Book: Голодное пламя



Голодное пламя

Эрик Аксл Сунд

Слабость Виктории Бергман. Голодное пламя

Памяти нас, предателей, посвящается

Тоска ясней у женщины-пилота.

Она сидит нередко перед Мимой,

застыв. Ее прекрасные глаза

меняются, загадочно сияют,

соприкоснувшись с непостижимым.

Пылают в них огни тоски,

голодный этот пламень ищет пищи,

чтоб поддержать тепло и свет души.

Она сказала года три назад:

– Гораздо лучше будет, если мы

бестрепетно осушим чашу смерти

за трапезой прощальной и исчезнем[1].

Харри МартинсонАниара

© Erik Axl Sund, 2011

© Е. Тепляшина, перевод на русский язык, 2015

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015 Издательство CORPUS ®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014

Свободное падение

Ужас приходит в Стокгольм. Темно-синий плащ, чуть темнее вечернего неба над Юргорденом и заливом Ладугордсландсвикен. Светлые волосы, голубые глаза, сумочка на плече. Тесные красные туфли натерли пятки, но она привыкла. Мозоли теперь – часть ее личности. Благодаря боли она всегда начеку.

Если бы только она могла простить, она обрела бы свободу – она сама и те, кто будет прощен. Столько лет она пыталась все забыть, но ей это так и не удалось.

Она и сама не понимает, что ее месть организована как цепная реакция.

Снежный ком пришел в движение четверть жизни назад в гимназии Сигтуны, в сарае с инструментами. Едва лишь сдвинувшись с места, ком подмял ее под себя – и покатился в сторону неизбежного.

Что знали скатавшие этот снежный ком о его дальнейшей судьбе? Скорее всего – ничего. Наверное, они просто стали жить дальше. Забыли о том событии, словно оно было невинной игрой, которая началась и закончилась в том сарае.

А она продолжает двигаться. Время для нее несущественно, оно не лечит.

Ненависть не тает. Напротив, она затвердевает все больше и острыми кристаллами льда покрывает все ее существо.

Вечер прохладный, воздух влажен от ливней, которые идут один за другим всю вторую половину дня. Со стороны американских горок доносятся вопли. Она поднимается, проводит щеткой по волосам, осматривается. Делает глубокий вдох и вспоминает, зачем пришла сюда.

У нее есть цель. Она знает, что должна сделать.

Под башней перестроенной смотровой площадки, чуть наискосок, – переполох. Двое охранников уводят какого-то мужчину, рядом бежит, плача, маленькая девочка. Наверное, его дочка.

На земле лежит женщина, рядом с ней – разбитая бутылка. Над женщиной склонились люди. Кто-то вызывает врача.

Осколки стекла бросают резкие блики на влажный после дождя асфальт.

Она понимает: момент, когда надо действовать, вот-вот настанет, хоть все и не так, как она спланировала. Случай упростил ей задачу. Упростил настолько, что никто не поймет, что произошло.

Мальчика она видит неподалеку. Он совсем один у калитки, ведущей к аттракциону «Свободное падение».

Простить что-то, что можно простить, – никакое не прощение, думает она. Настоящее, чистое прощение – это простить непростительное. Такое под силу только богу.

Мальчик растерянно озирается, и она медленно идет к нему, а он поворачивается, отворачивается от нее.

Своим движением он почти до смешного облегчил ей задачу – незаметно зайти ему за спину. Теперь до него всего пара метров. Мальчик по-прежнему стоит к ней спиной, словно высматривая кого-то.

Настоящее прощение глупо, безумно и наивно, думает она. Но она ожидает, что виновные станут выказывать раскаяние, а значит, прощение никогда не осуществится. Воспоминание есть и останется раной, которой не дано затянуться.

Она берет мальчика за руку.

Вздрогнув, он оборачивается, и в то же мгновение она втыкает иглу мальчику в левое плечо.

Несколько секунд он изумленно смотрит ей в глаза, а потом у него подгибаются ноги. Она подхватывает мальчика и усаживает на ближайшую скамейку.

Никто не заметил ее маневра.

Все как всегда.

Видя, как лежащая на земле женщина начинает шевелиться, она вынимает что-то из сумочки и осторожно надевает мальчику на голову.

Розовая пластмассовая маска представляет собой свиное рыло.

«Грёна Лунд»

Комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг точно помнила, где находилась, когда узнала, что на Свеавэген убит премьер-министр Улоф Пальме.

Она сидела в такси, на полпути в Фарсту, и мужчина рядом с ней курил ментоловую сигарету. Тихий дождь, дурнота – слишком много пива.

Как Томас Равелли отразил мяч в пенальти в матче с Румынией на чемпионате мира 1994 года, она смотрела по черно-белому телевизору в баре на Курнхамнсторг. Владелец бара тогда угощал всех пивом.

Когда потерпел крушение паром «Эстония», она лежала с гриппом и смотрела «Крестного отца».

Более ранние воспоминания включали The Clash в Хувет, подкрашенный блеском для губ поцелуй на школьной вечеринке в третьем классе и день, когда она в первый раз отперла дверь дома в Гамла Эншеде и назвала его своим домом.

Но миг, когда исчез Юхан, она так и не могла вспомнить.

Там навсегда осталось черное пятно. Десять минут, которые стерлись из памяти. Которые украл алкаш из «Грёна Лунд». Переосвежившийся сантехник из Флена, случайно заехавший в столицу.

Шаг в сторону, взгляд вверх. Юхан и София висят в корзине, поднимаются, и кружится голова, хотя Жанетт прочно стоит на земле. Какое-то перевернутое головокружение. Снизу вверх, а не наоборот. Башня кажется такой хрупкой, сиденья – примитивно сконструированными, и любая неисправность в воображении Жанетт оборачивается катастрофой.

И вдруг – звук разбившегося стекла.

Возбужденный голос.

Кто-то плачет. Корзина ползет все выше. Какой-то мужчина угрожающе приближается к Жанетт, она отстраняется. Юхан, хохоча, что-то произносит.

Скоро они окажутся в самой высокой точке.

– Убью, д-дьявол!

Кто-то толкает ее в спину. Жанетт видит, что мужчина не в состоянии контролировать свои движения. Алкоголь сделал его ноги слишком длинными, суставы закостеневшими, а оглушенную нервную систему – слишком медлительной.

Мужчина спотыкается и мешком валится на землю.

Жанетт поднимает взгляд. Косо свисают, болтаются ноги Юхана и Софии.

Корзина ненадолго останавливается.

Мужчина поднимается. Лицо в царапинах от камешков и асфальта.

Детский плач.

– Папа!

Малышка лет шести, в руке розовая сахарная вата.

– Пойдем, папочка! Я хочу домой.

Мужчина не отвечает. Он озирается в поисках противника, на которого можно было бы излить свое разочарование.

Жанетт, движимая полицейским рефлексом, действует не раздумывая. Она касается плеча мужчины и произносит:

– Послушайте, успокойтесь-ка.

Ее цель – направить мысли скандалиста по другому пути. Увести его от недовольства.

Мужчина оборачивается. Глаза мутные, красные. Печальные и разочарованные, почти пристыженные.

– Папа… – повторяет девочка, но мужчина не реагирует. Он таращится в никуда, взгляд расфокусирован.

– Ты еще кто такая? – Он стряхивает руку Жанетт. – Пошла на хрен!

У него изо рта пахнет чем-то едким, губы покрыты тонкой белой пленкой.

– Я только хотела…

В тот же миг Жанетт слышит, как корзина начинает падение. Вопли смешанного со страхом восторга заставляют ее сбиться, потерять бдительность.

Она видит Юхана – волосы дыбом, рот широко открыт в громком крике.

И видит Софию.

Она слышит девочку.

– Нет, папа! Нет!

И поэтому не замечает, как мужчина рядом с ней заносит руку.

Бутылка бьет Жанетт в висок, и в глазах чернеет.

Мыс Принца Эугена-Вальдемара

Подобно людям, которым всю жизнь капитально не везет, но которые все же не теряют надежды, Жанетт Чильберг в своей полицейской ипостаси испытывала стойкое отвращение ко всему, от чего хоть немного веяло пессимизмом.

Она никогда не сдавалась. Поэтому когда сержант Шварц, словно провоцируя ее, принялся ныть о плохой погоде, усталости и о том, что они застряли на месте в поисках Юхана, последовала единственно возможная реакция.

Лицо Жанетт налилось краской.

– Ну и черт с тобой! Катись домой, все равно от тебя толку ни хрена!

Подействовало. Шварц попятился, как пристыженный пес, а Олунд индифферентно остался стоять. Жанетт так разозлилась, что рана под повязкой запульсировала.

Немного успокоившись, Жанетт со вздохом махнула на Шварца обеими руками:

– Понял? Ты свободен.

– Идем… – Олунд взял Шварца за локоть, намереваясь увести. Сделав несколько шагов, он обернулся к Жанетт, изобразив на лице оптимизм.

– Мы присоединимся к тем, на Бекхольмене. Может, там от нас будет больше пользы?

– Нет, не «мы». Шварц едет домой. Ясно?

Олунд молча кивнул в ответ, и вскоре Жанетт осталась одна.

Сейчас она стояла, широко раскрыв глаза и окоченев от холода, напротив кормы корабля-музея «Васа», и ждала Йенса Хуртига – тот, едва получив известие об исчезновении Юхана, прервал отпуск, чтобы принять участие в поисках.

Увидев полицейскую машину без маркировки, медленно приближавшуюся со стороны Галэрпаркена, Жанетт поняла: это Хуртиг, а с ним кто-то еще. Свидетель, который утверждает, что видел какого-то мальчика одного у воды вчера поздно вечером. Они с Хуртигом уже говорили по рации, и Жанетт понимала: не стоит слишком надеяться на показания этого свидетеля. И все же она убеждала себя не отказываться от надежды, будь та надежда тщетная или нет.

Жанетт попыталась собраться с мыслями и восстановить события последних часов.

Юхан и София исчезли, они просто внезапно пропали. Прождав полчаса, Жанетт начала действовать в соответствии с инструкциями: по громкоговорителям было объявлено о том, что Юхана ищут, а сама Жанетт топталась, сама не своя, возле информационной стойки. Завидев что-то, могущее иметь хоть какое-то отношение к Юхану, Жанетт срывалась с места, но каждый раз ей приходилось возвращаться к стойке. Незадолго до того, как ее надежды окончательно пошли прахом, появились охранники из службы безопасности парка – вместе с ними Жанетт вернулась к беспорядочным поискам. Они нашли Софию, лежащую на одной из гравийных дорожек и окруженную толпой. Растолкав зевак, Жанетт рассмотрела Софию. Лицо, которое совсем недавно было сама свобода, теперь, казалось, только усиливало тревогу и неопределенность. София была без сознания. Жанетт сомневалась даже, что София сможет узнать ее. Сказать, куда делся Юхан, она и подавно не в состоянии. Жанетт не могла остаться с ней – надо было искать дальше.

Прошло еще полчаса, прежде чем Жанетт связалась с коллегами-полицейскими. Но ни она, ни те двадцать с лишним полицейских, которые обследовали дно водоемов неподалеку от парка и прочесывали Юргорден, Юхана не обнаружили. Не обнаружила мальчика и ни одна из оборудованных рацией машин, экипажам которых раздали его приметы и которые патрулировали центр города.

И вот объявления снова звучат по всему парку. Сорок пять минут назад это не дало результатов.

Жанетт знала, что действовала правильно, но действовала как робот. Робот, парализованный чувствами. Такой вот оксюморон. Жесткий, холодный и рациональный с виду, но управляемый хаотичными импульсами. Злость, раздражение, страх, тревога, смятение и готовность покориться судьбе, которые она испытала в течение ночи, слиплись в один мутный ком.

Осталось единственное отчетливое чувство – ощущение собственной никчемности.

И не только в том, что касается Юхана.

Жанетт думала о Софии.

Как она там?

Жанетт звонила ей несколько раз, но безрезультатно. Если бы София знала что-нибудь о Юхане, она ведь позвонила бы? Или ей известно нечто такое, что ей надо собраться с силами, чтобы сообщить об этом?

Наплевать, подумала Жанетт и прогнала мысли, на которых лучше не останавливаться. Надо сосредоточиться.

Машина остановилась, и из нее вылез Хуртиг.

– Вот черт. Выглядит неважно. – Он кивнул на обмотанную бинтами голову Жанетт.

Жанетт знала, что все выглядит хуже, чем есть на самом деле. Рану от удара бутылкой зашили сразу, но бинт, куртка и футболка были в крови.

– Все нормально. И тебе не обязательно было отказываться от Квиккйокка из-за меня.

Хуртиг пожал плечами:

– Глупости. Да и что мне там делать? Снеговиков лепить?

В первый раз за двенадцать часов Жанетт улыбнулась:

– Далеко успел уехать?

– До Лонгселе. Надо было только спрыгнуть с перрона, сесть на автобус и вернуться в Стокгольм.

Они коротко обнялись. Ничего больше говорить не надо. Жанетт знала: Хуртиг понимает, как она благодарна ему за то, что он приехал.

Жанетт открыла дверцу со стороны пассажирского сиденья и помогла выйти пожилой даме. Пока Хуртиг показывал женщине фотографию Юхана, Жанетт поняла: на свидетельство старухи полагаться не стоит. Та не смогла даже сказать точно, какого цвета одежда была на Юхане.

– Вы видели его именно здесь? – Жанетт указала на каменистый берег возле мостков, где покачивался пришвартованный плавучий маяк «Финнгрунд».

Старуха кивнула. Она дрожала от холода.

– Он лежал среди камней, спал, я стала трясти его, чтобы привести в чувство. Ну и ну, сказала я ему. Пьяный. Такой молодой – и уже…

– Да-да. – Жанетт теряла терпение. – Он что-нибудь говорил?

– Да у него язык заплетался. Если и сказал что – я не разобрала.

Хуртиг вынул фотографию Юхана и показал женщине еще раз:

– Но вы все же не можете сказать точно, что видели именно этого мальчика?

– Ну, я говорила, что у него были волосы того же цвета, но лицо… Трудно сказать. Он же пьяный был.

Вздохнув, Жанетт пошла по подъездной дорожке вдоль каменистого берега. «Пьяный? – подумала она. – Юхан? Чушь собачья».

Посмотрела на лежащий напротив Шеппсхольмен, тонувший в болезненно-сером тумане.

И откуда этот адский холод?

Жанетт спустилась к воде, шагнула на камни:

– Вот здесь он лежал? Вы уверены?

– Уверена, – решительно сказала женщина. – Где-то здесь.

Где-то здесь, подумала Жанетт, наблюдая, как почтенная дама протирает толстые стекла очков полой пальто.

Ее охватило разочарование. Единственное, что у них есть, – эта вот полуслепая тетушка, которая, как бы ни хотелось Жанетт надеяться на противоположное, просто плохой свидетель.

Жанетт присела на корточки, ища доказательств того, что Юхан был здесь. Лоскут одежды, сумку, ключи. Что угодно.

Но вокруг были только холодные камни, блестящие от морских волн и дождевой воды.

Хуртиг повернулся к женщине:

– А потом он отсюда ушел? К Юнибаккену?[2]

– Нет… – Женщина вынула из кармана пальто носовой платок и громко высморкалась. – Пошел, ноги заплетались. Так напился, что еле держался прямо…

Жанетт начала свирепеть:

– Но он ушел вон туда? К Юнибаккену?

Старуха кивнула и снова высморкалась.

В этот момент мимо них по Юргордсвэген проехала машина спецтранспорта, судя по звуку сирены – куда-то в глубь острова.

– Опять ложная тревога? – Хуртиг пристально посмотрел на Жанетт.

Та покачала головой. Она совсем упала духом.

Она уже в третий раз слышала сирену «скорой помощи», но ни в одной из тех машин не было Юхана.

– Я звоню Миккельсену, – сказала Жанетт.

– В уголовную полицию? – озадаченно уточнил Хуртиг.

– Да. На мой взгляд, он – лучший для подобных случаев. – Жанетт распрямилась и быстро зашагала по камням к дорожке, ведущей наверх.

– Ты имеешь в виду преступления против детей? – Хуртиг тут же пожалел о сказанном. – Я хочу сказать – мы ведь не знаем, в чем дело.

– Может, и не против детей, но исключать такую версию нельзя. И это Миккельсен организовывал поиски на Бекхольмене, в «Грёна Лунд» и на Вальдемарсудде.

Хуртиг кивнул и с жалостью поглядел на нее.

Да брось, подумала Жанетт и отвернулась. На хрен мне не нужно сочувствие. Я тогда совсем расклеюсь.

– Я звоню ему.

Вынув мобильный телефон, Жанетт обнаружила, что он разрядился, и в ту же минуту из машины Хуртига, припаркованной метрах в десяти, послышался треск рации.

Жанетт все поняла, и тело словно налилось свинцом.

Как будто вся кровь стекла в ноги и потащила ее под землю.

Юхана нашли.



Каролинская больница

Сначала бригада «скорой» решила, что мальчик мертв.

Его нашли возле старинной мельницы на Вальдемарсудде. Дыхание и мозговая деятельность едва угадывались.

Мальчик сильно пострадал от переохлаждения, к тому же в течение необычно холодной августовской ночи его явно несколько раз рвало.

Кислота из желудка попала в легкие, и врачи опасались внутренних повреждений.

Когда Жанетт села в «скорую», которая должна была отвезти ее сына в отделение интенсивной терапии Каролинской больницы, было уже начало одиннадцатого.


Палата была затемнена, но слабый свет предвечернего солнца пробивался сквозь жалюзи, и полосы оранжевого света образовали узор на голой груди Юхана. Ритмично мигающие датчики аппарата искусственного кровообращения отбрасывали свет на кровать. Жанетт словно очутилась во сне.

Она погладила сына по руке, бросила взгляд на измерительный прибор, стоящий возле кровати.

Температура тела начинает приближаться к нормальной. Почти тридцать шесть градусов.

Жанетт знала, что в крови Юхана обнаружили высокое содержание алкоголя. На момент поступления в больницу – почти три промилле.

Она ни на минуту не сомкнула глаз, тело онемело. Жанетт не могла даже определить, насколько в такт бьется сердце и пульсирует рана на лбу. Незнакомые мысли эхом отдавались в голове – разочарованные, злые, испуганные, безумные и пораженческие одновременно.

Она всегда была рациональным человеком. До этого самого дня.

Жанетт смотрела на лежащего сына. В первый раз он лежит в больнице. Нет, во второй. Первый раз был тринадцать лет назад, когда он родился. В тот раз она, Жанетт, была совершенно спокойна. Так хорошо подготовилась, что предугадала кесарево сечение еще до решения врачей.

А сейчас у нее не было шанса подготовиться.

Жанетт крепче сжала руку сына. Все еще холодная, но теперь у Юхана более расслабленный, спокойный вид. В палате тишина, только жужжат и гудят аппараты.

– Эй, – прошептала она, сознавая, что человек даже без сознания может слышать. – Врачи думают, что все будет хорошо.

Тут она прервала свою попытку вдохнуть в Юхана надежду.

Врачи думают? Скорее не знают, что сказать.

Когда Юхана привезли сюда, поднялся страшный переполох. Врачи уложили мальчика на койку головой вниз и принялись удалять то, что скопилось у него в дыхательных путях.

Частицы жидкости. Могло оказаться, что ткани легких повреждены кислотой.

В худшем случае.

Ее отчаянные вопросы и объяснения врачей – деловитые, но бессодержательные.

Злость и разочарование порождали один и тот же вопрос: почему, черт вас дери, вы ничего не знаете?

Врачи могли рассказать об ЭКГ-контроле, кислороде и трубках капельницы, объяснить, каким образом вставленный в пищевод зонд помогает контролировать температуру тела и как аппарат искусственного кровообращения восстанавливает общую температуру.

Они могли рассказать о критическом охлаждении, о том, какие последствия для человека может иметь долгое пребывание ночью в холодной воде, под дождем и сильным ветром.

Могли сообщить, что алкоголь расширяет кровеносные сосуды, отчего температура тела катастрофически падает, что при понижении уровня сахара в крови возрастает риск поражений мозга.

Могли рассказать, могли объяснить.

Говорили, что, с их точки зрения, опасность вроде бы миновала, сообщали, что содержание газов в крови и рентгеновский снимок легких на первый взгляд выглядят ободряюще.

Что это означает?

Газы в крови? На первый взгляд? Что, с их точки зрения, опасность, кажется, миновала?

Они думают. Но наверняка ничего не знают.

Если Юхан в состоянии слышать, то он слышал все, что говорилось в этой палате. Она, Жанетт, не может солгать ему. Она положила руку на щеку сына. Никакой лжи.

В палату вошел Хуртиг, и поток мыслей Жанетт прервался.

– Как он?

– Он жив, и он поправится. Все спокойно, Йенс. Поезжай домой.

Бандхаген

Молния ударяет в землю сто раз в секунду, что составляет около восьми миллионов раз в день. Самая сильная в этом году гроза обрушилась на Стокгольм, и в двадцать две минуты одиннадцатого молния ударила в два места одновременно. В Бандхагене на юге, а также неподалеку от Каролинской больницы в Сольне.

Сержант уголовной полиции Йенс Хуртиг стоял на больничной парковке, собираясь ехать домой, когда телефон снова зазвонил. Прежде чем ответить, Йенс открыл дверцу машины и забрался на водительское сиденье. Звонок был от начальника полицейского управления Денниса Биллинга. Тот явно хотел знать, что случилось.

Йенс сунул наушник в ухо и произнес в трубку:

– Хуртиг.

– Я слышал, вы нашли мальчика Жанетт. Как он? – Шеф явно беспокоился.

– Ему дали снотворное, Жанетт там с ним. – Хуртиг сунул ключ в зажигание и завел машину. – Слава богу, угрозы для жизни как будто нет.

– Отлично, отлично. Тогда, надо надеяться, она вернется через несколько дней. – Шеф пожевал губами. – А как насчет тебя?

– В смысле?

– Устал или сможешь съездить в Бандхаген насчет одного дела?

– Вы о чем?

– Я хочу сказать… сейчас, когда Чильберг не на работе, у тебя появился шанс проявить себя. Написать отчет, произвести хорошее впечатление, если ты понимаешь, о чем я.

– Отлично понимаю. – Йенс повернул на Норра-Ленкен. – Что за дело?

– Нашли мертвую женщину, возможно изнасилованную.

– Хорошо. Еду прямо сейчас.

– Вот такие темпы мне нравятся. Ты отличный мужик, Йенс. Увидимся завтра.

– Конечно.

– И вот еще что… – Биллинг сглотнул. – Передай Жанетт – я не против, если она какое-то время посидит дома, с сыном. Честно говоря, я считаю, что ей бы надо получше заботиться о своей семье. Я слыхал, Оке от нее ушел.

– В смысле? – Хуртигу начинали надоедать намеки шефа. – Хотите, чтобы я сказал ей – оставайся дома, потому что шеф считает, что женщинам нечего делать на службе, а надо им сидеть дома и хлопотать вокруг мужа и детей?

– Черт, Йенс, ну перестань. Я думал, мы поняли друг друга и…

– То, что мы мужчины, – перебил Хуртиг, – не означает, что у нас одинаковые взгляды на жизнь.

– Ну конечно нет. – Шеф вздохнул. – Я подумал, может быть…

– Не знаю, не знаю. До скорого. – Хуртиг нажал «отбой», не дожидаясь, пока Биллинг сморозит еще какую-нибудь ерунду или отпустит очередную дурацкую шутку.

Возле съезда на Сольну он окинул взглядом «Пампас Марину»[3] и ряды парусных лодок.

Лодка, подумал он. Куплю себе лодку.


На школьную спортплощадку Бандхагена обрушился дождь. Сержант уголовной полиции Йенс Хуртиг натянул капюшон и захлопнул дверцу машины. Огляделся, узнал местность.

Несколько раз он бывал здесь в качестве зрителя, когда Жанетт Чильберг играла в составе полицейской сборной. Он вспомнил свое удивление тому, что она так здорово играет – лучше многих игроков-мужчин, а в роли атакующего полузащитника и вовсе изобретательнее их всех. Пробивала открывающиеся подачи, видела пространство как никто.

Хуртиг с удивлением замечал, что Жанетт-футболистка ведет себя на поле так же, как Жанетт-начальница – в кабинете. Авторитетно, но без давления.

Когда в какой-то момент игры ее товарищи по команде начали возбужденно жаловаться на судейство, она встала между ними, утихомиривая скандалистов. Ее слушал даже судья.

Хуртиг подумал: как она там? У него не было своих детей, да он к этому и не стремился, но понимал, что Жанетт сейчас очень нелегко. Кто позаботится о ней теперь, когда Оке удрал?

Хуртиг знал, что история с убитыми мальчиками захватила Жанетт целиком.

И теперь, когда беда случилась с ее собственным сыном, Хуртигу хотелось быть для Жанетт чем-то большим, чем помощник. Хотелось быть другом.

Он ненавидел иерархию, хотя всю жизнь отлично вписывался в нее. Люди имеют разную ценность, и все в конце концов сводится к одной-единственной вещи. К деньгам. Ты – это твой конверт с зарплатой.

Он подумал о тех безымянных мальчиках. Ничто не имеет ценности в шведском обществе. Ничто, кроме системы. Но если один человек пропал, значит, должен быть и другой – тот, кто его потерял.

Классовое общество никто не отменял, просто классы теперь называются по-другому. Знать, духовенство, мещане и крестьяне – или высшее общество и низшее общество. Рабочие или капиталисты.

Мужчины или женщины. Не играет роли.

Сейчас «умеренные»[4] называют себя новой рабочей партией, хотя пекутся в первую очередь о самых толстых кошельках. А в самом низу общественной пирамиды – те, у кого вообще нет кошелька. Те, у кого нет документов.

Опечаленный, Хуртиг побежал к строениям возле гравийных площадок.

Шварц и Олунд ждали его под крышей раздевалки. Увидев Хуртига, они замахали ему.

– Черт, ну и погода! – Хуртиг провел рукой по лбу, стер с глаз дождевые капли. Небо осветилось молнией, и он вздрогнул.

– Боишься грозы, шеф? – Шварц кулаком ткнул его в плечо, улыбнулся.

– Так что тут?

– Мертвая женщина. – Олунд пожал плечами. – Вероятно, была изнасилована, после чего ее забили насмерть. Пока рассмотреть трудновато, но ребята уже ставят палатку. Надо подождать.

Хуртиг кивнул и плотнее натянул куртку. Вдоль длинных сторон футбольного поля помещались огромные прожекторы, и Хуртиг подумал, не позвать ли дежурного, чтобы зажечь их. Но нет, это значило бы нарываться на проблемы. Журналисты наверняка слышали вызов по полицейскому каналу и могут явиться в любой момент. Галдящая толпа местных жителей – совсем не то, что ему сейчас нужно. Лучше всего действовать как можно незаметнее.

– Кто приехал? Не Рюден, а?

Олунд покачал головой:

– Нет. Биллинг сказал – Иво Андрич, потому что мы и раньше с ним работали.

– А я думал, Андрич в отпуске.

Когда Хуртиг в последний раз беседовал с судебным медиком, босниец намекнул, что после расследования по делу убитых мальчиков он вполне может позволить себе долгий отдых.

Сообщение о том, что дело считается закрытым, Андрич расценил как личную неудачу.

– Нет, вряд ли. – Олунд достал упаковку жвачки. – Я слыхал, он уволился, когда нам пришлось прекратить расследование по мальчикам-беженцам. Черт его знает, может, нам самим надо было прекратить… Хотите? – Он протянул упаковку.

Хуртиг тоже чувствовал все это – бессильное отчаяние, смирение.

Приказ спустили сверху, и Хуртиг понял: расследование прекратили, потому что мальчики были нелегальными беженцами. Детьми без удостоверения личности, которых никто не искал, и потому расследование оказалось не таким важным, как если бы речь шла о каких-нибудь светловолосых и синеглазых детках из Мёрбю или Бруммы. Идиоты чертовы, подумал Хуртиг. Душевные инвалиды.

Даже если бы им не удалось поймать убийцу, они установили бы хоть несколько имен. Но все стоит денег, а на этих детей всем наплевать.

Персоны нон грата.

То, что люди одинаково ценны, – это не абсолютная истина.

Спросив разрешения, Хуртиг сунулся в белую палатку и узнал о положении вещей, после чего повернулся и взмахнул руками; в ту же минуту резко сверкнуло, и молния залила футбольное поле белым светом.

Хуртиг аж подскочил. Нахмурился. Он явно чувствовал себя неуютно.

– Андрич скоро приедет. Техники говорят – никаких неясностей. Они уже проверили место. Первые заключения получим через пару часов.

– Что значит – никаких неясностей? – Шварц вопросительно посмотрел на него.

– Личность женщины уже установили. Рядом лежала сумочка с бумажником. На водительских правах значится «Элисабет Карлссон». Явно изнасиловали, а потом убили. Но на этот вопрос ответит Андрич, когда осмотрит тело.

Хуртиг потер замерзшие руки.

– Техники выполняют свою работу, два патруля с собаками прочесывают район, в управлении ищут возможных родственников. Что еще надо сделать?

– Может, кофе? – Шварц невозмутимо направился к машине.

Дождевая вода с шумом лилась из водосточных труб, образуя на гравии большие лужи.

«Как у него это получается?» – подумал Хуртиг и направился следом.

Бандхаген

Въехав на парковку перед школой, Иво Андрич увидел Хуртига, Шварца и Олунда. Полицейская машина, в которой сидели все трое, выезжала с парковки. Йенс поднял руку, приветствуя его; Андрич помахал в ответ, после чего свернул и остановил машину возле большого кирпичного здания школы.

Он посидел в машине, глядя на темное, топкое от дождя футбольное поле. В одном углу – маленькая палатка криминалистов, в другом – заброшенные унылые ворота с рваной сеткой. Дождь все лил и лил, никак не показывая, что скоро кончится, но Иво решил оставаться в машине как можно дольше. Он устал и не очень понимал, что ему здесь делать. Он знал, что многие считают его лучшим в стране судебным медиком и что опытностью с ним мало кто может сравниться, но все же, все же. Его опыт, полученный за границей, мог бы обеспечить ему задания другого рода.

За границей, подумал Иво. Это значит – в Боснии. Которую он когда-то называл своей родиной.

И вот он сидит здесь, в нем клубится усталость, в глаза словно песку насыпали. Иво думал о событиях последних дней и о деле мертвых мальчиков.

Первого нашли в кустах у входа в метро «Турильдсплан», труп почти мумифицировался.

Потом был Свартшёландет и белорусский мальчик, за которым последовал забальзамированный труп возле дорожки для игры в петанк в Данвикстулле. Все тела носили следы жестоких побоев.

Последним стал Самуэль Баи, мальчик-солдат, которого нашли повешенным на чердаке в квартале Монумент в Сканстулле.

В течение нескольких жарких летних недель эти пять случаев не выходили у него из головы, пока он бодрствовал. Иво Андрич все еще был уверен: полиция имеет дело с одним и тем же убийцей.

Расследованием руководила Жанетт Чильберг, а ее Андричу не в чем было упрекнуть. Она постаралась как следует, но в общем и целом в расследовании было полно ошибок и небрежностей. Через несколько недель расследование превратилось в нерасследование.

Один полицейский начальник и один прокурор не сделали свою работу, люди с хорошей репутацией врали о своем алиби… Недостаток рвения, который он наблюдал, в сочетании с нежеланием брать на вооружение существующие методики полностью лишили его иллюзий, а его доверие к судебной системе, и так не слишком высокое, испарилось окончательно.

Когда прокурор закрыл расследование, из Иво как будто выпустили воздух.

Андрич поплотнее натянул куртку и надел бейсболку. Открыл дверцу машины, шагнул под ливень и потрусил в направлении заградительной ленты.

Элисабет Карлссон лежала на боку, на мокром гравии возле школьного футбольного поля. Левая рука, неестественно выгнутая, без сомнения, сломана. Других видимых повреждений не было.

Иво Андрич оглядел предполагаемое место преступления. Женщина подверглась сексуальному насилию, но установление причины смерти следовало отложить до того времени, когда тело окажется в сухом хранилище патологоанатомического отделения в Сольне. Иво приказал отправить мертвую женщину туда, и санитары уложили труп в серый пластиковый мешок.

Андрич заторопился назад, к своей машине.

От увиденного ему в голову пришла одна мысль, подтвердить которую он хотел побыстрее.

Вита Берген

София Цеттерлунд страдала обширными провалами в памяти. В эти черные дыры она попадала в своих снах и во время бесконечных прогулок. Иногда, если до ее обоняния долетал какой-нибудь запах или кто-нибудь по-особому смотрел на нее, дыры расширялись. Стоило ей услышать, как хрустит гравий под деревянными башмаками, или увидеть чью-нибудь широкую спину на улице – и в мозгу вновь возникали картины. В такие моменты словно беспощадный смерч проносился через точку, которую София называла «я».

Она знала: то, что она пережила когда-то, не поддается описанию.

Жила-была маленькая девочка по имени Виктория. Когда девочке было три года, ее папа построил внутри нее комнату. Пустынное помещение, где были только боль и холод. С годами комната обзавелась прочными стенами из скорби, полом из жажды мести и увенчалась мощным потолком из ненависти.

Комната закрылась окончательно, и Виктория перестала выходить наружу.

Она и сейчас сидела там, внутри.

Это не я, подумала София. Я не виновата. При пробуждении первым, что она ощущала, была вина. Внутренние системы приготовили тело к бегству, к защите.

София из кровати потянулась за упаковкой пароксетина, проглотила со слюной две таблетки. Откинулась на подушку и стала ждать, когда затихнет голос Виктории. Не полностью, полностью он никогда не затихал, но настолько, чтобы можно было расслышать свой собственный.

Расслышать, чего хочет София.

Так что же там произошло?

Вспомнился запах. Попкорн, мокрый от дождя гравий. Земля.

Кто-то хотел отвезти ее в больницу, но она отказалась.

Потом – ничего. Абсолютная чернота. София едва помнила, как добралась до квартиры, а как попала домой из «Грёна Лунд» – и того меньше.

Который час?

Мобильный телефон все еще лежал на ночном столике. «Нокия», старая модель – телефон Виктории Бергман. Надо избавиться от него.

Телефон показывал 07:33 и пропущенный вызов. София нажала кнопку, и на дисплее возник номер.



Незнакомый.

Через десять минут София настолько успокоилась, что смогла встать. Воздух в квартире застоялся, и София открыла окно в гостиной. Боргместаргатан лежала тихая, мокрая от дождя. Слева, из усталой августовской зелени Вита Бергена, торжественно возвышалась церковь Софии, а со стороны Нюторгет долетали запахи горячего хлеба и выхлопных газов.

Вот припаркованные машины.

В велосипедной стойке, через улицу, у одного из двенадцати велосипедов проколота шина. Вчера этого не было. Сознание цепляется за детали, хочет того София или нет.

И если кто-нибудь попросит, она сможет сказать, какого цвета велосипеды. Один за другим, справа налево или наоборот.

Даже задумываться не надо будет.

Она запомнит правильно.

Но пароксетин снимал остроту, позволял мозгу успокоиться и делал будни пригодными для жизни.

София собралась принять душ, и тут зазвонил телефон. На этот раз – рабочий.

Когда она входила в ванную, телефон все еще звонил.

Горячая вода взбодрила ее, и, вытираясь, София подумала, что скоро останется совершенно одна. И будет вольна заниматься чем хочет.

Больше трех недель назад скончались ее родители – дом загорелся, когда они были внизу, в бане. Согласно отчету пожарных, огонь возник из-за замыкания в банном агрегате.

Дом ее детства на Вермдё лежал в развалинах. Все имущество обратилось в пепел.

Дом был застрахован на четыре миллиона. Кроме того, родители Софии владели суммой на сберегательном счете – девятьсот тысяч крон, а также портфелем акций, которые при продаже обеспечат ей почти пять миллионов.

София поручила семейному адвокату, Вигго Дюреру, как можно скорее обратить акции в наличные, а деньги перевести на ее личный счет. В скором времени в ее распоряжении должно оказаться почти десять миллионов крон.

У нее будет достаточно денег, чтобы не беспокоиться о финансах до конца своих дней.

Можно закрыть практику.

Поехать куда хочешь. Начать все сначала. Стать другим человеком.

Но не сейчас, подумала она. Наверное, скоро, но не сейчас. Сейчас ей нужна рутина, которую дает работа. Работать вполсилы и ни о чем не думать. Просто делать то, что от нее ожидают. Это принесет спокойствие, необходимое, чтобы держать Викторию на расстоянии.

Вытершись, София оделась и прошла на кухню.

Заправила кофеварку, воткнула в розетку вилку лэптопа, поставила его на кухонный стол, включила.

Проверив незнакомый номер поисковиком «Эниро», София определила, что он принадлежит полиции Вермдё, и желудок у нее свело. Неужели они что-то нашли? И если да, то что?

Она встала и налила чашку кофе, решив сохранять спокойствие и ждать. Эту проблему можно отложить на потом.

София уселась за компьютер, отыскала папку под названием «Виктория Бергман» и просмотрела двадцать пять текстовых файлов.

Все с названием «Девочка-ворона».

Ее собственные воспоминания.

Она знала, что была больна и что требовалось собрать воедино все воспоминания. Несколько лет она вела диалог с самой собой, записывала собственные монологи, а потом анализировала их. Именно за этой работой она познакомилась с Викторией и наконец смирилась с мыслью о том, что отныне они всегда будут вместе.

Но сейчас, когда она знает, на что способна Виктория, она не позволит манипулировать собой.

София пометила все файлы, набрала в грудь воздуха и наконец нажала Delete.

Появилось диалоговое окно с вопросом, уверена ли она, что действительно хочет удалить папку.

София задумалась.

Некоторое время назад она решила стереть расшифровки бесед с самой собой, но сейчас мужество изменило ей.

– Нет, не уверена, – вслух сказала она и нажала No.

Это было как выдох.

Сейчас предметом ее беспокойства стал Гао. Мальчик без прошлого, который случайно сделался частью ее повседневности. Но случайно ли?

София встретила его в электричке, пребывая в абсолютной ясности. Она видела, что ему нелегко. Когда поезд остановился на станции «Карлберг», они взялись за руки и без слов заключили договор.

С тех пор он жил в потайной комнате за книжным шкафом.

Ежедневные упражнения сделали его физически сильным и выносливым. К тому же он развил невероятную ментальную силу.

Размышляя, София сварила большую кастрюлю жидкой каши, наполнила термос и понесла ему. Мальчик лежал голый на постели в своей обитой мягким, темной комнате. По глазам было видно, что он где-то далеко.

Бесконечно преданный Виктории, яростно бескомпромиссный, Гао стал ее послушным орудием.

Виктория и Гао – две чужеродные части, вживленные в ее тело, но когда ее тело приняло Викторию, оно отторгло Гао.

Что ей с ним делать? Теперь, когда он скорее обуза, чем ресурс?

Хотя она потратила на уборку несколько часов, тяжелый запах мочи все еще пробивался сквозь запах моющего средства.

На полу высилась аккуратная стопка его рисунков.

София поставила термос на пол возле кровати. Вода у него рядом, в маленьком туалете.

Выйдя, София подвинула на место шкаф, скрывавший дверь, и накинула крючок. Теперь мальчик продержится до вечера.

Язык

лжет и клевещет, и Гао Лянь из Уханя должен остерегаться того, что говорят люди.

Никто не сможет застать его врасплох. Он все контролирует, и он не животное.

Животные не умеют предусматривать отклонений от привычного хода вещей. Белки, готовясь к зиме, запасают орехи в дупла деревьев, но если дупло затянет льдом, белка ничего не поймет. Орехи, которые невозможно достать, перестанут существовать для нее. Белка не будет знать, что делать, и умрет.

Гао Лянь понимает: он должен быть готов к отклонениям от привычного хода вещей.


глаза

видят запретное, и Гао должен зажмуриться и подождать,

пока оно не исчезнет.

Время – это то же, что ждать, и потому – ничто.

Время – это абсолютное ничто. Ничего не стóит. Ноль. Пустота.

То, что случится потом, – противоположно времени.

Когда мускулы напряжены, живот втянут, а дыхание коротко и несет много кислорода, он становится частью общего целого. Пульс, до этого медленный, ускорится до оглушительного, и все будет существовать одновременно.

В это мгновение время больше не смехотворно, оно – всё.

Каждая секунда обретает собственную жизнь, собственную повесть с началом и концом. Колебание в сотую долю секунды может иметь роковые последствия. Провести границу между жизнью и смертью.

Время – лучший друг безвольных и нерешительных.

Та женщина дала ему бумагу и карандаш. Он целыми часами сидит в темноте и рисует. Сюжеты он берет из хранилища воспоминаний, что у него внутри. Люди, которых он встречал, вещи, которых у него больше нет, и чувства, которые у него некогда были, но которые он позабыл.

Птичка с птенцами в гнезде.

Закончив, он откладывает бумагу в сторону и берет новый лист.

Не останавливается, не рассматривает нарисованное.

Женщина, которая кормит его, не правдива и не лжива, и время, бывшее до нее, для Гао больше не существует. Ничего до нее, ничего после.

Время – ничто.

Всё в нем повернуто внутрь, к механике воспоминаний.

Бистро «Амика»

Выйдя из палаты Юхана, Жанетт направилась к кафе у входа в больницу. Она мало того что полицейский – она женщина-полицейский, а это значит, что откладывать работу ей нельзя даже в таких обстоятельствах. Иначе при случае эта ситуация может обернуться против нее.

Двери лифта открылись, и Жанетт вышла в людскую сутолоку холла. Подняла голову, увидела движение, улыбки. Сделала глубокий вдох: воздух здесь был полон жизни. Ей тяжело было признаться себе в этом, но она понимала: необходимо хоть на полчаса отвлечься от тревожного бодрствования у постели сына в палате с застоявшимся воздухом.

Хуртиг принес поднос, на котором дымились две чашки кофе в компании двух булочек, поставил на стол, сел. Жанетт взяла чашку, отпила горячего кофе. В животе потеплело, захотелось курить.

Хуртиг взял свою чашку и пытливо посмотрел на Жанетт. В его взгляде было что-то осуждающее, и Жанетт это не понравилось.

– Ну как он? – спросил Хуртиг.

– Все под контролем. Никто не знает, что с ним случилось, и это сейчас хуже всего.

Это чувство было ей знакомо со времен детства Юхана – когда он прибегал, безутешно рыдая, и не мог объяснить, что случилось. У него просто не было слов. Жанетт верила, что те времена прошли навсегда.

Ну и вот.

Даже София не могла рассказать, что произошло. Откуда же Юхану взять слова?

– Понимаю, но кое о чем вам можно будет поговорить, когда ему станет лучше и его отпустят домой. Так?

– Конечно. – Жанетт вздохнула. – Но от сидения в одиночку в этой тишине я просто с ума схожу.

– Разве Оке не приехал? Или твои родители?

Жанетт пожала плечами:

– У Оке выставка в Польше, и он собирался домой, но когда мы нашли Юхана, он… – Она снова пожала плечами. – Да не так много он может сделать. А мама с папой уехали в Китай по пенсионной путевке. Месяца два их не будет. – Жанетт заметила, что Хуртиг хочет что-то сказать, но перебила его: – Как дела в Бандхагене?

Хуртиг бросил в чашку кусочек сахару, помешал.

– Иво еще не вынес свой вердикт, так что – ждем.

– А что говорит Биллинг?

– Помимо того, что тебе надо посидеть дома с Юханом и что в разводе виновата ты? – Хуртиг вздохнул и отпил кофе.

– Так и сказал, глист несчастный?

– Ага. Прямо и без церемоний. – Хуртиг закатил глаза.

Жанетт почувствовала себя выдохшейся и никчемной.

– Вот черт, – пробормотала она и рассеянно оглядела кафе.

Хуртиг молча взял булочку, отломил кусочек, сунул в рот. Видно было, что его что-то гнетет.

– О чем задумался?

– Ты не забыла об этом деле, верно? – поколебавшись, спросил он. – По тебе заметно. Ты до чертиков злишься, что дело забрали у нас. – Он смахнул застрявшие в щетине крошки.

– В смысле? – Жанетт рывком очнулась от своей полудремы.

– Не придуривайся. Ты знаешь, о чем я. Лундстрём – гнусная свинья, но это не он…

– Прекрати! – снова перебила Жанетт.

– Но… – Хуртиг взмахнул рукой и пролил кофе.

Жанетт механически взяла салфетку и вытерла лужицу, прогнав мысль о том, что ей, вероятно, впредь стоит вытирать только за собой. Прогнала мысль прежде, чем та успела пустить корни. Сосредоточилась.

– Послушай-ка, Йенс… – Она помолчала, подумала. – Я не меньше тебя разочарована тем, как все обернулось, по-моему, все просто дерьмово. Но я же не дура. Экономически неоправданно…

– Дети-беженцы. Хреновы незаконные дети-беженцы… экономически неоправданно. Тьфу. – Хуртиг поднялся, и Жанетт увидела, как он взбудоражен.

– Сядь. Я не договорила. – Жанетт сама поразилась, насколько решительно звучит ее голос, притом что она совершенно вымотана.

Хуртиг вздохнул и снова сел.

– Сделаем так… Мне нужно позаботиться о Юхане, и я не знаю, сколько времени это займет. Ты расследуешь случай с женщиной в Бандхагене, и это, естественно, дело первоочередной важности. – Жанетт сделала паузу и продолжила: – Но мы с тобой оба понимаем, что у нас будет время и на кое-что еще… Понимаешь, о чем я? – Жанетт заметила, как у Хуртига загорелись глаза, и ощутила и в себе какой-то огонь. Чувство, которое она почти забыла. Энтузиазм.

– Хочешь сказать – мы продолжим, но втайне?

– Именно. Но это – между нами. Если все выплывет наружу, мы оба спалимся.

Хуртиг улыбнулся:

– Вообще-то я уже послал несколько запросов, на которые надеюсь получить ответ в течение недели.

– Отлично, Йенс. – Жанетт ответила на улыбку Хуртига. – Ты молодец, но нам придется действовать очень осторожно. Кому ты посылал запросы?

– По словам Андрича, у парня с Турильдсплан в крови были следы пенициллина, помимо наркотиков и обезболивающего.

– Пенициллин? И что это значит?

– Что парень контактировал с кем-то из больничного персонала. Скорее всего, с врачом, работающим с беженцами, которых скрывают и у которых нет документов. Одна моя знакомая работает в Шведской церкви, она обещала назвать несколько имен, насчет которых можно подумать.

– Вот это да. А я связалась с Женевой, с Управлением верховного комиссара ООН по делам беженцев. – Жанетт чувствовала, как к ней понемногу возвращается представление о будущем, как возникает что-то помимо одного бездонного «сейчас». – И вот у меня появилась одна мысль.

Хуртиг ждал.

– Что ты думаешь о составлении профиля преступника?

Хуртиг с удивлением взглянул на нее.

– Где мы возьмем психолога, который согласится участвовать в неофициальном… – начал он, и тут его осенило. – А-а, ты имеешь в виду Софию Цеттерлунд?

Жанетт кивнула:

– Да, но я еще ее не просила. Хотела сначала поговорить с тобой.

– Черт, Жанетт, – широко ухмыльнулся Хуртиг, – ты лучший начальник из всех, что у меня были.

И ведь он на самом деле так думает, поняла Жанетт.

– Это греет. Сейчас-то я не чувствую себя лучшим в мире начальником.

Жанетт задумалась о Юхане, о своем разводе. Что же дальше? В эту минуту она ничего не знала о том, что ждет в будущем лично ее. В перспективе угадывалось одинокое бдение над Юханом. Со всей определенностью одинокое. Оке перебрался к своей новой женщине, галеристке Александре Ковальской, на чьей визитной карточке значилось «реставратор». Звучит так, будто она набивает тряпками издохших зверей. Создает мнимую жизнь из того, что умерло.

– Выйдем, покурим? – Хуртиг поднялся, словно догадавшись, что мысли Жанетт необходимо прервать.

– Ты же не куришь?

– Иногда можно сделать исключение. – Хуртиг достал из кармана пачку и протянул Жанетт. – Я не разбираюсь в сигаретах, но вот, купил для тебя.

Жанетт взглянула на пачку, рассмеялась:

– Ментоловые?

Оба надели куртки и вышли на улицу. Дождь начал утихать, над горизонтом виднелась полоса светлого неба. Хуртиг зажег сигарету, передал ее Жанетт и зажег еще одну, себе. Глубоко затянулся, кашлянул и выдул дым из ноздрей.

– Останешься жить в доме? Потянешь? – спросил он.

– Не знаю. Но должна попытаться ради Юхана. К тому же у Оке дела пошли, картины начали продаваться.

– Да, я читал рецензию в «Дагенс Нюхетер». Они такие лиричные.

– Тошно сознавать, что ты двадцать лет субсидировала его работу, а потом тебе не дают собрать плоды.

Галеристка и реставратор Александра этим летом связалась с Оке, а потом все получилось очень быстро. Оке, оказавшийся одной из ярчайших звезд на небосклоне шведского искусства, оставил Жанетт ради более молодой и красивой Александры.

Жанетт и в голову никогда не приходило, что они с Юханом так мало значат для Оке. Что он не колеблясь повернется к ним спиной и уйдет.

Хуртиг посмотрел на нее, щелчком отбросил окурок и открыл дверь:

– «Вверх – как солнце…»[5]

Хуртиг обнял ее, и Жанетт ощутила, как ей это нужно, но она понимала: ласка может быть полой, как стволы отживших свой век деревьев. Я не способна отличить умершее от живущего, подумала она, собираясь с духом, перед тем как вернуться в тишину палаты и сесть рядом с Юханом.

Патологоанатомическое отделение

Каждое свершившееся в прошлом деяние дает начало тысячам вероятностей, которые стремятся к новым заключениям.

Для Иво Андрича смерть всегда выглядела одинаково, несмотря на то что причины ее бывали разными в каждом конкретном случае.

По дороге из Бандхагена в Сольну Иво обдумывал увиденное. Причина смерти лежала далеко за пределами здравого смысла, а границу устанавливал мозг больного человека.

Исходя из увиденного на месте преступления, Иво уже сейчас знал, что случилось с женщиной, и чувствовал облегчение. Все могло быть гораздо хуже.

Оказавшись в Сольне, он поспешил в секционную – ему хотелось получить подтверждение своей теории. Требовалось только хорошее освещение.

Осмотрев обнаженное тело Элисабет Карлссон, лежавшее на столе из нержавеющей стали, Андрич меньше чем за минуту понял, что стало причиной ее смерти. Гипотеза, пришедшая ему в голову, оказалась верной.

На животе и груди женщины раскинулся красновато-коричневый узор в форме папоротника, а на левой руке виднелся глубокий ожог величиной с монету в одну крону. Все было ясно как день.

Просто, как в учебнике.

Элисабет Карлссон оказалась неправдоподобно невезучей женщиной.

Вита Берген

София выключила компьютер и закрыла крышку. Теперь, когда она решила все-таки не стирать связанные с Викторией файлы, ей как будто стало легче.

Но счастлива ли она? София не знала.

Меньше года назад она была счастлива. Во всяком случае, она так думала. И ведь ей этого хватало?

Потом все оказалось только видимостью, но это не значило, что ее чувства были ненастоящими. Она хранила верность, она была готова сделать все для того Лассе, с которым жила. Но Лассе методично, последовательно разрушал их существование, и она могла лишь смотреть, не в силах ничего сделать.

Все уничтожено, смешано с грязью.

Иные воспоминания оказались слабыми, и полгода спустя она видела только расплывчатые картинки. Нечеткие фотографии с ненаведенным фокусом.

София поднялась, подошла к мойке, наполнила раковину водой.

Ларс Петтерссон, бывший ее спутником жизни больше десяти лет, ее лучший друг, мужчина, с которым были связаны все ее мечты. Торговый агент Ларс, который работал неделю в Германии и неделю – дома. Надежный Лассе, который мог бы стать отцом ее детей. Который всегда дарил ей цветы.

От горячей воды кожа на руках сморщилась и покраснела, ее защипало, но София не вынимала рук из воды. Она испытывала себя, заставляла себя терпеть.

А еще Ларс Петтерссон оказался женатым мужчиной, семья которого жила где-то в Сальтшёбадене. Который каждую вторую неделю уезжал – но не в Германию, а к своей семье, и который никогда не проводил отпуск с ней, Софией.

Ларс Петтерссон, который был отцом Микаэля.

Связь с Микаэлем София поддерживала только потому, что хотела отомстить Лассе. Теперь все казалось бессмысленным. Пустым и убогим. Лассе мертв, а Микаэль больше не вызывал у нее интереса, несмотря на соблазн открыть ему, кто она на самом деле.

В последние месяцы они виделись урывками, так как Микаэль был завален делами на работе и надолго уезжал. Когда он бывал дома, дела, в свою очередь, наваливались на Софию, и в те немногие дни, когда им случалось поговорить, Микаэль бывал угрюмым и недовольным, отчего София подозревала, что он встречается с другой.

Я выдыхаюсь, подумала София и наконец вытащила руки из воды. Открутила кран, сунула руки под ледяную воду. Сначала было приятно, потом руки замерзли, и Софии снова пришлось заставлять себя держать руки под струей. Надо победить боль.

Чем больше ей открывалось, тем меньше ей был нужен Микаэль. Я его мачеха, думала она, и в то же время – его любовница. Но сказать ему правду невозможно.

София закрутила кран, спустила воду из раковины. Вскоре руки начали приобретать нормальный цвет, и когда боль отпустила, София снова уселась за кухонный стол.

Перед ней лежал телефон. Надо позвонить Жанетт. Но что-то в ней сопротивлялось этому. София не знала, что говорить. Что следует говорить.

Тревога ударила в солнечное сплетение, и София схватилась за живот. Сердце сильно забилось. София дрожала, силы утекали из нее, словно ей вскрыли артерию. Лоб горел. София чувствовала, что теряет самообладание и понятия не имеет, что собирается сделать ее тело.

Удариться головой о стену? Беспомощно выброситься из окна? Закричать?

Нет, надо слушать настоящий голос. Голос, который подтвердит: она существует, от нее не отмахнешься. Только он может сейчас заглушить внутренний голос. София потянулась за телефоном. Жанетт Чильберг ответила после десяти гудков.

На линии были помехи. Фоновый шум, который прерывался как будто пощелкиванием. София выдавила:

– Как он там?

Речь Жанетт тоже прерывалась, как все звуки на том конце.

– Мы нашли его. Он живой, лежит рядом со мной. Пока этого достаточно.

Твое дитя лежит рядом с тобой, подумала она. А Гао – здесь, со мной.

Ее губы задвигались, и она услышала собственный голос:

– Я могу приехать сегодня.

– Отлично. Приезжай через пару часов.

– Я могу приехать сегодня. – Эхо ее голоса заметалось между стенами кухни. Она повторяет собственные слова? – Я могу приехать сегодня. Я могу…

Юхана искали всю ту ночь, которую София провела дома с Гао. Они спали. И все. Или?..

– Я могу приехать сегодня.

Неуверенность ширилась и росла в ней, и София вдруг поняла, что понятия не имеет, что происходило после того, как они с Юханом сидели в корзине «Свободного падения».

Откуда-то издалека донесся голос Жанетт:

– Хорошо, тогда увидимся. Мне тебя не хватает.

– Я могу приехать сегодня. – Телефон уже молчал. Взглянув на дисплей, София увидела, что разговор длился двадцать три секунды.

София вышла в прихожую, обуться и одеться. Сапоги на калошнице оказались сырыми, словно в них недавно выходили.

София принялась внимательно рассматривать их. Желтый лист приклеился к пятке левого сапога, в шнуровку обоих набилось сосновых иголок и травы, а подметки были в засохшей грязи.

Успокойся, велела она себе. Недавно шел сильный дождь. Сколько времени надо, чтобы просохли кожаные сапоги?

София потянулась за курткой. Куртка тоже оказалась влажной, и София стала рассматривать ее внимательнее.

На одном рукаве дыра, сантиметров пять в длину. В потертой хлопчатобумажной подкладке София нашла несколько мелких камешков.

Из кармана что-то торчало.

Что там еще, черт возьми?

Карточка, снятая «поляроидом».

Глянув на фотографию, София перестала понимать, чему верить.

На карточке была она сама, лет десяти, на пустынном берегу. Дует сильный ветер, и ее длинные светлые волосы летят почти параллельно земле. Из песка торчит ряд сломанных деревянных шестов, а на заднем плане виден приземистый маяк в красно-белую полоску. Силуэты чаек светятся на фоне серого неба.

Сильно забилось сердце. Фотография ничего не говорила Софии, место было ей совершенно незнакомо.

Прошлое

Она не спит, прислушиваясь к его шагам, и играет, что она – часы. Когда она лежит на животе – это шесть, на левом боку – девять, а когда на спине – это полночь. Поворачивается на правый бок – и вот уже три часа, снова на живот – шесть. На левый бок – девять, на спину – снова полночь. Если она сможет управлять часами, то он не поймет, сколько времени на самом деле, и оставит ее в покое.


Он тяжелый, его спина поросла волосом, он вспотел и воняет аммиаком – два часа возился с машиной, которая разбрасывает удобрения. Ругательства из сарая были слышны даже в ее комнате.

Костлявые бедра давят ей на живот. Она лежит, уставившись в потолок над его резко ходящими вверх-вниз плечами.

Потолок покрыт датским флагом: дьявольский крест, цвета – кроваво-красный и скелетно-белый.

Проще делать, как он хочет. Гладить его по спине, стонать ему в ухо. Тогда все сократится до устойчивых пяти минут.

Когда пружины старой кровати перестают скрипеть и он уходит, она поднимается и идет в туалет. Надо смыть вонь от удобрений.

Он механик из Хольстебро, и она зовет его Хряк из Хольстебро – по породе свиней, которую издавна разводят в этой местности. Обычно их забивают на мясо.

Его имя она записала в свой дневник вместе с другими, а первым в списке идет ее фермер-свиновод, которому она должна быть благодарна за крышу над головой.

Довольно хорошо образованный, юрист или вроде того. Когда не режет свиней на ферме – работает в Швеции. За глаза она зовет его Немчик.

Немчик гордится тем, что работает старыми, проверенными способами. Ютландскую свинью следует опалить, а не обваривать, чтобы удалить щетину.

Она откручивает кран и трет щеткой руки. Пальцы опухли из-за работы со свиньями. От щетины, застрявшей под ногтями, начинается воспаление, хоть надевай рабочие перчатки, хоть нет.

Она убивает их. Убивает электрическим током, выпускает им кровь, убирает после забоя, вычищает стоки в полу, выбрасывает отходы. Однажды он велел ей убить свинью с помощью специальной маски, и она едва не применила маску к нему самому. Только ради того, чтобы увидеть, как его глаза стекленеют, точно у забитой свиньи.

Отскребясь более или менее дочиста, она вытирается и возвращается к себе.

Я не выдержу, думает она. Надо выбираться отсюда.

Одеваясь, она слышит, как заводится старый автомобиль Хряка из Хольстебро. Она отводит занавеску и выглядывает в окно. Машина выезжает со двора. Немчик направляется в сарай, чтобы продолжить с удобрениями.

Она решает уйти на Грисетоудден и, наверное, по мосту Оддесунд.

Ветер проникает под одежду, и хотя на ней кофта и ветровка, она трясется от холода, не успев дойти до заднего двора.

Она идет дальше, к железнодорожным путям, и по насыпи выходит на мыс. То и дело ей попадаются остатки дотов и бетонных бункеров времен Второй мировой войны. Мыс сужается, вскоре она видит воду уже с обеих сторон, а рельсы сворачивают налево, на мост. Метров через двести – триста – маяк.

Спустившись на берег, она понимает, что она здесь совсем одна. Дойдя до приземистого маяка в красно-белую полоску, она ложится на траву и смотрит в прозрачно-синее небо. Вспоминает, как когда-то лежала вот так и услышала голоса в лесу.

Тогда тоже дул сильный ветер, а слышала она агуканье Мартина.

Почему он исчез?

Она думает, что кто-то утопил его. Он пропал возле мостков в ту минуту, когда там появилась Девочка-ворона.

Но воспоминания расплывчаты, в них зияет провал.

Она медленно катает травинку между пальцами, наблюдает, как крутящаяся метелка меняет цвет под лучами солнца. На верхушке стебля она видит каплю росы, под которой замер муравей. У муравья нет одной из задних лапок.

– О чем думаешь, муравьишка? – шепчет она и дует на метелку.

Ложится на бок, бережно кладет травинку на камень рядом с собой. Муравей ползет вниз по стеблю. Кажется, отсутствие лапки ему совершенно не мешает.

– Hvad laver du her?[6]

На ее лицо падает тень, откуда-то сверху раздается его голос. В вышине пролетает стайка птиц.

Она встает и вместе с ним спускается к доту. Все занимает десять минут, потому что он не слишком вынослив.

Он рассказывает ей о войне, о тех страданиях, которые претерпели датчане во время немецкой оккупации, о том, как насиловали и оскверняли женщин.

– Og alle liderlige tyskerpiger, – вздыхает он. – Ludere var hvad de var. Knalde ud fem tusinde svin[7].

Много раз он рассказывал ей о датчанках, которые по собственному желанию вступали в связь с немецкими солдатами, и она давным-давно поняла, что сам он – Немчик, tyskerpåg.

На обратном пути она на несколько шагов отстает от него и оттирает испачканную одежду. Свитер порвался, и она надеется, что они никого не встретят. Все тело ноет – он был жестче, чем обычно, к тому же земля оказалась каменистой.

Дания – это ад на земле, думает она.

Квартал Крунуберг

В половине десятого у Хуртига зазвонил телефон. Звонил Иво Андрич из патологоанатомического отделения в Сольне.

– Приветствую! Ну, что скажешь? – Хуртиг чувствовал, что ему нравится роль начальника, хоть и временная.

– Я насчет Элисабет Карлссон. Этим случаем ты занимаешься?

– Пока Жанетт отсутствует, расследованием руковожу я. Что ты добыл?

Иво Андрич тяжело дышал в трубку.

– Значит, так. Во-первых, незадолго до смерти у нее был половой контакт.

– В смысле незадолго до того, как ее убили?

– Не все так просто. – Хуртиг услышал тяжкий вздох. – Гораздо запутаннее.

– Послушаем.

Хуртиг знал, что на Андрича можно положиться. По тому, насколько задумчиво высказывался судебный медик, он понял, что дело важное.

– Я уже сказал, что у нее был секс. Может, добровольный, может – нет. Пока не знаю…

– Но у нее одежда изорвана!

– Успокойся немного. Дай мне объяснить.

Хуртиг пожалел, что перебил Андрича. Мог бы уже усвоить, что Андрич выполняет свою работу очень тщательно, даже если выражается запутанно.

– Прости, – сказал он. – Продолжай, пожалуйста.

– Так о чем я говорил? А. У нее был секс с кем-то. Может быть – против воли. У нее красные отметины на ягодицах, как будто ее шлепали. Но я не могу с уверенностью сказать, что речь идет об изнасиловании. Людям иногда бог знает что приходит в голову. Но по царапинам на ее спине и ногах можно сказать, что все происходило не в доме. Мы обнаружили хвою и мелкие камешки. А теперь – нечто неправдоподобное. – Андрич замолчал.

– Что именно? Что ее убили?

– Нет, нет. Нечто другое, совершенно другое. Если не сказать – необычное. Редкостное.

– Редкостное?

– Да, именно. Ты знаком с электричеством?

– Не особенно, если честно.

Иво откашлялся.

– Но ты, может быть, знаешь, что громоотвод направляет молнию в землю и распространяет заряд по докембрийской породе?

– По докембрийской породе? Так-так… – Хуртиг нетерпеливо побарабанил пальцами по краю стола.

– Прямой удар в землю опаснее. Домашний скот – например, коровы на пастбище, стоят на земле всеми четырьмя ногами, поэтому электрическое напряжение очень опасно для них.

«Куда он клонит?» – подумал Хуртиг. Наконец он сообразил, что хочет сказать Андрич.

– Обычно человек может пережить удар молнии в землю, если стоит на земле обеими ногами, – закруглил мысль патологоанатом, – но если он стоит на четвереньках или же лежит на земле, разряд поражает сердце мгновенно.

Хуртиг не верил своим ушам:

– Что? Ее изнасиловали, а потом ее убило молнией?

– Да, похоже на то. Я же говорил – редкостное дело. Ей крупно не повезло, но, как я сказал, я еще не знаю, была ли она изнасилована. А вот что ее никто не убивал, это мы знаем.

– Тогда обследуй труп дальше, а мы подождем. Я буду звонить, а ты обещай связаться со мной, если найдешь что-нибудь новое. Ладно?

– Конечно. Удачи. – И Андрич нажал «отбой».

Хуртиг откинулся на спинку стула и задумался, глядя в потолок.

В тех случаях, когда за изнасилованием следует убийство, можно подозревать, что жертва знала преступника и была убита именно по этой причине.

Хуртиг по внутренней связи набрал номер Олунда и спросил:

– Кто допрашивал мужа Элисабет Карлссон?

Олунд кашлянул:

– Шварц этим занимался. Выяснилось что-то новое?

– Да, в некотором роде. Потом расскажу, а теперь надо еще раз вызвать ее мужа, я хочу сам с ним поболтать.

– Ладно. Я это организую.

Каролинская больница

Со словами «Ну и погода!» София вошла в палату. Она неуверенно улыбалась, и Жанетт выжидательно улыбнулась ей. Конечно, она была рада снова видеть Софию, но в лице подруги что-то изменилось, появилось нечто, чего Жанетт пока не могла понять.

Дождь молотил по окнам, время от времени комната освещалась молниями. Жанетт и София стояли друг напротив друга.

София обеспокоенно смотрела на Юхана. Жанетт подошла и погладила ее по спине.

– Привет. Как я рада тебя видеть, – прошептала она.

София, откликаясь на жест, обняла Жанетт.

– Какой прогноз? – спросила она.

Жанетт улыбнулась:

– Если ты о погоде, то вот такой. – Легкий тон получился сам собой. – А что касается Юхана, то прогноз хороший. Начинает приходить в себя. Глаза двигаются под веками. – Лицо мальчика все еще было бледным, и она погладила сына по руке.

Врачи в конце концов дали однозначно положительный ответ о состоянии Юхана, поэтому так хорошо было оказаться в обществе кого-то, кто больше, чем коллега. С кем-то, кому ты не начальник.

София расслабилась и снова стала похожа на себя.

– Да не грузись ты, – сказала Жанетт. – Не твоя вина, что он потерялся.

София серьезно взглянула на нее:

– Может, и нет. Но мне стыдно, что я запаниковала. Я хочу, чтобы на меня можно было положиться, но до этого явно далеко.

Жанетт вспомнила, какой была София в парке. Совершенно выбитая из колеи, она лежала лицом в землю и плакала. Она была в отчаянии.

– Надеюсь, ты простишь меня за то, что я оставила тебя там, – сказала Жанетт. – Но мы тогда искали Юхана, и…

– Да боже мой, – перебила София, – я всегда справляюсь. – Она взглянула прямо в глаза Жанетт. – Запомни это: я всегда со всем справляюсь, тебе не нужно отвечать за меня, что бы ни происходило.

Серьезность во взгляде и голосе Софии почти напугала Жанетт.

– Если я могу справиться со скандальными начальниками, то могу и с собой справиться.

Увидев, что София улыбается, Жанетт испытала облегчение.

– А я не могу справиться даже с пьяницей, – рассмеялась она, указывая на повязку на лбу.

– А каков твой прогноз? – Теперь у Софии улыбались и глаза.

– Бутылкой по голове. Четыре стежка, которые можно будет снять через пару недель.

Помещение снова осветилось молнией, раздался удар грома. Стекла задрожали, и Жанетт зажмурилась от резкой вспышки.

Белые стены, белый потолок и пол. Белая простыня. Бледное лицо Юхана. В глазах запульсировало.

– Так что с тобой случилось? – Жанетт едва хватало духу смотреть на Софию. Мигали красные лампочки аппарата искусственного кровообращения. Тень лежащего на кровати Юхана перед ней, черный силуэт Софии на фоне окна. Она потерла глаза. Резкость и краски вернулись, и снова прояснились черты лица Софии.

– Ну… – София вздохнула и поглядела на потолок, словно ища там слова. – Оказалось, что я гораздо больше боюсь умереть, чем всегда думала. Вот так просто.

– А раньше ты так не думала? – Жанетт вопросительно взглянула на нее и тут же почувствовала, как у нее самой в груди нарастает страх неопределенности.

– Почему, думала, но не так… не с такой силой. Как будто мысль о смерти становится такой отчетливой, только когда у тебя появляется ребенок, и вот мы с Юханом там наверху… – София замолчала и погладила Юхана по ноге. – Жить вдруг стало особенно важно, а я оказалась не готова чувствовать так. – Она перевела взгляд на Жанетт и улыбнулась. – Наверное, у меня случился шок от того, что я вдруг ощутила, как это важно – жить.

Жанетт в первый раз поняла, что София не только психолог, с которым легко говорить.

Она носила в себе еще что-то. Ей чего-то не хватало, она к чему-то стремилась или печалилась о чем-то.

А еще у нее был опыт, который следовало переработать, дыра, которую надо заполнить.

Жанетт стало стыдно. Как она раньше не разглядела, что София не может отдавать до бесконечности!

– Все время быть сильной – это все равно что не жить, – через силу произнесла она после долгого молчания. Руки обнимавшей ее Софии дрогнули, словно та поняла: эти слова сказаны в утешение.

Вдруг Юхан тоненько застонал. Долю секунды женщины удивленно смотрели друг на друга, соображая, что же они услышали. Беззвучно упал камень, и София с Жанетт склонились над мальчиком.

– Сердце, – пробормотала София и провела рукой по его груди. – Добро пожаловать назад, парень. Мама здесь, она ждет тебя.

София позвала врача, и тот объяснил, что все в порядке, мальчик приходит в себя, но что пройдет еще немало времени, прежде чем с ним можно будет поговорить.

– Жизнь ко всем нам возвращается медленно, – заметила София, когда врач вышел, оставив их одних.

– Наверное, – ответила Жанетт, тут же решив рассказать все, что ей известно. – А знаешь, кто лежит в коме в соседнем отделении?

– Понятия не имею. Это кто-то, кого я знаю?

– Карл Лундстрём. Я сегодня проходила мимо его палаты. Вот уж странно-то. Через два коридора отсюда лежит Карл Лундстрём – под такой же простыней, как и Юхан, и больничный персонал одинаково заботливо ухаживает за ними обоими. Определенно, жизнь имеет одинаковую ценность, независимо от того, что ты собой представляешь.

– Хочешь сказать, можно быть дрянью-человеком и все-таки заслуживать право на жизнь? – улыбнулась София.

– Да, вроде того. – Жанетт сразу поняла, как сурово высказалась. Ее слова прозвучали так, словно она не доверяет судебной системе.

– Мы живем в мире людей, – ответила София, – где ценность Юхана равна ценности какого-нибудь педофила. Где никто не ценен больше, чем педофил или насильник. Можно иметь только меньшую ценность.

– Вот так рассуждения! – рассмеялась Жанетт.

– Да. Если человек жертва, то он ценен меньше, чем сам педофил. Люди больше склонны защищать предполагаемого преступника, а не предполагаемую жертву. Это мир мужчин.

Жанетт кивнула, неуверенная, что поняла правильно. Взглянула на лежащего рядом Юхана. Жертва? Она не осмеливалась продумать эту мысль до конца. Жертва чего? Вспомнила про Карла Лундстрёма. Нет, так не пойдет. Надо выкинуть его из головы. Жанетт набралась смелости и спросила:

– А как ты вообще относишься к людям?

– Наверное, я их ненавижу, – ответила София. Ее взгляд был пустым. – Как коллектив, во всяком случае, – продолжила она, снова переводя взгляд на Жанетт. – А ты?

Жанетт не ожидала, что ее вопрос мячиком прилетит к ней самой. Она посмотрела на Юхана, подумала про Оке, про своих начальников, своих коллег. Конечно, среди них были настоящие свиньи, но это ведь не касается всех. То, о чем говорила София, происходило из какого-то другого, чуждого ей мира. И такое люди чувствуют.

Тьма Софии – из чего она состоит?

– Это мужской мир, здесь все оценивается деньгами, – продолжила София, прежде чем Жанетт успела сформулировать ответ. – Заглянуть в кошелек, когда куда-нибудь едешь. Король, не иначе.

– Йенни Линд? Сельма Лагерлёф? – сделала попытку Жанетт.

– Дешевые бумажные деньги. Иностранные туристы думают, что Сельма Лагерлёф – мужчина. Спрашивают, во времена какого короля он жил. А может, он Бернадот?[8]

– Ты что, шутишь? – Жанетт рассмеялась – настолько это все было неправдоподобно.

– Не шучу. Просто я – бешеная стерва.

В глазах Софии трудно было что-то прочитать.

«Ненависть, ирония, безумие или знание? А есть ли разница?» – подумала Жанетт.

– Курить хочется. Пойдешь со мной? – прервала София ее мысли.

Во всяком случае, она над ней не подсмеивалась. Как Оке.

– Нет… Иди. Я посижу с Юханом.

София захватила пальто и вышла.

Прошлое

Дерево, рябину, посадили в день, когда она родилась.

Однажды она пыталась поджечь его, но дерево не захотело гореть.


В нагретом купе пахнет сидящими рядом людьми. Виктория открывает окно, пытаясь проветрить, но запах словно въелся в плюш.

Головная боль, мучившая ее с той минуты, как она очнулась, с веревкой на шее, на полу туалета в копенгагенской гостинице, начинает отпускать. Но во рту сохраняется болезненное ощущение, и ноет сломанный передний зуб. Она проводит языком по зубному ряду. Осколок царапается, надо поставить пломбу, как только вернусь домой.

Поезд трогается и медленно отъезжает от станции. Начинает моросить дождь.

Я могу делать что хочу, думает она. Оставить все позади и никогда не возвращаться к нему. Позволит ли он это? Она не знает. Она нужна ему, и он нужен ей.

Во всяком случае, прямо сейчас.

Неделю назад они с Ханной и Йессикой на пароме переправились с Корфу в Бриндизи, а потом поездом добирались до Рима и Парижа. Всю дорогу в окна стучал серенький дождь. Июль выглядел как ноябрь. Два бессмысленных дня в Париже. Ханна и Йессика, одноклассницы из Сигтуны, рвались домой; замерзшие и промокшие, они сели на поезд на Северном вокзале.

Виктория залезает наверх и натягивает куртку на голову. Остался последний отрезок пути, после того как они месяц пилили на поездах через всю Европу.

Всю поездку Ханна с Йессикой были как тряпичные куклы. Неулыбчивые мертвые вещи, сведенные вместе стежками, сделанными кем-то другим. Тряпочные чехлы, набитые ватой. Они ей надоели, и когда поезд остановился в Лилле, она решила сойти. Дальнобойщик-датчанин предложил подбросить ее, она доехала до самой Дании, а в Копенгагене обменяла последние дорожные чеки и сняла номер в гостинице.

Голос сказал ей, что делать. Но у нее не получилось.

Она осталась жива.

Поезд приближается к паромной переправе в Хельсингёре. Она размышляет: могла бы ее жизнь быть другой? Скорее всего, нет. Но сейчас она бессмысленна. Она связана с ненавистью, как гром с молнией. Как кулак с ударом.

Отец всадил нож в ее детство, и лезвие все еще подрагивает.

В Виктории не осталось ничего, что могло бы улыбаться.

Возвращение в Стокгольм заняло целую ночь, и всю дорогу Виктория проспала. Проводник разбудил ее прямо перед прибытием, и теперь у нее скверное настроение, к тому же кружится голова. Ей снился какой-то сон, но она его не помнит, осталось только неприятное ощущение в теле.

Раннее утро, и воздух прохладный. Она выходит из поезда, надевает рюкзак и входит в просторный сводчатый зал ожидания. Как и предполагала, никто ее не встречает. Она становится на эскалатор и спускается вниз, в метро.

Дорога на автобусе от Слюссена до Вермдё и Грисслинге занимает полчаса, и она тратит это время, чтобы насочинять невинных анекдотов о поездке. Она знает, что он захочет услышать все и не удовлетворится описанием без деталей.

Виктория сходит с автобуса и медленно идет по улице, где она дала названия столь многому.

Она видит Дерево-для-лазанья и Камень-Лестницу. Холмик, который она назвала Горой, и ручей, который когда-то стал Рекой.

Она-семнадцатилетняя делает свои подростковые шаги, но другой ее части всего два года.

На подъездной дорожке стоит белая «вольво». Виктория видит их в саду.

Он стоит к ней спиной, занимается чем-то, а мама, сидя на корточках, выпалывает сорняки на клумбах. Виктория снимает рюкзак и ставит его на террасу.

Только теперь он слышит ее и оборачивается.

Она улыбается ему, машет, но он без выражения смотрит на нее и снова отворачивается, возвращаясь к своей работе.

Мать поднимает взгляд от клумбы и осторожно кивает Виктории. Виктория кивает в ответ, подхватывает рюкзак и идет в дом.

В подвале она сбрасывает одежду и складывает ее в корзину для грязного белья. Раздевается, идет в душ.

Неожиданный сквозняк колышет душевую занавеску, и Виктория понимает: он здесь.

– Хорошо съездила? – спрашивает он.

Его тень падает на занавеску, и в животе у Виктории все сжимается. Она не хочет отвечать, но, несмотря на все унижения, каким он ее подвергал, она не должна встречать его тем молчанием, которое может спровоцировать его.

– Ага. Отлично. – Она старается, чтобы ее голос звучал радостно и легко, старается не думать о том, что он стоит меньше чем в полуметре от ее обнаженного тела.

– Денег хватило?

– Да. Я даже немного привезла назад. У меня же была с собой стипендия, так что…

– Хорошо, Виктория. Ты… – Он замолкает. Она слышит, как он всхлипывает.

Он плачет?

– Мне тебя не хватало. Без тебя тут была такая пустота. Да, нам обоим, конечно, тебя не хватало.

– Но теперь же я дома. – Она старается говорить весело, но узел в желудке затягивается – ведь она знает, чего он хочет.

– Хорошо, Виктория. Купайся, одевайся, а потом мы с мамой хотим с тобой поговорить. Мама поставила чайник. – Он сморкается в платок, шмыгает носом.

Да, он плачет.

– Я мигом.

Она дожидается, пока он уйдет, выключает воду, выходит и вытирается. Она знает – он может вернуться в любую секунду, поэтому одевается как можно быстрее. Даже не ищет чистые трусы – натягивает те, в которых ехала из Дании.

Они молча сидят за кухонным столом и ждут ее. Бормочет радио на окне. На столе – чайник и блюдо с миндальным кексом. Мама наливает чашку. Крепко пахнет мятой и медом.

– Добро пожаловать домой, Виктория. – Мама протягивает блюдо с кексом, не глядя дочери в глаза.

Виктория пытается поймать ее взгляд. Пытается снова и снова.

Она меня не узнает, думает она.

Настоящее здесь только блюдо с кексом.

– Тебе ведь хотелось настоящего… – Мать сбивается, ставит блюдо на стол, стряхивает невидимые крошки со стола. – После всего странного…

– Все будет хорошо. – Виктория скользит взглядом по кухне, потом переводит глаза на него. – Вы хотели мне что-то сказать.

Она макает посыпанную сахаром выпечку в чай; большой кусок отламывается и падает в чашку. Виктория со странным чувством следит, как он почти растворяется, как обрывки сдобы опускаются на дно чашки, словно целого никогда не существовало.

– Пока тебя не было, мы с мамой подумали и решили, что нам надо на время уехать отсюда.

Он наклоняется через стол, и мама кивает в знак согласия, словно чтобы придать веса его заявлению.

– Уехать? Куда?

– Я получил задание возглавить проект в Сьерра-Леоне. Для начала поживем там шесть месяцев, потом, если понравится, сможем остаться еще на полгода.

Он складывает перед собой свои маленькие руки, и она замечает, какие они старые, морщинистые.

Такие жесткие и настойчивые. Обжигающие.

Викторию передергивает при мысли, что он притронется к ней.

– Но я подала заявление в Упсалу, и… – Слезы на глазах, но она не хочет показаться слабой. Это даст ему предлог утешать ее. Неотрывно глядя в чашку, она берет ложечку и перемешивает остатки кекса в кашу. – Африка ведь далеко, и я…

Она, кажется, всегда будет целиком принадлежать ему. Ничего не чувствовать, не иметь куда бежать, если ей понадобится.

– Мы устроили так, что ты сможешь проучиться несколько курсов дистанционно. И тебе будут помогать несколько раз в неделю.

Он смотрит на нее своими водянистыми серо-голубыми глазами. Он уже все решил, и ей добавить нечего.

– Что за курс? – Она чувствует, как боль стреляет в зуб, и проводит рукой по подбородку.

Они даже не спросили, что у нее с зубом.

– Основы психологии. Мы думаем, тебе это подойдет.

Он сцепляет перед собой руки и ждет ее ответа.

Мать встает, относит свою чашку в мойку. Молча споласкивает, тщательно вытирает, ставит в шкафчик.

Виктория ничего не говорит. Она знает – протестовать бессмысленно.

Лучше подавить гнев и дать ему вырасти как следует. Когда-нибудь она откроет запруду и позволит пламени излиться на мир. И в тот день она не будет знать милосердия.

Она улыбается ему:

– Прекрасно. Это же всего на несколько месяцев. Здорово узнать что-то новое.

Он кивает и поднимается из-за стола, давая понять: разговор окончен.

– Теперь можно и разойтись, – говорит он. – Наверное, Виктории надо отдохнуть. А я продолжу тут, в саду. В шесть баня нагреется, и мы еще поговорим. Подходит? – Он требовательно смотрит сначала на Викторию, потом на мать.

Обе кивают.

Вечером ей трудно уснуть, и она ворочается в постели.

Ей больно, потому что он был грубым. Кожу жжет – он мыл ее почти кипятком, болит низ живота. Но она знает – за ночь пройдет. Поскольку он доволен и будет спать.

Виктория сопит в собачку из настоящего кроличьего меха.

В своем внутреннем дневнике она ведет бухгалтерский учет всех причиненных ей обид и с нетерпением ждет того дня, когда он и все прочие будут, корчась, умолять ее о пощаде.

Каролинская больница

Убить человека – это просто. Проблема скорее психологическая, и условий тут – огромный диапазон. Большинству людей требуется преодолеть множество барьеров. Эмпатия, совесть, долгие размышления обычно препятствуют тому, чтобы взрастить смертоносное насилие.

Но для иных это не сложнее, чем открыть пакет молока.

В коридорах много народу: время посещений. На улице хлещет дождь, штормовой ветер со стуком бьется в оконные стекла. То и дело черное небо освещается молниями, и сразу же грохочет гром.

Гроза бушует почти везде.

На стене возле лифта – план. Она не хочет ни к кому обращаться с вопросом, как пройти, поэтому подходит к плану и проверяет, не ошиблась ли.

Пол натерт до блеска, в коридоре пахнет моющим средством. В одной руке она судорожно сжимает букет желтых тюльпанов. Каждый раз, встречая кого-нибудь, она опускает взгляд, чтобы избежать зрительного контакта.

На ней простой плащ, такие же брюки и белые туфли на мягкой резиновой подошве. Никто не обращает на нее внимания, и если кто-нибудь вопреки ожиданиям вспомнит о ней, то не сможет назвать ни одной примечательной детали.

Она – первая встречная и привыкла, что на нее не обращают внимания. Сейчас ей все равно, но когда-то людское безразличие причиняло ей боль.

Давным-давно она была одинока. Но теперь – нет.

Во всяком случае, не так, как когда-то.

Перед отделением интенсивной терапии она остановилась, огляделась и присела на диван у входа. Прислушивалась, наблюдала.

Непогода усиливается. С парковки трогается несколько машин. Она осторожно открыла сумочку и проверила, не забыла ли чего-нибудь. Все на месте.

Поднялась, решительно открыла дверь, вошла. Благодаря резиновым подошвам она двигалась почти бесшумно. Бубнит телевизор, шумит кондиционер, неравномерно пощелкивает люминесцентная лампа на потолке.

Осмотрелась. В коридоре никого.

Его палата – вторая налево. Быстро войдя, она закрыла за собой дверь, остановилась и прислушалась. Ничто не вызвало ее беспокойства.

Все тихо. Как она и ожидала, он лежал в палате один.

На окне стояла лампа, и палата, освещенная ее желтым лихорадочным светом, казалась меньше, чем на самом деле.

В изножье кровати висела история болезни. Она взяла ее и принялась читать.

Карл Лундстрём.

Возле койки стояли разные аппараты и два штатива с капельницами, трубочки от которых были закреплены на шее, прямо над ключицами. Из носа тянулись два прозрачных зонда, а изо рта торчала еще трубка. Зеленая, потолще, чем трубки в носу.

Да он просто груда мяса, подумала она.

Усыпляющее ритмичное попискивание слышалось от одного из аппаратов жизнеобеспечения. Она знала, что не может взять и просто отключить их. Поднимется тревога, и персонал будет в палате через несколько минут.

То же произойдет, если она попытается задушить его.

Она посмотрела на него. Его глаза беспокойно двигались под закрытыми веками. Может быть, он осознает, что она здесь.

Может быть, он даже понимает, зачем она здесь. Сознает – и не может ничего сделать.

Поставив сумочку у изножья кровати, она открыла ее и, прежде чем подойти к штативу капельницы, вынула из сумочки небольшой шприц.

В коридоре что-то загремело. Она замерла, прислушалась, готовая спрятать шприц, если кто-нибудь войдет, но через полминуты все стихло.

Только дождь стучит в окно и посапывает аппарат искусственного дыхания.

Она стала читать надписи на капельницах.

Morphine и Nutrition.

Она подняла шприц, воткнула его в верхнюю часть мешка с питательным раствором и впрыснула содержимое. Вытащив иглу, осторожно поболтала мешок, чтобы снотворное смешалось с раствором глюкозы.

Убрав шприц в сумочку, она подошла к тумбочке, взяла вазу и, зайдя в туалет, налила воды.

Потом сняла бумажную обертку с тюльпанов и поставила цветы в вазу.

Прежде чем покинуть палату, она достала свой «поляроид».

Вспышка сверкнула одновременно с молнией за окном, фотография вылезла из «поляроида» и начала медленно проявляться.

Она взглянула на фотографию.

Из-за вспышки стены палаты и простыни на койке совершенно слились, но тело Карла Лундстрёма и ваза с желтыми цветами вышли отлично.

Карл Лундстрём. Тот самый, что несколько лет насиловал свою дочь. Тот самый, что не раскаялся.

Тот, кто пытался лишить себя своей никчемной жизни жалкой попыткой повеситься.

Тот, кто потерпел неудачу в том, с чем справился бы кто угодно.

Открыть пакет молока.

Но она поможет ему выполнить задуманное. Она закончит, поставит точку.

Осторожно открывая дверь в коридор, она услышала, что его дыхание замедлилось.

Очень скоро оно прекратится, и сколько-то кубометров свежего воздуха освободится для живущих.

Гамла Эншеде

Они молча сидели в машине. Слышался только звук, с которым «дворники» скользили по лобовому стеклу, и тихое потрескивание рации. Хуртиг вел машину, Жанетт с Юханом сидели сзади. В зеркало бокового вида она наблюдала, как по боковым стеклам льется вода.

Хуртиг свернул на Эншедевэген и бросил взгляд на Юхана.

– Я смотрю, ты в норме. – Он улыбнулся в зеркало заднего вида.

Юхан молча кивнул и отвернулся.

«Что же с ним случилось?» – подумала Жанетт и открыла было рот, чтобы в очередной раз спросить сына, как он себя чувствует. Но на этот раз она удержалась. Не надо давить на мальчика. Ее квохтанье не заставит его заговорить. Жанетт понимала, что он сам должен захотеть сделать первый шаг. Сколько на это понадобится времени, столько и понадобится. Может быть, он и не знает, что с ним произошло, но Жанетт чувствовала: о чем-то он ей не рассказывает.

Молчание в машине начинало становиться тяжелым, когда Хуртиг свернул на подъездную дорожку, ведущую к дому.

– Миккельсен звонил утром, – сообщил он, заглушив мотор. – Ночью умер Лундстрём. Я хотел сказать тебе до того, как ты прочитаешь об этом в газетах.

Жанетт ощутила, как внутри что-то сжимается. Из-за оглушительного стука дождя по ветровому стеклу ей на миг показалось, что они все еще едут, хотя автомобиль уже стоял у ворот гаража. Единственная ниточка, которая могла привести к убийце мальчиков, оборвалась.

Сильным порывом ветра с лобового стекла сдуло дождевые капли, кузов качнулся. Жанетт зевнула, чтобы отложило уши. Дождь стихал, и иллюзия движения исчезла. Пульс замедлился, стал как ручейки дождевой воды, что прокладывали себе путь по стеклу.

– Будь добр, подожди. Я быстро, – пообещала Жанетт, открывая дверцу. – Пойдем домой, Юхан.

Юхан впереди нее прошел через сад, поднялся по ступенькам, вошел в прихожую. Ничего не говоря, снял ботинки, повесил мокрую куртку и скрылся в своей комнате.

Жанетт постояла, глядя ему вслед.

Когда она возвращалась к стоящей у гаража машине, дождь уже тихо моросил. Хуртиг курил возле машины.

– Приобрел привычку?

Хуртиг, ухмыльнувшись, протянул ей сигарету.

– Так, значит, Лундстрём умер сегодня ночью, – сказала Жанетт.

– Да. Похоже, почки все-таки отказали.

Через два коридора. В ту же ночь, когда пришел в себя Юхан.

– Значит, ничего странного?

– Вероятно, нет, скорее – из-за лекарств, которыми его накачали. Миккельсен обещал, что рапорт будет утром, и… Я только хотел, чтобы ты об этом знала.

– Больше ничего?

– Вроде ничего особенного. Незадолго до смерти к нему приходили. Медсестра, которая его обнаружила, сказала, что вечером ему принесли букет цветов. Желтые тюльпаны. От жены или адвоката. В тот вечер, согласно журналу, только они и приходили.

– Разве Аннет Лундстрём не упекли в больницу?

– В больницу – нет, не упекли. Скорее изолировали. Миккельсен сказал, что Аннет Лундстрём в течение нескольких недель почти не покидала виллу в Дандерюде, за исключением дней, когда навещала мужа. Утром к ней приходили, сообщили о случившемся, и… Да, воздух там действительно спертый.

Кто-то принес Карлу Лундстрёму желтые цветы, подумала Жанетт. Желтое обычно символизирует слабость.

– Как ты? – спросил Хуртиг. – Здорово быть дома, да?

– Здорово, – согласилась Жанетт и замолчала. Снова задумалась о Юхане и наконец спросила: – Я плохая мать?

– Да ну, – неуверенно хохотнул Хуртиг. – Юхан же почти подросток. Сбежал, кто-то его подпоил. Он опьянел, все пошло черт знает как, и теперь ему стыдно.

«Хочешь просто приободрить меня, – подумала Жанетт. – Нет, не выходит».

– Иронизируешь? – Жанетт тут же поняла, что это не так.

– Нет. Юхану стыдно. По нему заметно.

Жанетт оперлась о капот. Может, он и прав, подумала она. Хуртиг барабанил пальцами по крыше машины.

– А что с женщиной из Бандхагена? – Жанетт сама заметила, насколько легко вернулась в роль полицейского. Как хорошо сосредоточиться еще на чем-то, кроме тревоги.

– Шварц допросил ее мужа, но я поговорю с ним еще раз.

– Я хочу присутствовать на допросе.

– Конечно. Но ты же не ведешь это дело.

– Можешь прислать мне на почту, что у тебя есть. Вечером прочитаю.

Когда Хуртиг уехал, Жанетт вернулась в дом, налила в кухне стакан воды и пошла к Юхану.

Мальчик спал. Жанетт поставила стакан на ночной столик, погладила сына по щеке.

Спустившись в подвал, она сунула грязную одежду Юхана в стиральную машину. Спортивная кофта, футбольные гетры. И рубашки Оке, которые еще оставались дома.

Высыпала остатки порошка, закрыла дверцу и присела перед вращающимся барабаном. Перед ней крутились обрывки прошлой жизни.

Жанетт думала о Юхане. Молчал в машине всю дорогу до дома. Ни слова. Ни взгляда. Он принял решение о ее дисквалификации. Сознательно выбросил из своей жизни.

Больно.

Вита Берген

София убрала квартиру, оплатила счета и постаралась привести в порядок расписание.

В обед она позвонила Микаэлю.

– Ты, значит, еще жива? – У него был кислый голос.

– Нам надо поговорить…

– Прямо сейчас не получится, у меня деловой обед. Почему ты не звонишь по вечерам? Ты же знаешь, как я занят днем.

– По вечерам ты тоже занят. Я оставляла сообщения…

– Слушай, София. – Он вздохнул. – Зачем мы это делаем? Может, просто плюнем на все это?

Словно онемев, София несколько раз сглотнула.

– Что ты имеешь в виду?

– У нас же явно нет времени встречаться. Так зачем упорствовать?

Когда до Софии дошло, что он имеет в виду, она ощутила огромное облегчение. Он опередил ее всего на несколько секунд. Он хотел положить всему конец. Просто. Без обиняков.

У нее вырвался короткий смешок.

– Именно поэтому я и пытаюсь дозвониться до тебя. Если минут через пять у тебя найдется время, мы поговорим.

После разговора София сидела на диване.

Постирать, думала она. Убрать и оплатить счета. Полить цветы. Закончить отношения. Практические дела сопоставимой величины.

Вряд ли она будет скучать по Микаэлю.

На столе лежала сделанная «поляроидом» фотография, которую она нашла в кармане куртки.

«Что мне с ней делать?» – подумала она.

С этой непонятной фотографией, на которой она – и все-таки не она.

С одной стороны, не стоит полагаться на воспоминания, в детстве Виктории Бергман все еще полно белых пятен, но, с другой стороны, София достаточно хорошо знала себя и понимала: детали фотографии явно должны пробудить в ней воспоминания.

Красная стеганая куртка с белыми вставками, белые резиновые сапоги, красные брюки. Так она сама никогда не оделась бы. Похоже, ее одевал кто-то.

Маяк на заднем плане тоже красно-белый, и от этого кажется, что фотография постановочная, с учетом цвета.

Из природного – только пляж со сломанными шестами. Пейзаж выглядит скудным: холмы, заросшие пожухлой высокой травой.

Снимок могли сделать на Готланде, может – на южном побережье Англии или в Дании. Сконе? Северная Германия?

Во всех этих местах она бывала, но не такой маленькой.

На фотографии как будто позднее лето, может – осень, учитывая, как одета девочка. Холодно, дует сильный ветер. У маленькой девочки, которая – она сама, улыбка на губах, но глаза не улыбаются. Если присмотреться, можно увидеть в них отчаяние.

Как фотография попала в мой карман? Лежала там все это время? Я машинально сунула ее в карман на Вермдё до пожара?

Нет, в тот день я была не в этой куртке.

Виктория, подумала она. Расскажи мне то, чего я не помню.

Никакой реакции.

К ней не вернулось ни одно чувство.

Квартал Крунуберг

Убийство – не такая уж обширная категория преступлений, но тяжесть этого деяния такова, что его можно с полным основанием назвать символом преступлений, из-за чего, в свою очередь, уголовной полиции особенно важно, чтобы убийства расследовались надлежащим образом и чтобы уровень раскрываемости был высоким.

В Швеции каждый год совершается около двухсот убийств, и почти в каждом случае убийцей оказывается человек из близкого окружения жертвы.

Лейф Карлссон по понятным причинам выглядел удрученным, когда Жанетт с Хуртигом вошли в комнату для допросов и уселись напротив него.

Степень подозреваемости Карлссона была самой низкой – «возможный подозреваемый», а Жанетт по опыту знала, что это определение можно применить практически к любому человеку.

Она открыла бутылку столовой воды, потянулась за диктофоном и порылась в папке с записями, которые сделала вечером, когда Юхан уснул.

Полицейские и Карлссон молча смотрели друг на друга.

Лейфу Карлссону было лет сорок, рост – чуть ниже среднего. Одет в темную куртку и плохо сидящие потертые джинсы.

Жанетт подозревала, что причина его начинающего округляться животика – сидячая работа, преподавание французского и английского девятиклассникам, а также все возрастающая любовь к жирным соусам и хорошим винам. На первый взгляд стоит исходить из его невиновности.

Лейф Карлссон выглядел как человек, который скорее выгонит надоедливую муху в окно, чем прихлопнет ее газетой.

Взгляд у него был упрямый, но Карлссон не казался агрессивным. По опыту Жанетт знала: люди, которые не чувствуют себя в безопасности или которых вот-вот раскроют, часто начинают вести себя агрессивно. Лучшая защита – это нападение, если ничего другого не остается.

Но Карлссону как будто нечего было скрывать, и он заговорил первым.

– Мне необходим адвокат? – спросил он.

Жанетт взглянула на Хуртига, пожала плечами и, повернувшись к Карлссону, спросила:

– Почему вы считаете, что он вам необходим?

– Полагаю, я здесь из-за Элисабет, но не очень понимаю зачем. Один из ваших коллег – Шварц, кажется, его зовут – уже допросил меня… – Он вопросительно вскинул руки, и Жанетт заметила, как у него блестят глаза. – Я никогда не был замешан ни в какой уголовщине и не знаю, что говорить.

– Появились новые данные, к которым у моего коллеги Шварца не было доступа.

Хуртиг дернулся, Жанетт притворилась, будто ищет что-то в бумагах.

Она кивнула сама себе, ожидая реакции Карлссона, но тот молча ждал. Хуртиг уже терял терпение.

Жанетт подняла глаза и начала:

– Какие у вас были отношения?

– В каком смысле? – Карлссон уставился на нее. – Разве этого нет в ваших бумагах? – И он указал на кипу документов.

– Разумеется, есть, но я хотела бы услышать об этом от вас. – Жанетт помолчала, формулируя вопрос. – Какими были ваши любовные отношения?

Карлссон покачал головой, возвел глаза к потолку и растерянно улыбнулся:

– Вас интересует, спали ли мы друг с другом?

– Именно. Так вы делали это? Спали?

– Да. Спали.

– Часто?

– Но какое это имеет… – Карлссон тяжело вздохнул. – Да, мы спали друг с другом так часто, как спят все, кто женат пятнадцать лет.

Часто – понятие относительное, подумала Жанетт.

В их последний с Оке год они спали друг с другом, может быть, раз в месяц.

А иногда и еще реже.

Жанетт вспомнила, как было, когда они с Оке встретились. Они проводили в постели все свободное время, едва успевая поесть. Но это было тогда.

Потом появился Юхан, пришли карьера, будни, и им словно перестало хватать времени. Жанетт почувствовала укол печали, подумав, с какой легкостью отношения могут превратиться в рутину.

Она подалась вперед, стараясь встретиться с Карлссоном глазами. Поймав наконец его взгляд, она пристально посмотрела ему в глаза и перевела дух.

– Или я рассказываю свою версию случившегося, или вы сами все рассказываете и мы заканчиваем.

– В каком смысле? – Карлссон явно с трудом удерживался, чтобы не отвести глаза. Капли пота пробились над верхней губой.

– Южная больница, приемная для женщин, подвергшихся насилию. Знакомо? – Жанетт видела, как Карлссон изо всех сил старается держать себя в руках, и поняла, что права. – Или вот группа «Женский дом» на Блекингегатан. Это было в марте, так?

Карлссон смотрел на нее пустым взглядом.

– Или служба неотложной помощи в апреле, а потом снова Блекингегатан. Еще два визита в Южную больницу. – Она подождала, прежде чем продолжать. – Хотите, чтобы я…

Лейф Карлссон всхлипнул и закрыл лицо руками.

– Хватит! – попросил он.

Хуртиг повернулся к Жанетт и скорчил непонимающую гримасу, покачав при этом головой.

Жанетт оттолкнула стул назад, поднялась и собрала бумаги.

– Думаю, мы пока всё. – Она посмотрела на Хуртига. – Пришли сюда Шварца, пусть закончит, что начал. Так будет лучше.

Кунгсгатан

После нескольких лет земляных работ на Брункебергсосен[9] в ноябре 1911 года была открыта улица Кунгсгатан. Во время работ обнаружилось городище викингов, располагавшееся некогда в районе современной площади Хёторгет.

Улица, которая изначально называлась Хельсингегатун, в начале восемнадцатого века получила название Люттнерсгатан. Это была облезлая улочка с тесными сараями и старыми деревянными лачугами.

Ивар Лу-Юханссон писал об этой улице, о писателях и поэтах квартала Клара, о живших и промышлявших здесь проститутках.

В шестидесятые годы, когда центр города сместился к югу, к Хамнгатан, улица начала приходить в упадок, но после проведенной в восьмидесятых реставрации отчасти вернула себе былой статус.

Прокурор Кеннет фон Квист вышел на станции метро «Хёторгет» и, как всегда, запутался. Наверх вело слишком много лестниц, а его личное чувство пространства под землей не работало.

Через несколько минут он уже стоял перед Концертным залом.

Шел дождь. Фон Квист раскрыл зонтик и медленно двинулся на запад по Кунгсгатан.

Он не торопился.

Он, скорее, оттягивал момент, когда окажется в своем кабинете в прокуратуре.

Причиной этому было беспокойство. Он вертел проблему так и сяк – и все-таки ошибся. Как он ни исхитрялся, в конце концов оказался с Черным Петером на руках[10].

Фон Квист пересек Дроттнинггатан, Моларгатан и Клара-Норра-Чюркугата.

Что, если не делать вообще ничего, а просто спрятать эти документы в самый нижний ящик рабочего стола?

Очень возможно, что она никогда ничего о них не услышит. Со временем появятся новые дела, а старые будут забыты.

Однако сомнительно, чтобы Жанетт Чильберг закрыла глаза на старые дела и просто пошла дальше.

Она проявляет все больший интерес к делу мертвых мальчиков, она слишком настойчива. Все сильнее увлекается тем, что делает.

Фон Квист искал факты, которые представили бы ее в невыгодном свете, но ничего не нашел.

Ни единой должностной ошибки.

Полицейский в третьем поколении. И отец и дед Чильберг служили в Вестерорте, в их личных делах тоже не за что было зацепиться.

Фон Квист прошел мимо театра «Оскарс» и казино «Космополь», разместившегося в старом помещении ресторана «Баль Пале».

Что за проклятая каша заварилась! И сейчас он, фон Квист, – единственный человек, который может ее расхлебать.

Неужели есть что-то, о чем он не подумал?

Не сумел взглянуть на дело под каким-то особым углом?

Сейчас Жанетт Чильберг полностью поглощена своим сыном, но когда он придет в себя, она вернется к работе, и рано или поздно у нее появится доступ к новой информации.

Он никак не может этому воспрепятствовать.

Или может?

Квартал Крунуберг

После допроса Карлссона Жанетт удалилась к себе в кабинет и стала дожидаться Хуртига. Она была довольна. Следственная группа вернулась под ее начало, а главное – она, Жанетт, оказалась права. Стрелка ее внутреннего компаса указывала правильный путь.

Жанетт поражало, что Лейф Карлссон никак не комментировал произошедшее. После стольких лет насилия его жена погибла по воле случая. От удара молнии. Не случись этого, он бы продолжил избивать ее и, может быть, никогда бы не попался. За утро Жанетт сделала несколько коротких телефонных звонков. Сначала в Южную больницу, потом в группу «Дом женщин» на Блекингегатан. Больше ничего не понадобилось.

Сотрудник вроде Шварца мог не обратить на это внимания, но что Хуртиг не покопался в прошлом Элисабет Карлссон, обеспокоило Жанетт.

Она утешала себя тем, что у них у всех выдался скверный день. У нее самой было много таких дней. Да и вообще – разве все расследование дела убитых мальчиков не оказалось на поверку просто длинной чередой скверных дней?

В дверь постучали, и в кабинет шагнул начальник управления Деннис Биллинг.

Жанетт отметила, что он как будто обгорел на солнце.

– Ну? Вернулась? – Биллинг, сопя, придвинул к себе стул для посетителей, на который ему пришлось усаживать свое длинное тяжелое тело. – Как самочувствие?

Жанетт почувствовала, что последний вопрос заключал в себе нечто большее, чем видимость заботы о ее благополучии.

– Все под контролем. Сижу вот, жду, когда Хуртиг отрапортует, как Шварц допросил Лейфа Карлссона.

– Это муж той женщины из Бандхагена? – Биллинг как будто колебался. – Думаешь, он имеет отношение к делу?

– Я не думаю, я знаю. Как раз сейчас он рассказывает Шварцу, как изнасиловал жену в роще у футбольного поля, где мы ее и нашли. Она хотела уйти от него, может, встречалась с другим мужчиной. Карлссон последовал за ней, сбил с ног, изнасиловал. А потом в нее ударила молния.

– Невероятно. – Биллинг поерзал, встал и собрался уходить. – А сейчас ты чем занимаешься?

Он открыл дверь в коридор. За дверью оказался готовый войти Хуртиг.

– Молодец, Йенс. – Шеф полицейского управления Деннис Биллинг повернулся к Жанетт спиной и похлопал оторопевшего Хуртига по плечу. – Быстро и толково. Как я и хотел.

– Для нас есть что-нибудь новенькое? – Жанетт откинулась на спинку кресла, созерцая широкую спину Биллинга. Прямо над поясом брюк расплывалось большое пятно пота. Шеф явно слишком много сидит, подумала она.

– Да что там новенького. Сейчас затишье, можете продолжить свои отпуска.

Жанетт и Хуртиг одновременно покачали головой, но заговорил только Хуртиг:

– И не собираюсь. Я лучше зимой.

– Я тоже, – вставила Жанетт. – Отдыхать – это так утомительно.

Биллинг обернулся и посмотрел на нее:

– Тогда так. Пораскладывай пока пасьянс, подожди, когда что-нибудь случится. Разбери бумаги. Переустанови «Виндоуз». Короче – успокойся. Всего хорошего! – Не дожидаясь ответа, шеф протиснулся мимо Хуртига и зашагал по коридору.

Хуртиг, ухмыляясь, закрыл за ним дверь и пододвинул стул к столу.

– Он признался? – Жанетт потянулась, расправила спину и закинула руки за голову.

– Case closed[11]. – Хуртиг посмотрел на нее и продолжил: – Против него возбудят дело о неоднократном изнасиловании жены, о жестоком обращении с ней же, и если он подтвердит свой рассказ в суде, ему светит тюрьма. – Хуртиг замолчал и как будто о чем-то задумался. – По-моему, он обрадовался возможности выговориться.

Жанетт трудно было сопереживать подобному человеку.

Чувствовать себя отвергнутым – это не оправдание, подумала она. Перед внутренним взглядом явились Оке и Александра. Такова жизнь.

– Хорошо. Значит, его можно отложить в сторону и посвятить немного времени делу о мальчиках.

Из ящика стола она достала розовую папку, вид которой заставил Хуртига захихикать.

Жанетт улыбнулась.

– Я хорошо усвоила, как важно выглядеть неинтересно. Никто никогда даже не попытается открыть ее. – Жанетт стала просматривать бумаги. – Надо проследить кое-что. Аннет и Линнея Лундстрём. Ульрика Вендин. Кеннет фон Квист.

– Ульрика Вендин? – удивился Хуртиг.

– Да. Не думаю, что она рассказала все.

Жанетт встречалась с Ульрикой Вендин дважды, и обе встречи касались заявления, которое девушка подала на Карла Лундстрёма.

Четырнадцатилетняя тогда Ульрика познакомилась с Лундстрёмом в сети, они с подружкой назначили встречу в ресторане.

Подружка из ресторана ушла, а Ульрика отправилась с Лундстрёмом в гостиницу, где ее ждали еще несколько мужчин.

Ульрику накачали наркотиками и изнасиловали.

Девушка считала, что все это снимали на камеру.

Прокурор свернул предварительное расследование, так как жена Лундстрёма, Аннет, подтвердила его алиби на время совершения преступления. Прокурора звали Кеннет фон Квист.

– Может быть, Ульрике есть еще что рассказать и о фон Квисте, и о Карле Лундстрёме, – продолжила Жанетт. – Доверимся интуиции.

– И фон Квист? – Хуртиг взмахнул руками.

Прокурор Кеннет фон Квист лично вставлял палки в колеса, когда расследовали дело об убийстве мальчиков. При одном только упоминании о нем Жанетт скисла.

– В связке «фон Квист – семейство Лундстрём» есть что-то подозрительное. Не знаю, что именно, но… – Жанетт глубоко вдохнула и продолжила: – И есть еще одно имя, которое нужно проверить.

– И какое?

– Виктория Бергман.

– Виктория Бергман? – У Хуртига сделался озадаченный вид.

– Да. За несколько дней до исчезновения Юхана ко мне приезжал некий Йоран Андерссон из полиции Вермдё. Из-за неразберихи с Юханом я не успела поработать с информацией, которую от него получила, но Андерссон сказал, что Виктории Бергман не существует.

– Не существует? Мы же разговаривали с ней?

– Ну да. Но когда я еще раз проверила номер, оказалось, что он больше не действует. Она живет, но под другим именем. Двадцать лет назад произошло что-то, после чего она исчезла из всех баз данных. Что-то, что заставило Викторию Бергман уйти под землю.

– А ее отец? Бенгт Бергман. Который насиловал ее?

– Да, вероятно, дело в нем. И что-то подсказывает мне, что след, связанный с Бергман, не совсем безнадежен.

– След, связанный с Бергман? И где тут связь с нашими случаями?

– Я ее нутром чую. Называй меня фаталисткой, если хочешь, но, имеет это отношение к судьбе или нет, я все время спрашиваю себя: почему эти двое постоянно всплывают у нас перед глазами почти одновременно? Судьба? Случай? Какая разница. И проклятая связь между Лундстрёмом и семейством Бергман тоже имеется. Кстати, тебе известно, что они многие годы пользовались услугами одного и того же адвоката? Вигго Дюрера? Едва ли это случайность.

Хуртиг хохотнул, но Жанетт видела: он понял всю серьезность ее слов.

– И Бенгт Бергман, и Карл Лундстрём, помимо посягательств на собственных дочерей, насиловали других детей. Помнишь заявление против Бенгта Бергмана, насчет детей из Эритреи? Двенадцатилетняя девочка и десятилетний мальчик. Биргитта Бергман, как всегда, обеспечила алиби. То же касается Аннет Лундстрём: она всегда покрывала своего мужа, даже когда он признался, что имел отношение к торговле детьми из стран третьего мира.

– Понимаю. Есть ниточки, которые куда-то ведут. Единственное отличие – Карл Лундстрём признался, а Бенгт Бергман все отрицал.

– Да. У нас чертов моток таких ниточек, но я уверена – все они где-то связаны в один узел. Связаны друг с другом и с нашим случаем. Эту гору дерьма хорошо прикрыли. Солидные люди: Бергман из СИДА, Лундстрём из «Сканска». Много денег. Позор в семье. И судебное дело, которое начинали недостаточно компетентно, а то и сознательно некомпетентно.

Хуртиг вздохнул.

– И вокруг этих семей есть люди, которых не существует, – продолжала Жанетт. – Виктории Бергман не существует. И ребенка, которого купили по интернету, кастрировали и спрятали в кустах, – его тоже не существует.

– Ты приверженец теории заговора?

Если в реплике Хуртига и была ирония, Жанетт ее не заметила.

– Нет. Я скорее всеист, если есть такое слово.

– Всеист?

– Я считаю, что целое больше, чем сумма частей. Пока не поймем контекст – не поймем деталей. Согласен?

Хуртиг как будто задумался над ее словами.

– Ульрика Вендин. Аннет и Линнея Лундстрём. Вигго Дюрер. Виктория Бергман. С кого начнем?

– Предлагаю начать с Ульрики Вендин. Я ей позвоню ближе к делу.

Посягательство на детей, подумала Жанетт. С самого начала все вертелось вокруг посягательства на детей. Двое мальчиков-иммигрантов – белорус Юрий Крылов и Самуэль Баи, бывший ребенок-солдат из Сьерра-Леоне. И три девушки, подвергшиеся в детстве сексуальному насилию. Виктория Бергман, Ульрика Вендин и Линнея Лундстрём.

Ресторан «Цинкенс Круг»

В последний раз Жанетт была в ресторанчике возле стадиона «Цинкенсдамм» после хоккея с мячом. Их с Оке встретил тогда в дверях рослый официант, который, пожав плечами, сообщил, что ресторан закрыт из-за драки.

Не в меру освежившийся гость уснул с рюмкой в руке и свалился на пол. Очнувшись, он вбил себе в голову, что кто-то столкнул его со стула, и не придумал ничего лучше, как направиться к барной стойке. После тридцатисекундного кулачного боя пол украсился красными пятнами и осколками стекла.

Сейчас ресторан был открыт, скучающий официант указал Жанетт на столик у окна.

Ульрику Вендин пришлось ждать сорок пять минут. Жанетт сразу заметила, что девушка очень похудела. На ней был тот же свитер, что и в прошлый раз, но теперь он стал ей велик размера на два.

Ульрика упала на стул перед Жанетт.

– Чертово транспортное управление! – сказала она, швыряя сумку на стул. – Полчаса просидела с говнюком контролером, который не хотел признавать, что мой билет действителен. Тысячу двести монет пришлось отдать из-за того, что идиот шофер поставил мне на билете не то время.

– Что будешь? – Жанетт сложила газету, которую держала перед собой. – Я собираюсь перекусить. Присоединишься? Я угощаю.

Улыбка на истощенном лице девушки выглядела натянутой, взгляд блуждал, тело выдавало беспокойство.

– То же, что и вы.

Жанетт поняла: девушка хоть и хочет казаться крутой, но чувствует себя неважно.

– Ну а как поживает коп?

Жанетт подозвала официанта и попросила меню.

– Сносно. По обстоятельствам. Я развожусь, и все несколько черт знает что. Но в остальном – нормально.

Ульрика с отсутствующим видом смотрела в меню:

– Закажу картофель с беарнским соусом.

Обе сделали заказ, и Жанетт откинулась на спинку диванчика.

– Покурим, пока ждем? – Ульрика поднялась, прежде чем Жанетт успела ответить. В каждом движении девушки сквозило беспокойство.

– С удовольствием.

Они вышли на улицу. Ульрика присела на подоконник ресторана, и Жанетт протянула ей пачку сигарет.

– Ульрика, я понимаю, что тебе нелегко, но я хотела бы поговорить о Карле Лундстрёме. Ты как-то говорила, что хочешь рассказать все. Ты рассказала?

Ульрика закурила и сквозь сигаретный дым смерила Жанетт взглядом:

– Какая теперь разница? Он же умер.

– Разобраться в этом деле получше не помешает. Ты вообще говорила с кем-нибудь о том, что случилось?

Девушка глубоко затянулась и вздохнула.

– Нет. Но расследование же свернули? Никто мне не верил. По-моему, мне даже мама не верит. Прокурор трепался, что для таких, как я, существуют социальные службы поддержки, но оказалось, он просто решил, что мне нужна помощь психолога, с моим-то все объясняющим поведением. Я в его глазах была просто начинающей проституткой. И еще тот чертов адвокат…

– А что насчет него?

– Я читала, что он написал в заключении. Документ защиты, как фон Квист его назвал.

Жанетт кивнула. Случается, что адвокат ответчика включается в дело уже на стадии предварительного расследования, хотя это и не назовешь обычным явлением.

– Да, заключение защиты. Продолжай.

– Он написал, что мне не хватает убедительности, что у меня просто проблемы… Все припомнил, и школьные дела, и мое увлечение алкоголем. Он никогда меня не видел, однако сумел выставить полным дерьмом, которое гроша ломаного не стоит. Мне было так больно, что я решила никогда не забывать, как его зовут.

Жанетт подумала о Вигго Дюрере и Кеннете фон Квисте.

Прекращенные дела.

Может, были и другие? Надо проверить обоих. Как следует покопаться в прошлом и адвоката, и прокурора.

Ульрика затушила сигарету о подоконник.

– Ну что, идем?

Заказанное уже стояло на столе. Жанетт принялась за еду, но Ульрика даже не взглянула на тарелку с картошкой. Девушка смотрела в окно. О чем-то думала, беспокойно барабаня пальцами по столу.

Жанетт ничего не говорила. Выжидала.

– Они знают друг друга, – выговорила наконец Ульрика.

Жанетт отложила вилку и ободряюще взглянула на девушку:

– Что ты хочешь сказать? Кто «они»?

Ульрика поколебалась, но потом принялась что-то искать в мобильном телефоне. Одна из последних моделей, фактически маленький компьютер.

Откуда у нее деньги на такой?

Ульрика несколько раз коснулась пальцем дисплея и повернулась к Жанетт:

– Я нашла это на сайте Flashback. Читайте.

– Flashback?

– Да. Прочитайте – и вы все поймете.

На дисплее была интернет-страница с лесенкой комментариев.

Один из комментариев содержал список шведов, финансировавших фонд под названием Sihtunum i Diaspora.

Список содержал двадцать фамилий. Бегло взглянув на него, Жанетт поняла, что имела в виду Ульрика.

Помимо двух упомянутых девушкой имен Жанетт узнала еще одно.

Вита Берген

София сидела на диване, уставившись в темноту, – придя домой, она не стала включать свет. Несмотря на уличные фонари, в гостиной стояла почти непроглядная чернота.

София чувствовала, что больше не может сопротивляться. К тому же она понимала, что сдерживаться неразумно.

Они обречены на сотрудничество – она и Виктория. Иначе будет только хуже.

София понимала, что больна. И знала, что должна сделать.

Они с Викторией составляли сложный продукт совместного прошлого, но разделились на две личности в отчаянной попытке справиться с жестокими буднями.

У них были разные способы защищаться, разные пути излечения себя. София держала болезнь на расстоянии, цепляясь за рутину. Внутренний хаос утихал благодаря упорядоченному приему клиентов.

Викторией руководили ненависть и ярость, простые решения и черно-белая логика, благодаря которым все в худшем случае можно было выбросить из жизни.

Виктория ненавидела слабость Софии, ее желание раствориться, приспособиться. Попытки закрыть глаза на несправедливость, равнодушно принять роль жертвы.

С тех пор как Виктория вернулась, Софию переполняло презрение к себе, она утратила способность видеть простые пути. Жизнь превратилась в болото.

Ничто больше не было само собой разумеющимся.

Двум совершенно разным волям предстояло прийти в согласие и слиться в одну. Безнадежно, подумала София.

Существует утверждение, что человека формируют его страхи. Личность Софии развилась из страха быть Викторией. Виктория скрыто пребывала в Софии – как противоположность, трамплин.

Без Виктории София прекратит быть и станет пустой оболочкой.

Без содержания.

«Откуда взялась София Цеттерлунд?» – подумала она. И не смогла вспомнить.

София провела руками по плечам.

София Цеттерлунд, подумала она. Попробовала имя на вкус. Ее поразила мысль, что ее кто-то создал. И руки ее на самом деле принадлежат другому человеку.

Все началось с Виктории.

Меня придумал другой человек, подумала София. Другая я. От этой мысли закружилась голова и стало трудно дышать.

Где найти общую точку? Какую потребность Виктории сможет удовлетворить София? Надо найти эту точку, но для этого надо перестать бояться мыслей Виктории. Осмелиться открыто взглянуть ей в глаза. Принять то, изгнанию чего из своей жизни она посвятила эту самую жизнь.

Для начала следует найти ту точку во времени, когда ее воспоминания сделались только ее воспоминаниями и перестали быть воспоминаниями Виктории.

Она подумала о фотографии, сделанной «поляроидом». Ей лет десять, она одета в отвратительную красно-белую одежду, стоит на пляже. Разумеется, она этого не помнит. То время, те обстоятельства принадлежат Виктории.

София погладила себя по руке. Светлые шрамы принадлежат Виктории. Она резала руки бритвой и осколками стекла позади дома тетушки Эльсы в Дала-Флуда.

Когда появилась София? Была ли она во времена Сигтуны? Когда они колесили по Европе с Ханной и Йессикой? София путалась в воспоминаниях и понимала, что они становятся нелогичными, а структуру обретают только в университетское время, когда ей уже исполнилось двадцать.

София Цеттерлунд поступила в университет и пять лет прожила в студенческой квартирке в Упсале, после чего перебралась в Стокгольм. Практика в больнице Накки. Два года в судебной психиатрии в Худдинге. Потом она встретила Лассе и открыла частную практику.

Что еще? Сьерра-Леоне, естественно.

Собственная жизнь вдруг показалась Софии печально короткой, и она понимала: причина тому – один-единственный человек. Ее отец, Бенгт Бергман, украл у нее первую половину жизни, а вторую половину заставил ее страдать, сделав заложницей рутины. Работа, деньги, амбиции, быть хорошей девочкой и где-то на периферии – неловкие попытки личной жизни. Держать собственные воспоминания подальше от себя, а для этого – с головой погрузиться в повседневность.

В двадцать лет София оказалась достаточно сильной, чтобы забрать жизнь Виктории себе, оставить ее за спиной и начать свою собственную.

Вероятно, она обрела опору задолго до этого.

В университете остался только один человек – София Цеттерлунд. София вытеснила Викторию так же, как отцовские посягательства. Она выбросила Викторию из своей жизни – и в то же время утратила контроль над ней.

Ресторан «Цинкенс Круг»

Три имени. Трое мужчин.

Сначала – Карл Лундстрём и Вигго Дюрер. Двое людей, между судьбами которых странным образом усматривается некая связь. Но в то же время, думала Жанетт, это не так уж странно. Оба – члены одного и того же фонда, встречались на собраниях и обедах. Попав в беду, Лундстрём связался с единственным известным ему адвокатом. С Вигго Дюрером. Так все и работает. Рука руку моет.

Список тех, кто финансировал неизвестный Жанетт фонд Sihtunum i Diaspora, включал также Бенгта Бергмана.

Отца пропавшей Виктории Бергман.

Жанетт почувствовала, как сжимается пространство.

– Как ты это нашла? – Жанетт отложила блокнот и посмотрела на сидящую напротив девушку.

– Ничего сложного, – улыбнулась Ульрика. – Просто погуглила.

Наверное, я плохой полицейский, подумала Жанетт и спросила:

– Flashback? Насколько ему можно доверять?

Ульрика рассмеялась:

– Вообще там довольно много чепухи, но и правда попадается. По большей части – сплетни про опозорившихся знаменитостей. Про них там пишут, а вечерние газеты перепечатывают и ссылаются на сайт. Иногда задумываешься, не сами ли журналисты распускают эти слухи.

Жанетт подумала, что девушка права.

– А что это за организация? Sihtunum i Diaspora?

Ульрика схватила вилку и принялась ковырять в тарелке с жареной картошкой.

– Какой-то фонд или вроде того. Я про него не так много нашла…

Что-то там должно быть, подумала Жанетт. Отправлю на это дело Хуртига.

Она смотрела на истощенную фигуру девушки. Взгляд пустой, словно она смотрит сквозь тарелку, вилка вяло чертит полоски в лужице соуса.

Девушке нужна помощь.

– Послушай… ты не думала о терапии?

Ульрика коротко взглянула на Жанетт и пожала плечами:

– Терапия? Это вряд ли.

– У меня есть подруга-психолог, работает с молодежью. Я же вижу, ты что-то носишь в себе. По тебе заметно. – Жанетт помолчала. – Сколько ты весишь? Сорок пять кило?

Ульрика снова равнодушно пожала плечами:

– Нет. Сорок восемь.

Ульрика криво улыбнулась, и Жанетт наполнило теплое чувство.

– Не знаю, подойдет ли мне это. Таким дурам, как я, терапией не поможешь.

Ты ошибаешься, подумала Жанетт. Чертовски ошибаешься.

Несмотря на изломанность Ульрики, Жанетт видела в девушке силу. Ульрика сможет укрепить ее – надо только, чтобы кто-то протянул ей руку помощи.

– Психолога зовут София Цеттерлунд. Если хочешь, приходи к ней прямо на следующей неделе.

Она догадывалась, что рискует, но знала Софию достаточно хорошо и понимала: София согласится. Если только Ульрика сама захочет ходить к ней.

– Я дам ей твой номер, согласна?

Ульрика заерзала:

– Ну согласна… Только без фокусов, ладно?

Жанетт рассмеялась:

– Даю честное слово. С Софией можно иметь дело.

Вита Берген

София встала и подошла к зеркалу в прихожей. Улыбнулась своему отражению, увидела зуб, который Виктория сломала в номере копенгагенской гостиницы. Шею, на которую Виктория накинула петлю. Почувствовала, какая жилистая эта шея, какая сильная.

Она расстегнула блузку, руки скользнули под ткань. София ощутила тело зрелой женщины, вспомнила их прикосновения – Лассе, Микаэля и Жанетт.

Руки мягко касались кожи. София закрыла глаза, вслушиваясь в себя. Внутри было пусто. София сняла блузку, увидела себя, стоящую в прихожей. Проследила в зеркале контуры своего тела.

Завершенность тела так очевидна. Там, где кончается кожа, берет начало внешний мир.

Все, что внутри кожи, – это я, подумала София.

Я.

Она обняла себя, руки коснулись плеч. Погладила щеки, губы. Закрыла глаза. Тошнота застигла ее врасплох: кислый привкус во рту.

Знакомый и незнакомый одновременно.

София медленно стянула брюки и трусы. Рассмотрела себя в зеркале. Откуда ты взялась, София Цеттерлунд? Когда Виктория передала тебя мне?

София смотрела на свою кожу, читая ее как карту своей жизни и жизни Виктории.

Она ощущала свои ноги, ноющие пятки, кожа на которых никогда не становилась достаточно крепкой, так как ее постоянно покрывали мозоли.

Это пятки Софии.

София провела руками по икрам. Ощутила шрамы, и пришло ощущение острых камешков, коловших кожу. Бенгт брал ее сзади, и его тяжесть вжимала ее колени в гравий дорожки.

Колени Виктории, подумала она.

Бедра. Руки гладят мягкое. Она закрыла глаза, представила, как они выглядят со стороны. Синяк, который она пытается скрыть. Почувствовала, как болят сухожилия с внутренней стороны – так они болели, когда он хватал ее за бедра, а не за лодыжки.

Бедра Виктории.

Она провела руками выше, по спине. Почувствовала неровность, которой раньше не отмечала.

Закрыла глаза, ощутила запах нагретой земли – особый запах красной земли Сьерра-Леоне.

София помнила Сьерра-Леоне, но не помнила шрама на спине, не видела связи, на которую хочет указать ей Виктория. Иногда приходится удовлетворяться символами, подумала она и напомнила себе, как пришла тогда в себя в прикрытой сверху яме, уверенная, что ее похоронят заживо охваченные ненавистью дети-солдаты. София ощутила тяжесть в теле, угрожающую темноту, запах затхлой ткани. Ей тогда удалось выбраться оттуда.

Сейчас это казалось Софии нечеловеческим подвигом, но тогда она не думала, что сделанное ею превосходит людские возможности.

Она оказалась единственной в поселении, кто выжил.

Единственной, кому удалось перекинуть мост между реальностью и фантазией.

Прошлое

Когда они собирались на пляж, то спрашивали: на чьем велосипедном багажнике она хочет ехать, его или ее?

Она начинала плакать – ей никого не хотелось обидеть.


– Доедай. – Он раздраженно смотрит на Викторию поверх накрытого к завтраку стола. – Когда оденешься, бросишь в бассейн таблетку хлора. Хочу окунуться после утренней встречи.

На улице уже больше двадцати пяти градусов, и он утирает пот со лба. Она кивает в ответ и начинает ковырять тошнотворную кашу, от которой идет пар. Каждая ложка каши разбухает во рту. Она ненавидит сладковатую корицу, которой он заставляет ее посыпать кашу. Его коллеги из СИДА скоро будут здесь, и он встает из-за стола. Тогда она сможет выкинуть остатки завтрака.

– Как учеба?

Она не смотрит ему в глаза, но чувствует, что он наблюдает за ней.

– Нормально, – мямлит она. – Мы проходим пирамиду Маслоу. Про потребности и мотивацию. – Вряд ли он слышал про Маслоу. Она надеется, что его невежество заткнет ему рот.

И оказывается права.

– Мотивация, – бормочет он. – Да, ее-то тебе и не хватает. – Его взгляд уходит в сторону, возвращается к тарелке.

Потребности, думает она.

Базовые потребности должны удовлетворяться, чтобы человек мог развиваться дальше.

Это звучит как нечто само собой разумеющееся, но она не понимает, к чему надо стремиться.

И в то же время знает, почему она не понимает про потребности. Это – его вина.

Притворяясь, будто ест кашу, она вспоминает, что читала об иерархии потребностей, которая начинается с телесных. Потребности вроде пищи и сна, и как он систематически лишал ее их.

Дальше идет потребность в безопасности, потом – потребность в любви и принадлежности к группе, еще потом – потребность в одобрении. Все, чего он лишил и продолжал лишать ее.

На самом верху пирамиды – потребность в самовыражении. Слово, которое она не в состоянии даже понять. Она не знает, кто она, чего она хочет, самовыражение для нее недостижимо, потому что лежит вне ее, вне ее «я». Он лишил ее всего.

Дверь лоджии открывается, в проеме стоит юная девушка на несколько лет младше Виктории.

– А вот и ты! – с улыбкой восклицает он, глядя на девочку, которая работает прислугой за все. Виктории она понравилась с первого же дня.

Бенгту, кажется, тоже симпатична хрупкая девушка – он расточает ей комплименты, льстит.

В первый же вечер за ужином он решил, что удобства ради ей надо перебраться из рабочего лагеря в этот большой дом. С того дня Виктория ложилась спать, чувствуя себя почти в безопасности. Даже мама как будто была довольна положением дел.

Слепая коровушка, думает она. В один прекрасный день на тебя свалится все, все, и ты поплатишься за свою слепоту.

Девочка входит на кухню. Поначалу она выглядит испуганной, но, заметив Викторию и Биргитту, немного успокаивается.

– Когда мы закончим, уберешь со стола, – продолжает он, повернувшись к девочке, но его прерывают звук автомобильного мотора и шорох едущих по гравию колес, доносящиеся в открытое окно. – Черт, они уже здесь.

Он поднимается. Подходит к девочке и взъерошивает ей волосы:

– Хорошо спала?

По девочке заметно, что она вряд ли вообще спала. Вокруг опухших глаз красные круги, а когда он касается ее, девочка напрягается.

– Садись, поешь.

Он подмигивает девочке и сует ей купюру, которую она тут же, еще не успев сесть за стол рядом с Викторией, запихивает в карман.

– Вот так, – говорит он, – поучи-ка мою Викторию есть с аппетитом. – Он кивает на тарелку и, посмеиваясь, выходит в холл.

Виктория знает: вечер будет утомительным. Если у него утром хорошее настроение, вроде как сейчас, то вечер часто кончается непроглядной чернотой.

Он ведет себя, как чертов колониалист, думает она. СИДА, права человека? Да он просто прикрывается этими словами, а сам ходит и хватает тут все своими лапами, как какой-нибудь распоследний рабовладелец.

Она смотрит на маленькую хрупкую девочку, которая в эту минуту полностью поглощена завтраком.

Что он с ней делает? Шея кое-где опухла, на мочке ранки…

– Ну а я скажу так… – вздыхает мать. – Займусь посудой. Вы разберетесь, да?

Виктория не отвечает. Ну а я скажу так? Да ты никогда ничего не говоришь. Ты немая слепая тень без очертаний.

Девочка доела, и Виктория пододвигает ей свою тарелку. Лицо девочки светится, и Виктория не может не улыбнуться в ответ, когда девочка набрасывается на серую жижу – тепловатое створожившееся молоко.

– Может, хочешь помочь мне с бассейном? Я покажу, что надо сделать.

Девочка смотрит на нее поверх тарелки и согласно кивает, жуя.

Наконец она покончила с завтраком, и они идут в сад. Виктория показывает, где таблетки хлора.

Шведская гуманитарная организация СИДА располагает несколькими домами на окраине Фритауна. Семья Виктории живет в одном из самых больших, к тому же он находится немного на отшибе. Белый трехэтажный дом окружен высокой стеной, а подъездную дорожку охраняют вооруженные мужчины в камуфляже.

За стеной – обширный сад с высокими пальмами и густыми зарослями рододендронов.

Перед большой выложенной камнями верандой устроен бассейн, формой напоминающий почку.

Узкая тропинка ведет в юго-западный угол, где расположена пара строений поменьше. Там живет персонал – кухарка, уборщица и садовник.

Виктория слышит доносящиеся из дома мужские голоса. Конференцию решили провести здесь, так как во Фритауне сейчас небезопасно.

– Надрываешь уголок упаковки, – объясняет Виктория. – Потом осторожно опускаешь таблетку в воду.

В глазах девочки она видит неуверенность и напоминает себе: прислуге пользоваться бассейном строжайше запрещено.

– А я говорю – тебе можно, – настаивает Виктория. – Это ведь и мой бассейн тоже. Я могу принимать решения, и я говорю – тебе можно.

С триумфальной улыбкой, словно ее в мгновение ока причислили к элите, девочка преувеличенно осторожно опускает руку в бассейн. Поводит в воде рукой, выпускает таблетку и следит взглядом, как та медленно опускается на дно. Вытаскивает мокрую руку, смотрит на пальцы.

– Понравилось в воде? – спрашивает Виктория и получает в ответ неуверенный кивок. – Искупаемся, пока он не пришел? – предлагает она.

Девочка колеблется, потом трясет головой, объясняя, что ей нельзя. Виктория все еще с трудом понимает ее речь – смесь английского с каким-то диалектом.

– Я тебе разрешаю, – говорит она, бросая взгляд на дом и начиная раздеваться. – Плюнь на них. Мы услышим, когда они закончат.

Она ныряет в бассейн и проплывает под водой две дорожки.

Здесь, внизу, она чувствует себя в безопасности, почти касается дна животом, выдыхает воздух из легких, позволяет телу опуститься.

Виктория представляет себе, что находится внутри водолазного колокола, перевернутого чугунного стакана, который опускают в воду и ставят на дно. Внутри него надежный воздушный карман, в котором можно дышать и который вмещает только ее дыхание.

Она медленно переворачивается над дном, наслаждаясь давлением на барабанные перепонки.

Вода между ней и верхним миром образует плотный защитный слой.

Когда кислород начинает заканчиваться, она плывет дальше. Приближаясь к кромке бассейна, она видит, что девочка сунула ноги в воду. Виктория выныривает рядом с ней, в ослепительное солнце. Девочка сидит на лесенке бассейна и улыбается, освещенная солнцем сзади.

– Like fish[12], – говорит она Виктории.

Та смеется в ответ.

– Прыгай и ты тоже. Скажем, что я тебя заставила. – Она отталкивается ногами от бортика и плюхается на спину. – Давай!

Девочка спускается еще на одну ступеньку, но, кажется, не собирается лезть в воду.

– Cannot swim[13], – с виноватым видом сообщает она.

Виктория разворачивается и плывет назад, к лесенке.

– Не умеешь плавать? Тогда я тебя научу.

Вскоре ей удается уговорить девочку, но та отказывается купаться в трусах и лифчике, как Виктория.

– Сандалии в любом случае придется снять. Можешь натянуть вот это. – Она протягивает девочке тонкую рубашку, в которой до купания была сама.

Пока девочка переодевается, Виктория успевает заметить на ней несколько больших синяков – на животе и пояснице. На нее накатывают странные чувства.

Сначала гнев от того, что он сделал, потом – облегчение от того, что избили не ее.

Потом в сердце вползает стыд вместе с новым чувством, которое Виктории еще не случалось переживать. Ей стыдно, что она – дочь своего отца, но в то же время в ней зарождается нечто, отчего у нее пропадает желание учить девочку плавать.

Она смотрит на тощую фигурку. Девочка, улыбаясь, стоит на бортике бассейна в рубахе, которая ей слишком велика. В ее собственной рубахе с яркой эмблемой сигтунской гимназии.

Ей вдруг становится отвратительно, что девочка носит ее одежду, что она уже спускается в воду с той стороны, где бассейн мелкий. Виктория пытается понять, что же он увидел в этой девочке. Она красивая и неиспорченная, она моложе и, вероятно, не возражает ему, как начала делать Виктория.

«Да с какой стати ты возомнила, что можешь занять мое место?» – думает Виктория.

Теперь девочка двигается более уверенно, вода быстро доходит ей до груди, просторная рубаха плывет по поверхности бассейна. Девочка смущенно смеется и напрасно пытается прикрыться, одернуть рубашку.

– Иди сюда. – Виктория хочет, чтобы ее голос звучал приветливо, но сама слышит, что ее слова звучат скорее как приказ.

В голове всплывает воспоминание. Маленький мальчик, которого она любила, но который покинул ее, а потом утонул. Как все может быть просто, думает она.

– Ложись на воду животом, а я подержу тебя снизу. – Виктория становится рядом с девочкой, та колеблется. – Вот так, не трусь. Я держу тебя.

Девочка осторожно скользит в воде.

В объятиях Виктории она чувствует детскую легкость.

Девочка поводит в воде руками и ногами, как учит Виктория, но когда та отпускает ее, начинает барахтаться, вместо того чтобы плыть. С каждым всплеском Виктория раздражается все сильнее, однако берет себя в руки и медленно увлекает девочку на глубину.

Здесь она не достанет до дна, думает Виктория. Сама она держится на поверхности, по-лягушачьи двигая ногами.

И перестает поддерживать девочку.

Квартал Крунуберг

– Sihtunum i Diaspora? Это что? – Хуртиг вопросительно посмотрел на Жанетт.

– Древнее название Сигтуны плюс «жизнь в изгнании» по-древнегречески. В общем, название означает «Сигтуна в изгнании» и является фондом, жертвователи которого – те, кто когда-то жил в Сигтуне, а потом переехал. А в целом название, кажется, указывает на связь членов фонда с тамошней школой-интернатом.

– Школа-интернат? Та, в которую ходил Ян Гийу?

– Нет, не та. Это старая королевская школа. Гуманитарное учебное заведение Сигтуны – самая крупная и известная школа-интернат. В нее ходили Улоф Пальме, Повель Рамель, Петер и Маркус Валленберги… Знакомые имена? – Жанетт усмехнулась, и Хуртиг улыбнулся в ответ.

Он закрыл дверь и сел по другую сторону стола.

– Хочешь сказать – король поддерживает этот фонд?

– Нет, имена в списке фонда не столь известны. Но я уверена – ты знаешь как минимум три.

Когда Жанетт показала распечатку, Хуртиг присвистнул.

– Известно, что Дюрер, Лундстрём и Бергман жертвовали в фонд большие суммы денег начиная с середины семидесятых годов, – продолжила Жанетт. – Но о фонде нет никаких упоминаний в администрации лена, что примечательно, поскольку фонд действует в Швеции.

– Откуда ты это знаешь?

– В основном благодаря Ульрике Вендин. Слышал про сайт Flashback?

Хуртиг кивнул:

– Распространитель слухов?

– Ульрика примерно так и выразилась. Если интересуешься, кто из твоих соседей педофил и у кого из знаменитостей большие половые органы, весьма вероятно, что ты найдешь эту информацию на Flashback. – Жанетт замолчала – ее прервал смех Хуртига. – Чего это ты так развеселился?

– У Лиама Нисона большой. У Брэда Питта – маленький. Уже проверено.

– Что за детский сад. – Жанетт не смогла сдержать улыбку. Она просто привела примеры, взятые с потолка.

– Да-да. На сайте полно слухов и сплетен, но там есть и много достоверной информации. Пользователи Flashback публикуют взятую не из газет информацию о расследовании преступлений. Даже протоколы допросов, которым там не место. Какого-то пользователя сильно интересовал Карл Лундстрём, и за период, когда тот был под следствием, он сделал ряд постов. В том числе опубликовал список жертвователей фонда и описание их деятельности. Пользователь сайта был рассержен судебными проволочками, учитывая, что Лундстрём педофил.

– Интересно. А что сказано в уставе фонда?

Жанетт достала какую-то бумажку и прочитала вслух:

– «Цель фонда – уничтожить бедность и оказывать поддержку по улучшению условий жизни детей во всех частях земного шара».

– Значит, педофил, который помогает детям?

– Как минимум – двое педофилов. В списке двадцать фамилий, и мы с уверенностью можем сказать, что двое из этих людей – педофилы. Бергман и Лундстрём. Это десять процентов. Прочие фамилии мне незнакомы, за исключением Дюрера, семейного адвоката. Может, там есть еще интересные имена? Понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю. Еще что-нибудь?

– Ничего, чего бы мы не знали. – Жанетт перегнулась через стол и понизила голос: – Хуртиг, ты вроде знаешь этот сайт и в компьютерах разбираешься лучше меня. Как по-твоему, можно отследить того пользователя? Сумеешь?

Хуртиг улыбнулся, но не стал прямо отвечать на вопрос.

– То, что я мужчина, не означает, что я разбираюсь в компьютерах лучше тебя.

Жанетт поняла, что все эти годы он отмечал ее интерес к гендерным ролям и теперь говорит с ней ее же словами.

– Нет, не потому, что ты мужчина. А потому, что ты моложе – ты же все еще играешь в эти дурацкие компьютерные игры.

– Компьютерные игры? – смутился Хуртиг. – Да ну…

– Чушь. Когда мы идем по улице, ты притормаживаешь перед витринами игровых магазинов, а еще у тебя мозоли на кончиках пальцев, иногда даже с пузырями. Однажды за обедом ты сказал, что пекарь, который делает пиццу, похож на персонаж из GTA. Ты – махровый игрок, Хуртиг. Точка.

Он снова рассмеялся – почти облегченно:

– А вот это уже моя частная жизнь. Но играть в компьютерные игры еще не значит хорошо разбираться в компьютерах…

– Ты же каждый день с ними имеешь дело, – перебила Жанетт.

Хуртиг удивленно взглянул на нее:

– Откуда ты знаешь?

Жанетт пожала плечами:

– Предположила как профессионал. Я слышала, как вы со Шварцем обсуждали компьютеры. Среди прочего ты заметил, что наша система для учета сверхурочных – как в каменном веке.

– О’кей. Но… – Хуртиг задумчиво помолчал. – Отследить пользователя? А это не взлом личных данных?

– Никому ничего не нужно знать. Добудем IP-адрес – может, добудем и имя. Оно может привести нас дальше, а может и не привести. Необязательно раздувать нашу затею в грандиозное предприятие. Мы никого не преследуем, ни за кем не шпионим, не отслеживаем ничьи политические взгляды. Все, что мне нужно, – это имя.

– А ты не слишком чтишь правила.

«И я нарушаю закон, – подумала Жанетт. – Но иногда цель оправдывает средства».

– Ладно, попытаюсь, – согласился Хуртиг. – Не получится – найду кого-нибудь, кто нам поможет.

– Отлично. Значит, вот список жертвователей. Когда начнешь, проверь и их тоже, а я свяжусь с Викторией Бергман.

Когда Хуртиг вышел из кабинета, Жанетт пробила Викторию Бергман по полицейской базе данных, но, как и ожидалось, безрезультатно.

Конечно, система выдала отпечатки пальцев двух Викторий Бергман, но ни одна из них не соответствовала по возрасту Виктории, учившейся в Сигтуне.

Следующий шаг – проверить регистрацию по месту жительства, и Жанетт, введя пароль, вошла в базу Налогового управления, где содержалась информация обо всех ныне живущих гражданах Швеции.

Имя «Виктория Бергман» носили тридцать два человека.

В большинстве случаев имя было написано как обычно, через k, Viktoria вместо искомой Victoria, но это не означало, что такие имена можно исключить. Написание могло измениться. Жанетт вспомнила свою одноклассницу, которая классе в восьмом поменяла в своем имени «С» на «З» и простым росчерком пера превратилась из будничной Сусанны в экзотичную Зузанну. Через несколько лет Зузанна умерла от передозировки героина.

Расширенный поиск дал Жанетт налоговые декларации упомянутых Викторий.

Всех, кроме одной.

Под номером двадцать два в списке значилась некая Виктория Бергман, проживавшая, согласно регистрации, в коммуне Вермдё.

Дочь насильника Бенгта Бергмана.

Жанетт изменила параметры поиска так, чтобы получить налоговые декларации за предыдущий год, но там оказалось пусто. Виктории Бергман из Вермдё явно было наплевать на декларирование доходов и получение возможных налоговых льгот.

Жанетт поискала декларации десятилетней давности, но и там ничего не нашла.

Ни одного упоминания.

Только имя, личный номер и тот адрес, на Вермдё.

Охваченная азартом, Жанетт принялась искать во всех доступных ей базах данных, но добытое лишь подтвердило информацию, которую она уже получила от Йорана Андерссона из полиции Вермдё.

Виктория Бергман с самого детства не меняла места жительства, никогда не заработала и не потратила ни единой кроны, она не брала небольших кредитов в магазинах, не имела долгов, и ее не посещали судебные исполнители; за последние почти двадцать лет она ни разу не была у врача.

Жанетт решила сегодня же связаться по телефону с Налоговым управлением, чтобы уточнить, не вкралась ли в базу данных ошибка.

Потом она вспомнила, что говорила с Хуртигом насчет психологического профиля преступника, и подумала о Софии.

Может быть, пришла пора взглянуть на дело под другим углом?

То, что поначалу представлялось капризом, возможно, в конце концов окажется неплохой идеей. Насколько Жанетт знала, у Софии было достаточно опыта, чтобы составить примерный профиль преступника.

В то же время крайне рискованно привязывать всю работу к описанию и полностью полагаться на заключение психолога.

Никто не удивился бы, если бы расследование, опираясь на недостоверный профиль, зашло не туда – точно так же в порядке вещей было бы, если бы профиль, составленный компетентным специалистом, помог следствию. Жанетт вспомнила про Никласа Линдгрена по прозвищу Человек из Хаги. Разве не потому расследование зашло в тупик, что психологический профиль был ниже всякой критики? Именно поэтому.

Несколько лучших судебных психиатров Швеции считали, что речь идет о человеке со странностями, не имеющем близких друзей, родных и любимых.

Когда Линдгрена все-таки взяли, после восьми жестоких нападений, изнасилований и попытки убийства, он оказался безобидным с виду отцом двоих детей, не менявшим работу и отношения с молодости.

Так что надо быть бдительной и не дать Софии Цеттерлунд руководить собой.

Пан или пропал – а терять Жанетт все равно нечего. К тому же надо поговорить с Софией об Ульрике Вендин. Жанетт взяла телефон, набрала номер кабинета на Мариаторгет и встала у окна.

Перед ней лежал Крунубергспаркен – безлюдный, если не считать какого-то юноши, который с равнодушным видом выгуливал собаку, одновременно нажимая кнопки на мобильном телефоне. Жанетт с вялым интересом следила, как собака то и дело застревала, обмотав поводок вокруг очередной урны, останавливалась и требовательно смотрела на своего бредущего с отсутствующим видом хозяина.

Трубку взяла Анн-Бритт, но тут же переключила Жанетт на Софию.

– София Цеттерлунд.

Жанетт обрадовалась, услышав ее голос – такой мягкий, низкий.

– Алло?

– Привет, да это я, – рассмеялась Жанетт. – Что тебе известно о составлении психологического профиля преступника?

– Что? – София рассмеялась в ответ, и Жанетт показалось, что настроение у нее спокойное, расслабленное. – Это ты, Жанетт?

– Да. Кто же еще?

– Я сама должна была сообразить. Прямо к делу, как всегда. – София замолчала, и Жанетт услышала, как она откидывается на спинку рабочего кресла, – в трубке скрипнуло. – Ты спрашиваешь, что мне известно о составлении психологического профиля? – продолжила она. – Чисто практически – не так много, но, полагаю, надо исследовать наиболее вероятные демографические, социальные и поведенческие качества, которые, как предполагается, есть у преступника. Потом я в любом случае начну проверять группу, в которой его можно найти с наибольшей вероятностью, и, если мне повезет…

– В точку! – перебила Жанетт, радуясь, что София начала рассуждать не колеблясь. – У нас сейчас это называется анализ вопроса. Звучит немного суше, зато в таком определении заложено меньше ожиданий. – Она подумала и стала развивать свою мысль: – Цель этой работы – такая же, как ты описала: сократить число возможных подозреваемых и с наибольшей вероятностью нацелить расследование на человека с определенными чертами.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь? – вздохнула София.

Юхан вернулся из больницы домой всего несколько дней назад, а Жанетт уже полностью погрузилась в работу. Неужели София имеет в виду именно это? Что она, Жанетт, рациональна до сухости, до бесчувственности? Но что ей еще остается делать?

– Ты же знаешь, что да, – ответила она, не зная, обижаться на намек или радоваться проявленной заботе. – Но мне и правда нужна твоя помощь. По ряду причин мне больше некому задавать вопросы. – Жанетт поняла, что придется быть искренней. Если София не возьмется за эту задачу, ей, Жанетт, больше не к кому обратиться.

– Ладно. – Прежде чем ответить, София явно раздумывала. – Насколько я понимаю, идея строится на теории о том, что все, что мы, люди, делаем в своей жизни, мы делаем в соответствии с нашими личностными чертами. Ну там, у человека с навязчивыми идеями на письменном столе обычно порядок, и его редко увидишь в неглаженной рубашке.

– Именно. И благодаря реконструкции преступления можно сделать выводы о личности преступника. Мы уже сталкивались с тем, что люди с отклонениями совершают преступления способом, который полностью соответствует их складу личности.

– Догадываюсь, что вы еще и статистику задействуете.

Жанетт восхитилась гибким умом Софии и способностью к быстрому анализу.

– Естественно.

– И теперь ты хочешь, чтобы я тебе помогла.

– Речь идет о предполагаемом серийном убийце, и мы уже разрабатываем несколько имен. Приметы и кое-что другое. – Жанетт сделала театральную паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного. – Тот, кто будет составлять профиль, не должен знать возможных подозреваемых. Это помешало бы ему выстроить общую картину, создало бы фильтр, искажающий картину.

София молчала. Жанетт слышала, что она задышала тяжелее.

– Может, увидимся сегодня вечером у меня дома, продолжим разговор? – спросила она, чтобы поймать Софию, если та начала сомневаться. – Есть еще кое-что, о чем я хотела бы тебя попросить.

– Да? И что именно?

– Об этом поговорим вечером, если не возражаешь.

– Конечно. Я приду. – Из голоса Софии вдруг улетучился весь энтузиазм.

Они разъединились, и Жанетт в очередной раз пришло в голову, что она ничего не знает о Софии.

Такая внезапная смена настроения.

После телефонного разговора трудностей вырисовалось еще больше.

На то, чтобы составить мнение о человеке, может уйти пара минут; на то, чтобы узнать кого-нибудь, – годы.

Чем ближе Жанетт хотела подойти к Софии, тем больше ей казалось, что это ей не по силам.

Она как будто смотрела в небо, медленно узнавая созвездия, вспоминая их названия и историю.

Только после этого она сможет ощутить спокойствие и надежность.

Однако нельзя пускать все на самотек. Надо хотя бы попробовать.

Жанетт решила позвонить свекрови и устроить так, чтобы Юхан остался у бабушки с дедушкой на все выходные. Ему с ними хорошо, к тому же мальчику пойдет на пользу смена обстановки. Пусть кто-нибудь хлопочет возле него, отдает ему все свое внимание. Она, Жанетт, не может сейчас ему это дать.

Мать Оке с удовольствием согласилась помочь, и они договорились, что свекровь заберет мальчика вечером.

Итак, оставался разговор с Викторией Бергман.

Телефонной очереди Налогового управления было все равно, кто звонит, и комиссару уголовной полиции Жанетт Чильберг было любезно предложено подождать.

Металлический компьютерный голос вежливо, но непреклонно проинформировал, что ее звонком займется один из тридцати семи сотрудников и что ее номер в очереди – двадцать девятый. Примерное время ожидания – сорок минут.

Жанетт включила громкую связь и под аккомпанемент монотонного голоса, суетливо отсчитывающего минуты, полила цветы и опустошила мусорную корзину.

Ваш номер в очереди – двадцать второй. Время ожидания – одиннадцать минут.

Кому-то когда-то пришлось прочитать вслух все мыслимые и немыслимые цифры, подумала она. В эту минуту в дверь постучали, и вошел Хуртиг.

Услышав громкую связь, он скорчил гримасу «не хочу мешать», но Жанетт жестом дала понять, что все нормально.

– Я сейчас иду домой и просто хотел проверить, как дела, – прошептал Хуртиг и медленно двинулся назад, в коридор.

– Подожди, – попросила Жанетт и села. – Сегодня вечером ко мне домой приедет София Цеттерлунд. Она обещала помочь с составлением профиля.

– Это санкционировано?

– Нет, это исключительно моя инициатива. И все должно остаться между тобой и мной.

– Я вообще не в курсе, о чем ты, – рассмеялся Хуртиг. – Мне нравится, как ты мыслишь. Надеюсь, это к чему-нибудь приведет.

– Увидим. Это ей в новинку, но я полагаюсь на нее и верю, что она поможет нам увидеть дело под другим углом.

В телефоне запищало, потом щелкнуло.

– Администрация Налогового управления. Какой у вас вопрос?

Хуртиг помахал, попятился и осторожно закрыл за собой дверь.

Жанетт представилась, и служащий извинился за то, что пришлось подождать, однако тут же спросил, почему она не воспользовалась прямым номером. Жанетт объяснила, что не знает его и что таким образом она получила немного времени на обдумывание и размышления.

Служащий посмеялся и спросил, что она хочет узнать. Жанетт объяснила, что хочет знать все о Виктории Бергман, год рождения 1970, зарегистрирована в коммуне Вермдё, и служащий попросил подождать.

Через пару минут он перезвонил, явно озадаченный:

– Полагаю, вы ищете Викторию Бергман, личный номер 700607?

– Наверное. Надеюсь, что это она.

– В таком случае у нас проблема.

– Так. И какая?

– Ну, все, что я нашел, – это ссылка на суд первой инстанции в Накке. Больше ничего нет.

– А что там, в этой ссылке? Дословно?

Служащий откашлялся.

– Прочитаю вслух. «Согласно решению суда первой инстанции Накки данный гражданин подлежит действию программы по защите личности. Все вопросы, касающиеся поименованного гражданина, должны направляться в ранее упомянутую инстанцию».

– Это все?

– Да. – Служащий коротко вздохнул.

Жанетт сказала «спасибо», положила трубку, позвонила на полицейский коммутатор и попросила соединить ее с судом первой инстанции в Накке. Лучше всего – напрямую.

Секретарь суда не так охотно пошел ей навстречу, как служащий Налогового управления, однако пообещал выслать всю информацию о Виктории Бергман как можно быстрее.

Бюрократ чертов, подумала Жанетт, пожелала секретарю суда хорошего вечера и нажала «отбой».

Письмо из суда пришло в двадцать минут пятого.

Жанетт открыла приложение. К своему разочарованию, она увидела, что вся информация из суда первой инстанции Накки уместилась в две строчки.

ВИКТОРИЯ БЕРГМАН, 1970 – XX–XX–XXXX

СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Гамла Эншеде

Составление психологического профиля преступника представляется весьма целесообразным, когда речь идет о серийных убийствах. Проанализировав информацию о жертве и о месте преступления, можно получить указания на специфические качества преступника.

Как произошло убийство? Как обращались с жертвой до и после ее гибели? Есть ли признаки сексуальных или ритуальных действий? Можно ли предположить, что убийца был знаком с жертвой?

Техники-криминалисты находят улики, профайлеры их систематически анализируют, привлекая для этого сведения по психологии и судебной психиатрии. Анализ дает портрет убийцы, который можно использовать во время расследования и оперативной разработки.

В Швеции при Управлении уголовной полиции создана специальная группа, занимающаяся созданием психологических профилей. Группа участвовала в расследовании дела Катрин да Коста, убитой и расчлененной.

Жанетт услышала, как приближается машина, как сворачивает на гаражную дорожку и останавливается позади ее «ауди».

Хлопнула дверца, гравий захрустел под ногами. Наконец в прихожей прозвенел звонок.

У Жанетт защекотало в животе, она занервничала.

Направляясь к двери, чтобы впустить Софию, она посмотрелась в зеркало и поправила волосы.

Может, надо было накраситься, подумала она. Но поскольку она не красилась, то лишь почувствовала бы себя неестественно и принужденно. Она вообще едва представляла себе, как это делается. Немного губной помады и туши она осилит, а вот что потом?

Жанетт открыла. София переступила порог и закрыла дверь.

– Привет. Добро пожаловать. – Жанетт приобняла Софию, опасаясь, что объятие выйдет слишком долгим. Не хотелось ничего демонстрировать.

«Демонстрировать что?» – подумала она и разжала руки.

– Выпьешь вина?

– С удовольствием. – София, чуть улыбаясь, смотрела на нее. – Мне тебя не хватало.

Жанетт улыбнулась в ответ, недоумевая, откуда взялась эта нервозность. У Софии был какой-то опустошенный вид. Жанетт ощутила укол беспокойства – до сих пор она видела только Софию безупречную.

Жанетт направилась в кухню, София пошла за ней.

– Где Юхан? – спросила она.

– Будет у бабушки все выходные. Мать Оке только что забрала его. Попрощался чуть не через губу. Явно только со мной не хочет говорить.

– Подожди. Это пройдет, поверь мне. – София рассматривала кухню, словно избегая смотреть Жанетт в глаза. – Тебе удалось выяснить еще что-нибудь о том, что случилось в «Грёна Лунд»?

Жанетт со вздохом открыла бутылку.

– Он говорит, что встретил девушку, которая предложила ему пива. Что было потом, он не помнит. Во всяком случае, он так говорит.

Жанетт протянула Софии бокал.

– Ты ему веришь? – спросила София, принимая бокал.

– Сама не знаю. Но ему сейчас определенно лучше, и я решила не быть занудливой мамашей. Нытьем я из него нечего не вытяну. Я благодарна, что он снова дома, и все. – Жанетт жестом пригласила Софию сесть за стол.

– Что говорит Оке? – София села, положила руки на стол.

– Ничего. – Жанетт покачала головой. – Он уверен, что это просто подростковый закидон.

– А ты что думаешь? – И София посмотрела Жанетт в глаза.

– Не знаю. Но я так понимаю, не стоит сейчас ворошить эту историю дальше. Юхану нужна стабильность.

София как будто размышляла.

– Если хочешь, я устрою ему прием в отделении детской и юношеской психиатрии.

– Да ну, что ты. Юхан раскричится. Я имела в виду, что ему нужна нормальная жизнь, например чтобы мама была дома вечером, когда он приходит из школы.

– Так вы с Юханом решили, что все это твоя вина? – спросила София.

Жанетт застыла. Моя вина, подумала она, пробуя слова на вкус. Быть виноватой перед своим ребенком оказалось горько, это был вкус заросшей грязью мойки и затоптанного пола. От этих слов пахло застарелым потом и матерью, валящейся с ног от усталости, затхлым сигаретным дымом и несвежими простынями.

Жанетт задержала взгляд на Софии и услышала свой собственный голос, произносящий:

– Что ты имеешь в виду?

София, улыбаясь, прикрыла пальцы Жанетт своей ладонью.

– Успокойся, – словно утешая, сказала она. – То, что случилось, могло оказаться реакцией на развод, и Юхан сделал виновной тебя, потому что ты самый близкий ему человек.

– В смысле – он считает, что я его предала?

– Да, – так же мягко подтвердила София. – Но это, разумеется, иррационально. Предатель – Оке. Возможно, Юхан рассматривает вас с Оке как единое целое. Его предали вы, родители. Предательство Оке стало вашим совместным родительским предательством… – Она помолчала и продолжила: – Прости, мои слова звучат как насмешка.

– Ничего страшного. Но как из этого выбраться? Как простить предательство? – Жанетт сделала большой глоток вина и отставила бокал. Она словно сдалась, не зная, что делать.

Мягкость ушла из лица Софии, голос стал строже:

– Предательства не прощают. С ним учатся жить.

Они помолчали. Жанетт заглянула глубоко в глаза Софии.

Она невольно поняла, что имела в виду София. В жизни полно предательства, и если не учиться справляться с ним, то едва ли выживешь.

Жанетт откинулась на спинку стула и протяжно выдохнула, избавляясь от копившегося весь день напряжения и тревоги за Юхана.

Глубокий вдох – и мозг снова начал работать.

Она сказала:

– Ну, пойдем наверх?

София улыбнулась в ответ.


Потом постель была жаркой и влажной, и Жанетт откинула одеяло. Рука Софии гладила ее живот – медленно, мягко.

Жанетт посмотрела на свое обнаженное тело. Когда она лежала, оно выглядело лучше, чем когда она стояла. Живот стал плоским, и рубец от кесарева сечения разгладился.

Если прищуриться, то она смотрится вполне неплохо. А если присмотреться, то видны пятна возрастной пигментации, сосудистая сетка и целлюлит.

Жанетт поискала слова, чтобы описать свое тело.

Оно выглядело бывшим в употреблении.

Тело Софии было чистым, почти как у подростка, и сейчас блестело от пота.

– Слушай, – с выжидательной интонацией сказала Жанетт, – я хотела бы, чтобы ты посмотрела одну мою знакомую девочку. Ну, я в принципе обещала ей, что ты с ней поговоришь, может, это было глупо… – Она замолчала, чтобы дождаться согласия Софии. Та кивнула в ответ. – Девочка очень дерганая, и я не уверена, что она способна сама справиться с ситуацией, в которой оказалась.

– А что с ней? – София повернулась и сунула руки под подушку. Жанетт отвлеклась на контуры ее обнаженных бедер.

– Мне известно только, что она нарвалась на Карла Лундстрёма.

– Ох ты, – заметила София. – Да, этого вполне достаточно. Завтра я проверю, есть ли у меня время, и тогда позвоню тебе.

Лицо Софии было загадочным, улыбка – почти застенчивой.

– Какая ты хорошая. – Жанетт поняла, что не удивляется согласию Софии. Когда речь шла о помощи, София не раздумывала.

– Если тебе понадобилось составлять профиль, то, насколько я понимаю, Лундстрёма больше не подозревают в убийстве?

Жанетт фыркнула:

– Ну, во-первых, он умер, но я более чем уверена, что его сделали козлом отпущения. Что ты знаешь об убийцах на сексуальной почве?

– И опять – прямо к делу, без экивоков. – София снова легла на спину и, подумав, продолжила: – Они бывают двух типов. Те, кто планирует, и те, кто действует под влиянием минуты. Те, кто планирует, часто происходят из социально благополучной среды – по крайней мере, внешне благополучной – и воспринимаются вообще как неспособные на преступление. Они тщательно подготавливают убийство и оставляют мало следов. Связывают и мучают свои жертвы, прежде чем убить, а жертву находят в таких местах, где их самих трудно отследить.

– А второй тип?

– Те, кто совершает убийство на сексуальной почве под влиянием минуты. Чаще всего у них тяжелые жизненные обстоятельства и они убивают случайно. Случается даже, что они знакомы со своими жертвами. Помнишь Вампира?

– Только не это.

– Он убил двух своих сводных сестер, после чего пил их кровь, и я даже думаю, что ел… – София замолчала, брезгливо поморщилась. – Разумеется, у многих убийц есть черты обоих типов, но по опыту могу сказать, что в основном такое деление оправданно. Полагаю, убийцы разных типов оставляют на месте преступления разные следы?

Жанетт снова поразилась тому, как быстро София соображает.

– Черт, ты просто невероятная! Ты уверена, что никогда не составляла психологических профилей?

– Никогда. Но я легкообучаема, имею психологическое образование, работала с психопатами и бла-бла-бла.

Они хором рассмеялись, и Жанетт ощутила, как сильно любит Софию. Ее резкие переходы от серьезности к шутке.

Способность воспринимать жизнь настолько серьезно, чтобы шутить о ней. Обо всем.

Ей вспомнился мрачный вид Оке, его отягощенная серьезностью манера двигаться – Жанетт так и не смогла понять, откуда она взялась. Он ведь никогда ничего не воспринимал всерьез.

Жанетт взглядом скользила по лицу Софии.

Тонкая шея, высокие скулы.

Губы.

Жанетт смотрела на ее руки, на ногти с аккуратным маникюром – светлый переливчатый перламутр. Такая чистая, подумала она, помня, что уже думала так.

И вот она лежит здесь, открытая. Что будет потом – покажет время.

– Как вы работаете?

София прервала ее размышления, и Жанетт почувствовала, что краснеет.

– Группа тщательно работает над материалом, полученным в результате наблюдений. Все, что известно о месте преступления. Мы читаем протокол вскрытия, протоколы допросов, проверяем биографию жертвы. Цель – настолько воссоздать прошлое, чтобы реконструировать преступление. Настолько точно, чтобы можно было понять, что происходило до, во время и после преступления.

– А что у вас есть? – София погладила лоб Жанетт.

Жанетт подумала – лучше бы поговорить о чем-нибудь другом. Но она понимала, что нуждается в помощи Софии.

– Если про Самуэля, то там еще три убитых мальчика. Первого нашли в кустах неподалеку от Педагогического института в мумифицированном виде.

– Значит, его держали где-нибудь взаперти?

– Да. Второй, из Белоруссии, лежал на острове Свартшёландет. Третьего нашли в Данвикстулле.

– Нелегальные беженцы? Ну, за исключением Самуэля?

Жанетт поразилась хладнокровию Софии. Самуэль проходил у нее курс лечения, и все же непохоже, чтобы смерть мальчика вызвала у нее какие-то эмоции. Ни тоски, ни беспокойства о том, что она, может быть, могла сделать больше.

Жанетт прогнала неприязненное чувство и продолжила:

– Да, и общее тут то, что все они были жестоко избиты и накачаны обезболивающим.

– Еще что-нибудь?

– У них на спине были отметины. Мальчишек явно пороли.

Гамла Эншеде

Вечер с Жанетт Чильберг ознаменовался несколькими неожиданностями. И дело было не только в том, что Жанетт полагалась на нее как на судебного психолога, который сможет составить профиль преступника, а такая работа даст Софии полный доступ ко всем материалам по делу убитых мальчиков.

Жанетт все больше и больше притягивала ее, и София понимала почему. Физическая привлекательность. Противоречия. Она знала, что Жанетт тоже угадывает в ней темноту.

София сидела на диване рядом с кем-то, кого приучилась любить. Она чувствовала себя в безопасности, слушая удары сердца Жанетт через тонкую ткань водолазки, и могла только констатировать, что ей не удается понять, кто такая Жанетт Чильберг и чего она ищет. Жанетт поражала ее, бросала ей вызов – и как будто вызывала искреннее уважение. Это и привлекало Софию.

София сделала глубокий вдох, и ее легкие наполнились запахами. По оконному сливу стучал дождь, аккомпанируя дыханию Жанетт.

Когда Жанетт попросила Софию помочь в расследовании, та под влиянием минуты согласилась с благодарностью, но теперь была готова передумать.

С чисто рациональной точки зрения согласиться на предложение Жанетт означало подвергнуть себя смертельной опасности – София это понимала. Но в то же время это давало возможность воспользоваться ситуацией. Она будет знать все о полицейском расследовании и получит возможность направить его по ложному следу.

Жанетт подробно, не чуя подвоха, излагала детали убийства.

И в то же время – знание о том, кто она сама, та, которой она не должна быть.

Которой она не хочет быть.

– У них на спине были отметины. Мальчишек явно пороли.

Где-то в глубине памяти распахнулась дверь. София вспомнила отметины на своей собственной спине.

Ей хотелось оставить все позади себя, раздеться до самых костей.

София понимала, что никогда не сможет стать единым целым с Викторией, пока не признает содеянное. Она должна понять, должна рассматривать деяния Виктории как свои собственные.

– Кроме того, их изуродовали. Отрезали гениталии.

София ощущала, как ей хочется бежать в простоту, захлопнуть дверь перед Викторией, надежно запереть ее там, внутри, надеясь, что мало-помалу она истает и исчезнет.

Сейчас она должна действовать как актер, который читает сценарий, а потом дает персонажу вырасти внутри себя.

А для этого требуется нечто большее, чем эмпатия.

Надо стать другим человеком.

– Один мальчик иссох, но другой был забальзамирован почти профессионально. Кровь слили и заменили формальдегидом.

Они посидели молча. София чувствовала, что у нее вспотели ладони. Она вытерла руки о колено и заговорила.

Слова пришли сами. Ложь включилась автоматически.

– Я должна изучить материалы, которые ты мне дала, но, насколько я могу судить, речь идет о человеке между тридцатью и сорока годами. Доступ к снотворному ясно указывает на то, что он имеет отношение к медицине. Врач, медсестра, ветеринар – в таком роде. Но, как я сказала, мне нужно проанализировать дело более тщательно. Я потом поделюсь выводами.

Жанетт благодарно посмотрела на нее.

Мыльный дворец

София обедала, сидя за письменным столом у себя в кабинете. После того как Жанетт уговорила ее принять Ульрику Вендин, в дневном расписании стало тесно.

Когда она соскабливала остатки фастфуда в мусорную корзину, на экране лэптопа открылось диалоговое окно.

Входящая почта.

Среди непрочитанного спама мелькнуло безличное «привет!» от Микаэля, а в самом низу списка оказалось сообщение, заставившее ее вздрогнуть.

Аннет Лундстрём?

Она открыла письмо и стала читать.


Здравствуйте. Я знаю, что вы несколько раз встречались с моим мужем. Я хотела бы поговорить с вами о Карле и Линнее и была бы благодарна, если бы вы как можно скорее связались со мной по указанному ниже телефону.

С уважением,

Аннет Лундстрём


Интересно, подумала София и посмотрела на часы. Без пяти час. Ульрика скоро будет здесь, но София все же сняла трубку и набрала номер.

Истощенная девушка сидела на диване, листая иллюстрированный научный журнал.

– Ульрика?

Девушка кивнула Софии, положила журнал на столик и встала.

София смотрела на напряженное тело Ульрики, неуверенные движения, отметила, что девушка не осмеливается поднять взгляд, проходя мимо нее в кабинет.

София закрыла дверь.

В кресле для посетителей Ульрика закинула ногу на ногу, положила руки на подлокотники и сцепила пальцы в замок на колене. София приняла ту же позу.

Это отзеркаливание, копирование физических сигналов, а также рисунка движений и выражения лица. Ульрика Вендин должна узнать в Софии саму себя, почувствовать, что имеет дело с кем-то, кто на ее стороне. Если отзеркаливание удастся, Ульрика сама начнет копировать Софию – и благодаря мелким, едва заметным изменениям языка тела девушка сможет расслабиться.

Сейчас ноги и руки замкнуты, а локти торчат в пространство кабинета, как шипы.

Во всем теле читается неуверенность.

Крайняя степень защиты, подумала София, поставила ноги вместе и подалась вперед.

– Здравствуй, Ульрика, – начала она. – Добро пожаловать.

Первая встреча посвящалась тому, чтобы Ульрика Вендин начала доверять Софии. Доверие должно возникнуть сразу. Пусть Ульрика свободно направляет разговор здесь, где она чувствует себя в безопасности.

София заинтересованно слушала, откинувшись назад.

Ульрика сказала, что почти никогда ни с кем не встречается.

Может быть, ей недостает общения, но каждый раз, когда она оказывается среди людей, ее охватывает паника. Она записалась в вечернюю школу. В первый школьный день она отправилась туда, полная надежд на новых друзей и новые знания, но ее тело застыло у школьных дверей.

Она так и не осмелилась войти.

– Не понимаю, как у меня хватило духу прийти сюда. – Ульрика нервно хихикнула.

София поняла: девушка хихикает, чтобы скрыть серьезность своих слов.

– Ты помнишь, о чем подумала, открыв дверь?

Ульрика отнеслась к вопросу серьезно и задумалась.

– По-моему – «вот черт», – удивленно сказала она. – Ужасно странно. Почему я так подумала?

– Это знаешь только ты, – улыбнулась София.

Она поняла: перед ней девушка, которая решилась.

Она больше не хочет быть жертвой.

Из рассказанного Ульрикой София поняла, что девушка страдает от многих осложнений. Ночные кошмары, навязчивые мысли, приступы головокружения, скованность в теле, проблемы со сном и тошнота и от еды, и от питья.

Ульрика сказала, что единственное, что с чем у нее нет проблем, – это пиво.

Девушка явно нуждалась в регулярной поддержке и дружеской руке, за которую она могла бы держаться.

Кто-то должен открыть ей глаза на то, что другая жизнь возможна и она здесь, прямо перед ней.

Лучше всего было бы работать с ней два раза в неделю.

Если между сеансами будут большие интервалы, Ульрика может начать сомневаться и колебаться, что значительно затруднит процесс.

Но Ульрика не захотела.

Как София ни пыталась повлиять на нее, Ульрика согласилась только на одну встречу в четырнадцать дней, даже притом что ей были обещаны бесплатные сеансы.

Уходя, Ульрика сказала нечто, что встревожило Софию:

– Есть кое-что…

София подняла взгляд от блокнота:

– Да?

Ульрика выглядела такой маленькой.

– Я не знаю… Иногда мне трудно… понять, что случилось на самом деле.

София попросила ее закрыть дверь и снова сесть.

– Расскажи больше. – Она постаралась, чтобы голос ее звучал как можно мягче.

– Я… иногда мне кажется, что я сама спровоцировала их, чтобы меня унизили и изнасиловали. Я знаю, что это неправда, но иногда, когда я просыпаюсь по утрам, я уверена, что сделала это. Мне так стыдно… А потом я понимаю, что все не так.

София решительно поглядела на Ульрику:

– Хорошо, что ты мне это сказала. Чувства, подобные твоим, часто возникают у тех, кто пережил то же, что и ты. Ты берешь часть вины на себя. Я понимаю – от того, что я говорю, что это чувство бывает у многих, тебе не легче, но ты можешь верить мне. И прежде всего верить, когда я говорю: ты не виновата.

София ждала реакции Ульрики, но девушка молча сидела на стуле и только вяло кивнула.

– Ты точно не хочешь прийти на следующей неделе? – София сделала еще одну попытку. – У меня есть два «окна» – одно в среду и одно в четверг.

Ульрика поднялась. Она смущенно смотрела в пол, словно о чем-то проболталась.

– Нет, не думаю. Мне пора.

София подавила порыв подняться и взять девушку за руку, чтобы подчеркнуть, насколько она серьезна. Для таких жестов еще не пришло время. София сделала глубокий вдох, собралась:

– Все нормально. Позвони, если передумаешь. Я пока подержу эти «окна» для тебя.

– Пока, – сказала Ульрика и открыла дверь. – И спасибо.

Ульрика скрылась за дверью, а София осталась сидеть за столом. Она слышала, как девушка вошла в лифт, как лифт с гудением поехал вниз.

Осторожность, с какой Ульрика произнесла «спасибо», убедила Софию, что она попала в точку. По одному-единственному слову София поняла: Ульрика не привыкла, чтобы ее видели такой, какая она на самом деле.

София решила позвонить Ульрике завтра, узнать, не передумала ли она насчет следующей недели. Если нет, она предложит Жанетт навестить Ульрику на неделе. Нельзя упускать ее из виду.

Она поможет новой жизни восстать из пепла.

София обхватила себя руками, почувствовала на спине неровности шрамов.

Шрамов Виктории.

Прошлое

Она с такой силой схватила мальчика за волосы, что вырвала большой пучок. Корни волос в ее руке казались тонкими ниточками. Она била его по голове, по лицу, по всему телу, била долго. Поднялась, растерянная, сошла с мостков, нашла на пляже большой камень. Это не я, сказала она, опуская тело мальчика в воду. А теперь плыви…


Девочка начинает колотить по воде руками и ногами, но захлебывается и уходит под воду.

Виктория неторопливо отплывает на несколько метров, смотрит.

Девочка дважды выныривает, кашляя, на поверхность, чтобы потом снова уйти под воду. Она безуспешно пытается добраться до бортика. Слишком просторная для нее рубаха так намокла, что больше не пузырится. Девочка путается в рубахе, и двигаться в воде становится еще сложнее.

Однако сразу после этого Виктория спокойно подплывает, берет девочку под мышки и тащит ее наверх. Той трудно оставаться неподвижной, она конвульсивно кашляет. Виктория понимает, что девочка нахлебалась воды, и торопится вытащить ее из бассейна.

Ноги не держат девочку, и она валится на каменные плиты возле бортика. Ложится на бок, ее тело сотрясает жестокая судорога. Сначала выливается хлорированная вода, потом – серые тягучие нити каши, которую она ела на завтрак.

– Вот так, ничего страшного. – Виктория кладет ей руку на лоб. – Я все же тебя вытащила.

Через несколько минут девочка успокаивается. Виктория укачивает ее в своих объятиях.

– Понимаешь… – говорит она. – Ты меня так пнула, что я почти вырубилась.

Девочка плачет, потом, шмыгая носом, тихо просит прощения.

– Ничего страшного, – говорит Виктория, обнимая ее. – Но мы никому ничего не расскажем.

Девочка трясет головой.

– Sorry, – повторяет она, и ненависть Виктории уходит.

Через десять минут она стоит и поливает каменные плиты из садового шланга. Девочка, одетая, сидит на веранде, в шезлонге под зонтиком. Ее короткие волосы уже высохли, и когда она улыбается Виктории, ей как будто стыдно. Полная раскаяния улыбка, ведь она сделала большую глупость.

То ударить, то приласкать, сначала позаботиться, потом ранить, думает Виктория. Этому научил меня он.

Голоса в гостиной стихли, окна закрыты, и Виктория надеется, что никто ничего не слышал. Дверь распахивается, четверо мужчин садятся в большой черный «мерседес», припаркованный на подъездной дорожке. Отец стоит на ступеньках, смотрит, как автомобиль выезжает из ворот. Опустив голову и сунув руки в карманы, он спускается и идет по ведущей к бассейну дорожке. Виктория замечает, что он разочарован.

Она выключает воду и наматывает шланг на жестяной цилиндр на стене веранды.

– Как прошла встреча? – Она сама слышит, с какой натяжкой звучит ее голос.

Он, не отвечая, начинает раздеваться в длящейся тишине. Девочка отворачивается, когда он стягивает трусы и надевает плавки. Виктория не может удержаться и хихикает при виде тесного, в цветочек, привета из семидесятых, с которым он отказывается расстаться.

Внезапно он поворачивается и делает два шага по направлению к ней.

Она по его глазам понимает, что сейчас произойдет.

Однажды он уже пытался ее бить, но тогда она увернулась. Схватила кастрюлю и ударила его по голове. После этого он прекратил попытки.

До настоящего момента.

Только не по лицу, думает Виктория, – и тут все заливает красным. Ее опрокидывает назад, на стену веранды.

Следующий удар попадает в лоб, еще один – в живот. Из глаз сыплются искры, Виктория сгибается пополам.

Лежа на каменном полу, она слышит скрежетание жести – это разматывают шланг; потом ее спину обжигает боль, и она вопит. Он молча стоит позади нее, а она не решается открыть глаза. Жар растекается по лицу и спине.

Она слышит его тяжелые шаги – он проходит мимо нее, направляясь к воде. Он всегда был жирноват, чтобы нырять; в воду он спускается по лесенке. Виктория знает: верный своим привычкам, он проплывет десять дорожек, ни больше ни меньше, и считает каждый взмах пловца и глухие охи, когда он поворачивает. Закончив, он выбирается из бассейна и возвращается к ней.

– Смотри на меня, – велит он.

Она открывает глаза и смотрит на него, вывернув шею. С него капает ей на спину – приятно, когда капли падают на жжение. Он присаживается на корточки и осторожно приподнимает ее голову.

Вздыхает, проводит рукой по спине. Под левой лопаткой большая рана от наконечника шланга.

– Черт знает на что ты похожа. – Он поднимается, протягивает ей руку. – Пошли, заклеим тебя пластырем.

Он позаботился о ней, и вот Виктория сидит на диване, завернувшись в полотенце и пряча за ним улыбку. Ударить, приласкать, позаботиться и ранить, беззвучно повторяет она, пока он рассказывает, что переговоры зашли в тупик и поэтому они скоро вернутся домой.

Ей доставляет удовольствие мысль, что проект во Фритауне, скорее всего, провалился.

Ничего не вышло.

Он говорит, что это из-за сильной инфляции и падения экспорта алмазов.

Контрабанда твердой валюты в форме американских долларов подрывает экономику государства, люди начинают использовать бумажные деньги вместо туалетной бумаги – они дешевле.

Он говорит, что деньги исчезают, что люди исчезают и что лозунги о конструктивном национализме и Новом порядке так же пусты, как государственная казна.

Он рассказывает, что неудачный искусственный полив, произведенный СИДА в северной части страны, оказался чисто символическим начинанием.

Тридцать человек умерли от отравления. Поговаривают о саботаже и проклятиях. Проект прекращен, и отъезд домой приблизился почти на четыре месяца.

Когда он выходит из комнаты, она остается сидеть на диване, разглядывая его коллекцию фетишистских фигурок.

Двадцать изображающих женское тело деревянных скульптур он успел собрать, теперь они рядком стоят на письменном столе, готовые к упаковке.

Колониалист, думает Виктория. Явился собирать трофеи.

Есть там и маска в натуральную величину. Маска предка из племени темне, она напоминает Виктории об их девочке-служанке.

Проводя пальцами по грубой резьбе, она представляет себе, что это живое лицо. Она гладит веки, нос и рот. Поверхность начинает казаться теплой под пальцами, волокна дерева от ее прикосновений становятся настоящей кожей.

Она больше не думает плохо о девочке-служанке – она понимает, что между ними нет соперничества.

Она поняла это, когда он ударил ее там, возле бассейна.

Она для него важнее всего, а девочка-служанка – просто игрушка, деревянная кукла или трофей.

Он заберет маску с собой домой.

Повесит где-нибудь – может, в гостиной.

Экзотика, которую можно продемонстрировать гостям, что придут после обеда.

Но для Виктории деревянная маска станет чем-то большим, нежели просто украшение. Она своими руками может дать ей жизнь и душу.

Если он возьмет с собой маску, она, Виктория, сможет забрать с собой и девочку. Она бесправна, почти как рабыня. Никто не будет ее искать, поскольку у нее нет не только прав, но и родителей.

Девочка рассказывала Виктории, что ее мать умерла во время родов, а отца казнили, обвинив в краже курицы. Древний способ определить виновного, называется – суд красной водой.

Его на голодный желудок накормили огромным количеством риса, потом заставили выпить полбочки воды, смешанной с корой дерева колы. Если бы его стало рвать красной водой, это означало бы его невиновность, но он не смог извергнуть из себя рвоту. Он только распух от риса, и его забили лопатой насмерть.

У нее здесь нет никого, кто позаботился бы о ней, думает Виктория. Надо забрать ее домой, в Швецию. Ее будут звать Солес.

Solace значит «утешение». С Солес она сможет разделить болезнь.

И еще кое-что она заберет с собой в Швецию.

Семя, которое посеяно в ней.

Гамла Эншеде

По темным окнам Жанетт определила, что Юхана нет дома. Выходные, проведенные у бабушки, кажется, не слишком исправили положение. Юхан остался таким же скрытным, и Жанетт совершенно растерялась. Она как будто не хотела признаться себе, что проблема существует. Многие подростки чувствуют себя дерьмово, но только не ее малыш.

При виде темного дома она сначала встревожилась, но потом напомнила себе: утром Юхан говорил, что собирается отнести приятелю забытую видеоигру.

Жанетт остановила машину на подъездной дорожке, выдохнула и подумала: может, это и к лучшему, что Юхана нет дома. У нее появится немного времени для себя – продумать то, что предстоит сказать.

Надо быть очень внимательной с тем, что она говорит Юхану.

О том дне, когда он пропал. Об Оке, о разводе.

Он сейчас такой ранимый, что малейшее недопонимание может сломать его. Возможно, у него в голове не укладывается, что мама с папой разойдутся. Ведь в его представлении они всегда вместе.

Жанетт заглушила мотор, но осталась посидеть в машине.

Неужели это она во всем виновата? Вдруг Биллинг прав и она слишком увлеклась работой и не уделяла достаточно времени семье?

Жанетт подумала про Оке, который воспользовался шансом оставить серую скучную жизнь с женой и ребенком где-то в пригороде.

Нет, подумала она. Это не моя вина.

Она выгребла сигареты из бардачка, опустила окошко. Закашлялась от первой затяжки. Вкус был не очень, и она выкинула сигарету в траву, не выкурив и половины.

Несколько капель упали на ветровое стекло, и пока она думала про Юхана и что ему сказать, начался дождь.

Дома Жанетт зажгла свет, прошла на кухню и подогрела вчерашний гороховый суп. Швы на голове начали заживать и зверски чесались.

Жанетт налила себе пива и развернула газету.

Первым, что она увидела, было изображение прокурора Кеннета фон Квиста, который написал вызвавшую горячие споры статью о проблемах с безопасностью в шведских тюрьмах.

Шут гороховый, подумала она, сложила газету и принялась за еду.

Хлопнула входная дверь. Юхан вернулся.

Жанетт отложила ложку и вышла в прихожую. Юхан был мокрым с головы до ног. Когда он стянул кроссовки, она увидела, что носки промокли насквозь и хлюпают по полу.

– Ну Юхан… Сними носки. Здесь же целое море будет. – Не занудствуй, тут же оборвала она себя. – А, да не страшно. Я потом вытру. Ты поел? – добавила она.

Мальчик устало кивнул в ответ, стянул носки и на цыпочках прошел мимо нее по коридору в ванную.

Жанетт открыла входную дверь, выжала носки на крыльце, повесила их на батарею за калошницей и сходила за шваброй. Закончив, вернулась на кухню, еще раз подогрела суп и снова села есть. Желудок сводило от голода.

Просидев минут десять за кухонным столом в компании супа и газеты, она заинтересовалась, что Юхан делает в ванной. Звуков льющейся воды оттуда не доносилось – оттуда вообще не доносилось ни звука.

Жанетт постучала в дверь:

– Юхан?

Она услышала, как сын ворочается за дверью.

– Что ты там делаешь? Что-нибудь случилось?

Наконец он заговорил, но так тихо, что она не расслышала слов.

– Юхан, ты не мог бы открыть? Я не слышу.

Через несколько секунд замок щелкнул, но Юхан не открыл дверь.

Еще несколько секунд Жанетт молча стояла, уставясь на дверь. Барьер между нами, подумала она. Как всегда.

Когда она наконец открыла дверь, мальчик сидел скорчившись на крышке унитаза. Он явно замерз, и Жанетт завернула его в полотенце.

– Что ты говорил? – Она присела на край ванны.

Юхан глубоко дышал, и она поняла, что он плакал.

– Она странная, – сказал он тихо.

– Странная? Кто?

– София. – Юхан отвел глаза.

– София? С чего ты о ней подумал?

– Ничего особенного, но она стала такая странная, – продолжил он. – Там, на «Свободном падении». Кричала на меня, называла Мартином…

София запаниковала, подумала Жанетт. Вот и все странности. Она поправила полотенце, сползшее с худеньких плеч Юхана.

– А что было потом?

– Я помню только, как тот мужик ударил тебя бутылкой по голове и ты упала. Потом, по-моему, София убежала и тоже где-то свалилась… А потом я очнулся в больнице.

Жанетт посмотрела на сына.

– Юхан, как же хорошо, что ты мне это рассказал.

Она крепко обняла мальчика, а потом они заплакали – оба одновременно.

Эдсвикен

Послеобеденное солнце освещало большую, построенную на рубеже веков виллу, расположенную в стороне от людских глаз, у воды. Узкая кленовая аллея, посыпанная гравием, вела вниз, к дому. София остановила машину на гравийной площадке, заглушила мотор и посмотрела сквозь ветровое стекло. Серое, стального цвета небо. Дождь, ливший как из ведра, немного утих.

Так вот где живет семейство Лундстрём.

Большой, недавно отремонтированный деревянный дом. Красный с белыми углами, два этажа, застекленная веранда и башенка над восточным крылом, там же входная дверь. Неподалеку от дома София рассмотрела за деревьями лодочный сарай. На участке располагались еще одно строение и плавательный бассейн, скрытый высоким забором. Дом казался безлюдным, словно здесь никто никогда не жил. София бросила взгляд на часы, чтобы проверить, не явилась ли она раньше времени, но нет, она даже опоздала на пару минут.

Она вылезла из машины и зашагала по дорожке к дому. Когда она поднималась на широкую лестницу, ведущую к входной двери, в холле башенки зажегся свет, дверь открылась, и в дверном проеме появилась низкорослая, очень худая женщина, закутанная в темный плед. – Входите и закройте за собой дверь, – сказала Аннет Лундстрём. – Плащ можете повесить в комнате налево.

София закрыла дверь. Аннет Лундстрём, качнувшись в прихожей, отступила вправо. Везде стояли штабели коробок, куда обычно складывают вещи при переездах. София повесила плащ, взяла сумочку под мышку и последовала за женщиной в комнату.

Аннет Лундстрём было сорок лет, но выглядела она почти на шестьдесят. Отросшие волосы торчали как пакля. Она с измученным видом скрючилась на диване, заваленном одеждой.

– Садитесь, – тихо пригласила она, указывая на кресло с другой стороны столика.

София вопросительно посмотрела на большую лампу, лежавшую на сиденье.

– Да, можете поставить ее на пол. – Аннет закашлялась. – Простите за беспорядок, я переезжаю.

В комнате было холодно. Видимо, отопление уже отключили.

София подумала о положении семьи Лундстрём. Обвинение в педофилии, за которым последовала попытка самоубийства. Инцест. Карл Лундстрём повесился в тюрьме. Впал в кому и позднее скончался. Как шептались, в результате грубой врачебной ошибки.

О дочери заботится социальная служба.

София смотрела на сидевшую перед ней женщину. Когда-то она была красивой – до того, как жизнь повернулась к ней спиной.

София убрала лампу с кресла.

– Хотите кофе? – Аннет потянулась за полупустым френч-прессом, стоявшим на столе.

– Да, спасибо. Хорошо бы.

– Возьмите чашку из коробки на полу.

София наклонилась. В картонной коробке под столом был свален кое-как упакованный разномастный фарфор. София выбрала кружку с краю, протянула Аннет.

Кофе едва можно было пить. Он совершенно остыл.

София как ни в чем не бывало сделала несколько глотков и поставила кружку на стол:

– Почему вы захотели увидеться со мной?

Аннет снова закашлялась и плотнее завернулась в плед:

– Как я сказала вам по телефону… Я хочу поговорить о Карле и о Линнее. И у меня к вам просьба.

– Просьба?

– Да, позже я скажу… Молоко?

– Нет, спасибо. Я пью черный.

– Значит, так… – Взгляд Аннет стал более осмысленным. – Я знаю, как работает судебная психиатрия. Даже смерть не является поводом для разглашения медицинской тайны. Карл умер, и я не собираюсь расспрашивать, о чем вы говорили. Но одно я хочу знать. Он кое-что сказал мне после вашей встречи: что вы его поняли. Что вы поняли его… да, его проблему.

София вздрогнула. В доме стоял адский холод.

– Я никогда не могла понять его проблемы, – продолжала Аннет, – а теперь он умер, и я больше не могу задавать ему вопросы. Осталось кое-что, мне непонятное. По моим представлениям, это случилось только раз. В Кристианстаде, когда Линнее было три года. Это была ошибка, и я знаю, что он рассказал вам о ней. Нечто из его мерзких фильмов я, может, и вынесла бы. Но он и Линнея – нет… Линнея же любила его. Как вы смогли понять его?

София ощутила присутствие Виктории.

Аннет Лундстрём бесила ее.

Если Карл Лундстрём и Бенгт Бергман были мужчинами одного сорта, то Аннет Лундстрём и Биргитта Бергман были женщинами одного сорта. Разница только в возрасте.

Я знаю, что ты здесь, Виктория, подумала София. Но я сама справлюсь.

– Я и раньше такое видела, – ответила она наконец. – Много раз. Не стоит делать далеко идущие выводы из его слов. Я виделась с ним всего пару раз, и он тогда был довольно неуравновешенным. Сейчас главное – Линнея. Как она?

Аннет Лундстрём выглядела обессиленной.

– Простите, – прошептала она. Щеки вяло задрожали, когда она закашлялась. Темно-синие круги под глазами, ушедшее в диван тело.

Кое-что определенно отличало Аннет Лундстрём от Биргитты Бергман. Мать Виктории была жирной, а эта женщина исхудала так, что ее было едва видно. Кожа приросла к костям, скоро от нее ничего не останется.

Она собирается покончить с собой.

Но в ней есть что-то знакомое.

София редко забывала лица и была уверена, что уже видела Аннет Лундстрём раньше.

– Как Линнея? – повторила София.

– Как раз об этом я хотела вас попросить.

– У вас просьба?

Взгляд снова стал быстрым.

– Да… Если вы поняли проблему Карла, то, может быть, поймете, что может вот-вот случиться с Линнеей. Во всяком случае, надеюсь на это… Ее забрали у меня, и теперь она в отделении детской и юношеской психиатрии в Дандерюде. Она меня знать не хочет, и мне о ней ничего не сообщают. Вы не могли бы повидаться с ней? У вас ведь есть контакты?

София задумалась, но она понимала, что это возможно, если только Линнея сама попросит о встрече.

Девочка находится под опекой социальной службы, и когда психологи Дандерюда сочтут ее состояние достаточно стабильным, она отправится жить в приемную семью.

– Я не могу просто явиться туда и потребовать встречи с девочкой, – сказала София. – Я могу поговорить с ней только в том случае, если она сама выскажет такое пожелание, а я, честно говоря, не знаю, насколько это возможно.

– Я могу поговорить с руководством отделения, – сказала Аннет.

София поняла, что она настроена серьезно.

– Есть еще кое-что… – продолжила Аннет. – Я хочу вам что-то показать. – Она встала с дивана. – Подождите, я сейчас вернусь.

Аннет вышла. София слышала, как она двигает коробки в коридоре.

Через несколько минут Аннет вернулась и поставила на стол небольшую коробку.

Она села на диван и подняла крышку, на которой чернилами было написано имя ее дочери.

– Вот это… – Аннет достала несколько пожелтевших листов бумаги. – Этого я никогда не понимала.

Она отодвинула френч-пресс и выложила на стол три рисунка.

Все три были нарисованы цветными мелками и подписаны «Линнея», детским почерком.

Линнея, пять лет, Линнея, девять лет, и Линнея, десять лет.

Софию поразила детальность рисунков и нехарактерная для этого возраста продуманность сюжетов.

– Линнея талантлива, – просто констатировала она.

– Я знаю. Но показываю вам рисунки не поэтому. Может быть, вы посидите спокойно, посмотрите на них. А я пока сварю еще кофе.

Аннет со стоном поднялась и потащилась на кухню.

София взяла один из листов.

На рисунке с подписью «Линнея, 5 лет» с перевернутой пятеркой была изображена белокурая девочка, стоящая перед большой собакой. Из пасти собаки свисал огромный язык, который Линнея снабдила множеством точек. Вкусовые сосочки, поняла София. На заднем плане виднелся большой дом и что-то вроде фонтана. От собаки тянулась длинная цепь – София отметила, насколько тщательно девочка изобразила звенья, которые становились все меньше, а потом исчезали за деревом, стоящим на участке.

Сбоку от дерева Линнея что-то написала, но София не могла разобрать слов.

От рисунка шла стрелочка, указывающая на дерево – за ним прятался, улыбаясь, сутулый человек в очках.

В окне дома лицом к собаке и дереву стояла какая-то фигура. Длинные волосы, радостно улыбающийся рот, маленький симпатичный носик. От прочего, в остальном богатого деталями рисунка фигуру отличало то, что Линнея не снабдила ее глазами.

Учитывая представление, которое составилось у Софии о семействе Лундстрём, несложно было заключить, что фигура в окне – Аннет Лундстрём.

Аннет Лундстрём, которая ничего не видела. Не хотела видеть.

Если принять это за исходный пункт, то сцена на участке становилась интересной.

Что хотела сказать Линнея? Чего не хотела видеть Аннет Лундстрём на ее рисунке?

Сутулого человека в очках, с собакой с большим, усеянным точками языком?

София разглядела, что возле дерева написано «U1660».

U1660?

Прошлое

На великах мчимся по миру,

В красивых футболках и кедах.

Играем на всем, чем попало.

Даже на наших велосипедах.


В доме на Вермдё стоит Виктория Бергман, она рассматривает фетишистские фигурки на стене гостиной.

Грисслинге – это тюрьма.

Ей нечем заняться, сутки ощущаются как мертвые. Время течет сквозь нее, словно капризная река.

В иные дни она не помнит, как просыпалась. В иные – не помнит, как спала. Некоторые дни просто стерлись из памяти.

Иногда она читает книги по психологии, подолгу гуляет, спускается к воде возле морских купален или отправляется по Бабушкиной дороге к шхерам, потом – по автомагистрали 222, почти по прямой к дороге Вермдёледен, где поворачивает на круговом перекрестке и возвращается. Прогулки помогают ей думать, а ощущение прохладного воздуха на щеках напоминает: у нее есть границы.

Она – не весь мир.

Она снимает со стены маску, похожую на Солес из Сьерра-Леоне, надевает на себя. Дерево пахнет крепко, почти как духи.

Внутри маски таится обещание другой жизни, кого-то другого, чьей частью – Виктория точно знает – она никогда не сможет стать. Он приковал ее к себе.

Сквозь узкие прорези едва видно. Она слышит собственное дыхание, ощущает, как оно, теплое, возвращается назад и влажной пленкой ложится на щеки. В прихожей она становится перед зеркалом. Из-за маски ее голова кажется меньше. Словно у нее, семнадцатилетней, лицо десятилетки.

– Солес, – произносит Виктория. – Solace Aim Nut. Теперь мы с тобой близнецы.

В этот момент открывается входная дверь. Он вернулся с работы.

Виктория сдергивает с себя маску и несется назад, в гостиную. Ей не позволено трогать его вещи.

– Чем занимаешься? – Голос у него неприветливый.

– Ничем. – Она вешает маску на место. Слышит, как скрипит подставка для обуви, как деревянные вешалки, качаясь, постукивают друг о друга. Потом – его шаги в прихожей. Она садится на диван, рывком придвигает к себе газету, лежащую на столе.

Он входит в комнату.

– Ты с кем-то говорила? – Он оглядывает комнату, швыряет портфель на пол возле дивана и снова спрашивает: – Чем занимаешься?

Виктория скрещивает руки и смотрит на него. Она знает, что это лишает его душевного равновесия. Она с наслаждением видит, как в нем нарастает паника, с какой нервозностью он постукивает по подлокотникам кресла, ерзает и не может вымолвить ни слова.

Но через некоторое время ее охватывает тревога. Она замечает, что его дыхание участилось. Его лицо как будто сдается. Оно теряет цвет, скукоживается.

– Что нам делать с тобой, Виктория? – обескураженно говорит он и прячет лицо в ладони. – Если психолог не приведет тебя в порядок в ближайшее время, я не знаю, что предпринять, – вздыхает он.

Она не отвечает.

Она видит, что Солес стоит и молча смотрит на них.

Они похожи друг на друга – она и Солес.

– Спустись, пожалуйста, и затопи баню, – решительно говорит он и поднимается. – Мама уже на кухне, так что скоро будем ужинать.

Должно же быть какое-то спасение, думает Виктория. Рука, которая протянется из ниоткуда, схватит ее и выдернет из этого дома, или ноги станут достаточно сильными, чтобы унести ее далеко отсюда. Но она забыла, как это – уходить, забыла, как у людей появляется цель.

После ужина она слышит, как мать шумно возится на кухне. Вечно подметать мусор, вытирать пыль и заниматься делами, которые никогда никуда не приведут. Сколько ни убирай, кухня всегда выглядит одинаково.

Виктория знает, что все это – нечто вроде пузыря безопасности, куда мать может вползти, чтобы не видеть того, что происходит рядом с ней, и особенно громко гремит кастрюлями, когда Бенгт дома.

Она спускается по лестнице в подвал, видит, что матери снова не удалось вычистить щели в ступеньках, где так и осталась хвоя от новогодней елки.

Бенгт срубил эту елку в заповеднике Накки. Он тогда сказал, что это идиотизм – устраивать природный заповедник так близко к большому городу. Это имеет обратный эффект, тормозит развитие инфраструктуры и застройку района. Только тянет на себя деньги и стоит на пути у общества с высокой деловой активностью.

И елка стояла здесь все Рождество в знак протеста.

Виктория спускается в баню, раздевается и ждет его.

Снаружи – февраль и ледяной холод, но здесь, в бане, температура подбирается к девяноста градусам. Новый банный котел весьма эффективен – Бенгт хвастался, что подключил его к электросети в обход правил. У него нашелся какой-то приятель в электрической компании, который подсказал ему, что нужно сделать. Бенгт потом с гордостью объяснял ей, как обманул коммунистов, которые не понимают, что электроиндустрия должна быть передана в частные руки.

А также медицина и общественный транспорт.

Однако его гениальная идея пованивала.

Перед баней тянулась сточная труба из кухни. Труба спускалась в подвал, и жар от нового котла усиливал запах отбросов.

Воняло луком, объедками, кровяными хлебцами, говядиной, свеклой и прокисшими сливками – все смешивалось с запахом, напоминавшим бензин.

Наконец он спускается к ней. У него печальный вид. На другом конце трубы мать моет посуду, а тут он снимает с себя полотенце.

Она открывает глаза: она стоит в гостиной, ее тело обернуто полотенцем. Она понимает, что это снова произошло.

Она выпала из времени. Промежность болезненно натерта, руки затекли. Она благодарна, что ей удалось отключиться на несколько минут или часов.

Солес – на своем месте, на стене гостиной, и Виктория в одиночестве поднимается к себе. Садится на кровать, сбрасывает полотенце на пол и скрючивается на кровати.

Лежа на боку на прохладной простыне, она смотрит в окно. От февральской стужи стекла едва не трескаются; она слышит, как стекло жалуется в жестких объятиях минус пятнадцати.

Разделенное на шесть частей венецианское окно. Шесть картин в рамочках, где сменяются времена года с тех пор, как она вернулась домой. В двух верхних она видит верхушки растущих перед домом деревьев, в средних – соседский дом, стволы деревьев и цепи ее старых качелей. В нижних рамках видны белые сугробы и красное пластмассовое сиденье качелей, которое ветер мотает взад-вперед.

Осенью там была пожухлая трава и листья, которые умерли и опали. А с середины ноября все засыпал снег, который каждый день выглядел по-разному.

Только качели не меняются. Висят на своих цепях за шестью рамками венецианского окна – решетки, покрытой кристалликами льда.

Улица Гласбруксгренд

Осень простерлась над заливом Сальтшён, завернула Стокгольм в одеяло тяжелой прохладной сырости.

С Гласбруксгатан до Катаринабергет вверху и до самого Мосебакке внизу едва можно сквозь дождь разглядеть остров Шеппсхольмен. Кастелльхольмен, лежащий подальше, скрыт серым туманом.

Самое начало седьмого.

Она постояла под уличным фонарем, вынула из кармана листок и еще раз проверила адрес.

Да, верно. Оставалось только подождать.

Она знала, что он заканчивает около шести и приходит домой через четверть часа.

Конечно, могло статься, что его задержит какое-нибудь дело, но она никуда не торопится. Она ждала так долго, что часом больше или часом меньше – не играет никакой роли.

А что, если он не пустит ее в квартиру? Весь ее план построен на том, что он пригласит ее войти. Она выругала себя за то, что не продумала альтернативный план.

Снова пошел дождь. Она поплотнее натянула капюшон своего кобальтово-синего плаща и потопала ногами, чтобы согреться. От волнения забурчало в животе.

А вдруг ей понадобится в туалет? Здесь нет ни кафе, ни чего-то похожего. Не считая нескольких стоящих на обочине машин, улица была пуста.

В третий раз мысленно пройдясь по своему плану и отчетливо представив свои действия, она увидела, как перед ней притормаживает черная машина. Стекла были тонированные, но сквозь ветровое окно она разглядела, что в машине мужчина, один. Автомобиль притормозил перед ней, дал задний ход и въехал на свободное парковочное место. Через полминуты передняя дверца открылась, и водитель вышел.

Пер-Ула Сильверберг, она его сразу узнала. Он посмотрел на нее, остановился и, чтобы лучше видеть, приставил ладонь к глазам козырьком.

Все ее опасения оказались беспочвенными. Он улыбнулся ей.

Улыбка Пера-Улы вызвала к жизни одно воспоминание. Большой дом в Копенгагене, ферма в Ютландии, забой свиней. Вонь аммиака. Как крепко он обхватывал большой нож, показывая ей, как делать косой разрез и добираться до сердца.

– Давно не виделись! – Он подошел и крепко, сердечно обнял ее. – Ты здесь случайно или приходила поговорить с Шарлоттой?

Будут ли слова что-то значить? Она склонялась к мысли, что нет. Он никак не сможет проверить правдивость ее ответов.

– Случайно, случайно. – Она посмотрела ему в глаза. – Была поблизости и вспомнила – Шарлотта рассказывала, что вы переехали сюда. Ну и я решила: буду проходить – посмотрю, дома ли вы.

– Вот это чертовски правильно! – Он рассмеялся, взял ее под руку и повел по улице. – К сожалению, Шарлотта появится только часа через два, но ты зайди на чашку кофе.

Он ведь сейчас председатель правления большой инвестиционной компании, а такие люди привыкают, что им подчиняются, и отвыкают от того, чтобы их слова ставили под сомнение. У нее не было причин не последовать за ним, а приглашение упрощало ее задачу. Иначе ей самой пришлось бы предложить выпить кофе.

– Ну, мне не надо быть где-то к определенному времени, так что почему бы и нет.

От его движений, от запаха его лосьона после бритья ее замутило.

В ней запузырилась тошнота. Первым делом надо будет попроситься в туалет.

Он ввел код, придержал ей дверь и стал следом за ней подниматься по лестнице.

Квартира оказалась огромной. Она насчитала семь комнат, потом он провел ее в гостиную, со вкусом обставленную светлой сдержанной мебелью – весьма по-скандинавски.

Из двух больших окон открывался вид на весь Стокгольм, а на просторном балконе, справа, могли бы разместиться человек пятнадцать, не меньше.

– Прости, но мне бы в туалет, – сказала она.

– Не извиняйся. В прихожей, направо. – Он показал. – Кофе? Или лучше что-нибудь другое? Может, вина?

– Бокал вина – это хорошо. – Она уже шла к туалету. – Но только если ты сам будешь.

– Разумеется. Тогда я принесу.

Она вошла в туалет, чувствуя, как бьется пульс. Посмотрелась в зеркало над раковиной – на лбу выступил пот.

Села на унитаз, закрыла глаза. Нахлынули воспоминания. Она увидела улыбающееся лицо Пера-Улы, но не приятную улыбку бизнесмена, которую он только что демонстрировал ей, а ту – холодную, пустую.

Вспомнила, как она вместе с мужчинами на ферме мыла свиные кишки, которые потом перемалывали на кровяную колбасу, колбасу мясную или печеночную. Вспомнила, как он с равнодушной улыбкой показывал ей, как варить холодец из свиной головы.

Моя руки, она услышала, как в комнате что-то позванивает.

Гигиена – альфа и омега в деле убоя скота. Она заучила наизусть все, с чем соприкоснулась. Потом она сотрет все отпечатки пальцев.

Пер-Ула стоял посреди гостиной и, кивая, что-то бубнил в прижатый к уху телефон. Она подошла к большим, написанным маслом картинам и притворилась, что поглощена их разглядыванием, одновременно прислушиваясь к его словам.

Если ему звонит Шарлотта, все пойдет к чертям.

Но, к своему облегчению, она скоро поняла, что это какой-то деловой знакомый и что звонок касается работы.

Единственное, что ее обеспокоило, – его слова о том, что у него гости, и обещание перезвонить вечером, попозже.

Он сунул телефон в карман, разлил вино и протянул ей бокал.

– А теперь рассказывай, зачем ты приехала сюда и где ты жила все эти годы.

Она подняла бокал, поводила носом над краем, сделала глубокий вдох. Шардоне.

Мужчина, которого она ненавидела, наблюдал за ней. Она отпила немного вина и пристально посмотрела ему в глаза. Шумно хлебнула, чтобы жидкость смешалась с кислородом – тогда вкус проявится ярче.

– Полагаю, есть причина, по которой ты разыскала нас столько лет спустя, – сказал мужчина, который сделал ей больно.

Она ощутила букет вина целиком. Пряные фрукты вроде дыни, персика, абрикоса и цитрусовых. Угадала некоторую маслянистость.

Она медленно, с наслаждением проглотила.

– С чего мне начать?

Снизу вверх, наискось, вправо, подумала она.

Улица Гласбруксгренд

Звонок в полицейский участок Кунгсхольмена поступил без нескольких минут девять.

Какая-то женщина прокричала, что только что вернулась домой и обнаружила своего мужа мертвым.

По словам дежурного офицера, принявшего звонок, женщина между приступами рыданий употребила выражение «зарезали, как свинью», пытаясь пояснить увиденное ею.

Когда раздался звонок, Йенс Хуртиг уже направлялся домой, но так как планов на вечер у него не было, он решил, что неплохо бы добыть себе компанию.

Две недели в какой-нибудь теплой стране пришлись бы как нельзя более кстати, и он решил взять отпуск, когда погода станет совсем невыносимой.

Мягкие стокгольмские зимы никоим образом не напоминали снежный ад его прошедшего в Квиккйокке детства, но каждый божий год выпадали несколько недель, когда находиться в королевской столице было практически невозможно.

Пытаясь описать родителям, никогда не бывавшим южнее Будена, климат Стокгольма, Хуртиг сказал коротко: «Погода – не пойми что».

Это не зима, но и не другое время года.

И оно отвратительно. Холод, дожди и, как лук на лососе, высекающий слезы ветер с Балтийского моря.

Плюсовая температура ощущалась как минус пять.

Это из-за влажности. Проклятая вода.

Единственный город в мире, где погода зимой хуже, чем в Стокгольме, – это, наверное, Санкт-Петербург, возведенный на болотах по ту сторону Балтики, на далеком берегу Финского залива. Первыми здесь начали строить город шведы, потом пришли русские. Такие же мазохисты, как шведы.

Неприятностями тоже можно наслаждаться.

Транспорт на Центральном мосту, как всегда, стоял неподвижно, и Хуртигу пришлось включить сирену, чтобы двигаться вперед, но как доброжелательные водители ни пытались пропустить его, они попросту не могли дать ему место.

Лавируя между рядами, он доехал до съезда на Стадс горден, где свернул налево и поднялся по Катаринавэген. Здесь машин было мало, и он вдавил педаль газа в пол.

Проезжая мимо Ла-Мано, памятника шведам, павшим в Испании во время гражданской войны, он разогнался до ста сорока километров в час.

Хуртиг наслаждался быстрой ездой. Считал ее одной из привилегий своей работы.

Из-за непрекращающегося дождя дорожное полотно стало скользким. Возле площади Черхувсплан машину повело в аквапланирование, и он едва не потерял контроль. Хуртиг выжал сцепление и, когда почувствовал, что шины снова надежно трутся об асфальт, свернул на Черхувсгатан. Там, как и на Нюторгсгатан, было одностороннее движение, но тут уж ничего не поделаешь, и он понадеялся, что навстречу никто не поедет.

Хуртиг припарковался у входной двери, где уже стояли две патрульные машины с включенными мигалками.

В дверях он наткнулся на незнакомого коллегу. Тот комкал в руках шапку, а лицо у него было белое как мел. Белое с отливом в зелень. Хуртиг посторонился, чтобы коллега успел выскочить из подъезда, прежде чем его вырвет. На полпути к квартире Хуртиг услышал, как тот рыгает на улице.

Бедняга, подумал Хуртиг. В первый раз всем бывает хреново. Да и вообще – это каждый раз бывает хреново. Невозможно привыкнуть. Можно отупеть, но это отнюдь не означает, что ты вырос как полицейский. Даже если тебе стало легче справляться с такими заданиями.

Из-за привыкания жаргон может звучать для постороннего бесчувственной насмешкой. Но он же помогает абстрагироваться.

Когда Йенс шагнул в квартиру, то порадовался своему привыканию.

Через десять минут он понял, что придется позвонить Жанетт Чильберг и попросить помощи. И когда Жанетт спросила, что произошло, он описал увиденное как наихеровейшее из всей той херни, что ему случалось видеть за всю свою херовую карьеру.

Гамла Эншеде

Милый Юхан, думала она. Мир не должен рухнуть из-за того, что мы, взрослые, ведем себя плохо.

Все наладится, вот увидишь.

– Прости. Никто не думал, что все так получится… – Она наклонилась и поцеловала его в щеку. – И знай: я никогда не предам тебя. Я здесь, с тобой, и Оке тоже всегда тебя поддержит, обещаю.

Насчет последнего она была не вполне уверена, но в глубине души не верила, что Оке бросит Юхана. Просто не сможет.

Она осторожно встала с кровати сына и, прежде чем закрыть дверь, обернулась и посмотрела на него.

Юхан уже спал. Жанетт все еще размышляла, как с ним быть, когда зазвонил телефон.

Жанетт сняла трубку. Это, к ее разочарованию, оказался Хуртиг. Какой-то миг она надеялась, что звонит София.

– Так, что случилось? Скажи, что это важно, иначе я…

– Да, это важно, – тут же перебил Хуртиг.

Он замолчал. Фоном Жанетт слышала возбужденные голоса. Если верить Хуртигу, Жанетт не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в город.

То, что видел Хуртиг, сотворил нелюдь.

– Какой-то больной ударил человека ножом раз сто, не меньше, разделал, как тушу, а потом взял малярный ролик и покрасил всю квартиру!

Проклятье, подумала Жанетт. Только не сейчас.

– Я приеду, как только смогу. Дай мне двадцать минут.

Ну и я снова бросаю Юхана.

Она положила трубку и написала Юхану короткую записку на случай, если он проснется. На мальчика иногда находил страх темноты, и Жанетт включила весь свет в доме, а потом села в машину и поехала назад, в Сёдермальм.

Меньше всего ей сейчас нужна расчлененка. Первым делом надо думать о Юхане. И к тому же это закрытое расследование…

Карл Лундстрём и Вигго Дюрер.

И не в последнюю очередь – Виктория Бергман. Внезапная заминка с судом первой инстанции Накки.

Дождь перестал, но везде были большие лужи, и Жанетт не решилась ехать быстро, боясь аквапланирования. Похолодало. Термометр на Хаммарбюверкен показывал одиннадцать градусов.

Деревья в Колерапаркене изнемогали от красок осени. Жанетт взглянула на город с моста Юханнесхувсбрун. Стокгольм был фантастически прекрасен.

Эдсвикен

– Еще кофе? – Аннет Лундстрём закашлялась и чуть не пролила кофе.

– Да, спасибо.

Аннет села и налила чашку.

– Что вы думаете?

– Не знаю…

София посмотрела другие рисунки. На одном была компания, состоящая из трех мужчин, девочки, лежащей на кровати, и еще одной отвернувшейся в сторону фигуры. Второй был более абстрактный, сложнее для толкования, но и на нем присутствовали две фигуры. Посреди рисунка помещалась безглазая фигура, окруженная хаосом лиц, а в нижнем левом углу еще одна фигура была готова исчезнуть с рисунка. Видна только половина тела, лица нет.

София сравнила этот рисунок с первым. Та же безглазая фигура выглядывала из окна в сцене в саду. Большая собака, мужчина позади дерева. U1660?

– Что именно вам непонятно в рисунках? – спросила София над чашкой кофе.

Аннет Лундстрём неуверенно улыбнулась:

– Вот эта фигура без глаз. Я показывала рисунки Линнее, говорила, что она забыла нарисовать глаза, но она только сказала, что так должно быть. Подозреваю, что это ее автопортрет, что эта фигура – она сама. Но я не понимаю, что она хотела этим сказать. Что-то же эти фигуры должны обозначать. Не знаю… может, это ее способ сообщить, что она не хочет знать, что произошло.

Как можно быть настолько слепой, подумала София. Сидящая перед ней женщина всю свою жизнь посвятила тому, чтобы ничего не видеть. А теперь хочет оправдаться, сообщая психологу о странностях в рисунках своей дочери. Слабое, невнятное заявление, имеющее целью показать: она тоже видит, но видит только теперь. Переложить вину на мужа, а самой отречься от соучастия в преступлении.

– Вы знаете, что это означает? – София указала на знаки на рисунке с деревом. – U1660?

– Ну, может, я не так много понимаю, но это, во всяком случае, – да. Линнея не умела писать и просто срисовала его имя. Это он там, за деревом, немного сутулый.

– Кто – он?

Аннет натянуто улыбнулась:

– Это не U1660. Это Viggo. Вигго Дюрер, муж моей подруги. А нарисовала Линнея дом в Кристианстаде. Они часто приезжали к нам в гости, хотя жили в Дании.

София дернулась. Адвокат ее родителей.

Берегись его.

У Аннет вдруг сделался грустный вид.

– Генриетта, моя лучшая подруга, вышла замуж за Вигго. В прошлом году она погибла в аварии. Мне кажется, Линнея побаивалась Вигго – может, поэтому на рисунке она не хочет видеть его. И собаки она тоже боялась. Это был ротвейлер, на рисунке он вышел довольно похоже. – Аннет взяла листок и поднесла поближе к глазам. – А это – бассейн у нас на участке. – Она указала Софии на то, что та сначала приняла за фонтан. – Правда, она здорово рисовала?

София кивнула.

– Но если вы считаете, что это Линнея стоит в окне безглазая, кто та девочка рядом с собакой?

Аннет вдруг улыбнулась:

– Да это же я. И на мне мое красное платье. – Она отложила первый рисунок в сторону и взяла в руки другой. – А здесь я лежу на кровати, сплю, а ребята что-то празднуют. – Она смущенно посмеялась воспоминанию.

Софии стало противно. Глаза над смеющимся ртом пустые, черты истощенного лица наводят на мысли о заморенной голодом птице. Страус, который сунул голову в песок.

Софии было кристально ясно, о чем говорили рисунки Линнеи. Аннет Лундстрём видела на месте дочери себя, и для нее Линнеей были безглазые, отвернувшиеся и убегающие фигуры.

Аннет Лундстрём была не в силах увидеть, что происходит рядом с ней.

Но Линнея с пятилетнего возраста понимала все.

София поняла, что надо организовать встречу с Линнеей, хоть с помощью ее матери, хоть без.

– Я могу сфотографировать рисунки? – София потянулась за сумочкой. – Может, позже мне что-нибудь придет в голову.

– Да, конечно.

София достала телефон, сделала несколько снимков и встала:

– Мне пора. Вы хотите сказать еще о чем-то?

– В общем, нет. Но, как я уже говорила, я надеялась, что вы сможете встретиться с Линнеей.

София остановилась:

– Сделаем так. Мы с вами поедем в Дандерюд вместе. Главный врач психиатрического отделения – моя давняя знакомая. Мы объясним ей ситуацию, и если мы хорошо разыграем наши карты, она может разрешить мне поговорить с Линнеей.


Когда София поворачивала на Норртельевэген, часы показывали почти шесть. Встреча с Аннет Лундстрём заняла больше времени, чем она предполагала, но оказалась очень результативной.

Вигго Дюрер? Почему она не может его вспомнить? Они вместе по телефону делали опись имущества покойного. София помнила его лосьон после бритья. «Олд Спайс» и «О де ви». И всё.

Но София понимала: Вигго Дюрера знает Виктория. Они должны были видеться.

Она проехала мимо дандерюдской больницы и по мосту над Стоксундет. В Бергсхамра ей пришлось резко затормозить – из-за проводившихся далеко впереди дорожных работ образовалась пробка. Машины еле ползли.

София забеспокоилась и включила радио. Ласковый женский голос рассказывал, как жить с нарушением пищевого поведения. Человек не в состоянии ни есть, ни пить из страха проглотить что-либо, и это может быть побочным действием травмы. Базовые телесные рефлексы перестают работать. Вот так просто.

София подумала по Ульрику Вендин и Линнею Лундстрём.

Во всех проблемах этих юных девушек виноват человек, информацию о котором София только что добыла в Худдинге. Карл Лундстрём.

Ульрика Вендин нечего не ест, Линнея Лундстрём стала немой.

Нынешняя жизнь Ульрики и Линнеи есть последствие поведения одного-единственного человека. Скоро они снова окажутся перед ней и продолжат свой рассказ о нем.

Из-за мягкого женского голоса по радио и огней медленно ползущих машин в мглистой тьме София почти погрузилась в гипнотический транс.

Ей привиделись два опущенных лица с дырами вместо глаз, истощенная тень Ульрики, бегущая прочь вместе с Аннет Лундстрём.

Ей вдруг стало ясно, кто такая Аннет Лундстрём. Или, скорее, кем она была.

Это было почти двадцать пять лет назад. Лицо стало круглее, и София рассмеялась.

Раковины

ушей слушают ложь. Нельзя впускать в себя неправду, ибо она быстро достигает желудка и отравляет тело.

Он уже научился не говорить, а теперь пытается овладеть искусством не слышать слова.

В детстве он часто ходил в пагоду Желтого журавля в Ухане, чтобы послушать одного монаха.

Все говорили, что старик безумен. Он бормотал что-то на чужом языке, которого никто не понимал, от него дурно пахло, и он был грязен, но Гао Ляню он нравился, потому что слова старика стали словами Гао.

Монах дал ему звуки, которые Гао присвоил, едва они достигли его ушей.

Однажды та светлая женщина издавала нежные звуки, прекрасную мелодию, и он вспомнил о том монахе. И тогда его сердце наполнилось дивным теплом, принадлежащим только ему.

Гао рисует большое черное сердце мелками, которые она дала ему.


желудок

растворяет ложь, если человек неосторожен, но она научила его, как уберечься – надо только позволить желудочной кислоте смешаться с телесными жидкостями.

Гао Лянь из Уханя пробует воду. Вода оказывается соленой на вкус.

Долго сидят они друг напротив друга, и Гао дает ей выпить своей собственной воды.

Вдруг вода из него больше не выходит. Вместо воды из горла течет кровь, у нее солоноватый красный вкус.

Гао ищет что-нибудь, у чего был бы вкус кислый, а потом ищет что-нибудь со вкусом горьким.

Когда она оставляет его одного, он остается сидеть на полу, перекатывая мелок между пальцами, пока кожа не окрасится в черный цвет.

Каждый день он делает новые рисунки и отмечает, что с каждым днем все лучше передает бумаге то, что видит внутренним взглядом. Мозгу не нужно приказывать руке. Она слушается, не ставя под сомнение его мысли. Это так легко. Он просто переносит картинки из некой точки в своих фантазиях, картинки льются по руке на бумагу.

Он научился пользоваться черными тенями, чтобы подчеркнуть белое, и на границе контрастов он творит новые эффекты.

Гао Лянь рисует горящий дом.

Патологоанатомическое отделение

На каталке из нержавеющей стали лежало наполовину расчлененное тело. Зияющие разрезы вдоль рук и ног показывали, где Иво Андрич обнажил скелет Пера-Улы Сильверберга, чтобы иметь возможность более подробно изучить раны.

На пальцах и ладонях Сильверберга виднелись глубокие порезы, что свидетельствовало о том, что он пытался защищаться, хватаясь за лезвие ножа. Он явно боролся за жизнь с более сильным противником.

Убийца или убийцы перерезали артерию на правом запястье. На теле было множество колотых ран, словно кто-то охваченный яростью снова и снова вонзал нож в свою жертву.

Вскрытие показало множественные гематомы, а на шее Андрич зафиксировал следы удушения.

Сильный удар раздробил Сильвербергу суставы пальцев, а мелкие кровоизлияния в мускулатуре грудной клетки указывали на то, что преступник, вероятно, прижимал его к полу всем своим весом.

Все говорило за то, что Сильверберга убили, а потом расчленили.

То, как были обнажены кости таза и изъяты все внутренние органы, указывало на человека, хорошо знакомого с анатомией. В то же время присутствовали признаки действий грубых и неумелых.

Тело было расчленено орудием с острым лезвием, вроде большого необоюдоострого ножа. Расположение ран позволяло предположить, что расчленение проводилось двумя преступниками.

В целом картина производила впечатление крайней жестокости. Все указывало на преступника с садистическими склонностями.

В подготовленном для Жанетт Чильберг отчете Андрич написал: «Садизм: индивида стимулирует тот факт, что он подвергает других людей боли или унижению. К этому следует прибавить, что, как показывает опыт судебной медицины, преступники вроде убийцы Сильверберга придают большое значение тому, чтобы преступления были совершены более или менее одинаково, с более или менее похожими жертвами. Когда речь идет о столь сложном и редком случае, следует тщательно изучить соответствующую литературу, что настоятельно требует времени. Позже еще напишу».

На ум Андричу пришла история с расчленением Катрин да Коста. Один из основных подозреваемых работал здесь, в Сольне, и даже писал диссертацию под руководством тогдашнего начальника Иво.

Два человека с разным уровнем познаний в анатомии.

Квартал Крунуберг

«Жестокое убийство промышленника!» – гласил заголовок. Открыв газету, Жанетт увидела, что журналисты уже расписали жизнь и карьеру Пера-Улы Сильверберга. Он вырос в состоятельной семье, после гимназии изучал промышленную экономику, китайский язык и рано понял, как важно нацелить экспортные предприятия на азиатские рынки.

Перебрался в Копенгаген, стал заместителем директора фирмы по производству игрушек.

Из-за полицейского расследования, которое потом свернули, они с женой переехали в Швецию. Это произошло тринадцать лет назад, и нигде не было написано, в чем его подозревали. В Швеции он быстро приобрел известность как талантливый руководитель, и престижные должности с течением времени становились все выше.

В кабинет вошел Хуртиг, за ним тащились Шварц и Олунд.

– Иво Андрич прислал отчет, я успел прочитать его сегодня утром. – Хуртиг вручил Жанетт распечатку.

– Отлично. Тогда ты сможешь рассказать нам, о чем он там пишет.

Шварц и Олунд выжидательно смотрели на него. Хуртиг кашлянул и приступил к изложению – Жанетт подумала, что вид у него несколько взвинченный.

– Иво начинает с того, как выглядела квартира, но это мы уже знаем – мы там были, так что описание квартиры я пропускаю. – Он замолчал, переложил листы и продолжил: – Вот здесь: «При забое нож втыкают в животное под особым углом, чтобы рассечь как можно больше кровеносных сосудов вокруг сердца».

– Все мужчины – животные, тебе не кажется? – ухмыльнулся Шварц.

Хуртиг перевел взгляд на Жанетт, ожидая ее комментария.

– Я склонна согласиться со Шварцем насчет того, что это выглядит как символическое убийство, но сомневаюсь, что самой тяжкой виной Сильверберга был его пол. Я скорее склонна к обозначению «капиталистическая свинья», но давайте не застревать на домыслах. – Жанетт кивнула Хуртигу, прося продолжить чтение.

– Вскрытие Пера-Улы Сильверберга показало еще один необычный тип ножевых ранений. Рана находится на горле. Нож воткнули под кожу и повернули, отчего кожа лопнула на ране и ниже ее. – Хуртиг посмотрел на коллег. – Иво никогда раньше такого не видел. Способ, каким перерезали артерию на руке жертвы, тоже необычен. Он указывает на то, что преступник обладает некоторыми познаниями в анатомии.

– Следовательно, не врач. Можно думать про охотника или мясника, – ввернул Олунд.

Хуртиг пожал плечами:

– К тому же Иво считает, что убийц было больше одного. На это указывает число ножевых ранений, а также то, что иные из них, похоже, нанесены правшой, а иные – левшой.

– Значит, был один преступник с хорошим знанием анатомии и один – без такового? – спросил Олунд, делая пометки в блокноте.

– Может быть, – поколебавшись, ответил Хуртиг и посмотрел на Жанетт.

Та молча кивнула. Оборванные ниточки и ничего больше, подумала она и спросила:

– А что говорит его жена? У нее нет ощущения, что Пер-Ула жил под угрозой?

– Мы из нее пока ни единого внятного слова не вытянули, – сказал Хуртиг. – Поговорим с ней попозже.

– Замок, во всяком случае, не тронут, так что, скорее всего, Сильверберг знал убийцу, – начала Жанетт, но ее прервал стук в дверь.

Несколько секунд все молчали, потом дверь открылась, и в кабинет вошел Иво Андрич.

Жанетт отметила, как Хуртиг ссутулился от облегчения – за минуту до этого в чертах его лица читалось напряжение.

Раньше она за ним такого не замечала.

– Мой путь пролегал мимо, – объявил Иво.

– У тебя есть что-нибудь еще? – спросила Жанетт.

– Да, надеюсь, более ясная картина, – вздохнул Иво, снял бейсболку, сел за стол рядом с Жанетт и начал: – Предположим следующее. Сильверберг встречает убийцу на улице и добровольно следует с ним в квартиру. Так как на теле нет следов связывания, встреча с убийцей должна была начаться как обычное общение, которое позднее переродилось.

– Переродилось – это слабо сказано, – заметил Шварц.

Иво Андрич ничего не ответил ему и продолжал:

– Я, несмотря ни на что, уверен, что убийца следовал плану.

– Что заставляет тебя так думать? – Олунд оторвался от блокнота.

– Преступник не демонстрирует никаких признаков алкогольного опьянения, признаки психической болезни как будто бы тоже отсутствуют. Мы нашли два бокала из-под вина, но оба тщательно вытерты.

– Что скажешь о расчленении? – спросил Олунд.

Жанетт молча слушала. Наблюдала за коллегами.

– Последовавшее расчленение не является обычной так называемой транспортировочной разделкой и, скорее всего, происходило в ванной.

Иво Андрич описал, в каком порядке части отделялись от тела и как убийца размещал их в квартире. Как ночью и утром техники обследовали квартиру в попытках найти улики. Проверили колено унитаза, водопроводные трубы и решетку стока.

– Примечательно, что верхние части ног искусно отделены от бедренных суставов по меньшей мере несколькими разрезами, и с тем же искусством голени отделены от коленных суставов.

Иво замолчал. Под конец Жанетт сама задала два вопроса – неизвестно кому:

– А что говорит разделка трупа о склонностях убийцы? И сделает ли он это снова?

Жанетт переводила взгляд с одного на другого. Пыталась встретиться с ними глазами.

Коллеги молча сидели в душном кабинете для совещаний, сплоченные бессилием.

Озеро Клара

Несмотря на свое название, озеро Клара – Чистое – являло собой грязный водоем, непригодный ни для рыбной ловли, ни для купания.

Активно действующие канализационные трубы, местная промышленность и транспорт из Кларастрандследен служили причиной разнообразнейших загрязнений – высокое содержание азота, фосфора, присутствие в воде озера едва ли не всех металлов из таблицы Менделеева, а также мазута. Прозрачность воды была практически нулевая, и рассмотреть что-либо почти не представлялось возможным – так же как в расположенной поблизости прокуратуре.

В следственной группе своя иерархия. Есть руководитель, есть оперативные работники, и в каждом случае есть руководитель предварительного расследования и прокурор, который определяет прозрачность воды.

Кеннет фон Квист перебирал фотографии Пера-Улы Сильверберга.

Это уже слишком, думал он. Я больше не выдержу.

Если бы прокурор был в состоянии созерцать свои чувства символически, он увидел бы себя распадающимся на мелкие части, словно отражение в разбитом пулей зеркале, причем осколки были бы не крупнее ногтя большого пальца. Но такой способностью прокурор не обладал, и в голове у него вертелось только беспокойство из-за того, что он связался не с теми людьми.

Если бы не Вигго Дюрер, он спокойно сидел бы здесь в безопасности, считая оставшиеся до пенсии дни.

Сначала Карл Лундстрём, потом Бенгт Бергман и вот теперь – Пео Сильверберг. Со всеми его познакомил Вигго Дюрер, но ни одного из них прокурор никогда не считал своим близким другом. Он имел с ними дело, и этого было достаточно.

Достаточно для какого-нибудь любопытного журналиста? Или ретивого следователя вроде Жанетт Чильберг?

По собственному опыту он знал, что единственные безопасные люди – это чистые, беспримесные эгоисты. Они всегда действуют определенным образом, и можно заранее знать, что они предпримут.

Но если нарвешься на кого-нибудь вроде Жанетт Чильберг, человека, вся жизнь которого проходит под знаменем справедливости, предугадать развитие ситуации далеко не так легко. Только стопроцентного эгоиста можно обвести вокруг пальца с пользой для себя.

Заставить Жанетт Чильберг замолчать обычным способом не удастся. Необходимо проследить, чтобы у нее не было доступа к материалам, на которых он сидит. Фон Квист понимал: он, похоже, собирается совершить преступление.

Из нижнего ящика стола он достал папку тринадцатилетней давности и включил уничтожитель бумаг. Аппарат заурчал. Прежде чем скормить ему документы, фон Квист прочитал, на что указывал датский защитник Пера-Улы Сильверберга.

Обвинения многочисленны, не уточнены по времени и месту и потому особенно трудны для опровержения. Изначально судебное дело строится главным образом на рассказе девушки и том доверии, которое может быть проявлено к ее словам.

Фон Квист медленно сунул лист в шредер. Аппарат лязгнул и выдал узкие, нечитаемые лоскутки бумаги.

Следующий документ.

Другие доказательства, на которые ссылались во время судебного процесса, могут как усилить, так и ослабить доверие к показаниям девушки. На допросе она рассказала о некоторых действиях, которые совершил по отношению к ней Пер-Ула Сильверберг. Однако она оказалась не в состоянии закончить допрос. Некоторые ее высказывания едва ли могут демонстрироваться в видеозаписи полицейского допроса.

Еще бумага, еще лоскутья.

Касательно допроса: защита одобряет, что следователь задавал наводящие вопросы и добивался ответов. У девушки был мотив обвинять Пера-Ул у Сильверберга в том, в чем его обвиняют. Если девушка сумеет доказать, что Пер-Ул а Сильверберг стал причиной ее психического нездоровья, она сможет оставить приемную семью и вернуться домой в Швецию.

Домой в Швецию, подумал прокурор Кеннет фон Квист и улыбнулся уничтожителю бумаг.

Прошлое

Нет никакой причины начинать сначала, сказал он.

Ты всегда принадлежала и всегда будешь принадлежать мне.

Она чувствовала себя так, словно была двумя разными людьми.

И один человек любил его, а другой – ненавидел.


Тишина ощущается как вакуум.

Он тяжело, шумно дышит всю дорогу до Накки, и этот звук полностью занимает ее.

Около больницы он заглушает мотор.

– Ну вот, – произносит он, и Виктория выходит из машины. Дверца с глухим стуком захлопывается. Виктория знает, что он останется сидеть в образовавшейся тишине.

Она знает также, что он останется здесь, и не надо оборачиваться, чтобы убедиться: расстояние между ними и вправду увеличивается. Ее шаги становятся легче с каждым метром, отделяющим ее от него. Легкие расширяются, и она наполняет их воздухом, таким непохожим на тот, что рядом с ним. Таким свежим.

Если бы не он, я бы не заболела, думает она.

Если бы не он, она была бы никем. Эту мысль она старается не додумывать до конца.

Ее встречает терапевт – женщина пенсионного возраста, которая, однако, до сих пор работает.

Шестьдесят шесть лет – и умна, как положено в ее возрасте. Сначала было утомительно, но всего после нескольких сеансов Виктория ощутила, что открываться стало легче.

Входя в приемную, Виктория первым делом видит ее глаза.

Их она ищет в первую очередь. В них можно приземлиться.

Глаза этой женщины помогают Виктории лучше понять себя. Они – вне возраста, они видят все, им можно доверять. Они не мечутся в панике, не говорят, что она безумна, но и не говорят, что она права или что они понимают ее.

Глаза этой женщины не льстят.

Поэтому в них можно смотреть – и ощущать спокойствие.

– Когда ты в последний раз чувствовала себя по-настоящему хорошо? – Каждую беседу она начинает с какого-нибудь вопроса, который действует как резонансная дека в течение всего сеанса.

Виктория закрывает глаза, как ее попросили делать, когда она не может сразу ответить на вопрос.

Углубись в себя, скажи, что ты чувствуешь, вместо того чтобы пытаться ответить правильно.

Нет никакого «правильно». И нет никакого «неправильно».

– В последний раз… Я гладила папины рубашки, и он сказал, что я погладила их отлично. – Виктория улыбается – она помнит, что на рубашках не осталось ни морщинки, а воротнички были накрахмалены ровно настолько, насколько надо.

Эти глаза отдают ей все свое внимание, они здесь только ради нее.

– Если тебе надо будет выбрать что-то, что ты будешь делать до конца своих дней, будет ли это глажение рубашек?

– Вот уж нет! – выдыхает Виктория. – Гладить рубашки – это дико скучно. – Ей тут же становится ясно, что она сказала, почему она это сказала и что происходит на самом деле. – Я иногда переставляю предметы на его письменном столе и в ящиках бюро, – продолжает она на одном дыхании, – чтобы посмотреть, заметит ли он что-нибудь. Он почти никогда ничего не замечает – даже когда я развесила рубашки у него в гардеробе по цвету. От белых через оттенки серого до черных.

Глаза с интересом смотрят на нее.

– Любопытно. Но он похвалил тебя, когда ты гладила рубашки?

– Ну да, похвалил.

– Как обстоит дело с твоими занятиями? – Терапевт меняет тему, ничем не выдавая своей реакции на ответ Виктории.

– Ну так. – Виктория пожимает плечами.

– Какую оценку ты получила на последнем занятии?

Виктория колеблется.

Конечно, она помнит, как звучала оценка, но не знает, сможет ли произнести это вслух.

Она звучит так смешно.

Женщина ждет ответа. Виктория вдыхает воздух помещения, где они сидят, чувствует, как кислород расходится по кровотоку и пробуждает ее, клетка за клеткой.

Она ощущает ноги, руки, ощущает, как двигаются мускулы, когда она отводит волосы со лба.

– «Отлично», – с иронией произносит она. – У вас феноменальное понимание неврологических процессов. К тому же вы высказываете оригинальные мысли, которые, как я с удовольствием предвижу, вы разовьете в большой работе.

Терапевт внимательно смотрит на нее и складывает руки.

– Великолепно, Виктория! Разве ты не почувствовала удовлетворения, когда получила свою работу с таким отзывом?

– Но, – делает попытку Виктория, – это же не играет никакой роли. Это не по-настоящему.

– Виктория, – серьезно произносит психолог. – Я помню, как ты говорила о том, что тебе сложно отделять то, что понарошку, от того, что по-настоящему, как ты обычно говоришь, или не важное для тебя от важного для тебя, как обычно говорю я… Если подумать, то сказанное тобой – не пример ли именно этого? Ты утверждаешь, что тебе хорошо, когда ты гладишь рубашки, но на самом деле тебе этого не хочется. А вот учишься ты с удовольствием, ты достигаешь многого, но… – Она поднимает палец и пристально смотрит на Викторию. – Ты не позволяешь себе радоваться, когда получаешь похвалу за то, что тебе нравится делать.

Глаза, думает Виктория. Они видят то, чего она сама не видит, а только угадывает. Они придают ей значимости, когда она пытается приуменьшить себя, они осторожно открывают ей разницу между тем, что она воображает, что видит, слышит и чувствует, и тем, что происходит в реальности.

Виктория страстно хочет научиться видеть старыми мудрыми глазами. Как психолог.

Легкость, которую она ощущала в кабинете психолога, длится всего двадцать одну ступеньку по лестнице вниз, к дверям.

Он сидит в машине, дожидаясь ее.

Его лицо неподвижно, тяжело. Даже она каменеет, увидев это лицо.

Потом – поездка домой в молчании.

Они проезжают квартал за кварталом, дом за домом, семью за семьей.

Они едут по Юртэнгену и Баккабёлю.

Она видит, что все эти люди – сами собой разумеются.

Они двигаются по улицам так, словно находятся здесь по праву рождения.

Она видит девушку, свою ровесницу, идущую под руку с мамой.

Какой у них непринужденный вид.

Этой девушкой могла бы быть я, думает Виктория.

Она могла бы быть кем угодно.

Но она стала собой.

Она проклинает порядок, проклинает случай, но стискивает зубы и старается не вдыхать его запах.

– После обеда у нас семейный совет, – говорит он, открывая дверцу и выходя на улицу. Берется за пояс брюк и так натягивает штаны на живот, что становятся видны контуры мошонки. Виктория отворачивается и идет к дому.

Слева растет рябина – ее посадили в день, когда родилась Виктория. Ягоды созрели и светятся провокативно-красным, словно демонстрируя: дерево победило, а она, Виктория, проиграла.

Дом похож на черную дыру, которая уничтожает всех, кто попадает внутрь. Она открывает дверь и дает дому поглотить себя.


Когда они входят, мама ничего не говорит, но обед уже готов. Они садятся за стол. Папа, мама и Виктория.

Когда они сидят так, она понимает, что они похожи на семью.

По телу медленно распространяется онемение. Она надеется, что оно достигнет сердца прежде, чем он заговорит.

– Виктория, – начинает он, а ее сердце все еще бьется. Он хрустит своими жилистыми пальцами, кладет руки на стол. Что бы он ни собирался сказать, она знает: это не семейный совет. Это объявление приказов.

– Мы с мамой думаем, что тебе станет получше, если ты сменишь обстановку, – продолжает он, – и мы решили, что стоит соединить приятное с полезным.

Он призывно смотрит на мать, та кивает и подает ему картошку.

– Помнишь Вигго? – Он вопросительно смотрит на Викторию.

Она помнит Вигго.

Датчанин, который периодически приезжал к ним в гости, когда она была маленькой.

И всегда – когда мамы не было дома.

– Да, помню. Что с ним? – Она не понимает, как ей удается выговаривать слова, фразы, но что-то в ней просыпается.

– Сейчас скажу. У Вигго дом в Ютландии, и ему нужен кто-нибудь, кто вел бы хозяйство. Ничего сложного, мы понимаем, в каком ты сейчас состоянии.

– В каком я сейчас состоянии? – Она снова ощущает пульсирующий гнев, который светящимся пунктиром протянулся поверх паралича.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Он повышает голос. – Ты разговариваешь сама с собой. У тебя воображаемые приятели, хотя тебе семнадцать лет. У тебя бывают вспышки гнева, и ты ведешь себя, как малое дитя!

Она скрипит зубами, уставившись в стол.

Он покорно вздыхает на ее молчание:

– Да-да. Всегда это виноватое молчание. Но мы желаем тебе добра, а у Вигго в Ольбурге связи, которые могут помочь тебе. Поживешь у него всю весну, и довольно.

Они молчат, пока он завершает обед чашкой чаю. Зажимает кусок сахара между губами. Будет цедить чай, пока сахар не растает.

Они молчат, пока он пьет. Хлюпает, как всегда.

– Это ради твоей же пользы, – подытоживает он, встает из-за стола, подходит к раковине и, стоя к ним спиной, споласкивает чашку. Мать ерзает на стуле, глядя в сторону.

Он закрывает воду, вытирает руки и прислоняется к мойке.

– Ты еще несовершеннолетняя, – говорит он. – Мы за тебя отвечаем. И обсуждать тут нечего.

Да уж, знаю, думает она. Обсуждать тут нечего, а ничего никогда и не обсуждается.

Квартал Крунуберг

Когда Андрич, Шварц и Олунд вышли из кабинета, Хуртиг перегнулся через стол и тихо заговорил:

– Прежде чем мы двинемся дальше в деле Сильверберга: что у нас с теми старыми случаями?

– Затишье. Во всяком случае, с моей стороны. А как у тебя? Нашел что-нибудь?

Жанетт понравилось, что он слегка просиял. Гордится своей работой, подумала она. Явно что-то нарыл.

Во взгляде читалось наигранное безразличие. Жанетт понимала: Хуртигу не терпится рассказать о добытом.

Еще одно доказательство того, что она работает с правильным человеком.

– Две новости: хорошая и плохая, – сказал Хуртиг. – С какой начать?..

– Во всяком случае, не начинай со штампов, – перебила Жанетт. Хуртиг сбился, и Жанетт широко улыбнулась ему. – Прости, я пошутила. Начни с плохой. Ты же знаешь, я предпочитаю плохие новости.

– Ладно. Во-первых – судебная история Дюрера и фон Квиста. За исключением пяти-шести закрытых дел, где они оказались по разные стороны, там нет ничего странного. И это не особо удивительно – они специализируются на преступлениях одного типа. Я нашел еще нескольких адвокатов, которые представляли защиту в делах, где фон Квист был прокурором. Ты, конечно, можешь перепроверить, но навряд ли что-нибудь найдешь.

– Продолжай, – кивнула Жанетт.

– Список жертвователей. Фонд Sihtunum i Diaspora поддерживала группа бывших учеников Сигтуны: предприниматели и политики, добившиеся успеха люди с безупречным прошлым. Кое-кто не связан со школой напрямую, но можно предположить, что они знают кого-то из бывших учеников или имеют другие косвенные связи с Сигтуной.

Резкая остановка – пока, во всяком случае, подумала Жанетт и сделала Хуртигу знак продолжать.

– С IP-адресом вышло трудновато. Пользователь, который опубликовал список жертвователей, написал всего один комментарий, и мне пришлось долго рыться, прежде чем я идентифицировал IP-адрес. Угадай, куда он ведет.

– В тупик?

– В магазин «Севен-Элевен» в Мальмё! – Хуртиг взмахнул руками. – Подозреваю, что это тупик – нам обоим известно, что там не хранят старые записи с видеокамер наблюдения, если не произошло ничего экстраординарного. Если у тебя есть двадцать девять крон, ты можешь совершенно анонимно купить билет в автомате и просидеть час за компьютером.

– Но у нас, по крайней мере, есть точное время, когда наш человек, как ты говоришь, находился в Мальмё. Это все-таки что-то, верно? Ты закончил с плохими новостями?

– Да.

– Можешь поднапрячься, чтобы все бумаги были у меня на столе завтра утром? Я хочу перепроверить, надежности ради. Не принимай на свой счет, ты знаешь, что я могу на тебя положиться, но четыре глаза видят больше двух, а две головы думают лучше, чем одна.

– Естественно.

– А хорошие новости?

Хуртиг ухмыльнулся:

– Пер-Ула Сильверберг – один из жертвователей.


До того как Жанетт ушла в тот день из полицейского управления, Деннис Биллинг сообщил ей, сколько денег выделят на расследование убийства Сильверберга. Проезжая мимо ратуши, она подумала, что бюджет, который обещал ей Биллинг только для начала, в десять, а то и больше раз превышает таковой для работы по делу убитых мальчиков.

Убитые дети без документов менее ценны, чем убитые шведы с карьерой и счетом в банке, констатировала она, ощущая, как внутри закипает гнев.

По каким критериям определяется ценность человеческой жизни?

Число скорбящих на похоронах, наследство или интерес, который проявляют журналисты к смертельному случаю?

Влияние, которое имел покойный в обществе? Происхождение, цвет кожи?

Или сумма полицейских ресурсов, брошенных на расследование убийства?

Смерть министра иностранных дел Анны Линд стоила пятнадцать миллионов крон. Финансирование закончилось, когда суд первой инстанции Свеи приговорил убийцу, Михайло Михайловича, к принудительному психиатрическому лечению. Жанетт знала, что с точки зрения полицейской системы это недорого. Расследование убийства премьер-министра Улофа Пальме стоило обществу триста пятьдесят миллионов крон.

Вита Берген

Когда София проснулась, тело болезненно ныло, словно она пробежала во сне несколько миль. Она встала и отправилась в ванную.

Ну и вид у меня, подумала она, увидев свое отражение в зеркале над раковиной.

Волосы торчали во все стороны, к тому же она забыла смыть перед сном косметику. Из-за расплывшейся туши ей как будто наставили синяков под обоими глазами, а помада розовыми пятнами покрывала весь подбородок.

Что вообще произошло?

София открутила кран и подставила руки под прохладную воду, сложила ладони ковшиком и ополоснула лицо.

Она помнила, что сидела дома и смотрела телевизор. А вот что было потом?

София вытерла лицо, повернулась и отдернула занавеску для душа. Ванна была до краев полна воды. На дне покоилась пустая винная бутылка, а этикетка, тихо покачивающаяся на поверхности, подтверждала: вино – дорогая риоха, несколько лет простоявшая в глубине бара.

Это не я его выпила, подумала София. Это Виктория.

Но что еще, помимо пары бутылок вина и ванны? Неужели я была ночью на улице? Выходила из дому?

Она открыла дверь и выглянула в прихожую. Ничего необычного.

Но когда она прошла на кухню, то увидела возле шкафчика под мойкой целлофановый мешок. Не успев еще наклониться и развязать мешок, она уже поняла, что в нем – не мусор.

Вся одежда промокла насквозь, и София выволокла ее из мешка.

Ее черный вязаный свитер, черная юбка, темно-серые спортивные штаны. Глубоко вздохнув, София покорно разложила вещи на полу и принялась изучать их.

Вещи не были грязными, но пахли чем-то кислым. Может, из-за того, что пролежали всю ночь в мешке. София выжала пропитанный водой свитер над раковиной.

Вода оказалась грязно-коричневого цвета. Взяв немного на язык, София ощутила привкус соли, но невозможно было понять, откуда этот привкус: из-за впитавшегося в нитки пота или от солоноватой воды, которой свитер пропитался на улице.

София понимала, что прямо сейчас не узнает, что она делала ночью. Она собрала одежду и повесила сушиться, потом слила из ванны воду и достала бутылку.

Вернувшись в спальню, София подняла жалюзи и бросила взгляд на радиочасы. Без пятнадцати восемь. Нормально. Десять минут – душ, еще десять – перед зеркалом, потом – в такси на прием. Первый клиент будет в девять.

Линнея Лундстрём придет в час, это она помнит. Но до нее? София не знала.

Она закрыла окно и сделала глубокий вдох.

Так не пойдет. Я не могу так продолжать. От Виктории надо избавиться.

Полчаса спустя, в такси, София глянула на свое лицо в зеркале заднего вида. Машина ехала по Боргместаргатан.

София осталась довольна увиденным.

Маска сидела как положено, но внутри ее трясло.

Она понимала, что ничего нового с ней не случилось.

Разница с прошлыми случаями только в том, что теперь она знает о своих провалах в памяти.

Раньше эти выпадения из реальности были такой естественной ее частью, что мозг их не фиксировал. Их просто не существовало. Теперь в жизни Софии появились тревожащие ее черные дыры.

Она понимала, что должна научиться обращаться с ними. Должна заново научиться жить, должна познакомиться с Викторией Бергман. С ребенком, которым когда-то была. Со взрослой женщиной внутри нее, скрытой от мира и себя самой.

Воспоминания о жизни Виктории, о том, как она росла в семье Бергманов, не были фотоархивом, где можно просто выдвинуть ящик, порыться в папках с определенными датами или событиями и посмотреть картинки. Воспоминания о детстве приходили когда хотели, подкрадывались, когда она меньше всего этого ожидала. Иногда они являлись без видимой причины, а иногда какой-нибудь предмет или разговор отбрасывал ее назад во времени.

Десять минут назад, ожидая на кухне такси, София чистила апельсин. Аромат апельсина разбудил воспоминания об апельсиновом соке в саду, летом в Дала-Флуда, когда ей было восемь лет. Шел чемпионат мира по футболу в Аргентине, и папа оставил ее в покое, потому что Швеция играла решающий матч группового этапа, но проигрыш футболистов так огорчил папу, что ей пришлось утешать его руками. Она вдруг вспомнила, как папа сел на нее верхом на кухонном полу и она тянула его штуку, пока не пролилась влага. Отвратительный вкус, почти как у оливок.

Такси остановилось на красный свет, и София подумала об Аннет Лундстрём. Еще одно воспоминание о прошлом, которое бросил ей случай.

В истощенном лице Аннет Лундстрём София увидела лицо девочки из первого дня Виктории Бергман в Сигтуне. Девочки на два года старше Виктории, одной из тех, кто шептался о ней, косо поглядывал на нее в коридорах школы.

Она была уверена, что Аннет помнит о происшествии в сарае. Что она смеялась над ней. Так же уверена она была в том, что Аннет понятия не имеет, что женщина, которой она доверила терапевтические беседы со своей дочерью, – это та самая девочка, над которой она некогда посмеялась.

Скоро она окажет услугу этой женщине. Поможет ее дочери преодолеть травму. Ту же травму, через которую прошла сама и которую, она знала, невозможно стереть из памяти.

И все же она обхватила себя руками – от надежды, что это получится, что она избежит столкновения воспоминаний и сможет смотреть на них как на принадлежащие ей. Мозг пытался избавить ее от этого, не позволяя осознавать их. Но это не помогало. Без воспоминаний она не более чем оболочка.

Ей не стало лучше. Ей стало только хуже.

Когда такси свернуло на Фолькунгагатан, София задумалась, не пора ли переходить к более решительным методикам. Регрессия, возвращение к ранним воспоминаниям под гипнозом могли бы стать выходом, но такой метод потребовал бы привлечения другого терапевта, и София поняла, что это неверный путь. Слишком рискованно, принимая во внимание то, что София понятия не имела, какие действия Виктории, иными словами – ее собственные, относятся к прошлому, а какие – к последним месяцам.

Она вспоминала свои беседы с Викторией, которые велись при включенном диктофоне, сеансы, которые оказались не чем иным, как терапией под самогипнозом, но она сознавала, что это не метод. Монологи Виктории Бергман жили своей собственной жизнью, и если она хочет понять, что же в них принадлежит ей, то именно ей, Софии Цеттерлунд, придется направлять эти разговоры.

Она крутила мысль так и сяк, но каждый раз приходила к одному выводу: Виктория Бергман и София Цеттерлунд интегрировались в единую личность, с единым сознанием и доступом к мыслям и воспоминаниям обоих составляющих ее личностей.

София сознавала, что полное слияние невозможно, пока Виктория стоит у нее на пути и даже презирает ту ее часть, которую зовут София Цеттерлунд. И сама София не желает мириться с жестокостями, которые совершала и совершает Виктория. Они – два человека, не имеющие никакого общего знаменателя.

За исключением того, что они делят одно тело.

Квартал Крунуберг

– К тебе посетитель! – крикнул Хуртиг, когда Жанетт выходила из лифта. – Шарлотта Сильверберг сидит у тебя в кабинете. Хочешь, чтобы я присутствовал при вашем разговоре?

Жанетт считала очевидным, что именно она должна связаться с Шарлоттой Сильверберг, а не наоборот. Сразу после убийства Шарлотта была слишком потрясена, чтобы с ней можно было разговаривать, но сейчас у нее явно что-то лежало на сердце.

– Нет, я сама. – Жанетт махнула рукой, отвергая помощь Хуртига, прошла по коридору и увидела, что дверь в ее кабинет открыта.

Шарлотта Сильверберг стояла спиной к двери, глядя в окно.

– Здравствуйте. – Жанетт подошла к рабочему столу. – Хорошо, что вы пришли. Я собиралась позвонить вам. Как вы?

Шарлотта обернулась, но от окна не отошла. Она не ответила.

Жанетт заметила, что у нее неуверенный вид.

– Присядьте, если хотите. – Жанетт жестом пригласила ее сесть на стул по другую сторону стола.

– Все нормально, я лучше постою. Я скоро уйду.

– Итак… Вы хотели поговорить о чем-то конкретном? Если нет, то у меня есть несколько вопросов, которые я хотела бы вам задать.

– Спрашивайте.

– Sihtunum i Diaspora, – начала Жанетт. – Ваш муж в списке жертвователей. Что вам известно о целях фонда?

Шарлотта заерзала.

– Я знаю только, что это группа людей, которые встречаются несколько раз в год и обсуждают благотворительные проекты. Сама я считаю, что это просто предлог, чтобы выпить спиртного и повспоминать, как они служили в армии.

– И ничего больше?

– На самом деле – ничего. Пео как будто не особенно интересовался всем этим. Он несколько раз говорил, что прекратит давать деньги.

– Он много давал?

– Нет, по нескольку тысяч в год. Самое большее, думаю, десять тысяч.

Жанетт предполагала, что Шарлотта и в самом деле не осведомлена о делах фонда. Она спросила:

– Значит… О чем вы хотели поговорить со мной?

– Я должна рассказать кое о чем. – Шарлотта помолчала, тяжело сглотнула и скрестила руки. – Мне кажется, это важно.

– Хорошо. – Жанетт полистала блокнот, нашла чистый лист. – Я слушаю.

– Значит, так, – неуверенно начала Шарлотта. – Тринадцать лет назад, за год до того, как мы переехали сюда, Пео кое в чем обвинили. Его освободили, и все, конечно, разрешилось…

Кое в чем обвинили, подумала Жанетт и припомнила прочитанную статью. Значит, все-таки нечто компрометирующее? Она уже готова была перебить Шарлотту, но решила – пусть та продолжает.

– С тех пор у меня… Ну, это случалось очень редко. Вряд ли Пео что-то заметил.

Давай к делу, нетерпеливо подумала Жанетт, изо всех сил стараясь скрыть раздражение.

Шарлотта прислонилась к подоконнику.

– Иногда мне казалось, что меня преследуют, – сказала она наконец. – Я получила пару писем.

– Письма? – Жанетт больше не могла молчать. – Что за письма?

– Ну, я не знаю… Так странно. Первое пришло сразу после того, как с Пео сняли обвинение. Мы решили, что это какая-нибудь феминистка, недовольная тем, что против него не возбудили дела.

– Что было написано в том письме? Вы его сохранили?

– Нет, там были только какие-то несвязные фразы, и мы его выбросили. Потом оказалось – зря.

Дьявол, подумала Жанетт.

– Почему вы думаете, что оно было от феминистки? В чем подозревали Пео?

Голос Шарлотты Сильверберг вдруг зазвучал враждебно:

– Вам же нетрудно это выяснить! Я не хочу говорить об этом. С моей стороны эта тема исчерпана.

Жанетт заподозрила, что Шарлотта воспринимает ее как врага. Как кого-то, кто не на ее стороне, несмотря на полицейское звание. Или именно поэтому, подумала Жанетт и кивнула. Она сочла за лучшее не вызывать у женщины таких сильных чувств и угодливо улыбнулась:

– И вы понятия не имеете, от кого пришло письмо?

– Нет. Как я уже сказала, это был кто-то, кому не понравилось, что Пео оправдали. – Она помолчала, глубоко вздохнула и продолжила: – Неделю назад пришло еще одно письмо. Я его принесла.

Шарлотта вынула из сумочки белый конверт и положила на стол.

Жанетт нагнулась, достала из нижнего ящика стола латексные перчатки. Она понимала, что конверт уже весь в отпечатках пальцев самой Шарлотты и бесконечного количества почтовых служащих, но рефлекторно надела перчатки.

С сильно бьющимся сердцем она взяла конверт.

Совершенно обычный, белый. Такие можно купить в «Иса» или «Консуме», десять штук в упаковке.

Марка погашена в Стокгольме, письмо адресовано Перу-Уле Сильвербергу. Детский почерк, черная ручка. Жанетт наморщила лоб.

Она осторожно вскрыла конверт по верхнему краю.

Бумага была такой же белой, лист А4, сложен как обычно. Такая бумага продается в пачках по пятьсот листов.

Жанетт развернула письмо и стала читать. Тот же почерк, та же черная ручка: «От прошлого ни кому не убежать».

Оригинально, подумала Жанетт и вздохнула. Потом внимательно посмотрела на посетительницу.

– «Никому» написано неправильно. Это вам о ком-нибудь напоминает?

– Это не обязательно ошибка, – ответила Шарлотта. – Возможно, это писал не швед.

– Вы понимаете, что это письмо – улика. Почему вы ждали неделю, прежде чем прийти сюда?

– Я была не в себе. Я только сейчас снова в состоянии находиться в квартире.

Стыд, подумала Жанетт. Стыд – вот что всегда мешает.

В чем бы ни подозревался Пер-Ула Сильверберг, это что-то было позорным. В этом Жанетт была уверена.

– Понимаю. Еще какие-нибудь мысли?

– Нет… во всяком случае, ничего насчет конкретно вот этого. – Шарлотта кивнула на письмо. – На прошлой неделе мне дважды позвонили. Когда я говорила «алло», на том конце молчали, а потом клали трубку.

Жанетт покачала головой, извинилась перед Шарлоттой, сняла трубку телефона и набрала внутренний номер Хуртига.

– Пер-Ула Сильверберг, – сказала она, когда Хуртиг ответил. – Вчера я связывалась с копенгагенской полицией насчет обвинения, которое против него выдвинули, а потом сняли. Можешь проверить, пришел ли факс на мое имя?

Жанетт положила трубку и откинулась на спинку кресла.

Щеки Шарлотты запылали.

– Я хотела бы знать… – неуверенно начала она, кашлянула и продолжила: – Можно ли получить какую-нибудь форму защиты?

Жанетт поняла, что все серьезно.

– Я сделаю, что могу, но не уверена, что успею предоставить вам защиту уже сегодня.

– Спасибо. – На лице Шарлотты читалось облегчение. Она быстро собрала свои вещи и пошла к двери, а Жанетт добавила:

– Мне может понадобиться более подробная беседа с вами. Может быть, уже завтра.

Шарлотта остановилась в дверном проеме.

– Хорошо, – сказала она, не оборачиваясь.

В ту же минуту появился Хуртиг с коричневой папкой. Он кивком поздоровался с Шарлоттой, протиснулся мимо нее и кинул папку на стол Жанетт, после чего ушел к себе.

Шарлотта направилась к лифту, ее шаги постепенно затихали.

Прежде чем начать читать документы, Жанетт сходила за чашкой кофе.

Материалы предварительного расследования по делу Пера-Улы Сильверберга составляли вместе с приложениями в общей сложности семнадцать страниц.

Первым делом Жанетт поразило, что Шарлотта не только утаила информацию о сути судебного процесса. Она удержала при себе еще одну не вполне незначительную деталь.

У Шарлотты и Пера-Улы Сильверберга была дочь.

Мыльный дворец

В десять – клиент с бессонницей, в одиннадцать – клиент с анорексией.

София едва помнила их имена, когда села за рабочий стол и начала просматривать записи о результатах предыдущих сеансов.

После ночного провала в памяти тело едва слушалось. Руки покрыты холодным потом, во рту сухо. Состояние усугублялось тем, что она знала: сейчас ей предстоит разговор с Линнеей Лундстрём. Через пару минут София встретится с собой четырнадцатилетней. С подростком, от которого она отвернулась.

Она пришла на встречу в час дня, в сопровождении сотрудника отделения детской и юношеской психиатрии.

Линнея Лундстрём оказалась девочкой с телом и лицом весьма зрелыми для своих четырнадцати лет. Ей пришлось повзрослеть слишком рано, она уже носила в своем теле накопленный за четырнадцатилетнюю жизнь ад, и всю оставшуюся жизнь ей придется посвятить тому, чтобы научиться жить с этим адом внутри.

София поздоровалась, вложив в приветствие всю возможную доброжелательность, и пригласила Линнею садиться.

– Вы можете пока посидеть в приемной с газетой, – сказала она санитару. – Мы закончим через сорок пять минут.

Санитар улыбнулся и закрыл дверь.

– Увидимся, Линнея, – сказал он, но девочка не ответила.

Через четверть часа София поняла, что легко не будет.

Она ожидала увидеть девочку, полную тьмы и ненависти, иногда формулируемых молчанием, но также и с импульсивными вспышками, вызываемыми глубоко укоренившейся деструктивностью. С этим София знала, что делать.

Но теперь перед ней было нечто совершенно другое.

Линнея Лундстрём на вопросы отвечала уклончиво, язык тела говорил о безразличии, зрительный контакт установить не удавалось. Девочка сидела вполоборота к Софии и вертела в руках брелок в виде куклы Братц. София поражалась, как руководитель психиатрического отделения согласился отпустить Линнею на встречу.

Лишь когда София спросила Линнею, чего она ждет от их беседы, девочка сама задала вопрос, который застал Софию врасплох:

– Что папа вам сказал? По-честному?

Голос Линнеи был на удивление чистым и сильным, но взгляд был прикован к брелоку. София не ожидала столь прямого вопроса и задумалась. Нельзя, чтобы после ее ответа девочка окончательно дистанцировалась.

– Он пришел с признаниями, – начала София. – Некоторые из них казались неправдой, другие – более или менее правдивыми.

Она сделала паузу, чтобы посмотреть на реакцию Линнеи. Ни один мускул на лице девочки не дрогнул. Помолчав, она спросила:

– Но что он говорил обо мне?

София подумала о трех рисунках. Три сценки, которые Линнея нарисовала в детстве и которые с большой вероятностью отобразили эпизоды сексуального посягательства.

– Он сказал мне то же, что и полиции. Я знаю не больше, чем полицейские.

– Тогда почему вы захотели встретиться со мной? – Линнея в первый раз взглянула на Софию, хотя тут же снова опустила глаза. – Аннет сказала, что вы понимаете… понимали папу. Он так сказал Аннет. Что вы его понимаете. Вы правда его поняли?

Еще один прямой вопрос. София обрадовалась, что девочка начинает проявлять интерес, и задала встречный вопрос, который, приложив изрядное усилие, постаралась выговорить как можно спокойнее:

– Если ты поймешь папу, тебе станет легче? Это может нам помочь. Ты правда хочешь его понять?

Линнея не ответила прямо. Она немного поерзала, и София заметила, что она колеблется.

– Вы можете помочь мне? – спросила она наконец и сунула брелок в карман.

– Думаю, да. У меня большой опыт работы с такими людьми, как твой папа. Но и мне нужна твоя помощь. Ты поможешь мне помочь тебе?

– Может быть. Посмотрим.

Когда время вышло, они задержались на десять минут. София чувствовала огромное облегчение. Двери лифта закрылись, скрыв Линнею. Когда появился санитар, девочка снова замкнулась, но София уже видела, как она открылась во время разговора. Она понимала, что надеяться рано, но беседа, несмотря на то что поначалу Линнея держалась выжидательно, превзошла ее ожидания. София надеялась подойти к девочке ближе, если сейчас она видела настоящую Линнею, а не просто оболочку.

Она закрыла за собой дверь и села за стол, на котором были разложены ее записи.

По опыту она знала, что иные вещи не исправить. Что-то всегда будет стоять на пути.

Квартал Крунуберг

Жанетт только что закончила долгий разговор с Биллингом. Приложив все усилия к тому, чтобы быть убедительной, Жанетт выбила двух полицейских для наблюдения за Шарлоттой Сильверберг.

Едва положив трубку, она взялась читать материалы датского расследования, касающегося Пера-Улы Сильверберга.

Потерпевшей стороной был приемный ребенок Пера-Улы и Шарлотты.

Информация о причинах удочерения отсутствовала.

Помещена после рождения в семью Сильверберг, проживающую в пригороде Копенгагена.

Так как документы были публичными, имя потерпевшей стороны было замазано широким черным линером, но Жанетт понимала, что без труда его узнает.

Она как-никак полицейский.

Однако сейчас ее в первую очередь интересовало, кто такой Пер-Ула Сильверберг. По крайней мере, кем он был.

Узор начинал вырисовываться.

Жанетт видела ошибки, упущения по небрежности, саботаж в расследовании и манипуляции. Полицейские и прокурор не выполнили свою работу, влиятельные персоны лгали и извращали факты.

В документах проглядывали нехватка энтузиазма, нежелание и неспособность дойти до сути. У Жаннетт все отчетливее складывалось впечатление, будто полиция и прокуратура попросту не стремятся расследовать дело. Она листала материалы следствия и чем больше читала, тем острее ощущала отчаяние.

Она работала в отделе насильственных преступлений, ее буквально окружали преступники, совершившие сексуальное посягательство.

Один за другим.

И мертвые, и живые.

Насилие и сексуальность, подумала Жанетт.

Два явления, которые никак не должны быть связаны, но которые часто оказываются так или иначе единым целым.

Дочитав до конца, она почувствовала себя опустошенной. Надо пойти к Хуртигу и коротко изложить ему новые факты. Жанетт взяла свои записи и на трясущихся ногах направилась к его кабинету.

Хуртиг сидел, глубоко погрузившись в материалы следствия. Стопка очень походила на ту, что она сама только что прочла.

– Что это? – Жанетт с удивлением указала на бумаги, которые он держал в руках.

– Датчане еще прислали. Я подумал – неплохо бы мне их прочесть, а потом мы объединим всю известную информацию. Тогда дело пойдет побыстрее. – Хуртиг улыбнулся ей. – Кто начнет, ты или я?

– Я. – Жанетт села. – Пера-Улу Сильверберга, или Пео, тринадцать лет назад подозревали в том, что он изнасиловал приемную дочь, когда той было семь лет.

– Только что исполнилось семь, – вставил Хуртиг.

– Да. А тебе известно, кто подал на него заявление? В моих документах этого нет.

– В моих тоже. Наверное, кто-нибудь из школы, куда ходила девочка.

– Вероятно. – Жанетт заглянула в свои записи. – В любом случае дочь подробно рассказала о, я цитирую, «воспитательных методах Пера-Улы, включавших побои и другое насилие, но ей было трудно рассказать о случаях сексуального посягательства». – Жанетт отложила бумаги, глубоко вздохнула и констатировала: – По ней было видно, что она испытывает сильнейшее отвращение, она описала действия Пера-Улы как ненормальные.

– Вот сволочь! – Хуртиг покачал головой. – Если семилетка думает, что папа… – Он замолчал, и Жанетт опять взяла разбег.

– Девочка снова и снова описывает физическое насилие со стороны Пео, как он требовал от нее французских поцелуев, как слишком грубо подмывал ее.

– Ну пожалуйста, – произнес Хуртиг почти умоляюще.

Но Жанетт решила договорить до конца и неумолимо продолжала:

– Девочка сообщила несколько специфических деталей и подробно описала свои ощущения, когда Пер-Ула являлся к ней в комнату по ночам. Рассказ девочки о том, как он вел себя в ее постели, позволяет утверждать, что имел место анальный и вагинальный половой акт. – Жанетт сделала паузу. – В общих чертах это все.

Хуртиг поднялся и подошел к окну.

– Я открою окно, ладно? Надо воздуху глотнуть. – Не дожидаясь ответа, он снял с подоконника горшок с цветком и открыл узкую фрамугу. – Половой акт? – проговорил он, глядя на парк. – Если речь идет о ребенке, это разве не называется изнасилованием?

Жанетт не нашла в себе сил ответить.

От свежего ветра затрепетали бумаги, и крики детей, играющих в парке, смешались с фоном – щелканьем компьютерной клавиатуры и шумом кондиционера.

– Так почему дело закрыли? – Хуртиг повернулся к Жанетт.

Та вздохнула и прочитала:

– «Принимая во внимание, что произвести расследование в отношении девочки не представлялось возможным, нельзя тем не менее исключать, что изложенное не соответствовало действительности».

– Что? Нельзя исключить, что изложенное не соответствовало действительности?! – Хуртиг хлопнул ладонью по столу. – Это что за рыбий язык?

Жанетт хохотнула:

– Девочке просто-напросто не поверили. И когда потом защитник Пео указал, что проводивший допрос полицейский иногда задавал наводящие вопросы, а кое-что было притянуто… – Она вздохнула. – Факт совершения преступления оказался не подкреплен уликами. Дело списали со счетов.

Хуртиг открыл свою папку и принялся перебирать бумаги, ища что-то. Найдя нужный документ, он положил его на стол.

Он уже начал было читать, как вдруг какой-то ребенок в парке дико завопил, кто-то громко заплакал. Хуртиг запнулся, почесал в ухе, подождал, когда дети успокоятся или хотя бы утихнут.

– Так что у тебя? Есть продолжение? – Жанетт вытащила сигарету из пачки и подвинула стул ближе к окну. – Ты не против? – спросила она, указывая на сигарету.

Хуртиг мотнул головой, высыпал ручки из жестянки и протянул ей:

– Да, продолжение имеется.

– Послушаем. – Жанетт закурила, выдохнула дым в открытое окно, однако большую часть дыма тут же затянуло назад, в кабинет.

– «Сильверберги, а именно Пер-Ула и Шарлотта, чувствуют себя после расследования выставленными напоказ и подвергшимися преследованию и не желают больше иметь дела с этой девочкой. Датская социальная служба поместила ее в семейно-воспитательную группу. Также вблизи Копенгагена».

– А что с ней было потом?

– Этого я не знаю, но надеюсь, что люди, как говорится, были добры к ней.

– Ей сейчас около двадцати, – заметила Жанетт, и Хуртиг согласно кивнул.

– А теперь – кое-что непонятное. – Он расправил спину. – Сильверберги переехали в Швецию, в Стокгольм. Купили квартиру на Гласбруксгренд и зажили в мире и довольстве.

– Но?..

– Копенгагенская полиция по какой-то причине захотела еще раз допросить его. Датчане связывались с нами.

– Что?

– И мы вызвали его для беседы.

– Кто присутствовал?

Хуртиг положил на стол документ, который держал в руках, и пододвинул к ней, указав на верхние строчки.

Жанетт стала читать поверх его пальца.

Руководитель допроса: Герт Берглинд, отдел по делам изнасилования и инцеста.

Дети в парке, как и клавиатура в соседнем кабинете, затихли.

Только кондиционер и тяжелое дыхание Хуртига.

Указательный палец Хуртига.

Аккуратно подстриженный ноготь без траурной каемки.

Адвокат ответчика: Вигго Дюрер.

Жанетт читала, понимая, что на следующей странице тончайшей дымкой лежит другая правда. Другая реальность.

Заседатель: Кеннет фон Квист, прокурор.

Дело только в том, что эта реальность отвратительна так, что ее трудно даже представить.

Прошлое

Ей не нравились старые, дряхлые люди.

У молочного прилавка какой-то старик подошел слишком близко, принес свои сладковатые запахи – моча, немытое тело, кухонный смрад.

Тетка, стоявшая за мясным прилавком, пришла с ведром воды, сказала – ничего страшного, и замыла все, что Виктория запихнула в себя за завтраком.


– Чувствуешь? – Швед возбужденно смотрит на нее. – Просунь руку поглубже! Не трусь!

Свиноматка кричит, и от этого Виктория колеблется. Рука уже в свинье до самого локтя.

Еще несколько сантиметров – и Виктория наконец нащупывает головку поросенка. Большим пальцем – челюсть, указательным и средним – кожу головы, за ушами. Как учил Вигго. Потом потянуть, осторожно.

– Отлично! Пора. Вытаскивай!

Они думают, что этот – последний. На соломе вокруг матки копошатся десять желто-пятнистых поросят, толкаются возле сосков. Вигго все это время стоял рядом, наблюдал за опоросом. О первых трех позаботился Швед, остальные семь родились сами.

Мышцы влагалища плотно сомкнулись вокруг руки Виктории, долю секунды ей кажется, что у свиноматки судороги. Но стоит ей потянуть покрепче, как мышцы расслабляются, и через секунду поросенок уже на полпути. Еще через пару секунд он лежит на окровавленной замызганной соломе.

Задняя ножка дергается, потом поросенок замирает.

– Вот видишь! Это совсем не трудно! – смеется Швед.

Они ждут. Вигго наклоняется, гладит поросенка по спинке.

– Godt arbejde[14], – объявляет он и награждает Викторию кривой улыбкой.

С полминуты после рождения поросята лежат неподвижно. Можно подумать, что они мертвы, но они вдруг начинают копошиться и слепо тыкаться во все вокруг, пока не находят материнские соски. Однако последний поросенок задергал ножками. С другими такого не было.

Она считает про себя, и когда доходит до тридцати, начинает нервничать. Она сжала его слишком сильно? Неправильно потянула?

Вигго проверяет пуповину, и его улыбка гаснет.

– Helvede. Den er død[15]

Мертвый?

Ясное дело, мертвый, думает она. Я его задушила. Наверняка.

Вигго приспускает очки и серьезно смотрит на нее:

– Det er okay. Navlestrengen er beskadiget. Det er ikke din skyld[16].

Да нет, это я виновата. Вскоре свинья сожрет поросенка. Когда мы уйдем, она начнет отмечать удачные роды, станет ублажать себя всем, что сможет найти.

Она сожрет свое собственное дитя.


У Вигго Дюрера – большое хозяйство возле Струера, и единственная постоянная компания Виктории, помимо учебников, – это тридцать четыре (после опороса) свиньи датской породы, один бык, семь коров и неухоженная лошадь. Хозяйство – запущенный деревянный коровник в унылой плоской местности, где гуляют вихри. Как Голландия, только хуже. Лоскутное одеяло негостеприимных, продуваемых всеми ветрами пустынных полей тянется до самого горизонта, а там уже можно разглядеть узкую синюю полоску – Венёбюктен.

Она здесь по двум причинам: занятия и отдых.

Настоящих причин тоже две.

Изоляция и дисциплина.

Он называет это отдыхом, думает Виктория и встает с кровати в гостевой комнате. На самом деле это изоляция. Жить на расстоянии от других, соблюдать дисциплину. Держаться в рамках. Работа по хозяйству и занятия. Убирать, готовить еду и учиться.

Поросята. Свиноматки. И свиньи, которые регулярно наведываются в ее комнату.

Учеба – вот что для нее что-то значит. Она выбрала дистанционный курс по психологии в Ольборгском университете, и ее единственная связь с внешним миром – это руководитель, который время от времени присылает равнодушные письменные отзывы на ее домашние задания.

Она приносит книги и пытается читать. Не получается. Мысли носятся по кругу, и она почти сразу захлопывает учебник.

Дистанция, думает она. Заперта на ферме в нигде. На расстоянии от отца. На расстоянии от людей. Дистанционный курс по психологии, заперта в комнате с самой собой, дома у фермера-свиновода с академической степенью.

Адвокат Вигго Дюрер забрал Викторию с Вермдё семь недель назад и вез ее почти сто миль в своем старом «ситроене» по черной ночной Швеции и только что проснувшейся Дании.

Виктория выглядывает в запотевшее окно, смотрит на сад, где стоит автомобиль. Смешная машина, думает она. Когда ее паркуют, она как будто пукает, стонет и приседает в покорном книксене.

Смотреть на Вигго противно, но она знает: его интерес к ней уменьшается с каждым днем. Потому что с каждым днем она становится старше. Он хочет, чтобы она брилась, но она отказывается.

– Побрей лучше свиней, – говорит она ему.

Виктория опускает шторку. Ей хочется просто лечь и спать, хотя она знает, что надо заниматься. Она отстает – но не из-за недостатка мотивации, а потому, что ей кажется – курс халтурный. С пятого на десятое. Поверхностные знания без глубокого обдумывания.

Она не хочет спешить и потому вязнет в текстах, скользит по ним глазами и углубляется в себя.

Почему никто не понимает, как это важно? Человеческую психику не обсудишь за одну экзаменационную работу. Жалкие две сотни слов о шизофрении и бредовом расстройстве! Разве это доказывает, что человек что-то понял?

Виктория снова ложится на кровать, думает о Солес. Девочке, которая сделала пребывание на Вермдё сносным. Солес стала суррогатом, который ее отец употреблял почти шесть месяцев. Пробыв на Вермдё семь месяцев, Солес уехала.

Виктория дергается – на нижнем этаже хлопнула входная дверь. Из кухни донеслись торопливые голоса. Вигго и еще кто-то.

«Опять Швед? – думает Виктория. – Кажется, да».

Она не различает слов, а старый пол искажает голоса, не пропуская высоких звуков, так что голоса просто глухо бубнят, но Виктория узнает интонацию.

Явно Швед. В третий раз на этой неделе.

Виктория осторожно вылезает из постели, выливает воду из стакана в цветочный горшок, стакан ставит на пол и прикладывает ухо к донышку.

Сначала она слышит только свой собственный пульс, но внизу снова начинают говорить, и теперь она отчетливо слышит, о чем.

– Забудь об этом! – Это голос Вигго. Шведу, хоть он и прожил в Дании несколько лет, трудно дается ютландский диалект, и Вигго всегда говорит с ним по-шведски.

Она терпеть не может шведский Вигго – нарочитый акцент, медленная речь, Вигго словно разговаривает с идиотом или маленьким ребенком.

В первые ее недели здесь он и с ней говорил по-шведски, пока она не решила отвечать ему по-датски.

Обращаться к нему первой – это нет.

– Почему «забудь»? – Голос у Шведа раздраженный.

Вигго несколько секунд молчит.

– Это слишком рискованно. Понимаешь?

– Я полагаюсь на русского, и Берглинд за него ручается. Если ты доверяешь мне и Берглинду, можешь доверять и русскому. Какого хрена ты вообще волнуешься?

Русский? Берглинд? Виктория не понимает, о чем они говорят.

А Швед – понимает.

– И что, этот щенок из России совсем никому не нужен?

– Потише. Там наверху есть еще один щенок, который может все слышать.

– А кстати… – Швед издает смешок и продолжает говорить в полный голос, игнорируя замечание Вигго: – Как все прошло в Обурге? С тем ребенком все ясно?

Вигго отвечает после небольшого молчания:

– Последние бумаги заказали на этой неделе. Успокойся, получишь ты своего поросеночка.

У Виктории голова идет кругом. Обург, две недели назад? Это же одновременно с…

Она слышит, как они двигаются там, внизу, шаги стучат по кухонному полу, потом – звук открывающейся входной двери. Отодвинув штору, она видит, как они направляются к сараю.

Виктория достает из ночного столика дневник, заползает в постель и ждет. Лежит без сна в темноте, а рюкзак, как всегда, стоит собранный на полу.

Швед остается в усадьбе до раннего утра. На рассвете они отправляются в путь, и в половине пятого она слышит шум удаляющихся автомобилей.

Виктория знает: они едут в Тистед, на другом берегу Лим-фьорда, и Вигго не будет несколько часов.

Она встает, засовывает дневник во внешний карман, застегивает «молнию» и смотрит на часы. Без четверти пять. Он вернется не раньше десяти, а к тому времени она будет уже далеко отсюда.

Прежде чем выйти из дома, Виктория открывает шкафчик в гостиной на первом этаже.

Там лежит старинная музыкальная шкатулка, восемнадцатый век, Вигго имеет обыкновение заводить ее для гостей, и Виктория решает узнать, такая ли она ценная, как он говорит.

Утреннее солнце уже припекает, когда она входит в Струер, откуда ее на попутке подвозят до Виборга.

В Виборге она садится на отходящий в половине седьмого поезд до Копенгагена.

Мыльный дворец

Сев за компьютер в приемной, она за минуту нашла фотографию Вигго Дюрера. Когда она увидела его лицо, сердце застучало, и она поняла: Виктория хочет ей что-то сказать. Изображение пожилого мужчины с худощавым лицом и в круглых очках с толстыми линзами не говорило ей ничего – только возникло неприятное чувство в груди и воспоминание о запахе лосьона после бритья.

Она сохранила фотографию на жесткий диск и распечатала в высоком разрешении. Потом посидела десять минут за письменным столом, держа перед глазами цветную распечатку и пытаясь вспоминать.

На фотографии Дюрер стоял в три четверти, и она принялась подробно рассматривать лицо и одежду. Бледный, с жидкими волосами, лет семидесяти, но морщин немного. Лицо скорее чистое. Несколько больших старческих пятен, полные губы, узкий нос, запавшие щеки… Серый костюм, черный галстук и белая рубашка; на кармашке пиджака – значок с логотипом адвокатской конторы.

Всё.

Никаких конкретных воспоминаний. Виктория не дала ей ни единого образа, ни единого слова – одну только дрожь.

София положила распечатку на стопку бумаг, вздохнула, сдаваясь, и посмотрела на часы. Ульрика Вендин опаздывала.

Истощенная девушка ответила на приветствие Софии слабой улыбкой.

Повесила куртку на спинку стула, села:

– Я торопилась изо всех сил.

Глаза у нее были как две дыры. Пила несколько дней, подумала София.

– Как ты?

Ульрика криво, смущенно улыбнулась, но ответила сразу:

– В прошлую субботу я была в пивной, увидела парня, который показался мне вроде ничего, и поехала к нему домой. Мы распили бутылку «Роситы» и отправились в постель.

София не поняла, к чему она клонит, так что просто ободряюще кивнула и стала ждать продолжения.

Ульрика хохотнула:

– Я не знаю, действительно ли я это сделала. Я, значит, пошла в пивную, поехала к нему домой… Такое ощущение, что все это делал кто-то другой, но, с другой стороны, я здорово набралась.

Ульрика сделала короткую паузу и достала из кармана пачку жевательной резинки. Вместе с пачкой высунулись несколько купюр по пятьсот крон.

Ульрика живо запихнула их обратно в карман, ничего не говоря.

София молча наблюдала за ней.

Она знала, что Ульрика сидит без работы и едва ли может получать сколько-нибудь большие суммы.

«Откуда взялись эти деньги?» – подумала она.

– С ним я смогла расслабиться, – продолжила Ульрика, не глядя на нее. – Потому что спала с ним не я. У меня вульводиния. Неудобно, да? Я никого не могу впустить в себя по своей воле, но его принять смогла, потому что легла с ним не я.

Вульводиния? Не она спала с парнем? София задумалась, что же сотворил с Ульрикой насильник Карл Лундстрём. Она знала, что одна из предполагаемых причин вульводинии – не в меру старательное подмывание промежности. Слизистые оболочки высыхают и становятся хрупкими, нервы и мышцы повреждаются, и боль становится постоянной.

В памяти возникла картинка: вот она отскребает себя дочиста, часами в горячем душе, от воды идет пар, жесткая губка, запах мыла, но ей так и не удается смыть с себя зловоние этого мужчины.

– Все было отлично, – продолжила Ульрика. – Утром он ушел. Я и не заметила, когда он свалил.

– Он дал тебе деньги? – София кивнула на карман Ульрики. Она сразу поняла, насколько равнодушно прозвучал ее вопрос.

– Нет. – Ульрика покосилась на карман и застегнула «молнию». – Ничего такого. Я этим не занимаюсь.

На самом деле ничто во мне не хотело этого парня.

Ей приходится быть кем-то другим, чтобы осмелиться чувствовать желание, близость. Чтобы быть нормальной. Она поломана навсегда – и это сделал один-единственный мужчина. В Софии все заклокотало.

– Ульрика… – София перегнулась через стол, чтобы подчеркнуть важность своего вопроса. – Ты можешь рассказать мне, что такое наслаждение?

Девушка посидела какое-то время молча, а потом ответила:

– Спать.

– И как ты спишь? – спросила София. – Можешь рассказать?

Ульрика глубоко вздохнула:

– Пустота. Спать – это ничто.

– Значит, для тебя наслаждение – это ничего не чувствовать? – София подумала о собственных натертых пятках, о боли, необходимой ей, чтобы чувствовать себя спокойно. – Значит, наслаждение – это ничто?

Ульрика не ответила на вопрос. Она распрямила спину и зло сказала:

– После того как те козлы изнасиловали меня в гостинице, – ее глаза потемнели, – я пила четыре года каждый божий день. Потом попыталась взять себя в руки, не знаю зачем. Я все время влипаю в какое-нибудь дерьмо. – Взгляд Ульрики наполнился ненавистью. – Конечно, началось все в том гостиничном номере, но потом этот ад продолжился – и все.

– Что это за дерьмо, в которое ты влипаешь?

Ульрика сгорбилась.

– Как будто мое тело – не мое, или оно как будто излучает что-то, отчего люди думают, что могут делать со мной, что хотят. Могут ударить меня, трахнуть меня, им все равно, хочу я этого или нет. Я говорю, что мне ужасно больно, но им без разницы.

Вульводиния, подумала София. Нежеланный секс и сухая слизистая оболочка.

Вот девушка, которая не знает, как это – желать, которая научилась только спать и видеть сны о том, чтобы уйти. Пустота, которую дает сон, для нее означает свободу.

Может быть, поведение Ульрики в пивной содержало необходимый элемент. Ситуация, в которой именно она принимала решение, контролировала положение. Ульрика настолько не привыкла действовать, исходя из собственных желаний, что просто не ощущает саму себя.

Можно впасть в заблуждение, думая, что речь идет о диссоциации. Однако диссоциация развивается в подростковом возрасте, это детский защитный механизм.

Случай Ульрики – это скорее конфронтационное поведение, подумала София, у нее пока не было лучшего определения. Нечто вроде когнитивной самотерапии.

София знала, что во время изнасилования в гостинице девушку накачали каким-то веществом, из-за которого мышцы влагалища парализовало и она не могла сомкнуть их.

Она понимала состояние Ульрики – возможная ано рексия, презрение к себе, долгий период алкоголизма плюс биография, расцвеченная дружками-абьюзерами. Все это было результатом одного-единственного события, произошедшего семь лет назад.

Во всем был виновен Карл Лундстрём.

Вдруг Ульрика побледнела еще больше:

– Что это?

София не поняла, о чем она спрашивает. Взгляд девушки был прикован к чему-то, лежащему на столе.

Пять секунд прошли в молчании. Потом Ульрика поднялась и взяла в руки распечатку, которая все это время пролежала на стопке бумаг. Портрет Вигго Дюрера.

София не знала, как реагировать. Черт, подумала она. Ну как можно быть такой опрометчивой.

– Это адвокат Карла Лундстрёма, – выдавила она. – Ты встречала его?

Несколько секунд Ульрика смотрела на фотографию, потом положила распечатку на стол.

– Да забудьте. Первый раз его вижу. Обозналась. – Девушка попыталась улыбнуться – по мнению Софии, неудачно.

Ульрика Вендин где-то видела Вигго Дюрера.

Гамла Эншеде

– Ну, как поступим с дочерью? – Хуртиг посмотрел на Жанетт.

– Она, конечно, крайне интересна. Добудь о ней столько информации, сколько сможешь. Имя, где живет и так далее. Ну, ты сам знаешь.

Хуртиг кивнул:

– Объявить ее в розыск?

Жанетт подумала.

– Пока не надо. Подождем, посмотрим, что мы о ней найдем. – Она встала, собираясь вернуться к себе. – Я позвоню фон Квисту, предложу встретиться завтра. Хочу услышать, что произошло.

– Перекусим, прежде чем ехать по домам? – Хуртиг посмотрел на часы.

– Нет, я поем дома. Хочу глянуть на Юхана, прежде чем он свалит к приятелю или запрется у себя.

После короткого телефонного разговора (назначить встречу касательно закрытого предварительного расследования по делу Пео Сильверберга) Жанетт села в машину и поехала домой.

Стокгольм показался ей еще более серым и сырым, чем когда-либо. Бесцветный вечер. Черно-белый город. Ни одной краски.

Но на горизонте, сквозь светящиеся края разорванных туч, проглядывало синее небо. Когда Жанетт вылезала из машины, пахло земляными червями и мокрой травой.

Когда в начале шестого Жанетт вошла в дом, Юхан сидел перед телевизором. Она заглянула в кухню – посмотреть, поел ли он уже. Жанетт подошла к сыну и поцеловала его в голову:

– Привет, старик. Хороший был день?

Юхан, не отвечая, пожал плечами.

– Какие планы на вечер?

– Ну хватит, – кисло буркнул мальчик, поджал ноги и потянулся за пультом. – Бабушка с дедушкой прислали открытку. Я положил ее на стол в кухне. – Он сделал звук погромче.

Жанетт вернулась на кухню, взяла открытку, посмотрела на картинку. Великая китайская стена, высокие горы и волнистый зеленый пейзаж.

Жанетт прочитала, что написано на обороте. Чувствуют себя хорошо, но скучают по дому. Обычные фразы. Все под контролем. Жанетт прикрепила открытку на холодильник, собрала из мойки грязную посуду и загрузила посудомоечную машину, после чего поднялась наверх, принять душ.

Когда она снова спустилась, Юхан уже скрылся у себя, и Жанетт услышала, что он запустил какую-то компьютерную игру.

Несколько раз она пыталась проявить интерес к этим играм, но почти сразу сдавалась – игры всегда оказывались слишком мудреными и жестокими.

Они с Оке когда-то размышляли, не запретить ли Юхану эти игры, становящиеся все более кровавыми, но быстро поняли: запрещать бессмысленно. Такие игры есть у всех его приятелей, так что на практике запрет не имел бы никакого эффекта. Жанетт вспомнила, как Юхан, тогда восьмилетний, ночевал у приятеля и на следующий день гордо сообщил, что они смотрели «Сияние». Фильм, который они с Оке не разрешили бы ему смотреть.

А родители того приятеля – учителя из школы Юхана.

«Я – гиперопекающая мамаша?» – подумала она, и тут ей кое-что пришло в голову. Какую там игру он клянчил в последний раз? Которая есть у всех, кроме него? Жанетт пошла на кухню и позвонила Хуртигу.

– Привет. Можешь мне кое с чем помочь?

Хуртиг отвечал, как будто запыхавшись:

– Конечно. С чем? Или… можно я перезвоню? Снова совершаю самоубийство на лестнице. – Его слова отдавались эхом, и Жанетт поняла, что он поднимается в свою квартиру. Шестой этаж без лифта.

– На этот вопрос ты можешь ответить и во сне. Какие сейчас самые популярные игры?

Хуртиг хмыкнул.

– Игры? В смысле – Олимпийские игры в Пекине, компьютерные игры, X-box или еще какие?

– Компьютерные.

– Assassins Creed, – тут же ответил Хуртиг.

– Нет.

– Почему «нет»? Ты же спросила – какая игра…

– Я не эту игру имела в виду, – перебила Жанетт. – Еще какие?

Она услышала, как Хуртиг скрежещет ключом в замке.

– Call of Duty?

– Нет.

– Counter Strike?

Жанетт узнала название.

– Нет. Если мне не изменяет память, это был не боевик.

Хуртиг шумно сопел в трубку, потом послышался звук захлопнувшейся двери.

– Тогда ты наверняка имеешь в виду Spore?

– Да-а, именно. Там много насилия?

– Зависит от того, какой путь ты выберешь, это игра-эволюция. Там надо развивать свой персонаж от маленькой клетки до хозяина вселенной, и для этого иногда приходится прибегать к насилию.

Эволюция. Именно так, подумала Жанетт.

– Интересно. Где мне ее найти?

– Можешь купить. Но первая версия с багами, проблемы с неверным серийным номером и защитой от копирования, они вроде как новаторские, но только вносят путаницу.

Жанетт разочарованно вздохнула:

– Ладно, забудь…

– Есть, конечно, еще одна возможность, – добавил Хуртиг. – Можешь позаимствовать ее у меня, мне случайно перепала взломанная версия. У Юхана день рождения?

– Нет. А что значит «взломанная»? Пиратская копия?

– Ну-у, мне больше нравится «модифицированное программное обеспечение».

В этот момент звуки из компьютера в комнате Юхана затихли. Мальчик открыл дверь, вышел в прихожую и принялся зашнуровывать ботинки. Жанетт попросила Хуртига подождать минутку. Она спросила сына, куда он собрался, но в ответ ей лишь хлопнула дверь.

Когда сын ушел, Жанетт бессильно улыбнулась и взяла трубку.

– Я сегодня уехала домой пораньше – боялась, что Юхан запрется у себя или сбежит к какому-нибудь приятелю. Ну и я приехала – и случилось и то и другое.

– Понимаю, – отозвался Хуртиг. – И теперь ты хочешь устроить сюрприз?

– Ага. Прости мое невежество, но если ты одолжишь мне игру, я смогу скопировать ее на компьютер Юхана, а потом отдать тебе?

Сначала Хуртиг ничего не ответил, и Жанетт показалось, что он фыркнул.

– Слушай, – сказал он наконец, – сделаем так… Я приеду к тебе прямо сейчас и установлю игру, так что Юхан получит свой сюрприз уже сегодня вечером.

Жанетт, которая оскорбилась было – ей показалось, что он забавляется над ее неосведомленностью, – тут же простила его.

– Ты классный. Если ты не успел поесть, я закажу пиццу.

– Отлично.

– Ты какую хочешь?

Хуртиг рассмеялся:

– Ну, это зависит от того, какие сейчас самые популярные. Ты же сможешь ответить на этот вопрос даже во сне?

Жанетт поняла намек:

– «Провансаль»?

– Нет.

– «Четыре сезона»?

– Нет, и не эту. Никакого снобизма.

– Ну тогда наверняка «Везувио»?

– Именно. Везувий.

В тот вечер Жанетт уснула на диване в гостиной. В полудреме она несколько секунд соображала, прежде чем поняла: звонит телефон. Она встала с дивана.

– Алло? – Жанетт, вырванная из сна, заметила на столе две пустые коробки из-под пиццы. Ну конечно, подумала она. Приезжал Хуртиг, мы ели пиццу, и я уснула, пока он устанавливал игру.

– Привет, это я. Как самочувствие?

Бойкий тон Оке взбесил Жанетт.

– Сколько времени, ты знаешь? – Она потянулась, чтобы посмотреть на дисплей стереосистемы, и застонала, увидев, что на часах без пяти четыре. – Оке! Надеюсь, что это важно. Ради твоей же безопасности.

– Sorry! – Оке рассмеялся. – Я забыл про разницу во времени. Я в Бостоне. Просто хотел поболтать с Юханом.

Что он несет?

– Бостон? Разве ты не в Кракове? Прекрати. Ты что, пьян? В любом случае Юхан спит, и я не собираюсь… – Она замолчала, увидев полоску света под дверью Юхана. – Подожди-ка.

Она положила телефон, на цыпочках подкралась к двери и приоткрыла ее.

Хуртиг и Юхан сидели спиной к ней за компьютером, с головой уйдя в наблюдение за какими-то синими клещами, плававшими по экрану.

Они так увлеклись игрой, что не заметили Жанетт.

– Давай! Давай! – приглушенно, но явно возбужденно прошептал Хуртиг и толкнул Юхана в спину, когда клещ сожрал нечто, напоминающее красную ворсистую спираль.

Первым порывом Жанетт было вопросить, чем они, черт побери, занимаются в четыре часа утра, и отправить их спать. Она открыла было рот – но остановилась.

Да ладно. Пусть играют.

Несколько секунд она смотрела на них, а потом поняла, что в первый раз за долгое время Юхан выглядит довольным под той же крышей, что и она, хотя сейчас он наверняка думает, что мама спит. Жанетт тихо закрыла дверь и вернулась в гостиную.

– Оке! Будь любезен, объясни. – Она почувствовала, что приближается к точке, где она или выйдет из себя, о чем потом пожалеет, или успокоится, и появится это давящее чувство в желудке.

– Я как раз собирался это сделать, но ты налетела, как паровоз, я и рта не успел открыть. К тому же я достаточно долго женат на тебе, чтобы знать, когда ты не слушаешь. Мы в отпуске и приехали сюда сегодня утром. Спонтанно.

– Спонтанно? Удрать в Бостон, не сказав ни слова ни мне, ни Юхану?

– Я звонил Юхану вчера, – вздохнул Оке. – Он обещал передать тебе, что я буду здесь через неделю.

– Да-да, в любом случае он ничего не сказал. Ничего не поделаешь. Приятного отпуска. Пока.

– Я…

Жанетт положила трубку. Не стоит тратить душевные силы на препирательства.

Она закрыла лицо руками.

Она не плакала, но сдавленные всхлипы прорывались, как хрип.

Снова залезла на диван, натянула на себя одеяло и попыталась заснуть.

Неужели работа Оке значительнее и важнее моей, подумала она. Почему бы не участвовать в воспитании ребенка на равных?

Оке смотрит на Юхана как на обузу, а меня саму раздражает молчание сына.

«Может ли человек не любить собственного ребенка? – подумала Жанетт. – Иногда, естественно?»

Она перевернулась на живот. Из комнаты Юхана донесся приглушенный смех. Жанетт про себя поблагодарила Хуртига, но в то же время подивилась его безответственности: неужели он не понимает, что подростку надо спать, чтобы нормально чувствовать себя в школе? Завтрашняя тренировка тоже, кажется, будет испорчена. Ладно, Хуртиг, может, и сосредоточится на работе, но Юхан точно будет бродить как зомби.

Очень скоро Жанетт поняла, что пытаться уснуть бессмысленно. Едва она закрывала глаза, как мысли принимались гудеть точно пчелы. Жанетт снова легла на спину и уставилась в потолок.

Там все еще были видны три буквы, которые Оке как-то спьяну намалевал зеленой краской. Хотя он через день закрасил их, это не помогло, и, как и многое другое, чем он обещал заняться, дело застряло на месте. Темным по белому проступало H, I и F, как в Hammarby IF[17].

Если мы будем продавать дом, Оке, черт возьми, придется помочь мне, подумала она.

Будет до фига бумажной работы и маклеров, начнется нытье о дизайнах-интерьерах. Но нет, Оке укатил в Польшу, попивает шампусик и продает старые картины, которые он давно бы порезал, если бы я ему не помешала.

И раскатывает из отпуска в отпуск. В Бостон с Александрой.

Узаконенный шестимесячный испытательный срок между браком и разводом вдруг представился Жанетт чистилищем.

А потом ее ждет настоящий ад – раздел дома. Однако Жанетт не удержалась от улыбки, вспомнив, что имеет законное право на половину совместного имущества. А не припугнуть ли Оке, притворившись, что она требует свою долю? Просто чтобы посмотреть, как он среагирует? Чем больше картин бывший муж продаст до развода, тем больше денег ей достанется.

Из комнаты Юхана снова донесся смех, и хотя Жанетт радовалась за него, она почувствовала себя одинокой. Ей захотелось, чтобы звонил не Оке, а София. Ожидая, когда принесут пиццу, она дважды звонила Софии – сначала с городского телефона, потом с мобильного, но та не ответила.

Милая София, приходи ко мне поскорее, подумала Жанетт и легла на бок, съежившись под пледом.

Ей так хотелось ощущать, как спина Софии прижимается к ее животу; ей не хватало этих рук, что отводят волосы со лба.

Жанетт долго лежала так. Понемногу всхлипывания утихли, словно в комнате перестал плакать ребенок.

Вита Берген

София достала диктофон, встала у окна и выглянула на улицу. Дождь кончился. По тротуару напротив шла женщина с черно-белым бордер-колли на поводке. При виде собаки София вспомнила Ханну, которую вскоре после того, как они вернулись домой из своего тура на разнообразных поездах, укусила такая же собака – настолько серьезно, что пришлось ампутировать палец. Но Ханна и после этого любила собак больше всего на свете.

София включила диктофон и заговорила:

– Что со мной не так?

Почему я не могу чувствовать нежность к животным, как другие люди?

В детстве я много раз пыталась.

Сначала были обычные палочники, потому что с ними проще, чем с аквариумными рыбками, к тому же они хорошо подходили – у него ведь была ужасная аллергия на Эсмеральду, которая уехала к кому-то, у кого нет аллергии на кошек. Потом была попытка приобрести что-нибудь на лето; явился крольчонок, который умер в машине, потому что никто не сообразил, что даже простому кролику нужна вода; а потом они одолжили козу, у которой все лето была мнимая беременность, и единственное, что запомнилось о ней, – это черные катышки помета, которые везде валялись и липли к ногам. А потом была курица, которую никто не любил, а потом – соседская лошадь, незадолго до кролика – верного, счастливого, послушного и теплого, о котором надо было заботиться в любую погоду и кормить перед школой, и кролика порвала овчарка соседа (у которого лошадь) – конечно, сначала она была незлая, но все, кого бьют, под конец становятся злыми и кидаются на тех, кто слабее…

На этот раз ей не надоел ее собственный голос. Она знала, кто она.

Она стояла у окна, поглядывала сквозь опущенные жалюзи на то, что происходит снаружи, и не мешала мозгу работать.

– Кролик не мог убежать, потому что везде, где он обычно прятался, лежал снег, и собака перекусила ему шею так же, как до этого перекусила палец трехлетке, хотевшей угостить ее мороженым. Собака ненавидела все, и мороженое тоже, и потому схватила ребенка прямо за лицо, а никто и не испугался особо – просто зашили поаккуратнее. Так что оставалось надеяться на лучшее. Потом опять была лошадь, и школа верховой езды, и пони, и сердечко в дневнике, которое означало какого-нибудь мальчика постарше – хотелось бы, чтобы он обожал тебя или хотя бы взглянул на тебя, когда ты идешь по коридору с новенькой грудью и в самых узких штанах. Можно было глубоко затянуться не закашлявшись и не сблевав, как бывает, когда примешь валиум и переберешь спиртного, а потом сдуру припрешься домой и упадешь в прихожей, и бабушке придется хлопотать над тобой, и хочется просто забраться к ней на колени и стать маленькой – какой ты, собственно, и являешься, – чувствовать ее объятия и запах выкуренных украдкой сигарет, потому что бабушка тоже боялась его и пряталась со своими сигаретами…

Она выключила диктофон, ушла в кухню, села у стола.

Отмотала назад и вынула кассету. Изрядное количество воспоминаний теперь стояло аккуратным рядком на полке в кабинете.

Легкие, почти беззвучные, крадущиеся шаги Гао. Скрипнула дверь позади книжных полок и гостиной.

Она поднялась и пошла к нему, в тайную, мягкую, безопасную комнату, принадлежавшую только им.

Он рисовал, сидя на полу. Она опустилась на кровать, вставила в диктофон пустую кассету.

Комната – это шалаш, убежище, где она может быть собой.

Озеро Клара

Слова рекой изливались из уст Кеннета фон Квиста, когда он повествовал о своем участии в сложнейшем допросе Пео Сильверберга. Жанетт заметила, что он не сверяется с собственными записями. Все подробности были у фон Квиста в голове, и у Жанетт создалось впечатление, что он скороговоркой выпаливает заученную наизусть историю.

Был полдень. Они сидели в офисе прокурора, откуда открывался вид на озеро Клара, где несколько гребцов на каноэ боролись с непогодой, тыкались туда-сюда в узком канале. «Как можно в такой ветер болтаться в этих скорлупках?» – подумала Жанетт, ожидая, когда фон Квист продолжит.

Прокурор прищурился, критически изучая ее, словно пытался угадать, зачем она явилась.

Откинулся на спинку стула, самоуверенно сцепил руки на затылке и продолжил:

– Насколько я помню, в первой половине дня позвонили из копенгагенской полиции. Хотели, чтобы я в качестве прокурора принял участие в беседе с Сильвербергом. Допрос проводил бывший шеф управления Герт Берглинд. С Пером-Улой Сильвербергом был его адвокат, Вигго Дюрер.

– Значит, на допросе присутствовали только вы вчетвером?

Фон Квист утвердительно кивнул и глубоко вздохнул:

– Да. Мы говорили пару часов, он отрицал все обвинения. Стоял на том, что у его приемной дочери всегда была живая фантазия. Девочке ведь пришлось нелегко. Помню, как он говорил: биологическая мать предала ее сразу после рождения, и девочку отправили в приемную семью, к Сильвербергам. Я отчетливо помню, как он был огорчен и глубоко оскорблен тем, что его выставили в таком вот свете.

Когда Жанетт спросила, как ему удается так хорошо помнить такое количество подробностей столь давнего дела, фон Квист со смехом ответил, что у него блестящая память и быстрый ум.

– Была ли причина верить ему? – сделала попытку Жанетт. – Пер-Ула с женой покинули Данию, как только его выпустили из тюрьмы. По мне – похоже, им было что скрывать.

Прокурор тяжело вздохнул.

– Мы ведь полагались на то, что его слова – правда.

Жанетт обескураженно покачала головой:

– Хотя его дочь утверждала, что он делал с ней много всякого такого? Мне абсолютно непонятно, почему его освободили с такой легкостью.

– А мне понятно. – Глаза прокурора за стеклами очков сжались в две узкие щелочки. Слабая улыбка играла в ямочках щек. – Я сижу на этом месте достаточно давно и знаю, как часто случаются ошибки по небрежности.

Жанетт поняла, что дальше она не продвинется, и сменила тему:

– Что вы можете сказать о случае Ульрики Вендин?

Улыбка увяла, на фон Квиста внезапно напал кашель. Прокурор извинился и «на минутку» вышел из кабинета. Вернулся он, неся два стакана и графин воды. Поставил стаканы на стол, налил воды, протянул один Жанетт.

– Что ты хочешь знать об Ульрике Вендин? – Он отпил воды. – Это же было так давно, – прибавил он.

– Да, но вы, при вашей-то памяти, конечно, помните, что тот же самый шеф полиции, Герт Берглинд, вел следствие и по Лундстрёму – следствие, которое потом свернули. Не видите связи?

– Нет. Я никогда не думал об этом.

– Аннет обеспечила Карлу алиби на вечер, когда была изнасилована Ульрика Вендин, но вы по этому поводу не стали напрягаться. Вы даже не проверили, соответствуют ли ее слова действительности. Я правильно поняла?

Жанетт почувствовала, как в ней закипает злость, и постаралась взять себя в руки. Нельзя позволить себе взорваться. Надо сохранять спокойствие, независимо от того, нравятся ей действия прокурора или нет.

– Я сделал именно такой выбор, – спокойно произнес прокурор. – У меня составилось общее мнение о собранной информации. На допросе я выяснял, был ли Лундстрём в гостинице. И моя беседа с ним показала: не был. Вот так просто. У меня нет причин подозревать, что он лгал.

– Сегодня вам не кажется, что дело стоило расследовать немного тщательнее?

– Сообщение Аннет Лундстрём было только частью имевшейся у меня информации, но, разумеется, его можно было отследить и получше. Все можно было бы отследить получше.

– Но этого не произошло?

– Нет.

– И вы сказали Герту Берглинду и руководителю оперативной группы, что следует продолжить расследование?

– Разумеется.

– Однако этого не произошло?

– Это был выбор, который они сделали, исходя из имеющейся у них информации.

Фон Квист улыбался. Змеиный голос.

В один прекрасный день ты поскользнешься на собственной хитрости, подумала Жанетт.

Улица Ютас Бакке

Психиатрическая реформа, вступившая в силу первого января 1995 года, была плохая реформа. В том, что она ударила лично по председателю правительства, министру-социалисту Бу Хольмбергу, усматривалась своеобразная ирония судьбы.

Его жену, министра иностранных дел Анну Линд, убил человек, которого суд признал психически больным. Человек этот должен был бы находиться в больнице под присмотром врачей.

Вместо этого убийца, Михайло Михайлович, свободно перемещался по улицам Стокгольма, словно по полю битвы со своими незримыми демонами.

Огромное количество психиатрических больниц закрыли еще в семидесятые, но невозможно не задаваться вопросом, что могло бы случиться, если бы государство уделяло психиатрии больше внимания, чем она получала de facto.

В распоряжении ночлежек Стокгольма – приблизительно две тысячи коек, и пять тысяч бездомных, большинство которых имеют проблемы с алкоголем или наркотиками, ведут постоянную борьбу за крышу над головой.

А если учесть, что к тому же почти половина из них имеет психические проблемы, часто происходят ссоры из-за плохих кроватей, и многие выбирают другие места для ночлега.

В огромной пещере под церковью Святого Юханнеса в Норрмальме выросла целая колония людей, которых объединяет одно: они предпочитают держаться подальше от милосердной руки общества.

В сочащихся сыростью залах, напоминающих церковные, они нашли что-то, что хотя бы напоминает безопасность.

Целлофановые палатки или брезент над парой кусков картона, спальный мешок.

Качество жилищ варьируется, иные из них по здешним меркам – дворцы.


На Ютас Бакке она свернула направо, на Юханнесгатан, и пошла вдоль кладбищенской ограды.

Каждый шаг приближал ее к чему-то новому, к месту, где можно остаться и быть счастливым. Сменить имя, сменить одежду и расквитаться со своим прошлым.

К месту, где жизнь может сделать поворот.

Она достала шапку из кармана пальто. Шапки хватило, чтобы скрыть ее светлые волосы.

Она узнала привычный спазм в животе и, как тогда, подумала: что делать, если ей понадобится в туалет?

Тогда все легко решилось, потому что жертва сама впустила ее – даже пригласила. Пер-Ула Сильверберг был наивным, слишком доверчивым, что показалось ей странным – он ведь был закаленный в боях бизнесмен.

Пер-Ула Сильверберг стоял к ней спиной, когда она вытащила большой нож и перерезала ему артерию на правой руке. Пер-Ула опустился на колени и оглянулся на нее почти удивленно. Посмотрел сначала на нее, потом – на лужу крови, медленно растекающуюся по светлому паркету. Он тяжело дышал, но все еще пытался подняться. Она не препятствовала – все равно у него не оставалось шансов. Когда она вытащила свой «поляроид», у Сильверберга был все тот же изумленный вид.


Почти две недели ушло на то, чтобы определить местонахождение этой женщины – в пещере под церковью. Какой-то нищий с площади Сергельторг рассказал, что она, несмотря на свое нынешнее положение, разговаривает и держит себя как аристократка, каковой и не переставала себя считать.

Несмотря на свою биографию, Фредрика Грюневальд оказалась на улице и последние десять лет была известна под именем Графиня. Из-за рискованных вложений Фредрики семейство Грюневальд потеряло все свое состояние.

Какое-то время она сомневалась, стоит ли мстить Фредрике, которая и так уже оказалась в преисподней, но решила: начатое должно быть завершено.

Значит, решено. Точка. Состраданию нет места. Будь она хоть бомжиха, которой негде спать, хоть богатая дама из высшего общества.

Перед внутренним взглядом снова предстала Фредрика Грюневальд.

Грязный пол, шумное дыхание. Отвратительный запах пота, влажной земли и машинного масла.

Независимо от того, была ли Фредрика Грюневальд зачинщицей или просто исполняла свою роль, она виновна. Бездействие тоже может считаться виной.

Молчание – знак согласия.

Она свернула налево, на Каммакаргатан, а потом еще раз налево и вниз, на Дёбельнсгатан. Теперь она оказалась на противоположной стороне кладбища, где никого не было. Она замедлила шаг и принялась высматривать железную дверцу, о которой говорил нищий.

Пожилая пара прошла, прогуливаясь, мимо нее по тротуару, и она надвинула шапку пониже на лоб. Метрах в пятидесяти, ниже, стояла под деревом темная мужская фигура. За мужчиной виднелась приоткрытая серая железная дверца, из-за которой доносился слабый шум.

Она все-таки нашла пещеру.

– Тебе чего здесь надо? – Стоявший под деревом человек в темноте шагнул ей навстречу.

Мужчина был пьян. Это хорошо, потому что он плохо запомнит ее, может, даже решит, что ее вовсе не было.

– Графиню знаешь? – Она взглянула ему в глаза, но мужчина страдал сильным косоглазием, и она так и не поняла, в какой именно глаз посмотрела.

– Как? – Мужчина в ответ уставился на нее.

– Я ее подруга. Хочу с ней повидаться.

Мужчина рассмеялся, словно курица закудахтала:

– Вот черт, так у этой ведьмы есть друзья! Понятия не имел. – Он вытащил мятую сигаретную пачку и зажег окурок. – А что я за это получу? В смысле – если покажу тебе дорогу?

Она больше не была уверена, что мужчина пьян. В его взгляде вдруг появилась ясность, от которой ей стало страшно. А что, если он запомнит ее?

– Что ты хочешь за то, чтобы проводить меня к ней? – Она понизила голос почти до шепота. Не нужно, чтобы посторонние слышали их разговор.

– Может, пару сотен. Да, пожалуй, достаточно. – Мужчина улыбнулся.

– Получишь три, если покажешь, где она живет. Договорились?

Мужчина кивнул, пошлепал губами.

Она достала кошелек и отсчитала три сотенных, мужчина наблюдал с довольной ухмылкой. Получив деньги, он придержал ей дверь и жестом пригласил войти.

В ноздри ей ударил сладковатый тошнотворный запах. Она достала из кармана носовой платок и прижала его к носу и рту, чтобы не вырвало. Мужчина захихикал над ее реакцией.

Лестница оказалась длинной. Когда глаза привыкли к темноте, глубоко внизу она увидела слабый свет.

– Смотри не упади. Здесь может быть скользко.

Мужчина осторожно взял ее под локоть, и она передернулась от прикосновения.

– Ладно, ладно, – вздохнул он. – Понимаю. Думаешь, я роюсь в помойках или вроде того? Он убрал руку, и она поняла, что он и правда обиделся.

Гадость, подумала она. Ты сам – одна большая помойка.

Когда она вошла в огромный зал, то сначала не поверила своим глазам. Зал был с небольшое футбольное поле и добрых десять метров в высоту. Везде набросаны одеяла, расставлены картонные лачужки, горят костры. А у огня в страшной тесноте лежали и сидели люди.

Но всего заметнее было молчание.

Слышались только шепот и тихий храп.

Во всем этом было что-то уважительное. Словно живущие здесь, внизу, когда-то договорились не мешать друг другу, давать жить другим и хлопотать только о своих собственных заботах.

Мужчина опередил ее, она следовала за ним среди теней. Никто, кажется, не обращал на нее внимания.

Мужчина замедлил шаг и остановился.

– Вот тут она, ведьма. – Он указал на шалаш, сложенный из черных мусорных мешков, достаточно просторный, чтобы в нем поместились человека четыре, а то и больше. Вход был занавешен синим пледом. – Я пошел. Если она спросит, кто показал путь, скажи – Бёрье.

– Конечно. Спасибо за помощь.

Мужчина повернулся и ушел тем же путем, каким они пришли.

Присев на корточки, она увидела, что в шалаше кто-то ворочается. Она медленно отвела платок ото рта, осторожно вдохнула. Воздух был спертым и душным, и она стала дышать ртом. Вынула рояльную струну, спрятала в ладони.

– Фредрика? – прошептала она. – Ты там? Мне надо поговорить с тобой.

Она придвинулась поближе к входу, достала «поляроид» из сумочки и осторожно отогнула одеяло.

Если у позора есть запах, то именно он ударил ей в ноздри.

Мыльный дворец

Анн-Бритт позвонила по внутреннему телефону: пришла Линнея Лундстрём. София встретила девочку в приемной.

Как и с Ульрикой, София решила разрабатывать с Линнеей трехшаговую модель.

На первой стадии терапии речь шла только о стабилизации и доверии. Ключевые слова – поддержка и структурирование. София надеялась, что ни Ульрике, ни Линнее лекарства не понадобятся. Однако применения медикаментов нельзя было исключать. На второй стадии полагалось вспоминать и перерабатывать, обсуждать и вновь переживать сексуальную травму. И наконец, в последней фазе следовало отделить травматические переживания от сексуального опыта в настоящем и будущем.

Софию поразил рассказ Ульрики о незнакомце из пивной. Встреча с тем парнем оказалась для Ульрики чисто сексуальным переживанием и явно пошла на пользу девушке.

Ее много раз насиловали, она страдала от вульводинии. Встреча с незнакомцем помогла Ульрике расслабиться, и она – сознательно или бессознательно – опытным путем определила, что есть интимность и что есть сексуальность.

Потом София вспомнила реакцию Ульрики на фотографию Вигго Дюрера. Дюрер сыграл важную роль во взрослении Линнеи.

А какую роль он мог играть в жизни Ульрики?

Линнея Лундстрём села на стул для посетителей.

– Будто и не уходила. Я так больна, что мне надо ходить сюда каждый день?

София исполнилась признательности: Линнея настолько расслабилась, что даже шутит.

– Нет, это не требуется. Но для начала хорошо бы нам с тобой поближе узнать друг друга.

Первые десять минут прошли спокойно. Говорили об обычном состоянии Линнеи, физическом и психическом.

Мало-помалу София уводила разговор к теме, которая на самом деле была причиной ее встреч с Линнеей: отношение девочки к отцу.

София предпочла бы, чтобы Линнея сама затронула вопрос, как она сделала это в предыдущий раз, и вскоре ее надежды оправдались.

– Вы говорили, что надо помогать друг другу, – сказала Линнея.

– Да, это условие.

– Вы думаете, я смогу лучше понять себя, если лучше пойму его?

София помедлила с ответом.

– Может быть… Сначала я хочу убедиться, что я – тот человек, с которым ты можешь говорить откровенно.

У Линнеи сделался удивленный вид.

– А что, разве есть другие? Ну, мои приятели или вроде того? Мне было бы до смерти стыдно…

– Ну, не обязательно с кем-нибудь из приятелей, – улыбнулась София. – Но есть и другие терапевты.

– Вы разговаривали с ним. Вам можно доверять больше, чем другим, во всяком случае, так сказала Аннет.

Взглянув на Линнею, София констатировала: самое подходящее здесь слово – настойчивость. Я не имею права бросать эту девочку, подумала София.

– Понимаю… Вернемся к твоему отцу. Если ты хочешь поговорить о нем, с чего бы ты начала?

Линнея вытащила из кармана куртки смятую бумагу и положила на стол. Она словно чего-то стыдилась.

– Я кое-что скрыла от вас вчера. – Сначала Линнея колебалась, но потом подвинула лист Софии. – Это письмо, которое папа написал мне прошлой осенью. Вы ведь можете его прочесть?

София взглянула на лист бумаги. Письмо как будто читали не один раз.

Захватанный разлинованный лист из большой тетради, полностью покрытый буквами в завитушках.

– Хочешь, чтобы я прочитала это прямо сейчас?

Линнея кивнула, и София взяла письмо в руки.

Красивый, но трудночитаемый почерк. Письмо написано в самолете, попавшем в зону сильной турбулентности. В уголке значилось: «Ницца – Стокгольм, 3 апреля 2008 г.». Из того, что рассказал Карл Лундстрём, София заключила, что он был на Французской Ривьере по делам. Значит, письмо написано всего за несколько недель до того, как Карла Лундстрёма арестовали.

Сначала сплошное пустословие. Потом текст становился все более фрагментарным и бессвязным.

Талант – это терпение и страх поражений. Ты наделена тем и другим, Линнея, так что у тебя есть все предпосылки для удачи, даже если сейчас ты этого не чувствуешь.

Но для меня все уже в прошлом. Раны, подобно проказе, разъедают душу.

Нет, я должен искать тени! Здоровые и полные жизни, проходят они рядом, следуют за трепещущими и делают их дорогими, я ищу дом в доме теней.

София узнала это выражение. Во время их встречи в Худдинге Карл Лундстрём говорил о доме теней. Он объяснял, что это – метафора некого тайного, запретного места.

София взглянула на Линнею поверх листа.

Неуверенно улыбнувшись, девочка опустила взгляд в пол, и София продолжила читать.

Все написано здесь, в книге, которая у меня с собой. В ней говорится обо мне и о тебе.

В ней говорится, что то единственное, что мне нужно в жизни, было тысячи и даже миллионы раз сделано до меня, что все мои деяния освящены историей. Корень моих желаний – не в моей совести, а во взаимодействии с другими. С желаниями других.

Я просто делаю, как другие, и совесть здесь ни при чем.

И все же совесть говорит: что-то неправильно! Не понимаю! Я мог бы спросить Дельфийского оракула – пифию, женщину, которая никогда не лжет.

Благодаря ей Сократ понял: мудрый знает, что ничего не знает. Невежда думает, что знает что-то о том, с чем не знаком, и потому он невежда вдвойне – ему невдомек, что он не знает! Но я знаю, что ничего не знаю! Значит ли это, что я мудрец?

Потом шли несколько нечитаемых строк, а также большое темно-красное пятно, которое София определила как пятно от красного вина. Она снова подняла глаза на Линнею и вопросительно вскинула бровь.

– Я знаю, – сказала девочка. – Он как будто немного не в себе – он же был пьяный.

София молча стала читать дальше:

Подобно Сократу, я преступник, обвиненный в растлении юношества. Но Сократ был педерастом. Что, если обвинители были правы? Общество славит своих богов, а нас, других, обвиняют в том, что мы поклоняемся демонам.

Сократ был таким же, как я! Разве мы ошибались? Обо всем написано в этой книге! Кстати, ты знаешь, что произошло в Кристианстаде, когда ты была маленькой? О Вигго и Генриетте? О них написано в этой книге!

Вигго и Генриетта Дюрер, подумала София. Аннет Лундстрём говорила, что на разных рисунках Линнея изображала то чету Дюреров, то Вигго.

София узнала амбивалентное отношение Карла Лундстрёма к правильному и неправильному – оно уже звучало в Худдинге. Фрагменты головоломки начинали вставать на свои места. София читала дальше, хотя письмо болезненно задевало ее.

Этот великий сон. И образность. Аннет слепа, и Генриетта слепа, как подобает девочкам из Сигтуны.

Школа в Сигтуне, подумала София. Генриетта? Кто это? Она отложила письмо. Кое-что не давало ей покоя.

София поняла, что Генриетта Дюрер была одноклассницей Аннет Лундстрём. На ней тоже была маска свиньи, она хрюкала и смеялась. У нее тогда была другая фамилия, что-то обыденное – Андерссон, Юханссон? Но она была среди тех, в масках и слепых.

И она вышла замуж за Вигго Дюрера.

Это уже слишком. София ощутила, как свело желудок.

Ее мысли прервала Линнея:

– Папа сказал, вы его поняли. Я подумала – он говорил о письме с кем-нибудь вроде вас, с пифией, его словами… хотя он такой странный.

– Что ты помнишь о Вигго Дюрере? О Генриетте?

Линнея, не отвечая, сгорбилась на стуле. Взгляд сделался пустым.

– О какой книге он упоминает?

Линнея снова вздохнула:

– Не знаю… Он так много читал. Но он часто говорил о рукописи, которая называется «Подсказки пифии».

– «Подсказки пифии»?

– Да, хотя он никогда мне ее не показывал.

– А когда упоминает Кристианстад, что ты в этот момент думаешь?

– Не знаю.


Меньше чем за неделю София успела поговорить с двумя девушками, которых сломал человек с одним и тем же именем. Карл Лундстрём мертв, а его жертвы нуждаются в реабилитации.

Что есть слабость? Быть жертвой? Женщиной? Использованной?

Нет. Слабость – не обернуть все это себе на пользу.

– Я помогу тебе вспомнить, – сказала София.

Линнея посмотрела на нее:

– Правда?

– Я уверена.

София выдвинула ящик стола и достала рисунки, которые Линнея сделала, когда ей было пять, девять и десять лет.

Пещера Св. Юханнеса

Имя Юханнес, Иоанн, – еврейское и означает «милость Божья». С 1100 года девиз ордена иоаннитов – «Помощь бедным и страждущим».

Так, по логике провидения, пещера под церковью Святого Юханнеса в стокгольмском Норрмальме функционировала как убежище для бедных и отверженных.

На двери, ведущей в пещеру, красовалась истрепанная наклейка такого вида, будто кто-то по ошибке приклеил сюда датский флаг. На самом деле она означала знамя иоаннитов – перевернутые, сведенные в одной точке мечи, образующие белый крест на красном поле. Кто-то наклеил его, чтобы показать: кто бы ты ни был, здесь ты в безопасности.

Однако логика провидения оборачивалась издевательским, не сразу видным смыслом: иногда обещание безопасности отдавалось фальшивым эхом. Бесполезно кричать «помогите!» здесь, среди стен-скал, в подземном склепе.

Телефонный звонок разбудил Жанетт Чильберг в половине седьмого утра. Начальник участка Деннис Биллинг приказывал немедленно ехать в город: в пещере Святого Юханнеса обнаружена мертвая женщина.

Жанетт быстро набросала записку Юхану и положила ее на кухонный стол вместе с сотенной купюрой, потом как можно тише выскользнула из дому и села в машину.

Оттуда она позвонила Хуртигу. Ему уже звонили из диспетчерской. Если поток транспорта будет не слишком плотным, он окажется на месте через пятнадцать минут. Из слов Хуртига следовало, что в пещере он будет как раз в обед, и они договорились встретиться на поверхности.

У грузовика в туннеле Сёдерлед лопнула шина, и поток машин практически встал. Жанетт поняла, что опоздает, перезвонила Хуртигу и сказала, чтобы спускался, не дожидаясь ее.

На Центральном мосту машины снова двинулись, и через пять минут Жанетт уже сворачивала в туннель Клара; потом она выехала на Свеавэген и проскочила мимо Концертного зала. Каммакаргатан была частично односторонней; Жанетт поехала по Теньергатан, после чего свернула направо, на Дёбельнсгатан.

Дорогу ей преградила группка людей. Жанетт въехала на тротуар, припарковалась и вышла из машины.

Вход в пещеру охраняли три патрульные машины с включенными мигалками и с десяток полицейских.

Жанетт подошла к Олунду и тут же увидела Шварца – тот стоял поодаль, перед массивной железной дверью.

– Как тут? – Ей пришлось кричать, чтобы ее услышали.

– Бардак. – Олунд пожал плечами. – Мы очистили место от людей, вышло почти пятьдесят человек. Сама видишь… – Он махнул рукой. – Черт, да им просто некуда пойти.

– В Городскую миссию[18] звонили? – Жанетт отступила в сторону, пропуская полицейского, направляющегося задержать самых агрессивных.

– Разумеется, но у них все забито, и они не могут помочь прямо сейчас.

Олунд выжидательно смотрел на нее, и Жанетт, поразмыслив, продолжила:

– Сделаем так. Позвони в Стокгольмскую транспортную компанию, скажи, чтобы как можно быстрее прислали сюда автобус. В автобусе люди согреются, и тогда мы сможем поговорить с теми, кому есть что рассказать. Но, подозреваю, из большинства мы не много информации добудем. Им такое непривычно.

Олунд кивнул и достал рацию.

– Я спущусь, посмотрю, что произошло. Будем надеяться, что скоро они смогут вернуться по домам.

Жанетт подошла к железной двери. Шварц остановил ее и протянул медицинскую маску:

– По-моему, тебе лучше надеть вот это. – Он поморщился.

Запах действительно был невыносимый. Жанетт натянула резиновую ленту на уши и, прежде чем спуститься в темноту, убедилась, что маска плотно прилегает к лицу.

Огромный зал был залит резким светом прожекторов. Где-то тарахтел дизельный мотор, снабжавший током источники света.

Жанетт остановилась, оглядывая причудливое подземное поселение.

Трущобы, перенесенные сюда из беднейших районов Рио-де-Жанейро. Жилища, возведенные из мусора и всего, что можно найти на улице. Создатели иных «домов» явно были искусными и обладали чувством прекрасного. Другие домики выглядели как шалаши, построенные детьми. Несмотря на беспорядок, во всем чувствовалась своеобразная организованность.

Некое базовое стремление к структуре.

Хуртиг, стоявший метрах в двадцати, махнул ей, и Жанетт осторожно двинулась между горами спальных мешков, мусорных пакетов, картонками и ворохами одежды. Возле чьего-то одеяла стояла полочка, набитая книгами. Табличка извещала, что книги можно брать, только пусть возвращают.

Жанетт знала, что представление о бездомных как о людях глупых и лишенных культурных потребностей, не имеет под собой основания. Шаг сюда, вниз – не более чем невезение, неоплаченный счет или депрессия.

Хуртиг стоял перед палаткой из пластиковых мешков. Вход занавешивал вытертый голубой плед. Жанетт поняла, что внутри кто-то лежит.

– Ладно, так что здесь случилось? – Жанетт нагнулась, пытаясь заглянуть в палатку.

– Женщину, которая лежит внутри, зовут Фредрика Грюневальд по прозвищу Графиня – говорят, она из какого-то знатного рода. Мы проверяем эту информацию.

– Хорошо. Что еще?

– Некоторые свидетели говорят, что мужчина по имени Бёрье спускался сюда вчера во второй половине дня и с ним была неизвестная женщина.

– Мы уже нашли этого Бёрье?

– Еще нет, но он нечто вроде здешней знаменитости, так что найти его не проблема. Мы уже объявили его в розыск.

– Отлично, отлично. – Жанетт продвинулась немного дальше в палатку.

– Она жутко пострадала. Голова полностью отделена от шеи.

– Нож? – Жанетт поднялась, расправляя спину.

– Вряд ли. Мы нашли вот это. – Хуртиг покачал в руке целлофановый пакет, в котором находилась длинная стальная струна. – Вероятное орудие убийства.

Жанетт кивнула:

– И никто из здешних не мог этого сделать?

– Сомневаюсь. Если бы ее, скажем, избили до смерти, а потом ограбили, то… – Хуртиг на мгновение умолк, задумавшись. – Струна – нечто совершенно другое.

– Значит, у нее ничего не украли?

– Нет. Бумажник на месте, а в нем почти две тысячи крон и действующий проездной на месяц.

– Ладно. И что ты думаешь?

Хуртиг пожал плечами:

– Возможно, месть. Убийца, после того как прикончил ее, вымазал ее экскрементами. Прежде всего – вокруг рта.

– Ну и мерзость.

– Иво проверит, было ли это ее собственное дерьмо, но если нам повезет – оно окажется из убийцы. – Хуртиг указал внутрь палатки, где Иво Андрич и двое его коллег укладывали тело в серый мешок для трупов, чтобы везти его в Сольну.

Техники разобрали мешки, из которых был сложен шалаш, и Жанетт увидела печальное жилье. Маленькая спиртовка, консервы, гора одежды. Жанетт осторожно подняла какое-то платье. «Шанель». Едва ли ношеное.

Жанетт почитала надписи на банках с едой и заметила, что многие – импортные. Мидии, паштет из гусиной печени, мясной паштет. Такое в «Консуме» не купишь.

«Зачем Фредрика Грюневальд жила здесь, в пещере?» – подумала она. Кажется, недостатка в деньгах у нее не было. Должна быть другая причина. Но какая?

Жанетт оглядела имущество убитой. Что-то не сходится. Чего-то не хватает. Жанетт прищурилась, отключила чувства и попыталась беспристрастно взглянуть на все в целом.

«Чего я не вижу?» – подумала она.

– Послушай, Жанетт. – Иво Андрич постучал ее по спине. – Всего одно слово, прежде чем я уйду. У нее на лице не человеческие экскременты. Это собачье дерьмо.

В тот же миг Жанетт осенило.

Дело не в том, что чего-то не хватает.

Дело в том, что здесь есть нечто, чего здесь быть не должно.

Прошлое

А сегодня посмеешь сделать это, трусиха чертова? Посмеешь? Посмеешь?

Конечно же нет! Не посмеешь! Ты слишком труслива!

Какая же ты жалкая! Неудивительно, что никто тебя в грош не ставит!


Облезлые фасады, отели, бары и секс-шопы тянутся вдоль тротуаров Истедгаде. Она улыбается – это радость узнавания. Свернула на перпендикулярную улицу потише, Викториагаде. С тех пор как она была тут в последний раз, и года не прошло. Она помнит, что гостиница где-то поблизости, в следующем квартале слева, после перекрестка, впритык к магазину пластинок.

Год назад она выбирала гостиницу очень придирчиво. В Берлине она жила в «Кройцбурге» на Бергманштрассе, и когда она оказалась здесь, круг замкнулся. Умереть на улице с названием Викториагаде представлялось логичным.

Открывая старую деревянную дверь, ведущую к стойке администратора, она замечает, что в неоновом названии гостиницы все так же не горят некоторые буквы. За стойкой сидит тот же скучающий мужчина, что и в прошлый раз. Тогда он курил, а сейчас у него во рту зубочистка. Вид у него такой, словно он спит сидя.

Администратор отдает ей ключи, она расплачивается мятыми купюрами, найденными в банке из-под печенья на кухне у Вигго.

Всего у нее две тысячи датских крон и больше девятисот шведских. Должно хватить на несколько дней. Шкатулка, которую она украла у Вигго, принесет, может быть, еще несколько сотен.

В комнату номер семь – там она пыталась повеситься прошлым летом – надо подниматься по лестнице.

Она шагает вверх по скрипучей деревянной лестнице, и ей любопытно, починили ли треснувшую фарфоровую раковину в туалете. Перед тем как ей в голову пришла идея повеситься, она уронила флакон духов на край раковины, и фарфор треснул до самого сливного отверстия.

Дальше все было весьма недраматично.

Крюк вывалился из потолка, и она очнулась на полу туалета с ремнем на шее, разбитой губой и сломанным резцом. Кровь она замыла футболкой.

Потом все было, как будто ничего не случилось. В туалете все осталось, как и до, не считая трещины на раковине и дыры от крюка на потолке. Неудавшееся повешение оказалось почти незаметным, не имеющим значения событием.

Она отпирает дверь и входит в номер. Как и год назад, узкая кровать стоит у правой стены, шкаф – у левой, а выходящее на Викториагаде окно все такое же грязное. Пахнет дымом и плесенью, дверь в тесный туалет открыта.

Она стаскивает туфли, сбрасывает сумку на кровать и открывает окно, чтобы проветрить.

Снаружи доносится шум машин и лай бездомных собак.

Потом она заходит в туалет. Дыру в потолке зашпаклевали, трещину в раковине заделали силиконом, и она превратилась в грязно-серую черту.

Она закрывает дверь и ложится на кровать.

Меня не существует, думает она и усмехается.

Достает из сумки ручку и дневник и начинает писать.

Копенгаген, двадцать третье мая 1988 г. Дания – страна дерьма. Свиньи и крестьяне, немецкие свиноматки и немчики.

Я – дыры, и трещины, и не имеющие значения события. На Викториагаде и на Бергманштрассе. Изнасилованная тогда немцами на датской земле. Фестиваль в Роскилле, трое немецких юнцов.

Изнасилованная теперь датско-немецким детенышем в бункере, который немцы построили в Дании. Дания и Германия. Вигго – полунемец-полудатчанин. Сын датской немецкой подстилки.

Она смеется вслух:

– Solace Aim Nut. Утешь меня, я безумна.

Как, черт побери, про это сказать?

Потом она откладывает дневник в сторону. Она не безумна. Безумны все остальные.

Она думает о Вигго Дюрере. О Немчике.

Придушить бы его и швырнуть в бомбоубежище где-нибудь возле Оддесунда.

Родился из датской пизды, сдохнет в немецкой жопе. А потом пусть его сожрут свиньи.

Она снова берет в руки дневник.

Помедлив, начинает перелистывать от конца к началу. Два месяца, четыре месяца, полгода.

Читает:

Вермдё, тринадцатое декабря 1987 г.

Солес не просыпается после того, что он делал в бане. Я боюсь, что она умерла. Она дышит, и глаза открыты, но она не здесь. Он был груб с ней. Пока он делал это, ее голова билась о стену, и потом она выглядела как ворох палочек для игры в «Микадо», рассыпанных на лавке в бане.

Я вымыла ее лицо влажной тряпкой, но Солес никак не приходит в себя.

Может, она умерла?

Я ненавижу его. Доброта и прощение – это не более чем еще одна форма подавления и провокации. Ненависть – чище.

Виктория пролистывает еще несколько страниц.

Солес не умерла. Она очнулась, но ничего не говорила, у нее болел живот, и она так мучилась, словно должна родить. И тут он вошел к нам, в нашу комнату.

Когда он увидел нас, у него сначала стал несчастный вид. А потом он сморкнулся на нас. Прижал одну ноздрю пальцем и высморкался на нас!

Неужели не мог просто плюнуть?!

Она едва узнает свой собственный почерк.

Двадцать четвертое января 1988 г.

Солес отказывается снять маску. Меня начинает угнетать ее деревянное лицо. Она просто лежит и ноет. От нее исходит скрежет. Маска, должно быть, приросла к лицу, словно волокна дерева въелись в нее.

Она – деревянная кукла. Безмолвная и мертвая лежит она там, и деревянное лицо поскрипывает, ведь в бане так дьявольски влажно.

У деревянных кукол не бывает детей. Они просто распухают от влаги и тепла.

Я ее ненавижу!

Виктория захлопывает дневник. С улицы доносится чей-то смех.


Ночью ей снится, что она – дом, в котором все окна открыты. Ее задача – закрыть их, но едва она успевает закрыть последнее, одно из только что закрытых ею окон открывается снова. Странность в том, что именно она решает, что нельзя закрыть все окна одновременно, потому что это слишком просто. Закрыть, открыть, закрыть, открыть… Утомившись, она садится на пол и мочится.

Когда она просыпается, постель пропитана влагой настолько, что капли стекают по матрасу на пол.

На часах не больше четырех утра, но она решает выйти. Моется, собирает вещи, выходит из номера, прихватив простыню, которую бросает в мусорную корзину в коридоре, а потом спускается к стойке администратора.

Садится в маленьком кафе, закуривает сигарету.

Это уже четвертый или пятый раз за месяц, когда она просыпается от того, что обмочилась. Такое и раньше случалось, но не с такими короткими промежутками и не в связи с такими яркими снами.

Она вытаскивает из рюкзака несколько книг.

Курсовой учебник по психологии для учащихся университетов и несколько книжек Роберта Столлера. Ей кажется забавным, что книжки по психологии пишет человек по фамилии Столлер, и так же забавно, если не сказать смехотворно, что карманное издание «Теории сексуальности» Фрейда, которое она тоже прихватила с собой, такое тоненькое.

Экземпляр «Толкования снов» зачитан почти до дыр. Прочитав книгу, она оказалась в полной оппозиции к теориям Фрейда, чего сама не ожидала.

Почему сны должны быть выражением бессознательных желаний и скрытых, внутренних конфликтов?

И какой смысл скрывать от себя свои собственные цели? Как будто она один человек, когда спит, и другой – когда просыпается. Где логика?

Сны просто-напросто отражают ее мысли и фантазии. Может, в них и есть какая-то символика, но ей не кажется, что она узнает себя лучше, слишком много размышляя над тем, что они значат.

Какой идиотизм – пытаться решить реальные жизненные проблемы, толкуя свои собственные сновидения. По ее мнению, это может оказаться просто опасным.

Что, если припишешь им смысл, которого они не несут?

Интересно, что ее сны – осознанные сновидения, это она поняла после чтения одной статьи по теме. Во сне она осознает, что видит сон, и может управлять событиями.

Она фыркает: выходит, когда она мочится во сне – это каждый раз ее собственный активный выбор?

Еще забавнее то, что психологическая наука приписывает осознанные сновидения необычно высокой мозговой активности. Так, значит, она ходит под себя из-за того, что ее столь утонченный мозг развит лучше, чем у других?

Она тушит сигарету и вынимает из сумки еще одну книгу. Это обзор научных трудов по теории привязанности. Как привязанность грудного ребенка к матери накладывает отпечаток на всю его последующую жизнь.

Хотя эта книга и не входит в список литературы и к тому же ввергает ее в подавленное состояние, она не может не перечитывать ее снова и снова. Страница за страницей, глава за главой повествуют о том, чего ее лишили и от чего она отказалась сама.

Отношения с другими людьми.

Все оказалось испорчено ее матерью, уже когда она родилась. Испещренные трещинами, поросшие мхом руины, каковые являли собой ее отношения, заботливо обихаживал отец, не подпуская к ней других людей.

Она больше не улыбается.

Неужели ей не хватает отношений? Желает ли она вообще хоть кого-нибудь?

У нее нет друзей, которых ей недоставало бы, и нет друзей, которым бы недоставало ее.

Ханна и Йессика давным-давно забыты. Может, они тоже забыли ее? Забыли, что они обещали друг другу? Верность навсегда и все тогдашнее?

Но есть один человек, которого ей не хватает с тех пор, как она приехала в Данию. И это не Солес. Здесь она справляется и без Солес.

Ей не хватает пожилой женщины-психолога из больницы Накки.

Если бы она была здесь, она бы поняла: Виктория вернулась в ту гостиницу по одной причине. Чтобы пережить собственную смерть.

В то же время она начала понимать, что ей делать дальше.

Если у тебя не получилось умереть, можно стать кем-нибудь другим, и она знала, как это произойдет.

Сначала она сядет на пароход до Мальмё, потом на поезд до Стокгольма, а потом – на автобус до Тюресё, где живет та пожилая женщина.

И на этот раз она расскажет все, а именно – все, что она знает о себе самой.

Она должна это сделать.

Если Виктория Бергман сможет умереть по-настоящему.

Патологоанатомическое отделение

Последний раз Иво Андрича рвало в осажденном Сараеве больше пятнадцати лет назад. После очередного рейда сербов на окраины города в составе группы добровольцев он собирал то, что осталось от десятка семей, имевших несчастье оказаться на пути эскадрона смерти.

Проработав пятнадцать минут с телом Фредрики Грюневальд, Андрич скорым шагом направился к ближайшему туалету.

Сейчас было как тогда. Ненависть, унижение, возмездие.

Возвращаясь в секционную, он пытался не думать о девочке, которую он достал из многоквартирного дома в Илидже.

– Jebiga! – выругался он, открыв дверь и снова ощутив вонь от лежащего на столе тела.

Забудь про Илиджу, велел он себе и снова натянул защитную маску.

Это большая толстая женщина, а не худенькая девчушка.

Забудь ее.

Иво был не из тех, кто часто плачет, и тем более не мог понять, почему слезы льются именно сейчас.

Тыльной стороной одной руки он утирал слезы, а другой бессознательно стаскивал покрывало с обнаженного тела Фредрики Грюневальд.

Взяв блокнот и подавляя рвотный позыв, Андрич записал, что несчастная, вероятно, задохнулась, когда ей в горло затолкали собачьи экскременты.

Помимо экскрементов, во рту, дыхательных путях в носоглотке содержались следы рвоты с остатками креветок и белого вина.

«Почему я работаю со всем этим?» – подумал Иво и закрыл глаза.

Мысли невольно снова вернулись к девочке, заглянувшей в гости к кузине в Илидже.

Девочка, которую звали Антония, была его младшей дочерью.

Мыльный дворец

Линнея сидела в кресле для посетителей по ту сторону стола. София гадала, как быстро ей удастся внушить девочке доверие.

Она показала Линнее фотографии трех рисунков.

Линнея, пять, девять и десять лет, цветные мелки.

– Это ведь ты? – спросила София, указывая на рисунки. – А это – Аннет?

Линнея явно удивилась, но ничего не ответила.

– А это, наверное, ваш знакомый? – София указала на Вигго Дюрера. – Из Сконе. Кристианстад.

Софии показалось, что девочке стало легче.

– Да, – вздохнула Линнея, – но рисунки, по-моему, плохие. Он был другой. Худее, чем на рисунке.

– Как его звали?

Линнея поколебалась и наконец шепотом ответила:

– Это Вигго Дюрер, папин адвокат.

– Не хочешь рассказать о нем?

Девочка задышала поверхностно и прерывисто, словно хватая воздух ртом.

– Вы – первая, кто догадался, что я нарисовала, – выговорила она наконец.

София подумала об Аннет Лундстрём – та истолковала превратно каждый штрих на рисунках Линнеи.

– Как хорошо, что есть кто-то, кто понял, – продолжала Линнея. – А вы – та, о которой писал папа? Пифия? Кто-то, кто понимает?

– Я могу быть тем, кто понимает, – улыбнулась София. – Но для этого мне понадобится твоя помощь. Можешь рассказать, что ты нарисовала?

Линнея ответила быстро и с внезапной прямотой, хотя ее ответ и не касался непосредственно рисунков:

– Он был… он нравился мне, когда я была маленькой.

– Вигго Дюрер?

Линнея смотрела в пол:

– Да… Он был таким милым вначале. Потом – кажется, когда мне исполнилось пять лет – он иногда вел себя очень странно.

Именно Линнея проявила инициативу и заговорила о Вигго Дюрере, и София поняла: начался второй этап лечения. Тот, где надо вспоминать и перерабатывать.

– Ты хочешь сказать – он хорошо относился к тебе до того, как тебе исполнилось пять лет?

– Я так думаю.

– Значит, ты отчетливо помнишь себя в таком раннем возрасте?

Линнея подняла взгляд и посмотрела в окно:

– Ну-у, «отчетливо» бывает разное. Я помню, что он мне нравился до того случая в Кристианстаде… Когда он приехал к нам в гости.

София подумала о рисунке, представлявшем Вигго Дюрера и его собаку в кристианстадском доме Лундстрёмов.

Карл Лундстрём сам упоминал о том событии в письме, которое принесла с собой Линнея. Девочка презирала отца, но Вигго – боялась. Она делала, что он велел, а Аннет и Генриетта вели себя как слепые. Они не видели того, что совершалось рядом с ними. Как обычно, подумала София.

Потом Лундстрём написал, что Вигго дважды невежда. Вообще из письма Лундстрёма София сделала вывод, что двойное невежество Вигго состоит в том, что он совершил ошибку и не осознал этого.

Остается всего один вопрос, констатировала София. В чем именно оказался невежествен Вигго Дюрер?

Она была твердо уверена, что понимает, на что намекал Карл Лундстрём. Перегнувшись через стол и глядя Линнее в глаза, она спросила:

– Ты не хочешь рассказать мне, что случилось в Кристианстаде?

Озеро Клара

Прокурор Кеннет фон Квист, вообще говоря, не был знатного рода. Просто однажды, еще учась в гимназии, он присоединил «фон» к своей фамилии, чтобы придать себе значительности. Он так и остался не в меру тщеславным и уделял исключительное внимание не только своей репутации, но и своему внешнему виду.

У Кеннета фон Квиста появилась проблема, и эта проблема его беспокоила. Да что там, его настолько встревожил только что имевший место разговор с Аннет Лундстрём, что он почувствовал, как мирно спавший до сих пор гастрит превращается в хроническую язву желудка.

Бензодиазепины, подумал он. Они вызывают такую зависимость, что свидетельские показания человека, получающего столь сильные лекарства, должны ставиться под вопрос. Да, именно так. Покойный Лундстрём все выдумал под влиянием тяжелых медикаментов.

Фон Квист уставился на стопку бумаг, лежащих перед ним на столе.

5 миллиграммов стесолида, прочитал он. 1 миллиграмм ксанора и, наконец, 0,75 миллиграмма гальциона. Ежедневно!

На Лундстрёма мог накатить такой абстинентный синдром, что бедняга признался бы в чем угодно, лишь бы ему дали новую дозу, думал фон Квист, читая протокол допроса.

Протокол был бесконечен, почти пятьсот машинописных страниц.

Прокурора Кеннета фон Квиста терзали сомнения.

Слишком много замешано посторонних людей. Людей, которых он знает лично или, во всяком случае, думал, что знает. Вроде Вигго Дюрера.

Неужели он, Кеннет фон Квист, все это время был просто полезным идиотом и помог группе педофилов и насильников избежать тюремного заключения?

Неужели дочь Пера-Улы Сильверберга была права, обвинив приемного отца в сексуальном посягательстве на нее?

И неужели Карл Лундстрём действительно накачал Ульрику Вендин наркотиками, отвез в гостиницу и изнасиловал?

Правда ухмылялась прокурору фон Квисту прямо в лицо. Он позволил использовать себя, вот и все. Но как он сможет умыть руки, не подводя своих так называемых друзей?

Потом фон Квист увидел повторяющиеся ссылки на беседу в отделении судебной психиатрии в Худдинге. Карл Лундстрём явно пару раз встречался с психологом Софией Цеттерлунд.

Можно ли замолчать все это?

Кеннет достал таблетку лосека и попросил секретаршу найти телефонный номер Софии Цеттерлунд.

Мыльный дворец

После ухода Линнеи София еще долго сидела, записывая беседу.

По привычке она пользовалась двумя шариковыми ручками – красной и синей, чтобы отделять рассказ клиента от своих собственных мыслей.

Когда она перевернула седьмой разлинованный, формата А4 лист, чтобы начать восьмой, на нее вдруг накатила парализующая усталость. София сидела как во сне.

Она пролистнула назад несколько страниц, чтобы освежить в памяти написанное, и начала наугад читать страницу, которую пометила как пятую.

Там был рассказ Линнеи, записанный синей шариковой ручкой.

Ротвейлер Вигго всегда был где-нибудь привязан. К дереву, к перилам крыльца, к гудящей батарее. Собака кидается на Линнею, и девочка обходит ее. Вигго приходит к Линнее по ночам, собака сторожит в холле, и Линнея помнит, как сверкают ее глаза в темноте.

Вигго показывает Линнее фотоальбом с обнаженными детьми ее возраста. Она помнит вспышку фотоаппарата в темноте. На Линнее большая черная дамская шляпа и красное платье, которое дал ей Вигго. Отец Линнеи входит в комнату, Вигго в ярости, они ссорятся, отец выходит и оставляет их одних.

София была поражена тем, что слова буквально лились из Линнеи. Словно ее рассказ всегда лежал где-то у нее в голове, уже готовый, лежал давно и теперь, когда у девочки появился слушатель, способный разделить с ней пережитое, смог излиться свободно.

Линнея боится оставаться с Вигго наедине. Он добрый днем и злой ночью и раньше делал с ней такое, что она едва могла ходить без посторонней помощи. Я спрашиваю, что Вигго сделал с ней. Линнея думает, что «это все его собака и его шоколадка, он фотографировал меня, а я ничего не сказала папе с мамой».

София поняла, что «шоколадка» – это эвфемизм.

Линнея повторяет: «Его руки, его шоколадка, а потом – вспышка фотоаппарата» – и говорит, что они с Вигго будут играть в казаки-разбойники и что она – разбойник и на нее надо надеть наручники. Наручники и грубая шероховатая шоколадка натирают ей кожу целое утро. Линнея спит и не спит, потому что от фотовспышки делается красно под веками, когда она закрывает глаза. И все это снаружи, а не внутри, как зудящий в голове комар…

София дышала все тяжелее. Она больше не узнавала формулировок.

Дальше текст оказался записан красной ручкой.

…зудящий в голове комар, который может вылететь, если она ударится головой о стену. Тогда комар вылетит в окно, и в окно же улетучится затхлая вонь от рук Немчика, пахнущих свиньей, и от его одежды, пахнущей аммиаком, сколько он ни стирай ее, и от его шоколадки, у которой вкус конского волоса и которую надо порезать и скормить свиньям…

Софию прервал стук в дверь.

– Войдите, – рассеянно сказала она, продолжая листать дальше.

В кабинет вошла Анн-Бритт и жестом дала понять: это срочно.

– Вам звонили. Прокурор Кеннет фон Квист просил перезвонить, как только у вас появится время.

София вспомнила дом среди бескрайних полей.

Она часто сидела наверху, у немытого окна, следя за движениями морских птиц в небе.

Море было недалеко.

– Ладно. Дайте мне номер, я позвоню.

Еще она вспомнила прикосновение холодного металла к руке, обхватывающей аппарат для оглушения скота. Она могла бы убить Вигго Дюрера.

Если бы она сделала это, рассказ Линнеи был бы другим.

Анн-Бритт дала ей бумажку. Вид у секретарши был встревоженный.

– Вы вообще как? Выглядите не особенно бодро. – Она потрогала лоб Софии и улыбнулась материнской улыбкой. – Но, во всяком случае, температуры у вас нет, по-моему.

Воспоминания поблекли. То же чувство, что и при дежавю. Сначала все так ярко, знаешь, что случится или будет сказано, потом это чувство исчезает и пытаться вернуть его бесполезно. Словно кусочек льда, который тает тем быстрее, чем крепче сжимаешь его в руке.

– Я просто неважно спала. – Подавляя раздражение, София осторожно отвела со лба руку Анн-Бритт. – Пожалуйста, оставьте меня пока в покое. Я позвоню прокурору через десять минут.

Анн-Бритт коротко кивнула ей и с той же озабоченной физиономией вышла из кабинета.

София продолжила просматривать записи. Последние три страницы – речь Виктории. Виктории Бергман, которая рассказывает о Вигго Дюрере и Линнее Лундстрём.

…позвонки выпирают, даже когда на нем пиджак. Он заставляет Линнею раздеваться, играть в его игры с его игрушками в ее комнате, дверь в которую всегда закрыта, за исключением случая, когда Аннет, или это была Генриетта, помешала им. Ей было стыдно, потому что она стояла полуголая на четвереньках на полу, а он был одет полностью и сказал, мол, девчушка говорила, что хочет показать ему, что умеет садиться на шпагат, и они тогда захотели, чтобы она показала, и когда она села на шпагат, а потом сделала мостик, они оба ей аплодировали, хотя все это было совершенно ненормально, потому что ей было двенадцать лет и у нее начала расти грудь…

София частично узнавала рассказ Линнеи, но слова девочки смешались с воспоминаниями Виктории. Несмотря на это, текст не вызвал к жизни новых воспоминаний.

Разлинованная бумага содержала только бессвязные речи.

София пробежалась по последней странице, после чего решила посмотреть записи позже и набрала номер прокурора.

– Фон Квист. – Голос был высоким, почти женским.

– Это София Цеттерлунд. Вы меня искали. Что вы хотели?

Прокурор Кеннет фон Квист коротко изложил свое дело: Карл Лундстрём получал лечение бензодиазепинами. Прокурора интересовало, какова в этом случае может быть картина в целом.

– Более или менее все равно. Даже если Лундстрём дал показания под воздействием тяжелых препаратов, их все равно подтвердила его дочь. Сейчас важна она.

– Тяжелые препараты. – Прокурор фыркнул. – Вы знаете, для чего используют ксанор?

София услышала знакомую высокомерную интонацию «мужчина всегда прав» и начала закипать.

Она сделала над собой усилие и заговорила спокойно и размеренно, стараясь, чтобы ее голос звучал по-учительски, как при разговоре с ребенком:

– Широко известно, что у пациентов, получающих препарат длительного действия ксанор, развивается зависимость. Это следствие того, что препарат относится к классу наркотических. К сожалению, не все врачи учитывают эту информацию. – София подождала, но прокурор молчал, и она продолжила: – У многих из-за препарата возникают серьезные проблемы, ухудшается самочувствие. Абстинентный синдром протекает тяжело, и насколько хорошо больной чувствует себя после впрыскивания ксанора, настолько плохо он себя чувствует, когда препарат выводится из организма. Один мой клиент описывал ксанор как короткий путь между небесами и преисподней.

Она услышала, как прокурор тяжело вздыхает.

– Хорошо, хорошо. Я вижу, что вы учили уроки. – Он хохотнул, пытаясь сгладить впечатление. – Но я все равно не могу отделаться от мысли, что его слова о том, что он делал со своей дочерью, не соответствуют… – Тут он оборвал фразу.

– Вы хотите сказать, у меня есть причина не слишком доверять его высказываниям? – София сама услышала, что теперь ее голос звучит по-настоящему зло.

– Что-то в этом роде, да. – Прокурор замолчал.

– Я не просто думаю, что вы ошибаетесь. Я знаю, что вы ошибаетесь. – В памяти снова всплыл рассказ Линнеи.

– Что вы имеете в виду? У вас есть какие-то доказательства? Нечто большее, чем рассказ его дочери?

– Имя. У меня есть имя. Линнея рассказала о человеке по имени Вигго Дюрер.

Едва упомянув имя адвоката, София пожалела об этом.

Улица Гласбруксгренд

Букет желтых тюльпанов – вот что сразу привлекло взгляд Жанетт в шалаше Фредрики Грюневальд. Жанетт среагировала не только на цвет – на одном из стеблей была карточка.

Колокол на церкви Катарины глухо ударил шесть раз. Жанетт снова уязвила неспокойная совесть – она все еще на работе, а не дома с сыном.

Но после обнаружения Фредрики Грюневальд дальше надо было двигаться быстро. Вот почему они с Хуртигом стояли сейчас перед роскошной квартирой Сильвербергов. До этого они позвонили и условились о встрече.

Шарлотта Сильверберг открыла дверь и впустила их.

Пахло свежей краской, на полу все еще лежало защитное бумажное покрытие с пятнами краски. Жанетт поняла, что квартира подверглась полному ремонту, необходимому, если учесть, как она выглядела совсем недавно. Везде кровь, и изуродованное тело Пера-Улы Сильверберга.

«Почему она вообще все еще живет здесь?» – подумала Жанетт и кивнула женщине. Она знала, что они с Шарлоттой почти ровесницы, но благодаря беспроблемной жизни, здоровому питанию и некоторому хирургическому вмешательству Шарлотта выглядела значительно моложе.

– Полагаю, это касается Пера-Улы. – Голос женщины звучал почти требовательно.

– Да, можно и так сказать. – Жанетт оглядела прихожую.

Шарлотта Сильверберг жестом пригласила их в гостиную. Жанетт подошла к огромному панорамному окну, и у нее захватило дух – настолько прекрасен был вид на Стокгольм.

Прямо напротив – Национальный музей и «Гранд-отель», направо – недорогая гостиница на паруснике «Аф Чапман». Жанетт отметила, что с этой точки силуэт города безупречен. Оглянувшись, Жанетт увидела, что Хуртиг уселся в кресло, а женщина осталась стоять.

– Подозреваю, дело срочное. – Шарлотта встала рядом с другим креслом и обеими руками взялась за его спинку, словно чтобы удержать равновесие. – Поэтому, полагаю, вы ничего не хотите? Ну, кофе или вроде того.

Жанетт покачала головой. Она решила пока не упоминать о карточке со странной фразой. Если Шарлотта не захочет отвечать на их вопросы, можно будет достать этот туз из рукава.

– Нет, нет, все нормально. – Жанетт изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал располагающе, чтобы женщина расслабилась и пошла им навстречу. Жанетт села на диван. – Для начала я хотела бы знать, почему вы не рассказали мне о вашей дочери. – Она произнесла это как бы между прочим, наклоняясь и беря в руки блокнот. – Или, точнее, приемной дочери.

Шарлотта дернулась, отпустила спинку кресла, обошла его и села.

– О Мадлен? А что с ней?

Значит, ее зовут Мадлен, подумала Жанетт.

– Почему вы не рассказали о ней в нашу последнюю встречу? И о том, что она подала заявление на Пера-Улу?

Шарлотта ответила не раздумывая:

– Потому что она для меня – завершенная глава. Она опозорила себя, и теперь ее появление здесь нежелательно.

– Что вы имеете в виду?

– Перескажу коротко одну длинную историю. – Шарлотта перевела дыхание и продолжила: – Мадлен попала к нам сразу после рождения. Ее мать была очень юна и к тому же страдала тяжелым психическим заболеванием и поэтому не могла позаботиться о ребенке. Итак, девочка оказалась у нас, и мы любили ее, как свою собственную дочь. Любили, даже когда она начала подрастать и с ней стало нелегко. Она часто болела, ныла… Не знаю, сколько ночей я провела на ногах, когда она кричала без конца. Просто безутешно.

– Вы никогда не пытались узнать, что с ней не так? – Хуртиг подался вперед и положил руки на столик перед диваном.

– Что там было узнавать? Девочка была… ну, как говорится, порченый товар. – Шарлотта Сильверберг поджала губы, и Жанетт захотелось дать ей пощечину.

Порченый товар?

Так это называется? Когда ребенок настолько болен, что прибегает к единственной своей защите – крику?

Жанетт задержала взгляд на женщине, и от увиденного ей стало страшновато.

Шарлотта Сильверберг была не только скорбящей женой. Она была злым человеком.

– Ну вот, она подросла и пошла в школу. Папина дочка. Они с Пером-Улой очень много времени проводили вместе, и это была ошибка. Девочке нельзя иметь такие близкие отношения с отцом.

За столиком воцарилось молчание, и Жанетт поняла, что все они так или иначе думают об одном: девочка утверждала, что отец посягал на нее. Но прежде чем Жанетт успела что-нибудь сказать, Шарлотта продолжила:

– У нее развилась такая зависимость от него, что Пео почувствовал: пора поставить жесткие границы. Мадлен ощутила себя обделенной и в отместку втравила Пео в компрометирующую его ситуацию.

– Компрометирующую ситуацию? – Жанетт больше не могла сдерживать злости. – Да черт возьми, девочка сказала, что Пер-Ула изнасиловал ее.

– Я попросила бы вас следить за языком, разговаривая со мной. – Шарлотта воздела руки. – Я не хочу больше говорить об этом. End of discussion[19].

– К сожалению, мы еще не закончили. – Жанетт отложила блокнот. – Мадлен с высокой степенью вероятности подозревают в убийстве вашего мужа.

Только теперь Шарлотта Сильверберг, кажется, поняла всю серьезность разговора и молча кивнула.

– Вам известно, где она сейчас? – продолжала Жанетт. – Можете описать Мадлен? У нее есть какие-нибудь особые приметы?

Шарлотта покачала головой:

– Думаю, она все еще в Дании. Когда наши пути разошлись, ее взяла под опеку социальная служба и отправила в детскую психиатрическую клинику, а что с ней было потом, я не знаю.

– Ладно. Что еще?

– Она уже взрослая, и… – Шарлотта выглядела теперь поразительно усталой, и Жанетт показалось, что она вот-вот заплачет. Однако Шарлотта собралась и продолжила: – У нее синие глаза и светлые волосы. Конечно, если она не перекрасилась. В детстве она была очень миленькой и, вполне вероятно, стала красивой молодой женщиной. Но этого я не могу знать наверняка…

– Какие-то особые приметы?

Шарлотта энергично кивнула и пробормотала:

– Да, именно это. Именно это.

– Что именно? – Жанетт вопросительно взглянула на Хуртига, тот пожал плечами.

Женщина подняла взгляд:

– Она была амбидекстром.

Жанетт растерялась – она понятия не имела, что это значит, однако Хуртиг усмехнулся:

– Как интересно. Я тоже.

– Вы о чем? – Жанетт была раздосадована тем, что не может определить, насколько важна эта деталь.

– Управляется и правой, и левой рукой. – Хуртиг взял ручку и написал что-то в блокноте. Сначала правой, потом левой рукой. Вырвал листок и протянул Жанетт. – Джими Хендрикс тоже был амбидекстр. И Сигэру Миямото.

Жанетт прочитала написанное. Хуртиг дважды написал свое имя, и Жанетт не заметила разницы в почерке. Абсолютно одинаково. Неразличимо.

– Сигэру Миямото?

– Гений видеоигр из «Нинтэндо», – пояснил Хуртиг. – Человек, который стоял в числе прочего за «Донки Конгом».

Жанетт отмахнулась от не идущих к делу подробностей:

– Значит, Мадлен без проблем может пользоваться обеими руками?

– Конечно. Иногда она рисовала левой рукой и одновременно писала что-нибудь правой.

Жанетт вспомнила отчет Иво Андрича о том, как разделали Пера-Улу Сильверберга. Расположение ударов не исключало того, что в деле участвовали два человека.

Правша и левша.

Два человека с разными познаниями в анатомии.

– Понятно, – рассеянно сказала она.

Хуртиг посмотрел на Жанетт. Она знала его и поняла: он думает, не пора ли показать карточку. Жанетт едва заметно кивнула, и Хуртиг, сунув руку в карман, вытащил пакетик с уликой.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – Он подтолкнул пакетик к Шарлотте, которая вопросительно посмотрела на лежащую в нем поздравительную открытку. На лицевой стороне – три свинки, а ниже: «Лучшие пожелания в твой лучший день!»

– Что это? – Она взяла пакет, перевернула открытку и стала рассматривать оборот. Сначала она как будто удивилась, потом рассмеялась. – Где вы ее нашли?

Шарлотта положила карточку на стол, и теперь все трое смотрели на фотографию, прикрепленную к обратной стороне.

– Что это за карточка? – Жанетт указала на фотографию.

– Это я, и снимок сделан во время выпускного. Все выпускники сфотографировались и обменивались снимками. – Шарлотта с улыбкой смотрела на свое изображение. Жанетт показалось, что ее охватила ностальгия.

– Можете немного рассказать о своей школе, о времени, когда вы ходили в гимназию?

– Про Сигутну? О чем вы? Что общего с Сигтуной у человека, убившего Пео? И откуда вы взяли эту карточку? – Шарлотта наморщила лоб и сначала посмотрела на Жанетт, а потом повернулась к Хуртигу. – И вообще, вы здесь из-за нее?

– Именно. Но так или иначе, нам нужно узнать немного о том времени, когда вы ходили в Сигтуну. – Жанетт пыталась установить визуальный контакт с женщиной, но та так и сидела, повернувшись к Хуртигу.

– Я не глухая! – Шарлотта повысила голос, повернулась наконец к Жанетт и посмотрела ей прямо в глаза. – И не идиотка! Если вы хотите, чтобы я рассказала о своих школьных годах, вы должны объяснить мне, что вы хотите знать и почему вы хотите это знать.

Жанетт поразмыслила. Похоже, они встали на курс, ведущий к столкновению, и она решила двигаться поосторожнее.

– Простите, объяснюсь. – Жанетт, ища помощи, посмотрела на Хуртига, но тот с издевательским видом возвел глаза к потолку. Жанетт поняла, что он думает. Стерва чертова. Жанетт глубоко вздохнула и продолжила: – Есть только одна возможность узнать то, что нас интересует. – Она сделала короткую паузу. – У нас еще одно убийство, и на этот раз речь идет о женщине, которая, к сожалению, явно связана с вами. Поэтому нам надо знать о годах, которые вы провели в Сигтуне. Убита, если конкретно, ваша бывшая одноклассница. Фредрика Грюневальд. Помните ее?

– Фредрика мертва? – Шарлотта Сильверберг выглядела искренне потрясенной.

– Да, и кое-что указывает на то, что речь может идти о том же самом убийце. Карточка лежала рядом с ее телом.

Шарлотта Сильверберг глубоко вздохнула и поправила скатерть на столе.

– О мертвых плохо не говорят, но она была настоящей дрянью, Фредрика. Это уже тогда было видно.

– В каком смысле? – Хуртиг наклонился вперед, упер локти в колени. – Почему она была дрянью?

Шарлотта Сильверберг покачала головой:

– В жизни не видела никого отвратительнее Фредрики. Не могу сказать, что я скорблю по ней. Скорее наоборот.

Шарлотта замолчала, но ее слова эхом звучали между свежеокрашенных стен.

«Что она за человек? – думала Жанетт. – Откуда в ней столько ненависти?»

Все трое молча обдумывали услышанное, однако Шарлотта нетерпеливо ерзала, и Жанетт осмотрелась в просторной гостиной.

Миллиметровый слой стокгольмской белизны прикрывал кровь ее мужа.

Жанетт стало трудно дышать и нестерпимо захотелось выйти отсюда.

По стеклам застучал дождь. Жанетт надеялась, что успеет добраться до дому прежде, чем Юхан ляжет спать.

Хуртиг кашлянул.

– Расскажите.

И Шарлотта Сильверберг рассказала о своих годах в Сигтуне. Жанетт и Хуртиг выслушали ее, не перебивая.

Жанетт оценила искренность Шарлотты, когда та не утаила даже фактов, невыгодных для себя. Она не стала скрывать, что была подручной Фредрики Грюневальд. Принимала участие в травле и учеников, и учителей.

Больше получаса слушали они Шарлотту. Наконец Жанетт наклонилась к своим записям:

– Подведем итоги. Вы помните Фредрику как человека склонного к интригам. Она заставляла вас, других, делать разные вещи против вашей воли. Вы и еще две девочки, Регина Седер и Генриетта Нордлунд, были ее ближайшими подругами. Верно?

– Ну можно и так выразиться. – Шарлотта кивнула.

– В один прекрасный день вы, три девочки, приняли участие в унизительном ритуале, так сказать, посвящения. Все это – по приказу Фредрики?

– Да.

Жанетт, внимательно изучавшая Шарлотту Сильверберг, заметила что-то вроде стыда. Этой женщине было стыдно.

– Помните, как звали девочек?

– Две бросили школу, так что я с ними так и не познакомилась.

– Ну а третья? Та, которая осталась?

– Ее я помню довольно хорошо. Она сделала вид, что ничего не случилось. Холодная как лед. Ходила по коридорам с гордым видом. После случившегося никто ничего ей не сделал. Я имею в виду – ректор был готов подать на нас заявление в полицию, так что все до единого поняли, что мы перешли границу. Мы оставили ту девочку в покое. – Шарлотта Сильверберг замолчала.

– Как звали девочку, которая осталась в школе? – Жанетт закрыла блокнот и приготовилась ехать наконец домой.

– Виктория Бергман, – произнесла Шарлотта Сильверберг.

Хуртиг охнул, словно ему заехали кулаком в промежность, а сама Жанетт почувствовала, как замерло сердце, и уронила блокнот на пол.

Абиджан

Ранним вечером Регина Седер вышла из генерального консульства и попросила водителя отвезти ее прямо в аэропорт. Тень небоскребов в центре города, тонированные стекла лимузина и кондиционер дали ей наконец ту прохладу, которой она жаждала с тех пор, как после ланча начала первую встречу. Жара стояла невыносимая, и Регина надеялась, что никто из дипломатов или членов правительства не заметил пятен пота на ее блузке. Отлучиться в туалет ей не удавалось до пяти часов – переговоры сильно затянулись.

Время здесь не уважают, подумала она. Облеченных властью женщин тоже, судя по тому, как вели себя с ней делегаты правительства. Даже министр иностранных дел, который в другое время бывал вежлив с ней, впал в общий пренебрежительный тон и даже громко фыркнул, когда Регина излагала детали вопроса.

Им прекрасно известно, что такое оскорбление. А вот понимать, что такое международное право, они не так готовы.

Регина выглянула в окно и вытянула ноги под переднее сиденье. Хотя она целые дни проводила в помещении, ее светлые полотняные брюки стали почти серыми из-за грязного воздуха.

Транспортный поток был плотным и шумным, как всегда, и Регина поняла, что дорога до аэропорта займет не меньше часа. Парижский самолет, который должен был доставить ее в Стокгольм, улетает в половине восьмого, регистрация – за час. Взглянув на часы, Регина поняла, что вряд ли успеет. Но ее может выручить дипломатический паспорт. В худшем случае задержат вылет. Такое уже случалось.

Гудок проехавшего совсем рядом грузовика вырвал ее из размышлений.

À gauche![20] – крикнула она водителю, который как раз собирался повернуть на перекрестке не в ту сторону. Он круто свернул налево за секунду до того, как на светофоре загорелся красный свет.

Черт, подумала Регина. Он не успеет, хотя ездил по этой дороге раз сто, не меньше.

Через полчаса поток машин поредел, и шофер свернул на шоссе, которое через милю с небольшим должно привести ее к Слоновьим воротам – колонне из четырех стоящих на задних ногах белых каменных слонов, обозначающей въезд в международный аэропорт Абиджана.

Регина чувствовала себя совершенно выжатой.

Последняя неделя была сплошной катастрофой, но она, Регина, не опускала голову и держалась образцово. Методически продиралась сквозь горы бумаг, выдерживала ехидные шуточки курьеров и других подчиненных, короче говоря – дотерпела здесь еще один месяц. Теперь, когда она могла расслабиться, ее накрыла усталость, тяжелое одеяло тропической сонливости.

Пять лет…

Регина вздохнула. Пять лет с невыносимыми людьми, в отсутствие уважения и профессионализма, со всеобщей некомпетентностью и незамутненной глупостью. Не-ет, после Нового года заканчиваю, подумала она. Если все пойдет как надо, работа в Брюсселе – моя.

Машина остановилась на красный свет возле щита, рекламирующего импортную зубную пасту. Поток опять сгустился, и какое-то время они стояли, окруженные красными машинами такси.

Регина, зевая, рассматривала рекламный щит на другой стороне улицы – красный фон, улыбающаяся блондинка в розовом платье держит полосатый тюбик зубной пасты. Под рекламой какой-то мальчик поставил стол с тремя птичьими клетками, в руках у него хлопают крыльями два цыпленка, которых он упорно пытается продать прохожим.

Большая черная птица пролетела перед щитом и села на залитые светом перила, и в ту же минуту Регина почувствовала, как в кармане жакета завибрировал телефон.

Увидев на дисплее номер матери, она встревожилась.

Что-то случилось, инстинктивно подумала она.

Время как будто замерло.

Водитель включил радио. Новости на французском. Телефон у нее в руке, реклама с улыбающейся женщиной, мальчик, который продает цыплят. Все сложилось в картинку, которую она уже никогда не забудет.

Голос на том конце сказал, что ее сын погиб.

Несчастный случай в бассейне.

Мальчик и рекламный щит скрылись за гудящими такси. Шофер обернулся и посмотрел на нее:

– Pourquoi tu pleures?

Он спросил, почему она плачет.

Не отвечая, Регина уставилась в окно.

У нее просто не было слов, чтобы объяснить.

Лестница Последних грошей

Когда дело касается тяжкого преступления, ни о каких случайных совпадениях не может быть речи. В этом Жанетт Чильберг, с ее многолетним опытом расследования изощренных убийств, была вполне уверена.

Когда Шарлотта Сильверберг рассказала, что Виктория Бергман, дочь насильника Бенгта Бергмана, ходила в ту же школу, что и она, Жанетт поняла: это не просто совпадение.

Выйдя из квартиры Сильвербергов на Гласбруксгренд, Жанетт спросила Хуртига, не подвезти ли его – шел дождь, но он сказал, что лучше прогуляется немного пешком до метро.

– К тому же кто знает, дотащится ли эта развалюха хотя бы до Слюссена. – Хуртиг с ухмылкой ткнул пальцем в ее ржавую красную «ауди», распрощался и зашагал в сторону Лестницы Последних грошей. Жанетт села в машину и, прежде чем завести мотор, отправила эсэмэску Юхану, обещая быть дома минут через пятнадцать.

В машине по дороге домой Жанетт думала о своем странном разговоре с Викторией Бергман несколько недель назад. Она тогда позвонила Виктории в надежде, что та поможет им в расследовании дела мертвых мальчиков, ведь ее отец фигурировал в нескольких других расследованиях об изнасиловании и сексуальной эксплуатации детей. Но Виктория отказалась от разговора, сказав, что не поддерживает отношений с родителями уже двадцать лет.

Конечно, после того звонка прошло какое-то время, но Жанетт помнила произведенное Викторией сильное впечатление – горечь, как будто отец посягал и на нее. Одно было ясно. Нужно дотянуться до Виктории Бергман.

Дождь усилился, видимость была плохая. Когда Жанетт проезжала Блосут, три машины стояли на обочине. Одна была сильно помята – видимо, столкнулось несколько машин сразу. Рядом стоял автомобиль спасательной службы и полицейская машина с включенной мигалкой. Осталась всего одна свободная полоса. Полицейский из дорожной службы регулировал поток транспорта. Жанетт поняла, что опоздает минут на двадцать, а то и больше.

«Как же быть с Юханом?» – подумала Жанетт. Может, все-таки пора звонить детскому психологу?

И почему Оке молчит? Может, взял бы на себя часть ответственности? Но нет, он, как всегда, собирает чемоданы, чтобы воплотить свои мечты в жизнь, и у него нет времени на кого-то еще, кроме себя.

Он недосягаем, подумала Жанетт, неподвижно стоя в пятидесяти метрах от съезда на Гамла Эншеде.


Может, очередь в столовой полицейского участка и не самое подходящее место, чтобы задавать вопросы, но Жанетт Чильберг знала, что пробиться к начальнику управления Деннису Биллингу нелегко, и решила воспользоваться случаем.

– Что вы думаете о своем предшественнике, Герте Берглинде?

Жанетт показалось, что Биллинг встревожился, и у нее тут же возникло чувство, что она наступила на больную мозоль.

– Вы же несколько лет работали непосредственно под его начальством, – добавила она. – Я тогда была сержантом, так что едва ли его встречала.

– Братец Знайка, – ответил шеф, помолчав, повернулся к ней спиной и вылил на тарелку целый половник картофельного пюре.

Жанетт подождала продолжения, но, не дождавшись, постучала его по плечу:

– Братец Знайка? В каком смысле?

Биллинг продолжал комплектовать свое блюдо. Несколько тефтелек, потом – сливочный соус, соленые огурцы и, наконец, капелька брусничного джема.

– Больше академик, чем полицейский, – пояснил он. – Между нами говоря – плохой начальник. Редко бывал на месте, когда нужен. Слишком много посторонних дел. Заседание то в одном правлении, то в другом, да еще все эти лекции.

– Лекции?

Биллинг кашлянул:

– Именно… Может, присядем?

Он выбрал столик подальше в глубине зала, и Жанетт поняла, что начальник по какой-то причине предпочитает говорить в отсутствие лишних ушей.

– Активное участие в «Ротари» и в нескольких фондах, – проговорил Биллинг с набитым ртом. – Общество трезвости, религиозный, чтобы не сказать – не в меру набожный. Читал лекции по этике по всей стране. Я слышал его выступления пару раз и должен признать, что он говорил очень увлекательно, хотя после некоторого размышления и стало ясно, что его лекции состояли из банальностей. Но ведь именно так всё и работает? Люди хотят слышать подтверждение того, что и так знают. – Он усмехнулся, и хотя Жанетт с трудом переносила его циничный тон, она готова была согласиться.

– Вы сказали – фонды. Не помните какие?

Биллинг покачал головой, перекатывая тефтельку между соусом и вареньем.

– Вроде что-то религиозное. Легендарно обходительный, но, между нами говоря, он, вероятно, не был таким набожным, каким хотел казаться.

– О’кей. – Жанетт навострила уши. – Я слушаю.

Биллинг отложил вилку и глотнул легкого пива.

– Я рассказываю это тебе по секрету и не хочу, чтобы ты делала из моих слов далеко идущие выводы. Хотя подозреваю, именно на выводы ты и настроена, поскольку никак не можешь забыть про Карла Лундстрёма.

Вот это да, подумала Жанетт, пытаясь сохранить невозмутимый вид и чувствуя, как свело желудок.

– Лундстрём? Он же умер. С чего мне хлопотать о нем?

Биллинг откинулся на спинку стула и улыбнулся ей:

– По тебе заметно. Ты не можешь бросить дело мальчиков-иммигрантов, и это не так уж странно. Все нормально, пока от этого не страдает твоя работа, но я положу твоим занятиям конец, если замечу, что ты крутишь что-то за моей спиной. Я не шучу.

Жанетт улыбнулась ему в ответ:

– Да бросьте. У меня сейчас дел выше крыши. Но какое отношение имеет Берглинд к Лундстрёму?

– Берглинд знал его. Они были знакомы через какой-то из фондов Берглинда, и я знаю, что они несколько раз встречались в Дании. В каком-то местечке в Ютландии.

У Жанетт подскочил пульс. Если речь идет о том фонде, о котором она думает, то, возможно, это след.

– Так что, оглядываясь назад… – продолжал Биллинг. – После того как мы узнали, чем занимался Лундстрём, думаю, что слухи насчет Берглинда, которые тогда цвели пышным цветом, имели под собой некоторые основания.

– Слухи? – Жанетт старалась формулировать вопросы как можно короче. Она боялась, что голос выдаст ее возбуждение.

Биллинг кивнул:

– Шептались, что он ходил к проституткам, а кое-кто из служивших в участке женщин говорил о сексуальных предложениях, проще говоря – домогательствах. Но ничего никуда не привело, и он вдруг взял и умер. Сердечный приступ, похороны по высшему разряду, и Берглинд будто по мановению руки стал героем, который останется в памяти народной тем, что заложил основу новым этическим принципам полицейской работы. Ему воздали почести за то, что он покончил с расизмом и сексизмом в полицейском деле, хотя мы с тобой оба знаем, какая это все чушь.

Жанетт кивнула. Ей вдруг начал нравиться Биллинг. Они никогда не говорили друг с другом так откровенно.

– А частным образом они общались? В смысле – Берглинд и Лундстрём.

– Сейчас и до этого дойду… У Берглинда в кабинете на доске висела фотография, которая пропала с этой доски за несколько дней до того, как Лундстрёма допросили насчет изнасилования в гостинице. Как же звали ту девочку? Вендин?

– Вендин. Ульрика Вендин.

– Да. Отпускная фотография – Берглинд с Лундстрёмом стоят, у каждого в руках по огромной рыбине. Какое-то морское сафари в Таиланде. Когда я сказал ему – не дело, что именно он допрашивал девочку, он отговорился тем, что знает Лундстрёма более чем поверхностно. Он был пристрастным, и он это понимал, но сделал все, чтобы спрятать концы в воду. Фотография из отпуска развеялась дымом, и Лундстрём вдруг сделался просто случайным знакомым.

Деннис Биллинг поражал Жанетт.

«Зачем он это рассказывает? – думала она. – Если он не хочет, чтобы я копала дальше про Лундстрёма, Вендин и все закрытые дела, этому едва ли есть причина».

Или он просто настолько не любит своего предшественника, что даже через шесть лет после его смерти готов устроить так, чтобы кто-нибудь копал под него?

Поблагодарив Биллинга за содержательную беседу, Жанетт подумала: фонд. Очевидно, тот самый фонд, который финансировали Лундстрём, Дюрер и Бергман. Sihtunum i Diaspora.

Свавельшё

Юнатан Седер поскользнулся на бортике, ударился головой и, потеряв сознание, упал в бассейн. В легких было полно воды. Патологоанатом констатировал, что мальчик захлебнулся.

Беатрис Седер, бабушка Юнатана, проклинала себя за то, что оставила его плескаться одного, а сама отправилась пить кофе в буфете бассейна. Телефонный разговор с Региной, во время которого Беатрис пришлось сказать дочери, что ее сын мертв, стал самым тяжелым в ее жизни.

Она вспомнила, как Юнатан плакал, когда они прощались с Региной в аэропорту Абиджана. Он был единственным ребенком Регины, светом в окошке. Беатрис налила очередной стакан виски и посмотрела в окно.

Ночь вокруг виллы в Свавельшё в Окерсберге была черной и холодной. Туман прокрался по дороге, пожрал лужайку, и Беатрис едва различала контуры своего автомобиля, стоящего в двадцати метрах.

Теперь они с Региной остались совсем одни. Юнатана больше нет, и в этом виновата она, Беатрис.

Даже неделю она не смогла присмотреть за мальчиком.

Беатрис рассматривала красные качели, которые свисали с дерева посреди участка, не понимая, о чем думала, когда вешала эти качели для Юнатана. Зачем тринадцатилетнему парню качели? Это забава для малышей.

Она оказалась плохой бабушкой. Бабушкой, которая видела своего единственного внука от случая к случаю. Он рос вдали от нее. В ее представлении Юнатан оставался шести– или семилетним. Они виделись не чаще двух раз в год, обычно на Рождество или Новый год, или вот как сейчас, когда она полетела в Абиджан встречать их. Она не знала, действительно ли Юнатан хотел улететь с ней домой в Швецию. Но речь шла всего о неделе, потом должна была вернуться Регина, и они собирались отправиться в Лансароте недели на две-три.

Теперь ничего не будет. В полночь Регина прилетит в аэропорт Арланда, и через час с небольшим Беатрис будет стоять там у терминала и ждать свою дочь, не представляя, что скажет ей.

Что тут можно сказать?

«Прости, это я во всем виновата»? «Не надо было…» «Не надо было разрешать ему…» «Он же всегда был таким осторожным…»

«Почему в бассейне не оказалось никого, кто спас бы его?» – подумала бабушка Юнатана Седера.

Никто не видел случившегося. Но когда она оставляла мальчика у бассейна, там было не меньше трех ребят, а в шезлонге у бортика сидела какая-то женщина.

Когда Беатрис сказала об этой женщине полицейским, они не придали ее словам никакого значения.


Беатрис не курила почти десять лет, но сейчас зажгла сигарету. Первое, что она сделала, когда поняла, что произошло с ее внуком, – это купила в киоске бассейна пачку сигарет. То же самое она сделала десять лет назад, когда врачи говорили, что муж Регины умирает от рака легких. Тогда она купила сигареты в киоске Каролинской больницы.

Она посмотрела на часы. Почти одиннадцать.

Шум электрички напомнил ей, что время продолжает идти вперед, чтобы ни происходило.

В этом смысле один погибший мальчик ничего не значит.

Как ничего не значит и раздавленная горем мать, которую она встретит через час. Да и сама она ничего не значит.

Такси будет через пятнадцать минут. Что она скажет водителю, если тот спросит, куда она едет? Соврет, скажет, что отправляется в отпуск на Лансароте с дочерью и внуком. Тогда все это будет существовать хотя бы для чужого человека, который везет ее в аэропорт. Для чужака она будет счастливой бабушкой, которой предстоит две недели солнца.

Надо уложить вещи, подумала она. Багаж и ручную кладь.

Беатрис затушила сигарету и поднялась наверх.

Трусы, купальник, косметичка и масло для загара. Полотенце, паспорт, три книжки в мягких обложках и одежда. Рубашка, две полотняные юбки и длинные брюки, если ночи в Испании окажутся прохладными.

Беатрис Седер бросила сумку, села на кровать и наконец разрыдалась.

Квартал Крунуберг

Фредрику Грюневальд убил кто-то, кого она знала. Во всяком случае, Жанетт собиралась работать, исходя из этой гипотезы.

Обследование тела не показало признаков того, что женщина пыталась хоть как-то защищаться, и ее убогий шалаш выглядел так, как и следовало ожидать. Убийству не предшествовала борьба, следовательно, Фредрика сама впустила убийцу, который потом внезапно напал на нее. К тому же Грюневальд была в плохой физической форме. Хотя ей было всего сорок, лишения последних десяти лет и жизнь бездомной оставили свои следы.

По словам Иво Андрича, функциональная проба печени была так плоха, что Фредрике оставалось прожить от силы года два, так что убийца принял на себя ненужные хлопоты.

Но если, как сказал Хуртиг, это убийство несет на себе отпечаток мести, то главное было не убить жертву, а унизить, помучить. И с этой точки зрения задуманное удалось убийце на сто процентов.

Судя по предварительной информации, удушение длилось от тридцати минут до часа. В конце концов рояльная струна так глубоко врезалась Фредрике в шею, что голову с телом соединяли только позвонки и несколько сухожилий.

Вокруг рта Фредрики обнаружили клей, и Андрич предположил, что это следы обычной липкой ленты. Это объясняло, почему, пока все продолжалось, никто не слышал ни криков, ни призыва на помощь.

Кроме того, не лишенные интереса наблюдения судебного медика касались подробностей и способа убийства. Андрич считал, что они столкнулись с очень, очень необычным преступлением.

Жанетт взяла протокол вскрытия и прочитала:

«Если убийство совершено одним убийцей, то таковой физически силен или действовал под влиянием адреналина. К тому же ему прекрасно даются синхронные действия обеими руками».

Мадлен Сильверберг, подумала Жанетт. Но достаточно ли она сильна? И зачем ей нападать на Фредрику Грюневальд?

Она стала читать дальше.

«Альтернатива: речь идет о двух преступниках, что представляется более вероятным. Один человек душит, еще один – держит голову жертвы и кормит ее экскрементами».

Два человека?

Жанетт полистала протоколы опроса свидетелей. Допрашивать людей из пещеры под церковью Святого Юханнеса оказалось нелегко. Большинство были не особо разговорчивыми, а многие из тех, кто согласился дать показания, не вызывали доверия – наркотики, алкоголь, психические отклонения.

Единственным, что Жанетт посчитала стоящим внимания, было упоминание нескольких свидетелей о том, что в примерное время убийства они видели, как мужчина по имени Бёрье спускался в пещеру вместе с женщиной, которую они не знают. Бёрье объявили в розыск – пока безрезультатно.

Что касается женщины, то тут показания свидетелей расходились. Кто говорил, что на ней был какой-то головной убор, другие упоминали и светлые, и темные волосы. Возраст женщины, согласно объединенным свидетельским показаниям, был от двадцати до сорока пяти, та же вариативность касалась ее роста и телосложения.

«Женщина?» – подумала Жанетт. Неправдоподобно. Никогда еще она не сталкивалась с тем, чтобы женщина совершала такие четко спланированные жестокие убийства.

Двое убийц? Женщина и мужчина-подручный?

Такое объяснение Жанетт нравилось гораздо больше. Но она была уверена, что этот Бёрье здесь ни при чем. Он живет в пещерах несколько лет, его все знают, к тому же, по словам свидетелей, он едва ли склонен к жестокости. И хотя деньги могут сподвигнуть людей на что угодно, Жанетт не думала, что убийца мог нанять Бёрье как сообщника. На такую зверскую жестокость способен только чистый, беспримесный психопат. Нет. Этот человек получил две-три сотни за то, чтобы проводить убийцу к Фредрике, а потом отправился пропивать деньги.

Идя по коридору к кабинету Хуртига, Жанетт задала себе риторический вопрос.

Идет ли речь о том же убийце, что и в случае разделанного, как туша, финансиста Сильверберга?

Очень может быть, констатировала она, без стука входя в кабинет.

Хуртиг, с задумчивым видом стоявший у окна, обернулся, обошел стол и тяжело уселся в кресло.

– Слушай, я совсем забыла сказать тебе «спасибо» за помощь с компьютером. – Жанетт улыбнулась ему. – Юхан на седьмом небе от счастья.

Хуртиг криво улыбнулся в ответ и махнул рукой, как бы отвергая благодарность:

– Значит, ему понравилось?

– Да, за уши не оттащишь.

– Ну и хорошо.

Оба молча смотрели друг на друга.

– Что сказала Дания? – спросила наконец Жанетт. – В смысле – о Мадлен Сильверберг?

– Я в датском не силен. – Хуртиг улыбнулся. – Я говорил с врачом из реабилитационной клиники, куда Мадлен поместили после расследования о посягательствах, и все те годы, что она там провела, она твердила, что Пео Сильверберг ее изнасиловал. К тому же в дело якобы были вовлечены еще несколько человек и все якобы происходило с благословения мамы Шарлотты.

– Но ей никто не верил?

– Никто. Ее считали психотиком с тяжелым бредом и накачивали лекарствами.

– Она все еще там?

– Нет, ее выписали два года назад, и она, согласно полученным сведениям, переехала во Францию. – Хуртиг поискал что-то в своих бумагах. – В место под названием Бларон. Я зарядил заниматься этим Шварца и Олунда, но, думаю, мы можем о ней забыть.

– Возможно. Но я все же думаю, что нам следует ее проверить.

– Особенно учитывая, что она амбидекстр.

– Кстати, а с этим что? Почему ты никогда не говорил, что ты тоже амбидекстр?

Хуртиг ухмыльнулся:

– Я от природы левша и в школе был единственным левшой. Другие юнцы дразнили меня инвалидом. Тогда я выучился пользоваться правой рукой, так что теперь могу орудовать обеими.

Жанетт подумала о том, сколько всякого-разного она произнесла за свою жизнь, не подозревая о последствиях. Она кивнула.

– Но, возвращаясь к Мадлен Сильверберг, – ты спрашивал врача, способна ли она на жестокость?

– Разумеется, спрашивал. Он сказал, что единственный человек, с которым она жестоко обошлась в больнице, – это она сама.

– Да, им это свойственно, – вздохнула Жанетт, думая об Ульрике Вендин и Линнее Лундстрём.

– Черт, как же мне надоело все то дерьмо, в котором приходится ковыряться!

Жанетт заметила, что он предпринял неловкую попытку скрыть свой норрландский диалект. Обычно ему это удавалось, но когда он бывал взволнован, то забывался, и становилось ясно, откуда он родом.

Они смотрели друг на друга поверх стола, и Жанетт вновь сориентировалась во внезапной слабости Хуртига.

– Нельзя сдаваться, Йенс! – Она пыталась ободрить его, но сама услышала, как неуклюже звучат ее слова.

Хуртиг распрямился, робко улыбаясь.

– Итак, что у нас есть, – начала Жанетт. – Двое убитых. Пео Сильверберг и Фредрика Грюневальд. Убийства на редкость жестокие. Шарлотта Сильверберг была одноклассницей Грюневальд, а мир не так уж велик, так что можно исходить из того, что мы имеем дело с двойным убийцей. Возможно, в обоих смыслах двойным.

Хуртиг задумчиво произнес:

– Ты говоришь – «возможно». Насколько ты на самом деле уверена, что речь о двух убийцах? Думаешь, нам надо исходить из этого?

– Нет, но это надо учитывать. Помнишь, что Шарлотта Сильверберг рассказывала о ритуале с унижением?

– Виктория Бергман, – кивнул Хуртиг.

– Конечно, ее найти надо, но не только это. Что еще говорила Шарлотта?

Хуртиг поглядел в окно. По мере того как он соображал, что имела в виду Жанетт, по его лицу расползалась тусклая улыбка.

– Понимаю. Те две девочки, которые исчезли из поля зрения. Сильверберг не помнила, как их звали.

– Я хочу, чтобы ты связался со школой в Сигтуне и попросил выслать списки класса за интересующий нас год. Хорошо бы еще фотографии класса, если есть. У нас имеются кое-какие интересные имена. Фредрика Грюневальд и Шарлотта Сильверберг. Две подружки – Генриетта Нордлунд и Регина Седер. Но больше всего меня интересует все, что связано с исчезнувшей Викторией Бергман. Как она выглядит? Ты об этом не думал?

– Ну как «не думал», – начал Хуртиг, но Жанетт по его лицу поняла, что не думал.

– Было бы крайне интересно послушать, что Регина Седер и Генриетта Нордлунд имеют сказать о Виктории Бергман и Фредрике Грюневальд и даже о Шарлотте Сильверберг. Во второй половине дня я соберу совещание, и мы распределим рабочие задачи.

Хуртиг опять кивнул. Жанетт начало казаться, что он как-то на себя не похож. Такое впечатление, что его мысли где-то бродят.

– Ты меня слушаешь?

– А как же. – Хуртиг кашлянул.

– Прежде чем мы пойдем дальше, надо учесть еще кое-что, но сегодня мы это обсуждать не будем. Понимаешь, о чем я?

У Хуртига в глазах снова зажегся огонек внимания, он жестом попросил ее продолжать.

– У нас есть Бенгт Бергман, Вигго Дюрер и Карл Лундстрём. Все трое, как и Пер-Ула Сильверберг, состоят в фонде Sihtunum i Diaspora, и это может иметь отношение к нашему делу. Потом, сегодня за ланчем Биллинг рассказал мне кое-что интересное. Бывший начальник участка, Герт Берглинд, знал Карла Лундстрёма.

– Что ты хочешь этим сказать? – Вот теперь Хуртиг проснулся. – Они общались частным образом?

– Да, и не только. Они знали друг друга по одному фонду. Любой дурак вычислит, о каком фонде речь. Сколько же дерьма во всем этом, правда?

– Да уж. – Заинтересованный Хуртиг вернулся на землю, и Жанетт гостеприимно улыбнулась ему.

– Слушай, – сказала она, – я заметила, что ты о чем-то сейчас думал, и, по-моему, не только рабочие вопросы тебя тревожат. Что-нибудь случилось?

– Ну-у, – протянул Хуртиг, – ничего особо страшного. Но глупо.

– Так что случилось?

– Снова папа. Говорят, ему будет еще труднее столярничать и играть на скрипке.

Только не это, подумала Жанетт.

– Скажу коротко, потому что у нас с тобой много дел. Во-первых, он ходил за дровами, произошел несчастный случай, и отцу после него назначили не те лекарства. Хорошая новость, что больница действовала в соответствии с «законом Марии»[21] и отцу возместят ущерб, а плохая – у него началась гангрена, и пальцы придется отнять. Во-вторых, ему в голову ударила «феррари джи-эф».

Жанетт только рот разинула.

– Я вижу, ты не знаешь, что такое «феррари джи-эф». Это папина мотокоса, довольно большая штуковина.

Если бы Хуртиг не улыбался, Жанетт решила бы, что дела по-настоящему плохи.

– Что случилось?

– Да вот… Он хотел вытащить ветки, которые застряли в ножах, подпер машину большой рогаткой, лег, чтобы лучше видеть, а рогатка, конечно, выскочила. Мать сбрила отцу волосы, и сосед наложил ему швы. Пятнадцать стежков прямо через лоб и макушку.

Жанетт онемела, и в голове у нее вертелись всего два имени: Жак Тати и Карл Гуннар Паппхаммар.

– Ему всегда удается выкрутиться. – Хуртиг вскинул ладони. – Чем мне заняться после того, как свяжусь с Сигтуной? Ведь до собрания останется еще несколько часов.

– Фредрика Грюневальд. Проверь ее историю. Начни с того, как она оказалась на улице, и потом углубляйся в прошлое. Чем больше имен, тем лучше. Продолжим разрабатывать мотив мести, поищем людей из ее ближнего окружения. Обиженных или тех, кто хотел бы свести с ней счеты.

– По-моему, у таких, как она, врагов чуть больше, чем население страны. Аристократка-мошенница, подделка, дутые компании. Такие идут по головам и предают друзей ради хорошей сделки.

– У тебя голова забита предрассудками, Йенс, и к тому же я помню, что ты социалист. – Жанетт рассмеялась и встала, собираясь идти к себе.

– Коммунист, – поправил Хуртиг.

– Чего?

– Я коммунист. Это, как говорится, две большие разницы.

Нечистые части

позволяют, чтобы их трогали, и потому следует беречься, чтобы рука чужого или рука, предлагающая деньги, не коснулась их. Только руки светлой женщины могут коснуться Гао Ляня.

Она расчесывает его сильно отросшие волосы. Ему нравится, что они стали светлее – может, из-за того, что он провел столько времени в темноте. Словно память о свете отложилась в его голове и окрасила волосы в цвет солнечных лучей.

Сейчас в комнате бело, и глазам трудно видеть. Она оставила дверь открытой и внесла корыто с водой, чтобы вымыть его, и он наслаждается ее прикосновениями.

Когда она вытирает его, из прихожей доносится звонок.


руки

берут чужое, если человек не бдителен, но она научила его контролировать их. Все, что они делают, должно иметь смысл.

Он упражняет свои руки, рисуя.

Если бы он мог поймать мир и вместить его в себя, а потом излить его через руки, ему никогда больше не пришлось бы ничего делать. Тогда он обрел бы могущество изменять мир.


ноги

ходят в запретные места. Это он знает – однажды он покинул ее, чтобы посмотреть город за пределами комнаты. Это было ошибкой, теперь он понимает. Там, во внешнем мире, не было ничего, что было бы хорошо. Мир за пределами его дома полон зла – вот почему она оберегает его от мира.

Город казался таким чистым и красивым, но теперь он знает, что там, под землей и в воде, тысячелетний прах от человеческих трупов, что в домах и внутри ныне живущих – одна лишь смерть.

Если сердце будет больным, станет больным все тело, и человек умрет.

Гао Лянь из Уханя размышляет о черноте в человеческих сердцах. Он знает, что злоба есть черное пятно и что к сердцу ведут семь путей.

Два пути, еще два и, наконец, еще три.

Два, два, три. Тот же год, когда основали родной Ухань. Год двести двадцать третий.

Первый путь к черному пятну тянется с языка, который лжет и клевещет, второй путь лежит через глаза, которые смотрят на запретное.

Третий путь – через раковины, которые слушают ложь, а четвертый – через желудок, который переваривает ложь.

Пятый путь – через нечистые части, которые позволяют, чтобы их трогали, шестой – через руки, что берут чужое, а седьмой – через ноги, которые ходят в запретные места.

Говорят, в минуту смерти человеку показывают все, что есть у него в сердце. Гао думает: что же увижу я сам?

Может быть, птиц.

Руку, что утешает.

Он рисует и пишет. Складывает лист к листу. Работа успокаивает его, и он забывает свой страх перед черным пятном.

Звонок слышится снова.

Гамла Эншеде

Все так или иначе связано, думала Жанетт, спускаясь в лифте в гараж под полицейским участком и направляясь к машине, чтобы ехать домой. Хотя формально рабочий день уже закончился, она не могла перестать думать обо всех странностях и примечательных совпадениях.

Две девочки, Мадлен Сильверберг и Линнея Лундстрём. Их папы, Пер-Ула Сильверберг и Карл Лундстрём соответственно. Обоих подозревают в педофилии. А Лундстрёма к тому же – в изнасиловании Ульрики Вендин. А жена педофила Шарлотта Сильверберг и убитая Фредрика Грюневальд были одноклассницами в Сигтуне.

Жанетт направила машину к выезду, помахала охраннику. Тот помахал в ответ и поднял шлагбаум. Яркое солнце ослепило ее, и несколько секунд она ничего не видела.

Один и тот же адвокат, Вигго Дюрер, Бенгт Бергман тоже был его клиентом. Пропавшая неизвестно куда дочь Бергмана, Виктория, училась в Сигтуне.

Ныне покойный начальник полицейского участка, Герт Берглинд, допрашивал и Сильверберга, и Лундстрёма. Одни и те же люди – жертвователи одного фонда. А прокурор фон Квист? Нет, подумала Жанетт, он не замешан. Он просто полезный идиот.

Пер-Ула Сильверберг и Фредрика Грюневальд убиты. Возможно, одним и тем же человеком.

Карл Лундстрём скончался в больнице, Бенгт Бергман сгорел вместе с женой, будучи запертым в бане. Последнее выглядит несчастным случаем, первое – следствием болезни.

Когда Жанетт поворачивала в туннель Сёдерлед, ей вдруг пришло в голову, что последние несколько дней они с Софией не созванивались. Расследование вошло в интенсивную фазу, к тому же она голову сломала, пытаясь понять, что происходит с Юханом.

Припарковавшись перед домом и вылезая из машины, Жанетт поняла, что ей нужна помощь. Она ощущала настоятельную потребность поговорить с кем-то, кому можно доверять, перед кем можно открыться и побыть самой собой. София – единственный человек, который полностью соответствует этим критериям.

Ветер играл листьями большой березы, гладил стену дома. Обманчивый сырой ветер. Жанетт сделала глубокий вдох, словно нюхая цветок. Не надо больше дождя, подумала она, глядя на красное, больное от выхлопных газов небо на западе.

Дом был пустым, безлюдным. На кухонном столе записка – Юхан сообщал, что будет ночевать у Давида, они собираются сыграть в Wa r c r a f t.

Wa r c r a f t, подумала Жанетт. Она точно помнила: когда-то Юхан объяснял ей, что это. Неужели она настолько плохая мать, что не знает, чем занимается в свободное время ее сын? Это ведь наверняка что-то, связанное с компьютерами.

Чтобы успокоить нечистую совесть, Жанетт спустилась в подвал и загрузила стиральную машину, после чего вернулась на кухню и занялась раковиной.

Когда она закончила, мойка сверкала. Жанетт налила себе бокал пива и села за стол.

Она пыталась расслабиться, забыть все проблемы, связанные с разводом, а главное – не думать о работе, но мысли так и лезли в голову.

Днем они с Хуртигом обсудили все, что им было известно. Или неизвестно.

Для начала – закрытое начальством дело об убитых мальчиках.

Разыскания Хуртига среди врачей, которые оказывали помощь нелегальным иммигрантам, ничего не дали; запросы Жанетт в Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев тоже не прояснили личности мальчиков.

Потом – убийство Пера-Улы Сильверберга, самое жестокое из всех, какие им доводилось видеть.

Самый обычный малярный валик. Абсолютный абсурд, подумала Жанетт. И, словно этого недостаточно, показательная расправа над Фредрикой Грюневальд под церковью Св. Юханнеса. Теперь полиции точно есть чем заняться.

Хуртиг пребывал в унынии, и неуверенные попытки Жанетт воодушевить его оказались бесплодными. Под конец она спросила его, как дела с Сигтуной, но Хуртиг только покачал головой и сказал, что ждет ответа.

Чертовы снобы из Сигтуны, подумала Жанетт и допила пиво.

Взяв телефон, она набрала номер Софии. София взяла трубку гудков через десять. Голос был хриплый и напряженный.

– Привет, как дела? – Жанетт привалилась к стене. – Ты как будто простыла?

София долго молчала, потом кашлянула и вздохнула:

– Вряд ли. Я совершенно здорова.

Жанетт растерялась. Она не узнавала голоса Софии.

– У тебя есть время поболтать?

София снова долго молчала, потом сказала:

– Не знаю. Это важно?

Жанетт уже сомневалась, надо ли было звонить, но решила изобразить легкость, чтобы немного смягчить Софию.

– Важно и важно, – рассмеялась она. – Оке и Юхан, как обычно. Заморочки. Мне просто нужно с кем-нибудь поболтать… Кстати, спасибо за последнюю встречу. Как обстоит сама-знаешь-с-чем?

– О чем я сама знаю? Что ты имеешь в виду?

София как будто фыркнула, но Жанетт сказала себе, что ей послышалось.

– Ну, когда мы в последний раз говорили у меня дома. Психологический профиль преступника.

Ответа не последовало. Судя по звуку, София протащила стул по полу. Потом поставила стакан на стол.

– Алло? – позвала Жанетт. – Ты тут?

Еще несколько секунд тишины, и София заговорила. Голос теперь стал гораздо ближе, и Жанетт слышала, как София дышит.

София заговорила быстрее.

– Меньше чем за одну минуту ты задала пять вопросов, – начала она. – «Привет, как дела? У тебя есть время поболтать? Как обстоит сама-знаешь-с-чем? Алло? Ты тут?» – София вздохнула и продолжила: – Вот ответы: Хорошо. Я не знаю. Я еще не начинала. Привет. Я тут, иначе как бы я отвечала тебе?

Жанетт не знала, как реагировать. София что, напилась?

– Прости, если помешала… Мы можем поговорить как-нибудь в другой раз… – Она неуверенно посмеялась. – Ты не пила?

София снова куда-то пропала. Что-то загремело, как будто она положила трубку на стол. Потом послышались легкие шаги и звук закрываемой двери.

– Алло?

– Да, алло. Прости.

София хихикнула, и Жанетт выдохнула:

– Ты смеешься надо мной?

– Еще три вопроса. – Вздох. – «Ты не пила? Алло? Ты смеешься надо мной?» Ответ: Нет. Привет. Нет.

– Пьяная совсем! – засмеялась Жанетт. – Я тебе помешала?

Голосом, преувеличенно внушительным:

– Вопрос номер девять, ответ – да.

Она меня дурачит, подумала Жанетт.

– Мы увидимся?

– Да, мне этого хочется. Вот только осилю профиль. Скажем, завтра вечером?

– Да, отлично.

Они попрощались. Жанетт пошла на кухню и достала из холодильника еще бутылку пива. Села на диван, открыла бутылку зажигалкой.

Она еще раньше поняла, что София сложный человек, но игра стоила свеч. Жанетт пришлось снова признаться себе, что она болезненно очарована Софией Цеттерлунд.

Чтобы узнать, кто ты, София, понадобится время, подумала Жанетт и сделала глоток пива.

Но, черт меня возьми, я постараюсь разобраться.

Мыльный дворец

София посидела, положив телефон на колени. Потом поднялась и, пошатываясь, пошла на кухню за очередной бутылкой вина. Поставила бутылку на стол, взяла штопор. На второй попытке штопор сломался. София большим пальцем протолкнула пробку в бутылку и вернулась в гостиную.

В горле пересохло, и София несколько раз глотнула прямо из бутылки. На улице было темно, и София видела в окне свое отражение.

– Несчастная старая шлюха, – сказала она самой себе. – Ты грязная, спившаяся старая шлюха. Неудивительно, что тебя никто не хочет. Я бы сама себя не захотела.

София села на пол. Нутро сводило от презрения и ненависти к себе, и она не знала, что с этим делать.


Когда на следующий день София явилась к восьми в приемную, она весьма сожалела о двух выпитых накануне вечером бутылках.

Она утратила контроль над собой, и тут позвонила Жанетт Чильберг. Это София помнила. А вот что было потом?

София никак не могла вспомнить, что она говорила, но у нее было чувство, что Жанетт осталась обиженной. С Жанетт разговаривала Виктория, но что именно она сказала?

И что было потом?

Выходя из дому, София заметила, что туфли у нее снова грязные, а плащ влажный от дождя.

София выставила перед собой указательный палец и принялась водить им взад-вперед и справа налево, прилежно следя за ним взглядом.

Она забормотала, позволив картинкам вчерашнего дня просачиваться из подсознания.

Медленно, эпизод за эпизодом, воспоминание о разговоре возвращалось.

С Жанетт разговаривала Виктория, причем вела себя просто бессовестно.

София понимала, что ее личность в равной мере определяют механизмы мазохизма и диссоциации. Она продолжала мучить себя, принимая своего мучителя и снова и снова переживая свой персональный ад.

Но в то же время она продолжала диссоциировать, отводить свой ад в сторону.

Виктория существовала еще в одном измерении. Иногда она как будто понимала Софию лучше, чем София сама понимала себя.

Но она хотела рассказать все Жанетт. Открыться перед ней.

София погрузилась в серую тьму, где время отсутствовало и внешний мир замер. Ни звука, ни движения. Только покой.

Среди этой абсолютной тишины пульс стучал в голове, как свайный молот, через равные промежутки времени. Скрип шел из синапсов, в мозгу потрескивало, и кровь, циркулирующая в теле, текла горячим ручьем злобы.

И в то же время она слышала звуки исцеления.

Закрыв глаза, она видела внутренним взглядом, как затягиваются раны. Рваные края смыкаются над ноющим, пульсирующим болью прошлым. София потерла глаза, встала и подошла к окну, чтобы немного проветрить комнату.

Она чувствовала, как чешется где-то внутри грудной клетки. Что-то заживает.

София решила взяться за то, о чем просила ее Жанетт. Составить психологический профиль преступника.

Сев за письменный стол, она сняла туфли и увидела, что чулки окрасились кровью.

Гамла Эншеде

Юхан встретил Жанетт в дверях. Он собирался заночевать у товарища – поиграть в видеоигру, посмотреть кино. Жанетт попросила его не засиживаться и лечь более или менее вовремя.

Юхан взял велосипед и пошел по гравийной дорожке. Когда он скрылся за углом, Жанетт вошла в дом и в окно гостиной увидела, как мальчик вскакивает на велосипед и, нажимая на педали, едет вниз по улице.

Жанетт глубоко, с облегчением вздохнула. Наконец-то одна.

Она чувствовала себя счастливой, а при мысли о скором приходе Софии ощутила предвкушение почти греховное.

Жанетт пошла на кухню, налила себе немного виски. Подняла стакан, медленно отпила. Позволила желтой жидкости стечь вниз, обжечь язык и глотку. Не торопясь проглотила, ощущая, как обожгло нёбо и потеплело в груди.

Прихватив стакан, Жанетт поднялась наверх, чтобы принять душ.

После душа она завернулась в большую банную простыню и посмотрелась в зеркало. Открыла шкафчик в ванной и достала косметичку, покрытую тонким слоем пыли.

Осторожно наметила брови.

С помадой было сложнее. Небольшое алое пятнышко оказалось слишком ярким. Жанетт стерла его полотенцем и начала сначала. Закончив, она промокнула губы клочком туалетной бумаги.

Тщательно расправила юбку, погладила бедра. Сегодня – ее вечер.

Без пятнадцати семь она позвонила Юхану, желая услышать, что все нормально. Сын отвечал коротко и неловко, как всегда в последнее время.

Жанетт сказала «я люблю тебя», на что Юхан ответил только «да-да» и отключился.

Жанетт моментально почувствовала себя чудовищно одинокой.

Везде тишина, только еле слышный гул – в подвале работает стиральная машина. Жанетт вспомнила последний разговор с Софией. София была непохожа на себя, почти отвергала ее… Жанетт решила позвонить и проверить, не передумала ли София приезжать.

К ее облегчению, София радостно сказала, что уже едет.


София посидела с потрясенным видом, а потом расхохоталась:

– Ты это серьезно?

Они сидели друг против друга за кухонным столом, Жанетт только что открыла бутылку вина. На языке все еще ощущался сладкий вкус виски.

– Мартин? Я назвала его Мартин? – Сначала София как будто развеселилась, но улыбка быстро увяла. – Паническое расстройство, – сказала она, помолчав. – Думаю, то же, что и у Юхана. Он испытал паническое расстройство, когда увидел, как тебя бьют бутылкой по голове там, внизу.

– Ты хочешь сказать – травма? Но как она объясняет его провал в памяти?

– Провалы в памяти – следствие травмы. И обычно такой провал означает момент непосредственно перед травматическим эпизодом. Мотоциклист, который съехал в кювет, чаще всего не помнит минуты, предшествовавшие аварии. А иногда речь идет о нескольких часах.

Паническое расстройство, подросток, гормоны. Наверняка всему найдется объяснение с точки зрения химии.

– А как новые случаи? – У Софии был заинтересованный вид. – Изложи коротко, где вы остановились. Что у вас есть?

Минут двадцать Жанетт рассказывала Софии о двух последних делах. Рассказывала очень подробно, и София ни разу не перебила ее. София напряженно слушала, сочувственно кивая.

– Первое, о чем я думаю, когда речь идет о Фредрике Грюневальд, – сказала она, когда Жанетт замолчала, – это фекалии. Ну то есть – какашки.

– И…

– Их присутствие может оказаться символическим. Почти ритуальным. Как если бы преступник пытался что-то сказать.

Жанетт вспомнились цветы, которые она обнаружила в палатке возле убитой.

Карлу Лундстрёму тоже приносили желтые цветы, но это могло оказаться случайностью.

– Кого-нибудь подозреваете? – спросила София.

– Пока никого конкретно, но у нас есть ниточка к адвокату Вигго Дюреру, и мы собираемся проверить его. И у Лундстрёма с Сильвербергом, и у Дюрера есть интерес в организации под названием Sihtunum i Diaspora.

У Софии сделался растерянный вид, и Жанетт показалось, что в ее глазах что-то мелькнуло.

Реакция. Едва заметная, но она все же была.

– У меня совсем недавно состоялся один странный разговор, – сказала София. Жанетт заметила, что она раздумывает, стоит ли рассказывать о нем.

– Ага. И что же в нем было странного?

– Мне позвонил прокурор Кеннет фон Квист и намекнул, что Карл Лундстрём мог сказать неправду. Что все, о чем он рассказывал, могло ему померещиться под воздействием лекарств.

– О, черт. И фон Квист хотел знать, что ты об этом думаешь?

– Да, но я не поняла, к чему он клонит.

– Тут ничего сложного. Хочет спасти собственную шкуру. Он должен был проверить тогда, что Лундстрём перед допросом не получал никаких лекарств. Если он это упустил, то он спалился.

– Мне кажется, я допустила ошибку.

– В каком смысле?

– Я назвала одного из мужчин, про домогательства которых говорила Линнея, и у меня такое чувство, что это имя знакомо фон Квисту. Он как-то странно замолчал.

– Можно спросить, о ком речь?

– Ты только что сама его назвала. Вигго Дюрер.

Жанетт меньше чем за наносекунду поняла, почему прокурор Кеннет фон Квист вел такие странные разговоры. Она не знала, злорадствовать ли ей, потому что Дюрер действительно оказался гнусным негодяем, или печалиться, потому что он изнасиловал маленькую девочку.

Жанетт собралась с мыслями и продолжила:

– Могу правую руку дать на отсечение, что фон Квист попытается напустить туману. Я вряд ли ошибусь, предположив следующее: ему сильно повредит, если тот факт, что он водит знакомство с педофилами и насильниками, выплывет наружу. – Жанетт потянулась за бутылкой.

– Кто вообще этот фон Квист? – София протянула пустой бокал, и Жанетт налила ей вина.

– Он больше двадцати лет работает в прокуратуре, и дело Ульрики Вендин не единственное расследование, севшее на мель. И то, что он работает на полицию, означает, что он не был звездой курса. – Жанетт посмеялась и, увидев вопросительное выражение на лице Софии, пояснила: – Самые бесталанные, кому удается одолеть выпускной экзамен по юриспруденции, попадают к нам, в полицию, в судебно-исполнительные органы или в государственную страховую кассу.

– Как это?

– Очень просто. Они недостаточно талантливы, чтобы стать специалистами по коммерческому праву на каком-нибудь экспортном предприятии, недостаточно сообразительны, чтобы открыть собственное бюро по коммерческому праву, где получали бы на порядок больше. Фон Квист, наверное, спит и видит, как однажды станет звездой адвокатуры на каком-нибудь процессе, но этого никогда не случится, потому что он дурак.

Жанетт живо вспомнилось ее высшее начальство – глава полиции лена, один из самых великих спецов по умению наживаться. Человек, который никогда не вступал в серьезные дискуссии, если речь шла о преступности, но с удовольствием позировал для желтых газет и посещал гала-премьеры в дорогих костюмах.

– Если хочешь прижать Вигго Дюрера, могу обеспечить тебя доказательным материалом. – София постучала пальцем по бокалу. – Линнея показала мне письмо, в котором Карл Лундстрём намекает, что ее изнасиловал Дюрер. А Аннет Лундстрём разрешила мне сфотографировать рисунки, которые Линнея нарисовала в детстве. Сцены, которые описывают изнасилование. Все это у меня с собой. Хочешь посмотреть?

Жанетт молча кивнула. София взяла сумочку и показала ей три рисунка Линнеи и ксерокопию письма Карла Лундстрёма.

– Спасибо, – сказала Жанетт. – Это точно пригодится. Но боюсь, это скорее косвенные улики, чем вещественные доказательства.

– Ясно.

Они посидели молча, и София продолжила:

– Кроме фон Квиста и Дюрера… есть еще имена?

Жанетт подумала.

– Да. Есть еще одно имя, которое упоминается постоянно.

– И какое?

– Бенгт Бергман.

София вздрогнула:

– Бенгт Бергман?

– На него подавали заявление об изнасиловании двух детей. Мальчик и девочка из Эритреи. Дети без документов, такие не существуют. Дело закрыли. Подпись Кеннета фон Квиста. Адвоката Бергмана звали Вигго Дюрер. Видишь связь? – Жанетт откинулась на спинку дивана и сделала большой глоток вина. – И был еще один человек по фамилии Бергман. Виктория Бергман, дочь Бенгта Бергмана.

– Был?

– Да. Лет двадцать назад она перестала существовать. После ноября восемьдесят восьмого – никаких следов. И все же я разговаривала с ней по телефону, и она не слишком тактично отзывалась о своем отце. Похоже, он изнасиловал ее, и поэтому она исчезла. Наш единственный след – номер ее мобильного телефона, который больше не существует. Супруги Бенгт и Биргитта Бергман тоже больше не существуют. Недавно погибли во время пожара. Пуфф – и их нет.

София неуверенно улыбнулась:

– Прости, пожалуйста, но я ничего не понимаю.

– Несуществование, – пояснила Жанетт. – Общий знаменатель для Бергманов и Лундстрёмов – то, что их как бы нет. В их историях сплошной туман. И я думаю, что туману этого напустили фон Квист с Дюрером.

– А Ульрика Вендин?

– Ну, с ней-то ты знакома. Групповое изнасилование, среди прочих – Карл Лундстрём, в гостиничном номере семь лет назад. Ей вкололи обезболивающее. Дело закрыто Кеннетом фон Квистом. Еще один слой тумана.

– Обезболивающее? Как у убитых мальчиков?

– Мы не знаем, было это одно и то же обезболивающее или нет. Медицинских исследований не проводили.

– Почему не проводили? – София выглядела рассерженной.

– Потому что Ульрика ждала три недели, прежде чем заявить на Лундстрёма в полицию.

София сидела с задумчивым видом. Жанетт поняла, что подруга раздумывает и выжидает.

– Я думаю, что Вигго Дюрер пытается подкупить ее, – сказала она наконец.

– Почему ты так думаешь?

– Когда она была у меня, я заметила у нее новенький навороченный телефон, а в кармане – прилично денег. Она случайно уронила на пол несколько пятисоток. К тому же она видела фотографию Вигго Дюрера, которую я распечатала и положила на рабочий стол. Когда она увидела фотографию, то дернулась. Я спросила, знает ли она его, но она сказала – нет. Я абсолютно уверена, что она соврала.

Гамла Эншеде

Район частных домов Гамла Эншеде построили в прошлом веке для того, чтобы простые люди могли позволить себе дом с двумя спальнями, кухней, подвалом и садиком за ту же цену, что и обычная двухкомнатная квартира в центре города.

Ранний вечер, тучи выглядят угрожающе. Серая тьма опустилась на окраину, и большой клен из зеленого стал черным. По лужайке растекся низкий туман серо-стального цвета.

Она знает, кто ты.

Нет. Прекрати. Она не может этого знать. Это невозможно.

Софии не хотелось думать об этом, но иногда она подозревала, что Жанетт Чильберг вовлекает ее в расследование с какой-то неясной ей, Софии, целью.

София сглотнула. В горле как будто застряло засохшее незрелое яблоко.

Жанетт покрутила в бокале остатки вина, поднесла к губам, выпила.

– Я думаю, что Виктория Бергман – ключевая фигура, – сказала она. – Найдем ее – распутаем все дело.

Спокойно. Дыши.

София сделала глубокий вдох:

– Почему ты так думаешь?

– У меня такое ощущение. – Жанетт почесала голову. – Бенгт Бергман работал на СИДА и, насколько я понимаю, в том числе в Сьерра-Леоне. Во второй половине восьмидесятых его семья жила там какое-то время, и мне кажется – это еще одно звено в цепочке совпадений.

– Не поняла.

Жанетт рассмеялась:

– Да ведь Виктория Бергман в молодости была в Сьерра-Леоне, и Самуэль Баи – из Сьерра-Леоне. А потом еще и ты – пришло мне в голову, – ты ведь тоже там бывала. Так что вот, мир тесен.

Что она хочет этим сказать? Намекает на что-то?

– Может быть, – задумчиво произнесла София, и нутро свело от беспокойства.

– Один или несколько человек из тех, кого мы проверяем, знает убийцу. Карл Лундстрём, Вигго Дюрер, Сильверберг. Кто-то из Бергманов или Лундстрёмов. Убийцей может оказаться и кто-нибудь вне этой группы, и кто-то, относящийся к ней. Кто угодно. Но я уверена: Виктория Бергман знает, кто убийца.

– На чем основана твоя уверенность?

– На инстинкте, – усмехнулась Жанетт.

– Да?

– Да. По моему телу циркулирует кровь трех поколений полицейских. Мой инстинкт редко ошибается, а в этом случае у меня пульс подскакивает каждый раз, когда я думаю о Виктории Бергман. Называй это полицейской жилкой, если хочешь.

– Я начала набрасывать психологический профиль, хочешь взглянуть? – София потянулась к сумочке, но Жанетт остановила ее:

– С удовольствием, но сначала я хочу услышать, что ты скажешь о Линнее Лундстрём.

– Я только что с ней встречалась. На сеансе терапии. И я думаю, что, как и было сказано, ее использовал не только отец.

Жанетт пристально взглянула на нее:

– Ты ей веришь?

– На сто процентов. – София подумала. Она чувствовала, что в этот момент может раскрыться, обнаружить части себя, которые до этого прятала. – Я сама в молодости ходила на терапию и знаю, насколько это освобождает – возможность рассказать все. Абсолютно честно и чтобы тебя не перебивали, рассказать обо всем, с чем пришлось иметь дело, кому-то, кто внимательно и сочувственно слушает. Кому-то, кто, может, и не пережил такого, но посвятил много времени и денег тому, чтобы научиться разбираться в человеческой психике, и кто принимает твою историю всерьез, и поддерживает, и анализирует, даже если у него есть всего один рисунок или одно письмо, и кто может сделать выводы и думает не только о том, какое лекарство можно выписать, и кому необязательно искать виноватых и козлов отпущения, даже если…

– Эй! – перебила Жанетт. – Что случилось, София?

– А что? – София открыла глаза и увидела перед собой Жанетт.

– Ты на время куда-то пропала. – Жанетт потянулась через стол и осторожно погладила руки Софии. – Тебе трудно об этом говорить?

София почувствовала, как глаза наливаются горячим, как подступают слезы. Она почувствовала себя такой слабой. Но минута прошла, и она помотала головой:

– Нет. Я только хотела сказать, что уверена: Вигго Дюрер замешан.

– Да, я же об этом и говорю. – Она сделала паузу, словно подыскивая слова.

Подожди. Пусть продолжает.

– Продолжай. – София слышала свой собственный голос словно со стороны. Она знала, о чем расскажет Жанетт.

– Пео Сильверберг жил в Дании. Как и Вигго Дюрер. Дюрер защищал Сильверберга, когда того заподозрили в посягательстве на приемную дочь. Он защищал Лундстрёма, когда того, в свою очередь, подозревали в изнасиловании Ульрики Вендин.

– Приемную дочь? – Софии было тяжело дышать. Она потянулась за вином, чтобы не выдать своего волнения, и поднесла бокал ко рту.

Увидела, как дрожат руки.

Ее зовут Мадлен, у нее светлые волосы, и ей нравится, когда ей щекочут живот.

Она кричала и плакала, когда ей брали кровь на анализ – «добро пожаловать в этот мир».

Ее маленькая ручка, рефлекторно хватающая указательный палец.

Прошлое

Ей не приходилось напрягаться – истории лились из нее сами собой, и иногда ей казалось, что она наговаривает правду. Она могла солгать о чем-то – и потом это происходило. Ей казалось, что она обрела странную силу. Как будто она может при помощи лжи управлять своим окружением и таким образом исполнять свою волю.


Денег хватило на всю обратную дорогу от Копенгагена до Стокгольма, а шкатулку восемнадцатого века, которую она стащила на хуторе в Струере, она загнала какому-то пьянице на Центральном вокзале. И вот в начале девятого утра Виктория садится на автобус, идущий от Гулльмарсплан до Тюресё, устраивается в самом конце и раскрывает дневник.

Дорога плохая – ведутся дорожные работы, шофер слишком гонит автобус, и писать трудно. Буквы выходят косые и кривые.

Поэтому она углубляется в свои старые записи – беседы с пожилым психологом. В дневнике записано все, каждая их встреча. Она сует ручку в сумку и начинает читать.

Третье марта.

Ее глаза понимают меня, и это дает мне чувство безопасности. Мы говорим об инкубации. Инкубация – это ожидание чего-то. Может быть, моя собственная инкубация скоро завершится?

Неужели я жду, что заболею?

Глаза спрашивают меня о Солес, и я рассказываю, что Солес выехала из гардероба. Теперь мы делим постель. Вонь из бани последовала за ней в кровать. Неужели я уже больна? Я рассказываю, что инкубационный период начался в Сьерра-Леоне. Я привезла эту болезнь в себе оттуда, но, вернувшись домой, не избавилась от нее.

Зараза жила во мне, и она сделала меня безумной.

Он заразил меня.

Виктория предпочитает не называть психолога по имени. Ей приятно думать о глазах этой немолодой женщины, которые дают ей ощущение безопасности. Терапевт – это ее глаза, поэтому Виктория и называет ее – Глаза. В них Виктория может быть собой.

Десятое марта.

Я рассказывала Глазам, как искрятся зимние утра. Черный асфальт и белые леса, деревья как колючие скелеты. Черно-белые, и березы одеты в иней. Черные ветки отягощены только что выпавшим снегом, а позади затянутого тучами неба – белый свет. Все вокруг – черно-белое!

Автобус снова останавливается на остановке, водитель выходит и открывает люк в автобусном боку. Наверное, какая-то неисправность. Виктория, решив воспользоваться случаем, снова вынимает ручку и начинает писать.

Двадцать пятое мая.

Германия и Дания связаны между собой. Северная Фрисландия, Шлезвиг-Гольштейн. Изнасилованная немецкими парнями на фестивале в Роскилле, а потом – датско-немецким выродком. Две страны красно-бело-черные. Орлы летают над плоскими полями, гадят на их серые лоскутные одеяла и садятся на Хельголанде, острове в Северной Фрисландии, куда бежали крысы, когда Дракула принес чуму в Бремен. Остров похож на датский флаг, скалы ржаво-красные, море пенится белым.

Автобус трогается. «Приношу свои извинения за задержку. Мы едем дальше, в Тюресё».

За оставшиеся двадцать минут Виктория успевает прочитать дневник от корки до корки. Выйдя из автобуса, она садится на деревянную лавку на автобусной остановке и продолжает писать.

На ВВ рождаются дети, ВВ – это Bengt Bergman, а если поднести букву В к зеркалу, то получится восьмерка.

Восьмерка – число Гитлера, потому что Н – восьмая буква алфавита.

Сейчас 1988 год. Восемьдесят восьмой.

Хайль Гитлер!

Хайль Хельголанд!

Хайль Бергман!

Она укладывает свои вещи и спускается на дорожку, ведущую к дому, где живут Глаза.


Светлая гостиная на вилле в Тюресё. Солнце светит сквозь белый тюль, которым занавешена открытая дверь лоджии. Тюль медленно покачивается на ветру, с улицы доносятся щебетание птиц, крики чаек и гул соседской газонокосилки.

Виктория лежит на спине на нагретой солнцем кушетке, напротив нее сидит пожилая женщина.

Отпущение грехов. Инкубационный период для Виктории закончился. Больше он не повторится. А болезнь – напротив, она не воображаемая, она всегда была в Виктории, и Виктория наконец может рассказать о ней.

Она расскажет все, и, кажется, конца нет тому, что надо рассказать.

Виктория Бергман должна умереть.

Сначала она рассказывает о том, как в прошлом году объездила на поезде пол-Европы. Об оставшемся безымянным мужчине – Париж, комната с ковровым покрытием на стенах, тараканами на потолке и протекающими трубами. О четырехзвездочной гостинице на набережной в Ницце. О лежащем рядом с ней в постели мужчине – он был риелтором, от него пахло потом. О Цюрихе – но о городе она ничего не помнит, только снегопад, и ночные клубы, и что она дрочит какому-то мужику на скамейке в парке.

Она говорит Глазам, что уверена: внешняя боль может прогнать внутреннюю. Женщина не прерывает ее, дает выговориться. Если Виктории надо подумать, они просто сидят молча – Виктория молчит, старуха что-то записывает. Занавески покачиваются от дуновения ветра. Терапевт угощает Викторию кофе с печеньем. Виктория впервые ест что-то, с тех пор как покинула Копенгаген.

Виктория рассказывает о мужчине по имени Никос, которого она встретила в тот год, когда они ездили в Грецию. Она помнит его дорогие часы «ролекс», надетые не на ту руку, и синий, почти почерневший ноготь на указательном пальце левой руки, и что от него пахло чесноком и лосьоном после бритья, но не помнит ни его лица, ни голоса.

Рассказывая, она старается быть честной. Но когда она говорит о том, что произошло в Греции, ей трудно оставаться деловой. Она сама слышит, насколько нелепо звучит ее рассказ.

Она тогда проснулась дома у Никоса и пошла на кухню выпить воды.

– За столом сидели Ханна и Йессика. Они закричали: «Возьми себя в руки!» Кричали, что от меня плохо пахнет, что ногти у меня обгрызены и больно царапаются, что у меня складки жира и тромбоз на ногах. И что я злюсь на Никоса. – Виктория делает паузу и смотрит на терапевта.

Старуха улыбается ей, как всегда, но глаза не улыбаются, они тревожны. Терапевт снимает очки, кладет их на столик перед диваном.

– Они правда так сказали?

Виктория кивает.

– На самом деле Ханна и Йессика – это не два человека, – говорит она – и вдруг словно понимает сама себя. – Это три человека.

Терапевт заинтересованно смотрит на нее.

– Три человека, – продолжает Виктория. – Один работает, очень обязательный и… ну, послушный и высокоморальный. Еще один – который анализирует, он умен и знает, что я должна делать, чтобы мне стало лучше. А еще один жалуется на меня, он как гвоздь в ботинке. Он напоминает мне обо всем, что я сделала, и меня мучают угрызения совести.

– Трудяга, аналитик и зануда. Хочешь сказать, что Ханна и Йессика – это два человека со многими свойствами?

– Н-нет. Они – два человека, которые три человека. – Виктория неуверенно смеется. – Бред?

– Ну почему. Мне кажется, я понимаю.

Терапевт некоторое время молчит, потом спрашивает Викторию, не хочет ли та описать Солес.

Виктория раздумывает, но у нее, кажется, нет хорошего ответа.

– Она была мне нужна, – произносит она наконец.

– А Никос? Хочешь рассказать о нем?

Виктория снова смеется:

– Он хотел жениться на мне. Представляете? Обхохочешься.

Женщина молча сидит в кресле. Поменяла положение, подалась вперед. Как будто думает, что сказать.

На Викторию вдруг наваливается сонливость, она чувствует себя выжатой. Соседский мальчишка запускает змея – красный треугольник перемещается по небу то вперед, то назад.

Рассказывать становится не так просто, но Виктория чувствует, что хочет говорить дальше. Слова замедляются, и Виктории приходится делать усилие, чтобы не лгать. Ей стыдно перед Глазами.

– Я хотела помучить его, – говорит она наконец и в тот же миг обретает великое спокойствие.

Виктория не может удержаться от кривой усмешки, но, увидев, что старуху, кажется, это совсем не позабавило, прикрывает рот, чтобы скрыть улыбку. Ей стыдно, и она делает усилие, чтобы снова зазвучал голос, который помогает ей рассказывать.

Когда терапевт позже выходит в туалет, Виктория соблазняется идеей заглянуть в ее записи. Едва оставшись одна, она раскрывает блокнот терапевта.

Переходный объект.

Африканская фетишистская маска, символизирует Солес.

Мягкая собачка, Люффарен, символизирует детские привязанности.

Какие? Не отец, не мать. Возможно – родственник или друг детства. Вероятнее всего, взрослый человек. Тетя Эльса?

Провалы в памяти. Напоминает диссоциативное расстройство личности / расщепление личности.

Виктория ничего не понимает. Очень скоро ее прерывают шаги в прихожей.

– Что такое переходный объект? – Виктория чувствует себя обманутой, потому что терапевт пишет вещи, о которых они не говорили.

Старуха снова садится.

– Переходный объект, – говорит она, – это предмет, который представляет кого-то или что-то, от чего человеку сложно отделить себя.

– Как что? – быстро спрашивает Виктория.

– Ну, когда мама отсутствует, ребенка может утешить мягкая игрушка или игрушка-одеяльце, потому что этот предмет как бы дает понять: мама здесь. Когда мама отсутствует, вместо нее остается этот предмет и помогает малышу преодолеть зависимость от мамы, перейти к самостоятельности.

Виктория все равно не понимает. Она ведь не ребенок, она совершеннолетний человек. Взрослый человек.

Ей не хватает Солес? Деревянная маска – переходный объект?

Люффарен, собачка из кроличьего меха. Виктория и не помнит, откуда она взялась.

– Что такое диссоциативное расстройство личности и расщепление личности?

Старуха улыбается. Виктории кажется, что у нее грустный вид.

– Понимаю, ты заглянула в мой блокнот. То, что там написано, не есть истина в последней инстанции. – Терапевт кивает на лежащий на столе блокнот. – Там просто мои размышления о наших беседах.

– Но что значит диссоциативное расстройство личности и расщепление личности?

– Это значит, что в человеке живут несколько автономных личностей. Это… – Терапевт прерывает себя, становится серьезной. – Я не ставлю тебе диагноз, – продолжает она. – Я хочу, чтобы ты это понимала. Лучше смотри на это как на черты твоей личности.

– Что вы имеете в виду?

– ДРЛ означает диссоциативное расстройство личности. Логическая самозащита, попытка мозга справиться с трудностями. Человек развивает в себе разные личости, самостоятельные. Отдельные друг от друга, чтобы оптимальным образом действовать в различных ситуациях.

«Что это значит? – думает Виктория. – Автономия, диссоциация, отделенность, самостоятельность?»

Она отделилась и действует самостоятельно, независимо от себя самой благодаря тем другим, которые в ней?

Абсурд.

– Простите, – извиняется Виктория, – мы можем продолжить потом? Кажется, мне надо отдохнуть.

Она засыпает на диване и спит несколько часов. Когда она просыпается, на улице еще светло, шторы не шелохнутся, свет стал бледнее, вокруг тишина. Старуха вяжет, сидя в кресле.

Виктория спрашивает терапевта о Солес. Она реальна? Старуха отвечает, что Солес может оказаться падчерицей, но что она имеет в виду?

Ханна и Йессика существуют на самом деле, это ее одноклассницы из Сигтуны, но они есть и внутри нее, и они – Трудяга, Аналитик и Зануда.

Солес тоже существует на самом деле, эта девочка живет во Фритауне в Сьерра-Леоне, и в реальности ее зовут как-то по-другому. В то же время Solace Aim Nut есть внутри Виктории, и она – Помощник.

Сама же она – Рептилия, которая делает только то, что ей хорошо знакомо, и Лунатик, который видит, как проходит жизнь, – и бездействует. Рептилия ест и спит, а Лунатик стоит в стороне и смотрит, что делают другие части Виктории, – смотрит, но не вмешивается. Лунатик нравится ей меньше всего, но она знает, что он самый жизнеспособный и именно эту часть надо культивировать. Остальные следует изгнать.

Остается еще Девочка-ворона, и Виктория знает: эту часть изъять из нее невозможно.

Девочка-ворона не поддается контролю.


В понедельник они едут в Накку. Терапевт организовала медицинское обследование, которое подтвердит, что в детстве Виктория пережила сексуальные посягательства. У нее нет никакого желания подавать заявление на отца, но терапевт говорит, что заявление в полицию может подать врач.

Вероятно, ее направят в Управление судебной медицины в Сольне для более основательного обследования.

Виктория объясняла этой женщине, почему не хочет подавать заявление на отца. Бенгт Бергман для нее умер, к тому же она не выдержит встречи с ним на судебном процессе. Ее желание задокументировать нанесенный ей ущерб преследует другие цели.

Она хочет начать сначала, стать новой личностью, обрести новое имя и новую жизнь.

Терапевт говорит, что она станет новой личностью с новыми документами, если к тому есть достаточно веские основания. Поэтому-то им с Викторией и надо съездить в больницу.

Когда они заворачивают на парковку перед больницей Накки, Виктория уже планирует свое новое будущее.

Прошлого будущего никогда не существовало, потому что его отнял у нее Бенгт Бергман.

Но теперь у нее появится шанс начать сначала. Она получит новое имя, защищенный личный номер, она научится заботиться о себе, получит образование, найдет работу в каком-нибудь другом городе.

Она будет зарабатывать деньги и содержать себя сама. Может, выйдет замуж и родит ребенка.

Она станет нормальным человеком, каких миллионы.

Гамла Эншеде

Жанетт и София сидели в гостиной.

В Гамла Эншеде было темно, стояла почти абсолютная тишина, только с дороги доносились голоса каких-то подростков. Сквозь тощую, лишенную листьев, почти трагическую живую изгородь из татарской жимолости пробивался голубовато-серый свет из окна соседской гостиной: соседи, как почти все в это время, смотрели телевизор.

Жанетт поднялась, отошла к окну и опустила жалюзи, обошла диван и села рядом с Софией.

Она молча ждала. Пусть София решит, продолжат ли они говорить о работе (что, собственно, послужило предлогом для того, чтобы пригласить ее в гости) или перейдут к чему-то более личному.

К тому, что началось и продолжается между ними.

У Софии был несколько отсутствующий вид, однако она напомнила Жанетт о профиле преступника.

– Давай глянем? – Перегнувшись через подлокотник дивана, София достала из сумочки блокнот. – Я же ради этого и приехала.

– Давай, – согласилась Жанетт.

Она была разочарована: София предпочла говорить о работе. Но в любом случае время еще не такое позднее, подумала она. И Юхан сегодня ночует у приятеля. Другое тоже успеется. Жанетт откинулась на спинку и приготовилась слушать.

– Многое говорит за то, что преступник – человек со всеми признаками пограничного расстройства. – София полистала блокнот, словно что-то ища.

– Как это проявляется?

– Он не чувствует границы между собой и другими.

– Примерно как при шизофрении?

Жанетт отлично знала, что значит пограничное расстройство, но хотела, чтобы София развила мысль.

– Нет-нет, совсем не так. Тут все совершенно по-другому. Человек мыслит в ключе «или – или», он делит весь мир на черное и белое. Добро и зло. Друзья и враги.

– То есть те, кто не являются его друзьями, автоматически становятся его врагами? Примерно как Джордж Буш выразился перед тем, как вторгся в Ирак? – улыбнулась Жанетт.

– Да, примерно так. – София улыбнулась ей в ответ.

– А как ты объяснишь жестокость убийств?

– Тут важно смотреть на событие – ну то есть на убийство – как на особый язык. Выражение чего-то.

– Вот как. – Жанетт подумала об увиденном.

– Итак. Преступник инсценирует перед собой свою собственную драму, и мы должны понять, что пытается сказать этот человек своими на первый взгляд иррациональными действиями.

– С рядовым воришкой разобраться проще. Крадет, чтобы добыть денег на наркоту.

– Конечно. Даже в нашем случае многое поддается толкованию, но кое-что меня озадачивает.

– Например?

– Для начала – я считаю, что убийства были спланированы.

– Я тоже в этом абсолютно убеждена.

– Но в то же время чрезмерная жестокость указывает на то, что убийства совершались в приступе ярости.

– И о чем тогда это говорит? О желании власти?

– Именно. Сильнейшая потребность доминировать и полностью контролировать другого человека. Жертвы тщательно выбраны, но в то же время и случайны. Юные мальчики без документов.

– Похоже на садизм. Что скажешь?

– Что убийца испытывает глубокое удовлетворение, истязая своих жертв. Он наслаждается, созерцая их бессилие и беспомощность. Возможно, происходит даже сексуальная подзарядка. Настоящий садист не может испытать сексуальное удовлетворение по-другому. Иногда жертву держат где-то в заключении и насилие растянуто во времени. Такого рода изнасилования часто заканчиваются убийством, в этом нет ничего необычного. Подобные преступления чаще всего тщательно спланированы и не совершаются из-за внезапной вспышки ярости.

– Но зачем столько жестокости?

– Как я уже сказала, некоторые преступники получают удовлетворение, причиняя боль. Это может быть необходимой прелюдией к другим формам полового акта.

– А бальзамирование мальчика, которого мы нашли возле Данвикстулля?

– Мне кажется, это эксперимент. Случайная выдумка.

– Но что за человек мог сотворить такое?

– На этот вопрос есть столько же ответов, сколько есть преступников и – с этой точки зрения – психологов тоже. Я сейчас говорю вообще, безотносительно к убийствам мальчиков-иммигрантов.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что такое поведение – следствие ранних нарушений личностного развития, произошедших из-за регулярного физического и психического насилия.

– Значит, преступник получается из жертвы?

– Да. Обычно преступник растет в условиях крайне авторитарного воспитания с применением насилия. Мать в таких семьях пассивна и уступчива. Возможно, в детстве преступник постоянно слышал угрозы родителей развестись и взял вину за развод на себя. Он рано выучился лгать, чтобы избежать побоев, ему приходилось вставать на сторону то одного родителя, то другого или заботиться о родителях в наиболее унизительных ситуациях. Ему приходилось утешать своих родителей, вместо того чтобы самому получать от них утешение. Возможно, он стал свидетелем попытки самоубийства. Он рано начал ввязываться в конфликты, пить и воровать, причем взрослые никак не реагировали на это. Короче, он всегда чувствовал себя нежеланным и ответственным за все.

– Значит, ты считаешь, что у всех преступников было ужасное детство?

– Я согласна с Алис Миллер.

– С кем?

– Был такой психолог. Она считала, что совершенно невозможно, чтобы человек, выросший в атмосфере искренности, уважения и тепла, когда-нибудь ощутил желание мучить слабых и лишать их жизни.

– В этом что-то есть. Но ты меня не убедила.

– Ну, я тоже иногда сомневаюсь. Существует доказанная связь между перепроизводством мужских половых гормонов и склонностью к сексуальным преступлениям. Недавно я читала материалы исследования о химической кастрации. Там говорилось, что люди, подвергнутые химической кастрации, не возвращаются к своему прежнему поведению. Можно также рассматривать физическое и сексуальное насилие, направленное на женщин и детей, как способ заявить о своей мужественности. Через насилие мужчина приобретает могущество и контроль, на которые общество, с его традициями гендера и власти, дает ему право. К тому же существует связь между общественными нормами и степенью перверсии, которая в упрощенном виде такова: чем больше общество склонно к двойной морали, тем благоприятнее почва для нарушения границ.

Все равно что со справочником разговаривать, подумала Жанетт. Холодные факты и кристально ясные объяснения громоздились друг на друга.

– Ладно, раз уж мы говорим об этом типе преступников, может, вернемся к Карлу и Линнее Лундстрём? – сделала попытку Жанетт. – Может ли человек, подвергнувшийся сексуальному посягательству в детстве, полностью забыть его?

– Да. – София ответила сразу, не раздумывая. – И клиническая практика, и исследования памяти подтверждают: сильная травма, произошедшая в детстве, может отложиться в памяти, но при этом не быть доступной. Проблемы в юридическом смысле начинаются, если такие воспоминания имеют своим результатом заявление в полицию: в этом случае надо подтвердить, что посягательство, о котором идет речь в заявлении, действительно имело место. Ведь нельзя закрывать глаза на то печальное обстоятельство, что за подобные деяния иногда обвиняют и даже осуждают невиновных.

Жанетт включилась в гонку, и у нее уже был готов следующий вопрос:

– А могут ли ребенка во время допроса подвести к рассказу о посягательстве, которого на самом деле не было?

София серьезно взглянула на нее:

– Детям иногда сложно оценить временные аспекты – например, когда случилось то или иное событие или как часто оно происходило. Им представляется, что им нечего рассказать такого, чего взрослые еще не знают, и они склонны скорее опустить сексуальные подробности, чем изложить все в деталях. Наша память объединяет интимное с нашим восприятием, с нашими ощущениями. То есть с тем, что мы видим, слышим и чувствуем.

– Можешь привести пару примеров?

– Пример из клинической практики. Девушка почувствовала запах семени своего бойфренда, поняла, что этот запах ей знаком. Переживание запустило процесс, в результате которого она вспомнила, что ее изнасиловал отец.

– А как ты объяснишь то, что Карл Лундстрём стал педофилом?

– Некоторые люди могут лишь произносить слова, но речью не владеют. Можно произносить или писать слово «эмпатия», но для некоторых оно не имеет смыслового наполнения. Тот, кто умеет только произносить слова, способен совершить самое страшное.

– Но как это можно скрывать?

– В семьях, где происходит инцест, границы между взрослыми и детьми нечетки и размыты. Все потребности удовлетворяются внутри семьи. Дочь меняется ролями с матерью и заменяет ее, например на кухне, но также и в постели. В таких семьях все делают вместе, и со стороны семья выглядит идеальной. Отношения сильно нарушены, и ребенку приходится удовлетворять потребности взрослых. Чаще ребенок принимает на себя ответственность за родителей, чем наоборот. Семья живет изолированно, даже если с виду ведет социальную жизнь. Чтобы избегать более пристального внимания, семья время от времени переезжает. Без сомнения, Карл Лундстрём сам жертва. И, цитируя Миллер, это трагедия – когда человек бьет своего ребенка, чтобы не думать, что творили с ним его собственные родители.

– Как по-твоему, что будет с Линнеей?

– По крайней мере пятьдесят процентов женщин, подвергшихся инцесту, совершали попытки самоубийства, часто уже в подростковом возрасте.

– Позволю себе цитату. «Есть много способов плакать: громко, тихо или не плакать вообще».

– Кто это сказал?

– Не помню.

– А теперь что будем делать?

Жанетт и не заметила, как София положила ладонь на ее руку, и когда София потянулась поцеловать ее, это выглядело просто как продолжение объятия.

Жанетт снова пережила щекотку в животе – как тогда, в тот вечер, когда они стали близки.

Она хочет больше. Она хочет испытать всю Софию.

– Юхан сегодня ночует у приятеля, а ты выпила. Не хочешь прилечь?

– Хочу, – ответила София, взяла Жанетт за руку и потянула с дивана.

Квартал Крунуберг

Стокгольм может быть отвратительным. Неумолимый враждебный ветер, всепроникающий холод, от которого почти невозможно защититься.

Когда обитатели города просыпаются в зимнюю половину года, за окнами темно, темно, когда они едут на работу, и темно, когда они вечером возвращаются домой. Люди месяцами живут с постоянной, изматывающей нехваткой света, в ожидании весны-избавительницы. Они замыкаются, заползают в свой персональный мир, избегают смотреть в глаза близким просто так и не пускают в себя ничего, что может нарушить их мирок, на страже которого стоят айподы, цифровые плееры или мобильные телефоны.

В вагонах метро пугающая тишина. Любой звук, любой громкий разговор встречают враждебные взгляды или язвительные комментарии. Всякому, кто посмотрит на Стокгольм со стороны, королевская столица представится городом-призраком, где даже солнцу недостает энергии, чтобы пробить лучами серые, как сталь, тучи и хоть несколько часов посветить этим богом забытым людям.

С другой стороны, Стокгольм может быть дивно хорош в осеннем облачении. На Сёдер-Меларстранд замерли лодки-домики, подскакивают на прибое и храбро качаются на волнах, поднятых вульгарными моторками, водными скутерами, изысканными моторными парусниками, что возвращаются домой на Шеппсхольмен, или белыми паромами, идущими к Дроттнингхольму и древнему городу викингов на Бьёркё. Прозрачная чистая вода омывает серые и ржаво-красные кручи на островах в центре города, и гнутся деревья, все в желто-красно-зеленых пятнистых узорах.

Небо было высоким и ясно-синим в первый раз за несколько недель, и Жанетт долго ехала вдоль причалов набережной Меларен.

Она была как пьяная.

Ночь была фантастической. Жанетт казалось, что она ощущает запах Софии, словно та все еще рядом с ней.

Как ток высокого напряжения, подумала Жанетт.

Прикосновения Софии как будто зарядили ее энергией. Непрерывно искрящий красный пульс.

Они то говорили, то любили друг друга часов до четырех, когда Жанетт, вся в поту и задыхаясь, рассмеялась и сказала, что чувствует себя влюбленным подростком, но надо подумать и о завтрашнем дне.

На руке Софии она уснула спокойно, как ребенок.


Когда Жанетт вошла в кабинет Хуртига, он чистил служебный пистолет. Зиг-зауэр, девять миллиметров. Вид у Хуртига был нерадостный.

– Уход за оружием? – усмехнулась Жанетт.

– Смейся-смейся, – буркнул Хуртиг. – После обеда тебе тоже придется спуститься пострелять. Ты что, не читала объявление? – Он вставил магазин, поставил пистолет на предохранитель и сунул оружие назад, в кобуру.

– Нет, не читала. Сегодня после обеда?

– Ага. Мы с тобой должны быть в тире в три часа.

– Тогда почисть и мой тоже. У тебя это гораздо лучше выходит.

Жанетт сбегала к себе в кабинет и принесла пистолет, который хранила в ящике письменного стола.

– Так что нам известно о Фредрике Грюневальд? – спросила она, протягивая оружие Хуртигу.

– Родилась в Стокгольме, – начал Хуртиг словно между делом, расстегивая кобуру и вынимая пистолет. – Родители живут в Стоксунде и никак не контактировали с ней последние девять лет. – Хуртиг проворно разобрал оружие на детали и продолжил: – Своими спекуляциями она уничтожила большую часть семейного состояния.

– Как это?

– Фредрика без ведома родителей закачала все, что у них было, почти сорок миллионов, в несколько новых предприятий. Помнишь wardrobe.com?

– Н-ну… слабо. – Жанетт подумала. – Это не один из тех интернет-магазинов, которые сначала превозносят, а потом обрушивают их акции на бирже?

Хуртиг кивнул, взял на тряпку немного оружейного масла и принялся начищать пистолет.

– Именно. Идея была – продавать одежду через интернет, но все кончилось долгами в несколько сотен миллионов. Грюневальды оказались среди тех, кто пострадал сильнее всего.

– И во всем была виновата Фредрика?

– Так считают ее родители, а я не знаю. В любом случае им сейчас, кажется, неплохо живется. Они так и живут на вилле, а машины на подъездной дорожке стоят не меньше пары миллионов.

– Они могли бы по какой-нибудь причине хотеть избавиться от Фредрики?

– Вряд ли. После краха на бирже она избегала родителей. Они думают – потому, что ей стыдно.

– На что она жила? Ведь даже если она была бездомной, ей требовались какие-то деньги.

– Ее отец рассказывал, что он, несмотря ни на что, жалел дочь и каждый месяц клал ей на счет пять тысяч. Так что вот тебе и объяснение.

– Значит, тут ничего странного.

– Насколько я вижу – нет. Беспечное детство. Хорошие оценки, потом – гимназия в школе-интернате.

– Мужчина или дети?

Хуртиг с отсутствующим видом продолжал начищать пистолет, и Жанетт подумала, что уход за оружием для него сродни медитации.

– Детей нет, – продолжил он, – и, по словам родителей, отношений с мужчиной тоже. Во всяком случае, о которых им было бы известно.

– Может, я консервативна, но, по-моему, это странновато. Ну хоть какой-нибудь мужик должен же был возникнуть за все эти годы.

– Может, она была лесбиянкой и не хотела говорить об этом родителям. В этих кругах у людей довольно ограниченные взгляды.

Хуртиг вернул на место последние детали и положил пистолет на стол.

– Это возможная причина, но не мотив убивать ее, так ведь?

Рассматривая коллегу, Жанетт вдруг заметила шутовское выражение лица – верный признак, что у него туз в рукаве. Он всегда приберегал что-то под конец и выбрасывал это что-то как бы мимоходом.

– Ну и?.. Что ты припрятал? Я же тебя знаю. – Жанетт улыбнулась Хуртигу.

– Угадай, кто ходил в тот же класс, что и Фредрика Грюневальд. – Хуртиг выдвинул ящик стола, достал оттуда стопку документов, положил ее на колени и небрежно глянул в окно. – У меня есть кое-какие догадки. Говори. – Он протянул Жанетт несколько листов. – Вот это списки учеников, посещавших учебное заведение Сигтуны в те годы, когда там училась Фредрика.

– Да, но кто они? Они проходили в наших документах? – Жанетт принялась перелистывать документы.

– Аннет Лундстрём.

– Аннет Лундстрём? – Жанетт вопросительно посмотрела на Хуртига, и тот улыбнулся ее изумленной физиономии.

Словно кто-то открыл окно и впустил в помещение свежего воздуха.


Солнце светило в окно Жанетт, когда она приступила к чтению документов из стопки Хуртига.

Документами оказались классные листы из гимназии Сигтуны за те годы, когда там учились Шарлотта Сильверберг, Аннет Лундстрём, Генриетта Нордлунд, Фредрика Грюневальд и Виктория Бергман.

Быстро просмотрев списки учеников, Жанетт заметила, что у Аннет Лундстрём в те годы не было второго имени.

Значит, они с Карлом выбрали ей второе имя, когда поженились, подумала Жанетт.

Итак, Аннет и Фредрика – одноклассницы.

У Аннет светлые волосы, а некоторые свидетели из пещеры под церковью Святого Юханнеса указывали, что видели возле палатки Фредрики красивую блондинку.

А вот Бёрье – мужчина, который показывал дорогу этой блондинке и предположительно может идентифицировать ее, – куда-то пропал.

Не вызвать ли Аннет Лундстрём на допрос? Проверить ее алиби, а может, даже устроить очную ставку со свидетелями? Но так она откроет свои подозрения Аннет, и продолжать следствие станет труднее. Любой адвокат добьется ее освобождения быстрее, чем я выговорю слово «бездомный», подумала Жанетт.

Нет, лучше подождать. Пусть Аннет побудет в подвешенном состоянии, в неизвестности, пока Бёрье не всплывет. А вот позвать Аннет под предлогом беседы о посягательствах на Линнею она сможет.

Можно соврать, сказать, что ее попросил об этом Ларс Миккельсен. Что именно сейчас он по горло занят другими делами и ему нужна помощь Жанетт. Может сработать.

Значит, так и сделаем, подумала Жанетт, еще не зная, что ее энтузиазм затормозит расследование вернее, чем ускорит его, и станет косвенной причиной человеческих страданий, которых можно было бы избежать.


А тренировка по стрельбе прошла следующим образом. Результат у Жанетт вышел близким к нижней границе, Хуртиг же блистал, и почти все его пули ушли в яблочко.

Посмеявшись над Жанетт, Хуртиг объявил, что счастлив, что им почти никогда не приходится применять служебное оружие. Оказаться рядом с ней во время перестрелки значило бы подвергнуться серьезной опасности.

Озеро Клара

Кеннет фон Квист провел ладонью по лицу. Маленькая проблема превратилась в большую. Может быть, даже неразрешимую.

Он понял наконец, что оказался виновным в длинном списке ошибок.

Он был полезным идиотом, прикрывавшим Пео Сильверберга и Карла Лундстрёма. Он, дурак, годами вел жизнь оголтелого карьериста, который бегает по чужим делам. И что он за это получил?

Что, если Карл Лундстрём и Пео Сильверберг и в самом деле виновны? А он уже начал подозревать, что так и есть.

При прошлом начальнике управления, Герте Берглинде, все было так просто. Все всех знали, и достаточно было поддерживать отношения с правильными людьми, чтобы получать перспективные задания и карабкаться вверх по служебной лестнице.

Лундстрём и Сильверберг были близкими друзьями и Герта Берглинда, и адвоката Вигго Дюрера.

После того как пост занял Деннис Биллинг, сотрудничество с полицией стало не таким гладким.

Когда дело касалось Жанетт Чильберг, он мог заранее продумать, как не поссориться с ней, а также как направить ее интересы в другую сторону, хотя бы до поры. Это дало бы ему время, чтобы решить проблему с Вигго Дюрером и семейством Лундстрёмов.

Одним выстрелом – двух зайцев, подумал фон Квист. Пора исправлять ошибки.

В полицейском управлении ни для кого, кажется, не секрет, что Жанетт Чильберг с сержантом Йенсом Хуртигом на поводке ведет частное расследование закрытых дел об убитых мальчиках-иммигрантах. Слухи об этом достигли прокурора Кеннета фон Квиста.

Знал он и о том, что ведется неофициальный розыск дочери Бенгта Бергмана, что все документы, касающиеся Виктории Бергман, засекречены и что суд Накки не отдал их комиссару Чильберг.

Вот тут-то он и припрятал туз в рукаве. Он знает, как добыть эти сведения, и знает, как их употребить.

Набирая номер своего коллеги из суда Накки, фон Квист почувствовал себя лучше – впервые за долгое время. Мысль его была столь же хитроумной, сколь и простой и основывалась на том, что исключение из юридических правил всегда возможно, пока участники помалкивают о нем. То есть коллега из Накки разомкнет уста, а Жанетт Чильберг от благодарности будет целовать ему, фон Квисту, ноги.

Через пять минут фон Квист с довольным видом откинулся на спинку кресла, сцепил руки на затылке и положил ноги на стол. Вот и все, подумал он. Остаются только Ульрика Вендин и Линнея Лундстрём.

Что они там нарассказывали полицейским и психологу?

Надо признать, что об этом он понятия не имеет, во всяком случае, что касается Ульрики Вендин. Линнея Лундстрём, вероятно, рассказала что-то компрометирующее о Вигго Дюрере, но фон Квист не знал, что именно, и опасался худшего.

– Соплячка чертова, – буркнул прокурор, думая об Ульрике Вендин.

Он знал, что девушка встречалась и с Жанетт Чильберг, и с Софией Цеттерлунд, нарушив тем самым негласный договор. Пятидесяти тысяч, которые должны были заткнуть ей рот, явно не хватило.

Надо встретиться с Ульрикой, дать ей понять, с какими силами она имеет дело. Пусть этим займется Вигго, подумал фон Квист, после чего спустил ноги со стола, поправил костюм и выпрямился в кресле.

Прокурор полистал телефонную книжку и, найдя то, что искал, набрал номер старинного приятеля. Так или иначе, но они должны заставить Ульрику Вендин и Линнею Лундстрём замолчать.

Чего бы это ни стоило.

Площадь Греты Гарбо

Бывший частный предприниматель Ральф Бёрье Перссон, основатель торгового предприятия «Строительная компания Перссона», стал бездомным четыре года назад. Его судьба немногим отличалась от судьбы других таких же. Все начиналось хорошо – перспективная фирма, множество удачных контрактов, новый дом, новая машина, еще больше работы. У Ральфа были красавица жена и дочь, которой он невероятно гордился. Жизнь била ключом. Но конкуренция усилилась, на горизонте появились криминальные банды с предложением дешевой нелегальной рабочей силы из Польши и Прибалтики, и все покатилось по наклонной плоскости. Деньги перестали притекать с прежней скоростью, стопка неоплаченных счетов росла, и Ральфу стало не по силам содержать машину и дом.

В конце концов жена забрала дочь и ушла от Бёрье, и он остался в тесной однушке в Хагсетре.

Телефон, который раньше раскалялся, теперь молчал, а те, кого Бёрье прежде называл друзьями, или пропали, или просто не хотели иметь с ним дело.

Однажды вечером Бёрье вышел за покупками и не вернулся домой. То, что поначалу задумывалось как прогулка вокруг площади в Хагсетре, все еще продолжалось.

Сейчас он стоял перед винным магазином на Фолькунгагатан. Было начало одиннадцатого. В руке Бёрье держал темный целлофановый пакет с шестью банками крепкого пива. «Норрландс Гюльд», содержание алкоголя – семь процентов. Бёрье открыл первую банку, поклялся себе, что в последний раз пьет на завтрак, что он наведет порядок в своей жизни, вот только уймет дрожь в руках. Ему нужно лишь немного пива, чтобы прийти в себя. Имея потребность в авансе – потребность человека, привыкшего к самообману, – он решил вознаградить себя пивом. Теперь-то он начнет все сначала.

Обещание было дано и в ту же секунду сдержано.

Когда он допьет пиво и жить станет немного проще, он первым делом сядет в метро, поедет в полицейский участок на Бергсгатан и расскажет о том, что произошло в пещере под церковью Святого Юханнеса.

Разумеется, он читал в газетах об убийстве Графини и сознавал, что это он показал убийце дорогу. Но действительно ли та блондинка, немногим старше его собственной дочери, могла учинить зверскую расправу над его сестрой по несчастью? Час от часу не легче. Такая молодая – и уже так исполнена ненависти.

Пиво было тепловатым, но дело свое сделало. Бёрье опустошил банку одним долгим глотком.

Он медленно двинулся на восток, возле «Брёдерна Ульссонс» свернул направо, на Сёдермальмсгатан, и дальше, к площади Греты Гарбо, неподалеку от той самой школы, куда ходила в детстве эта актриса-затворница.

Круглая площадь выложена булыжником и обсажена грабом и конским каштаном.

Ральф Бёрье Перссон отыскал скамейку в тени, сел и задумался, что же он скажет в полиции.

Он вертел эту мысль так и сяк и наконец понял: он – единственный, кто видел убийцу Фредрики Грюневальд.

Он может описать плащ, в котором была эта женщина.

Рассказать о ее низком голосе. О нездешнем акценте.

О ее синих глазах – глазах немолодой женщины.

Бёрье читал все газеты, писавшие об убийстве, и знал, что расследование ведет Жанетт Чильберг. Ее-то он и спросит у дежурного в полицейском участке. Но ему было страшно. После многих месяцев, проведенных на улице, он панически боялся полицейских.

Может, лучше написать письмо в полицию?

Бёрье вынул из внутреннего кармана ежедневник, вырвал чистый лист и положил его на кожаную обложку. Достал из кармана пальто ручку и задумался: что писать? Как составить фразу? Что может оказаться важным?

Женщина предложила ему деньги в благодарность за то, что он проводит ее к пещере. Когда она вынула кошелек, он заметил кое-что интересное. Если бы он сам был полицейским и расследовал убийство, именно эта замеченная деталь имела бы наибольшую важность, поскольку сильно сократила бы круг подозреваемых.

Он стал писать и написал достаточно, чтобы никто не истолковал превратно то, что он имел в виду.

Ральф Бёрье Перссон нагнулся, чтобы достать еще пива. Почувствовав, как ремень врезался в живот, он потянулся, ухватил угол пакета – и тут что-то ударило его в грудь.

Яркая вспышка перед глазами. Бёрье завалился на бок, сполз со скамейки и остался лежать на спине, все еще сжимая в руке бумажку.

Идущий от земли холод проник в голову и встретился с теплотой опьянения. Бёрье вздрогнул, а потом мир взорвался.

Как будто его голова угодила прямо под колеса поезда.

Квартал Крунуберг

Аннет Лундстрём не раскусила лжи и приехала на следующий же день.

Когда Жанетт позвонила ей и спросила, не сможет ли она прийти для дополнительной беседы, касающейся отношения Карла с их дочерью Линнеей, голос Аннет звучал удивленно – женщина как будто чего-то ждала.

Жанетт поздоровалась и подвинула ей стул:

– Кофе?

Аннет покачала головой и села.

Жанетт заметила, что вид у нее нервный, подавленный.

– Разве расследование после смерти Карла не закрыли? И почему не Миккельсен…

– Сейчас объясню, – перебила Жанетт. – Я связывалась с Софией Цеттерлунд. Ну, вы знаете – она лечит Линнею.

– Разумеется. Линнея была у нее всего пару дней назад, а потом она приходила к нам домой.

– София была у вас дома?

– Да. Мы немного поговорили, посмотрели рисунки Линнеи.

– Да-да, разумеется… Полагаю, как часть терапии. – Жанетт поразмыслила. Сначала она решила повременить с вопросами, касающимися Фредрики Грюневальд и отношения к ней Аннет, но случай вдруг показался Жанетт подходящим. – Но есть еще кое-что, о чем я хотела бы поговорить с вами. Что вы думаете о Фредрике Грюневальд? – Жанетт внимательно следила за реакцией Аннет.

Аннет Лундстрём наморщила лоб и покачала головой.

– О Фредрике? – спросила она, и Жанетт решила, что она удивилась по-настоящему.

– Да, именно. О вашей бывшей однокласснице из Сигтуны, – уточнила Жанетт.

– А что с ней? Какое отношение она имеет к Карлу и Линнее? – Аннет Лундстрём откинулась на спинку стула и упрямо скрестила руки на груди.

Жанетт кивнула и стала ждать, чтобы гостья продолжила сама.

– Что мне сказать? Мы ходили в один класс три года, а потом не виделись.

– Никогда?

– Насколько я помню, да. В прошлом году у нас была встреча одноклассников, но Фредрика не пришла, и я понятия не имею… – Аннет замолчала.

– Если я правильно поняла, вы также не знаете, где она сейчас?

– Нет, не знаю. А должна?

– Это зависит от того, читаете ли вы газеты. Что вы можете рассказать о ней?

– Что вы имеете в виду? Какой она была в гимназии? Это же было двадцать пять лет назад.

– И все же попытайтесь вспомнить, – настаивала Жанетт. – И может быть, вы все-таки хотите кофе?

Аннет кивнула. Жанетт нажала на кнопку селектора и попросила Хуртига принести две чашки кофе.

– Ну, мы не так много общались. У нас были разные компании, Фредрика водилась с популярными девочками. Такая крутая компания – понимаете, что я имею в виду?

Жанетт кивком подтвердила, что все понимает, а потом жестом попросила продолжать.

– Насколько я помню, Фредрика завела себе подпевал. – Аннет задумчиво помолчала, пока Жанетт доставала блокнот и записывала имена. – Это допрос?

– Ни в коем случае, но мне нужна ваша помощь…

Без стука вошел Хуртиг, поставил на стол две чашки с дымящимся кофе.

– Спасибо. Пришли фотографии класса?

– Завтра утром будут у тебя на столе.

У Хуртига был кислый вид. Ему явно не нравилась роль мальчика на побегушках.

– Вы хотите знать, что я думаю о Фредрике Грюневальд! – прошипела Аннет, когда за Хуртигом закрылась дверь. – Фредрика была настоящей свиньей, умела добиваться, чтобы все делалось, как она хочет. Целый штат преданных лакеев, которые всегда готовы были встать за нее горой! – Аннет вдруг заговорила агрессивно.

– Вы не помните, как их звали, этих лакеев? – Жанетт налила себе молока и пододвинула пакет гостье.

– Они сменяли друг друга, но самыми верными были Регина, Генриетта и Шарлотта. – Аннет налила молока в кофе, взяла ложечку, помешала.

– Помните фамилии?

– Дайте подумать. Генриетта Нордлунд и Шарлотта… – Аннетт отпила кофе и посмотрела в потолок. – Что-то простое. Ханссон, Ларссон или Карлссон. Нет, не помню.

– Остается Регина. Можете вспомнить фамилию? – Жанетт подалась вперед. Ей не хотелось действовать слишком настойчиво, но у нее было сильнейшее чувство, что ответ крайне важен.

– Седер! – Аннет улыбнулась в первый раз с тех пор, как пришла. – Вот как ее звали. Регина Седер…

Не отрывая глаз от блокнота, Жанетт спросила как бы между прочим:

– Вы только что сказали, что Фредрика была настоящей свиньей. Почему?

Жанетт украдкой взглянула на гостью, пытаясь определить ее реакцию, но у Аннет на лице не дрогнул ни единый мускул.

– Ничего особенного не вспомню, но они были злые. Все боялись оказаться объектом их шалостей.

– Шалостей? Мне кажется, это звучит не так уж серьезно.

– Да, последние проделки и не были особо серьезными. Девочки перешли границу всего однажды.

– И что произошло?

– К нам поступили две-три новые девочки, не помню, как их звали. Их предполагалось унизить, все пошло кувырком, но подробностей я не знаю. – Аннет замолчала, посмотрела в окно, поправила волосы. – А почему вы вообще спрашиваете о Фредрике?

– Потому что она мертва. Ее убили, и нам надо выяснить обстоятельства ее жизни.

У Аннет сделался совершенно растерянный вид.

– Убили? Но это же отвратительно! Кто мог сотворить такое? – Глаза Аннет как будто застыли.

У Жанетт появилось сильнейшее чувство, что Аннет знает больше, чем притворяется, однако отпустила ее, задав еще несколько вопросов.

У ответившей ей женщины был усталый голос:

– Дом Седеров. Это Беатрис, я слушаю.

Жанетт показалось, что у женщины заплетается язык – как у пьяной или под действием сильных лекарств.

– Здравствуйте. Меня зовут Жанетт Чильберг, я хотела бы поговорить с Региной.

На том конце несколько секунд молчали, потом женщина снова заговорила:

– К сожалению, Регины нет, но, может быть, я смогу помочь? Что вы хотели спросить?

На заднем плане слышался шум работающего телевизора или радио, смешанный со звуком чего-то, что Жанетт определила как газонокосилку.

– Я уже сказала, что меня зовут Жанетт, я комиссар уголовной полиции Стокгольма. Мне нужно связаться с Региной. Когда она вернется?

– Регина отдыхает во Франции. Ей пришлось тяжело после несчастья с сыном… – Женщина шмыгнула носом, и Жанетт услышала, как она сморкается.

– Соболезную. Это случилось недавно?

– Да. Он… то есть Юнатан утонул… – Женщина сбилась. Жанетт ждала продолжения. – Но вы ведь не поэтому звоните? Что вы хотели?

Жанетт глубоко вдохнула и сказала:

– Вообще я хотела поговорить с Региной, но если ей пока нельзя позвонить… Действительно ли Регина посещала учебное заведение в Сигтуне?

– Да, конечно. Там учились все члены нашей семьи. Это прекрасная школа с благородными традициями.

– Да, это мне известно. – Жанетт понадеялась, что собеседница не расслышала ее неуместного сарказма. – Еще я слышала, что на третий год обучения Регины там произошло нечто не слишком приятное.

– И что же вы слышали?

У Жанетт появилось ощущение, что женщина собралась.

– Об этом я и хотела поговорить с Региной, но, может быть, вы мне поможете?

– Думаю, вы имеете в виду случай с теми девочками? Где заводилой была Фредрика Грюневальд?

– Да, именно его. Так что же там произошло?

– Совершенно отвратительный случай, нельзя было его замалчивать. Но, насколько я понимаю, отец Фредрики близко дружил с директором и к тому же был самым щедрым спонсором школы. Вот и все. – Беатрис Седер вздохнула. – Но вы ведь и так обо всем знаете?

– Разумеется, – соврала Жанетт, – но я все же хотела бы, чтобы вы рассказали мне, что там случилось. Если вы в состоянии, конечно. – Жанетт нагнулась и нажала кнопку диктофона.

Рассказ Беатрис Седер оказался рассказом об унижении. О том, как девочки-подростки, ведомые деспотичным лидером, подбили друг дружку на такое, чего поодиночке никогда бы не сделали. В первую неделю нового учебного года Фредрика Грюневальд и ее приспешницы велели трем девочкам пройти весьма неаппетитную церемонию посвящения новичков. Нарядившись в темные балахоны и самодельные поросячьи маски, они ввели новеньких в сарай и окатили ледяной водой.

– Против этого моя Регина ничего не имела, но то, что случилось потом, было полностью идеей Фредрики.

– А что случилось потом?

– Их заставили есть собачье дерьмо. – У Беатрис задрожал голос. Жанетт ощутила пустоту внутри.

– Погодите-ка… Что вы сказали?

Несколько секунд было тихо.

– Помет. – Голос женщины окреп. – Мне дурно делается, когда я думаю об этом.

Одно-единственное слово полностью опустошило Жанетт. Она ощутила, как мозг становится на нижнюю отметку, обновляется и запускается по новой.

Собачье дерьмо. Об этом Шарлотта Сильверберг не упомянула ни словом. Но это, кажется, неудивительно.

– Расскажите дальше. Я слушаю.

– Да там не так уж много осталось. Две девочки упали в обморок, а третья ела, ее потом вырвало.

Беатрис Седер рассказывала, Жанетт с отвращением слушала.

Виктория Бергман, думала она. И две девочки, все еще безымянные.

– Во всем обвинили Фредрику Грюневальд, Генриетту Нордлунд и Шарлотту Ханссон вместе с моей Региной. – Беатрис глубоко вздохнула. – Но замешаны были и другие, и Регина не была заводилой.

– Вы сказали, что фамилия Шарлотты – Ханссон?

– Да. Но сейчас у нее другая фамилия. Она вышла замуж лет пятнадцать – двадцать назад. – Женщина замолчала.

– Да?

– Боже мой, как же я об этом не подумала!

– О чем?

– Она вышла замуж за Сильверберга – того самого, которого нашли мертвым. Какая глупость…

– А Генриетта? – перебила Жанетт, чтобы не обсуждать частных случаев.

Ответ последовал сразу, чуть ли не одновременно с вопросом.

– Она вышла замуж за человека по имени Вигго Дюрер. Но Генриетта погибла в автокатастрофе в прошлом году, в Сконе.

Две новости в одной, подумала Жанетт.

Снова Дюрер.

Значит, его погибшая жена – та самая Генриетта.

Элементы головоломки начинали становиться на место, и картинка медленно, но верно складывалась.

Жанетт была уверена, что убийца Пера-Улы Сильверберга и Фредрики Грюневальд присутствовал в этой человеческой комбинации, которая пополнилась теперь еще двумя именами. Жанетт опустила глаза в свой блокнот.

Шарлотта Ханссон, ныне Шарлотта Сильверберг.

Замужем/вдова Пера-Ул ы Сильверберга.

Генриетта Нордлунд, впоследствии Дюрер.

Брак с Вигго Дюрером. Погибла.

Фредрика, Регина, Генриетта и Шарлотта. Очаровательная компания гадких девчонок, подумала Жанетт.

А теперь – к самому главному.

– Вы помните, как звали девочек, которых подвергли посвящению?

– Нет, к сожалению… Это было так давно.

Прежде чем они закончили разговор, Беатрис пообещала, что позвонит, если вспомнит что-нибудь еще, и попросит Регину связаться с Жанетт, когда она вернется из отпуска.

Жанетт отложила телефон и выключила диктофон. Тут открылась дверь, и Хуртиг просунул голову в кабинет.

– Не помешаю? – Вид у него был серьезный.

– Нет, что ты. – Жанетт крутнулась в кресле в его сторону.

– Насколько важен последний свидетель в расследовании убийства? – начал Хуртиг.

– Что ты имеешь в виду?

– Бёрье Перссон, человек, которого видели в пещере перед тем, как Фредрику Грюневальд нашли убитой, мертв.

– Что?!

– Умер сегодня днем, инфаркт. Звонили из больницы Сёдера, когда поняли, что он в розыске. У него в руке была бумажка, я отправил за ней Олунда и Шварца. Они только что вернулись.

– Что за бумажка?

Хуртиг вошел в кабинет и приблизился к столу.

– Вот. – Он положил перед Жанетт вырванный из ежедневника листок.

Аккуратным почерком:

Жанетт Чильберг, полиция Стокгольма.

Мне кажется, я знаю, кто лишил жизни Фредрику Грюневальд, называемую также Графиней, в пещере под церковью Святого Юханнеса.

Однако я ссылаюсь на свое право остаться анонимным, ибо не желаю иметь дело с правоохранительной системой.

Тот, кого вы ищете, – женщина с длинными светлыми волосами, на которой во время убийства был синий плащ. Она среднего роста, у нее синие глаза и стройное тело.

В остальном я нахожу бессмысленным говорить что-либо еще о ее внешности, поскольку такое описание будет скорее моей личной оценкой, нежели перечислением фактов.

В то же время у нее есть особая примета, которая должна заинтересовать вас.

На правой руке у нее не хватает безымянного пальца.

Вита Берген

Простить – это очень много, думала она. Но понять и не простить – это гораздо больше.

Когда ты не только видишь почему, но и понимаешь всю цепочку событий, которые привели в конце концов к болезни, то голова кружится. Кто называет это первородным грехом, кто – предопределением, но на самом деле это лишь холодная, как лед, лишенная сантиментов последовательность событий.

Лавина. Круги на воде после брошенного камня. Проволока, натянутая в самом темном месте велосипедной дорожки, опрометчивое слово и пощечина в пылу минуты.

Иногда речь идет об умышленном, сознательном деянии, где последствие – один параметр, а собственное удовлетворение – другой. В том бесчувственном состоянии, где «эмпатия» – просто слово, семь букв без смыслового содержания, приближаешься к злу.

Отрицаешь все человечество и дичаешь. Голос становится глухим, меняется рисунок движений, взгляд делается мертвым.

Она беспокойно ходила взад-вперед по гостиной, потом пошла в ванную и вынула из шкафчика упаковку успокоительного. Налила воды, приняла две таблетки пароксетина, запила, суетливо сглотнула. Скоро все кончится, подумала она. Жанетт Чильберг знает, что убийца – Виктория Бергман.

– Нет, не знает, – сказала она сама себе вслух. – И Виктории Бергман не существует. – Но эти слова были напрасным притворством. Голос был здесь и звучал громче, чем когда-либо.

…на самом деле это как зажмуриться, и задержать дыхание, и притвориться, что там, снаружи, ничего нет – вот холод есть, хотя дверь удерживает его снаружи, и можно понежиться на диване в обставленной по-деревенски гостиной с деревянными панелями, с попкорном и соком, который называется Rose’s Lime и который на самом деле – содовая…

Она снова вышла из гостиной в кухню. В глазах мелькали мошки, как при начале мигрени.

На диктофоне горел красный огонек – аппарат все еще был в режиме записи.

Она держала диктофон перед собой, руки дрожали, она вся взмокла и, словно выйдя из своего тела, смотрела на саму себя, стоящую у стола.

…но это работает – размешать в напитке немного сахара и сказать приятелям, что такой и должен быть вкус у настоящего сока, хотя все понимают, что ты врешь, и в один прекрасный день тебе двинут за это в челюсть. Но в тот момент это не важно, потому что тебе хорошо, по телевизору покажут интересное кино, и все довольны и счастливы – ведь не здесь идет война, а в Черной Африке. И еда на столе, хотя вкус у нее странноватый, если вдуматься, но лучше этого не делать, потому что тогда разболится живот и придется ехать три мили до пункта скорой помощи…

София словно бы находилась в двух местах одновременно.

Стоя у стола – и где-то в голове девочки. Голос был глухим и монотонным, он эхом отдавался в ней каждый раз, когда начинал резонировать между стенами кухни.

…разболится живот и придется ехать три мили до пункта скорой помощи, а там не найдут ничего такого, а просто отправят назад, домой, на заднем сиденье холодной машины. Человек – чертов трус, который не может продемонстрировать хоть немного силы, а только сидит, прикинувшись дурачком, хотя у него гости и все такое, и вот грог подернулся пленкой, и гости, наверное, недоумевают, в чем дело, хотя именно этого ты и добивался. Да что же, черт возьми, происходит – девочка ноет, все жалуется на боль в животе и кричит-кричит-кричит, пока машина не отъезжает, и обещают скоро вернуться, потому что все пройдет, она перевозбудилась и немного разнервничалась, не обращайте внимания, все разрешится, как разрешается запор, если принять инжирного масла…

Когда она работала над тем, чтобы понять Викторию Бергман, записанные на диктофон монологи сработали как катализатор, но теперь все было наоборот.

Воспоминания содержали объяснения и ответы. Они стали руководством, инструкцией по эксплуатации.

…потом все хорошо и праздник продолжается, с гитарами и скрипками, со всеми этими паскудными «хэлло!» и похлопываниями по плечу, и вид не такой кислый. И поздний ужин, когда солнце восходит за уборной Шёбломов, и щуки играют в заливе, и нож такой острый, когда держишь его в руке. Все кричат и спрашивают, что там делает эта чертовка, а ты режешь руки так, что кровь вырывается тугой струей, красная и чистая, и ты способна на нечто большее, чем грандиозный рекорд по прыжкам в длину, где единственный соперник на три года моложе и с заячьей губой, хоть и не знал об этом, а говорил, что так и должно быть, и потому что ты знала, что он знал, что сок не был соком, а был содовой, ты держала язык за зубами и прыгала так, словно от этого зависела твоя жизнь, хотя на самом деле это была просто игра, про которую взрослые думали – как здорово смотреть на малышей: такие милые – и такие умненькие и многообещающие…

С улицы донесся громкий звук, и голос умолк. София, словно очнувшись ото сна, выключила диктофон и огляделась.

Пустой бугристый блистер пароксетина на столе, загаженный пол – везде отпечатки грязных подошв. София встала, вышла в прихожую. Ботинки оказались влажными, запачканными землей и мелкими камешками.

Значит, она все-таки снова выходила на улицу.

Вернувшись на кухню, она увидела, что кто-то, может быть – она сама, накрыл стол на пять человек, и даже с распределением мест.

Она склонилась над столом и стала читать карточки. Слева должны были сидеть Солес и Ханна, справа от Софии должна была сидеть Йессика. В торце стола она разместила Викторию.

«Ханна и Йессика? – подумала она. – Что им здесь делать?» Ханне и Йессике, которых она не видела с тех пор, как сбежала от них в Париже двадцать лет назад?

София опустилась на пол, и тут оказалось, что в руке у нее черная перьевая ручка. София легла на бок, посмотрела в белый потолок. В прихожей зазвонил телефон – как сквозь толщу воды. София и не думала отвечать. Она закрыла глаза.

Она успела включить диктофон прежде, чем рев в голове затопил остальные звуки.

…многообещающие – они станут инженерами и учеными и уж точно не окажутся в «Консуме», там закупаются только коммунисты, лучше сесть в машину и поехать в «ИСА» – там делают покупки те, кто голосует правильно, а не за красных, и у кого есть чувство вкуса, чувство прекрасного. На стенах – не какое-нибудь говно из «Икеа», а настоящие рисунки, живопись, которую трудно создать, потому что искусство – это то, что чертовски хитро сделано, а не просто бросать краски на холст, как тот американец, что к тому же вечно ходит вокруг своих картин, курит и объясняет, какой он гений. Но он ни единого раза не гений, он просто надутый шарлатан, корень всего зла, потому что думает, будто это хорошо – ловить кайф от того, что ты наляпываешь краски на холст, куришь, пьешь и сквернословишь, как сам сатана, когда у тебя нет денег, когда ты думаешь, что женщины должны быть независимы, что у них должно быть право отказать, и не думаешь, что это здорово – трахать свою дочь, как делал Швед в Копенгагене…

Потом – темнота и тишина. Рев прекратился, София успокоилась и отдыхала. Таблетки начали действовать.

София все глубже погружалась в сон, и воспоминания приходили к ней колышущимися пластами: сначала как звуки, потом как запахи и в заключение – как картины.

Перед тем как сознание погасло окончательно, она увидела девочку в красной куртке. Девочка стояла на морском берегу в Дании. Теперь София поняла, кто эта девочка.

Квартал Крунуберг

– У убийцы нет безымянного пальца на правой руке, – повторила Жанетт и послала безмолвную посмертную благодарность человеку, которого звали Ральф Бёрье Перссон.

– Деталь не вполне незначительная, – усмехнулся Хуртиг.

– Это решающая деталь. – Жанетт улыбнулась в ответ. – Жалко только, что наша самая перспективная ниточка – от свидетеля, которого невозможно допросить. Может, эта записка – последнее и самое важное, что этот Бёрье сделал в своей жизни.

– Так. Что мы сейчас делаем? – Хуртиг посмотрел на часы.

– Продолжаем работать. Биллинг прислал мне шайку из Полицейской школы, ребята занимаются классными списками из Сигтуны, выпускниками. Они уже начали обзванивать бывших учеников, и я особенно надеюсь, что за вечер всплывут три имени.

Хуртиг задумался:

– Понимаю. Ты говоришь о жертвах посвящения. Виктория Бергман и две другие девочки, которые ушли из школы.

– Именно. Дальше, нужно сделать еще один телефонный звонок. Это самый важный звонок, и я поручаю его тебе, Йенс. – Она протянула Хуртигу телефон. – После того, что рассказала Беатрис Седер, узнать, как зовут тех женщин, не особенно трудно. Их фамилий нет в классных списках, потому что девочки ушли из школы, отучившись всего две недели, но есть человек, который наверняка их знает, и я сейчас говорю не о Виктории Бергман.

– А кто такая Беатрис Седер?

Жанетт поняла, что Хуртиг немного отстал.

Он вышел из ее кабинета самое большее полчаса назад. За это время она успела встретиться с Аннет Лундстрём и поговорить по телефону с матерью Регины Седер, Беатрис.

– Займемся этим позже. Человек, которому ты будешь звонить, был директором школы, сейчас она на пенсии и живет в Упсале. Естественно, она была в курсе произошедшего и активно пыталась замять дело. В любом случае она может помочь нам с именами, если она их не помнит – пусть поможет найти заявления. Ты звони, я вымоталась, и глюкозы в крови нет, пойду в буфет, принесу кофе и что-нибудь сладкое. Хочешь что-нибудь?

– Нет, спасибо, – рассмеялся Хуртиг. – Ну ты и ломишь. Я позвоню директору, а ты пока отдохни.

Жанетт купила кусок торта с марципаном и большую чашку кофе.

Возвращаясь к себе наверх, она немного уменьшила дефицит сахара в крови, отъев марципана с торта еще в лифте. Тут же она поняла, что не успеет домой вовремя и не приготовит ужин Юхану.

Когда Жанетт вошла в кабинет, Хуртиг как раз положил трубку.

– Ну? Как разговор? Что она сказала?

– Девочек звали Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Личные дела придут сегодня вечером.

– Отличная работа, Хуртиг. Как думаешь, у кого-нибудь из них может не хватать безымянного пальца?

– У Фриберг, Эстлунд или Бергман? А почему не у Мадлен Сильверберг?

Жанетт развеселилась.

– Есть, конечно, мотив, и он касается ее отчима, но я не вижу прямой связи с Фредрикой Грюневальд, кроме того, что она ходила в ту же школу, что и Шарлотта Сильверберг.

– Ладно. Но этого недостаточно. Что еще сказала Седер?

– Что Генриетта Нордлунд вышла замуж за адвоката Вигго Дюрера. Погибла в прошлом году. Сбивший ее водитель скрылся с места аварии. Я хочу, чтобы ты проверил этот случай в полиции Сконе, а потом возвращайся ко мне.

Хуртиг только молча кивнул в ответ.

– И последнее, но тоже важное… Во время ритуала посвящения Фредрика Грюневальд подала Ханне Эстлунд, Йессике Фриберг и Виктории Бергман собачье дерьмо. Надо что-нибудь добавлять?

– Нет, спасибо, пока достаточно. – Хуртиг вздохнул, и у него вдруг сделался очень усталый вид.

День был долгий, конца ему не предвиделось, и физиономия Хуртига вызвала жалость у Жанетт.

Не имеет значения, насколько он устал, подумала она. Он не сдастся.

– Кстати, как отец?

– Папа? – Хуртиг потер глаза и как будто повеселел. – Ну, помимо случая с газонокосилкой, ему ампутировали несколько пальцев на правой руке. А сейчас он лечится пиявками.

– Пиявками?!

– Да, они не дают крови свертываться после ампутации. Эти маленькие благодетели спасли ему один палец. Угадай какой?

Настала очередь Жанетт прийти в замешательство.

Хуртиг ухмыльнулся и одновременно зевнул, после чего предвосхитил ответ Жанетт на свой собственный вопрос:

– Ему спасли безымянный палец правой руки.

Гамла Эншеде

Жанетт Чильберг в буквальном смысле принесла работу домой.

Она уже успела выучить личные дела Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг наизусть, как и информацию, пришедшую вечером от полицейских-стажеров. Перешагивая порог дома на Эншедевэген, она была настолько вымотана, что сначала даже не обратила внимания на чад из кухни.

Ханна и Йессика, думала она. Две застенчивые девочки, которых никто особенно не помнит.

И… Виктория Бергман, с которой все знакомы, но которую никто на самом деле не знал.

Утром, если школьные фотографии придут, как условлено, у нее, вероятно, появится лицо Виктории Бергман. Девочки с отличными оценками, не считая оценок за поведение.

Жанетт повесила куртку и прошла на кухню. Мойка, которую она утром оставила сверкающей, сейчас походила на преисподнюю. В гостиной витал слабый дымок, свидетельствовавший о том, что что-то сгорело, а на кухонном столе лежала открытая упаковка рыбных палочек и обрывки салатных листьев.

– Юхан! Ты здесь?

Жанетт выглянула в прихожую. В комнате Юхана горел свет.

Жаннетт снова стало тревожно за него.

За последнюю неделю, по словам классного руководителя, Юхана несколько раз выгоняли с уроков, да и в классе он казался рассеянным и незаинтересованным. Угрюмым интровертом.

К тому же он успел несколько раз подраться с одноклассниками, чего раньше никогда не случалось.

Выйдя в прихожую, Жанетт чуть не упала, споткнувшись о сумку, которую накануне брала с собой в тир.

Проклятье, подумала Жанетт. В сумке лежал ее служебный пистолет, и не запереть его в оружейный шкаф было непростительно.

Приготовившись к худшему, она быстро открыла сумку и достала ящичек.

Пистолет лежал на своем месте. Кровь стучала в висках, когда Жанетт потрогала его.

Холодный.

Жанетт пересчитала патроны. Число пуль осталось прежним, и Жанетт выдохнула, хотя и обругала себя последними словами.

Халатная дура. Конченая, опасная для окружающих распустеха. Непростительно.

Накануне вечером она, как и сегодня, приползла домой без сил, бросила сумку в прихожей, да и забыла про нее, а в утренней спешке не обратила на сумку внимания.

Такого просто не должно быть, подумала она. Взяв ящик под мышку, она прошла в кабинет, открыла шкаф под книжной полкой и заперла оружие.

Пройдя через прихожую, Жанетт вернулась к комнате сына.

– Тук-тук, – сказала она и приоткрыла дверь. Юхан лежал на кровати ничком. – Как дела, друг? – Жанетт подошла, присела на край кровати.

– Я приготовил тебе ужин, – буркнул мальчик. – Там, в гостиной.

Жанетт погладила сына по спине, обернулась и сквозь приоткрытую дверь увидела, что он накрыл стол к ужину. Жанетт поцеловала Юхана в лоб и вышла взглянуть на накрытый стол.

Тарелка с зажаренными в камень рыбными палочками, рожками и красиво разложенными салатными листьями с лужицей кетчупа. На салфетке рядом с тарелкой – нож и вилка, наполовину наполненный винный бокал, горящая свеча.

Жанетт поначалу не знала, что сказать.

Он приготовил ей ужин – такого еще никогда не было. Он так старался.

Да черт с ним, с бардаком на кухне, подумала Жанетт. Юхан готовил ужин, чтобы порадовать меня.

– Юхан?

Никакой реакции.

– Ты не представляешь себе, как я рада. Не хочешь тоже поесть?

– Я уже поел, – раздраженно буркнул Юхан из своей комнаты.

У Жанетт вдруг закружилась голова, и она почувствовала себя бесконечно усталой. Она ничего не понимала. Если Юхан хотел обрадовать ее, почему он ее отталкивает?

– Юхан? – повторила она.

Снова молчание. Жанетт подумала, что сын обижен на нее из-за того, что она так запоздала. Жанетт посмотрела на часы. Она должна была вернуться в половине девятого, а сейчас уже начало одиннадцатого. Жанетт встала в дверях, заглянула в комнату:

– Прости, что я поздно пришла. На дороге такая пробка…

Господи, подумала она. Не могла придумать что получше?

Жанетт села на кровать, посидела, потом поняла, что Юхан спит. Выключила свет, тихо закрыла дверь и вернулась в гостиную. Снова увидев накрытый сыном стол, она чуть не расплакалась.

Жанетт принялась за ужин. Конечно, все уже остыло, но на вкус было не так плохо, как на вид. Она отпила вина, соскребла с салата кетчуп, пожевала рожки и пережаренные рыбные палочки и быстро поняла, что проголодалась.

Милый мой Юхан, подумала она.

Поев, Жанетт убрала со стола. Привела кухню в порядок и вернулась в гостиную, на диван. Ей вдруг пришла в голову мысль позвонить Оке, но у него было занято. Когда Жанетт попыталась добраться до него через Александру, ответил автоответчик, а у Жанетт не было никакого желания посвящать Ковальску в проблемы Юхана. Она оставила короткое сообщение, попросив Александру передать Оке, чтобы тот позвонил домой, как только сможет.

Жанетт надеялась, что какая-нибудь ерунда по телевизору поможет ей расслабиться, но скоро поняла, что работают только кабельные каналы.

После того как она забраковала два вгоняющих в депрессию документальных фильма по SVT и тупую развлекательную программу по четвертому каналу, она сообразила, что не оплатила счет поставщику телеуслуг.

Жанетт вздохнула, вспомнив, как часто они с Оке проводили вечера перед телевизором, ели чипсы и смеялись над каким-нибудь дурацким фильмом, но она понимала теперь, что едва ли станет жалеть о том периоде жизни. Он был бессмысленным ожиданием чего-то лучшего, бедным на эмоции существованием, неумолимо проглатывавшим вечер за вечером, которые слагались в месяцы и годы.

Все-таки жизнь слишком дорога, чтобы тратить ее впустую, ожидая, когда же что-нибудь случится. Когда же произойдет что-нибудь, что подхватит тебя и понесет дальше.

Она даже не могла вспомнить, на что надеялась тогда или о чем мечтала.

Оке, наоборот, воображал, как его грядущий успех позволит им воплотить их общие мечты в жизнь. Говорил, что она сможет уволиться из полиции, если захочет, и злился, когда она возражала, говоря, что это ее жизнь и что никакие деньги в мире этого не изменят. Ее представления о том, что мечты должны всегда оставаться мечтами, Оке отрицал как псевдоинтеллектуальную чепуху, вычитанную из еженедельных журналов.

После той ссоры они не разговаривали несколько дней, которые, может быть, не были решающими, но все же стали началом конца.

Вита Берген

София проснулась на полу гостиной. За окном было темно, на часах – начало восьмого, но София понятия не имела – утра или вечера.

Поднявшись и выйдя в прихожую, она обнаружила, что написала что-то на зеркале перьевой ручкой. Детским почерком на зеркале значилось «Una kam o!», и София сразу узнала разбегающиеся в разные стороны, похожие на вороньи следы каракули Солес. Эта маленькая африканская горничная так и не научилась писать как следует.

Una kam o, подумала София. Это шифр, и она поняла слова.

Солес просит о помощи.

Стирая тушь рукавом свитера, она увидела, что в нижней части зеркала написано что-то еще – той же перьевой ручкой, но мелким, почти болезненно аккуратным почерком.

Сильверберг, аллея Дунцфельт, Хеллеруп, Копенгаген.

София прошла на кухню и увидела на столе пять грязных тарелок и столько же стаканов.

Под мойкой стояли два полных мусорных мешка. София порылась в мусоре, чтобы сообразить, что было съедено. Три пакета чипсов, пять шоколадных пирожных, две упаковки говяжьих котлет, три больших бутылки газировки, жареный цыпленок и четыре упаковки мороженого.

София ощутила во рту привкус объедков и не решилась заглянуть во второй мусорный мешок – она знала, что в нем.

Диафрагму скрутило, но дурнота мало-помалу отпустила. София решила прибраться и вытеснить случившееся из подсознания.

Она взяла полупустую бутылку вина и подошла к холодильнику. Остановилась, увидев на двери записки, газетные вырезки, рекламу и свои собственные пометки. Их были сотни, слой на слое, прижатых магнитами или липкой лентой.

Большая статья о Наташе Кампуш, девушке, которую восемь лет держали в подвале недалеко от Вены.

Подробный чертеж тайной комнаты, которую устроил для нее Вольфганг Приклопил.

Справа – список покупок, ее собственным почерком: «Пенополистирол, клей для пола, серебристый скотч, брезент, резиновое колесо, дверной крюк, электрический провод, гвозди, шурупы».

Слева – изображение электрошока «Тазер».

Электропистолет.

На некоторых записках стояла подпись – Unsocial mate.

Неприятный приятель.

София медленно опустилась на пол.

Квартал Крунуберг

Когда Жанетт везла Юхана в школу, он был, кажется, в хорошем настроении, и ей показалось глупым пережевывать события вчерашнего вечера. За завтраком она еще раз сказала «спасибо» за ужин, и Юхан слабо улыбнулся в ответ. Этого вполне достаточно.

Приехав в полицейский участок на Кунгсхольмене и поставив машину в подземный гараж, она воспользовалась случаем и позвонила Оке. На сей раз он ответил.

– Привет, это я, – сказала она по старой привычке.

– Кто? – У Оке был удивленный голос, и Жанетт поняла, что теперь не она является безусловным «это я» в его жизни. Теперь единственная женщина, которая может сказать так, – это Александра Ковальска.

– Это я, Жанетт, – пояснила она, выходя из машины. – По документам – все еще твоя жена, так как у нас с тобой несовершеннолетний ребенок и закон дает нам проверочный срок – шесть месяцев. Но ты, может, нас забыл? Твоего сына зовут Юхан, и ему чертовски плохо. – Она слишком сильно хлопнула дверцей, заперла машину и пошла к лифтам.

– Прости. – Голос Оке стал мягче. – Я немного занят и ответил, не посмотрев, кто звонит. Я не хотел показаться грубым. Черт, я каждый день думаю, как вы там с Юханом.

– В таком случае тебе достаточно снять трубу и позвонить. – Жанетт нажала на кнопку лифта. – Я звонила твоей новой жене, оставила сообщение на ее автоответчике. Разве она тебе не передала?

– Александра? Ни слова не сказала, что ты звонила. Наверное, просто забыла. Так как вы? Ты сама как?

– У меня все лучше и быть не может. Я завела себе любовника на десять лет моложе, но вот у твоего сына не все так гладко. К тому же машина, по-моему, разваливается на ходу, а мне не на что ее ремонтировать. – Жанетт почувствовала, как ее захлестывает знакомая волна горечи.

С резким звоном опустился лифт, двери разъехались, и Жанетт вошла в кабину.

– Я как раз продал пару картин и могу послать тебе денег.

– Какая щедрость! А с другой стороны – половина этих картин ведь принадлежит мне. В том смысле, что это я годами покупала краски, холсты, и я дала тебе возможность сидеть дома и развиваться.

– Жанетт, ты просто невозможна. С тобой нельзя разговаривать. Я пытаюсь быть любезным, и вот…

– Ладно, ладно, – перебила его Жанетт. – Я стала жалкой озлобленной сукой. Прости. Я рада за тебя, и на самом деле мне неплохо. Мне только трудно понять, как тебе живется в этом во всем. На Александру мне наплевать, я ее не знаю и знать не хочу, но с тобой ведь все по-другому. Мы были вместе двадцать лет, и я думала, что достойна несколько большего уважения.

– Я же уже попросил прощения. А мне это не так просто. Что еще мне сделать?

– Да-да, ты старался изо всех сил, – кисло сказала Жанетт, выходя из лифта.

– Завтра мы приезжаем домой. Если хочешь, я заберу Юхана после школы. Он может переночевать у нас, если тебя нужно разгрузить.

Разгрузить, подумала Жанетт. Вот как он на это смотрит.

– Вы разве не должны быть в отъезде целый месяц?

– Планы изменились. Мы улетели из Бостона, потому что в Стокгольме открылось нечто потрясающее. Потом объясню. Мы побудем в городе всего пару дней, а потом – назад в Краков.

– Мне пора заканчивать, но ты можешь позвонить Юхану, сказать, как ты по нему скучаешь. И что вы завтра заберете его.

– Конечно. Обещаю.

Они попрощались, Жанетт сунула телефон в сумку, подошла к кофейному автомату, налила себе чашку кофе и унесла ее с собой, в кабинет.

Едва открыв дверь, она увидела у себя на столе толстый пакет. Жанетт вошла, закрыла дверь, села. Сделала несколько глотков горячего кофе и только потом открыла пакет.

Школьные фотографии за три года, гуманитарное учебное заведение Сигтуны.

Через две минуты Жанетт нашла ее.

Викторию Бергман.

Жанетт прочитала подпись под фотографией, провела пальцем по рядам будущих студенток в одинаковой школьной форме и констатировала, что Виктория Бергман – в среднем ряду, почти крайняя справа, она меньше всех ростом и выглядит немного по-детски.

Худенькая светловолосая девочка, наверное – с голубыми глазами. Жанетт сразу бросилась в глаза ее серьезная физиономия и то, что у девочки почти нет груди, в отличие от остальных.

Жанетт подумала: кто-то ведь знает эту серьезную девчушку.

Что-то во взгляде девочки показалось ей знакомым.

Еще ее поразило, насколько серьезный вид у девочки – по какой-то причине она ничего для себя не ждет. Из-за того что Виктория была не накрашена, она выглядела серой в отличие от других молодых девушек, которые приложили все усилия, чтобы выглядеть на фотографии как можно лучше. К тому же Виктория единственная не улыбалась.

Жанетт открыла второй фотоальбом, за следующий год, и обнаружила фамилию Виктории в списке отсутствующих. Альбом за последний школьный год также не содержал фотографий девушки.

Жанетт заподозрила, что Виктория Бергман уже в те годы умела отлично прятаться. Она снова взяла первый альбом и посмотрела на разворот.

Фотография была сделана почти двадцать пять лет назад, и Жанетт понимала, что использовать ее для идентификации сегодня невозможно.

Или возможно?

Во взгляде девочки было что-то, уже знакомое Жанетт. Как будто девочка избегала смотреть в глаза собеседнику.

Жанетт с головой ушла в изучение фотографии и дернулась, когда зазвонил телефон.

Она посмотрела на часы. Хуртиг? Ему давно следовало быть здесь. Неужели что-то случилось?

К ее разочарованию, это оказался прокурор Кеннет фон Квист. Он представился в высшей степени угодливым голосом, и Жанетт тут же почувствовала раздражение.

– О’кей, это вы. Что вы хотите?

Прокурор откашлялся.

– Не сердись. У меня для тебя есть кое-что, что ты оценишь. Постарайся через десять минут остаться одна в кабинете и жди факс.

– Факс? – Жанетт не могла понять, к чему он клонит, и в ней тут же проснулась подозрительность.

– Именно. Птичка мне напела, что Виктория Бергман стала очень популярной.

Не зная, что думать, Жанетт перевела взгляд на фотографию на столе.

– Скоро ты получишь сообщение, предназначенное только для твоих глаз. Факс, который придет через десять минут, – это некий документ из суда первой инстанции Накки, датированный осенью 1988 года, и ты будешь первой – не считая меня самого, – кто прочитает его после того, как он был подписан. Полагаю, ты догадалась, о чем речь?

Жанетт онемела.

– Понимаю, – выдавила она наконец. – Можете на меня рассчитывать.

– Отлично. Пользуйся на здоровье, и – удачи. Я полагаюсь на тебя и рассчитываю, что все останется между нами.

Погоди-ка, подумала Жанетт. Это ловушка.

– Подождите, не кладите трубку. Почему вы вообще решили переслать мне этот документ?

– Ну, скажем… – Фон Квист немного поразмыслил, потом откашлялся. – Таким образом я хочу извиниться за то, что раньше вставлял тебе палки в колеса. Я хочу исправиться, а у меня, как тебе известно, есть связи.

Жанетт так и не знала, что думать. Слова вроде выглядели извинением, но тон был таким же самодовольным, как всегда.

Подозрительно, подумала Жанетт. Но чем я рискую, кроме выговора от Биллинга?

– Извинения приняты.

Они попрощались и закончили разговор. Жанетт откинулась на спинку кресла и снова взялась за фотографии. У Виктории Бергман был все тот же ускользающий вид, и Жанетт никак не могла решить – то ли из-за того, что над ней так неудачно подшутили, то ли потому, что ей известен некий секрет.

В дверь постучали, и вошел Хуртиг – волосы влажные, куртка насквозь промокла.

– Прости, что опоздал. Черт знает что за погода.


Казалось, из факса никогда не перестанут выползать листы. Жанетт уже надоело переносить их с пола на стол. Когда аппарат наконец затих, она собрала листы и положила стопку перед собой.

Первый документ насчитывал почти шестьдесят страниц и был озаглавлен «Рассмотрение вопроса о защите персональных данных».

Затем следовало заключение суда об указанном рассмотрении, состоящее больше чем из сорока страниц.

Чтобы прочитать все, потребуется немало времени. Жанетт попросила Хуртига принести две чашки кофе – для нее и самого Хуртига.

Рассмотрение касалось Виктории Бергман, дата рождения – 7 июня 1970 года, и содержало заключения трех инстанций: Управления судебной медицины, полиции лена Стокгольм, а также психиатрического отделения больницы Накки. Решение выносил суд первой инстанции коммуны Накка. В самом низу документа помещалось краткое изложение дела.

В сентябре 1988 года Управление судебной медицины составило отчет, в котором утверждалось, что Виктория Бергман подвергалась серьезным сексуальным посягательствам до достижения ею полного созревания, и суд первой инстанции Накки разрешил ей защиту персональных данных.

Холодный стиль документа показался Жанетт отвратительным. «Полное созревание» – это что?

Она стала читать дальше и нашла объяснение. Девочка, Виктория Бергман, по заключению Управления судебной медицины, подвергалась сексуальному насилию в возрасте от нуля до четырнадцати лет. Гинеколог и судебный врач провели полное обследование тела Виктории Бергман и обнаружили свидетельства грубого вторжения.

Да, в документе так и было написано. Грубое вторжение.

В заключение Жанетт прочитала, что установить, кто совершил насилие, невозможно.

Жанетт открыла рот. Эта маленькая, худенькая, светлая девочка с серьезным лицом и ускользающим взглядом решила не выдавать своего отца.

Жанетт подумала о заявлении на Бенгта Бергмана, поданном в полицию, – она принимала участие в этом деле. Там были двое детей из Эритреи, которых выпороли до крови и изнасиловали, и проститутка, которую жестоко избили брючным ремнем и подвергли анальному насилию каким-то предметом. Жанетт вспомнила: бутылкой.

Второй отчет, из полиции лена Стокгольм, утверждал: во время допроса выяснилось, что податель заявления, Виктория Бергман, подвергалась сексуальным посягательствам по крайней мере с пяти-шестилетнего возраста.

Все началось так давно, что уже не вспомнишь, когда именно, подумала Жанетт.

В любом случае трудно было решить, насколько достоверно такое свидетельство. Но если посягательства начались, когда она была совсем маленькой, то она уже тогда подвергалась насилию.

Черт. Надо показать эти документы Софии Цеттерлунд, независимо от того, что она там пообещала фон Квисту. София объяснит, что произошло с психикой малышки, отец которой обращался с ней подобным образом.

В конце Жанетт прочитала, что проводивший расследование полицейский счел угрозу, которой мог подвергнуться податель заявления, достаточно серьезной. Следовало прибегнуть к защите персональных данных.

Человека, совершившего посягательства, тоже не смогли установить.

Жанетт поняла, что нужно как можно скорее связаться с теми, кто вел расследование. Ничего, что оно велось больше двадцати лет назад, – если чуть-чуть повезет, нужные ей люди еще служат.

Жанетт подошла к приоткрытой фрамуге. Вытряхнула из пачки сигарету, зажгла, глубоко затянулась.

Если кто-нибудь зайдет и начнет выступать по поводу того, что пахнет дымом, она заставит упомянутого ворчуна прочитать то, что сама только что прочитала. А потом протянет ему пачку сигарет и пригласит к открытому окну.

Вернувшись за письменный стол, Жанетт начала читать заключение, выданное психиатрическим отделением больницы Накки. В основном там было то же, что и в остальных документах. Заявителю следует согласиться на защиту персональных данных, исходя из того, что выяснилось за время пятидесяти психотерапевтических бесед, которые частично касались сексуальных посягательств в возрасте от пяти до четырнадцати лет, частично – сексуальных посягательств в возрасте после пятнадцати.

Сволочь, подумала Жанетт. Жалко, что ты уже сдох.

Хуртиг принес кофе, и они налили себе по чашке. Жанетт попросила напарника прочитать заключение суда с самого начала, а сама взялась за разбирательство.

Жанетт сложила внушительную кипу документов и заглянула на последний лист, чтобы удовлетворить любопытство – как звали полицейского, который расследовал дело.

Увидев, кто подписался под разбирательством и рекомендовал Виктории Бергман защиту персональных данных, Жанетт поперхнулась кофе.

В самом низу листа расписались трое:


Ханс Шёквист, дипломированный судебный врач

Ларс Миккельсен, сержант уголовной полиции

София Цеттерлунд, дипломированный психолог

Вита Берген

Все могло быть совсем иначе.


Холодный линолеум лип к голым плечам. За окном – темнота.

По потолку под нервозный шелест сухих осенних листьев (недалеко был парк) проплывали пятна света от автомобильных фар.

София лежала в кухне возле двух мусорных мешков с объедками и блевотиной и таращилась в потолок. В кухне была открыта фрамуга, в гостиной приоткрыто окно, и записки на двери холодильника трепыхались от сквозняка. София прищурилась, и бумажки стали похожи на крылья мух, суетливо бьющихся о москитную сетку.

Снизу казалось, что их сотни.

Рядом – празднично накрытый стол, теперь на нем липкие тарелки и немытые вилки.

Nature morte.

Были свечи, живой огонь, а теперь – стеариновые останки.

София поняла, что утром она не вспомнит ничего.

Как когда-то, когда она нашла эту поляну у озера в Дала-Флуда, – тогда время остановилось, и потом не одна неделя прошла в попытках отыскать ее снова. С самого детства София страдала провалами в памяти.

Она подумала про «Грёна Лунд», про вечер, когда исчез Юхан. Образы искали опору в памяти.

Что-то рвалось изнутри, хотело стать словами.

София закрыла глаза, всматриваясь в себя.

Она пыталась нащупать точку зрения, с которой можно было бы посмотреть на прошлое с необходимой дистанции.

Юхан сидел рядом с ней в корзине «Свободного падения». Жанетт стояла у ограды, наблюдая за ними. Они медленно поднимались вверх, метр за метром.

На полпути она испугалась, а когда они поднялись на пятьдесят метров, у нее закружилась голова. Иррациональное взялось из ниоткуда.

Неконтролируемый страх. Чувство, что она не владеет ситуацией.

Она не смела пошевелиться. Едва дышала. А Юхан смеялся и болтал ногами. Она просила его прекратить, но мальчишка только ухмыльнулся ей в лицо и продолжал свое.

София вспомнила, как где-то в глубинах ее фантазии болты, удерживающие корзину на месте, под действием дополнительной нагрузки разболтались, и София с Юханом понеслись к земле.

Корзина накренилась, и София умоляла мальчика прекратить смеяться, но он не слушал ее. Надменно и высокомерно он отвечал на ее мольбы тем, что болтал ногами еще сильнее.

И вдруг появилась Виктория.

Страх исчез, мысли прояснились, и она успокоилась.

Потом все снова черно.

В голове шумело, ей было трудно сфокусировать взгляд, но мало-помалу шум стих. Кусок за куском возвращалась память.

Она лежала на боку. Гравий дорожки колол ей бедро, ощущался сквозь плащ и свитер. Вонзался в тело.

Как чужие голоса вдалеке.

Она ощутила запах. Чью-то прохладную руку на своем горячем лбу.

Она прищурилась и сквозь частокол ног, ботинок, сапог увидела скамейку, а возле скамейки – саму себя, стоящую спиной к себе.

Да, так все и было. Она увидела Викторию Бергман.

Галлюцинация?

София провела рукой по глазам, по рту. Ощутила струйку слюны, стекающую из уголка рта. Ощутила сломанный зуб.

Но голова не кружилась. Она видела саму себя. Свои светлые волосы, свой плащ, свою сумочку.

Это была она. Это была Виктория Бергман.

Она лежала на земле и в двадцати метрах перед собой видела саму себя.

Виктория подошла к Юхану и взяла его за руку.

София хотела крикнуть Юхану «берегись!», но только беззвучно открыла рот.

В груди сдавило, Софии казалось, что она вот-вот задохнется.

Паническая атака, подумала она и постаралась дышать медленнее.

София Цеттерлунд вспомнила: она видит себя натягивающей на Юхана какую-то розовую маску.

…На улице засигналил автомобиль, и София открыла глаза. Оперлась на локоть, начала медленно вставать.

Лежа на полу кухни в доме на Боргместаргатан, София Цеттерлунд знала, что спустя двенадцать часов не вспомнит ничего о том, как лежала на полу в доме на Боргместаргатан и думала, что спустя двенадцать часов она проснется и поедет на работу.

Именно в эту минуту София осознала, что у нее есть дочь в Дании.

Дочь, которую зовут Мадлен.

И в эту минуту она вспомнила, что когда-то пыталась найти Мадлен.

Но в эту минуту София Цеттерлунд не знала, вспомнит ли об этом завтра.

Прошлое

Все могло бы быть хорошо.

Все могло бы быть так хорошо.


Виктория не знает, правильно ли она пришла. Она совсем запуталась и решает обойти квартал, чтобы собраться с мыслями.

Фамилию она узнала заранее, и теперь ей известно, что нужная ей семья живет в Хеллерупе – одном из самых лучших, застроенных частными виллами пригородов Копенгагена. Муж – генеральный директор фирмы по производству игрушек, живет с женой на аллее Дунцфельт.

Виктория достает плеер и запускает кассету. Недавно вышедший сборник Joy Division. Когда она идет по аллее, звучит «Инкубация», музыка однообразно грохочет в наушниках.

Инкубация. Вынашиваешь, высиживаешь. А птенцов отнимают.

Она стала машиной по высиживанию яиц.

Она знает только, что хочет увидеть свою дочь. Но что потом?

Да пошло оно все к чертям, думает Виктория, сворачивая налево, на параллельную улицу, обсаженную деревьями.

Садится на распределительный ящик возле урны, закуривает и решает сидеть здесь, пока не кончится кассета.

She’s Lost Control, Dead Souls, Love Will Tear Us Apart.

Кассета автоматически переходит на вторую сторону, приложение: No Love Lost, Failures…

Мимо проходят люди, и она думает: чего они глазеют?

Рядом тормозит большой черный автомобиль. Одетый в костюм мужчина с бородкой опускает стекло и спрашивает, не подбросить ли ее куда-нибудь.

– Аллея Дунцфельт, – говорит она, не снимая наушников.

– Det er her[22]. – Он самоуверенно улыбается. – Hvad laver du lytter til?

– Челля Лённо[23].

Мужчина смеется.

Отвернувшись, она пинает тяжелыми ботинками распределительный ящик.

– Пошел в жопу, røvhul[24] херов.

Виктория показывает ему средний палец, и он медленно трогает машину. Увидев, что он останавливается метрах в десяти, она вскакивает с ящика и шагает прочь. Бросает взгляд через плечо. Когда он открывает дверцу, Виктория пускается бежать.

Она не оборачивается, пока не добегает до улицы, с которой пришла, а обернувшись, видит, что приставала уехал.

Вернувшись к дому, Виктория видит латунную табличку на каменной стене возле калитки и понимает, что нашла все правильно.

Господин и фру Сильверберг и их дочь Мадлен.

Так вот, значит, как ее зовут.

Она улыбается. Забавно. Виктория и Мадлен, как шведские принцессы.

Дом просто колоссальных размеров, безупречно ухоженный сад, лужайка с пышной травой – как площадка для гольфа.

За каменной оградой – высокие кусты сирени и три могучих дуба.

Калитка заперта на электронный замок. В одном углу ограды растет низкое, но крепкое дерево.

Оглядевшись, Виктория убеждается, что ее никто не видит, перелезает через ограду и спрыгивает с той стороны. На нижнем этаже дома горит свет, но на двух других – темно. Она замечает, что балконная дверь на втором этаже открыта.

Водосточная труба заменяет лестницу, и вскоре Виктория приоткрывает дверь.

Кабинет, полный книжных полок, на полу – большой ковер.

Она снимает ботинки и на цыпочках прокрадывается в просторную прихожую. Справа две двери, слева – три, одна открыта. В дальнем конце холла – лестница, соединяющая этажи. Снизу доносится звук работающего телевизора: футбольный матч.

Виктория заглядывает в открытую дверь. Еще один кабинет: письменный стол, две большие полки, полные игрушек. Деревянные и фарфоровые куколки, реалистичные модели автомобилей и самолетов, на полу – три кукольные коляски. На прочие комнаты она не обращает внимания – никто не оставит грудного ребенка за закрытой дверью.

Виктория крадется к лестнице и начинает спускаться вниз. Лестница изгибается подковой, и Виктория останавливается посредине – отсюда ей видно большую комнату с каменными плитами пола и дальней дверью, вероятно, входной.

На потолке висит гигантская хрустальная люстра, у стены слева стоит коляска с поднятым верхом.

Виктория реагирует инстинктивно. Здесь и сейчас не существует последствий, ничего не существует.

Виктория спускается, отставляет ботинки на нижней ступеньке. Она больше не думает, заметят ее или нет. Звук телевизора настолько громкий, что она слышит слова комментатора: «Полуфинал, Италия – Советский Союз, ноль-ноль, Некарштадион, Штутгарт».

Рядом с коляской открыты обе створки большой застекленной двери. В комнате господин и госпожа Сильверберг смотрят телевизор. Ее малышка лежит в коляске.

Инкубация. Машина по высиживанию яиц.

Она не хищник, она просто забирает свое.

Виктория подходит к коляске и склоняется над ребенком. Лицо малышки спокойно, но Виктория не узнает ее. В больнице Ольборга девочка выглядела совсем по-другому. Волосы потемнели, личико похудело, губы стали уже. Сейчас она похожа на херувима.

Девочка спит, а на Некарштадионе в Штутгарте все еще ноль-ноль.

Виктория стягивает тонкое одеяльце. На ее девочке голубая пижамка, ручки согнуты, кулачки над плечами.

Виктория берет ее на руки. Звук телевизора становится громче, и Виктория чувствует себя более уверенно. Девочка не проснулась, и к плечу Виктории прижимается теплое.

«Протасов, Алейников и Литовченко. И снова Литовченко».

Звук становится громче, из комнаты доносятся ругательства.

На Некарштадионе в Штутгарте – один-ноль в пользу Советского Союза.

Виктория держит дитя перед собой. Девочка стала глаже и бледнее. Голова походит на яйцо.

Внезапно перед Викторией вырастает Пер-Ула Сильверберг, и несколько секунд оба молча смотрят друг на друга.

Виктория не верит своим глазам.

Это Швед.

Очки, коротко стриженные светлые волосы. Рубашка «яппи», как у какого-нибудь банкира. Раньше Виктория видела его только в перемазанной дерьмом рабочей одежде, а в очках – никогда.

Виктория видит в них свое отражение. В Шведовых очках ее дитя покоится у нее на плече.

Швед выглядит совершенным идиотом – безвольное белое лицо ничего не выражает.

– Давай, Советский Союз, давай! – произносит Виктория, покачивая ребенка. Краски возвращаются на лицо Шведа.

– Черт возьми! Какого ты здесь делаешь?

Виктория поворачивается к нему спиной, Швед делает шаг и тянет руки к ребенку.

Инкубация. Время между заражением и началом болезни. Но также и время вынашивания. Ожидание момента, когда придет пора снести яйцо. Как может одно и то же слово описывать ожидание момента, когда родится ребенок, и ожидание момента, когда разразится болезнь? Разве это одно и то же?

Из-за угрожающего выпада Шведа Виктория выпускает девочку из рук.

Головка ребенка тяжелее, чем остальное тело. Виктория видит, как девочка, кувырнувшись в воздухе, падает на каменный пол.

Голова – как яйцо, которое предстоит высиживать.

Рубашка «яппи» дергается вперед, назад. К ней присоединяются черное платье и радиотелефон. Жена Шведа в панике. Виктория бессильно хохочет – никому больше до нее нет дела.

«Литовченко, один-ноль», — напоминает телевизор.

Несколько повторных показов.

– Давай, Советский Союз! – повторяет Виктория, сползая по стене.

Этот ребенок – чужак, и она решает не думать больше о нем.

Отныне это просто яйцо в голубой пижаме.

Квартал Крунуберг

Вот черт, подумала Жанетт, и по телу разлилось неприятное чувство.

Ее что, разыграли? Заговор? Голова шла кругом. Жанетт как будто неслась на карусели.

Ничего неестественного нет в том, что Ларс Миккельсен когда-то расследовал дело Виктории Бергман, но что он пришел к выводу, что ей необходима защита персональных данных, достойно удивления, поскольку приговора никому не вынесли.

Поразительнее всего, что психологический анализ проводила психолог по имени София Цеттерлунд. Это абсолютно не могла быть ее София – той в год расследования еще не исполнилось двадцати.

Какое-то странное совпадение все это.

У Хуртига был довольный вид.

– Ничего себе случайность! Звони ей сейчас же.

Как-то слишком странно, подумала Жанетт.

– Я позвоню Софии, а ты – Миккельсену. Попроси его прийти, лучше всего – прямо сегодня.

Когда Хуртиг вышел, Жанетт набрала номер Софии. По мобильному телефону никто не отвечал, а когда Жанетт позвонила ей на работу, секретарша сообщила, что София больна.

София Цеттерлунд, подумала Жанетт. Какова вероятность, что психотерапевта, к которому ходила Виктория Бергман в восьмидесятые годы, звали так же, как и знакомую ей Софию, которая тоже психотерапевт?

Поиск в компьютерных базах дал информацию о том, что в Швеции проживают пятнадцать человек по имени София Цеттерлунд. Две из них – психологи и обе живут в Стокгольме, ее София – это одна, а вторая на пенсии уже много лет и проживает в пансионате для престарелых в Мидсоммаркрансене.

Вероятно, это она, подумала Жанетт.

Все выглядело почти продуманным планом. Кто-то словно дразнит ее, подстраивая именно такое развитие событий. Жанетт не верила, что все это – случай, она верила в логику, а логика говорила ей, что связь между событиями существует. Просто она, Жанетт, пока еще ее не видит.

Опять всеизм, подумала она. Детали кажутся невероятными, непонятными. И при этом у них есть рациональное объяснение. Логический контекст.

– Пришел ответ из полиции Сконе. – В дверном проеме появился Хуртиг. – Единственный след, который оставил водитель, переехавший Генриетту Дюрер, – несколько чешуек красного лака. Дело давно закрыли.

– Ладно, спасибо. – Жанетт сглотнула. – Я так и знала.

– Миккельсен в управлении. Ждет тебя возле кофейного автомата. А что делать с Ханной Эстлунд и Йессикой Фриберг? Олунд доложил, что обе женщины не замужем и проживают в одном и том же пригороде Стокгольма. Работают юристами коммуны в том же западном районе.

– Две женщины, которые всю жизнь явно держатся поближе друг к дружке, – отметила Жанетт. – Ищи дальше. Проверь, не становится ли круг подозреваемых шире, отправь Шварца прошерстить базы данных и местные газеты. Наносить им визит пока не будем. Опозориться нам ни к чему, надо покрепче встать на ноги. Сейчас нас больше интересует Виктория Бергман.

– А Мадлен Сильверберг?

– Французские власти не много рассказали, проклятые бюрократы. Нам удалось только узнать адрес в Провансе, и едва ли у нас есть ресурсы, чтобы отправиться туда сегодня же, но этот шаг мы, разумеется, предпримем, когда разберемся со всем остальным.

Хуртиг согласился, они вышли из кабинета, и Жанетт отправилась к кофейному автомату, на встречу с Ларсом Миккельсеном. Тот улыбался ей, держа в руках два стаканчика с кофе.

– Ты, конечно, любишь черный без сахара? – Ларс протянул ей стаканчик. – Ну а я люблю положить сахару побольше, чтобы ложка стояла. – Он усмехнулся. – Моя жена утверждает, что я пью сахар с кофе.

– Как хорошо, что ты пришел. – Жанетт приняла от него стаканчик. – Пойдем ко мне?

Миккельсен пробыл у нее в кабинете почти час и рассказал, что получил дело Виктории Бергман, когда был еще не слишком опытен.

Конечно, ему было невероятно тяжело принимать участие в судьбе Виктории, но это дело убедило его: он правильно выбрал профессию.

Он хотел помогать девочкам вроде нее – да и мальчикам, попавшим в такую же беду, тоже, даже если те не были представлены в статистических данных.

– Каждый год мы получаем около девятисот заявлений о сексуальных посягательствах. – Миккельсен вздохнул и смял пустой стаканчик. – Процентов восемьдесят насильников, а то и больше – взрослые мужчины, и часто это кто-то, кого ребенок знает.

– И насколько это обычное дело?

– В девяностых годах проводили большое исследование среди семнадцатилетних. Оно показало, что каждая восьмая девочка подвергалась посягательствам.

Жанетт быстро подсчитала в уме.

– Значит, в обычном школьном классе есть по меньшей мере одна девочка, которая носит в себе темную тайну. А то и две. – Жанетт подумала о девочках из класса Юхана и о том, что он, может быть, знаком с кем-то, кто был грязно использован взрослыми.

– Да, так и есть. Среди мальчиков – один из двадцати пяти.

Оба посидели молча, обдумывая мрачную статистику. Первой заговорила Жанетт:

– И ты, значит, решил позаботиться о Виктории?

– Да, со мной связалась психолог из больницы Накки – у нее был пациент, за которого она волновалась. Но я не помню, как звали психолога.

– София Цеттерлунд.

– Знакомое имя. Да, так ее и звали.

– Это имя говорит тебе о чем-нибудь еще?

– Нет, а должно? – У Миккельсена сделался озадаченный вид.

– Психолога, который принимал участие в деле Карла Лундстрёма, зовут так же, как ту, с которой ты тогда разговаривал.

– Да, вот черт… Раз ты так говоришь. – Миккельсен потер подбородок. – Забавно… Но я говорил с ней только по телефону, пару раз, а я плохо запоминаю имена.

– И это всего лишь одно из многих совпадений в моем деле. – Жанетт провела рукой по разложенным на столе папкам и стопкам документов. – Оно запутывается все больше и больше. Но я точно знаю: все в этом деле каким-то образом связано. И постоянно всплывает имя Виктории Бергман. Что тогда вообще произошло?

Миккельсен подумал.

– Значит, София Цеттерлунд связалась со мной, потому что она много раз беседовала с этой девочкой и пришла к выводу, что ее жизнь требует радикальных изменений. Что это вопрос экстраординарных мер.

– Вроде защиты личных данных? Но от кого ее следовало защитить?

– От отца. – Миккельсен глубоко вздохнул. – Вспомни, что изнасилования начались, когда она была совсем малышкой, в середине семидесятых, а законодательство тогда выглядело совершенно по-другому. Тогда это называлось прелюбодеяние с потомком, и закон изменился только в 1984 году.

– В моих документах нет ничего о приговоре. Почему она не подала заявление на отца?

– Просто отказалась. Я много говорил об этом с психологом, но не помогло. Виктория сказала, что если мы дадим ход делу, она будет все отрицать. Единственное – мы задокументировали полученные ею повреждения. Все остальное было косвенными уликами и в те времена не расценивалось как достаточное доказательство.

– Если бы Бенгта Бергмана судили сегодня, каким был бы приговор?

– От четырех до пяти лет. И ему пришлось бы выплатить возмещение ущерба, где-то с полмиллиона.

– Времена меняются, – съязвила Жанетт.

– Да. В наши дни известно, как преступления такого рода влияют на жертву. Саморазрушительное поведение и попытки самоубийства не так уж редки. Во взрослом возрасте все подвергшиеся насилию без исключения страдают от тревожности и бессонницы, добавь сюда еще постоянное напряжение, которое затрудняет нормальные отношения с противоположным полом, – и ты поймешь, почему насильников заставляют выплачивать жертвам изрядные суммы. Действия взрослого попросту накладывают слишком большой отпечаток на жизнь ребенка.

– И за это надо платить. – Вероятно, ее слова прозвучали иронически, но Жанетт не смогла бы объяснить почему. Она надеялась, что Миккельсен ее поймет. – И что вы сделали?

– Психолог София Цеттерберг…

– Цеттерлунд. – Жанетт поняла, что Миккельсен не преувеличивал своих проблем с памятью на имена.

– Да, точно. Она считала очень важным, чтобы Виктория сепарировалась от отца и получила возможность начать новую жизнь, под новым именем.

– И вы это устроили?

– Да, нам помог судебный медик Хассе Шёквист.

– Это есть в моих бумагах. Каково это было – разговаривать с Викторией?

– Мы как-то сблизились, и со временем Виктория начала испытывать ко мне нечто вроде доверия. Может, и не такое, как к психологу, но, во всяком случае, хоть какое-то.

Глядя на Миккельсена, Жанетт понимала, почему Виктория чувствовала себя с ним в безопасности. Он излучал силу, и Жанетт была уверена, что он умеет позаботиться о детях. Как старший брат, который придет на выручку, если тебя обижают большие ребята. Глаза Миккельсена излучали серьезность, но было в них и легкое любопытство, заразительное, и Жанетт понимала, что он живет своей работой.

Иногда она и сама чувствовала нечто подобное. Желание сделать жизнь лучше, хотя бы в своем уголке земли.

– Значит, вы устроили так, что у Виктории Бергман появилась новая личность?

– Да. Суд Накки поддержал нашу линию и принял решение о грифе секретности. Я понятия не имею, как сейчас зовут Викторию Бергман, но надеюсь, что у нее все хорошо. Хотя, должен сказать, в последнем я сомневаюсь. – У Миккельсена был серьезный вид.

– Тогда у меня огромная проблема, потому что, подозреваю, Виктория Бергман – это та, за кем я охочусь.

Миккельсен непонимающе уставился на Жанетт.

Она коротко изложила, до чего они с Хуртигом успели докопаться, и дала понять, насколько важно найти Викторию. Хотя бы для того, чтобы вычеркнуть ее из списка подозреваемых.

Миккельсен обещал позвонить, если еще что-нибудь вспомнит, и они попрощались.

На часах было уже почти пять, и Жанетт решила, что София Цеттерлунд – старшая подождет до утра. Сначала Жанетт поговорит со своей Софией.

Она засунула документы в сумку и спустилась в гараж, собираясь ехать домой. Набрала номер, прижала телефон плечом и дала задний ход.

Гудки шли, но никто не отвечал.

Виктория Бергман, Вита Берген

Все могло быть совсем иначе. Все могло быть хорошо.

Могло быть так хорошо.

Если бы только он был другим. Если бы только он был хорошим.


София сидела в кухне на полу.

Она бормотала, раскачиваясь взад-вперед.

«Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня».

Когда она подняла глаза на дверь холодильника с бесчисленным множеством записок, листочков и газетных статей с рваными краями, ее разобрал приступ хохота. Брызги слюны летели изо рта.

Психологический феномен l’homme du petit papier. Человек с записками.

Навязчивое поведение, состоящее в том, чтобы всегда и везде делать записи о своих наблюдениях.

Набивать карманы замусоленными огрызками бумаги и интересными газетными вырезками.

Всегда иметь наготове блокнот и ручку.


Неприятный приятель.

Unsocial mate.

Solace Aim Nut.

В Сьерра-Леоне она создала себе нового друга. Неприятного приятеля, которому дала имя – Solace Aim Nut.

Анаграмма unsocial mate.

Игра со словами, но игра всерьез. Стратегией выживания оказалось сотворить в фантазии людей, которые принимали на себя руководство, когда требования отца становились чрезмерными.

Свою вину она переложила на этих персонажей.

Каждый взгляд, каждый шепоток, каждый жест она истолковывала как обвинение в том, что – недостойна.

Она всегда была грязной.

«Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды».

Заблудившись в своем собственном лабиринте, она пролила немного вина на стол.

«Ибо Я напою душу утомленную и насыщу всякую душу скорбящую».

Она налила второй бокал вина и опустошила его по пути в ванную.

«А вас, которые оставили Господа, забыли святую гору Мою, приготовляете трапезу для Гада и растворяете полную чашу для Мени, вас обрекаю Я мечу, и все вы преклонитесь на заклание…»

Голодное пламя, подумала она.

Если голодное пламя погаснет, человек умрет.

Она прислушалась к шуму, с которым кровь бежала по сосудам внутри ее тела. В конце концов огонь погаснет, и тогда сердце обуглится и станет большим черным пятном.

Она налила еще вина, ополоснула лицо, выпила и всхлипнула, но заставила себя допить до конца, села на унитаз, вытерлась махровым полотенцем, встала и взялась за косметику.

Закончив, София осмотрела себя.

Она выглядит хорошо.

Для ее цели – вполне прилично.

Когда она с утомленным видом вставала у барной стойки, ей никогда не приходилось ждать долго.

Она делала так уже много раз.

Почти каждый вечер.

Уже несколько лет.

Чувство вины работало как утешение, потому что это была та вина, про которую она точно знала. София оглушала себя ею, как анестезией, и искала подтверждения своей виновности у людей, которые видели только себя и оттого не могли ничего подтвердить. Позор становился освобождением.

Но она не хотела, чтобы они увидели то, что под внешним слоем. Чтобы они заглянули в нее.

Вот почему ее одежда иногда оказывалась грязной и порванной. В пятнах от травы, после того как она ложилась на спину в каком-нибудь парке.

Закончив приготовления, София вернулась на кухню, взяла бутылку и пошла в спальню. Роясь в гардеробе, она пила прямо из горлышка. Наконец она сняла с вешалки черное платье. Натянула, споткнулась, хихикнула и посмотрелась в зеркало. Она знала: завтра этот момент обернется провалом в памяти. Как бы ей ни хотелось запомнить его прямо сейчас, эти мысли никогда не повторятся.

Как мухи на кусок сахара.

Они будут соревноваться – кто предложит ей самую дорогую выпивку. Победителя легонько погладят по ладони, а после третьего коктейля ее бедро окажется у него в промежности. Она подлинная, ее улыбка всегда искренняя.

Она знает, что ей от них нужно, и всегда готова ясно об этом сказать.

Но чтобы быть в состоянии улыбаться, надо выпить еще вина, подумала София и хлебнула из бутылки.

Она почувствовала, что плачет, но это просто влага на щеках, и она осторожно стерла мокрое большим пальцем. Нельзя повредить внешний слой.

В кармане куртки вдруг зазвонил телефон, и она, пошатываясь, вышла в прихожую.

Звонок был громким и гвоздем втыкался в барабанные перепонки. Когда София взяла телефон в руки, прошло уже звонков десять.

Увидев, что это Жанетт, она нажала «отбой» и выключила телефон. Прошла в гостиную и тяжело села на диван. Полистала газету, лежавшую на столе, нашла центральный разворот.

Столько времени прошло – и вот та же жизнь, те же потребности.

Цветное изображение восьмиугольной башни.

Она прищурилась сквозь опьянение, сфокусировала взгляд и увидела возле пагоды буддистский храм. На развороте была статья о тематическом путешествии в Ухань, столицу провинции Хубэй, что на восточном берегу Янцзы.

Ухань.

Рядом с репортажем о Гао Синцзяне, нобелевском лауреате по литературе, и большим изображением его романа «Библия одинокого человека».

Гао.

Отложив газету, София подошла к стеллажу, порылась в книгах, с трудом различая мелкие буквы, глубоко вдохнула, чтобы перестать качаться, оперлась о полку и наконец нашла то, что искала.

Осторожно вытянула книгу с потертой кожаной лентой.

«Восемь рассуждений об искусстве жить». Гао Лянь, 1591 год.

Посмотрела на запор, удерживающий книжный стеллаж на месте.

Гао Лянь.

Гао Лянь из Уханя.

Поколебавшись, София медленно подняла крюк, и дверь с тихим, едва слышным скрипом отворилась.

Озеро Клара

Кабинет Кеннета фон Квиста – обдуманно, очень по-мужски обставленный, с обтянутыми черной кожей стульями, большим рабочим столом и множеством реалистических рисунков.

На стене позади стола висела большая картина, изображающая высокую гору.

Летящий снег, буран.

Желудок жгло, но фон Квист все-таки налил еще неразбавленного виски и протянул бутылку Вигго Дюреру. Тот покачал головой.

Фон Квист поднял стакан, осторожно пригубил, наслаждаясь крепким дымным ароматом.

Встреча с Дюрером пока ничего не меняла ни к лучшему, ни к худшему. Дюрер признал, что знаком с Лундстрёмами более чем поверхностно.

Его покойная ныне супруга Генриетта и Аннет Лундстрём ходили в одну школу и поддерживали отношения после выпуска, и обе семьи все эти годы регулярно встречались, даже если получалось максимум два раза в год и с последней встречи проходило немало времени.

Десять лет назад Вигго с Генриеттой ездили на машине в Кристианстад, где надолго остались в гостях у Лундстрёмов, но единственное, что Вигго мог рассказать о той поездке, – это что дочь Лундстрёмов, Линнея, была беспокойной и доставляла много хлопот.

А в остальном они отлично провели время.

Мужчины целыми днями играли в гольф, и жены к их приходу всегда успевали накрыть на стол.

– В последний раз мы виделись на похоронах Генриетты. – Вигго Дюрер пожевал губами. – После этого я никак не контактировал с ними. А теперь и Карл умер…

– Вигго… – перебил его прокурор Кеннет фон Квист с глубоким вздохом. – Мы давно знаем друг друга, и я всегда был на твоей стороне – так же, как ты всегда оказывался рядом, когда мне требовалась твоя помощь.

– Именно, – кивнул Дюрер.

– Но сейчас я не знаю, смогу ли помочь тебе. И даже не знаю, хочу ли.

– В каком это смысле? – Дюрер непонимающе посмотрел на приятеля.

– На днях я беседовал с одним психологом, потому что, как выяснилось, Карл принимал сильнодействующие препараты, когда признался, что насиловал Линнею.

– Да, жуткая была история. – Дюрер передернулся и не слишком убедительно изобразил отвращение. – Но я-то здесь при чем?

– София Цеттерлунд – психолог, которая говорила с Карлом, – уверена, что медикаменты не повлияли на его сознание, к тому же дочь подтверждает его рассказ. Кстати, она тоже проходит терапию у Софии Цеттерлунд.

– Что-что? Девочка ходит на терапию? – изумился Дюрер. – Но я думал, что Аннет… – Он замолчал, и фон Квист уцепился за его замешательство.

– Так что с Аннет?

У Дюрера забегали глаза.

– Н-ничего. Я только думал, что теперь, когда все закончилось, им стало полегче. Кстати, разве дело против Карла не закрыли после его смерти?

Во всем облике Вигго Дюрера было что-то, что только укрепило подозрения прокурора Кеннета фон Квиста насчет того, что психолог София Цеттерлунд, несмотря ни на что, была права.

– Дело, разумеется, закрыто, но теперь Линнея утверждает, что и ты тоже был вовлечен в… как бы это выразиться… предприятие, основанное Карлом?

– О, черт. – Дюрер побледнел и схватился за грудь.

– Ты как? С тобой все в порядке?

Адвокат что-то простонал, несколько раз глубоко вдохнул, после чего поднял руку, словно отвергая помощь:

– Ничего страшного. Но то, что ты говоришь, меня очень тревожит.

– Понимаю. И поэтому мы должны взглянуть на дело прагматично. Понимаешь, что я имею в виду?

Дюрер кивнул. Казалось, силы возвращаются к нему.

– Я позабочусь об этом.

Bene vita, Виктория Бергман, Вита Берген

Bene vita. Хорошая жизнь.

Все могло быть совсем по-другому. Все могло быть хорошо.

Могло быть так хорошо.

Если бы только он был другим. Если бы только он был хорошим.

Только был хорошим.


Везде рисунки. Сотни, может быть – тысячи. Наивные детские рисунки, разбросанные по полу, пристроенные на стенах.

Все – очень подробные, но сделанные ребенком.

Она увидела дом в Грисслинге, до и после пожара. Еще там был коттедж в Дала-Флуда.

Птица с птенцами в гнезде, до и после того, как Виктория сбила его палкой.

Малышка возле маяка. Мадлен, ее девочка, которую у нее отняли.

Вечером она вспомнила, как сказала Бенгту, что беременна.

Перепуганный Бенгт вскочил с кресла. Бросился к ней, завопил:

– А ну лезь на стол!

Потом схватил ее за руки, сдернул с дивана.

– Прыгай, а ну прыгай!

Они стояли друг напротив друга, и он тяжело дышал ей в лицо. Чесноком.

– Прыгай! – повторил он.

Она вспомнила, как он дергал головой. Никогда, подумала она. Не заставишь.

Тогда он взял ее под мышки и поднял. Она сопротивлялась, но он был сильнее. Он потащил ее к лестнице, ведущей в подвал.

Она рыдала.

Она пиналась и лягалась, до смерти боясь, что он сбросит ее с лестницы.

Но они не дошли до лестницы. Он выпустил ее, она быстро скорчилась у стены и ощетинилась:

– Не трогай меня!

Он тогда тоже плакал. Сел в кресло и повернулся к ней спиной.

Она оглядела комнату, которую использовала как убежище. Среди рисунков и листочков, наклеенных на стены, она заметила газетную статью о китайских детях-беженцах, которые прибывают в аэропорт Арланда, имея при себе фальшивый паспорт, мобильный телефон и пятьдесят американских долларов. Как они потом пропадают. Сотнями, каждый год.

Табличка с цифрами – система хукоу[25].

В углу – ее собственный велотренажер. Крутила педали часами, а потом умащивала себя благовонными маслами.

Она вспомнила, как Бенгт вцепился ей в локоть, сжал.

– Лезь на стол, – всхлипнул он, не глядя на нее. – Лезь на стол, скотина!

С ощущением, что она находится в чьем-то чужом теле, она шагнула на стол и повернулась к нему.

– Прыгай…

И она прыгнула. Шагнула на стол и прыгнула еще раз. И еще раз. И еще.

Через несколько минут он вышел из комнаты, но она продолжала прыгать, словно в трансе, пока по лестнице не спустились та африканская девочка. На девочке была маска. Лицо холодное, ничего не выражает. Пустые черные дыры глазниц, за которыми – никого.

Это не умерло, подумала София.

Она жива.

«Сольрусен»

Утром следующего дня Жанетт поехала прямо в Мидсоммаркрансен, чтобы повидать Софию Цеттерлунд – старшую. Найдя наконец свободное место на парковке возле метро, она заглушила мотор древней «ауди».

Несмотря на сделанный не так давно основательный ремонт, с машиной вечно оказывалось что-нибудь не так, словно механики, устранив одну неполадку, сеяли в механизм другую. Если все было нормально с охлаждающей системой, головкой цилиндра или вентиляторным ремнем, то оказывались неправильно установлены шины, обнаруживалась дыра в выхлопной трубе или барахлила коробка передач. Вот и теперь мотор будто задыхался, издавая хрипы, сопровождаемые вздохом. Жанетт предположила, что сырая погода последних дней доконала старую аналоговую механику.

Дом престарелых, где проживала ныне София Цеттерлунд, располагался в одном из желтых строений в функционалистском стиле неподалеку от Свандаммспаркена.

Жанетт всегда нравились районы Аспудден и Мидсоммаркрансен, построенные в тридцатые годы и похожие на городки в городе. Вот где лучше всего провести последние годы жизни, думала она.

Она знала, что в этой идиллии имеются трещины. Вплоть до того, что пару лет назад здесь, всего в нескольких кварталах от дома престарелых, квартировал байкерский клуб «Бандидос».

Жанетт миновала кинотеатр «Теллус», прошла еще несколько кварталов и свернула направо, на узкую улочку. Возле первой же двери налево стояла распорка, приглашающая ее в пансионат для престарелых «Сольрусен».

Прежде чем войти, Жанетт выкурила сигарету, думая о Софии Цеттерлунд – младшей.

Не из-за нее ли она начала так много курить? Она уже выкуривает почти пачку в день и дошла до того, что несколько раз смолила, пока Юхана не было дома, словно покуривающий тайком от взрослых подросток. Но с никотином ей лучше думалось. Свободнее и быстрее. И сейчас она думала о Софии Цеттерлунд – о той Софии, в которую была влюблена.

Влюблена? Любовь? Что это?

Они с Софией как-то обсуждали этот вопрос, и Жанетт тогда столкнулась с совершенно новым определением этого понятия. Для Софии влюбленность оказалась не бабочками в животе или чем-то загадочным и приятным, как это ощущала сама Жанетт.

София считала, что влюбленность, любовь – это психоз.

Предмет любви – просто идеальная картинка, которая никак не соответствует действительности и в которой влюбленный любит только свое собственное желание быть влюбленным. София привела в пример ребенка, который приписывает домашнему животному качества, которых у животного нет, и Жанетт поняла, что она имеет в виду, но ей все-таки было горько – прямо перед этим разговором она призналась Софии в любви.

София Цеттерлунд, думала она. Как же так получилось, ужасно странно – вот я стою здесь и жду встречи с еще одной Софией Цеттерлунд.

Она приняла помощь Софии-младшей в случае, касавшемся отца Виктории Бергман. А совсем скоро она увидит Софию-старшую, которая тоже психолог и которая, быть может, даст дополнительную информацию о главном подозреваемом в ее, Жанетт, собственном расследовании – о самой Виктории Бергман.

Она отбросила окурок и позвонила в дверь пансионата для престарелых «Сольрусен».

Теперь речь о Софии-старшей.

После короткого разговора с заведующей Жанетт проводили в общую комнату.

По телевизору, включенному на изрядную громкость, шла серия из американского комедийного сериала восьмидесятых годов. Двое мужчин и три женщины сидели на диване и в креслах. Фильм, кажется, не особенно увлекал их.

В другом углу комнаты, возле балконной двери, сидела в инвалидном кресле, бездумно глядя в окно, еще одна женщина.

Очень худая, одетая в голубое длинное платье, скрывавшее ноги почти до косточки, совершенно седые волосы до пояса. Женщина была крикливо накрашена – голубые тени, ярко-красная помада.

– София? – Заведующая подошла к женщине в инвалидном кресле и положила руку ей на плечо. – К тебе гости. Это Жанетт Чильберг из полиции Стокгольма, она хочет поговорить с тобой об одном из твоих давних пациентов.

– Это называется «клиенты». – Старуха ответила быстро и несколько высокомерно.

Жанетт пододвинула себе стул с реечной спинкой и села рядом с Софией Цеттерлунд.

Представилась, рассказала, зачем приехала, однако старуха не удостоила ее даже взгляда.

– Вы уже знаете, что я приехала сюда, чтобы задать несколько вопросов об одном из ваших клиентов. О молодой женщине, с которой вы работали двадцать лет назад.

Ни слова в ответ.

Старуха не отрывала взгляда от чего-то за окном. Глаза были мутными.

Да у нее катаракта, подумала Жанетт. Может, она вообще слепая.

– Девушке было семнадцать, когда вы ею занимались, – продолжила она. – Ее звали Виктория Бергман. Это имя говорит вам о чем-нибудь?

Старуха наконец повернула голову, и Жанетт угадала улыбку на морщинистом лице. Оно немного смягчилось.

– Виктория, – произнесла София-старшая. – Разумеется, я помню ее.

Жанетт выдохнула. Она решила перейти прямо к делу и придвинула стул поближе.

– У меня с собой фотография Виктории. Не знаю, насколько хорошо вы видите, но как по-вашему – вы сможете узнать ее?

– Нет-нет, – широко улыбнулась София. – Я уже два года как ослепла. Но я могу описать, как она выглядела. Светлые волосы, глаза голубые, с пятнышками. Красивое лицо, прямой маленький нос, полные губы. Лицо особенное. Широкая улыбка, а взгляд – острый, внимательный.

София посмотрела на школьный снимок серьезной девочки. Внешне она соответствовала описанию, данному старухой.

– Что с ней было после того, как ваша работа закончилась?

София снова улыбнулась.

– С кем? – спросила она.

У Жанетт зашевелились некоторые подозрения.

– С Викторией Бергман.

На лице Софии снова появилось отсутствующее выражение, и через несколько секунд молчания Жанетт повторила свой вопрос.

– Вам известно, что стало с Викторий Бергман после того, как она закончила терапию у вас?

София снова расплылась в улыбке.

– Виктория? Да, помню ее. – Улыбка побледнела, женщина провела ладонью по щеке. – С помадой все в порядке? Не расплылась?

– Нет-нет, прекрасно выглядит. – Жанетт начала опасаться, что у Софии Цеттерлунд известные проблемы с краткосрочной памятью. Альцгеймер, например.

– Виктории Бергман разрешили сменить персональные данные. Вы встречались с ней после этого?

– Виктории Бергман? – громко произнесла София, при этом вид у нее был растерянный.

Один из стариков, сидевших на диване перед телевизором, обернулся к ним.

– Виктория Бергман – это джазовая певица, – картаво сообщил он. – Ее вчера показывали по телевизору.

Жанетт улыбнулась старичку, тот с довольным видом кивнул.

– Виктория Бергман, – повторила София. – Странная история. Не была эта Виктория джазовой певицей, и я никогда не видела ее по телевизору. К тому же от вас пахнет дымом… Не угостите?

Такой поворот сбил Жанетт с толку. Очевидно, Софии Цеттерлунд трудно удерживать нить текущего разговора, но это не значит, что долговременная память вышла из строя.

– К сожалению, здесь нельзя курить, – сказала Жанетт.

Ответ Софии был не вполне правдивым:

– Ну а у меня в комнате можно. Отвезите меня туда, и мы покурим.

Жанетт отодвинула стул, поднялась и осторожно развернула кресло Софии.

– Ладно, посидим тогда у вас. Где ваша комната?

– Последняя дверь направо по коридору.

София теперь выглядела пободрее – из-за того, что она скоро сможет закурить, или просто из-за того, что ей сейчас есть с кем поговорить.

Жанетт знаком показала заведующей, что они собираются на время выйти.

В комнате София настояла на том, чтобы пересесть в кресло, и Жанетт помогла старухе. Сама она села за стоящий у окна столик.

– А теперь покурим, – сказала София.

Жанетт протянула ей зажигалку и сигареты, София выбрала одну и зажгла.

– В шкафчике есть пепельница, стоит возле Фрейда.

– Возле Фрейда? – обернулась Жанетт.

В шкафчике у нее за спиной действительно нашлась пепельница – большая хрустальная штука, рядом с которой стоял стеклянный шарик, наполненное водой украшение, внутри которого, если его потрясти, начинал падать снег.

Задний план таких сфер обычно представляет играющих детей, снеговиков или еще что-нибудь зимнее. Но в снежном шарике Софии было изображение довольно серьезного Зигмунда Фрейда.

Жанетт встала, чтобы принести пепельницу. У шкафчика она не удержалась и встряхнула снежный шарик.

Фрейд под снегом, подумала она. Чувство юмора Софии Цеттерлунд, во всяком случае, еще не отказало.

– Спасибо, – сказала старуха, когда Жанетт протянула ей пепельницу.

Жанетт повторила свой вопрос:

– Встречались ли вы с Викторией Бергман после того, как ей разрешили сменить личные данные?

С сигаретой в руке старуха выглядела бодрее.

– Нет, никогда. Приняли новый закон о защищенных персональных данных, так что никто не знает, как ее зовут сегодня.

До сих пор – ничего нового, кроме того, что Жанетт удостоверилась в том, что с долговременной памятью старухи все в порядке.

– У нее были какие-нибудь особые приметы? Вы, кажется, очень хорошо помните, как она выглядела.

– О да. Она была очень красивой.

Жанетт подождала продолжения, не дождавшись, задала вопрос еще раз и наконец получила ответ.

– Она была очень умная девочка. Честно сказать, она была слишком умной для себя, если вы понимаете, о чем я.

– Не понимаю. Что вы имеете в виду?

Ответ Софии не был прямо связан с вопросом Жанетт.

– Я не встречалась с ней лично после осени 1988 года. Но десять лет назад я получила от нее письмо.

Терпение, подумала Жанетт.

– Помните, что было в том письме?

София кашлянула, поискала рукой пепельницу, и Жанетт придвинула ее поближе к старухе. На лицо Софии вернулось отсутствующее выражение.

– Как они ругаются, эти двое, – произнесла она, глядя куда-то мимо Жанетт, отчего та рефлекторно обернулась, хотя тут же поняла, что женщина говорит о какой-то непостижимой фантазии или о прошлом.

– Помните письмо, которое вы получили от Виктории Бергман? – Жанетт сделала еще одну попытку. – Где она писала вам, что сменила личные данные?

– Письмо от Виктории. Разумеется, я отлично помню его. – Накрашенная красным улыбка вернулась на лицо Софии.

– Помните, о чем она писала?

– Честно сказать – не знаю. Но могу посмотреть…

«Что на этот раз? – подумала Жанетт. – Она держит письмо здесь?»

София сделала попытку встать, но скривилась от боли.

– Я вам помогу. – Жанетт усадила старуху в кресло и спросила, куда ее отвезти.

– Письмо у меня в кабинете, дверь направо, когда мы будем в кухне. Можете подвезти меня к шкафу с документами, но я должна просить вас выйти из кабинета, пока я его открываю. Там кодовый замок, а то, что в шкафу, конфиденциально.

В комнате, где они находились, были, конечно, и шкафы, и полки, но это все. Только туалет.

Жанетт поняла, что София уплыла в прошлое, в свой бывший дом.

– Не обязательно показывать мне письмо, – сказала она. – Вы помните, о чем она писала?

– Ну не дословно, конечно. Но в основном там было о ее дочери.

– О ее дочери? – Жанетт стало любопытно.

– Да. Она была беременна, а потом отдала ребенка в приемную семью. Она очень неохотно говорила об этом, но я знаю, что она уезжала искать ребенка в начале лета 1988 года. Она тогда жила у меня. Почти два месяца.

– Жила у вас?

Старуха вдруг посерьезнела. Кожа словно натянулась на лице, и бесчисленные морщины разгладились.

– Да. У нее наблюдалась склонность к самоубийству, и присмотреть за ней было моим долгом. Я бы никогда не отпустила Викторию в дорогу, если бы не понимала: Виктории абсолютно необходимо снова увидеть ребенка.

– Куда она ездила?

София покачала головой:

– Она отказалась мне говорить. Но когда она вернулась, она стала сильнее.

– Сильнее?

– Да. Словно оставила за спиной какую-то тяжесть. Но то, что с ней сделали в Копенгагене, было ошибкой. Ни с кем нельзя делать такое.

Прошлое

Только был хорошим.


«Вы для меня умерли!» – пишет Виктория в самом низу открытки, которую посылает с Центрального вокзала Стокгольма. На открытке – королевская чета: король Карл XIV Густав сидит на позолоченном стуле, а королева, улыбаясь, стоит рядом с ним, показывая, как она гордится своим супругом и как смиренно доверяет своему спутнику жизни.

Точно как мама, думает она и спускается в метро.

Королева Сильвия улыбается, как джокер, – рот красным надрезом растянут от уха до уха. Виктория вспоминает: кто-то рассказывал, что его величество в личной жизни – сущая свинья, что он, когда не величает дорогих жителей Арбуга дорогими жителями Эребру[26], имеет обыкновение бросаться в королеву спичками, чтобы унизить ее.

Летний вечер, к тому же пятница. Виктория размышляет: как вышло, что праздник, первоначально связанный с праздничным шестом, воздвигаемым в день летнего солнцестояния, теперь отмечается в третью пятницу июня, независимо от того, где находится солнце?

Вы рабы, думает она, высокомерно рассматривая пьяных, которые с тяжелыми пакетами, полными еды, входят в прохладный вагон метро. Послушные лакеи. Лунатики. Самой Виктории праздновать нечего. Ей лишь хочется вернуться в дом Софии в Тюресё.

Хорошо, что она съездила в Копенгаген. Теперь она знает, что ей абсолютно все равно.

Ребенок с тем же успехом мог бы умереть.

Но младенец не умер, когда Виктория уронила его на пол.

Она не очень помнит, что было потом, как приезжала «скорая». Но ребенок не умер, это она знает точно.

Яйцо треснуло, но не пропало, и в полицию никто не заявлял.

Ей дали сбежать.

И она-то знает почему.

Проезжая после Гамла Стана по мосту над Риддарфьерденом, она видит лодочки Юргордена, вдали – американские горки «Грёна Лунд», и думает, что три года не была ни в каком парке развлечений. Не была с того дня, как пропал Мартин. Она не знает, что с ним случилось на самом деле, но думает, что он упал в воду.

Проходя в калитку, она видит Софию в шезлонге перед красным домиком с белыми углами. София сидит в тени раскидистой вишни, и когда Виктория подходит ближе, она видит, что пожилая дама спит. Ее светлые, почти белые волосы шалью рассыпались по плечам; она накрашена. Губы красные, на веках – голубые тени.

Прохладно. Виктория берет плед, которым София укрыла ноги, и укутывает ее.

Она входит в дом и после недолгих поисков находит сумочку Софии. Во внешнем кармане – кошелек из потертой коричневой кожи. В нем Виктория видит три сотенных купюры и решает оставить одну. Две другие она складывает пополам и засовывает в задний карман собственных джинсов.

Виктория кладет бумажник назад и идет в кабинет Софии. Блокнот с записями она находит в одном из ящиков рабочего стола.

Виктория садится за стол, открывает блокнот и начинает читать.

София записала все, что сказала Виктория, иногда даже дословно, и Виктория поражается тому, что София еще и успевала отметить, как Виктория двигалась или с какой интонацией говорила.

Виктория подозревает, что София владеет приемами стенографии и просто записывает беседу. Она медленно читает и обдумывает все, что было сказано.

Ведь, несмотря ни на что, они встречались больше пятидесяти раз.

Она берет ручку и исправляет имена, чтобы было правильно. Если имя Виктории попадается в описании чего-то, что на самом деле сделала Солес, которая и несет ответственность за сделанное, она исправляет имя. Все должно быть правильно. Она не собирается отвечать за что-то, к чему приложила руку Солес.

Виктория работает интенсивно, забыв о времени. Читая, она притворяется, что она – София. Морщит лоб и пытается поставить диагноз клиенту.

На полях она записывает свои собственные наблюдения и выводы.

Далее она коротко объясняет, что, по ее мнению, следует сделать Софии, какие темы разрабатывать дальше.

Когда София не понимает, что говорит Солес, Виктория записывает объяснения на полях маленькими разборчивыми буквами.

Она не понимает, как София могла столько понять неверно.

Ведь клиент выражается абсолютно ясно.

Виктория с головой ушла в работу и откладывает блокнот, только когда слышит, как София гремит чем-то на кухне.

Она выглядывает в окно. На другой стороне улицы, у моря, какие-то люди устроили пикник. Расположились на мостках, накрыли стол: сегодня праздник летнего солнцестояния.

С кухни пахнет укропом.

– С возвращением, Виктория! – кричит София из кухни. – Как съездила?

Виктория коротко отвечает: хорошо.

Ребенок – это просто яйцо в голубой пижаме. Не более. Вот что она теперь знает.


Светлый вечер переходит в почти такую же светлую ночь. Когда София говорит, что собирается лечь спать, Виктория остается сидеть на каменных ступеньках, слушая птиц. Соловей заливается на дереве где-то в соседском саду; с мостков доносятся звуки праздника, отчего Виктории вспоминается такой же праздник в округе Даларна.

Вначале спускались к Дальэльвену и смотрели на большие гребные лодки, потом отправлялись в лес и рубили ворох березовых веток, которые потом следовало прибить у входной двери; потом наставала пора танцевать вокруг майского шеста, который мужики рывками поднимали во время гулянки. Тетушки в веночках смеялись больше, чем за все последние недели, но не длили смех, иначе шнапс начинал внушать, что чужие бабы привлекательнее собственной жены, так что могло и обжечь щеку, когда кулак сообщал тебе, как ты разжирела. И везет же другим, у которых баба не прочь потрахаться, радостная и благодарная, а не надутая и никакая. И так же хорошо было притулиться к ней, и потрогать и пощупать, хотя ты и говорила – «живот болит», и он говорил – «переела сладкого», хотя тебе едва давали денег даже на газировку, и ты все смотрела, как другие дети покупают лотерейные билетики, а сахарная вата у них чуть из ушей не лезет…

Виктория смотрит вокруг. У озера все стихло, солнце светит из-за горизонта. Оно исчезнет всего на пару часов, а потом снова встанет.

На улице так и не стемнеет.

Виктория поднимается – тело немного затекло – с жестких ступенек.

Она слегка замерзла и думает, не войти ли в дом, но решает пройтись, чтобы согреться.

Она не устала, хотя уже почти утро.

Острые камешки больно колют босые ноги, и Виктория сходит на край лужайки. У калитки сиреневый куст в цвету, и хотя цветы как будто увяли, они все еще пахнут.

На дороге никого, только слышны лодки где-то вдали, и Виктория спускается к мосткам.

Чайки пируют остатками вечерней трапезы, разбросанными вокруг переполненного мусорного бака. Птицы неохотно покидают место и, резко крича, летят над водой.

Она выходит на мостки, становится на колени.

Вода черная, холодная. Какие-то рыбы поднялись к поверхности и бодрствуют, хватают ртом насекомых, летающих прямо над водой.

Она ложится на живот и пристально смотрит в темноту.

По воде идут круги, отражение делается неясным, но ей нравится именно так.

Она выглядит такой милой.

Облизать губы и сунуть язык в рот, наверное пахнущий блевотиной, потому что две бутылки сливовицы поднимутся вверх быстрее, чем прокрадутся вниз. Пятнадцать парней подначивают друг друга, а лаборатория не так велика, тем более что весь день шел дождь, не выйдешь на улицу. Обычно играли в дурака на то, кто пойдет с ней в другую комнату. Если же сидели на улице, то имелся склон позади школы, по которому можно было съехать и устроить кучу-малу всего в метре от переходной дорожки, и прохожие, увидев их снизу, отводят глаза, и ты орешь на малыша – он же сказал, что хочет купаться после того, как они покатаются на чертовом колесе. И вот ты стоишь здесь и мерзнешь, и тебе остается только прыгать, вместо того чтобы болтать о новой малышке – она вырастет такой миленькой…

Мартин медленно проплывает в воде перед Викторией и скрывается в глубине.


В понедельник утром ее будит София, говоря, что уже одиннадцать утра и им скоро ехать в город.

Когда Виктория вылезает из постели, она видит, что у нее испачканы ноги, что на коленях царапины и что волосы все еще влажные, но она не помнит, что делала ночью.

София накрыла стол в саду. За завтраком она рассказывает, что Виктории предстоит встретиться с врачом по имени Ханс – он обследует ее и задокументирует то, что увидит. Потом они, если успеют, встретятся с полицейским по имени Ларс.

– Хассе и Лассе? – хихикает Виктория. – Ненавижу легавых, – фыркает она и демонстративно отталкивает чашку. – Я ничего такого не сделала.

– Не более чем взяла двести крон из моего бумажника, поэтому заплатишь за бензин, пока я буду заправляться.

Виктория сама не знает, что чувствует, но это похоже на жалость к Софии.

Новое переживание.


Хассе – врач из Управления судебной медицины в Сольне, он проводит обследование. Это уже второе после того, что было в больнице Накки неделю назад.

Когда он трогает Викторию, разводит ей ноги и заглядывает в нее, ей хочется оказаться в больнице Накки, где врачом была женщина.

Анита или Анника.

Она не помнит.

Хассе объясняет, что ощущения во время обследования могут быть неприятными, но что он здесь, чтобы помочь ей. Разве не это она слышала постоянно?

Что ощущения могут быть странными, но что это для ее же пользы?

Хассе смотрит все ее тело и наговаривает в маленький диктофон все, что видит.

Он светит ей в рот фонариком, голос – деловито-монотонный. «Рот. Повреждения слизистой оболочки», – произносит этот голос.

И все остальное тело Виктории.

«Влагалище. Внутренние и внешние половые органы, рубцы после принудительного растяжения в возрасте до достижения половой зрелости. Отверстие заднего прохода, рубцы, до достижения половой зрелости, зажившие разрывы, принудительное растяжение, расширение кровеносных сосудов, фиссуры сфинктера, фиброма ануса… Шрамы от острых предметов на ногах, ягодицах, бедрах и руках, ориентировочно – в возрасте до десяти лет. Следы кровоизлияний…»

Виктория закрывает глаза и думает: я делаю это, чтобы начать все сначала, чтобы стать другой, чтобы все забыть.

В тот же день, в четыре часа, она встречается с Ларсом – полицейским, с которым ей предстоит говорить.

Он очень внимателен – например, он понимает, что она не хочет здороваться за руку, и не притрагивается к ней.

Первая беседа с Ларсом Миккельсеном происходит не у него в кабинете, и она рассказывает то же, что рассказывала Софии Цеттерлунд.

Миккельсен с грустью, но очень внимательно слушает Викторию, и она с удивлением понимает, что расслабилась. Вскоре ей становится интересно, кто же такой Ларс Миккельсен, и она спрашивает, почему он занимается тем, чем занимается.

Полицейский сидит с задумчивым видом, медлит с ответом.

– Я считаю подобные преступления самыми отвратительными. Слишком немногие жертвы получают помощь и восстанавливаются, и еще меньше преступников отправляются куда следует, – отвечает он, помолчав, и Виктория принимает сказанное на свой счет.

– Вы ведь знаете, что я никого не хочу отправлять туда?

– Знаю. – Ларс серьезно смотрит на нее. – И мне очень жаль, хотя это не так уж необычно.

– Как по-вашему, почему?

Ларс осторожно улыбается. Его как будто совсем не задевает ее пренебрежительный тон.

– Теперь как будто ты меня допрашиваешь. Но я отвечу на твой вопрос. Я, видишь ли, думаю, что мы все еще живем в Средневековье.

– В Средневековье?

– Да, именно. Слышала про умыкание невесты?

Виктория мотает головой.

– В Средние века мужчина мог быстро вступить в брак, похитив и изнасиловав какую-нибудь женщину. Факт соития вынуждал женщину выйти замуж за похитителя, а мужчина получал право распоряжаться имуществом женщины.

– Ага. И что потом?

– Речь об имуществе и зависимости. В те времена изнасилование рассматривалось не как преступление против женщины, против личности, а как имущественное преступление. Законы и были призваны защитить право мужчин на ценное сексуальное имущество и предусматривали либо выдать женщину замуж, либо использовать ее в собственном хозяйстве. Поскольку речь тут шла о законных правах мужчин, женщина даже не была субъектом супружества. Просто собственность, переходящая от одного мужчины к другому. И сейчас еще в том, что касается изнасилований, сохраняются следы средневекового взгляда на женщину. Она говорит «нет», но на самом деле хочет сказать «да». Она вызывающе одета. Она просто хочет, чтобы мужчина овладел ею.

Виктории становится интересно.

– А еще живы средневековые представления о детях, – продолжает Ларс. – Даже в девятнадцатом веке на детей смотрели как на маленьких взрослых с неразвитым умом. Детей наказывали, а на самом деле казнили, в общем, в тех же случаях, что и взрослых. Остатки такого взгляда сохранились до сего дня. Даже в западных странах несовершеннолетних сажают в тюрьмы. Ребенка рассматривают как взрослого – и в то же время у него нет права взрослого распоряжаться собой. Несовершеннолетний, но подлежащий уголовному наказанию. Собственность взрослых.

Его лекция поражает Викторию. Она никогда не думала, что можно рассуждать таким образом.

– А самое главное, – заканчивает Ларс Миккельсен, – что взрослые и сегодня смотрят на детей как на свою собственность. Наказывают и воспитывают по собственным законам. – Он смотрит на Викторию. – Ты удовлетворена моим ответом?

Он производит впечатление искреннего человека, живущего своей работой. Виктория ненавидит копов, но этот ведет себя не как коп.

– Да, – отвечает она.

– Тогда, может быть, вернемся к тебе?

– Ладно.

Через полчаса первая беседа заканчивается.


Ночь. София спит. Виктория прокрадывается в кабинет и бесшумно закрывает за собой дверь. София ничего не сказала насчет того, что Виктория написала в ее блокноте, – вероятно, она еще не видела.

Виктория достает блокнот и начинает писать с того места, где ее прервали.

Ей кажется, что у Софии красивый почерк.

Виктория проявляет тенденцию забывать сказанное ею десять минут назад так же, как и сказанное неделю назад. Являются ли эти «выпадения» обычными провалами в памяти или признаком диссоциативного расстройства личности?

Я пока не знаю точно, но выпадения вкупе с другими симптомами Виктории вполне вписываются в картину заболевания.

Я обратила внимание на то, что она во время своих выпадений часто затрагивает темы, которые обычно не способна обсуждать. Детские годы, самые ранние воспоминания.

Рассказ Виктории носит ассоциативный характер, одно воспоминание ведет к другому. Является ли рассказчиком часть личности, или Виктория ведет себя по-детски, потому что воспоминания легче излагать, если вести себя как подросток двенадцати – тринадцати лет? Являются ли воспоминания настоящими или они смешаны с сегодняшними мыслями Виктории о тех событиях? Кто такая Девочка-ворона, о которой Виктория так часто упоминает?

Виктория вздыхает и приписывает:

Девочка-ворона – это смешение всех нас, других, кроме Лунатика. Лунатик не знает о существовании Девочки-вороны.

Виктория работает всю ночь. Около шести она начинает беспокоиться, что София скоро проснется. Прежде чем вернуть блокнот в ящик стола, она наугад листает страницы, в основном потому, что ей трудно выпустить блокнот из рук. Тут она замечает, что София все-таки видела ее комментарии.

Виктория читает исходный текст на самой первой странице блокнота.

Мое первое впечатление о Виктории – она очень умна. У нее неплохие базовые знания о моей профессии и о том, как протекает психотерапевтическая работа. Когда я в конце сеанса указала на это, случилось нечто непредвиденное, показавшее, что у нее, помимо ума, еще и весьма горячий темперамент. Она зашипела на меня. Сказала, что я «ни хера» не знаю и что я «полный ноль». Давно уже я не видела, чтобы кто-нибудь так рассердился, и ее неприкрытая злость встревожила меня.

Два дня спустя Виктория прокомментировала эту запись.

Я вовсе не злилась на вас. Это какое-то недоразумение. Я сказала, что это я ни хера не знаю. Что это я полный ноль. Я, а не вы!

И вот София все-таки прочитала комментарий Виктории и ответила на него.

Виктория, прости, что я неверно поняла ситуацию. Но ты так разозлилась, что едва можно было разобрать, что ты говоришь, и впечатление было такое, что ты злишься именно на меня.

Меня обеспокоила твоя злость.

Теперь что касается всего остального. Я прочитала твои комментарии в блокноте и думаю, что тебе есть что рассказать интересного. Без преувеличения: самое меньшее, что я могу сказать, – твой анализ во многих случаях настолько метко попадает в цель, что превосходит мой собственный.

Ты рождена для психологии. Поступай в университет!

Место на полях кончилось, и София нарисовала стрелку – знак того, что следует перевернуть страницу. На обороте она добавила:

Однако мне было бы приятно, если бы ты спросила разрешения, прежде чем позаимствовать у меня блокнот. Может быть, мы поговорим о том, что ты написала, когда ты почувствуешь себя готовой к этому?

Обнимаю. София.

Озеро Клара

Его ложь бела как снег, и от нее не пострадает безвинный.

Прокурор Кеннет фон Квист был доволен тем, как он все устроил. Он решает возникающие проблемы просто образцово. Все счастливы и довольны.

После тактического хода с судом Накки Жанетт Чильберг с головой ушла в дело Виктории Бергман, а встреча с Вигго Дюрером вылилась в то, что адвокат устроил новую неофициальную мировую с Ульрикой Вендин, с одной стороны, а с другой – с Лундстрёмами. То, что это примирение стоило денег, прокурора совсем не беспокоило – платить ведь не ему.

А у Дюрера есть возможность.

Кеннет фон Квист внушал себе, что все проблемы решены – во всяком случае, временно. Вот только еще одна всплыла.

Да и проблема-то ненастоящая. Знает о ней только он один, и пока он сидит в прокурорском кресле, никто ничего не узнает.

Так что на самом деле нет никаких причин для волнения.

Но из-за этой проблемы прокурор чувствовал себя скверно. В последний раз он переживал подобное ощущение в тринадцать лет, когда подставил своего лучшего друга.

Больше сорока лет назад двое мальчишек стащили из мастерской пару запчастей к мопеду, а когда попались, один поспешил откреститься и переложил вину на товарища, которого трое сыновей владельца мастерской избили так, что мальчишка пролежал в постели несколько недель.

Сейчас прокурор Кеннет фон Квист чувствовал себя точно так же, как тогда, сорок лет назад.

Новой проблемой была его совесть. Фон Квист сидел у себя в прокурорском кабинете и не находил места из-за того, что может случиться с Ульрикой Вендин.

Неужели Вигго действительно предложил ей еще больше денег?

Ведь в первый раз это не помогло. Едва получив их, девица встретилась и с полицейскими, и с психологом, так почему этот трюк должен сработать теперь?

Вигго Дюрер весьма таинственно высказывался о том, как собирается уладить дело с Ульрикой Вендин, и прокурор размышлял, способен ли адвокат устроить так, чтобы девушка исчезла.

Он думал о документах, которые не так давно обратил в лоскутья. Акты, которые могли бы помочь Ульрике Вендин, но очевидно навредили бы адвокату Вигго Дюреру, бывшему начальнику полицейского управления Герту Берглинду и, если продлить ряд, ему самому.

«Правильно ли я поступил?» – думал прокурор.

У Кеннета фон Квиста не было ответа на этот вопрос, потому-то дурнота и распространялась по всему телу вплоть до самой глотки, вызывая изжогу и кислую отрыжку.

Язва желудка приправляла нечистую совесть.

«Сольрусен»

– Что с Викторией сделали в Копенгагене? – спросила Жанетт. – И помните ли вы содержание письма?

– Дайте мне еще сигарету – может, вспомню.

Жанетт протянула Софии Цеттерлунд всю пачку.

– Ну так о чем мы говорили? – спросила старуха после пары глубоких затяжек. Жанетт начала терять терпение.

– Копенгаген. Письмо, которое Виктория написала вам десять лет назад. Вы помните, о чем она писала?

– К сожалению, не могу рассказать о Копенгагене и письмо помню не подробно, но помню, что у Виктории все наладилось. Она встретила мужчину, с которым ей было хорошо; она, как и хотела, получила образование и работу. За границей, кажется… – София покашляла. – Простите. Давно не курила.

– Она работала за границей?

– Да, именно так. Но это, по-моему, не была ее основная профессия, у нее была еще другая работа в Стокгольме.

– Она не писала, кем работает?

София засопела, и вид у нее сделался подозрительный.

– Вы вообще кто? Вам известно, что я не могу нарушить врачебную тайну?

Жанетт почувствовала себя захваченной врасплох, приятно улыбнулась, вспомнив, что ее София тоже ссылалась на врачебную тайну. Она еще раз напомнила старушке, кто она, и объяснила, что содержание письма очень важно, поскольку имеет отношение к нескольким убийствам.

– Я больше ничего не могу рассказать, – сказала София. – Персональные данные девушки находятся под защитой. Я нарушу закон.

Жанетт среагировала инстинктивно.

– Законы изменились, – соврала она. – Вы разве не знаете? Новое правительство изменило закон, там теперь есть дополнительный параграф об исключениях. Убийство – как раз такой случай.

– Ах вот как… – София снова очень удивилась. – Что вы имеете в виду?

– Что вы нарушите закон, как раз если не поможете мне. Я не хочу давить, но была бы благодарна, если бы вы намекнули хоть как-то, хоть обиняками.

– Обиняками? Как это?

– Я хочу сказать – если вы знаете, кем работала Виктория Бергман или еще что-то полезное для расследования, я была бы благодарна, если бы вы дали мне ниточку.

К изумлению Жанетт, София захохотала и попросила еще сигарету.

– Так это теперь не имеет никакого значения, – сказала она. – Будьте добры, дайте мне Фрейда…

– Фрейда?

– Да, вы стояли у шкафчика и дотронулись до него, когда брали пепельницу, я слышала. Я слепая, но пока еще не глухая.

Жанетт достала стеклянный шарик с портретом Фрейда. Старуха тем временем зажгла очередную сигарету.

– Виктория Бергман – особый случай, – начала София, медленно поворачивая стеклянный шар в ладонях. Кольцо сигаретного дыма покачива