Брэдшоу и каким представлял его Джемайме, то разве стал бы он думать о вдове, оказавшейся в стесненных обстоятельствах, какой была миссис Денбай — без денег, без связей и с сыном на шее? Те самые поступки, которые доказывали, что мистер Фарквар окончательно потерян для Джемаймы, восстанавливали его лучшие качества в ее глазах. И теперь она должна была сохранять видимость спокойствия, дрожа при каждом новом знаке его внимания к другой. А эта другая гораздо более заслуживает его, так что Джемайма не имела даже жалкого утешения думать, что мистер Фарквар не разбирается в людях и обратил свои чувства на обыкновенную и недостойную женщину.

Руфь была хороша собой, ласкова, добра и совестлива. Бледное лицо Джемаймы вспыхнуло от негодования на саму себя, когда она поняла, что, признавая положительные качества миссис Денбай, она в то же время ее ненавидела. Даже воспоминание о мраморном лице соперницы болезненно раздражало Джемайму, даже звуки тихого голоса Руфи злили самой своей мягкостью. А несомненная доброта миссис Денбай была для Джемаймы неприятнее любых недостатков, в которых чувствовалось больше человеческой слабости.

«Что за ужасный демон поселился в этом сердце? — спрашивал ангел-хранитель Джемаймы. — Неужели она и вправду одержима бесами? Неужели это то самое жало ненависти, стольких подтолкнувшее к преступлению? Ненависть ко всем тем добродетелям, которые привносят в наши сердца любовь? Гнев, который в те времена, когда мир был юн, заполнил душу старшего брата и привел его к убийству кроткого Авеля?»

— О Господи, помоги мне! Я и не знала, что я так порочна! — громко вскрикнула Джемайма.

Она заглянула в темную, грозную пропасть — в собственную способность ко злу — и ужаснулась. Она боролась с демоном, но он не отпускал ее. И этой борьбе с соблазном суждено было продолжаться еще долго. Неужели пробудилось ужасное чувство ненависти, доводящей часто даже до преступлений, — спрашивала ее совесть? Но как Джемайма ни боролась с этим чувством, ей все-таки не удавалось его преодолеть.

Весь следующий день она просидела дома, представляя себе, как другие весело собирают землянику в Скорсайдском лесу. Каждый раз, когда она воображала, как хорошо им там и как мистер Фарквар оказывает знаки внимания краснеющей, застенчивой Руфи, она чувствовала острые уколы ревности и в то же время принималась упрекать себя за это. Джемайма встала и пошла пройтись, чтобы физическими усилиями успокоить свое разыгравшееся воображение. Однако она мало ела в течение дня и чувствовала себя слабой, особенно в залитом солнцем саду. Даже прогулка по траве в тени орешника была невыносима из-за палящего августовского зноя. Тем не менее сестры, вернувшись с прогулки, нашли ее именно в саду: она прохаживалась быстрым шагом по аллее, словно пыталась таким образом согреться в холодный зимний день. Девочки сильно утомились и уже не щебетали, как накануне, а между тем Джемайма жаждала услышать подробности, которые только усилили бы ее волнение.

— Да, Леонард ехал на лошади вместе с мистером Фаркваром. Ах, как жарко! Джемайма, присядь, и я расскажу тебе все, что было! Не могу же я говорить, когда ты все время ходишь?

Джемайма присела на газон, но тут же вскочила.

— Я не могу сегодня усидеть на одном месте, — сказала она. — Рассказывайте, а я буду ходить туда-сюда.

— Но я не могу кричать! Я и говорю-то с трудом от усталости. Ну так вот. Мистер Фарквар довез Леонарда…

— Ты это уже говорила! — резко прервала ее Джемайма.

— Ну, тогда я не знаю, что еще тебе рассказать. Кто-то побывал там после нас и собрал всю землянику вокруг серой скалы… Послушай, Джемайма, — сказала Лиза слабым голосом, — у меня кружится голова, мне что-то нехорошо.

И она опустилась на траву в обмороке. Теперь скованная энергия нашла себе выход. Чувствуя небывалую силу, Джемайма подняла бесчувственную сестру на руки. Она приказала Мери бежать вперед и все приготовить, а сама отнесла Лизу через выходившую в сад дверь дома наверх, в свою комнату, где сквозь открытое окно приятно веял легкий ветерок, колыша зелень винограда и жасмина.

— Мери, принеси еще воды и беги скорее за мамой, — сказала Джемайма, видя, что обморок не проходит, хотя больная уложена в постель и спрыснута водой.

— Милая, милая Лиза! — приговаривала Джемайма, целуя бледное личико сестры. — Ты ведь любишь меня, милочка!

Дальняя прогулка в жаркий день оказалась слишком утомительной для слабенькой Лизы, и она всерьез заболела. Понадобилось много времени, прежде чем к ней возвратилось здоровье и силы. После обморока она пролежала много солнечных осенних дней, вялая, лишившаяся аппетита, сначала на диване в комнате Джемаймы, куда ее сразу отнесли, а потом на своей кровати.

Миссис Брэдшоу вздохнула с облегчением, когда узнала причину обморока: обычно она не могла успокоиться до тех пор, пока не находила причины нездоровья или болезни членов своего семейства. Что касается мистера Брэдшоу, то он искал утешение беспокойству о здоровье дочери в возможности обвинить кого-нибудь. Он не мог, подобно своей жене, довольствоваться одними фактами, ему нужно было увериться, что кто-то виноват в случившемся и что в противном случае все было бы хорошо.

Однако бедная Руфь винила себя и без его невысказанных упреков. Когда Руфь увидела, что милая Лиза лежит, бледная и слабая, то так строго осудила себя за беспечность, что слова и намеки мистера Брэдшоу показались ей чересчур легким наказанием за ту беззаботность, с которой она дозволила обеим своим питомицам утомиться во время долгой прогулки. Руфь горячо просила, чтобы и ей дозволили ухаживать за больной. Руфь ловила каждую свободную минутку, чтобы зайти в дом Брэдшоу, и с искренним раскаянием просила позволить ей побыть с Лизой. Миссис Брэдшоу часто принимала эти просьбы благожелательно и разрешала Руфи подняться наверх. Бледное личико Лизы прояснялось всякий раз, когда она видела свою наставницу.

Джемайма сидела молча, выражая всем своим видом недовольство тем, что двери ее комнаты теперь гостеприимно открыты для той, против кого восставало ее сердце.

Не знаю, приносил ли приход Руфи облегчение больной, но Лиза ее всегда очень нежно приветствовала. Лиза утомлялась, вопреки всем усилиям Джемаймы развлечь ее, но оживлялась, если Руфь входила к ней с цветком, книгой или с большой красноватой грушей, которая, казалось, еще хранила аромат залитого солнцем садика дома Бенсонов. Джемайма полагала, что та ревнивая ненависть, которую она испытывала к Руфи, внешне не выказывается ни в словах, ни в поступках. Она была холодна в обращении с Руфью, потому что не умела притворяться. Но при этом слова Джемаймы звучали всегда подчеркнуто вежливо и любезно и она всячески старалась вести себя как раньше. Однако секрет Джемаймы был секретом Полишинеля: в словах и жестах сквозят движения души, а в данном случае все, что делала и говорила Джемайма, казалось бездушным.

Руфь остро чувствовала перемену в обращении с ней Джемаймы. Она долго страдала молча, не решаясь спросить о причинах. Но вот как-то раз они остались на несколько минут наедине, и мисс Брэдшоу была застигнута врасплох. Руфь спросила, чем она ее оскорбила и почему та так переменилась к ней? Печально, когда дружеские отношения охладевают настолько, что становится необходимым подобный вопрос.

Джемайма побледнела больше обыкновенного и ответила:

— Я изменилась? Что вы хотите этим сказать? В чем я изменилась? Что я говорю или делаю не так, как прежде?

Однако тон ее был столь сдержанным и холодным, что сердце Руфи сжалось. Руфь поняла ясно без всяких слов, что не только старое чувство любви к ней уже оставило Джемайму, но и то, что та даже не сожалела об этом чувстве и не пыталась снова вызвать его. Любовь Джемаймы была дорога Руфи теперь так же, как и раньше.

Свойствами натуры Руфи была готовность в любой момент принести любую жертву тем, кто ее любил, и способность ценить привязанность выше всего. Она еще не выучилась той истине, что любить — большее благо, нежели быть любимой. И так как годы юности, в которые человек в наивысшей степени открыт впечатлениям бытия, прошли у Руфи одиноко — без родителей, без братьев и сестер, — то неудивительно, что она так дорожила расположением каждого и не могла без страдания лишиться ничьей любви.


Доктор, которого позвали лечить Лизу, предписал морской воздух как лучшее средство для восстановления сил. Мистер Брэдшоу любил показать, что ему ничего не стоит потратить большую сумму денег. И он отправился в Абермаут и нанял целый дом до конца осени. При этом он объявил доктору, что деньги для него не имеют значения по сравнению со здоровьем дочери. В ответ доктор, которому было безразлично, как именно выполнят его указание, сказал мистеру Брэдшоу, что съемные комнаты тоже подошли бы или даже оказались бы еще лучше, чем целый дом. Теперь потребовалось нанимать прислугу и предпринимать другие усилия, которых можно было бы избежать. Да и сама перевозка Лизы совершилась бы спокойнее и быстрее, если бы они наняли квартиру. Теперь же эти постоянно меняющиеся планы, разговоры, решения, отказы от решений и новые решения утомили Лизу еще до отъезда. Она утешала себя только, что ее дорогая миссис Денбай тоже поедет.

Мистер Брэдшоу нанял дом на берегу моря не только для того, чтобы показать, как он умеет тратить деньги. Он был очень рад на время избавиться от своих маленьких дочерей и их гувернантки, потому что приближалось время, когда ему предстояло заняться выборами в парламент и подготовить свой дом для предвыборного гостеприимства. Мистер Брэдшоу был инициатором проекта выдвижения кандидата, который будет отстаивать интересы либералов и диссентеров и потягается со старым членом парламента из числа тори, уже несколько раз подряд одерживавшим победу, поскольку вместе со своей семьей владел половиной города, так что голоса ему отдавали вкупе с арендной платой.

Мистер Крэнуорт и его предки были королями Эклстона на протяжении многих лет. И права его до сих пор так мало оспаривались, что он считал чем-то само собой разумеющимся ту вассальную преданность, которую все так охотно ему выказывали. Старая феодальная лояльность арендаторов землевладельцам не пошатнулась и при появлении мануфактур. Семейство Крэнуорт игнорировало их растущую силу, тем более что главным среди владельцев мануфактур оказался диссентер. Но, несмотря на отсутствие покровительства со стороны самого влиятельного семейства в округе, дело стало налаживаться, расти и распространяться. В описываемое мною время богач из числа диссентеров, оглядевшись вокруг, почувствовал себя достаточно сильным, чтобы потягаться с самими Крэнуортами в их вотчине и тем самым отомстить этим господам за прежние унижения. Память об унижениях так терзала мистера Брэдшоу, словно он и не ходил каждое воскресенье по два раза в церковь, и не жертвовал больше всех членов паствы мистера Бенсона.

Движимый этим, мистер Брэдшоу обратился к одному из либеральных парламентских агентов в Лондоне — человеку, имевшему всего один принцип: вредить всем врагам либералов. Этот человек никогда не стал бы делать ничего ни дурного, ни хорошего в интересах тори, но для вигов был готов на все. Возможно, мистер Брэдшоу и не знал всех свойств этого агента, но, во всяком случае, нуждался в помощнике для исполнения своего намерения — выдвижения кандидата, который будет представлять Эклстон в интересах диссентеров.

— Избирателей здесь около шестисот, — рассказывал мистер Брэдшоу, — и двести из них решительно стоят за мистера Крэнуорта. Эти бедолаги просто не смеют выступить против него! Но на другие две сотни мы можем уверенно рассчитывать: это рабочие или люди, так или иначе связанные с нашим промыслом, и они негодуют на упрямство, с которым Крэнуорт оспаривал право на воду. Еще две сотни колеблются.

— Им все равно, кто будет выбран, — ответил парламентский агент. — Ну и конечно, мы должны найти способ заставить их этим озаботиться.

Мистера Брэдшоу даже покоробил циничный тон, с каким это было сказано. Он надеялся, что мистер Пилсон не имел в виду подкуп. Но он промолчал, поскольку не исключал использование подобных средств, а вполне возможно, что других и не существовало. И если уж он, мистер Брэдшоу, взялся за подобное дело, то неудачи быть не должно. Надо тем или иным способом достичь успеха или не следовало все это затевать.

Парламентский агент привык легко справляться со всякого рода сомнениями. Он чувствовал себя превосходно с людьми, у которых никаких сомнений не бывало, но умел и снисходить к человеческим слабостям, и поэтому он отлично понял мистера Брэдшоу.

— Думаю, я знаю человека, который годится для нашей цели. У него куча денег, он просто не знает, что с ними делать. Устал кататься на яхтах, путешествовать и желает чего-нибудь новенького. Мне доносили по моим каналам, что он недавно выражал желание заседать в парламенте.

— Он либерал? — спросил мистер Брэдшоу.

— Безусловно. Принадлежит к семейству, которое побывало в свое время в Долгом парламенте.

Мистер Брэдшоу потер руки и спросил:

— А по религии он диссентер?

— Нет, так далеко он не зашел. Но он не слишком прилежит Церкви.

— Как его фамилия? — спросил мистер Брэдшоу.

— А вот тут прошу меня простить. Пока я не буду уверен, что он захочет баллотироваться в Эклстоне, я не назову его имени.

Однако безымянный джентльмен все-таки пожелал баллотироваться, и была объявлена его фамилия: мистер Донн. Они с мистером Брэдшоу переписывались во все время болезни мистера Ральфа Крэнуорта, а когда тот умер, все оказалось готово для выполнения плана. Требовалось действовать быстро, прежде чем Крэнуорты успеют договориться, кому из них занять место в парламенте. Кто-то должен был «погреть» его, пока старший сын нынешнего главы клана не достигнет совершеннолетия, поскольку сам глава уже занимал место в муниципалитете графства.

Мистеру Донну следовало лично приехать для предвыборной агитации, и он намеревался поселиться у мистера Брэдшоу. Вот почему дом на берегу моря, в двадцати милях от Эклстона, показался мистеру Брэдшоу самой удобной больницей и детской для тех членов его семейства, которые были бесполезны и даже могли стать помехой во время выборов.

ГЛАВА XXII

Либеральный кандидат и его представитель

Джемайма сама не знала, хочет ли она ехать в Абермаут или нет. Она жаждала перемен. Домашняя жизнь надоела, но все же ей была невыносима мысль, что, уехав в Абермаут, она оставит мистера Фарквара, тем более что Руфь, по всей вероятности, тоже проведет праздники дома.

Руфь же, напротив, радовало решение мистера Брэдшоу: в Абермауте у нее появлялась возможность исправить ошибку относительно Лизы. Руфь решила постараться как можно добросовестнее и заботливее следить за девочками и сделать все, что от нее зависит, чтобы поправить здоровье больной. Но ее охватывал ужас при мысли о расставании с Леонардом. Раньше Руфь не покидала сына ни на один день, и ей казалось, что ее постоянная забота о малыше избавляла его от всех зол и даже от самой смерти. Руфь не спала по ночам, испытывая блаженное чувство, что он рядом с ней. Когда же она уходила к своим воспитанницам, то старалась припомнить и глубоко запечатлеть в сердце его лицо.

Мисс Бенсон поделилась с братом своими сомнениями относительно того, что мистер Брэдшоу не предложил Руфи взять с собой Леонарда. В ответ мистер Бенсон только попросил сестру не высказывать эту идею Руфи. Он был вполне уверен, что это могло внушить Руфи напрасную надежду, а потом привести к разочарованию. Мисс Бенсон разбранила брата за холодность, но на самом деле он был полон сочувствия, хотя и не выражал его, а только готовился взять Леонарда с собой на длинную прогулку в тот день, когда его мать оставит Эклстон.

Руфь плакала до тех пор, пока на это хватало сил, и устыдилась, заметив серьезные и удивленные взгляды воспитанниц, которые были уже душой в Абермауте и которым мысль о возможности смерти их любимых существ никогда даже не приходила в голову. Гувернантка, подметив недоумевающие выражения их лиц, вытерла слезы и заговорила веселее. Когда они прибыли в Абермаут, Руфь уже восхищалась новыми видами так же, как и девочки. Ей было нелегко противиться их просьбам немножко побродить по берегу, но Лиза за этот день утомилась больше, чем за все предыдущие недели, и Руфь решила поступить благоразумно.

Между тем дом мистера Брэдшоу в Эклстоне готовили для предвыборного гостеприимства. Перегородку между неиспользовавшейся гостиной и учебной комнатой сломали, чтобы сделать на ее месте раздвижные двери. Был приглашен «изобретательный» местный драпировщик. (И какой городок не имеет подобного хитроумного драпировщика, которым гордятся, утверждая что его столичные собратья не имеют такого воображения, и который посматривает на всех с презрением гения?) Мастер явился и высказал мнение, что «нет ничего проще, чем превратить ванную комнату в спальню с помощью небольшой драпировки, скрывающей кран душа». По его мнению, надо было только как следует спрятать ручку крана, чтобы ничего не подозревающий обитатель ванны-кровати не принял ее за звонок.

Мистер Брэдшоу нанял в городе настоящую кухарку на месяц, к крайнему негодованию его собственной кухарки Бетси. От злости та сделалась ярой сторонницей мистера Крэнуорта, едва услышав о намерении отнять у нее неограниченную власть в кухне, где она царствовала целых четырнадцать лет. Миссис Брэдшоу, когда у нее выпадала свободная минутка, вздыхала, жаловалась и удивлялась, зачем их дом превращают в гостиницу для этого мистера Донна, ведь Крэнуорты никогда не приглашали к себе избирателей, а они живут в Крэнуортхолле чуть ли не со времен Юлия Цезаря, и если это не старая почтенная семья, то она уж и не знает, кто они такие.


Хлопоты несколько смягчили Джемайму: для нее тоже нашлось дело. Она совещалась с драпировщиком; утешала Бетси до тех пор, пока та не смолкала, продолжая молча сердиться; убеждала мать прилечь и успокоиться, а сама ходила покупать различные вещи, нужные для того, чтобы сделать дом поудобнее для мистера Донна и его представителя, друга парламентского агента. Сам агент так и не появился на сцене, но тем не менее дергал за все ниточки. Его друг — некто мистер Хиксон — был, как говорили, не имеющим практики адвокатом. Однако сам он высказывал сильное отвращение к закону — «большому надувательству» со всеми его закулисными интригами, раболепством, приспособленчеством и бесконечными обременительными формальностями, церемониями и устаревшими, мертвыми словами. Поэтому, вместо того чтобы поддерживать реформу законодательства, мистер Хиксон красноречиво выступал против нее, причем говорил таким жреческим тоном, что оставалось только удивляться, как он мог быть дружен с парламентским агентом, о котором мы уже упоминали. Однако сам мистер Хиксон утверждал, что борется только с пороками закона, делая все от него зависящее, чтобы возвратить в парламент некоторых его членов, обязавшихся произвести законодательную реформу по его, мистера Хиксона, плану. Однажды он высказался очень доверительно:

— Если бы вам нужно было уничтожить чудовище с головами гидры, стали ли бы вы сражаться с ним на шпагах, как с джентльменом? Разве не схватили бы вы первое, что попадется под руку? Так я и поступаю. Главная цель в моей жизни — это реформа английского законодательства. Стоит либералам получить большинство в палате, и дело сделано. И я считаю себя вправе пользоваться человеческими слабостями для достижения такой высокой и даже святой цели. Само собой разумеется, если бы люди были ангелы или просто безукоризненно честны и неподкупны, мы бы и не стали их подкупать.

— А могли ли бы вы их не подкупать? — спросила Джемайма.

Разговор шел за обедом у мистера Брэдшоу, где собралось несколько гостей по случаю встречи мистера Хиксона; в числе их был и мистер Бенсон.

— И не могли бы, и не стали бы, — ответил пылкий адвокат, пренебрегая в горячности сущностью вопроса и сразу выходя в безбрежное море своего красноречия. — Однако при настоящем положении вещей те, кто хочет достичь успеха даже в добрых делах, должен снизойти к людским слабостям и действовать разумно. И потому я еще раз повторю: если мистер Донн — это тот человек, который соответствует вашим намерениям, и у вас добрые, высокие, даже святые намерения…

Мистер Хиксон помнил, что его слушатели — диссентеры, и решил почаще употреблять слово «святой».

— …тогда, говорю я вам, мы должны отбросить излишнюю деликатность, которая годилась бы для острова Утопия или тому подобного места, и принимать людей такими, какие они есть. Они скупы, и не мы сделали их такими, но раз мы имеем с ними дело, то придется учитывать их слабости. Они беспечны, неблагоразумны, за ними числятся маленькие грешки, и наш долг смазать эти винтики. Славная цель — реформа законодательства оправдывает, по моему мнению, все средства ее достижения — то законодательство, от занятий которым я вынужден был отказаться, поскольку был слишком совестлив!

Последние слова он произнес негромко, как бы про себя.

— Не следует делать зла для того, чтобы достичь блага, — сказал вдруг мистер Бенсон и сам испугался того, как громко прозвучали его слова. Перед этим мистер Бенсон долго молчал, и теперь его голос как бы вырвался на волю.

— Воистину так, сэр, воистину, — ответил мистер Хиксон, поклонившись. — Это замечание делает вам честь.

Мистер Хиксон пересел на другой конец стола и принялся делиться своими соображениями о выборах с мистером Брэдшоу и двумя одинаково горячими, но не одинаково влиятельными сторонниками мистера Донна.

Однако мистер Фарквар повторил слова мистера Бенсона и на том конце стола: он и Джемайма сидели подле миссис Брэдшоу.

— Но при нынешнем положении дел, — добавил мистер Фарквар, — как говорит мистер Хиксон, трудно действовать по этому правилу.

— Ах, мистер Фарквар! — с негодованием и со слезами разочарования в глазах воскликнула Джемайма.

Ее рассердила речь мистера Хиксона. Возможно, причиной ее гнева послужили и попытки гостя полюбезничать с дочерью своего богатого хозяина, которые она отвергла с отвращением женщины, чье сердце уже занято. Джемайме сейчас хотелось быть мужчиной, чтобы высказать свое негодование насчет этого смешения правды и лжи.

Она была благодарна мистеру Бенсону за его ясное и краткое высказывание, исполненное высшей силы, против которой было нечего возразить. И вот теперь мистер Фарквар встает на вражескую сторону. Это было очень неприятно.

— Послушайте, Джемайма, — сказал мистер Фарквар, тронутый и даже втайне польщенный тем, что его слова произвели на нее такое впечатление, — не сердитесь на меня, позвольте мне объясниться. Я пока сам себя не вполне понимаю, и я хочу задать мистеру Бенсону очень щекотливый вопрос, о котором я попрошу его высказать свое мнение серьезно. Мистер Бенсон, могу я спросить вас, находите ли вы возможным всегда строго держаться этого правила в своих поступках? Потому что если вы не всегда его придерживаетесь, то что же говорить о других? Не встречаются ли такие случаи, в которых необходимо достигать добра посредством зла? Я не говорю так беспечно и самонадеянно, как тот человек, — сказал он, понижая голос и обращаясь исключительно к Джемайме, — я действительно хочу знать, что ответит мистер Бенсон, потому что я не знаю никого, чье слово было бы более весомым.

Мистер Бенсон надолго замолчал. Он даже не заметил, как миссис Брэдшоу и Джемайма вышли из комнаты. Он действительно, как мистер Фарквар и предполагал, глубоко ушел в себя, пытаясь понять, насколько принципы согласовывались у него с поступками. Когда он смог снова продолжить беседу, он услышал, что разговор о выборах все еще продолжается. Мистер Хиксон чувствовал, что его собственные принципы явно расходятся с принципами пастора, и в то же время он знал со слов парламентского агента, что с мистером Бенсоном лучше не ссориться, поскольку он имеет влияние на простой народ. Поэтому мистер Хиксон начал несколько подобострастно расспрашивать пастора о разных вещах, относясь к нему как к человеку, стоящему выше его по своим познаниям, чем удивил мистера Брэдшоу, который привык относиться к «этому Бенсону» с вежливой снисходительностью, как слушают детей, еще ничему не выучившихся. В конце разговора мистера Хиксона с мистером Бенсоном о предметах, которые действительно интересовали последнего и о которых он рассказал подробно, молодой законник очень громко сказал мистеру Брэдшоу:

— Я бы желал, чтобы мистер Донн был здесь. Думаю, последние полчаса разговора заинтересовали бы его так же, как и меня.


Если бы мистер Брэдшоу знал, что в эту самую минуту мистер Донн сидит и изучает общественные интересы эклстонцев и проклинает как раз те принципы, которые проповедовал мистер Бенсон, как пустое донкихотство, то глава городских диссентеров не испытал бы укола зависти при мысли, что пастор может возбудить такое же восхищение в будущем члене парламента. А если бы мистер Бенсон был дальновиднее, то не стал бы надеяться, что может заинтересовать мистера Донна своим знанием народной жизни Эклстона и уговорить его выступить лично против любых попыток подкупа.

Мистер Бенсон думал об этом добрую половину ночи и в конце концов решил написать проповедь о христианском взгляде на политические обязанности, которая могла оказаться полезна накануне выборов всем — и избирателям, и его прихожанам. Мистера Донна ждали в доме мистера Брэдшоу в воскресенье, и Бенсоны решили, что гость несомненно явится в этот день в церковь. Однако совесть не давала покоя пастору. Его теперешние намерения лишь немного смягчили болезненную память о том зле, которое он допустил во имя добра. Даже вид спящего Леонарда — лучи рассветного солнца, освещающие его розовые щечки, открытый рот, мерное дыхание и не до конца прикрытые глаза, — даже вид мирно спящего невинного ребенка не смог до конца унять растревоженную душу мистера Бенсона.

Леонард и его мать видели друг друга во сне в эту ночь. Сон Руфи о маленьком сыне был полон такого неопределенного страха, что она проснулась и уже не пыталась заснуть, чтобы зловещий сон не вернулся. Малыш, напротив, видел маму сидящей рядом с ним на кровати и улыбающейся ему так ласково, как она обычно улыбалась по утрам. Потом мама увидела, что он проснулся (все это было по-прежнему во сне), улыбнулась еще нежнее, крепко поцеловала его и, развернув широкие белые крылья (это не удивило ребенка — он всегда знал, что они у нее есть), улетела через открытое окно далеко в голубое летнее небо. Леонард проснулся и вспомнил, как далеко от него на самом деле находится мама — гораздо дальше и недостижимее, чем то голубое небо, куда она улетала во сне, — и он заплакал, желая снова заснуть.

Несмотря на разлуку с сыном, которая составляла главное несчастье Руфи, она искренне наслаждалась своим пребыванием на берегу моря. Прежде всего ее радовало то, что здоровье Лизы поправлялось не по дням, а по часам. Доктор предписал детям поменьше заниматься, и поэтому было много времени для прогулок, которые любила и Руфь, и ее ученицы. А когда шел дождь и дули сильные ветры, то вся местность с ее морскими видами оставалась все также восхитительна, да и сам дом, где они жили, нравился им чрезвычайно.

Это был большой дом на вершине нависавшей над берегом скалы, называвшейся Орлиной. Извилистые тропинки вели с вершины к морю. Изнеженному или пожилому человеку дом показался бы открытым всем ветрам, и нынешний владелец хотел от него избавиться. Однако временные жильцы находили особую прелесть именно в этой открытости.

Из любого окна был виден горизонт, где собирались и строились в боевые порядки грозовые тучи. Затем они отправлялись в поход, и все бескрайнее небо затягивалось чернотой, так что воздух над зеленой землей отливал пурпуром, отчего и сама гроза казалась прекрасной. Постепенно полосы дождя окутывали дом на скале, и уже нельзя было различить ни неба, ни моря, ни земли. А затем буря внезапно прекращалась, и только тяжелые капли блестели под солнцем на листьях и траве, и «птички пели на рассвете, птички пели на закате»[15], и слышался приятный звук стекающей в море воды.

— Ах, если бы папа купил этот дом! — воскликнула однажды Лиза после такой грозы, которой она долго молча любовалась из окна, пока тучи не исчезли, превратившись в «небольшое облако… величиною в ладонь человеческую»[16].

— Я боюсь, мама этого не захочет, — ответила Мери. — Она назовет наш свежий ветерок сквозняком и скажет, что мы тут простудимся.

— Зато Джемайма будет на нашей стороне. Но почему так долго нет миссис Денбай? Она должна была уже дойти до почты, когда пошел дождь.

Руфь отправилась в лавочку, находившуюся в маленькой деревушке, в полмили от моря. Здесь всегда оставляли все письма до востребования. Руфь ожидала только одного письма — с известиями о Леонарде, однако получила сразу два. Нежданное письмо пришло от мистера Брэдшоу, и заключавшиеся в нем новости были, если возможно так выразиться, неожиданнее самого письма. Мистер Брэдшоу уведомлял ее, что намерен приехать в воскресенье в дом на Орлиной скале и привезти с собой мистера Донна и еще двух джентльменов, чтобы провести здесь весь день. Дальше в письме давались все нужные распоряжения по хозяйству. Обед назначался на шесть часов, но подразумевалось, конечно, что дети и Руфь отобедают гораздо раньше. Настоящая кухарка приедет накануне назначенного дня и привезет все нужные припасы, которых нельзя найти в деревне. Руфи поручалось нанять слугу из гостиницы, и как раз это и задержало. Сидя в небольшой гостиной и дожидаясь прихода хозяйки, она ломала голову, к чему мистер Брэдшоу приглашает в Абермаут этого постороннего джентльмена и доставляет себе этим столько хлопот.


У мистера Брэдшоу было столько разнообразных мелких причин, побудивших его пригласить гостей за город, что вряд ли Руфь смогла бы угадать даже половину из них. Во-первых, мисс Бенсон рассказала миссис Брэдшоу, исполнившись гордости за брата, что он хочет произнести проповедь о христианской точке зрения на политические права и обязанности. Миссис Брэдшоу, разумеется, передала это известие мужу, и тот решил вовсе не посещать церковь в это воскресенье. Мистера Брэдшоу очень беспокоила мысль, что по христианскому закону — Божественному мерилу истины и чистоты — подкуп не может ничем быть оправдан. Но в то же время он все-таки приходил к убеждению, что без «денежек» не обойтись, а раз так, то пусть лучше и он, и мистер Донн окажутся непросвещенными по этой части. Было бы довольно некстати в столь близкое к выборам время вспомнить, что подкуп, какими бы словами его ни называли, попросту говоря, грех. Кроме того, мистер Брэдшоу помнил и о тех случаях, когда мистер Бенсон убеждал его в вещах, которые до тех пор глава городских диссентеров был склонен считать для себя невозможными, и тогда приходилось с легкостью совершать поступки, приходившие в противоречие с собственной выгодой. А если мистер Донн, которого мистер Брэдшоу предполагал взять с собой в церковь в качестве богатой добычи для диссентеров, придет после проповеди к убеждению в греховности подкупа, то Крэнуорты могут выиграть, а он, мистер Брэдшоу, станет посмешищем для всего Эклстона.

Ну нет! В данном случае подкуп не только допустим, он даже желателен, хотя и весьма жаль, что человеческая природа так испорчена. Если их кандидат пройдет в парламент, то мистер Брэдшоу удвоит свои пожертвования на школы, чтобы следующее поколение получше учили. Помимо этих соображений, были и другие, укрепившие мистера Брэдшоу в его блестящей идее съездить на воскресенье в Абермаут. Некоторые из них относились к внешней, а другие — к внутренней политике. Например, в доме мистера Брэдшоу было заведено подавать по воскресеньям холодные обеды, и он часто даже хвастал своей приверженностью к исполнению этого обычая. Однако теперь он переживал: вряд ли мистер Донн тот человек, который станет есть холодное мясо для успокоения совести с полным равнодушием к тому, что ему подают.

Мистер Донн действительно застиг хозяйство мистера Брэдшоу несколько врасплох. До его приезда мистер Брэдшоу тешил себя мыслью, что на свете случались и более несообразные вещи, чем брак его дочери с депутатом парламента. Но этот мыльный пузырь лопнул, как только хозяин дома увидел мистера Донна. Уже через полчаса мистер Брэдшоу совершенно забыл об этой мечте, почувствовав неприметную, но неоспоримую разницу в положении и жизненных привычках между гостем и его собственной семьей. Даже такое чисто внешнее и неважное обстоятельство, как то, что мистер Донн привез с собой слугу, на которого смотрел как на предмет первой необходимости — такой же как дорожный саквояж. (Надо заметить, этот джентльмен вторгся в дом Брэдшоу, «как орел на голубятню»[17], наведя на всех больший трепет, чем его благородный хозяин.)

В мистере Донне было какое-то необъяснимое, тонкое изящество, которого он требовал и от других. Любезность в обращении с женщинами казалась ему столь естественной, что он бессознательно платил эту дань и ниже его стоявшим членам семейства мистера Брэдшоу. Словарь мистера Донна состоял из простых и выразительных слов; некоторые из них были, несомненно, жаргонными, однако великосветски жаргонными. Говорил он немного и изящно, а произношение его сильно отличалось от эклстонского. Все это, вместе взятое, так подействовало на мистера Брэдшоу, что мистер Донн превратился в его глазах в какого-то небожителя и потому выглядел совсем не парой для Джемаймы.

Мистер Хиксон, которого считали образцом джентльмена до приезда мистера Донна, теперь показался мистеру Брэдшоу вульгарным и грубоватым. И таково было очарование этих аристократических манер, что мистер Брэдшоу (как он говорил мистеру Фарквару) сразу «привязался» к новому кандидату в члены парламента. Поначалу он, правда, боялся равнодушия мистера Донна к тому, выберут его или нет, но первый же разговор об этом предмете совершенно успокоил его. Глаза мистера Донна засверкали почти свирепо, но тон его голоса не изменился: он остался таким же музыкальным и медлительным, как всегда. Когда же мистер Брэдшоу туманно намекнул о вероятных «расходах» и «денежках», то мистер Донн произнес:

— О да, это неприятная необходимость! Давайте будем говорить об этом поменьше; для черной работы найдутся другие люди. Я уверен, что ни вы, ни я не захотим пачкать ею руки. Четыре тысячи фунтов уже в руках мистера Пилсона, и я никогда не спрошу, на что они пошли. Вполне возможно, они уйдут на законные издержки, понимаете? Я ясно дам понять в предвыборных речах, что решительно осуждаю подкуп, а об остальном пусть позаботится Хиксон. Он привык к таким делам, а я нет.

Мистера Брэдшоу поначалу ставило в тупик нежелание нового кандидата активно действовать, и если бы не четыре тысячи фунтов, то он бы решил, что мистеру Донну безразличны результаты выборов.

Джемайма относилась к мистеру Донну иначе. Она наблюдала за гостем своего отца внимательно, с тем любопытством, с которым естествоиспытатель разглядывает новый вид животного.

— Знаете ли вы, мама, кого мне напоминает мистер Донн? — спросила она однажды, когда мужчины отправились вербовать сторонников, а они сидели вдвоем за шитьем.

— Не знаю. Он не похож ни на кого из наших знакомых. Я даже пугаюсь, когда он вскакивает, чтобы отворить мне двери, когда я выхожу из комнаты, и подать стул, когда я вхожу. Никогда не видела таких. Так на кого же он похож, Джемайма?

— Я имею в виду не людей, — ответила Джемайма, посмеиваясь. — Помните ли вы, как мы остановились в Вейкфилде по дороге в Скарборо? Там были скачки и некоторые из скакунов находились в конюшнях гостиницы, где мы обедали.

— Да, я помню, но что ж из этого?

— У Ричарда оказался знакомый жокей, и, когда мы пришли с прогулки по городу, этот мужчина, или мальчик, предложил нам взглянуть на того коня, за которым он смотрел.

— И что же, моя дорогая?

— Ну, мама, мистер Донн очень похож на этого коня!

— Какой вздор, Джемайма. Ты не должна так говорить. Не знаю, как бы рассердился твой отец, если бы услышал, что ты сравниваешь мистера Донна с животным.

— Животные иногда бывают очень красивы, мама. Я бы наверняка сочла за комплимент, если бы меня сравнили с такой беговой лошадью, какую мы тогда видели. Но главное, в чем заключается их сходство, — это сдержанная горячность.

— Горячность? Гм, я не видела никого холоднее мистера Донна. Вспомни, сколько хлопотал твой папа за последний месяц, и припомни, как неспешно мистер Донн отправляется вербовать сторонников и каким скучным голосом расспрашивает людей, которые приносят ему новые сведения! Я видела, как твой отец, стоя рядом, готов просто вытрясти из них новости.

— Но вопросы мистера Донна всегда идут прямо к делу! Они разом раскалывают орех. И посмотри на него, когда кто-нибудь приносит ему дурные новости о выборах! У него тогда сразу взгляд меняется, как будто зажигается красный огонек в глазах, точь-в-точь как у того скакуна. Конь вздрагивал всем телом, заслышав некоторые звуки, а когда все спокойно, стоял смирно. Вот и мистер Донн так же горяч, но он слишком горд, чтобы это показывать. Он кажется очень мягким, но я уверена, что он чрезвычайно упрям в достижении своих целей.

— Пожалуйста, не сравнивай его с лошадью, твоему папе это бы не понравилось. Знаешь, когда ты меня спросила, кого он мне напоминает, я думала, ты скажешь, что он похож на маленького Леонарда.

— На Леонарда? О нет, мама. Мистер Донн нисколько не похож на него и двадцать раз больше напоминает того коня.

— Ну-ну, успокойся же, дорогая Джемайма. Твой отец решительно против скачек. Думаю, он бы не на шутку рассердится, услышав тебя.

Вернемся, однако, к мистеру Брэдшоу и попробуем объяснить одну из тех причин, по которой он хотел свозить мистера Донна в Абермаут.

Дело в том, что богатого эклстонца беспокоило смутное ощущение того, что он стоит ниже своего гостя. Не по воспитанию, конечно. Мистер Брэдшоу был хорошо воспитан, и не по власти: пожелай он, и мистер Донн не достиг бы своей цели. Это ощущение не исходило и от обращения мистера Донна: тот всегда был вежлив и любезен, а в описываемое время хотел особенно умилостивить своего хозяина, считая его весьма полезным человеком.

Мистер Брэдшоу очень хотел продемонстрировать гостю свое богатство. Дом в Эклстоне был старинной постройки и не очень подходил для того, чтобы уверить кого-то в богатстве хозяина. Мистер Брэдшоу в последнее время роскошествовал, как никогда раньше, однако для мистера Донна такой образ жизни был всего лишь привычным. В первый же день за десертом прозвучало одно замечание (случайное, как решил мистер Брэдшоу в своем неведении) насчет непомерной цены ананасов в этом году. Тогда мистер Донн со сдержанным удивлением спросил: «Разве в доме нет теплицы для ананасов?» — как будто не иметь такой теплицы было признаком полной нищеты.

Мистер Донн привык с детства свободно пользоваться всем, что можно купить за деньги, и так же жили многие поколения его предков. Поэтому роскошь и утонченность казались ему естественными условиями человеческой жизни, и те, для кого они были недоступны, казались ему какими-то монстрами. Он замечал только отсутствие каких-либо привычных удобств, но не их присутствие.

Мистер Брэдшоу знал, что дом и земля у Орлиной скалы в Абермауте страшно дороги, но все-таки думал об их приобретении. Желая выказать свой достаток, вырасти в глазах мистера Донна и подняться на одну ступень с ним, он решил свозить гостя в Абермаут и показать ему место, «которое очень понравилось дочкам» и за которое он был готов дать фантастическую цену — четырнадцать тысяч фунтов. Вот тогда эти полузакрытые, сонные глаза широко раскроются и их обладатель убедится, что эклстонский купец ему пара, хотя бы по состоянию.

Все эти разнородные мотивы привели в конечном итоге к тому, что Руфь оказалась в маленькой гостиной дома в Абермауте во время описанного выше ужасного шторма.

Руфь еще раз перечитала письмо, где были изложены распоряжения мистера Брэдшоу. Да, все было сделано. Спеша поделиться новостями, она направилась домой по еще мокрой улочке, где в лужах по обеим сторонам дороги отражалось голубое небо, а круглые белые облачка казались еще ярче и круглее, чем раньше. Тяжелые дождевые капли висели на листьях деревьев, и, если мимо пролетала крошечная птичка, от ее прикосновения влага вдруг устремлялась вниз светлым дождем.

Услышав о приезде гостей, Мери воскликнула:

— Как чудесно! Наконец-то мы увидим этого человека из парламента!

А Лиза прибавила:

— Да! И мне хотелось бы. Но как же мы? Папа заберет столовую и вот эту комнату, а где же мы будем жить?

— Не беспокойтесь, — ответила Руфь. — Вам подойдет гардеробная рядом с моей комнатой. Все, что нужно вашему папе, — это чтобы вы вели себя тихо и не мешали.

ГЛАВА XXIII

Узнана

Настала суббота. Все небо заволокли рваные клочковатые тучи. День был не слишком благоприятен для прогулок, и девочки очень расстроились. Сначала они надеялись, что погода переменится к полудню, потом — к вечернему приливу, но солнце так и не показалось.

— Папа никогда не купит этот чудесный дом, — грустно сказала Лиза, глядя в окно. — Тут все зависит от солнца. Море сегодня совсем свинцовое, на нем нет ни одной искорки. Песок в четверг был таким желтым, так блестел на солнце, а теперь он какого-то скучного, коричневого цвета.

— Ничего! Завтра, может быть, он станет лучше, — попыталась подбодрить их Руфь.

— А в какое время они приедут? — спросила Мери.

— Ваш папа писал, что они будут на станции в пять часов. А хозяйка гостиницы «Лебедь» сказала, что сюда они доберутся за полчаса.

— А обедать будут в шесть? — спросила Лиза.

— Да, — отвечала Руфь. — И я думаю, что если б мы попили чая пораньше, в половине пятого, а потом пошли бы прогуляться, то суматохи по случаю приезда и обеда было бы меньше. А вы бы встретили папу в гостиной, как только он выйдет туда после обеда.

— Отлично! — отвечали девочки, и чай был назначен на то время, которое указала Руфь.

Юго-западный ветер стих, тучи стояли неподвижно. Руфь и девочки вышли на песчаный берег. Они принялись копать ямки неподалеку от полосы прилива и проводить к ним каналы. Мери и Лиза брызгали друг на друга морской пеной и пытались подобраться на цыпочках к серым и белым чайкам, но те, вопреки всем предосторожностям девочек, неспешно отлетали на небольшое расстояние, едва завидев их приближение. Руфь играла, словно ребенок, как и ее воспитанницы. Правда, при этом она чувствовала материнскую грусть — ей не хватало здесь Леонарда, но, впрочем, она грустила по нему всегда, каждый день и каждый час.

Мало-помалу тучи потемнели еще больше, чем раньше, и упало несколько капель дождя. Он был совсем небольшим, но Руфь боялась за нежную Лизу, а кроме того, в сентябре, да еще в пасмурный день, быстро смеркалось. Возвращаясь домой в густеющих сумерках, Руфь и ее воспитанницы увидели на песчаном берегу возле скал три фигуры, направлявшиеся к ним.

— Это папа и мистер Донн! — воскликнула Мери. — Наконец-то мы его увидим!

— Какой из них он? — спросила Лиза.

— Ну разумеется, высокий. Разве ты не видишь, как папа постоянно обращается к нему? Он словно говорит только с ним, а не с другим.

— А кто другой? — спросила Лиза.

— Мистер Брэдшоу говорил, что с ним приедут мистер Фарквар и мистер Хиксон. Но это точно не мистер Фарквар, — ответила Руфь.

Девочки переглянулись, как делали всегда, когда Руфь произносила имя мистера Фарквара. Но она совершенно не замечала ни подобных взглядов, ни догадок, которые были их причиной.

Как только две группы сблизились, мистер Брэдшоу крикнул своим звучным голосом:

— Вот вы где, мои дорогие! А мы приехали за час до обеда и решили прогуляться по берегу. А тут и вы!

По тону его голоса было ясно, что он в хорошем настроении, и обе девочки побежали к нему навстречу. Мистер Брэдшоу поцеловал их, пожал руку Руфи и сказал своим спутникам, что вот эти-то девочки и подталкивают его сделать глупость и купить Орлиную скалу. Затем, после некоторого колебания и видя, что мистер Донн этого ожидает, мистер Брэдшоу представил Руфь:

— Гувернантка моих дочерей миссис Денбай.

С каждой минутой темнело все больше, пора было возвращаться к скалам, которые теперь смутно виднелись в сером полумраке. Мистер Брэдшоу взял за руки обеих дочерей, Руфь пошла рядом, а мистер Хиксон и приезжий господин — по краям.

Мистер Брэдшоу рассказал девочкам домашние новости. Он сообщил, что мистер Фарквар болен и не смог поехать с ними, но Джемайма и мама совершенно здоровы.

Приезжий джентльмен, шедший ближе к Руфи, заговорил с ней.

— Любите ли вы море? — спросил он.

Ответа не последовало, и он повторил вопрос несколько иначе:

— То есть я хотел спросить: нравится ли вам тут, на морском берегу?

Ответное «да» было больше похоже на вздох, чем на звук.

Руфь чувствовала, что песок колеблется у нее под ногами. Фигуры идущих возле нее исчезали, обращаясь в ничто, звуки их голосов звучали отдаленно, как во сне, и только эхо одного голоса пронизывало ее насквозь. Она чуть не схватила джентльмена за руку, чтобы не упасть от страшного головокружения, охватившего ее душу и тело. Этот голос! О нет! Пусть переменилось все: имя, лицо и фигура, но этот голос был тот самый, который проник когда-то в ее девическое сердце. Этот голос говорил ей нежные слова любви, он победил и погубил ее, и в последний раз она слышала его, когда он шептал что-то в горячке. Руфь не смела повернуть голову, чтобы рассмотреть своего спутника. Было темно, но она чувствовала его присутствие рядом. Руфь слышала, что он говорит именно так, как много лет назад обращался к незнакомым людям. Она ему отвечала, не помня себя. Ей казалось, будто к ее ногам привязали гири, будто крепкие скалы подаются назад, будто время замерло, — так длинна, так ужасна была эта дорога среди бесконечных песков.

У подножия скалы они расстались. Мистер Брэдшоу, опасавшийся, как бы не остыл обед, предпочел пойти кратчайшим путем и увел своих гостей. Руфь и Мери вынуждены были из-за Лизы пойти по более длинной, но и более легкой тропинке, которая вилась между скалами, где гнездились жаворонки и дикий тимьян разливал в мягком ночном воздухе свой сладкий аромат.

Лиза и Мери сразу же горячо заспорили о гостях. Они спрашивали мнения Руфи, но та не отвечала, а девочки были так нетерпеливы, что не повторяли свои вопросы. Пройдя первый небольшой подъем, Руфь вдруг села на камень и закрыла лицо руками. Воспитанницам это было так непривычно — обычно на прогулке останавливались или шли только в зависимости от их желаний и возможностей. Девочки застыли в полном изумлении и испуге. Они испугались еще больше, когда Руфь произнесла несколько невнятных слов.

— Вы не здоровы, дорогая миссис Денбай? — с нежностью спросила Лиза, опускаясь на траву подле наставницы.

Руфь сидела, отвернувшись. Когда она отняла руки от лица, девочки увидели, что оно мокро от слез. Такого бледного, изможденного лица, такого дикого взгляда Мери и Лиза никогда еще не видели.

— Почему вы тут со мной? Вы не должны быть со мной… — пробормотала она, покачав головой.

Девочки переглянулись.

— Миссис Денбай, вы ужасно утомились, — успокаивающим голосом проговорила Лиза. — Пойдемте домой, и позвольте мне уложить вас в постель. Я скажу папе, что вы больны, и попрошу его послать за доктором.

Руфь взглянула на нее так, словно не понимала значения ее слов. Она и в самом деле поначалу их не поняла. Но мало-помалу ее отуманенная голова начала работать живо и быстро, и Руфь заговорила отрывистым тоном, по которому девочки решили, что ничего особенного не случилось:

— Да, я утомлена. Эти пески! Ох, эти пески, скучные, ужасные пески! Но теперь все прошло. Только сердце еще немножко болит. Посмотрите, как оно дрожит и бьется.

Руфь взяла руку Лизы, прижала ее к груди и продолжала, видя сострадание в глазах ребенка и чувствуя, как стучит сердце:

— Мне уже лучше. Мы пойдем сейчас домой и немного почитаем. Это успокоит сердцебиение. Потом я прилягу, и мистер Брэдшоу, надеюсь, извинит меня за этот вечер. Я прошу только об одном вечере. А вы, мои милые, наденьте платья, какие следует, и сами сделайте все, что нужно. Вы ведь сделаете, правда? — проговорила она, наклоняясь, чтобы поцеловать Лизу, а потом, не исполнив своего намерения, быстро подняла голову. — Вы добрые, милые девочки, да сохранит вас Господь такими.

Сделав над собой усилие, Руфь двинулась вперед ровным шагом, не торопясь, но и не останавливаясь, чтобы поплакать. Равномерность движения сама по себе успокаивала ее.

Парадный и черный входы находились на примыкающих сторонах дома, под прямым углом друг к другу. И Руфь, и девочки смущались войти в парадную дверь при гостях, и потому они прошли через хозяйственный двор в светлую, жарко натопленную кухню, где слуги занимались приготовлением обеда. Контраст с темным безлюдным полем был сильным, и даже дети это заметили. Шум, жара, беготня людей явно успокоили Руфь и на некоторое время облегчили тяжесть сдерживаемых чувств. Погруженный в безмолвие дом с освещенными лунным светом комнатами был бы гораздо опаснее для нее, потому что там она, вероятно, не выдержала бы и расплакалась. Теперь же она поднялась по старой лестнице в комнату, где они с девочками обыкновенно сидели по вечерам. Там не оказалось свечи. Мери вызвалась сходить за ней вниз и возвратилась с рассказами о разных интересных приготовлениях в гостиной. Ей хотелось поскорее одеться, чтобы занять там свое место, прежде чем джентльмены закончат обед. Но она была поражена страшной бледностью лица Руфи, когда увидела его при свете:

— Побудьте здесь, дорогая миссис Денбай! Мы скажем папе, что вы устали и легли.

В другое время Руфь побоялась бы навлечь на себя неудовольствие мистера Брэдшоу. Она хорошо знала, что в его доме никто не смел без спроса даже заболеть. Но теперь Руфь и не подумала об этом. Ей хотелось только одного — сохранить видимость спокойствия до той минуты, когда она останется одна. Правда, на самом деле это было не спокойствие, а только сдержанность, но ей удалось быть сдержанной во взглядах и движениях, выполняя при этом с невозмутимой точностью свои обязанности по отношению к Лизе (которая предпочла остаться с ней наверху). Однако сердце Руфи охватывал то ледяной холод, то пламя, и только тяжесть на душе ни на минуту не отпускала ее.

Наконец Лиза легла. Руфь все еще не смела предаться своим чувствам. Мери должна была скоро прийти наверх, и Руфь ждала с каким-то странным, болезненным, пугливым чувством тех отрывочных вестей, какие девочка могла принести о нем. Руфь стояла у огня, крепко держась обеими руками за каминную полку и вслушиваясь в долетавшие сюда звуки. Взгляд ее был устремлен на гаснувший огонь, но видела она не подернутые пеплом угли и не язычки пламени, вспыхивавшие то здесь, то там. Руфь видела старый фермерский дом, идущую в гору извилистую дорогу, золотистое, овеваемое легким ветерком поле и деревенскую гостиницу на вершине холма — далеко-далеко отсюда. И сквозь воспоминания о прошлом прорывались резкие звуки настоящего — три голоса. Один из них был почти не слышен, он звучал совсем тихо. Это был голос мистера Донна, который время от времени прерывал громкие голоса собеседников. Тем не менее Руфь разбирала многие слова мистера Донна, хотя они не имели для нее ни малейшего смысла. Она как будто застыла и совершенно не проявляла любопытства к тому, что они значили. Он говорил — только это и было важно.

Вскоре возвратилась Мери, прыгая от радости. Папа позволил ей пробыть внизу лишнюю четверть часа по просьбе мистера Хиксона. Мистер Хиксон такой умный! Она пока не поняла, кто такой мистер Донн, — он кажется надутым. Но он очень красив. Видела ли его Руфь? Ах нет! Она не могла его видеть: на этих несносных песках было так темно. Ну ничего, она увидит его завтра. Она обязательно должна поправиться к завтрашнему дню. Папе, похоже, очень не понравилось, что ни Руфь, ни Лиза не спустились в гостиную. На прощание он сказал: «Скажи миссис Денбай, что я надеюсь (а папино „надеюсь“ всегда значит „требую“), что завтра в девять часов она сможет с нами позавтракать». Так что утром она увидит мистера Донна.

Вот и все, что Руфь о нем услышала. Она пошла с Мери в ее спальню, помогла ей раздеться и отнесла к себе свечку. Наконец-то она осталась одна в своей комнате! Наконец-то!


Но ее напряжение прошло не сразу. Руфь заперла дверь и отворила окно, хотя ночь была холодной и грозной. Она сорвала с себя платье, отбросила волосы от разгоревшегося лица. Она совсем не могла думать, мысли и чувства были столь подавлены, что, казалось, никогда не вернутся. Но вот вся ее жизнь, прошедшая и настоящая, как вспышка молнии, открылась перед ней в мельчайших подробностях. И, увидев свое настоящее, Руфь, не в силах выносить страшную муку, громко вскрикнула. Затем она смолкла и прислушалась к звуку бьющегося сердца — столь громкого, что казалось, будто неподалеку скачут всадники.

— Если б я могла его увидеть! Если б я могла только спросить его, за что он меня бросил! Не рассердила ли я его чем-нибудь? Это было так странно, так жестоко! Но это не он, это его мать, — говорила она чуть ли не с яростью, отвечая самой себе. — О Господи! Но разве не сумел он понять меня прежде? Нет, он не любил меня, как я любила его. Он вовсе не любил меня! Он сделал страшное зло. Никогда уже не поднять мне головы с осознанием невинности. Они думают, я все забыла, потому что молчу. О милый, но неужели я браню тебя? — вдруг спросила она совсем иным, нежным голосом. — Я так истерзана, я так запуталась!.. Разве могу я осуждать тебя — отца моего ребенка?!

Упоминание о столь дорогом женскому сердцу обстоятельстве заставило ее взглянуть на вещи иначе. Она ощутила себя не женщиной, а матерью, обязанной строго охранять покой своего ребенка. Руфь стихла и задумалась. Затем она снова заговорила, но уже другим, тихим и глубоким голосом:

— Он бросил меня. Пусть бы он уехал, но он мог хотя бы объясниться… Он оставил меня одну нести всю ношу позора и даже ни разу не осведомился о рождении Леонарда. У него не было любви к своему ребенку, и у меня не будет любви к нему.

Последние слова она произнесла громко и решительно, но тут же, почувствовав собственную слабость, застонала:

— Увы, увы!

Затем она вскочила и принялась быстро ходить по комнате туда и обратно.

— О чем я думаю? Где я? Я ли это — та, которая все эти годы молилась только о том, чтобы стать достойной матерью Леонарду. Боже мой, как много греха в моем сердце! Прежнее время показалось бы чистым и святым в сравнении с настоящим, если бы я начала теперь просить объяснения его поступка, чтобы вернуть его в свое сердце. Я старалась изо всех сил понять святую Божью волю, чтобы воспитать Леонарда истинным христианином. Я научила сына произносить невинными устами: «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого», а между тем я жажду возвратить его отцу, который… который… — Руфь задыхалась. — Боже мой! — громко воскликнула она. — Я вижу, что отец Леонарда дурной человек, а между тем, о милосердый Боже, я люблю его! Я не могу забыть его, не могу!

Она выглянула из окна, и ее охватил холодный ночной воздух. Ветер налетал сильными порывами вместе с дождем, но ей это было даже приятно. Тихая, мирная ночь не успокоила бы ее так, как эта бурная. Мрачные, рваные облака, проносившиеся мимо луны, вселяли в Руфь какую-то безумную радость, заставляя улыбаться бессмысленной улыбкой. Снова пролился поток дождя и намочил ей волосы до корней. Ей пришла на ум фраза — «бурный ветер, выполняющий волю Его»[18].

— Я бы желала знать, испугался ли мой милый малютка этого страшного ветра? Хотелось бы мне знать, спит ли он сейчас?

Тут мысли ее перенеслись в прошлое. Она вспомнила, как, испуганный погодой, он подкрадывался к ее постели, прижимался к ней и она утешала его разговорами, возбуждая в нем детскую веру в милосердие Божие.

Внезапно она ухватилась за стул, чтобы не упасть, а потом преклонила колена, словно увидела самого Господа. Руфь закрыла лицо руками и оставалась так некоторое время молча. Затем из груди ее вырвался стон, и она заговорила, чередуя слова с рыданиями и всхлипываниями:

— О Господи, помоги мне! Я так слаба. Боже мой! Молю Тебя, будь моим оплотом и моей крепостью, ибо я ничто без Тебя. Я знаю: если я попрошу Тебя, Ты не откажешь мне. Во имя Иисуса Христа молю: дай мне силы исполнить Твою волю!

Руфь не могла ни о чем больше думать, ничего вспомнить, кроме того, что она слаба, а Господь силен и помогает всем страждущим. Ветер усиливался, дом дрожал, когда страшные порывы бури налетали на него со всех четырех кондов света, а потом со стонами замирали в отдалении. Не успевал затихнуть один порыв, как налетал новый, с таким звуком, словно приближалось, трубя в свои трубы, войско самого Сатаны.

Кто-то постучался в двери спальни — тихо, по-детски, и нежный голосок проговорил:

— Миссис Денбай, можно мне войти? Я так перепугалась!

Это была Лиза. Руфь быстро выпила воды, чтобы прийти в себя, и отворила дверь испуганной девочке.

— О миссис Денбай, видали ли вы когда-нибудь такую ночь? Я ужасно боюсь, а Мери спит как ни в чем не бывало.

Руфь не сразу сумела заговорить. Она молча прижала к себе Лизу, чтобы успокоить. Девочка отшатнулась от нее.

— Какая вы мокрая, миссис Денбай! — проговорила она, вздрогнув. — И окно, кажется, отворено! Ах, как холодно!

— Ложись в мою постель, — предложила Руфь.

— Тогда ложитесь и вы. У этой свечки слишком длинный фитилек, она так странно горит… Да и ваше лицо как-то не похоже на вас. Пожалуйста, задуйте свечку и ложитесь! Я так напугалась, побудьте со мной.

Руфь затворила окно и легла. Лиза вся дрожала. Чтобы приободрить ее, Руфь сделала над собой большое усилие: она решила рассказать о Леонарде и его детских страхах. Затем она стала шепотом говорить о неизъяснимой милости Божией, но делала это робко, боясь, чтобы Лиза не посчитала ее саму лучше, чем она была. Девочка вскоре уснула, и Руфь, утомленная переживаниями и вынужденная лежать тихо из боязни разбудить гостью, тоже слегка задремала.


Руфь проснулась, когда комната уже была залита сероватым светом осеннего утра. Лиза еще спала, но Руфь слышала беготню прислуги и звуки со скотного двора. Она вспомнила о вчерашних переживаниях и, решив избавиться от них, стала с суровым спокойствием приводить в порядок свои мысли. Итак, он здесь. Через несколько часов ей придется с ним встретиться. Избежать этого нельзя никак, разве что посредством лживых и трусливых отговорок и уверток. Что из всего этого выйдет, она не знала и не могла догадываться. Но одно было для нее ясно, одного она станет крепко держаться — что бы ни случилось, она будет послушна Божьему Закону, до самого конца повторяя: «Да свершится воля Твоя!» Она просила у Бога лишь сил исполнить должное, когда настанет время. Когда придет это время, какие слова и поступки понадобятся с ее стороны, она не знала и даже не пыталась предугадать. Она полностью полагалась на Божию волю.

Когда позвонили к завтраку, Руфь почувствовала себя холодной как лед, но очень спокойной. Она тотчас же сошла вниз. Ей казалось, что ее будет труднее узнать, если она займет свое место за столом и будет разливать чай, чем если войдет, когда все уже усядутся. Сердце ее, казалось, перестало биться, и Руфь чувствовала какое-то странное торжествующее осознание власти над самой собой.

Руфь скорее ощутила, нежели увидела, что его еще нет. Мистер Брэдшоу и мистер Хиксон были на месте, однако они так увлеклись разговором о выборах, что даже не прервали его, кланяясь ей. Ее воспитанницы сели по обе стороны от своей наставницы. Не успели они как следует устроиться, как вошел мистер Донн. Для Руфи этот момент был подобен смерти. Ей захотелось громко крикнуть, чтобы избавиться от удушья, но это желание сразу же исчезло, и она продолжала сидеть, спокойная и молчаливая, представляя собой, на взгляд постороннего, совершенный образец знающей свое место гувернантки. Мало-помалу Руфь взяла себя в руки, и ей сделалось легче от странного осознания своей силы, и она стала даже прислушиваться к разговору.

Руфь ни разу не осмелилась взглянуть на мистера Донна, хотя сердце ее сгорало от желания посмотреть на него. Голос его стал иным: он утратил свежую юношескую живость, хотя особенности интонации были те же, и Руфь никогда не спутала бы его с другим.

За завтраком говорили много, так как никто никуда не торопился в это воскресное утро. Руфь вынуждена была досидеть до конца завтрака, и это даже принесло ей пользу. Какие-то полчаса словно бы отделили сегодняшнего мистера Донна от того, каким представлялся ее воображению мистер Беллингам. Руфь не привыкла анализировать поступки и даже слабо разбиралась в характерах, но теперь она почувствовала странное различие между людьми, с которыми она прожила последние годы, и этим человеком, который сидел, развалившись на стуле, и небрежно слушал разговор, нисколько в него не вмешиваясь и не выказывая к нему интереса, кроме тех случаев, когда заговаривали о нем самом. Мистер Брэдшоу обычно увлекался и принимался говорить — пусть напыщенно и самоуверенно, но не обязательно только о себе самом. Профессия мистера Хиксона заставляла его выказывать интерес даже тогда, когда он его не испытывал. А мистер Донн не делал ни того ни другого.

Пока два джентльмена обсуждали злобу дня, мистер Донн вставил монокль, чтобы лучше рассмотреть холодный пирог с дичью на другом конце стола. Вдруг Руфь почувствовала, что его внимание обратилось на нее. До сих пор, зная о его близорукости, она считала себя в безопасности. Теперь же лицо ее вспыхнуло. Однако она быстро взяла себя в руки и поглядела ему прямо в глаза. Мистер Донн, захваченный врасплох, выронил свое стеклышко и усердно принялся за еду. Руфь разглядела его. Он явно изменился, но в чем именно — она не знала. То выражение лица, которое у него появлялось раньше время от времени, когда в нем брали верх худшие стороны характера, теперь не менялось. Мистер Донн казался беспокойным и недовольным, но все еще был очень красив, и Руфь не без гордости успела заметить, что глаза и рот его те же, что у Леонарда.

Мистер Донн, хотя и был озадачен тем прямым, отважным взглядом, который гувернантка бросила на него, не был пока сбит с толку. Он только подумал, что эта миссис Денбай немного похожа на бедную Руфь, но гораздо красивее ее. У этой женщины было совершенное лицо, как у греческой статуи. А как гордо, царственно повернула она голову! Гувернантка в семействе мистера Брэдшоу? Да с такой грацией и величием она могла бы носить фамилию Перси или Ховард! Бедная Руфь! У этой женщины волосы, однако, потемнее, и сама она не столь живая, но весьма, весьма утонченная особа. Бедная Руфь! И впервые за многие годы он задумался о том, что с ней стало. С ней могло, разумеется, произойти только одно, и, наверное, к лучшему, что он не знает ее конца, поскольку такое знание нарушило бы его покой. Мистер Донн откинулся на спинку стула и незаметно (поскольку считал, что джентльмену не следует пристально смотреть на даму, если она сама или кто-то другой может это заметить) снова вставил свое стеклышко. Миссис Денбай говорила с одной из своих питомиц и не глядела в его сторону.

Черт возьми! Это, должно быть, все-таки она! Когда миссис Денбай говорила, возле рта образовывались маленькие ямочки, совершенно такие же, как те, которыми он восхищался у Руфи и которых никогда не видел ни у кого другого, — отблеск не вполне сложившейся улыбки. Чем дольше он смотрел, тем сильнее уверялся в своей мысли. Он так увлекся, что вздрогнул, услышав вопрос мистера Брэдшоу, желает ли он идти в церковь или нет.

— В церковь? А далеко она? С милю? Нет, я думаю, что лучше помолюсь сегодня дома.

Он почувствовал укол ревности, когда Руфь со своими питомицами выходила из комнаты, а мистер Хиксон вскочил отворить ей дверь. И ему было приятно снова почувствовать ревность. В глубине души мистер Донн боялся, что уже слишком пресыщен для подобных ощущений. Но Хиксон должен знать свое место. Ему платили за то, чтобы он договаривался с избирателями, а не за знаки внимания дамам. Мистер Донн ранее заметил, что мистер Хиксон пытается ухаживать за мисс Брэдшоу. Ну что ж, пожалуйста, раз ему нравится. Но в обхождении с этим прекрасным созданием он должен быть осторожен, Руфь она или не Руфь.

Нет, это несомненно Руфь! Но как же она так ловко обманула судьбу, чтобы стать гувернанткой — уважаемой гувернанткой в таком семействе, как у мистера Брэдшоу?

Мистер Хиксон также решил не идти в церковь: поступки мистера Донна, очевидно, служили для него образцом. Что касается мистера Брэдшоу, то он никогда не любил церковной службы — отчасти из принципиальных соображений, а отчасти потому, что никогда не мог отыскать нужного места в молитвеннике.

Мистер Донн находился в гостиной, когда туда вошла Мери, уже совсем одетая. Он перелистывал большую, богато украшенную Библию. При виде Мери ему пришла в голову одна идея.

— Как странно, — сказал он, — что те добрые люди, которые справляются с Библией, прежде чем крестить своих детей, редко выбирают имя Руфь. Мне кажется, это очень красивое имя.

Мистер Брэдшоу поднял голову.

— Послушай, Мери, — проговорил он, — а ведь это, кажется, имя миссис Денбай?

— Да, папа, — охотно откликнулась Мери. — И я знаю еще двух других: здесь есть Руфь Браун, а в Эклстоне — Руфь Маккартни.

— А у меня есть тетка, которую зовут Руфь. Мистер Донн, ваше замечание, кажется, не совсем справедливо. Кроме гувернантки моих дочерей, я знаю еще трех женщин по имени Руфь.

— О, без сомнения, я был не прав. Это одна из тех глупостей, которые тотчас и заметишь, как только ее скажешь.

Но втайне он был очень обрадован, что его хитрость удалась.

Вошла Лиза, чтобы позвать Мери.


Руфь была счастлива очутиться на свежем воздухе и далеко от дому. Два часа прошли благополучно. Два часа из полутора дней: гости собирались возвратиться в Эклстон не раньше утра понедельника.

Она дрожала и чувствовала слабость во всем теле, но пока владела собой хорошо. Руфь и ее воспитанницы вышли из дому вовремя и потому не торопясь шли по дороге, встречая знакомых из числа местных жителей и обмениваясь с ними спокойными приветливыми поклонами. Вдруг, к великому смущению Руфи, она услышала за собой скорые шаги и стук сапог с высокими каблуками, придававшими особую упругость походке, — звуки, давно и хорошо ей знакомые. Это было похоже на ночной кошмар, в котором никак нельзя избежать встречи со злом: как только покажется, что удалось убежать от него, оно вновь оказывается в двух шагах. Мистер Донн был в двух шагах от нее, а до церкви оставалось еще не меньше четверти мили. Но даже сейчас Руфь надеялась, что он не узнает ее.

— Как видите, я изменил свое намерение, — спокойно проговорил он. — Очень интересно будет взглянуть на архитектуру этой церкви. Некоторые старые деревенские церкви просто уникальны. Мистер Брэдшоу был так добр, что проводил меня немного, но потом я совершенно сбился от этих бесконечных поворотов направо и налево и поэтому очень рад, что заметил вас.

Эта речь не требовала никакого ответа, и ответа не последовало. Но мистер Донн и не ожидал его. Он знал, что если это Руфь, то она не станет отвечать на пустые слова, и молчание еще сильнее убедило его в том, что идущая рядом леди и есть Руфь.

— Характер здешней местности нов для меня. Это не дикость, но еще и не цивилизация, и в ней есть своя прелесть. Она напоминает мне некоторые места в Уэльсе… — Он глубоко вдохнул и спросил: — Полагаю, вы были в Уэльсе?

Мистер Донн проговорил это тихо, почти шепотом. Маленький церковный колокол зазвонил, резкими и быстрыми звуками призывая опаздывающих к службе. Руфь чувствовала себя совсем плохо — телесно и душевно, но продолжала бороться. Дойдут же они когда-нибудь до двери церкви, и в этом святом месте она обретет спокойствие.

Мистер Донн повторил вопрос погромче — так, чтобы она была вынуждена ответить и тем самым скрыть свое волнение от девочек.

— Вы никогда не бывали в Уэльсе?

Он выделил слово «никогда», чтобы придать ему значение, понятное для одной Руфи, и тем самым загнать ее в угол.

— Я была в Уэльсе, сэр, — ответила она спокойным и серьезным тоном. — Я была там много лет тому назад. Но там совершились такие события, что мне очень тяжело вспоминать об этом времени. Я буду вам очень благодарна, сэр, если вы не станете больше касаться этого предмета.

Девочки поразились тому, как миссис Денбай может говорить так спокойно и властно с мистером Донном, без пяти минут членом парламента. Но они решили, что муж ее, вероятно, умер в Уэльсе и, разумеется, воспоминание об этом крае сделалось «очень тяжелым», как она сказала.

Мистеру Донну понравился ответ, а кроме того, его восхитило достоинство, с которым миссис Денбай говорила. Конечно, ей было очень тяжело, когда он ее бросил, и ему нравилась гордость, с какой она сдерживала свое негодование до тех пор, пока им не приведется поговорить наедине, тогда он объяснит многое из того, на что она могла по справедливости сетовать.

Они дошли до церкви, войдя в которую Руфь и девочки сели там, где садились жители дома на Орлиной скале. Мистер Донн последовал их примеру. Сердце Руфи сжалось, когда она увидела его как раз через проход. Это было немилосердно, жестоко — преследовать ее даже здесь. Пастор был готов произнести проповедь. Руфь не смела поднять глаз и не видела, как в церковь проникали солнечные лучи с восточной стороны, как покоились на надгробиях мраморные изваяния мертвых. Мистер Донн стоял между ней и всем, что олицетворяло свет и умиротворение.

Руфь знала, что взгляд мистера Донна устремлен на нее и что он ни разу его не отвел. Руфь не могла молиться вместе со всеми об отпущении грехов, пока он был здесь. Само его присутствие казалось ей знаком того, что позорное пятно никогда не будет смыто с ее жизни. Но хотя внутри у нее все кипело, внешне Руфь оставалась очень спокойной. Глядя на ее лицо, мистер Донн не замечал ни малейшего признака волнения. Лизе не хватило места, Руфь подвинулась и при этом глубоко вздохнула, заметив, что на нее неотрывно смотрят горящие недобрые глаза. Когда они сели, Руфь повернулась таким образом, чтобы не видеть его. Но она не могла слушать пастора. Ей казалось, что его слова звучат в каком-то далеком мире, из которого она изгнана. Звучание, а еще более, значение этих слов было темно и смутно.

Однако при всей напряженности, в которой пребывал ее ум, одно из чувств было необыкновенно обострено. В то время как вся церковь и все молящиеся терялись в туманной дымке, одна точка в темном углу становилась все яснее и яснее. Наконец Руфь увидела то, что в других обстоятельствах совсем не смогла бы различить, — искаженное лицо одной из статуй, которая располагалось в тени, в конце прохода, там, где неф сужался ближе к алтарю. Лицо статуи было красиво, особенно по контрасту с соседним изображением — гримасничающей обезьяной, однако не красота лица поражала зрителя больше всего. Полуоткрытый рот не то чтобы был искажен, но с удивительной силой выражал страдание. Лицо, на котором читается отражение внутренней муки, обычно показывает, что борьба с внешними обстоятельствами продолжается. Но это лицо говорило о том, что борьба, если и шла раньше, теперь окончена: обстоятельства победили и никакой надежды не осталось. Однако глаза статуи смотрели ввысь, словно обращаясь к горним высям, откуда приходит спасение. И хотя приоткрытые губы, казалось, вот-вот задрожат в агонии, из-за этих странных, пусть и каменных, но все же исполненных духовной силы глаз выражение лица было возвышенным и успокаивающим. Взгляд Руфи был подобен взгляду этой статуи, помещенной в тени церковного придела много веков назад. Кто изваял ее? Кто был свидетелем мучений — а может, и сам чувствовал столь бесконечную скорбь — и тем не менее, укрепленный верой, создал произведение, преисполненное такого покоя и чистоты? Или же это всего лишь аллегория, выражение мысли автора? Даже если так — что за душа была у неведомого скульптора! Скульптор и резчик по камню в данном случае наверняка были одним лицом: два разных человека не смогли бы достичь такой совершенной гармонии. Но кто бы он ни был, этот художник, резчик, страдалец, он давно покинул наш мир. Искусство его прекратилось, жизнь оборвалась, страдания закончились. Но осталось его произведение, и оно смогло успокоить сердце Руфи. Она пришла в себя, и слова проповеди, которые столько раз слышали нуждающиеся и обремененные, — эти слова внушили ей то благоговение, которое и должны вызывать величайшие страдания из всех, известных миру.

Следующий отрывок из Писания, читавшийся в это утро 25 сентября, был из двадцать шестой главы Евангелия от Матфея.

Когда после его прочтения паства произносила вслух слова молитвы, Руфь уже могла молиться вместе со всеми, обращаясь к Тому, кто сам претерпел душевные муки в Гефсиманском саду.

При выходе из церкви в дверях случилось маленькое столпотворение. Начинался дождь. Те, у кого были зонты, раскрывали их, а не имевшие жалели, что не взяли их с собой, и гадали, скоро ли закончится ливень. Стоя в толпе, теснившейся под козырьком на паперти, Руфь услышала рядом с собой голос, тихий, но ясный:

— Мне нужно многое вам объяснить. Умоляю, предоставьте мне такую возможность!

Руфь не ответила и даже не подала виду, что слышит, но все-таки задрожала: памятный ей голос был тих, нежен и все еще имел силу проникать ей в душу. Она искренне желала узнать, зачем и как он ее оставил. Ей казалось, что одно это знание способно избавить ее от бесконечных гаданий, терзавших ум, и что от одного-единственного объяснения не будет беды.

«Нет! — нашептывал ей некий голос свыше. — Не нужно этого».

У Руфи и у девочек было по зонтику. Она обратилась к Мери:

— Мери, отдай зонтик мистеру Донну, а сама иди под мой!

Она проговорила это коротко и решительно, сжав мысль в наименьшее количество слов. Девочка молча повиновалась. Когда они вышли за кладбищенскую ограду, мистер Донн снова заговорил.

— Вы немилосердны, — сказал он, — я ведь прошу только выслушать меня. Я имею на это право, Руфь! Не верю, что вы могли настолько измениться и даже не выслушаете меня, когда я вас умоляю!

Он говорил нежным и жалобным тоном и этим разрушал то обаяние, которому в течение многих лет поддавалась Руфь, вспоминая его. Кроме того, за время, проведенное у Бенсонов, ее понятия о долге и обязанностях человека незаметно возвысились и очистились. А мистер Донн, даже в то время, когда она еще боролась с воспоминаниями о былом, отталкивал ее именно тем, что проявлялось сейчас. Только голос его отчасти сохранил прежнее влияние. Когда он говорил — а Руфь не видела его лица, — ей трудно было не вспоминать о прежних днях.

Руфь не ответила на вторую просьбу, как и на первую. Она ясно понимала, что, каковы бы ни были их прежние отношения, все они уничтожены его поступком, и, следовательно, она имеет право отказаться от всякого дальнейшего общения.

Удивительно наблюдать, как человек, искренне помолившийся об избавлении от искушения и предавший себя в руки Господа, обнаруживает, что с этого времени все его мысли, все внешние влияния, все законы жизни начинают укреплять его силу. Нам кажется это удивительным, потому что мы замечаем совпадения, но они — естественное и неизбежное следствие единой и неизменной благодати, заключенной в любых обстоятельствах, внешних и внутренних, с которыми сталкивается Божие творение.

Убедившись, что Руфь не собирается отвечать ему, мистер Донн только укрепился в своей решимости заставить ее выслушать все, что он хотел ей сказать. При этом он и сам не вполне отчетливо сознавал, что именно он хочет сказать. Дело принимало странный оборот.

Зонтик охранял Руфь на пути к дому не только от дождя: пока она находилась под его покровом, с ней нельзя было поговорить незаметно для других. Руфь не поняла как следует, в какое время подадут обед, но знала, что уклониться от присутствия за столом у нее не получится. Но какое счастье остаться одной в своей комнате после такой прогулки! Запереться так, чтобы ни Мери, ни Лиза не смогли войти врасплох, и дать уставшему телу (уставшему от необходимости так долго молчать и казаться суровой) броситься в кресло — в изнеможении, без сознания, без движения…

Руфь сумела успокоиться, когда мысли ее обратились к Леонарду. Она не смела ни думать о прошлом, ни заглядывать в будущее, но хорошо видела настоящее своего сына. И чем больше она думала о Леонарде, тем сильнее начинала бояться его отца. В свете чистоты и невинности ребенка она все яснее и яснее различала зло. Она думала о том, что если Леонард когда-нибудь узнает тайну своего рождения, то ей ничего другого не останется, как уйти куда глаза глядят или умереть. Но Леонард никогда не узнает об этом: сердце не сможет догадаться. Но Бог-то знает…

Если бы Леонард узнал о заблуждении своей матери, то ей не осталось бы ничего, кроме смерти. Руфь думала об этом, словно в ее воле было скончаться тихо и безгрешно, хотя она и понимала, что на самом деле все не так просто. Вдруг к ней пришла новая мысль, и она принялась молиться о том, чтобы Господь очистил ее страданием. Пусть она претерпит любые мучения, которые ниспошлет ей Небо, она не станет уклоняться от них, лишь бы в конце концов войти в Царствие Небесное. Увы! Мы не можем избежать страданий, и потому ее молитва была тщетна, хотя бы отчасти. Да и разве не судило ее уже сейчас Божественное правосудие? Там, где нарушены заповеди, неизменно начинает действовать закон воздаяния. Но если мы обратимся к Богу с раскаянием, то Он даст нам силы нести наказание смиренно и послушно, ибо милость Его пребывает вовеки.


Мистер Брэдшоу упрекал себя в недостаточном внимании к своему гостю и оттого совсем не мог понять внезапной перемены намерений мистера Донна относительно посещения церкви. Прежде чем он осознал, что, несмотря на отдаленность церкви, гость все-таки собирается туда пойти, мистер Донн уже скрылся из виду. Раскаявшись в том, что пренебрег законами гостеприимства и гостю пришлось сидеть на церковной скамье без всякого почетного сопровождения, кроме детей и гувернантки, мистер Брэдшоу решил загладить свой промах особой внимательностью к мистеру Донну в течение остатка дня. Он и не отходил от мистера Донна ни на шаг. Какое бы желание ни выражал последний, хозяин тут же кидался его выполнять. Стоило мистеру Донну заговорить о том, с каким удовольствием он отправился бы на прогулку в столь прекрасной местности, и мистер Брэдшоу брался сопровождать его, хотя в Эклстоне у него было правило никогда не прогуливаться без дела по воскресеньям. Когда мистер Донн изменил свое намерение, вспомнив, что ему надо написать письма и потому придется остаться дома, мистер Брэдшоу тотчас отказался от прогулки, чтобы приготовиться подать письменные принадлежности, которых могло не оказаться под рукой в этом не до конца благоустроенном доме. Никто не знал, где все это время находился мистер Хиксон. Он вышел вслед за мистер Донном, когда тот отправился в церковь, и с тех пор не возвращался.

Мистер Донн думал улучить момент и встретиться с Руфью, если она выйдет на прогулку со своими питомицами теперь, когда погода прояснилась. Подобные соображения, да вдобавок еще мысленные проклятия в адрес чересчур любезного и внимательного хозяина, а также притворное писание писем совсем утомили мистера Донна и заняли большую часть дня — самого длинного дня в жизни, как ему показалось. В столовой был оставлен обед для пропустившего его мистера Хиксона, но ни о детях, ни о Руфи никто не слышал. Мистер Донн рискнул разузнать о них обиняками и выяснил, что Руфь и девочки обедают рано и сейчас снова отправились в церковь. Выяснилось, что миссис Денбай была когда-то прихожанкой официальной церкви, и, хотя дома в Эклстоне она посещает богослужения диссентеров, здесь она всегда рада возможности сходить в англиканскую церковь.

Мистер Донн собрался было расспросить подробнее про «миссис Денбай», как вдруг вошел мистер Хиксон — веселый, голодный и готовый без умолку громогласно рассказывать о своей прогулке: о том, как он сбился с дороги и как опять ее нашел. Он приукрашивал самый обыкновенный случай разными преувеличениями, шутками и цитатами, так что выходило очень мило. Кроме того, он был хорошим физиономистом и сразу заметил, что его здесь не хватало: хозяин и гость, казалось, соскучились до смерти. Мистер Хиксон решил забавлять их до конца дня. Он действительно заблудился и теперь чувствовал, что отсутствовал слишком долго, особенно для скучного воскресного дня, когда люди могут сойти с ума, если их как следует не позабавить.

— Право, стыдно сидеть в четырех стенах, когда кругом такая роскошная природа. Дождь? Да он прошел несколько часов тому назад, а теперь погода великолепная. Уверяю вас, я вполне гожусь в проводники. Могу показать все окрестные красоты и вдобавок еще завести в болото или в змеиное гнездо.

Мистер Донн нехотя согласился на предложение прогуляться, но при этом никак не мог успокоиться. Пока мистер Хиксон поспешно заканчивал свой завтрак, мистер Донн думал о возможности встретить Руфь, возвращающуюся из церкви. Он хотел быть возле нее и видеть ее, даже если ему и не удалось бы с ней поговорить. Он знал, что завтра уезжает, что впереди лишь несколько медленно ползущих часов, что Руфь где-то здесь, рядом, — и не видеть ее было для него невыносимо.

Мистер Донн проигнорировал предложение мистера Хиксона показать очаровательные виды, а также и желание, выраженное мистером Брэдшоу, осмотреть участок вокруг дома («Маловат для четырнадцати тысяч фунтов!») и решительным шагом направился к церкви, объяснив, что наблюдал оттуда вид, которому нет равного во всей округе.

По дороге мистер Донн и мистер Хиксон встречали идущих домой местных жителей, однако Руфи не было видно. Позднее, за ужином, мистер Брэдшоу объяснил, что она с воспитанницами вернулась полем. Мистер Донн был очень угрюм в продолжение всего ужина, который казался ему бесконечным, и проклинал нескончаемые истории, рассказываемые Хиксоном. Наконец он увидел Руфь с девочками в гостиной, и сердце его страшно забилось.

Она читала им вслух Евангелие — и невозможно выразить словами, как трепетало и терзалось ее сердце. Но Руфь владела собой и сдерживала волнение, не давая ему обнаружиться. Один час сегодня вечером (часть этого времени займет совместная семейная молитва) и еще час завтра утром (когда все будут заниматься сборами в дорогу) — вот и все время, которое ей придется провести в обществе мистера Донна. И если в течение этого короткого промежутка ей не удастся избежать разговора, то она, по крайней мере, сумеет удержать его на почтительном расстоянии от себя и даст ему почувствовать, что отныне они оба живут в разных мирах и между ними не может быть ничего общего.

Вдруг Руфь почувствовала его приближение. Вот мистер Донн встал у стола и принялся рассматривать лежавшие на нем книги. Мери и Лиза немного отодвинулись, чувствуя робость перед будущим членом парламента.

Склонив голову над книгой, мистер Донн проговорил:

— Умоляю вас: пять минут наедине!

Девочки не могли этого услышать, но Руфь оказалась пойманной врасплох.

Взяв себя в руки, она громко проговорила, обращаясь к мистеру Донну:

— Не прочтете ли вы нам вслух это место? Я что-то не понимаю его.

Мистер Хиксон, топтавшийся неподалеку, услышал эти слова и тут же поддержал просьбу миссис Денбай. Мистер Брэдшоу, которого клонило в сон после необычайно позднего ужина, жаждал поскорее добраться до кровати, но тем не менее присоединился к просьбе Руфи в надежде, что это избавит его от необходимости занимать гостя разговором, а может быть, удастся и вздремнуть незаметно, пока слуги не явятся на совместную молитву.

Мистеру Донну было некуда деваться: ему пришлось читать вслух, хотя он не понимал, что читает. Посреди какого-то изречения дверь отворилась, и вошли слуги. Мистер Брэдшоу сразу встрепенулся и прочел им с большим чувством длинную проповедь, закончив ее столь же долгой молитвой.

Руфь сидела с поникшей головой — скорее от усталости и напряжения, чем из-за боязни встретить взгляд мистера Донна. Он до такой степени утратил свою власть над Руфью — власть, взволновавшую ее еще накануне вечером, — что она видела в нем не идола своей юности, а только человека, знающего тайну ее падения, ее позора и жестоко пользующегося этим знанием. Но тем не менее ради своей первой и единственной любви она хотела бы узнать, как объяснит он то, что ее бросил. Ей казалось, будто она выиграет в собственном мнении, если узнает, что в то время он еще не был, как сейчас, холодным эгоистом, не заботящимся ни о ком и ни о чем, кроме самого себя.

Руфь постоянно мысленно возвращалась памятью к дому и Леонарду, и это успокаивало ее.

Мери и Лиза отправились спать тотчас после молитвы, и Руфь проводила их. Предполагалось, что гости уедут завтра рано утром. Они намеревались позавтракать получасом раньше, чтобы успеть на поезд. Все это было заранее оговорено по распоряжению самого мистера Донна, который еще неделю назад был так увлечен своими проектами, как только мог чем-либо увлекаться, но теперь от всей души посылал к черту и Эклстон, и диссентеров.


Когда подали экипаж, мистер Брэдшоу спросил у Руфи:

— Не хотите ли вы передать что-нибудь Леонарду? Кроме выражения нежных чувств, разумеется.

У Руфи перехватило дыхание: она заметила, как мистер Донн напрягся, услышав это имя. Она не догадалась, что он испытал внезапный укол ревности: он решил, что Леонард — взрослый мужчина.

— Кто такой Леонард? — спросил он у девочки, стоявшей рядом с ним; имени ее он не помнил.

— Это маленький сын миссис Денбай, — ответила Мери.

Быстро найдя предлог, он подошел к Руфи и тем шепотом, который она уже ненавидела, проговорил:

— Наш ребенок!..

По страшной бледности, покрывшей ее застывшее лицо, и по безумному страху в ее умоляющих глазах, по прерывистому дыханию, вырывавшемуся из ее груди, он понял, что нашел наконец средство заставить ее выслушать себя.

ГЛАВА XXIV

Встреча в песках

«Он отнимет его у меня. Он отнимет у меня моего ребенка!»

Эти слова звенели, как колокола, в голове Руфи. Ей казалось, что участь ее решена. Леонарда заберут от нее! У нее было твердое убеждение — хотя она не знала, на чем оно основано, — что ребенок, законный или незаконный, по праву принадлежит отцу. Леонард, по ее представлениям, был кем-то вроде принца или государя, к которому каждый хотел бы обратиться: «Дитя мое!» Испытание оказалось слишком тяжелым, и Руфь не в состоянии была холодно и беспристрастно рассуждать в эти минуты. Даже если бы нашелся кто-нибудь, способный рассказать ей, как на самом деле трактует эти вопросы закон, она едва ли смогла бы сделать правильные выводы. Только одна мысль преследовала ее днем и ночью: «Он заберет моего ребенка!» Во сне она видела, как Леонарда уносят в какую-то темную даль, куда она не могла за ним последовать. Иногда он сидел в быстро проносящемся экипаже, рядом с отцом, и улыбался ей, проезжая мимо, словно спешил к какому-то обещанному ему удовольствию. В других снах он пытался вернуться к ней, протягивал свои ручонки, прося о помощи, которой она не могла ему оказать. Руфь и сама не понимала, как пережила эти дни.

Тело ее передвигалось и действовало по привычке, но душа ее была далеко, рядом с ребенком. Часто ей приходило на ум написать мистеру Бенсону и предупредить его об опасности, угрожающей Леонарду. Но она боялась упомянуть об обстоятельствах, о которых не говорила уже много лет и само воспоминание о которых, казалось, было навеки похоронено. Кроме того, Руфь боялась внести раздор или тревогу в мирный кружок людей, приютивших ее. Она помнила, как решительно был настроен в прошлом мистер Бенсон против обманувшего ее человека, и потому не думала, что он не выразит свой гнев теперь. Если мистер Бенсон узнает о мистере Донне, он перестанет содействовать его избранию и постарается, насколько в его силах, помешать ему. Мистер Брэдшоу рассердится, поднимется буря. От всех этих мыслей Руфи хотелось спрятаться, и ее боязливость была не в последнюю очередь обусловлена недавней борьбой. Она физически изнемогала от нравственных страданий.

Однажды утром, через три или четыре дня после отъезда гостей, она получила письмо от мисс Бенсон. Сначала Руфь никак не могла его распечатать и отложила в сторону, но потом решилась. Леонард был пока что в безопасности. Он написал крупным круглым почерком несколько строк, в которых не сообщалось о событиях более важных, чем потеря красивого алебастрового шарика.

Зато мисс Бенсон исписала целый лист. Она всегда сочиняла письма на манер дневника: «В понедельник мы делали то-то, во вторник то-то» и т. д. Руфь быстро пробежала страницу.

Вот оно! Успокойся, бедное сердце, не бейся так сильно!


Посреди приготовления сливового варенья, когда оно уже стояло на огне, в дверь постучали. Брата не было дома, Салли стирала, а я, в своем большом переднике, мешала варенье. Поэтому я позвала из сада Леонарда и послала его отворить дверь. Если бы я знала, кто пришел, то я бы, конечно, прежде велела Леонарду умыться! Это оказался мистер Брэдшоу, а с ним тот мистер Донн, которого надеются посадить в палату общин как представителя Эклстона, и еще какой-то джентльмен, имени которого я никогда не слыхала. Они пришли обсуждать выборы, а узнав, что брата нет дома, спросили Леонарда, можно ли им увидеть меня. Ребенок ответил: «Да, если она сможет бросить сливы» — и помчался звать меня, оставив их в передней.

Я сняла фартук, взяла за руку Леонарда, решив, что мне будет ловчее при нем, вышла и попросила их пройти в кабинет, потому что мне хотелось показать им, сколько у Терстана книг. Они очень любезно начали говорить со мной о политике, хотя я ровно ничего не поняла из того, о чем они толковали. Мистер Донн обратил внимание на Леонарда и подозвал его к себе. Я уверена, он заметил, какой это славный, красивый мальчик, хотя лицо его загорело, раскраснелось и разгорелось от копания грядок и локоны его совсем перепутались. Леонард отвечал мистеру Донну так, словно знал его всю жизнь. Потом мистер Брэдшоу, видно, нашел, что мальчик слишком шумит, и напомнил ему, что дети должны быть видны, но не слышны. Тогда Леонард затих и стоял возле мистера Донна очень тихо, вытянувшись, как солдатик. А я не могла отвести от них обоих глаз — такие они красивые, каждый в своем роде. Потом я не сумела передать Терстану и половины того, что эти господа поручили сказать ему.

Есть еще одна вещь, о которой я должна рассказать тебе, хотя и дала себе слово не говорить. Болтая с Леонардом, мистер Донн снял с себя часы с цепочкой и повесил на шею мальчику. Тот, разумеется, был очень доволен. Я ему велела вернуть часы джентльмену, когда они уходили, и очень удивилась, мне даже сделалось неловко, когда мистер Донн сказал, что дарит их Леонарду: пусть, мол, считает их своими. Мистеру Брэдшоу это было неприятно, он и другой господин принялись уговаривать мистера Донна, и я услышала, как они говорили: «Слишком явно». И мне никогда не забыть, как гордо посмотрел на них мистер Донн и как он сказал: «Я никому не позволю вмешиваться и сам распоряжусь тем, что принадлежит мне». Он смотрел так высокомерно и недовольно, я и слова не посмела вымолвить.

Но когда я рассказала об этом Терстану, он был очень огорчен и раздосадован: он слышал, что наша партия подкупает избирателей, но и представить себе не мог, что это осмелятся делать у него в доме.

Вообще Терстану не по сердцу все эти выборы, да и правда, много дурного делается в городе из-за них. В общем, он отослал часы к мистеру Брэдшоу, написав ему письмо. А Леонард принял все так спокойно, что к ужину я в награду намазала ему на хлеб свежего сливового варенья.


Может быть, посторонний человек нашел бы это письмо утомительным из-за множества подробностей, но Руфи захотелось, чтобы их было еще больше. Что сказал мистер Донн Леонарду? Понравился ли Леонарду его новый знакомый? Могут ли они еще встретиться? Поразмышляв над подобными вопросами, она успокоила себя надеждой, что через день или два она снова об этом что-нибудь услышит. Надеясь ускорить известия, Руфь с первой же почтой отправила ответ. Это было в четверг. А в пятницу она получила другое письмо, с адресом, написанным незнакомым почерком. Оно было от мистера Донна. Ни имен, ни инициалов он не написал, и, попади письмо в чужие руки, никто не угадал бы ни отправителя, ни получателя.

В письме содержались только следующие слова:


Ради нашего ребенка и во имя его умоляю вас назначить место, где я мог бы поговорить с вами без помех. Время — воскресенье, место — то, до которого вы доходите в ваших прогулках. То, что я пишу, быть может, звучит как приказание, но на самом деле я умоляю вас от всего сердца. Больше я ничего пока не скажу, но помните: благосостояние вашего сына зависит от вашего согласия. Адресуйте мне: почтовая контора, Эклстон.


Руфь не отвечала на это письмо вплоть до самого отхода почты. Она не могла решиться, пока время не торопило ее. Было страшно и согласиться и отказать, и она чуть было даже не оставила письмо без ответа. Но в конце концов вдруг решила, что должна узнать все — хорошее или дурное.

Руфь схватила перо и написала: «Пески у подошвы скал, где мы встретились в тот вечер. Время — вечерняя служба».


Настало воскресенье.

— Я не пойду сегодня в церковь к вечерне, — сказала Руфь девочкам. — Вы ведь знаете дорогу, сходите одни, я вам доверяю.

Когда Мери и Лиза пришли, по обыкновению, поцеловать перед уходом свою наставницу, их поразил холод ее лица и губ.

— Вы нездоровы, дорогая миссис Денбай? Какая вы холодная!

— Нет, мои дорогие, у меня все в порядке, — ответила Руфь, и слезы навернулись ей на глаза при виде их испуганных лиц. — Ступайте, милые. До пяти часов осталось недолго, и тогда мы будем пить чай.

— И он вас согреет! — заверили они ее и вышли из комнаты.

«И тогда все будет кончено, — прошептала она, — кончено наконец».

Руфи и в голову не пришло понаблюдать за девочками, когда они переходили поле по дороге в церковь. Она хорошо их знала и не сомневалась в том, что они исполнят ее приказание. Руфь просидела несколько минут молча, склонив голову на руки, а потом пошла одеваться, как на прогулку. Кое-какие мысли заставили ее поторопиться. Она перешла поле, примыкавшее к дому, сбежала по крутой тропинке между скалами и с разбегу далеко пронеслась по отлогому песку, но не так далеко, как бы ей хотелось. Не глядя ни направо, ни налево, где могли оказаться люди, она прошла вперед к черным столбам, возвышавшимся над водой и обозначавшим во время прилива места, где растянуты рыбачьи сети. Здесь идти было тяжелее: вода отступила совсем недавно и песок был еще мокрый. Дойдя до места, Руфь огляделась: поблизости никого не было.

Руфь находилась примерно в полумиле от серо-серебристых скал, утопавших в темной болотистой почве, местами перемежавшейся полями золотистой волнующейся пшеницы. Вдалеке были видны синеватые горы с резкими, отчетливыми очертаниями, которые, казалось, касались самого неба. Немного в стороне от места, где она стояла, виднелись белые домики — это село Абермаут. Домики были разбросаны по склону горы, а над ними возвышалась небольшая серенькая церковь, там теперь люди спокойно молились.

— Помолитесь за меня! — вздохнула Руфь, когда глаза ее остановились на церковном шпиле.

Вдруг у края вересковых полей, где они смыкаются с песками, она увидела фигуру, двигавшуюся по направлению к тропинке, спускавшейся с Орлиной скалы к берегу.

— Это он! — проговорила Руфь.

Она обернулась и посмотрела на море. Начинался отлив, волны медленно отступали, словно бы нехотя отпуская на волю желтые пески, которые им еще так недавно удалось захватить. Их вечный, от Сотворения мира продолжающийся стон отдавался у нее в ушах. Его прерывали только резкие крики серых чаек, кружившихся у края воды. Временами чайки плавно взмывали вверх, и солнце высвечивало их белые грудки. Кругом не было видно ни малейшего признака человеческой жизни: ни лодки, ни паруса вдали, ни ловцов креветок. Одни только черные столбы напоминали о трудах человека. Вдалеке, за водной равниной, виднелись почти прозрачные сероватые горы, которые можно было принять за дымку. Вершины их обозначались хотя и слабо, но ясно, а основания терялись в тумане.

Послышались шаги по затвердевшему песку: они ясно выделялись на фоне беспрерывного ропота морских волн и раздавались все ближе и ближе. Они были уже совсем близко, когда Руфь, не желая обнаружить страха, заполнявшего ее сердце, обернулась и оказалась лицом к лицу с мистером Донном.

Он подошел, протягивая ей обе руки.

— Как это любезно с вашей стороны, моя милая Руфь, — сказал он.

Ее руки оставались неподвижно опущенными.

— Руфь, неужели у вас не найдется ни слова для меня?

— Мне нечего сказать, — сказала Руфь.

— Неужели? Экое мстительное создание! Значит, я должен все объяснить, чтобы вы начали обращаться со мной хотя бы просто вежливо?

— Мне не нужно объяснений, — проговорила Руфь дрожащим голосом. — Мы не должны говорить о прошлом. Вы просили меня прийти ради Леонарда, ради моего ребенка, и выслушать, что вы желаете сказать о нем.

— Но то, что я скажу о нем, относится к вам еще в большей степени, чем к нему. И как можем мы говорить о нем, не обращаясь к прошлому? Прошлое, которое вы стараетесь забыть — и я знаю, что вам это не удается, — для меня полно счастливых воспоминаний. Разве вы не были счастливы в Уэльсе? — спросил он нежным голосом.

Ответа не последовало. Как он ни вслушивался, ему не удалось различить даже легкого вздоха.

— Вы не решаетесь сказать, не смеете мне ответить. Сердце ваше не позволит вам лукавить: вы знаете, что были счастливы.

Внезапно Руфь подняла на него свои прекрасные глаза, полные блеска, но серьезные и задумчивые. Щеки ее, дотоле подернутые легчайшим румянцем, вспыхнули.

— Я была счастлива. Я этого не отрицаю. Что бы ни происходило, от правды я не отступлю. Я вам ответила.

— Тогда почему же… — подхватил он, втайне радуясь ее словам и не замечая при этом, скольких усилий стоило ей такое высказывание, — тогда почему же, Руфь, мы не должны обращаться к прошлому? Почему бы и нет? Если то время было счастливым, то неужели воспоминание о нем так тяжело для вас?

Он еще раз попытался взять ее руку, но она очень спокойно отступила.

— Я пришла выслушать то, что вы собирались сказать о моем ребенке, — сказала она, чувствуя, что начинается упадок сил.

— О нашем ребенке, Руфь…

Она выпрямилась, лицо ее сильно побледнело.

— Что вы хотите сказать о нем? — холодно спросила она.

— Многое! — воскликнул он. — То, что может повлиять на всю его жизнь. Но все зависит от того, выслушаете ли вы меня или нет.

— Я слушаю.

— Боже милостивый! Руфь, вы меня с ума сведете. О как вы переменились, как стали не похожи на то кроткое, любящее существо, каким вы были когда-то! Зачем вы так прекрасны!..

Она не ответила, но он уловил ее невольный глубокий вздох.

— Будете ли вы меня слушать, если я стану говорить об этом мальчике, которым любая мать, любые родители могли бы гордиться? Я могу судить об этом, Руфь. Я видел его. Он выглядит как настоящий принц в бедном, жалком домишке. Это было бы просто позорно, если перед ним не раскроются все жизненные возможности!

На неподвижном лице Руфи не отразилось ни малейшего признака материнского честолюбия, хотя его слова, должно быть, затронули чувствительную струну в ее сердце: оно быстро и сильно забилось, когда ей пришло на ум, что вот сейчас он предложит ей забрать у нее Леонарда, с тем чтобы дать ему то образование, о котором она так часто мечтала для него. Руфь, безусловно, отвергла бы это предложение, как и любое другое, дающее повод подумать, будто она признает чьи-либо права на Леонарда. Однако при этом иногда ей очень хотелось, чтобы перед ее мальчиком открылся более широкий жизненный простор.

— Руфь, вы признаете, что когда-то мы были счастливы. Потом возникли обстоятельства, которые я не мог преодолеть. Вы бы поняли, если бы я рассказал о них во всех подробностях, потому что был очень слаб во время выздоровления и не мог сопротивляться воле других. Ах, Руфь, я ведь не забыл той нежной сиделки, которая успокаивала меня во время моего бреда. Когда у меня поднимается температура, мне грезится, будто я снова в Лланду, в маленькой спальне, а вы в белом платье, — помните, вы постоянно тогда его носили — порхаете вокруг меня.

Крупные слезы покатились из глаз Руфи — она не могла их удержать, да как их удержишь?

— Мы были тогда счастливы, — продолжал он более уверенно, увидев, что она смягчается, и решив, что она по-прежнему его любит. — Неужели же это счастье уже никогда не вернется?..

Он продолжал говорить быстро, спеша высказать ей все свои предложения прежде, чем она полностью поймет их значение.

— Если бы вы согласились, Леонард остался бы с вами. Он обучался бы, где и как вы пожелаете. Вы с ним получали бы столько денег, сколько вам угодно было бы назначить… Если б только, Руфь… если б только могли вернуться те счастливые дни.

Руфь заговорила:

— Я сказала, что была счастлива, поскольку я молила Бога защитить меня и помочь мне, и я не осмеливаюсь лгать перед Ним. Да, я была счастлива. Но стоит ли счастье или горе того, чтобы нам говорить о них теперь?

Мистер Донн смотрел на нее, когда Руфь произносила эти слова, и думал, не помешалась ли она, — так странны и бессвязны казались ему эти слова.

— Я не смею думать о счастье, и я не должна предвкушать горя. Господь привел меня сюда не для того, чтобы заботиться об этих вещах.

— Моя милая Руфь, успокойтесь! Никто вас не торопит с ответом на мой вопрос.

— Какой вопрос? — спросила Руфь.

— Я так люблю вас, я не могу жить без вас! Я предлагаю вам мое сердце, мою жизнь! Предлагаю поместить Леонарда, куда вы только пожелаете. Я имею средства и возможность продвинуть его на любом пути, какой вы изберете. Всякого, кто принимал в вас участие, я вознагражу с благодарностью, превышающей вашу собственную. Если вы подскажете мне, что еще могу я сделать, я сделаю…

— Выслушайте меня, — проговорила Руфь, поняв наконец, в чем состояло его предложение. — Когда я говорила, что была счастлива с вами тогда, давно, я сгорала от стыда. Наверное, все оправдания тут тщетны и лживы. Я была очень молода и не знала, до какой степени такая жизнь противна чистой и святой Божьей воле, — по крайней мере, я не знала этого так, как знаю теперь. Скажу вам как на духу: с тех самых пор и по сей день я ношу на совести пятно, заставляющее меня презирать саму себя и завидовать всем, кто чист и непорочен. Это пятно отдаляет меня и от моего ребенка, и от мистера Бенсона, и от его сестры, и от невинных девочек, которых я учу. Оно отдаляет меня даже от самого Бога. То, что я сделала тогда, было совершено по неведению — в отличие от того, что я сделала бы, если бы послушала вас сейчас.

Она была так взволнованна, что закрыла лицо обеими руками и зарыдала, перестав сдерживать себя. Потом, отняв руки, взглянула на него с разгоревшимся лицом своими прекрасными, чистыми, влажными глазами и попыталась заговорить спокойнее. Руфь спросила, нужно ли ей еще оставаться? Она бы давно ушла, если б не мысль о Леонарде и не желание выслушать то, что хотел сказать его отец. Он вновь был поражен ее красотой, но при этом мало понимал ее. Мистер Донн воображал, будто стоило только получше упросить, и Руфь согласится на то, чего ему хотелось, — теперь в ее манере говорить не было и следа так мешавших ему прежде гнева и досады. Глубокое раскаяние, высказанное ею, мистер Донн принял за обычную стыдливость, с которой рассчитывал легко справиться.

— Мне еще многое надо вам сказать. Я не высказал и половины. Не могу выразить, как нежно я буду любить вас… Как нежно я люблю вас… Как всю мою жизнь посвящу выполнению ваших желаний… Я понимаю, деньги вас не пленяют, но…

— Мистер Беллингам! Я не намерена больше оставаться и выслушивать подобные вещи. Я согрешила, но не вам…

Она не могла больше говорить, вздрагивая от сдерживаемых рыданий. Мистер Донн попытался успокоить Руфь и приобнял ее за плечо, но она резким движением сбросила его руку и отступила.

— Руфь, — проговорил он, обиженный этим движением, — я начинаю думать, что вы никогда не любили меня!

— Я?! Я никогда не любила вас?! И вы смеете это говорить?..

Глаза ее сверкали, лицо выражало презрение.

— Почему же вы отталкиваете меня? — спросил он, в свою очередь теряя терпение.

— Я пришла сюда не для того, чтобы со мной говорили таким образом, — отвечала она. — Я пришла, чтобы, если возможно, принести пользу Леонарду. Ради него я перенесла бы не одно унижение, но от вас мне их достаточно!..

— И вы не боитесь бросать мне вызов? — спросил он. — Разве вы не знаете, до какой степени вы в моей власти?

Руфь промолчала. Ей хотелось уйти, но она боялась, что он последует за ней туда, где ей стало бы опаснее, чем здесь. Она взглянула в сторону рыбацких сетей: прилив отходил все дальше и черные столбы, к которым крепились сети, поднимались из воды.

Мистер Донн заметил смущение Руфи и снова взял ее за плечи. Она стояла неподвижно, крепко сжав руки.

— Попросите меня отпустить вас, — сказал он. — Я отпущу, только попросите.

Он говорил голосом страстным и решительным. Руфь не ожидала такой горячности. Он сжал ее так больно, что она чуть не вскрикнула, но сумела сдержаться и осталась недвижной и безмолвной.

— Попросите же меня! — повторил он, слегка встряхнув ее.

Она не ответила.

Глаза ее, устремленные к дальнему берегу, наполнялись слезами. Вдруг в тумане блеснул огонек, и ее сжатые губы дрогнули. Она увидала вдали нечто, подавшее ей надежду.

— Это Стивен Бромли, — сказала она. — Он направляется к своим сетям. Говорят, что это отчаянный, бешеный человек, но он защитит меня.

— Вы упрямое, капризное создание! — сказал мистер Донн, отпуская ее. — Вы забываете, что одно мое слово может открыть глаза всем этим добрым людям в Эклстоне. И если я хоть что-нибудь скажу, они тотчас изгонят вас. Ну, — продолжал он, — понимаете ли вы теперь, до какой степени вы в моей власти?..

— Мистер и мисс Бенсон знают все, и они не выгнали меня, — задыхаясь, ответила Руфь. — О, ради Леонарда! Не будете так жестоки!

— Тогда сами не будьте жестоки к нему и ко мне! Подумайте еще!

— Да, я думаю, — заговорила она с достоинством. — Я согласилась бы умереть, чтобы избавить Леонарда от стыда и страдания, которые ждут его, если он узнает о моем несчастье. Ах, если б я могла это сделать, было бы лучше и для него, и для меня! Моя смерть стала бы для него горем, но не самым страшным. Но снова вернуться к греху было бы истинной жестокостью по отношении к нему. Слезы сумеют смыть заблуждения моей юности — так повелось с тех пор, как нашу землю осенило благословение Христа. Но если бы я снова, теперь уже сознательно, поддалась искушению, в которое вы меня вводите, как смогла бы я учить Леонарда слову Божию? И что такое был бы в его глазах мой прежний грех по сравнению с настоящим, если бы он узнал, что я, позабыв страх Божий…

Она не смогла договорить, рыдания прервали ее речь.

— Что бы ни произошло со мной, я знаю, Господь милостив и справедлив, и я отдаю себя в Его руки! Я спасу Леонарда от зла. А злом для него было бы, если б я опять стала жить с вами. Нет, я скорее согласилась бы, чтобы он умер! — Она подняла глаза к небу, сложила и крепко сжала руки, а затем проговорила: — Вы уже достаточно унизили меня, сэр. Теперь прощайте.

Она решительно повернулась, чтобы идти домой. Суровый седой рыбак был уже неподалеку. Мистер Донн сложил на груди руки и, стиснув зубы, смотрел ей вслед.

— Какая у нее размеренная поступь! Как величественны и грациозны все ее движения! Она воображает, что отделалась от меня. Однако попробуем еще одно средство и предложим цену повыше!

Он последовал за ней и стал быстро догонять, потому что походка ее, хотя и размеренная, была теперь неуверенной и шаткой. Силы, побуждавшие ее действовать, были на исходе.

— Руфь, — сказал он, настигнув ее, — послушайте меня! Ну оглянитесь, пожалуйста! Рыбак ваш близко, он даже сможет, если пожелает, услышать меня и стать свидетелем вашего торжества. Я предлагаю вам выйти за меня замуж, Руфь. Будь что будет, я хочу, чтобы вы стали моей. Нет, я заставлю вас выслушать меня! Я буду держать вашу руку до тех пор, пока вы меня не выслушаете. Завтра я поговорю, с кем вам угодно в Эклстоне — с мистером Брэдшоу или с мистером… с маленьким пастором. Мы устроим все так, что ему будет выгодно сохранять нашу тайну, и пусть все остальные по-прежнему считают, что вы миссис Денбай. Леонард продолжит носить эту фамилию, но во всех других отношениях к нему начнут относиться как к моему сыну. И вы, и он будете пользоваться почетом, и я позабочусь, чтобы все лучшие пути в жизни ему открылись!

Он взглянул на нее, ожидая, что прекрасное личико просияет от внезапной радости. Однако, напротив, голова ее поникла.

— Я не могу, — ответила она еле слышно.

— Мое предложение слишком для вас неожиданно, дорогая. Успокойтесь! Все легко устроить, предоставьте это мне.

— Я не могу, — повторила она уже громче и явственнее, хотя все еще очень тихо.

— Отчего? Что вас заставляет так говорить? — спросил он так, что стало понятно: всякое повторение подобных слов вызвало бы его гнев.

— Я не люблю вас. Когда-то любила — не говорите, что этого не было! — но теперь не люблю и никогда не полюблю снова. Все, что вы говорили и делали с тех пор, как приехали с мистером Брэдшоу в Абермаут, только заставляло меня удивляться, как я могла когда-либо вас любить. Мы очень далеки друг от друга. То время, которое словно бы выжгло на мне раскаленными щипцами позорное клеймо, для вас как будто ничего не значит. Вы говорили о нем так спокойно, по лицу вашему не пробежало даже тени. Оно не оставило на вашей совести осознания греха, который гнетет и гнетет меня. Я могла бы оправдаться тем, что была совсем ребенком, но я оправдываться не стану — Бог все знает. Но это еще не все различия между нами…

— Вы хотите сказать, что я не святой, — прервал он ее, потеряв терпение. — Согласен. Но мало ли было несвятых людей, из которых получались прекрасные мужья? Полноте! Не дайте болезненной совестливости помешать счастью — и моему, и вашему, я убежден, что смогу сделать вас счастливой. Да! И даже заставлю вас полюбить меня, назло вашему забавному сопротивлению. Я люблю вас так нежно, что должен вернуть вашу взаимность. К тому же тут есть выгоды и для Леонарда, которые вы совершенно законным образом можете ему обеспечить.

Она выпрямилась во весь рост.

— Если бы были нужны дополнительные доказательства, то считайте, что вы их предоставили. Не будет у вас ничего общего с Леонардом с моего согласия, а тем более при моем содействии. Я скорее соглашусь, чтобы он мостил мостовую, нежели вырос таким, как вы. Теперь вы знаете, что я думаю, мистер Беллингам. Вы меня унижали, вы меня соблазняли, и если я высказалась слишком резко, то это ваша вина. Если б не было никакого иного препятствия к нашей свадьбе, кроме того, что это заставит Леонарда общаться с вами, одного этого оказалось бы достаточно.

— Да, достаточно! — проговорил он, отвешивая ей низкий поклон. — Я никогда больше не обеспокою ни вас, ни вашего ребенка. Желаю вам доброго вечера.

Они направились в разные стороны. Он поспешил к гостинице, чтобы тотчас же, пока кровь еще кипела, уехать из этого места, где так унизили его самолюбие. А Руфь, чтобы успокоиться, пошла к тропинке, похожей на крутую лестницу, по которой можно было подняться до дому, и не оборачивалась до тех пор, пока не скрылась из виду всякого, кто бы ни стоял на берегу. Она долго карабкалась наверх, почти оглушенная частым биением сердца. Глаза ее горели, но были сухи. Вдруг ей показалось, что она ослепла. Не в силах идти дальше, она ощупью пробралась в заросли кустарника, росшего между камнями и покрывавшего все впадины, расселины и отлогости зеленой нежной сетью.

Руфь опустилась на землю под большой нависшей скалой, скрывшей ее от всех, кто мог бы пройти по тропинке. Одинокий ясень, покосившийся от морских ветров, пустил корни в эту скалу. Ветры обычно дули здесь в любое время, но нынче выдался редкий для осени тихий вечер. Руфь застыла в том положении, в каком упала на землю. У нее не было ни физических сил, ни силы воли, чтобы пошевелиться. Оглушенная, она не могла ни о чем ни думать, ни вспоминать. Первым ощущением, которое вывело ее из оцепенения, было возникшее вдруг желание увидеть его еще раз. Вскочив, она вскарабкалась на высокий выступ скалы, находившийся прямо над ее убежищем. Оттуда открывался широкий вид на бесконечные пески. Далеко внизу, у самой кромки воды, старик Бромли вытягивал сети. Кроме него, не видно было ни одного живого существа.

Руфь прикрыла глаза рукой, словно решив, что они ее обманывают. Однако нет, на берегу действительно никого не было. Она медленно вернулась на старое место и горько зарыдала:

— О, мне не следовало говорить с ним так сердито! Мои последние слова были так едки, так полны упреков! Я никогда, никогда уже его не увижу!

Она не могла оценить их разговор в целом — на это требовалось время, — но от всего сердца сожалела о своих последних словах, хотя суровость их была справедливой и заслуженной. Постоянное напряжение борьбы, постоянные слезы и слабость привели к полному телесному изнеможению, а душа ее утратила всякое желание двигаться вперед или размышлять о чем-либо, кроме грустного настоящего. Эти серые, дикие, пустынные болота, далеко растянувшиеся под бессолнечным небом, казались ей похожими на запустение, царившее в ее сердце. Она не могла даже просить сочувствия у людей, ибо сама не понимала, о чем ее сердце тоскует. А если бы и могла, то разве нашелся бы человек, способный понять, какой страшный призрак минувшей любви преследует ее в настоящем?..

— Я так устала, так устала!.. — простонала она. — Как бы мне хотелось остаться тут и умереть!

Она закрыла глаза и лежала до тех пор, пока солнечные лучи не коснулись ее лица и на внутренней поверхности век не замелькали красные пятна.

Тучи рассеялись. Алое солнце в торжественном сиянии опускалось за далекие багряные горы. Вся западная часть неба была охвачена пламенем. Взглянув на столь великолепный вид, Руфь забыла о себе. Она приподнялась и долго смотрела на него, и слезы высыхали на ее щеках. Все людские заботы и страдания казались ничтожными перед лицом этого свидетельства безграничного всемогущества Божьего. Закат успокоил ее больше, чем могли бы утешить самые мудрые и нежные слова. Он даже придал ей сил и мужества: Руфь не знала как и почему, но это было так.

Руфь поднялась и медленно пошла домой. Ее руки и ноги были как деревянные, и по временам к горлу подступало рыдание. Девочки уже давно вернулись из церкви и занимались приготовлением чая — занятие, которое создавало ощущение, что время тянется не так медленно.


Если бы Мери и Лизе раньше довелось видеть лунатика, то теперь они нашли бы сходство между ним и Руфью — так тихо и размеренно двигалась она в последующие дни, так далека она была мыслями от всего происходившего вокруг, так глухи и странны были звуки ее голоса.

Из дому пришли письма, извещавшие о триумфальном избрании мистера Донна членом парламента от Эклстона. Миссис Денбай выслушала эту новость, не сказав ни слова. Она была в изнеможении и даже не пошла вместе со всеми собирать багряные и желтые цветы, чтобы украсить гостиную в доме на Орлиной скале.

Затем пришло письмо от Джемаймы, которая звала их домой. Мистер Донн и его товарищи уехали, в доме Брэдшоу снова воцарилось спокойствие, и пора было заканчиваться каникулам Мери и Лизы. Миссис Денбай также получила письмо — от мисс Бенсон, которая уведомляла, что Леонард не совсем здоров. Руфь так старалась скрыть свои опасения, что тем самым их обнаруживала, и девочек очень тревожили частые перемены ее настроения — от молчаливой прострации до необыкновенного оживления. И тело, и душа ее пребывали в постоянном напряжении.

Руфь поспешно бралась за всякое дело, связанное с укладкой вещей и завершением пребывания в Абермауте, за всякое поручение, которое могло ускорить отъезд хотя бы на минуту, и совсем не щадила себя. Она давала другим возможность отдохнуть и полежать, а сама таскала тяжести и трудилась с лихорадочной силой, не зная отдыха и стараясь не оставлять себе времени на размышления.

К воспоминанию о прошлом у нее примешивались угрызения совести: как могла она забыть Леонарда в последние дни? Как могла она роптать, позабыв о своем сокровище? Когда она обращалась к будущему, перед ее внутренним взором горела только одна ярко-красная точка, окруженная мраком, который смертельной тоской пронизывал ей душу и которого она хотела бы не видеть и не узнавать, и тем скорее видела, и узнавала, и чувствовала себя лишенной надежного щита от острых стрел смерти.

По приезде в Эклстон Руфь и девочек встретили мисс и миссис Брэдшоу и мистер Бенсон. Руфь сумела смирить себя и воздержалась от вопроса, жив ли ее сын, как будто опасения, высказанные вслух, должны неотвратимо воплотиться.

Руфь просто спросила:

— Как он там?

Она проговорила это, почти не разжимая побелевших губ, и в ее глазах мистер Бенсон прочел всю муку истосковавшейся души:

— Он очень болен, но мы надеемся, что скоро ему станет лучше. Все дети через это проходят.

ГЛАВА XXV

Джемайма делает открытие

Мистеру Брэдшоу удалось достичь своей цели: его кандидат выиграл выборы, а гордые противники были посрамлены. Однако он не выказывал радости, и публика была несколько разочарована. Дело в том, что по ходу выборов мистер Брэдшоу пережил множество мелких огорчений и неприятностей, которые значительно ослабили то чувство удовлетворения, которое при иных обстоятельствах он испытал бы от воплощения своих планов.

Не одним только молчанием мистер Брэдшоу поощрял подкуп избирателей и теперь, когда горячка прошла, уже сожалел об этом — и не только из-за упреков совести, хотя и ощущал некоторую неловкость от смутного осознания, что действовал нехорошо. Гораздо больше его угнетала мысль о том, что его до сих пор безупречная репутация оказалась теперь слегка запятнана в глазах горожан. Мистер Брэдшоу, суровый и строгий блюститель нравов, порицавший любые неблаговидные средства, которые пускали в ход его противники на прежних выборах, не мог ожидать пощады от нынешних оппонентов, особенно когда пошли слухи, что руки щепетильных диссентеров не совсем чисты. Прежде он хвастался тем, что ни друг, ни враг не может ни в чем его обвинить. Теперь мистер Брэдшоу постоянно боялся обвинения в подкупе и приглашения явиться в комитет для объяснений о его участии в этом деле.

Неспокойная совесть сделала его еще более строгим и суровым, чем когда-либо. Мистер Брэдшоу словно бы старался унять двусмысленные толки, ходившие по городу, удвоив свою непреклонность и доказав, что тот не слишком принципиальный мистер Брэдшоу, который поддался всеобщему возбуждению последнего месяца, может быть заслонен поступками совестливого и высокорелигиозного мистера Брэдшоу, который посещает церковь дважды в день и жертвует на благотворительность по сто фунтов разом, как бы в благодарность за то, что его конечная цель все-таки достигнута.

При этом втайне мистер Брэдшоу остался очень недоволен мистером Донном. Вообще нынешний член парламента обнаружил слишком большую готовность действовать в соответствии с чужими советами, причем ему было не важно, кто их давал, — словно ленился взвешивать их мудрость (а если бы потрудился это сделать, мистер Брэдшоу, без сомнения, оказался бы самым влиятельным из его советчиков). Но время от времени мистер Донн вдруг неожиданно и совершенно беспричинно забирал все дело в свои руки и поступал по-своему. Так, например, он не уведомил никого о своей отлучке из города за день до выборов. Никто не знал, куда он ездил, но самого факта отъезда оказалось достаточно, чтобы раздосадовать мистера Брэдшоу, который был уже готов затеять по этому поводу ссору, особенно если бы выборы закончились неблагополучно. Однако после выигрыша он почувствовал себя в какой-то степени хозяином мистера Донна, что было весьма приятно. Он обеспечил победу члену парламента. Его решимость, его расторопность, его энергия сделали мистера Донна «нашим представителем», и мистер Брэдшоу был этим горд.


Во все это время не возникло ни одного случая, который снова свел бы Джемайму с мистером Фаркваром. Они по-прежнему совершенно не понимали друг друга. Но Джемайма чувствовала, что все больше и больше любит его, несмотря на ссоры и обоюдную холодность. А мистера Фарквара все сильнее раздражал ее беспокойный темперамент, при котором он никогда не мог быть уверен в том, как его примут. Обращение Джемаймы с ним менялось каждый день в зависимости от ее мыслей и настроения, и мистер Фарквар даже удивился, почувствовав, как он рад возвращению девочек и миссис Денбай. Мирный по характеру, он любил покой, и прелестная тихая Руфь, с ее негромким голосом, мягким обращением, с ее нежными, плавными движениями, казалась ему воплощением истинной женственности, спокойной, чистой душой придающей телу ангельскую грацию.

Вот почему мистер Фарквар с живым участием ежедневно справлялся о здоровье маленького Леонарда. Он навещал Бенсонов, и Салли с опухшими от слез глазами отвечала, что ребенку плохо, очень плохо. Мистер Фарквар обратился к доктору, и тот кратко объяснил ему, что «это дурной вид кори» и что «парню придется с ней побороться», но в конце концов он, вероятно, поправится.

— Сильные дети во всем проявляют силу. У них ничего не бывает вполовину. Уж если они заболевают, то жди высокой температуры. А когда здоровы, то никому в доме нет покоя от их шума. Лично я, — продолжал доктор, — только рад, что у меня нет детей. От них одни напасти и никакой прибыли.

Однако доктор закончил эту речь глубоким вздохом, и мистер Фарквар еще больше убедился в справедливости слухов, будто умный и искусный эклстонский врач сильно горюет о том, что у него нет потомства.

Пока различные интересы и страсти разыгрывались и кипели за стенами пасторского дома, его обитателей занимала только одна мысль. Когда Салли не стряпала для маленького больного, она плакала, потому что три месяца тому назад увидела во сне зеленый тростник и по странному предубеждению сочла это предзнаменованием скорой смерти ребенка. Мисс Бенсон всеми силами старалась убедить ее не рассказывать сон Руфи, но Салли считала, что матери нужно об этом знать: а зачем же посылаются сны, как не для предостережения? Это только кучка диссентеров не желает ни во что верить, как все нормальные люди. Мисс Бенсон давно привыкла к презрению Салли, как прихожанки англиканской церкви, по отношению к диссентерам и не обращала внимания на ее ворчание, тем более что Салли так охотно ухаживала за Леонардом, словно верила, что его выздоровление зависит от ее ухода. Главной целью мисс Бенсон было помешать Салли откровенничать с Руфью, чтобы никакие сны не заставили мать поверить в скорую смерть ребенка.

Руфи казалось, что смерть Леонарда будет заслуженным наказанием ей за то равнодушие к нему, к жизни и смерти, ко всем земным и небесным явлениям, в которое она впала после последнего разговора с мистером Донном. Она не понимала, что подобное истощение сил есть естественное следствие сильного волнения и напряжения всех чувств. Только в постоянном уходе за Леонардом она находила для себя облегчение и, если кто-нибудь пытался встать между ней и ее ребенком, испытывала почти животную ревно