Book: Посмотри мне в глаза! Жизнь с синдромом «ненормальности». Какая она изнутри? Моя жизнь с синдромом Аспергера



Посмотри мне в глаза! Жизнь с синдромом «ненормальности». Какая она изнутри? Моя жизнь с синдромом Аспергера

Джон Элдер Робисон

Посмотри мне в глаза! Моя жизнь с синдромом Аспергера

Жизнь с синдромом «ненормальности». Какая она изнутри?

John Elder Robison

LOOK ME IN THE EYE: MY LIFE WITH ASPERGER'S


© John Elder Robison, 2007

© Полищук В., перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

* * *

Как устроен мозг «человека дождя»

Я купил эту книгу, потому что меня всегда интересовало, как устроен мозг «человека дождя». Я знал, что такие люди смотрят на мир под другим углом, и мне было любопытно, как человек, которого все считали ненормальным, мог преуспеть социально и экономически.

Что подкупает в этой книге – так это отсутствие оценок. Автор оставляет читателю право самому судить о его поступках. Здесь вы не найдете морализаторства или раскаяния. И это – один из признаков «ненормальности». Такие люди, как Джон Элдер Робисон, не склонны к рефлексии – но это не значит, что у них нет никаких чувств. Просто в их собственной вселенной другие законы.

Джон Гастинкс, Портленд

«Это потрясающая история, которую должен прочитать каждый родитель!»

Я работаю в группе онлайн-поддержки людей с синдромом Аспергера и знаю об этом заболевании, кажется, все. На форуме часто просят посоветовать книгу об Аспергере – и я неизменно рекомендую мемуары Джона Элдера Робисона. Да я рекомендую ее всем!

Это потрясающая история, которую должен прочитать каждый родитель! Ведь эта книга – не только о болезни. Она о том, как чувствует себя ребенок, когда взрослые ставят ему условия, которые он выполнить не может. Каждый ребенок, здоровый или больной, оказывался в такой ситуации. Родители! Прочитайте эту книгу – и будьте хоть немного человечнее со своими детьми!

Майкл Бислей, Хьюстон

«Человек, который думал иначе»

Это книга о человеке, который «думал иначе». История жизни Джона Элдера Робисона демонстрирует вдохновляющий путь решения любых жизненных проблем. Автор дает нам рассмотреть свою жизнь под микроскопом. Я читал эту книгу и поймал себя на мысли, что на его месте я давно бы опустил руки и перестал бороться. Но он шел вперед и относился ко всему с юмором. Не потому что он герой или гений. Он просто «думает иначе».

Кристин Спаркс, Миннесота

«"Синдром ненормальности" может многому научить»

Люди с синдромом Аспергера на самом деле не отличаются от большинства нормальных людей. Просто у них в мозге есть особый «светофильтр», который окрашивает мир в несколько иные цвета. Для них не существует общепринятой системы ценностей. Для них ценно лишь то, от чего напрямую зависит их жизнь и мироощущение. То, что важно для большинства, аспергерианцу кажется ничего не значащим. В этом смысле «синдром ненормальности» может нас многому научить.

Рой Джарк, Паттерсон

«Прочтите эту книгу – и вы поймете, что чувствует „лишний“ человек»

Помните свое детство? Наверняка в вашем классе был тот, кого все считали «придурком». С ним все чувствовали себя бесконечно неловко, он не вписывался ни в одну из школьных компаний и вызывал чувство отвращения. Он был «розовой обезьяной» в клетке, полной коричневых обезьян. Быть может, вы не замечали – но этот «придурок» очень мучился от своей неприкаянности. Прочтите эту книгу – и вы поймете, что чувствует и думает «лишний» человек.

Дэниэл Аткинсон, Чикаго

Посвящается моему брату, благодаря которому я взялся за эту книгу, а также Второму Звену и Медведику


От автора

В этой книге я старался как можно точнее выразить все свои чувства и мысли – насколько это вообще посильно. Тот же принцип я пытался соблюдать и когда писал о людях, разных местах и событиях, хотя тут временами было потруднее. Разумеется, когда я вспоминаю свое раннее детство, то не воспроизвожу фразы в точности как они прозвучали тогда, – маленький ребенок не в состоянии запомнить все дословно. Но за всю свою жизнь я вполне уяснил, какая манера разговора у моих родителей, у меня самого, и как я общаюсь с людьми, я тоже знаю. Вооруженный этими сведениями, я и воспроизвел сцены и разговоры, которые четко описывают мои мысли, чувства и поступки на всех важных этапах жизни.

Память несовершенна даже у носителей синдрома Аспергера, поэтому, возможно, где-то я что-нибудь и напутал в хронологии или персонажах. Однако в моей истории хронологическая точность не столь принципиальна. В большинстве случаев все персонажи названы подлинными именами, но там, где мне не хотелось поставить кого-то в неловкое положение, или же я просто забыл имя и фамилию, использованы имена вымышленные. Что касается персонажей, которые фигурируют в книге воспоминаний моего брата, Августина Барроуза, «Бег с ножницами», я называю их теми же вымышленными именами, которые выбрал он.

Надеюсь, что все те, кто упомянут в моей книге, останутся довольны. Некоторые персонажи, возможно, останутся недовольны, но надеюсь, что они, по крайней мере, оценят мою честность. Я тщательно обдумывал каждый портрет и старался писать самые тяжелые сцены с душой и состраданием.

Но главная моя надежда – что эта книга раз и навсегда покажет: хотя мы, аспергерианцы, и кажемся живыми роботами, на самом деле мы способны чувствовать и переживать.

Предисловие Августина Барроуза

По сути дела, мой старший брат Джон и я росли у совершенно разных отца и матери. Его родители были молоды – едва за двадцать – и полны оптимизма. Они только-только поженились и собирались построить замечательную совместную жизнь. Он был молодым преподавателем, она – домохозяйкой, но при этом художественной натурой. Мой старший брат называл их «па» и «ма».

Я родился восемью годами позже – случайность на исходе разваливающегося брака. К этому времени душевная болезнь матери зашла уже очень далеко, а отец превратился в неизлечимого алкоголика, опасного для окружающих. И если родители моего брата смотрели в общее будущее с надеждой и радостью, то мои уже не выносили друг друга и были несчастны в браке.

Но у меня был брат, а у брата был я.

Джон с самых моих младенческих лет оказывал на меня сильное влияние. Сначала брат выучил меня ходить. Потом он гонялся за мной, вооруженный палками и дохлыми змеями, – пришлось научиться бегать.

Я и любил, и ненавидел его – в равной мере.

А когда мне исполнилось восемь, брат меня бросил. В свои шестнадцать Джон был гением, но при этом неуправляемым, шалым, своенравным и необузданным. Он не ведал, что можно, а что нельзя, никого не слушался и вырвался на свободу – то и дело сбегал из дома. Родители не пытались его удержать: они уже поняли, что не в силах дать сыну то, в чем он нуждается, – да и не знали, что же ему нужно. Но я впал в отчаяние.

Брат порой исчезал и не показывался неделями, затем вдруг возвращался – и не просто постирать грязную одежду, а еще и поведать, что с ним стряслось там, во внешнем мире. Джон рассказывал истории, от которых шарахало, как от электрического тока: страшные, непонятные, полные опасностей и ужасов. И все сплошь правда – он ничего не сочинял, и к тому же появлялся со шрамами, со сломанным носом, с кошельком, битком набитым случайными деньгами – урожаем новой авантюры.

Однажды брат возвратился домой после очередного похождения, и вдруг наше всеобщее напряжение как рукой сняло. Все хохотали до упаду. «А дальше, дальше-то что было?» – наперебой спрашивали мы. Джон целыми днями развлекал нас своими россказнями, от которых захватывало дух, а потом исчезал – и как же я тосковал по нему и одновременно ненавидел его в эти минуты!

От природы брат всегда был даровитым рассказчиком. Но, повзрослев, Джон избрал не писательство, а предпринимательство, и мне всегда казалось, что это как-то ужасно неправильно. В своей области он добился больших успехов, но его подчиненные и клиенты даже представить себе не могли, какие истории он способен поведать.

В своих мемуарах «Бег с ножницами» я отвел брату всего лишь одну главу, потому что речь в моей книге идет о тех временах, когда мы с ним почти не виделись. Глава эта называется «Он вырос без точного диагноза», и в ней я рассказываю о некоторых поразительных поступках Джона в молодости – поступках человека, которому лишь гораздо позже поставят диагноз «синдром Аспергера», то есть слабовыраженная форма аутизма. К немалому моему удивлению, когда я выступал, представляя свою книгу, ко мне каждый раз подходили познакомиться все новые и новые аспергерианцы. В моей книге, среди прочей экзотики и безобразий, описываются: сумасшедшая мать; психиатр, который рядился Санта-Клаусом; чтение в туалете; как я принял одну женщину за волка; новогодняя елка, которую так и не убрали. И все-таки на каждой очередной встрече с читателями меня спрашивали не обо всем этом: ко мне обязательно подходили и говорили: «А у меня тоже синдром Аспергера, как у вашего брата. Спасибо, что затронули эту тему». Бывало, подходили родители – задать какой-нибудь вопрос про детей с Аспергером. Всякий раз у меня было сильное искушение дать им совет по медицинской части, раз уж они подошли, но я воздерживался.

«Неужели для этих людей не написано ни одной подобающей книги?» – все чаще задумывался я. Навел справки и убедился, что на эту тему, увы, написано очень мало. Имеется несколько научных трудов, есть книги попроще, но тоже медицинского толка, и, прочитав их, рядовой родитель неизбежно придет к выводу: лучшее, что он может сделать для своего ребенка с Аспергером, – это купить мощный компьютер и отказаться от идеи привить чаду хорошие манеры. Но ни в одной из этих книг не было ни слова, которое бы толком объяснило поведение моего брата.

Я написал о брате в одном из своих эссе, вошедшем в мой сборник «Магическое мышление». Снова посыпались читательские вопросы и отклики. Я задумался, не написать ли мне книгу, целиком посвященную личности брата. Ведь будет захватывающе интересно и увлекательно, Джону понравится, а от меня только и потребуется, что заставить его заговорить, а потом – только успевай записывать! Да, и можно оставить для книжки тот же заголовок, который был у эссе: «Эх-х-хспергер» и подзаголовок «Воспоминания о брате». Я даже мысленно прикидывал оформление обложки, но обстоятельства сложились так, что лишь спустя долгое время смог приняться за книгу всерьез.


В 2005 году нашему отцу поставили смертельный диагноз. Джон был в смятении, растерянности и наконец-то стал похож на человека. Впервые в жизни я увидел его в слезах – брат сидел у изголовья больничной койки и гладил отца по голове.

Стороннему наблюдателю, не знакомому с Джоном, показалось бы, что это нормальная ситуация – мгновения трогательной душевной близости между отцом и сыном. Но я никогда раньше не видел, чтобы брат так себя вел. Люди с синдромом Аспергера не ведают эмоций и не проявляют их, – во всяком случае, не в такой степени. Джон никогда не давал волю чувствам, а тут он больше не сдерживался.

Меня терзали противоречивые переживания. С одной стороны – налицо прорыв, с другой – в нашей семье многие поколения страдали душевными болезнями, и это еще мягко сказано. Так вдруг это никакой не прорыв, а, наоборот, нервный срыв?

После отцовской кончины брат, обычно оживленный и бодрый, был подавлен и сильно тосковал. Он начал беспокоиться о собственном здоровье и, едва ли не впервые в жизни, задумался, что и сам тоже смертен.

Я не знал, что предпринять, чем ему помочь, и наконец послал Джону письмо, где предлагал: «Напиши о смерти отца». – «А что полагается писать?» – спросил в ответ Джон. Я терпеливо объяснил: так, мол, и так, считается, что записывание помогает хотя бы частично дать выход скорби и печали, с которыми он, Джон, сейчас борется. И лучше один раз написать, чем сто раз подумать.

Через несколько дней брат прислал мне эссе памяти отца. Там было и описание последних дней, которые отец провел в больнице, и его кончины. Были там и воспоминания прошлых лет, в основном – самого мрачного свойства. Очерк, который вышел из-под пера Джона, до глубины души потряс меня своей искренностью, но к тому же был изумителен по литературному мастерству.

«Так и знал – Джону есть что рассказать, – подумал я. – Но откуда у него такой дар?»

Я выложил очерк Джона на свой сайт, и этот текст мгновенно завоевал известность и набрал множество просмотров. Посыпались письма – застенчивые, но благодарственные; пользователи задавали мне вопросы о Джоне. «Вы намерены выложить еще какие-то его тексты?», «Он написал что-нибудь новенькое?», «Как поживает ваш брат?» и так далее.

Поэтому в марте 2006 года я предложил Джону: «Тебе надо написать мемуары. О синдроме Аспергера, о том, каково расти и не знать, что у тебя за диагноз. И расскажи все те байки, которые ты выкладывал нам дома. Расскажи все».

Через пять минут мне на электронную почту пришел ответ. В теме письма стояло: «Вроде этого?», а в приложении был образчик – первая глава мемуаров.

Да, именно так.

Брат снова пустил в ход свой поразительный талант и неукротимую энергию, столь характерные для обладателей Аспергера. Надо сказать, когда в свое время Джон решил заняться историей нашей семьи и составить генеалогическое древо, в итоге получился документ в две тысячи страниц. Поэтому, едва идея мемуаров запала ему в душу, как Джон взялся за дело столь рьяно, что на его месте любой обычный человек загремел бы в психиатрическую больницу с нервным истощением.

Джон закончил работу над рукописью в рекордно короткий срок. Надо ли говорить, что я сам не свой от гордости за него и за книгу? Конечно, книга вышла блестящая – ведь ее написал мой старший братец. Но даже если бы ее создал не мой невыносимый, неповоротливый, вечно небритый брат, эта книга все равно – великолепно написанные воспоминания, трогательные и печальные, правдивые и искренние, как и подобает мемуарами. А главное – поразительно, совершенно независимые и оригинальные.

После тридцати лет молчания мой старший брат вновь рассказывает истории.



Пролог

– Смотри мне в глаза, юноша!

Не знаю, сколько раз я слышал эту фразу. Обычно ее произносили на повышенных тонах, а то и вовсе орали на меня. Знакомый рефрен сопровождал меня со школы – буквально с первого класса. Я слышал эти слова от родителей, родственников, воспитателей, учителей, школьных директоров, да много от кого. Я привык к ним и уже был внутренне готов услышать их снова и снова.

Порой эту фразу сопровождал хлопок линейкой или тычок указкой с резиновым кончиком – такими орудовали учителя во времена моего детства. Учителя еще говаривали: «Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю, Робисон!»

Я мялся, ежился и упорно смотрел в пол. Учителя от этого сатанели еще больше. Я поднимал взгляд, видел разъяренное учительское лицо, и поспешно отводил глаза – мне делалось еще неуютнее, и я ежился еще сильнее. И попросту немел.

Отец, бывало, выражался иначе:

– Смотри мне в глаза! Почему юлишь? Что ты скрываешь?

– Ничего.

Если отец был в подпитии, он вполне мог истолковать мой ответ как дерзость и залепить мне оплеуху. К тому времени, когда я поступил в начальную школу, он уже закупал дешевое вино большими галлоновыми бутылями. И к вечеру успевал изрядно опустошить очередную бутыль. Я укладывался спать, а отец пил далеко за полночь.

– Смотри мне в глаза! – требовал отец. Я упирался взглядом в нагромождение пустых бутылок, составленных за спинкой его кресла и под столом. Я ежился и смотрел на что угодно, лишь бы не ему в лицо. Когда я был совсем маленький, то убегал, чтобы спрятаться от отца, а он гонялся за мной, размахивая ремнем. Иногда мать меня выручала. Иногда нет. Потом я вырос, окреп и собрал солидную коллекцию ножей (мне тогда было лет двенадцать). Отец понял, что нарываться опасно, и перестал требовать «смотри мне в глаза».

Каждый встречный полагал, будто отлично понимает, почему я так себя веду, почему прячу глаза. Ответ был прост: потому что я дрянной мальчишка.

– Разве можно верить тому, кто прячет глаза?

– У тебя глаза бегают, что ты, как преступник, честное слово!

– Ты затеваешь какую-то пакость, уж я-то знаю!

В большинстве случаев, я ничего такого не затевал.

Я понятия не имел, почему все на меня так взъедаются. Я даже не понимал, почему так важно смотреть другим в глаза. Но мне все равно было стыдно: ведь окружающие ожидали, что я буду смотреть им в глаза, и я знал про их ожидания – но все равно отводил взгляд. Что со мной было неладно?

«Психопат» или просто «псих» – вот самые распространенные диагнозы, которые я слышал в свой адрес в полевых условиях, то есть в обыденной жизни. Диагнозы звучали снова и снова: «Я читал про таких, как ты. Они делают морду кирпичом, потому что ничего не чувствуют. Между прочим, самые страшные убийцы-маньяки как раз и были психопатами».

Постепенно я поверил в то, что обо мне говорили – ведь говорили-то все время одно и то же. Но знать, что ты какой-то неполноценный, было больно и обидно. Я замкнулся, сторонился окружающих. Начал читать книги о психических отклонениях и преступниках, и спрашивал себя – неужели и я в один прекрасный день пойду по плохой дорожке? Неужели я вырасту в убийцу? Про убийц всегда пишут, что у них глаза бегают.

Я бесконечно задавался одними и теми же вопросами. Но я ни на кого не нападал, не устраивал поджогов, не мучил животных, не испытывал тяги к убийству. Во всяком случае, пока. Может, это начнется позже, думал я. Снова и снова я спрашивал себя, неужели попаду за решетку. Я читал что мог о тюрьмах и пришел к выводу: федеральные тюрьмы получше. Если меня упекут, остается надеяться, что мне повезет и я попаду в обычную тюрьму, а не в заведение строгого режима, вроде «Аттики».[1]

Только в отрочестве, на пороге юности, мне удалось понять, что никакой я не убийца и не маньяк. К этой поре я уже знал, что, когда отвожу взгляд от собеседника, то вовсе не избегаю общения и не хитрю. Тогда-то я и начал дивиться: надо же, так много взрослых считает, будто, если ребенок отводит глаза – значит, он непременно затевает каверзу или хитрит. К тому же я успел неоднократно столкнуться с хитрецами и интриганами, которые умели прямо смотреть в глаза, что не мешало им скрытничать и подличать. Поэтому я был убежден: те, кто обвиняли в скрытности меня, попросту лицемерили.

И по сей день, когда я говорю, любые зрительные впечатления меня отвлекают. Раньше, в детстве и юности, если мне случалось увидеть нечто интересное, я умолкал на полуслове, потому что сосредотачивался на увиденном. Теперь, повзрослев, я, правда, не замолкаю совсем, но вполне могу запнуться и сделать паузу, если что-то приковало мой взгляд. Именно поэтому я и предпочитаю смотреть не в глаза и не в лицо собеседнику, а на что-нибудь нейтральное, например, себе под ноги или вдаль. Поскольку разговаривать и наблюдать одновременно у меня всегда плохо получалось, то разговаривать за рулем я научился с большим трудом, – но все-таки овладел этим искусством.

Теперь я знаю: когда я разговариваю, для меня избегать взгляда собеседника – совершенно естественно. Нам, аспергерианцам, это не просто удобно, а жизненно важно. По сути, я вообще не понимаю, почему считается, что из вежливости нужно непременно смотреть в глазные яблоки собеседнику.

Для меня было огромным облегчением понять, почему я не смотрю людям в глаза. Узнай я подлинные причины раньше, в детстве и юности, я страдал бы куда меньше… 

* * *

Шестьдесят с лишним лет назад австрийский психиатр Ганс Аспергер написал об особых детях. Эти дети, одаренные, со словарным запасом гораздо обширнее среднего, тем не менее проявляют такие черты в поведении, которые роднят их с аутистами – например, явные трудности в социализации и коммуникативных навыках. В 1981 году это психическое состояние официально получило название «синдрома Аспергера». В 1984 году синдром Аспергера внесли в «Диагностический и статистический справочник умственных расстройств», которым пользуются психиатры.

Синдром Аспергера существовал всегда, и дети-аспергерианцы появлялись на свет всегда, просто внимание врачей он привлек сравнительно недавно. Когда я был маленьким, психиатры ошибочно принимали проявления синдрома Аспергера за депрессию, шизофрению или другие психические расстройства, и ставили неверные диагнозы.

Синдром Аспергера – это не вселенское зло, в нем есть свои достоинства – временами он щедро одаряет тех, кто с ним родился. Среди аспергерианцев встречаются люди редкостного интеллекта, острого ума и проницательности. Из ребенка-аспергерианца может вырасти талантливый инженер или ученый. Или, например, одаренный музыкант с абсолютным слухом и иными неимоверными способностями. Многие аспергерианцы наделены таким великолепным ораторским даром, что кое-кто из-за них называет наш синдром «синдромом Маленького Профессора». Но не обманывайтесь: большинство детей-аспергерианцев все-таки не вырастают в профессоров. Потому что расти им очень тяжело.

Синдром Аспергера у всех проявляется в разной степени. У некоторых его симптомы настолько сильны, что эти люди неспособны в одиночку справляться с жизнью в обществе. У других, – и я в их числе, – симптомы слабее, так что мы более-менее приспособились жить самостоятельно. Кое-кто из аспергерианцев умудрился невероятно преуспеть, подобрав себе такую профессию, в которой их уникальные способности как нельзя кстати.

С течением времени выясняется, что синдром Аспергера – явление весьма распространенное, и аспергерианцев куда больше, чем можно было подумать. На 2007 год, по данным федеральных Центров по контролю и профилактике заболеваний США,[2] из 150 человек один имеет синдром Аспергера или какое-то еще расстройство аутистического спектра. Получается, что только в США проживает два миллиона аутистов.

Синдром Аспергера – это врожденное, а не приобретенное состояние. Я-то понимал это едва ли не с раннего детства, просто взрослые не знали, на что обращать внимание и где искать. Родители и вообще старшие родственники понимали: я не такой, как прочие дети. Даже когда я был маленьким, сторонний наблюдатель заметил бы, что со мной неладно. Я ходил какой-то механической походкой, будто робот, и в целом был неуклюж. Редко улыбался, мимика была бедная. Зачастую я вообще не реагировал на окружающих – вел себя так, будто рядом не было ни души. Большую часть времени я проводил, замкнувшись в своем мирке, в одиночестве, не общаясь со сверстниками. Я мог часами не замечать ничего вокруг, полностью занятый игрушками. Если же мне и случалось иметь дело с другими детьми, выходило это у меня неудачно. Я избегал смотреть им в лицо.

Кроме того, я не мог и минуты просидеть спокойно: все время раскачивался, вертелся и подскакивал на месте. И вот этот непоседа был поразительно неуклюж – мячика и то не мог поймать. Спорт мне не давался, даже простейшие упражнения или игры. Дед мой был спортивной звездой колледжа, бегуном-рекордсменом, он даже выступал за олимпийскую команду США. Но куда уж мне!

Придись мое детство на нынешние дни, кто-нибудь из взрослых наверняка обратил бы внимание на мои странности и показал меня врачу, и тем спас от большинства пережитых испытаний, которые я описываю в этой книге. Но, как заметил мой брат, я рос без точного диагноза.

Рос в одиночестве и муках.

Синдром Аспергера – не болезнь. Это образ жизни. Аспергерианцев не вылечишь, да и нет в этом необходимости. Но вот что и впрямь необходимо – понимать особенности детей-аспергерианцев и помогать им, их родителям и друзьям приспособиться к жизни и друг к другу. Я надеюсь, что читатели, особенно те, кто принадлежит к аспергерианцам или же живет бок о бок с ними, извлекут из моей исповеди пользу, увидят, что все крутые повороты моей биографии, все мои ошибки и промахи все-таки не погубили меня и позволили прийти к достойной жизни.

Да, я пришел к ней далеко не сразу. И далеко не сразу разобрался в себе, понял, кто я такой. Но я больше не прячусь по углам, не таюсь в тени. Я горд тем, что я аспергерианец.

Глава 1

Маленький отщепенец

Я никак не мог постигнуть, что домик из кубиков можно строить несколькими способами. Но Дуг строил кубики неправильно – в этом я был убежден. И влепил ему за это затрещину – по уху, а потом по другому. Бац! Бац! Совсем так, как я видел в мультике. Подумаешь, ему всего три года. Уже мог бы знать, как правильно обращаться с кубиками! И вообще как правильно играть.

Например, канавки в песке я выкапывал маминой кухонной поварешкой. В каждую такую канавку я аккуратнейшим образом выкладывал ряды голубых кубиков. Я никогда не перемешивал еду на тарелке (овощи отдельно, мясо отдельно), вот и кубики тоже никогда не перемешивал. Голубые кубики отдельно, красные отдельно. А Дуг взял да и водрузил красный кубик поверх голубых.

Как так можно? Он что, не понимает, что так нельзя?

Я влепил ему затрещину, вторую, а потом уселся и продолжал строить башню из кубиков. Правильную башню.

Иногда, когда я злился на Дуга и ему влетало, выбегала мать и кричала на меня. По-моему, она даже не видела, какие безобразия вытворял Дуг. Она замечала только одно: что я стукнул брата, и за это мне влетало. Обычно я просто не обращал внимания на ее крики, не реагировал, но вот если поблизости оказывался отец, он тряс меня за шиворот или за плечи, и тогда я плакал.

Вообще-то в основном Дуг мне нравился. Он был моим первым другом. Но кое-какие его выходки я просто не мог выносить. Например, я ставил игрушечный грузовик на стоянку у бревна, а Дуг принимался кидаться в грузовик песком. Наши матери давали нам кубики, он наваливал их беспорядочной грудой, а потом ну хихикать. Тут я и слетал с катушек, и Дугу попадало.

В один прекрасный день мама Дуга перестала водить его на детскую площадку. Отец Дуга получил диплом в медицинском колледже, и вся семья уехала далеко-далеко в Монтану, в индейскую резервацию Биллингс. Я совершенно не понял, как это так Дуг мог уехать, если я не хотел, чтобы он уезжал. Ладно, пусть он не умеет играть правильно и смешивает кубики, но все-таки он мой единственный товарищ по играм. Я опечалился.

Я спрашивал мать про Дуга каждый раз, как мы приходили на детскую площадку, – теперь я играл там совсем один.

– Он обязательно пришлет тебе открытку, – сказала мать, но выражение лица у нее было какое-то непонятное, и я был озадачен.

Другие мамаши перешептывались, до меня долетали обрывки их разговоров, но я ничего не понимал.

– …утонул в оросительной канаве…

– …воды было меньше чем по колено…

– …наверно, упал лицом вниз…

– …потеряла его из виду, выбежала – а он лежит в канаве…

Интересно, что такое «оросительная канава»? Я понял только одно: другие мамы говорят не обо мне. И только много лет спустя я узнал, что Дуг погиб.

Сейчас, обращаясь мыслями к прошлому, я думаю – возможно, наша с Дугом дружба была не самым лучшим предзнаменованием. Но, по крайней мере, я перестал колотить других детей. Я каким-то образом уяснил: если дерешься – долгой дружбы не получится.

Осенью мать записала меня в филадельфийский детский садик «Ягодка». Садик помещался в маленьком здании. Внутри все стены были увешаны детскими рисунками, а снаружи к зданию примыкала пыльная игровая площадка, огороженная цепью, натянутой на столбики. Я впервые повстречал незнакомых детей. Ничего хорошего из этого не вышло.

Сначала я разволновался и обрадовался. Едва увидел чужих детей, как сразу захотел с ними познакомиться, понравиться им. Но я им не понравился, а почему – я так и не понял. Что со мной не так? Особенно мне хотелось подружиться с девочкой по имени Чаки. Она вроде бы любила поезда и грузовики, совсем как я. Поэтому я был уверен – у нас много общего.

На переменке я подошел к Чаки и легонько похлопал ее по макушке. Мать показывала мне, как правильно гладить нашего пуделя, чтобы с ним подружиться. И иногда она гладила по голове меня, особенно когда мне было никак не заснуть. Пока что метод работал без промаха. Все собаки, которых мать разрешала мне погладить, виляли хвостами. Им нравилось. Я решил, что и Чаки будет довольна.

Бац!

Она меня ударила.

Я шарахнулся и убежал прочь.

Ничего не получается. Поглаживание почему-то не действует. Может, чтобы подружиться, мне надо погладить ее подольше? Можно взять прутик и погладить ее кончиком прутика, издалека, чтобы она не могла до меня дотянуться. Но тут мне помешала воспитательница.

– Джон, оставь Чаки в покое. Нельзя бить людей прутьями и палками.

– Я ее не бил. Я погладить ее хотел.

– Люди – не собаки. Их так не гладят. И уж тем более не палочками.

Чаки смерила меня настороженным взглядом и весь остаток дня держалась на безопасном расстоянии. Но я не сдавался. Может, я ей нравлюсь, а она сама этого не понимает, предположил я. Мать иногда говорила мне «тебе понравится» про всякое такое, что я и не ожидал оценить по достоинству, и порой бывала права.

На следующий день я увидел, что Чаки играет в песочнице с деревянным грузовичком. О, в чем в чем, а в грузовиках я понимал! И еще я сразу заметил, что играет она со своим грузовиком неправильно. Я ей покажу, как надо. Тогда она будет от меня в восторге, и мы подружимся. Я подошел к песочнице, забрал грузовик и присел рядом с Чаки.

– Мисс Лейрд! Джон у меня машинку отнимает!

Ого, вот это скорость!

– Ничего я не отнимаю! Я хотел ей показать, как правильно играть! Она играет не как надо! – возразил я. Но воспитательница поверила Чаки, а не мне. Она отвела меня в сторону от песочницы и вручила мне другой грузовик. Чаки за нами не пошла и играть со мной не стала. Но я надеялся на завтра. Завтра все будет иначе, и мы с Чаки подружимся.

Назавтра у меня уже был готов новый план. Я поговорю с Чаки. Расскажу ей про динозавров – я про них уйму всего знаю, потому что отец водил меня в музей и рассказывал про них и показывал картинки и макеты в витринах. Иногда динозавры мне даже снились в кошмарах, но вообще-то я считал, что они здорово интересные – ничего интереснее на свете нет.

Я подошел к Чаки и сел рядом.

– Мне нравятся динозавры. Больше всего – бронтозавры. Они огромные, гигантские.

Чаки ничего не ответила.

– Бронтозавры хоть и огромные, а питаются только растениями. Травой, деревьями.

– И еще у них длинная шея и длинный хвост.

Молчание.

– Бронтозавр размером с автобус.

– Но аллозавр сильнее, он может съесть бронтозавра.

Чаки все так же молчала, смотрела в землю и что-то чертила на песке.

– Я ходил в музей с папой, и мы смотрели там на динозавров.

– И маленькие динозаврики там тоже были.

– Вообще я динозавров люблю. Они симпатичные.

Чаки молча встала и направилась прочь с площадки. Как будто меня тут и не было! Даже не взглянула.

Я посмотрел на землю, куда до этого таращилась она. Что она там такое увидела? Ничего интересного, песок и песок.

Ничего у меня не выходит. Никто не хочет со мной дружить. Я заплакал. Забился в угол детской площадки, плакал навзрыд и колотил игрушечным грузовиком по земле, пока у меня руки не заболели.



Я просидел в углу площадки до конца перемены, глядя в землю. Я был так раздавлен и унижен, что просто не мог показаться на глаза другим детям. Почему я им не нравлюсь? Чем я им нехорош? Что со мной не так?

Там, в дальнем углу площадки, и нашла меня воспитательница.

– Пора обратно, на занятие, – сказала она, схватила меня за руку и потащила за собой. Мне хотелось свернуться в клубочек и исчезнуть.


Недавно один мой друг прочитал этот эпизод с грузовичком и сказал: «Черт, Джон, да ты и сейчас точно такой же». Он прав. Я не изменился. Изменилось лишь одно: я выучил, что обычные люди ожидают от тебя в конкретных житейских ситуациях. Поэтому я научился вести себя нормальнее, и теперь меньше рискую кого-нибудь обидеть. Но сам я как отличался от обычных людей, так и отличаюсь – в этом отношении не изменилось ничего.

Аспергерианцам, как и аутистам, зачастую не хватает эмпатии, сочувствия, которое от природы присуще обычным людям и помогает им общаться с себе подобными. Потому-то мне даже не пришло в голову, что Чаки может отреагировать на мои попытки ее погладить иначе, чем реагировала собака. Я, в сущности, не понимал, чем отличаются между собой маленькая девочка и средних размеров пес. И мне не приходило в голову, что способов играть с грузовичком существует гораздо больше, чем один-единственный; поэтому я и не понял, отчего Чаки воспротивилась, когда я хотел показать ей, как играть с машинкой правильно.

Хуже всего было вот что: и учителя, и воспитатели, и вообще большинство людей считали, что я веду себя плохо, даже когда я на самом-то деле изо всех сил пытался быть добрым и хорошим. Поскольку намерения у меня были наилучшие, тем болезненнее было то, что Чаки не пожелала со мной общаться. Раньше я наблюдал, как мои родители беседуют с другими взрослыми, и решил, что мне удастся поговорить с Чаки. Но я упустил из виду главное: чтобы разговор состоялся, необходимо участие обеих сторон. А мне как аспергерианцу этого было не понять. Никак.

Больше я с Чаки никогда не общался.

Завязать общение с другими детьми я тоже не пытался. Чем больше все меня отвергали, тем больнее и обиднее мне было, и тем больше я замыкался в себе. Но обиды не показывал – потому что не умел.

Куда лучше давалось мне общение со взрослыми. Мои обрывистые бессвязные реплики вовсе не губили беседу на корню. Кроме того, взрослых я слушал внимательнее, чем сверстников, потому что считал – взрослые и знают больше. Взрослые занимались взрослыми делами. Они не играли в игрушки, поэтому мне не приходилось показывать им, как правильно играть. Если я пытался погладить взрослого палочкой, он обычно отбирал ее. При этом взрослый не унижал меня – крика не поднимал и ябедничать старшим не бежал. Взрослые всегда все объясняли, поэтому я у них многому научился. А дети объяснять не умели.

Большую часть времени я играл в одиночестве со своими игрушками. Мне нравились самые сложные, особенно кубики и конструкторы. До сих пор помню вкус «Бревен Линкольна»[3] – я их грыз, а еще строил из них разные конструкции: можно было возводить хоть крепости, хоть дома, хоть ограды. Когда я подрос, то получил в свое распоряжение очень сложный конструктор, «Умный конструктор», из которого можно было собирать машинки. Я им очень гордился.

Машинки и конструкторы меня никогда не обижали. Они задавали задачку, бросали вызов, когда я раздумывал, как же их правильно собрать. Но они никогда меня не обманывали и не причиняли боли. Я был им хозяином, и мне это нравилось. С машинками и конструктором было спокойнее, чем с людьми. Еще мне почти всегда было спокойно с животными. Когда меня водили гулять в парк, я гладил чужих собак. А когда родители подарили мне пуделя, я подружился и с ним.

– Смотри-ка, Джон Элдер, кого тебе прислал дедушка Джек! – сказал отец. (Родители назвали меня Джоном Элдером Робисоном в честь прадедушки Джона Глена Элдера, который умер еще до моего рождения.) Отец привез домой лохматого, невоспитанного пса, судя по всему, выбракованного из какого-то пуделиного помета. У пса, наверно, были врожденные дефекты. Но я всего этого не знал и смотрел на пуделя как завороженный. Пес зарычал на меня, и, едва отец опустил его на пол, напрудил лужу.

Пуделя я не испугался, он ведь был настолько меньше меня. Правда, я еще не знал, что и у мелких собак имеются острые зубы.

– Пуделя – умнейшая порода, – сообщил отец.

Пес, может, был и умный, но не очень-то дружелюбный. Я назвал его просто Пудель, и тем заложил многолетнюю семейную традицию называть животных по их породе. Я не очень-то понимал, что делать с собакой, поэтому все время пытался разобраться – тискал пуделя и дергал за хвост. Каждый раз, как я сжимал его слишком сильно, пудель меня кусал. Иногда до крови, и тогда я плакал. Годы спустя я рассказал об этом матери, она ответила: «Джон Элдер, что ты такое говоришь, Пудель никогда не кусал тебя до крови! Попробовал бы он – мы бы мигом убрали его из дома». В ответ я смог лишь сказать: «Но для маленьких детей и маленькие укусы – дело серьезное». Именно так мне и запомнилось: что Пудель сильно кусался.

Однажды я запер Пуделя у себя в комнате, а он вырвался на волю – прогрыз лазейку в двери. Мы нашли его на заднем дворе, он грелся на солнце. Увидев, на что способен Пудель, я тоже попробовал погрызть дверь. Но мои зубы лишь оставили едва заметные вмятинки на краске, и все. Мне не удалось откусить ни щепки. Тут я понял, что зубы у Пуделя очень острые. Вскоре я приучился прятать все свои игрушки на ночь. Если я забывал об этом, Пудель ночью их сгрызал.

Родители невзлюбили Пуделя, потому что он грыз мебель. Но, несмотря на это, мы с псом постепенно сдружились. Правда, я всегда держался с ним настороже – никогда не знаешь, что пес сделает в следующее мгновение.

Обстановка у нас дома была не очень-то радостная. Пудель сгрызал мои игрушки и кусался, а родители все время ссорились. Как-то ночью меня разбудил их скандал за стеной – они часто ругались по ночам, когда думали, будто я сплю. Меня их ссоры всегда пугали и выбивали из колеи, но на этот раз мать не только кричала на отца – она еще и рыдала. Обычно она не плакала.

– Ма! – как можно громче позвал я, чтобы она наверняка услышала и отозвалась.

Мать вошла в комнату, погладила меня по голове и сказала:

– Все хорошо, Джон Элдер, спи.

И тут же вышла.

Это мне совсем не понравилось. Обычно она сидела и гладила меня по голове и напевала мне песенку, пока я не засыпал. А куда она ушла сейчас? Что происходит?

Громкие скандалы пугали меня потому, что я думал – скандалят родители из-за меня. Я знал: если я им надоем, они просто бросят меня где-нибудь на произвол судьбы. Я думал: «Надо вести себя как можно лучше, тогда они меня не бросят».

Поэтому я решил лежать тише мышки и притворился, будто уснул. Наверно, думал я, родители на это и рассчитывают.

– Он уснет, – негромко сказала мать за стеной. Я разобрал эти слова и тут же встрепенулся, испугавшись еще больше. Сна не было ни в одном глазу.

– Ничего он не уснет, – крикнул отец. – Он эту ночку будет помнить всю жизнь! – И отец тоже разрыдался. Из-за чего они плакали, я не знал, но, раз плакали оба, наверно, случилось что-то ужасное.

– Па! – не выдержал я. – Не доводи маму до слез!

Мне захотелось спрятаться под кровать, но я знал, что родители меня найдут. Я пришел в ужас.

Мать вернулась ко мне в комнату, села на постель и тихонько запела колыбельную, но голос у нее дрожал. Тем не менее, через несколько минут я все-таки забылся тревожным сном.

Лишь много позже я узнал, из-за чего ссорились родители. У отца, оказывается, завязалась тогда интрижка с секретаршей германского отделения, где он учился. Мать рассказала мне, что отцовская любовница внешне очень походила на нее саму. Видимо, в тот вечер интрижка всплыла на поверхность, и родительский брак дал еще одну трещину. Вот с тех самых пор отец повел себя по-иному – он стал ожесточаться.

На следующее утро, когда я проснулся, отец еще не вставал. На занятия в колледж он не пошел. «Папа устал и отдыхает», – объяснила мне мать.

Я подошел к отцовской постели. Пахло от него как всегда, ничего необычного. Он крепко спал и храпел. Я не стал его будить. Потом мать, как обычно, отвела меня в школу.

Когда я вернулся из школы, отца дома не было. И ночевать он не пришел.

– Где отец? – спросил я у матери.

– В больнице, – ответила она сдавленным голосом.

– Это как когда он сломал руку? – с надеждой спросил я.

В прошлом году отец поскользнулся на обледенелой дорожке перед домом. Нам повезло – неподалеку располагалась больница Пенсильванского университета, так что его быстро доставили туда. Но мне не понравился больничный запах, а к врачам я вообще относился с подозрением, поскольку в свое время они делали мне уколы и хорошего от них ждать не приходилось. Плохо, что отец попал в такое место.

– Да, как когда он сломал руку. Мы с тобой завтра его навестим. Он переутомился от учебы, и ему нужно отдохнуть, – объяснила мать.

Мне в душу закралась тревога. Я-то уставал и ложился отдохнуть после школы каждый день. А если я вот так лягу спать, а проснусь уже в больнице? Я так напугался, что в тот вечер боялся вздремнуть, а к ночи – ложиться спать.

Наутро мать взяла меня с собой в больницу, проведать отца. В палату нас впустила нянечка, и сначала открыла дверь ключом. Вот это новость. Я раньше и не подозревал, что в больнице тебя могут запереть на замок. Поэтому я решил впредь, если мать поведет меня к врачу, быть настороже. Навещать отца мне совсем не понравилось: от него и пахло не как обычно, и вел он себя непривычно.

Едва завидев меня, отец воскликнул: «Привет, сынок, поди-ка сюда!», улыбнулся, схватил меня и взял на руки. Я забеспокоился. Отец стиснул меня и прижал к себе. Щеки у него были колючие, я поцарапался.

– Я поправлюсь и совсем скоро вернусь домой, – пообещал он. Как только отец поставил меня наземь, я поспешно попятился.

Но в конечном итоге отец «отдыхал» в больнице целый месяц, а когда его выписали, вид у него все равно был по-прежнему усталый.

Вскоре мать повезла меня к своим родителям на Юг, в штат Джорджия. Там мне не понравилось. В доме пахло трухлявым деревом, а у воды был какой-то не такой вкус.

– Тут в воде сера, – объяснили мне взрослые. Но зачем подмешивать в воду серу, никто объяснить так и не удосужился.

Когда мы вернулись из Джорджии, моей собаки дома не оказалось.

– Где Пудель? – встревожился я.

– Убежал, – ответил отец. Но голос у него был неуверенный. Я заподозрил, что он говорит неправду.

– Ты что-то сделал с Пуделем? – спросил я.

– Нет! – рявкнул отец. – Убежал твой пес, вот и все!

Он так заорал на меня, что я испугался. Я понял: отец точно сделал с Пуделем что-то плохое, но что именно – неясно. А спрашивать я боялся. С тех пор я и отца боялся сильнее, чем прежде. Страх этот преследовал меня, пока я не вошел в отроческий возраст: подростком я уже умел постоять за себя.

Родители все чаще ссорились, и отец все больше ожесточался. Особенно к вечеру, потому что к вечеру он брался за бутылку. Если мне случалось чем-то провиниться или просто вывести его из себя, он меня шлепал. Очень сильно и больно. Или поднимал в воздух и тряс так, что у меня чуть голова не отваливалась. Я очень боялся, что отвалится.

Когда отец получил диплом в колледже, он принялся искать работу. В итоге он выбрал себе вакансию на другом конце страны, в Сиэттле, в штате Вашингтон. Мы добирались туда целый месяц – ехали машиной, то есть на нашем черном «фольксвагене-жуке». Я очень любил этот автомобиль. У меня до сих пор хранится снимок, где я, еще мальчик, стою у переднего бампера. В детстве я любил забираться за спинки задних сидений и прятаться там в промежутке перед багажником. Мне нравилось смотреть в заднее окно на небо и представлять, будто я лечу.

С тех пор прошло много лет, прежде чем я смог поместиться в такой тесный закуток.

В детстве я вообще обожал сворачиваться в клубок и прятаться так, чтобы меня никто не мог найти. До сих пор помню и люблю это ощущение – лежишь под грудой вещей, чувствуешь их тяжесть.

Сейчас, взрослым, я люблю наваливать на себя несколько подушек, это приятнее, чем лежать просто под одеялом. Слышал, что такое среди аутистов не редкость. Во всяком случае, когда я втискивался в закуток за спинками кресел нашего «фольксвагена» и сворачивался в клубочек на шершавом сером коврике, я бывал счастлив.

Переезд длиной в месяц был счастливейшим временем в моей жизни. Вокруг не было чужих детей и некому было меня обижать. Мать и отец целыми днями со мной разговаривали. И что самое замечательное, они не ссорились по вечерам. А еще мы все время видели что-нибудь новое и интересное, например, гору Рашмор. Высеченные в скале гигантские портреты президентов меня, конечно, впечатлили, но индейская резервация у подножия заинтересовала куда больше.

– Можно мне повидаться с Дугом? – спросил я.

– Его родители уехали в другую резервацию, не в эту, – печально ответила мать. – Они в штате Монтана, а мы сейчас в Северной Дакоте. Отсюда до Монтаны очень далеко.

Когда мы, наконец, добрались до Сиэттла, то поселились в многоквартирном доме. Детей тут было столько, сколько я никогда в жизни не встречал. Едва я их увидел, как тотчас захотел выбежать из квартиры и со всеми перезнакомиться и подружиться, чтобы быть в общей компании. Но у меня это не получилось.

Вожаком компании был шестилетний Ронни Ронсон. Совсем большой мальчик, почти на два года старше меня. Ронни верховодил остальными, и под его началом вся компания играла в ковбоев и индейцев. Игра заключалась в том, что все носились взад-вперед по травянистой площадке во дворе и кричали: «Вперед, вперед, ковбои старины Ронсона!» Еще они размахивали лассо и стреляли из игрушечных ружей. Просто восторг. Я сразу захотел поучаствовать. Поэтому я вышел во двор и принялся бегать туда-сюда вместе со всеми.

– Ты чего делаешь? – тут же спросил меня один мальчишка. – Ты разве ковбой?

Я удивленно посмотрел на него. Как это так – он ковбой, а я почему-то не ковбой?

– Я тоже ковбой! – заявил я.

– Никакой ты не ковбой, ты мартышка в штанишках! – крикнул он и убежал. Я стоял как вкопанный, а ковбои Ронсона носились туда-сюда и, пробегая мимо меня, всякий раз выкрикивали: «Мартышка в штанишках!»

Никогда они не позволят мне сделаться ковбоем. Я разозлился, и расстроился, и обиделся. Никогда меня не принимают в компанию. И зачем я только живу? Я убежал домой весь в слезах. Мать обняла меня и посадила к себе на колени.

– Что случилось?

– Я не знаю, как с ними подружиться! – прорыдал я. – Ни с кем не получается! Никому я не нужен!

Мать не знала, чем помочь, но погладила меня по голове и успокоила. Я смотрел на ковбоев Ронсона из окна, а потом засел за Чиппи – так я назвал большой трактор, который собирал из деталек «Умного конструктора». Чиппи меня никогда не обижал. С машинками я всегда хорошо ладил, еще с раннего детства.

Пожалуй, наша сиэттльская жизнь пошла как нельзя лучше, хотя подружиться мне так ни с кем и не удалось. Зато дома царили мир и лад. Отец чуть не каждые выходные вывозил нас в поход или на пикник. Он учил меня лесорубному делу и плотницким навыкам. Мы вместе листали книги, например, «Лесную энциклопедию для бойскаутов». До сих пор помню картинки: вот схема, как сделать капкан, а вот рисунок – как правильно перешагивать упавшее дерево.

Я мечтал охотиться на волков и медведей, но пока что мне была по силам лишь поимка змей и лягушек. И я на всю жизнь запомнил, как правильно перешагивать упавшее дерево.

За домом начинался лес. Это меня радовало, потому что в лесу мне обычно было хорошо. Когда меня что-нибудь огорчало, я всегда уходил в лес подумать, а еще – что-нибудь рубил или вырезал, и тогда на душе становилось легче.

Мне казалось, что лес за нашим домом – бескрайняя и густая чаща, хотя на самом деле это был всего лишь небольшой лесок. Родители, как я знал, чащей его не считали: они всегда твердили: «Не ходи за лес, на шоссе». За лесом и правда пролегало оживленное шоссе, трасса «Аврора». По словам родителей, оно шло до самой Аляски.

– Не смей ходить к шоссе, а то кто-нибудь украдет нашего мальчика! – говаривали родители. Мне совсем не хотелось, чтобы меня украли, поэтому я хоронился в чаще.

Не все местные дети влились в компанию Ронни. Некоторых туда не приняли, и постепенно я перезнакомился с этими отщепенцами и неудачниками. Одного из них не взяли в компанию явно из-за крошечного роста. Его звали Джефф Крейн, он был на полгода младше меня, и наши матери подружились, так что мы с Джеффом ходили друг к другу в гости. У Джеффа имелись старшие братья и сестра, но им с нами было неинтересно, поэтому мы играли вдвоем.

Я как старший – мне уже исполнилось пять – знал больше Джеффа, поэтому показывал ему, как строить крепости, как ловить лягушек и какие бывают растения, словом, все те премудрости, какими пятилетний уже владеет, а четырехлетний хочет освоить. Иногда нам удавалось поймать маленькую змейку и посадить в стеклянную банку. Ловить змей нам помогал старший брат Джеффа. Мы обязательно проделывали дырки в жестяных крышках банок, чтобы змеи не задохнулись.

Пообщавшись с Джеффом, я уяснил, что в глазах детей помладше всегда буду своего рода учителем и наставником. Это пришлось мне по душе. Конечно, все дети обычно уверены, будто знают все на свете. Я отличался от большинства тем, что и правда почти все знал. Даже в свои пять я уже разбирался в мире вещей куда лучше, чем в мире людей и людских отношений.

На следующий год мы переезжали из Сиэттла в Питтсбург. На прощание я отдал Джеффу свой трактор Чиппи. Трактор был моим первым ценным имуществом, я им дорожил, но ведь Джефф стал первым в моей жизни другом, так что отдать ему трактор было правильно. Хотя Джефф и был младше, соображал он хорошо, и всегда смотрел на меня как на наставника, и не дразнил меня, не то что дети постарше. И вообще для такой игрушки, как Чиппи, я уже был слишком большой. Родители совещались между собой и собирались по приезде в Питтсбург купить мне велосипед. Я точно знал: если у тебя появляется велосипед – ты уже Большой Мальчик. Может быть, думал я, когда я стану Большим Мальчиком, другие дети примут меня в компанию?

Глава 2

Будет с кем поиграть

Однажды отец пришел домой и сообщил:

– Джон Элдер, мы возвращаемся в Пенсильванию.

Но я и ухом не повел: меня куда больше заинтересовала не новость, а пригоршня серебряных долларов, которую я только что обнаружил в ящике его стола. Монеты были тяжелые, старинные, кое-какие даже 1880-х годов. Но отец настаивал на том, чтобы поговорить о переезде. Он отнял у меня монеты и повторил новость:

– Джон Элдер, мы скоро переедем!

Когда монеты отобрали, это подействовало – я услышал сказанное. Вообще, вспоминая подобные случаи, я понимаю, что родители со мной не очень-то церемонились. Может, они и не хотели ребенка? Теперь уже не узнать.

Ничего не поделаешь, пришлось вступить в разговор.

– Мы переезжаем туда же, где жили раньше? – спросил я.

– Нет, на этот раз в Питтсбург, – ответил отец. Он полагал, будто нашел постоянную работу. Мне предстояло пойти в первый класс в Питтсбурге, следовательно, заново вливаться в общество незнакомых детей. Грустно было расставаться с Джеффом, но, в целом, в Сиэттле мне не очень-то и понравилось, так что отъезд меня не сильно огорчил.

Я сделал некоторые выводы из обид, нанесенных мне Чаки и Ронни Ронсоном и другими детьми, с которыми я пытался сдружиться. Я постепенно начал понимать, что я не такой, как все. Но я был настроен бодро и надеялся, что моя жизнь, хотя я и ущербный, сложится удачно и счастливо.

Только в Питтсбурге я постепенно научился заводить друзей. Теперь я уже знал, что дети не похожи на собак и поглаживание или тыкание палочкой не сработает. К девяти годам на меня снизошло озарение.

Я поразмыслил и понял, как разговаривать с другими детьми.

Я вдруг осознал: если, например, какой-нибудь мальчик говорит мне: «Смотри, какой у меня грузовик», он рассчитывает на ответ, который по смыслу связан с его фразой. До того, как меня осенило, я, бывало, отвечал на такие фразы безо всякой связи со словами собеседника.

Получалось так.

Чужой мальчик:

– Смотри, какой у меня грузовик.

Я:

– А у меня есть вертолет.

Или.

Чужой мальчик:

– Смотри, какой у меня грузовик.

Я:

– Хочу печенья.

Или.

Чужой мальчик:

– Смотри, какой у меня грузовик.

Я:

– Мама сегодня на меня кричала.

Или.

Чужой мальчик:

– Смотри, какой у меня грузовик.

Я:

– Я однажды на ярмарке катался на настоящей живой лошади.

Я так привык жить в своем собственном мирке, что отвечал ровно то, о чем думал – о чем бы я в этот момент ни думал. Если я думал о ярмарке и лошади, то для меня не имело значения, что чужой мальчик говорил про грузовик или сообщал: «А мою маму в больницу положили». Я все равно отвечал О СВОЕМ – о ярмарке и лошади. Слова собеседника никак не влияли на мои мысли. Я как будто и не слышал голоса других и не вникал в их речи. Но на каком-то уровне я все же слышал, потому что откликался. Просто мой ответ для собеседника был бессмысленным.

И вот – озарение! Я внезапно понял, что чужой мальчик ожидал совсем другого ответа. Например:

– Классный грузовик! Можно подержать?

Более того, я понял, что любой мой ответ не по делу – про лошадь, ярмарку, маму, печенье – собеседника только разозлит. Теперь, когда я столь блистательно разобрался в секретах общения, я наконец понял, почему ковбои Ронни не пожелали со мной разговаривать. Может быть, и Чаки проигнорировала меня по этой же причине. (Впрочем, возможно, Чаки была дефективной, как и я. В конце концов, ей ведь нравились игрушечные грузовики, и она смотрела в землю, когда я с ней заговорил.)

После Великого Озарения я стал вести себя иначе: теперь мои ответы почти всегда получались осмысленными. Конечно, сделаться душой общества я пока что был не готов, но общаться уже немножко научился. Разговоры перестали резко заходить в тупик и обрываться, едва начавшись. Жизнь налаживалась.

В какой-то степени можно сказать, что раньше осознать секрет общения мне мешали взрослые. Взрослые – едва ли не все члены нашей семьи и родительские друзья, – сами заводили со мной разговор. Если я отвечал невпопад, они никогда мне этого не сообщали. Они просто подыгрывали, подхватывали мою тему. Поэтому общение со взрослыми не научило меня вести связную беседу, – ведь они приспосабливались ко мне, а я приспосабливаться не учился. Дети же от реплик невпопад приходили в бешенство или обижались.

Как нормальные дети обучаются вести связный разговор, знакомиться, заводить беседу? Они учатся, видя и слыша то, как на их слова реагируют сверстники. А в моем мозгу просто не было такой настройки. Прошло много лет, и я, уже взрослым, узнал, что дети-аспергерианцы не улавливают общепринятые социальные сигналы. Они не распознают многие жесты и выражения лица. Я знаю, что сам этого точно не умел. Я распознавал только резкие реакции, а к тому времени, как кто-нибудь реагировал резко, было уже слишком поздно.

Благодаря новообретенным познаниям, я вскоре обзавелся друзьями – познакомился с сестрами Мейерс, соседками напротив. Звали их Кристина и Лайза. Еще я познакомился с мальчиком по имени Ленни Персичетти, он жил через пять домов от нас. Мы сколотили дружную компанию, играли в лесу в прятки и строили крепости. Мы болтались у гаража за нашим домом, где также ошивалась шайка из ребят постарше. Вместе с новыми друзьями я облазил все окрестности, впервые в жизни исследуя окружающий мир со сверстниками, без родителей. Мы с Ленни отыскали в дебрях местного парка заброшенные замки и какие-то развалины и остатки таинственных механизмов. Вокруг было полно интересностей – знай изучай.

В то лето мы стали Большими. Мы были свободны. За нами никто не приглядывал, и мне это нравилось, потому что я внезапно оброс знакомствами и больше не был один. А потом случилась еще одна неожиданность.

– Джон Элдер, у меня будет малыш! – объявила мать.

Я не знал, что сказать. Интересно, кто родится, сестра? Я надеялся, что брат. Что хорошего в маленькой сестре? Куда лучше брат. Да, младший брат! Для меня! Тогда мне всегда будет с кем поиграть.

Мать все поправлялась и поправлялась, и я уже слышал, как шевелится у нее в животе младенец. Я и восторгался, и волновался.

В день, когда мать родила, приехал ее брат Мерсер и сидел со мной, пока родители были в больнице. Мне не терпелось увидеть брата, и дядя Мерсер отвез меня в больницу. Брату было всего несколько часов от роду, когда мне его показали.

– Кристофер Рихтер Робисон. Какой прелестный мальчик!

– Хочешь подержать его? – предложила мать, прижимая малыша к себе. Он был крошечный, гораздо меньше, чем я ожидал.

– А он вырастет? – спросил я. Вдруг малыш – карлик?

– Когда ты родился, ты был таким же, – объяснила мать. Верилось с трудом, но, раз я когда-то был таким маленьким, значит, и брат, наверно, все-таки вырастет.

Брат был весь красный и почти не открывал глаза. Мать вручила его мне. Я думал, он будет брыкаться, как кошка или собака, когда ее берешь на руки, но он ничего такого не делал. Он был такой маленький и так запеленут в одеяло, что мне казалось – я и держу только одеяло. Совсем, совсем непохоже на то, когда держишь собаку или кошку и чувствуешь их тяжесть. Мой личный младший брат, вот это да. Я был в восторге, но старался этого не показывать, а то еще отберут малыша.

Брата привезли домой завернутым в желтое одеяло, и мать сразу переложила его в кроватку в дальнем углу комнаты. Я вошел и ждал, что будет, но брат ничего не делал. Я приблизился к кроватке и стал смотреть на него. Иногда он тоже взглядывал на меня, но и только. В основном он спал. И он был симпатичный.

– Осторожно. Когда берешь его, нужно поддерживать ему головку, – объяснила мать. Я прижал брата к себе, чтобы он не упал. И все время боялся, как бы у него не сломалась шея – я вывел из материных слов, что она может сломаться. Но ничего такого не случилось.

Я посмотрел брату в лицо.

– Скажи что-нибудь. Умеешь? – спросил я.

Он засопел.

– Это ты так разговариваешь? – я ткнул его в нос, потому что видел – мать и отец так с ним делали. Брат завопил. Я поспешно стал качать его на руках. Он замолк и снова засопел.

– Буду звать тебя Сопелкой, – сказал я ему. Теперь у брата было имя.

Я собрал из конструктора высокий подъемный кран и поднес к кроватке. Потом стал перекладывать кубики с пола в кроватку. Я надеялся, что Сопелка с ними поиграет, но он просто таращился на них, и все.

– Смотри, Сопелка, это кубики для тебя, – сказал я. Сопелка смотрел, как я поднимаю кубики и роняю их на пол.

– Смотри, я построил для Сопелки кран! – сказал я матери. Я ревновал, потому что теперь она тратила все время на Сопелку, а раньше она никогда меня не игнорировала.

– Очень мило, Джон Элдер. – Мать подошла к кроватке и посмотрела на кран и похвалила его. Я даже показал ей, как поднимаю кубики, и она меня сфотографировала. Но мать почему-то очень заботило имя брата.

– Его зовут не Сопелка, а Кристофер. Или Крис. Запомни, пожалуйста.

Мать еще не поняла, что я никогда не буду называть брата Кристофером или Крисом. Я и сам еще этого не знал. Но у меня почему-то не ладилось с именами, если только я не выдумывал их сам.

Потом я привел друзей – показать им брата.

– Смотрите, это мой брат. Его зовут Сопелка.

На друзей это произвело впечатление – ни у кого из них не было новорожденного брата. Правда, я пока не мог добиться от Сопелки ничего интересного, но я знал – он вырастет и тогда будет что показать. Я все равно им гордился.

Прошел год, и теперь Сопелка уже кое-что умел. Что-то он освоил сам, а чему-то его научил я. В год с ним было еще нечем заняться, но я знал – у него есть скрытые возможности. А родители между тем снова стали ссориться, еще больше, чем раньше, и поговаривали о переезде. Мне было жаль, что Сопелка пока еще маленький и с ним толком не поговоришь – разговаривать-то можно, но он ведь не отвечает.

– Твой отец ищет постоянное место учителя. Мы присматривались к двум школам – в Остине, штат Техас, и в Амхерсте, это Массачусетс, – сказала мне мать.

Отец искал постоянное место вот уже несколько лет. И разговаривала со мной теперь в основном мать. Отец молчал.

И он опять начал ожесточаться. Теперь он пил какую-то штуку под названием херес. Я попробовал – и тут же выплюнул. Не представляю, как ему могло нравиться поглощать это пойло стакан за стаканом. Отец сидел в одиночестве в кухне и пил херес, и чем ближе к вечеру, тем он делался злее. Я уже усвоил, что вечером от отца надо держаться подальше.

Ни в Амхерсте, ни в Остине я никогда не бывал. Но из книжек уже знал, что в Остине водятся ядовитые змеи и ядовитые же ящерицы в руку длиной. А еще там жара и сушь. «Давай поедем в Амхерст», – сказал я матери. Родители согласились.

И вот мы снова переехали и поселились в Хэдли, в Массачусетсе. Это был фермерский поселок, милях в шести от Амхерста и Массачусетского университета. И мать, и отец выросли в сельской местности, но всю мою жизнь мы проводили в городской обстановке. А теперь – поселились за городом. Я был в восторге. Тем более, что обиталищем нашим стал старый фермерский дом.

– Он выстроен в 1743 году. Один из самых старых здесь, так и знай, Джон Элдер, – с гордостью сообщила мне мать.

Перед домом бродили коровы. За домом начинались поля. Мать представила меня хозяевам дома – мистеру и миссис Барстоу. Они мне понравились. Мистер Барстоу владел всеми окрестными полями. Но самое главное – у его брата, который держал ферму по соседству, было четверо детей, так что мне нашлось с кем поиграть. Поскольку теперь я научился знакомиться и общаться, то на новом месте друзья у меня появились сразу. К началу школьных занятий я даже обзавелся приятелями-попутчиками, с которыми садился рядом в школьном автобусе. Раньше я никогда не ездил в автобусе, но новым знакомцам этого рассказывать не стал. Я уже усвоил: никогда не рассказывай о себе такое, из-за чего тебя могут осмеять. Насмешек мне уже хватило.

За нашим домом высилась гора, а за деревьями через дорогу виднелась река Коннектикут. Никогда раньше наша семья не жила в такой красивой местности. После уроков мы с ребятами Барстоу забирались на гору и искали там аметисты. «Они вроде рубинов, но лиловые. Это драгоценные камни», – объяснил Дэвид Барстоу.

Сопелка между тем подрастал. Он уже научился самостоятельно садиться, и еще он умел ползать, и ползал вокруг меня. Жил он в манеже со стенками из резиновой сетки. Когда Сопелка плакал, я вынимал его оттуда, а если надоедал и мешал – сажал обратно. Иногда я переворачивал манеж кверху дном и получалось, что Сопелка сидит в клетке под крышей. Ему это не нравилось. Я решил научить Сопелку ходить – на поле для сквоша, которое тянулось перед домами. Земля на площадке была мягкая, рыхлая, и я рассчитал, что, если Сопелка упадет, больно не стукнется. К тому же он был маленький и поэтому падать ему все равно было невысоко. Я решил, что возьму его за руку и поведу вдоль поля, а потом обратно. Сначала мне приходилось волочить его за руки, а ноги у него тащились по земле. Я надеялся, что так он поймет, как ходить. Сначала у него получалось плохо, но после нескольких рейсов туда-сюда мне уже не нужно было волочить его за руки – он мог стоять на ногах сам. Я обрадовался: как-никак, прогресс. Так что дальше я выпустил руки Сопелки совсем – пусть ходит самостоятельно.

– Шагай, Сопелка! Давай же!

В первый раз, когда я отпустил его и скомандовал:

«Шагай!», Сопелка завопил и плюхнулся на пятую точку. Я ткнул его носком ботинка, потом поднял за руку и поставил на ноги. Сопелка явно предпочел бы ползти.

– Давай, Сопелка, иди!

Едва я выпустил его руку, он снова попытался сесть на землю, но я дернул его вверх. Наконец мне удалось добиться, чтобы Сопелка делал маленькие самостоятельные шажки, но при этом я его держал. По-моему, Сопелка был горд своими достижениями, но в точности не скажешь – он пока вразумительно не разговаривал, только болботал. Кроме того, я до сих пор подозревал, что брат, возможно, уродился дефективным, и потому не знал, чего от него ожидать – научится ли он нормально разговаривать? Ведь Сопелка, хотя я и подсовывал ему книжки и даже читал вслух, пока что не проявлял ни малейшего интереса к чтению.

Прошло некоторое время, и Сопелка у меня зашагал самостоятельно. Правда, ему все еще нравилось садиться наземь и чтобы я его поднимал, а еще он по-прежнему норовил ползать, но все-таки уже чаще ходил на двух ногах, а не на четвереньках. Я делал так: едва он опускался на четвереньки и полз, как я заходил ему за спину и придавливал к земле. Или же, орудуя носком ботинка, переворачивал его пузом кверху, как черепаху. Сопелка в ответ вопил и плакал, но постепенно уяснил, что надо не ползать, а ходить.

– Ты двухколесный, а не четырехколесный, – объяснял ему я. Теперь я был взрослый мальчик и читал журналы о велосипедах, поэтому решил, что и Сопелка такое объяснение, конечно же, поймет.

К зиме Сопелка более-менее научился ходить самостоятельно. А вот говорить он пока толком не говорил, но мать уверяла меня, что со временем и этому научится. Я все-таки сомневался, потому что к году ожидал от брата куда большего. Наверно, он все-таки дефективный…

– Твой братик никакой не дефективный! Он просто маленький. Пройдет год-другой, и он будет разговаривать так же, как и ты, – сказала мать. Она все время принимала сторону Сопелки и вступалась за него, даже когда я предъявлял ей очевидные доказательства его дефективности. Меня такое заступничество раздражало. Ведь Сопелка не читает и не говорит!

Я пытался показывать ему разные штуки, но он, похоже, их толком не рассматривал и не понимал. Дашь ему что угодно – а он знай в рот сует. Вообще Сопелка норовил съесть или хотя бы пожевать все, что попадало ему в руки. Как-то я на пробу дал ему острого соуса «табаско», и Сопелка расплакался. Благодаря тому, что у меня теперь был младший брат, я научился находить общий язык с людьми. А Сопелка, благодаря тому, что он был моим младшим братом, научился смотреть, что кладет в рот, и быть осторожнее.

Что бы я ни делал с Сопелкой, он все равно меня обожал и боготворил. Я был старше, выше, и я больше знал и умел. Мне нравилось иметь младшего брата. Я чувствовал себя взрослее. «Береги братишку, приглядывай за ним!» – всегда говорила мать, когда отпускала нас играть на улицу. Я шагал впереди, а Сопелка трусил за мной, как собачка. Мне нравилось сознавать, что я за него отвечаю и забочусь о нем. И я старался изо всех сил – не то что некоторые старшие братья: я никогда не поджигал Сопелку, и не топил в ванне, и не резал. Мои заботы хорошо отражались на брате: с каждым месяцем он подрастал, и ходил за мной хвостиком. Выглядел он на славу.

Постепенно Сопелка перестал пускать слюни и сопеть и болботать. Он начал брать мои игрушки и играть в них самостоятельно. Теперь он мне мешал и досаждал – проникал повсюду, словно микробы. Значит, пора было переименовать его.

– Сопелка, поди сюда. Ты подрос, поэтому я дам тебе новое имя. С сегодняшнего дня ты называешься Микроб. Понял?

– Микроб? Мик-роб?

Брат повторил это слово несколько раз и затопал к матери – поделиться новостями.

Теперь я больше не ощущал пронзительное одиночество, которое так угнетало меня, когда мне было пять. То есть я его чувствовал временами, но лишь изредка, в тех случаях, если что-то напоминало мне о моей неполноценности. Когда у меня бывал день рождения, родители пекли торт и дарили мне подарки, и все вокруг радовались и суетились. Но время от времени меня приглашали на дни рождения к другим детям, и там насчитывалось человек десять, а то и двадцать гостей, все носились как угорелые и хохотали. Вот там, у других, были настоящий праздник, а у меня дни рождения получались так себе, сплошное убожество.

Я редко смеялся и редко радовался, и почти никогда не бывал окружен большой компанией сверстников. Я не очень-то понимал, почему так получается, но зато видел, что другим детям хорошо, и мне было обидно, что я пропускаю столько потехи.

В то время как я, оставаясь отщепенцем, подрастал и переходил из класса в класс, отец и учителя начали предрекать мое будущее. Они твердили: «Ты никогда ничего не добьешься». Они говорили: «Ты кончишь тюрьмой», или «Кончится тем, что ты всю жизнь проработаешь на бензоколонке», или «Ты загремишь в армию», и добавляли: «Если, конечно, тебя такого туда вообще примут». По их мнению, я был не такой, как все, и ни на что не годился.

Но я собирался им показать!

Глава 3

Про сочувствие

К двенадцати годам обо мне уже не говорили: «Если ребенок не исправится, ему самое место в психушке», а отзывались так: «Дрянной, чокнутый мальчишка». Хотя мои способности по части общения пусть и скачками, но развивались, однако взрослые всегда были мной недовольны. Начались неприятности по части того, что психотерапевты называют «неподобающим выражением эмоций».

Как-то раз мать пригласила в гости свою подругу Бетси. Я вошел в комнату, где они курили и болтали, устроившись на диване.

Бесси как раз говорила:

– Слышали про сына Элеоноры Паркер? В прошлую субботу его задавило поездом – он играл на рельсах.

Услышав это, я улыбнулся. Бетси повернулась ко мне и с потрясенным видом спросила:

– Что ты смеешься?! По-твоему, это смешно?

Я ощутил замешательство и унижение.

– Да вроде не очень, – промямлил я и с этими словами ретировался. Я не знал, что сказать. Я знал – взрослые считают, что с моей стороны очень плохо улыбаться в такой момент, но я и сам не понимал, почему расплылся в улыбке, а сдержаться не сумел. Никакой радости или веселья я не чувствовал. В подростковом возрасте я вообще плохо понимал, что именно чувствую. И не владел своими реакциями.

Я уже вышел из комнаты, когда в спину мне донеслись слова Бетси:

– С этим мальчиком что-то неладно.

Мать гоняла меня по психотерапевтам, но все они обращали внимание не на то, на что надо было. В большинстве своем они заставляли меня почувствовать себя еще хуже, и все время копались в моих так называемых злых и социопатических мыслях. В общем, пороли чушь и вредили. Легче мне от этих сеансов не становилось. Ни один из психотерапевтов не сумел выяснить, почему я заулыбался, когда услышал весть о гибели мальчика, попавшего под поезд.

Но я-то теперь знаю, почему тогда неуместно заулыбался. И дошел до этого своим умом. Дело было вот в чем.

Элеонору Паркер я, собственно, толком не знал, и с ее сыном даже знаком не был. Поэтому у меня не было веских причин расстраиваться или радоваться, что бы ни случилось с этим мальчиком. Но, когда я услышал новость, в голове у меня пронеслись такие мысли, одна за другой.

Кого-то задавило поездом.

Черт! Как хорошо, что не меня!

И как хорошо, что не Микроба и не родителей.

И не кого-то из моих друзей.

Ну и дурак был этот мальчик, раз он сунулся играть на рельсы.

Никогда не попаду под поезд по дурости.

Как хорошо, что я жив!

И в конце я улыбнулся от облегчения. От чего бы ни погиб тот мальчишка, меня подобная участь не постигнет. Я его даже не знал. Все будет хорошо, по крайней мере, у меня. Сегодня я бы подумал и почувствовал то же самое. Разница лишь в том, что теперь я лучше владею лицом и не улыбнулся бы.

Дело в том, что, с точки зрения эволюции, у всех людей есть врожденная склонность заботиться о себе и самых близких, и защищать их. От природы нам не присуще стремление заботиться о посторонних людях. Если в Бразилии в автокатастрофе гибнут десять человек, я ничего не чувствую. Умом я понимаю, что это печально, но скорби не ощущаю. Однако когда я вижу, как другие люди поднимают вокруг этого шум, заламывают руки, ужасаются и скорбят, меня это озадачивает и беспокоит, потому что я-то реагирую иначе. Большую часть моей жизни мне давали понять: реагируешь не как все – следовательно, ведешь себя плохо. И это при том, что сам я себя плохим вовсе не считал.

– Какой ужас! Ой, как я расстроен! – и так далее, и тому подобное. Вот что в подобных случаях, услышав новости, восклицают некоторые люди, а я спрашиваю себя: «Они что, и правда всерьез расстроены и потрясены, или просто привлекают к себе внимание?» Мне не понять. Каждую минуту кто-нибудь умирает – по всему миру. Если бы мы старались скорбеть по каждому умершему и погибшему, наши сердца бы просто не выдержали и разорвались.

Взрослея, я постепенно приучил себя изображать «нормальную реакцию». Сейчас я натренировался настолько, что могу в течение целого вечера, а то и дольше, обманывать обычного среднего человека. Но моя маскировка рассыпается прахом, стоит мне услышать нечто, вызывающее сильный эмоциональный отклик, который отличается от реакций обычных людей. И я мгновенно превращаюсь в их глазах в психопата-убийцу, каким меня и считали сорок лет назад.

Десять лет назад мне позвонили из отделения полиции:

– Ваш отец попал в автокатастрофу. Он в Гринфилдской больнице.

– О боже, какой кошмар, – откликнулся я.

Меня мгновенно затопила тревога и даже зашатало.

Я был сам не свой от беспокойства. Я заметался. А если отец умрет? Я бросил все дела и помчался в Гринфилдскую больницу.

Отец выжил, выжила и моя мачеха, которая попала в автокатастрофу вместе с ним. Но тошнотворное и головокружительное чувство острой тревоги не покидало меня до тех пор, пока я не добрался до больницы, не повидал отца и мачеху, не потолковал с врачами и не выяснил, что все будет в порядке.

Теперь для контраста сравню это со случаем, когда я услышал об авиакатастрофе где-то в далеком Узбекистане. Погибло пятьдесят шесть человек.

– О боже, какой кошмар, – говорю я.

Стороннему наблюдателю покажется, что я отреагировал на обе новости совершенно одинаково. Но для меня, изнутри, мои чувства в обоих случаях отличаются, как день и ночь. Беспокоиться и переживать (или изображать, что переживаешь) за посторонних людей – это усвоенная, благоприобретенная, а не врожденная реакция. Я полагаю, что это одна из разновидностей сочувствия, эмпатии. К близким и родным я испытываю подлинное сочувствие. Если я узнаю, что с кем-то из них приключилась беда, я буду встревожен, напряжен, голова у меня пойдет кругом, мышцы шеи сведет судорогой, я начну метаться. Для меня это и есть подлинное сочувствие.

Если случается нечто ужасное, но с кем-то за пределами моего близкого круга, я не реагирую на новости физически, однако на вести все равно откликаюсь. Если эти новости не подразумевают непосредственную опасность, я первым делом думаю: «А что я могу сделать, чем я могу помочь?»

Однажды, когда мне было четырнадцать, мать вбежала в дом с криком: «Джон Элдер, наша машина горит!» Я выскочил на улицу. Салон нашего «фольксвагена» был полон дыма. «Надо исправить, помочь матери, – подумал я, – и прямо сейчас, пока отец не вернулся».

Я открыл дверцу и отсоединил аккумулятор. Когда дым рассеялся, я заглянул под приборную доску и обнаружил проводок электроприкуривателя – это он расплавился и загорелся. Я отрезал расплавленный проводок и все починил, и вытащил мелкую монетку, которую мать случайно уронила в розетку прикуривателя. Я проделал это, стоя в салоне на четвереньках, невзирая на то, что пол был грязен и усеян окурками и бумажными спичками, – а для меня это самый мерзкий мусор на свете. Я сделал это для матери.

Такой поступок – тоже разновидность сочувствия. Я не обязан был чинить машину. Можно было прикинуться, что я ничегошеньки не смыслю в починке, а мать бы и не поняла, что я притворяюсь. Я не стал бы ползать по грязному полу и чинить провода ни для кого, кроме матери. Но я ощущал, что надо ей помочь – ведь она мой близкий родственник.

К незнакомым людям я питаю, если так можно выразиться, «логическую эмпатию». То есть, скажем, я отчетливо понимаю, как ужасно, что пятьдесят шесть человек погибло в авиакатастрофе. Я понимаю, что у всех у них были семьи, что все потрясены и скорбят, но физического отклика на эти новости не испытываю. И у меня нет причин испытывать его. Я не знал погибших, и их смерть никак не влияет на мою жизнь. Да, это трагическая новость, это печально, но в тот же самый день еще тысячи людей были убиты, умерли от болезней или от старости, от природных катаклизмов, в катастрофах и по самым разным причинам. Поэтому я ощущаю, что нужно относиться к таким новостям трезво и приберечь мое сочувствие и тревогу для тех, кто мне по-настоящему важен и близок.

Поскольку мне присуще логическое мышление, я не могу не заключить, что, судя по всем признакам, люди, которые бурно реагируют на трагические новости о посторонних, – как правило, лицемеры. Меня это беспокоит. Такие люди, узнав о трагедии на другом конце света, начинают рыдать, вскрикивать, причитать, будто их собственный ребенок только что попал под автобус. Для меня они мало чем отличаются от актеров: они легко ударяются в слезы по команде, по сигналу, но значат ли их рыдания что-нибудь на самом деле?

Зачастую эти же самые люди спрашивают меня что-нибудь вроде: «Да что это с вами? Вы молчите. Неужели вам наплевать, что погибло столько народу? У них ведь есть родные и близкие!»

С возрастом я все чаще попадал в неприятные истории, когда говорил правду, которую окружающие не желали слышать. Я не понимал, что такое такт и зачем он нужен. Поэтому я выработал умение не говорить того, что думаю. Но думать-то все равно думал. Просто скрывал свои мысли и редко высказывал их вслух.

Глава 4

Как во мне проснулся трикстер

Примерно в это самое время я научился извлекать некоторую выгоду из своего отличия от обычных людей. В школе я стал шутом нашего класса. А за пределами школы я превратился в настоящего трикстера – шутника-пакостника, изощренного выдумщика и хитроумного обманщика. В те годы меня не раз таскали на выволочку к директору школы. Но оно того стоило.

Я отлично навострился придумывать разные трюки. Когда я проделывал их, другие дети смеялись именно над моими выходками, а не надо мной. Мы все вместе потешались над учителями или вообще любым человеком, которого я обманывал, надувал, над кем играл шутки. И пока эти шутки сменяли одна другую, я сохранял популярность в школе: остальные мной восхищались, я всем нравился. Мне даже не приходилось просить других детей присоединяться к потехе – они сами подтягивались, чтобы поучаствовать. А если и не участвовали, то, по крайней мере, никогда не высмеивали меня за выходки и шутки.

Разумеется, стоило мне вывести эту закономерность, как я превратил шутки и розыгрыши в непрерывную череду. И со временем отточил свое мастерство.

Я постоянно читал и узнавал что-то новое. Вообще-то я попросту держал самые интересные тома Британской энциклопедии у своей кровати. Что бы я ни изучал в данный момент, будь то тракторы, динозавры, суда, астрономия, горы, – я глубоко вникал в предмет и узнавал о нем все.

Окружающие постепенно начали внимать мне как пророку и чудотворцу. Особенно родные, а также друзья родителей и мои немногочисленные друзья. Они были отличной публикой, потому что, похоже, я им нравился всегда, даже когда не нравился другим людям. Они видели, как тщательно я изучаю все, что меня интересует, и убеждались, что я часто бываю прав, и слышали, как уверенно я рассуждаю. Похоже, получалось по принципу «скажешь – и это сбудется».

У меня возникла идея: а что, если создать собственную реальность? Первые эксперименты в этой области были сравнительно просты. Как-то раз, показывая бабушке и дедушке звезды и созвездия в небе, я на пробу присочинил и назвал еще одно.

– А вот это Большой Ковш. Смотрите, во-он там. А вот то – Орион.

– Ого, Джон Элдер, да ты знаешь все созвездия наизусть! – восхищенно сказала бабушка.

– Вот та яркая звезда – Сириус, Собачья звезда, а вот эта – Бовиниус, Коровья звезда.

– Ты, никак, смеешься надо мной, Джон Элдер? – спросила бабушка, а дедушка скептически добавил:

– Никогда не слыхивал о Коровьей звезде.

– Я читал о ней в книге по мифологии, – ответил я. – В той, которую вы мне сами купили. Коровы считаются священными животными в Индии, вот в их честь звезду Бовиниус и назвали Коровьей. Хотите про это прочитать?

– Нет, внучек, мы верим, что ты прав.

Я так ловко вплел обман в свой рассказ о звездах, что шутка прозвучала правдоподобно. Показывал бабушке и дедушке созвездия, которые они уже знали, потом добавил еще одну звезду. И все части моего объяснения были вполне вразумительны. Может, и правда на небе есть Коровья звезда.

Так и получилось, что над Джорджией, где я гостил у бабушки и дедушки, отныне засияла Коровья звезда. Дедушка понес легенду в массы и всем о ней рассказывал.

– Джеб, посмотри-ка вон туда. Видишь ту звезду? Это Коровья звезда. Мне про нее внук рассказал. В книжке вычитал, что такая есть.

– Коровья, говоришь?

– Ну. Это все индейцы. Придумали тоже – назвать звезду в честь какой-то там коровы.

– Индейцы?

– Они самые, настоящие, которые в Индии живут.

– Коровья звезда… ясно.

По мере того, как я взрослел, мои шутки и розыгрыши делались все хитрее и изощреннее, умнее и сложнее, потому что я совершенствовал свое мастерство. Иногда байки, которые я сочинял, начинали жить собственной жизнью.

Сначала я тренировался только на семье. Когда я дурачил родных, реагировали они по-разному. Дедушка, обнаружив мой обман, развеселился – ему было смешно, и он всячески поощрял меня на дальнейшие выдумки. Отец легко злился, поэтому с ним лучше было не шутить. А вот мать и брат неизменно попадались на удочку. Началом послужил трюк с Пропавшим Ребенком. Потом я годами его совершенствовал.

В первый раз я проделал этот трюк, когда мне было четырнадцать, а Микробу – шесть. Мать оставила нас с Микробом на площадке молодняка в парке в Нортхемптоне. Парк располагался неподалеку от нашего дома и считался безопасным местом. Мать ненадолго ушла в туалет и купить чего-нибудь поесть. Мы прождали минут пять, я заскучал, и на меня внезапно снизошло вдохновение.

– Микроб, ну-ка быстренько прячься вон в том сарайчике, пока мать не пришла. Мы ее разыграем.

Я показал брату на сарайчик, где хранился разный садовый инвентарь. Микроб послушно шмыгнул внутрь и закрыл дверь, но оставил щелочку, чтобы наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Когда мать возвратилась, я стоял у ограды и как ни в чем не бывало гладил олененка.

– Джон Элдер, а где твой брат?

Не оборачиваясь, я ответил:

– А он пошел тебя искать.

Мать двинулась обратно, высматривая Микроба. Отлично. Я глянул в сторону сарайчика и подмигнул Микробу.

Вскоре мать вернулась.

– Джон Элдер, я не нашла твоего брата!

– Ну, найдется сам.

И я с самым невозмутимым видом двинулся гулять прочь с площадки. Мать пошла за мной. От моей невозмутимости она занервничала еще больше.

– Джон Элдер, где Крис?

– Ничего с ним не случилось. И вообще, он всего-навсего Микроб.

– Перестань говорить о брате в таком тоне!

Прошло десять минут, а Микроба все было не видать.

Я гордился братом: он так терпеливо и смирно сидел в сарае. Молодец, одно слово. Мать за десять минут успела всерьез расстроиться. Теперь пора было захлопнуть ловушку.

– Джон Элдер, я очень беспокоюсь – куда подевался Крис?

Да, точно, пора.

– А чего ты волнуешься? Он с твоим другом – Полом. У него все хорошо.

Никакого друга по имени Пол у матери не было. Она побелела.

– Джон Элдер, что ты такое несешь?

– Микроб ушел с Полом. Они пошли разыскивать тебя и кататься на паровозике на аттракционах.

Все, мать дошла до кондиции. Она ударилась в панику.

– Я не знаю никакого Пола! Кто это еще такой?

– А мне почем знать? Твой друг.

Фраза была выбрана удачно. Я отлично научился импровизировать по ходу дела и добиваться нужного эффекта.

– О Боже. Стой тут и никуда не уходи.

И мать умчалась.

Я решил, что если она вернется с полицейскими и начнутся поиски несуществующего Пола, не миновать нам неприятностей. Поэтому я поманил Микроба – мол, вылезай, можно. Микроб выбрался из сарая, улыбаясь от уха до уха. Хотя у него-то роль была проще некуда – сидеть в сарае тихо, – его все равно распирало от гордости.

– Так, Микроб, а теперь сделай серьезное лицо. Сумеешь?

– Да, наверно, – ответил брат.

Мать вернулась с двумя полицейскими. Увидела Микроба. Подбежала и схватила его в объятия.

– Кристофер Робисон, где ты был?

Полицейские посмотрели на все это, им стало неинтересно, и они ушли. Микроб не успел и рта раскрыть, как я объяснил:

– Пол привел его обратно, я же тебе говорил, что так и будет.

Микроб сообразил, как надо подыграть.

– Мы катались на паровозике и съели мороженое, – сказал он.

И ведь сочинил все сам! Тогда-то я понял, что со временем из Микроба вырастет выдумщик не хуже меня.

У матери зародились подозрения насчет Пола, но она не знала, что сказать, а пугать Микроба без необходимости не хотела. Она и не догадывалась, что мы все выдумали и что брат мне подыграл. Поскольку с виду Микроб был цел и невредим, мать ничего не сказала про таинственного Пола. Теперь надо было ее отвлечь.

– Микроб, пойдем на автодром – будем пихаться с другими машинками!

Мать так и не поняла, с кем Микроб ходил кататься на паровозике, но мы уже направились к автодрому и затевали новую шутку.

…На достигнутом я не остановился. Потренировавшись на семье, я принялся разыгрывать соседей и учителей. Я не ладил с учителем биологии – мы не сходились во мнениях о том, как я должен учиться, как выполнять домашние задания и так далее. На еженедельных контрольных он изводил меня, на потеху всему классу тряся в воздухе лягушку, которую я «неаккуратно вскрыл». Вообще он меня невзлюбил и все время задавал вопросы, на которые, как он знал, я ответить не сумею.

– Что это? – спрашивал он, указывая на крошечный кусочек лягушки у меня на парте. «Откуда я знаю?» – подумал я, но, кипя от негодования, промолчал. Закрыть глаза прямо в классе, даже на несколько секунд, было невозможно – учитель бы придрался ко мне еще настырнее. Положение было унизительное и противное. Я задумался, как бы получше ему отплатить. И решил, что лучше всего отвлечь учителя каким-нибудь чтивом. Тогда он перестанет изводить учеников вроде меня.

После уроков я отправился в местный книжный магазин, и на стенде с газетами и журналами увидел то, что нужно. Выбор у них был отменный. Журналы вроде «Плейбоя» и «Пентхауса» держали на верхней полке, а вот продукцию посерьезнее прятали под прилавком, у кассы. Она-то и была мне нужна, но я понятия не имел, как ее заполучить. Сами журналы мне для моего плана нужны не были, только бланки подписки. Но как же ими завладеть? Не вырвешь же их из журнала прямо в магазине.

Выход оставался один: купить журналы. Тут требовалась подготовка, потому что денег у меня не было.

На следующий день, а это была суббота, я отправился в центр городка, взяв с собой металлический походный котелок, рекламный плакат, который заранее написал на листе картона, позаимствовав краски и прочее у матери. Еще я позаимствовал у местного лавочника на задах магазина два ящика из-под молока. Со всем этим я устроился на центральной площади перед популярной закусочной – так, чтобы быть на виду у прохожих. На плакате была надпись:

ДЕТИ И СИРОТЫ ПРОСЯТ ПОМОЩИ!

ЖЕРТВУЯ НАМ, ВЫ ПОМОГАЕТЕ ИМ.

СПАСИ РЕБЕНКА!

Все сошло как нельзя удачно и получилось очень легко. Амхерст – отличное местечко для попрошайничества. За несколько часов я насобирал тридцать долларов мелочью и шестнадцать – купюрами. Карманы у меня оттопырились. Многие люди просто подходили и кидали деньги в котелок. Причем зачастую они старались не смотреть на меня, отворачивались. Удивительно, но ни одна живая душа не задавала вопросов и не сомневалась в честности моих намерений. К счастью, знакомых мне не попалось, а то бы неловко получилось. Хотя для них, возможно, такая встреча послужила бы источником вдохновения. Увидь кто из моих друзей, как я ловко попрошайничаю, назавтра они бы сами вышли с протянутой рукой.

Надо сказать, к тому времени я уже познакомился с многими представителями городского дна, которые ошивались в людных местах. Например, с Культяпкой, Жирдяем, Фредди и Дерюгой. А еще с Вилли-книжником и Чарльзом-сутенером. Дерюгу-то я и отыскал – он сидел на крыльце неподалеку от пивной «Миллер».

– Дерюга, ты не мог бы сходить в книжный и купить мне несколько порножурналов? Только позабористее, которые под прилавком держат. Например, штук шесть – пять возьму я, а шестой оставь себе.

Дерюга колебался.

– Деньги вот. Ну, помоги же мне, а я тебе еще дам на кварту пива.

Это подействовало. Кварта пива стоила шестьдесят девять центов, дешевле журнала, таким образом, я экономил.

– Лады, – с ухмылкой ответил Дерюга, решив, что журналы я покупаю, дабы удовлетворить собственные низменные инстинкты.

– Да ну тебя к черту лысому. Я не себе, я учителю.

– Будет тебе оправдываться. – Он все еще ухмылялся и явно мне не верил – особенно тому, что журналы для учителя. Но поручение выполнил.

В тот вечер я по адресной книге выяснил, где живет учитель биологии. Заполнил подписные бланки, вложенные в журналы, и поставил галочку в графе «оплата при получении». Затем я спрятал один журнал в отцовский письменный стол, а еще один – в его книжный шкаф; если мать найдет, на меня точно не подумает. Еще один журнал я подкинул в коридорчик перед кабинетом завуча, где обычно в ожидании приема сиживали родители. А последний подбросил на скамью для прихожан в церкви, в центре города.

Прежде чем пристроить журналы, я пролистал их, чтобы убедиться, что продукция и правда качественная. На последних страницах одного из экземпляров я обнаружил идеальную вещь для одинокого школьного учителя.

НАДУВНАЯ КРАСОТКА УРСУЛА.

РЕЗИНОВАЯ КУКЛА —

ДЛЯ МНОГОРАЗОВОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ.

МНОГО-МНОГО РАДОСТЕЙ!

МАЛЬЧИК ИЛИ ДЕВОЧКА НА ВЫБОР.

ДРУГ, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ПОДВЕДЕТ.

Резиновая кукла была так хороша, что упустить такую возможность было бы обидно. Поэтому я пошел на почту со своими семнадцатью долларами, заработанными попрошайничеством, и заказал эту красотку на адрес учителя.

Несколько недель все было тихо. Потом наступил день, когда в школьном коридоре ко мне внезапно подошел тот самый учитель биологии и спросил:

– Скажи-ка, Робисон, что ты знаешь об Урсуле?

– Урсула? Я с такой не знаком, – ответил я.

– Вот я и подумал, что вряд ли, – саркастически откликнулся он. Тут я понял, что победил, и мысленно улыбнулся. В четверти по биологии он влепил мне двойку, но мне было наплевать. По остальным предметам у меня к тому времени тоже были сплошь двойки. То, что я нахватал двоек и учился все хуже, меня больше не пугало. Не знаю, почему учитель биологии влепил мне двойку, – за прогулы, за неуспеваемость или все же из-за подозрений, что именно я послал ему резиновую куклу.

И все же последнее слово в этой истории осталось за мной. После окончания учебного года я позвонил на каменоломню, где торговали щебнем, и заказал на адрес нашего биолога два грузовика щебенки.

– Пожалуйста, просто высыпьте щебенку из кузова на подъездную дорожку перед домом, кучей, – пояснил я. – А счет суньте в почтовый ящик. Рабочие завтра разложат щебенку сами.

Больше ста тысяч фунтов щебенки. И что самое замечательное, счет выставят биологу. Может, резиновая Урсула придет ему на подмогу, чтобы убрать щебенку с дорожки.

Глава 5

Как я нашел «порше»

Когда мне исполнилось одиннадцать, отец наконец нашел постоянную работу, и родители купили собственный дом. На этот раз они выбрали дом в городке Шатсбери. Я справился в географическом атласе – дедушкином подарке. В Шатсбери жило всего 273 человека. Маленький городок – меньше просто некуда.

Новый дом производил впечатление уединенного. Собственно, на нашей улице стояло в ряд пять домов, но каждый был так густо окружен деревьями, что казалось – никаких соседей и нет. Наш дом располагался на околице, – за ним просто тянулась грунтовая дорога, и больше никаких строений. Леса и холмы, холмы и леса. Тут даже все улицы назывались по названиям холмов. Например, мы жили на улице Маркет-Хилл, то есть «рыночный холм». А поблизости были улицы Песчаного холма, Церковного холма, Январского и даже Плоского холма. Вскоре после нашего переезда проложили новую улицу – проезд Высокого холма.

Все дома на нашей улице были новехонькие. Жили в них сплошь университетские преподаватели, и только некоторые соседи преподавали в других местах – Амхерстском колледже или в колледже Смит или в колледже Маунт-Холуоки. Вскоре я выяснил, что у многих соседей есть дети – мои сверстники. Так мы и жили – маленький немноголюдный городок в глуши лесов, и все друг друга знают.

Переехали мы весной 1968 года. Родители перевели меня из большой школы Хедли в крошечную местную – всего две классных комнаты. Был как раз конец учебного года. Я опять обзавелся новыми друзьями. У соседей по левую руку от нас было пятеро детей, в том числе мой ровесник Кен, с которым мы быстро подружились. Эта семья тоже недавно переехала, поэтому все лето мы с Кеном исследовали окрестные леса.

Шатсбери сильно отличался от больших городов или от Хедли с его окрестными полями. Теперь считаные мили отделяли нас от большого университетского городка с насыщенной жизнью, но в то же время вокруг были необъятные леса, холмы и поля, которые так и манили к себе. Повсюду попадались знаки наподобие: «Территория Амхерста. Водораздел. Проход запрещен». Но каждый соседский мальчишка считал, будто такой знак гласит: «Нарочно для детей».

Как-то раз я увидел, что по старой грунтовой дороге едут грузовики. Я исходил все окрестные дороги, но грузовиков там раньше никогда не видел, всегда было пустынно. Да и дороги эти были запущенные, с заросшей колеей, и от камней их никто не расчищал, и многие просто обрывались или кончались тупиком, ямой, каменным столбом, к какому в былые времена привязывали лошадей, – коновязью. А тут вдруг новенькие грузовики.

Мне стало интересно и я, подгоняемый любопытством, двинулся за грузовиками. Вскоре я увидел прогалину, а на прогалине стоял новехонький автомобиль «порше». Синий, с кожаными сиденьями и хромированной табличкой «90» позади.

Кто-то оставил здесь «порше». Прямо для меня – я был в этом убежден. Я читал автомобильные журналы и назубок знал все модели. Про «порше» я тоже читал, но наяву еще ни разу их не видывал.

Медленно-медленно я подошел к автомобилю. Капот был открыт. Я заглянул внутрь, но никакого мотора не увидел. Он что, сломался? Может, кто-то забрал мотор в ремонт? Потом меня посетила другая мысль: а вдруг автомобиль угнанный? Я вспомнил, что читал про угоны и угонщиков в журнале «Лихие мальчишки». Может, угонщики прячутся поблизости? Мне вдруг стало страшно. Еще не хватало – оказаться привязанным к дереву и с кляпом во рту, как в этих рассказах в журнале.

Я огляделся, но никого не увидел. Только ветер шелестел, да птицы щебетали. Я тихонько закрыл капот и крадучись ушел. Отправился я домой к Кену. Он был на год старше меня – уж он сообразит, что предпринять. Вместе мы вернулись к автомобилю. Кен сразу смекнул, в чем дело.

– Машину тут оставила полиция, – объяснил он. – Это приманка, я видел, про них по телевизору показывали. Полицейские прячутся и караулят, пока кто-нибудь не попытается спереть тачку. Тогда они выскочат из засады и накроют угонщика. Может, они и сейчас в засаде и наблюдают за нами.

– Но у машины нет мотора, – сказал я.

– Это чтобы мы не смогли удрать, – уверенно растолковал Кен. – Они точно нас караулят.

Я огляделся, представляя себе замаскированных полицейских, которые таятся по кустам. А может, в лисьих норах, как «зеленые береты» – про них я читал в «Нэшнл Джеографик».

Мы обратились в бегство. А когда на следующий день вернулись, то автомобиль по-прежнему был на месте. Мы обошли вокруг него, но никаких признаков ловушки не увидели. Тогда мы осторожно приблизились.

– Я сажусь внутрь, – объявил я Кену.

– А вдруг они потом снимут отпечатки пальцев? И тебя арестуют прямо в школе!

Я задумался. Возможно ли такое? Потом ответил:

– Меня не арестуют – я всего-навсего ребенок, для угонщика слишком юн.

Автомобиль выглядел точно так же. Я открыл дверцу и забрался в салон. До сих пор помню, как пахла кожа его обивки, и какой упоительно мягкой она была на ощупь. Захлопнув дверцу, я огляделся. Стрелка спидометра стоял на отметке «120». Но я знал, что этот автомобиль, мой «порше», может мчаться куда быстрее. Еще тут были часы, и тахометр, который показывает количество оборотов двигателя, и много всякого другого.

Кроме того, на приборной доске обнаружилась радиола со шкалами «AM» и «SW». Я подумал и сообразил, что это коротковолновый приемник. В американских машинах коротковолновых не бывало. Приемник произвел на меня сильное впечатление. У отца было домашнее коротковолновое радио, но чтобы в машине! Небывалое дело. Я представил себе, как еду в порше и слушаю «Би-би-си» из Лондона или латиноамериканскую радиостанцию «Голос Анд». Дома мы иной раз слушали их по вечерам.

Эта коротковолновая магнитола лишний раз убедила меня, что «порше» – автомобиль совершенно особенный. Мать недавно купила себе новую машину, но это был простой коричневый «крайслер-ньюпорт». Ну почему она не приобрела «порше»? Я завел машину, хотя ключа зажигания в ней и не было. И вот я уже мчусь по Ле Манс, лихо срезая углы. Я читал, что у «порше» двигатель сзади, поэтому они срезают углы. Ехать надо осторожно, сказал я себе.

Я сбавил скорость, но все равно мчался на 150 или 100 милях в час. Стемнело, и яркий свет фар пронзал ночную тьму.

Я катался на моем «порше» много-много часов подряд. Потом вылез, захлопнул дверцу и пошел домой ужинать.

На следующий день приехал грузовик и увез мой «порше».

«Похоже, ловушка не сработала. Наверно, переставят в другое место и будут караулить там», – предположил Кен, пока мы смотрели, как грузовик компании «Амхерстские перевозки» увозит автомобиль. Эта компания осуществляла все перевозки для полиции. Я осознал, что, наверно, Кен с самого начала был прав. Но вот откуда именно полицейские в засаде наблюдали за нами, я так и не понял.

Потом, когда я подрос и в своих прогулках стал забираться еще дальше, я понял, что эти машины бросали в лесу угонщики. Я находил машины в глухой чаще, и из окон торчал кустарник. Похоже, что обыкновение бросать машины в лесу существовало давно. Мне попадался «бьюик» тридцать седьмого года, «шевроле» пятьдесят шестого, «студебеккер-чемпион» пятьдесят второго. А иногда – спортивные автомобили или грузовики.

Следующая встреча с «порше» у меня состоялась три года спустя. К тому времени я уже умел водить машину не понарошку, и круг знакомых у меня был пошире. Среди них были приятели с собственными машинами, которые я помогал чинить, а то и проводил пробные поездки.

Итак, было лето, и я гостил у бабушки с дедушкой в Джорджии. Дедушка позвонил домой с дороги – он проехал на машине все южные штаты, торгуя ветеринарными препаратами. Он знал каждый закоулок и каждого жителя Джорджии, Алабамы, Северной и Южной Каролины и Теннесси. И даже обзавелся знакомыми в Миссиссипи и Луизиане.

– Джон Элдер, мне придется заехать в Бирмингем, – сообщил дед. – Я только что купил на распродаже машину. «Порше».

– Какой модели? – спросил я. Все модели я знал наперечет. 911-я, 912-я, новая 914-я, старые 356-е. Я знал о редкостях вроде 904-й или 550-й. Я мог с ходу определить модель любого «порше» на улицах нашего города. Я надеялся, что дедушка купил модель «911-С». Может, она ему надоест, и он отдаст ее мне. Дед всегда водил «кадиллаки», и я еще подумал, что он слишком толстый и в «порше» не влезет.

Дедушка точно знал, что он приобрел:

– Машина оранжевая, Джон Элдер. Я заплатил за нее две тысячи долларов. Надо пригнать ее домой.

Дед обожал покупать разные разности на аукционах, распродажах, ярмарках и так далее. «Порше» был последним пополнением в длинной череде приобретений, состоявшей из бриллиантов, персидских ковров, мехов, лодочных моторов, горок для посуды и нефритовых статуэток.

Мы поехали перегонять «порше». Через несколько часов мы стояли перед симпатичным домом, обстановка которого и была выставлена на аукцион. Теперь ее по кусочкам растаскивали грузчики и новые владельцы на «пикапах».

«Порше» оказался моделью номер 914 – самой крутой, с объемом двигателя в два литра. Я поднял крышку капота и тщательно осмотрел мотор. Смахивал на одну из моделей моторов у «фольксвагена-универсала». В них я хорошо понимал, потому что такая разновидность «фольксвагена» была у моего приятеля Марка, и только этой весной я помогал ему перебирать мотор.

– Можно, я поведу? – спросил я деда. Никогда еще я не сидел за рулем «порше». Прав у меня пока не было, но дед этого не знал или ему было все равно. В те дни на Юге никого особенно не заботило, есть у тебя водительские права или нет.

Я забрался в салон – и тотчас узнал тот памятный аромат кожаных сидений, который впервые почувствовал, когда нашел брошенный «порше» в лесу. Я запустил мотор, а дед втиснулся на пассажирское место.

– Черт, ну и тесные же эти иностранные машины! – выругался он. Под руководством деда я повел машину по проселку к шоссе.

Автомобиль и впрямь был тесный, но мне все равно нравилось его вести. До этого из маленьких машин я водил только «фольксвагены». «Порше» оказался куда проворнее и маневреннее, он скользил будто по рельсам. «Фольксваген» в сравнении с ним был неповоротлив. Я вывел машину на федеральное шоссе и, сам того не замечая, погнал ее еще быстрее.

– Тебя штрафанут на полную катушку, малыш, – заметил дед, глядя на спидометр, стрелка которого уперлась в отметку «100 миль». А я и не сознавал, что гоню на такой скорости. Я сбавил ход, и дедушка успокоенно отвел глаза от спидометра. Но я знал – нас все равно не оштрафовали бы. Во всяком случае, не в штате Алабама. У деда был документ, подписанный тамошним губернатором, Джорджем Уоллейсом, – грамота о назначении деда полковником алабамской милиции. И еще у него имелась персональная табличка на машину, с надписью: «Под покровительством губернатора. Вперед, за Алабаму!»

Когда мы добрались до Лоренсвилля, домой к бабушке и деду, я тщательно вымыл «порше» и натер его воском. Я старался произвести впечатление на бабушку и деда – показать, как я внимательно забочусь о машине. Я даже заодно вымыл и до блеска начистил трактор, чтобы заработать дополнительные очки. Если повезет, то «порше» скоро будет моим. Дед неминуемо потеряет к нему интерес, как ко всем предыдущим покупкам, и что ему тогда останется, кроме как отдать автомобиль мне?

Но дед не отдал «порше» мне. Он одолжил его дяде Бобу. А дядя Боб впилился на «порше» в дерево. Так я снова остался без «порше».

Следующего «порше» мне пришлось ждать до своего двадцатипятилетия. Тогда-то я и увидел бежевый «девятьсот двенадцатый», который стоял на боковой улочке, и под стеклом у него было объявление «продается». Я купил его и поехал на нем домой – было недалеко.

Долгие, бесчисленные часы я потратил на то, чтобы привести автомобиль в порядок. Я его отреставрировал: сначала двигатель, потом кузов. Наверно, я перебрал и починил в нем каждый винтик, по одному. Я снял старую бежевую краску и заново покрасил «порше» в цвет морской волны. Потом цвет мне надоел, и я поменял его на алый «металлик». Получилось безупречно. Потом в один прекрасный день я осознал, что с моим «порше» возникла неразрешимая проблема: больше в нем чинить нечего. Тогда я продал его и купил другой, нуждающийся в реставрации – серый автомобиль модели «911-Е».

С тех пор у меня в руках побывало семнадцать автомобилей марки «порше», и каждый из них я чинил или полностью реставрировал. Даже когда у меня завелись деньги, я не покупал новые машины. «Любой дурак с тугой мошной может купить новый „порше“, – думал я. – А вот чтобы отреставрировать старый, нужно быть настоящим искусником». Я хотел стать именно искусником. Мастером своего дела. Художником, который работает с автомобилями.

Глава 6

Кошмарные годы

Примерно в те годы, когда мы перебрались в Шатсбери, в жизни нашей семьи началась черная полоса. Конечно, в ней были и просветы, – например, леса и мой «порше», – но супружество родителей стремительно разваливалось. Особенно скверно дела пошли после нашего переезда в Апрельский домик – именно таким идиотским веселеньким прозвищем его наградили братец и мать (поскольку переехали мы туда в апреле 1968 года).

Отец пил уже давно, но теперь он стал спиваться по-черному. Под кухонным столом копились пустые бутылки. Они выстраивались вдоль стены, а когда мы везли мусор на свалку, занимали чуть ли не весь багажник. Причем это были не мелкие бутылки, а галлоновые. Марки «С. С. Пирс» и «Галло» были у отца излюбленными видами спиртного. То и другое – херес. Теперь от отца и пахло иначе: он провонял спиртным.

Отец всегда легко срывался на рукоприкладство, но теперь, когда он пил запоем, то озлобился еще сильнее и стал агрессивнее и вспыльчивее. Он стал опасен. Как-то, вскоре после переезда, отец сидел в столовой и пил. Я прошел мимо, но, видимо, слишком шумно, потому что отец схватил меня за шиворот, яростно встряхнул, а затем отшвырнул так, что я шмякнулся о стену – даже штукатурка посыпалась. Я оцепенел, но тут вбежала мать с криком:

– Джон! Оставь сына в покое!

Я сполз на пол и замер, не в силах шевельнуться.

Отец выбежал из дому, сел в машину и рванул с места.

– Чтоб тебе разбиться насмерть! – крикнул ему вслед я.

После этого житье в Хэдли мне совсем не нравилось. Хорошо, что несколько месяцев спустя мы переехали. Потому что каждый раз, проходя через столовую, я видел вмятину в стене, и она напоминала мне об отцовской оплеухе. Напомню, мне тогда было одиннадцать лет. Правда, я уже в какой-то степени умел и мог постоять за себя. Однако просто чудо, что Сопелка, которому тогда было три, умудрился в этих условиях вырасти в Микроба, а потом и во взрослого. Он рисковал закончить свои дни, едва пискнув, в печи или в могилке без надгробия. Я вполне уверен, что некоторые ненужные родителям трехлетние дети этим и кончили. В конце концов, когда живешь в лесной глуши, кто посторонний обратит внимание, что мелькавший около дома малыш куда-то пропал? А отец Сопелку не выносил, во всяком случае, в те времена.

Каждый вечер отец устраивался за кухонным столом, напротив раковины и черно-белого телевизора. Взъерошенный, с запавшими глазами, он разваливался в кресле, держа в руке стакан и поставив початую бутылку на пол поблизости. Тут же дымилась в пепельнице сигарета, рядом валялась сигаретная пачка. Руки у отца дрожали, поэтому весь стол был усыпан пеплом и окурками. Когда к отцу присоединялась мать, окурки расползались по всей кухне и могли оказаться где угодно – в стаканах, кастрюльках, даже в наших тарелках.

К ночи мать покидала кухню, но иногда возвращалась поскандалить с отцом, отчего он делался еще раздражительнее. Я приучился по вечерам не попадаться ему на глаза или хотя бы не подходить близко. Но иногда он подзывал меня сам.

– Джон Элдер, поди сюда.

И протягивал руку.

Если я все же подходил, отец пытался поймать меня.

Это было плохо. Если ловил, то обычно до боли притискивал к себе, обдавал вонью перегара, царапал колючей щекой, хлюпал носом и твердил: «Я тебя люблю, сынок».

Как правило, через несколько секунд мне удавалось вырваться, – если хватка слабела или отец тянулся налить себе еще хереса.

– Вернись, сынок! – всхлипывал отец, но я убегал к себе в комнату.

Иногда мы ссорились, и тогда отец порол меня ремнем. Если рядом оказывалась мать, она пыталась спасти меня от порки. Может быть, принимала огонь на себя. Я не помню.

Иногда я прятался у себя в комнате и думал, будто спасся.

Но отец возникал на пороге.

Я прятал лицо в подушку, но видел, как его тень заслоняет свет, падавший из коридора, и чуял его запах. Потом слышал, как отец снимает ремень, и надеялся, что как следует укрылся несколькими одеялами.

Шлеп! Ремень обрушивался на меня.

Отец старался ударить меня побольнее. Мне тогда казалось, что он очень силен, но на самом деле он был просто пьяным, физически распустившимся учителем. Иначе, наверно, он бы забил меня до смерти.

Иногда я плакал, иногда лежал тихо. Зависело от тяжести побоев. Я думал о ноже, который дедушка подарил мне на Рождество. Настоящая золингеновская сталь, лезвие восемь дюймов длиной. Острый. Можно спрятать нож под одеялом, а потом улучить мгновение, развернуться и всадить в отца клинок по самую рукоятку. Прямо в брюхо. Но я боялся. А если промажу? А если ударю, но не насмерть? Я насмотрелся в кино – там люди, которых пыряли ножами, продолжали наступать на противника. Если не ударить насмерть сразу, тогда отец точно меня убьет.

Поэтому я так и не решился пырнуть его ножом. Но думал об этом много ночей.

В конце концов отец надевал ремень обратно, подтягивал брюки и уходил.

Днем я отводил душу – сидел во дворе и колошматил по игрушечным грузовикам брата булыжниками. Со всей силы. Самыми крупными, какие мог найти. Больше я ничего не мог поделать.

Как-то вечером отец вместо меня подозвал брата.

– П’ди сюда, Кр’c, – заплетающимся языком сказал он.

Брат был слишком мал и потому полностью доверял взрослым. Глупый мальчишка. Он послушно приблизился, отец ухватил его и посади к себе на колени.

Картина была мирная и безобидная: безмозглый малыш с улыбкой сидит на коленях у папочки. Так они просидели минуты три, и ничего не происходило. Я уже немного расслабился. Сопелка улыбался. И тут папочка протянул руку и погасил сигарету. Ткнул ее прямо в лоб Сопелке. Брат завопил, начал вырываться и брыкаться. Сейчас, сорок лет спустя, описывая этот эпизод, я не могу вспомнить, удалось ли ему удрать.

После этого мы, как собака, получившая пинок, держались от отца подальше и были настороже. Но ни за что бы не признались в этом посторонним. Когда тебя унижают, оскорбляют, бьют, травят – это унизительно, и вдвойне унизительно, когда такому обращению подвергаешься дома. Лишь сейчас, много лет спустя, я собрался с духом, чтобы рассказать об этом на страницах своей книги.

И тем не менее, несмотря на домашнюю обстановку, по каким-то необъяснимым причинам, я в ту пору хорошо учился, – лучше, чем когда-либо раньше или чем мне удавалось впоследствии. Когда я окончил шестой класс, нашему классу присудили семь призов за выдающиеся достижения в учебе. Шесть из них завоевал я. Я привык к отцовским предсказаниям: «Кончится тем, что ты пойдешь работать на автозаправку». Но на торжественном вечере в школе отец сказал: «Сынок, я горжусь твоими достижениями». Правда, когда мы вернулись домой, он опять засел один в кухне с бутылкой хереса, и к девяти вечера его отцовская гордость давно испарилась.

Никто из моих тогдашних школьных учителей и понятия не имел, что мои родители ежедневно устраивают дома свары. Громкие, безобразные свары. Отец начал сдавать физически – он буквально разваливался. Сначала он заболел псориазом: его обсыпало отвратительными белесыми струпами по всему телу. Я думал, нет ничего омерзительнее сигарет, но псориазная короста оказалась противнее. Чешуйки все время шелушились и осыпались и забивали весь сток в ванне. Отец оставлял за собой белесый след осыпавшихся чешуек – по всему дому. Чешуйки были на полу, на коврах, у него на одежде. Больше всего их скапливалось в его ванной и постели, поэтому от них я старался держаться подальше.

Матери приходилось стирать отцовскую одежду отдельно, потому что если она попадала в стирку вместе с моей, то на мою прилипали эти мерзкие белесые струпья и я отказывался ее надевать. Выполоскать их удавалось лишь с третьего-четвертого раза.

Но отец вел себя так, что я ему даже не сочувствовал.

Кроме псориаза, у отца начался еще и артрит. Колени у него подгибались, пошли боли. Последовали уколы кортизона и прочего. В тридцать пять лет он превращался в развалину. Тогда никто не понимал, почему, или, во всяком случае, не объяснял. Но я-то знал причины. Отец был неимоверно несчастен. И он, и мать пришли к неудачному браку, прожив каждый несчастное детство, а я теперь пожинал плоды.

Отца с его пьянством и болезнями уже было бы более чем достаточно для одной семьи, но сдавать начала и мать. К этому времени она уже скатывалась в пучину безумия, которое в конечном итоге приведет ее в палату для буйнопомешанных, в Нортхемптонской государственной психиатрической клинике. У нее начались видения – ей мерещились черти, люди, призраки… Никогда нельзя было сказать точно, кого она сейчас видит перед собой. Она показывала то на лампы, то на потолок, то в углы, и спрашивала: «Ты их видишь?» Но я никого ни разу не видел.

Она часто говорила ужасные вещи. Я так основательно постарался их забыть, что теперь не могу повторить – не помню. Мои воспоминания о тех годах похожи на вспышки резкого, слепящего света – как будто отдельные эпизоды выхвачены стробоскопом или фотовспышкой. Они невыносимы, их больно воскрешать перед внутренним взором.

Родители сводили с ума друг друга и едва не свели с ума меня. К счастью, синдром Аспергера изолировал меня от худших проявлений их безумия, а потом я уже достаточно подрос и бежал из дому.

Мать часто говаривала: «Джон Элдер, твой отец умен и очень опасен. Ему удается обхитрить врачей, так что им его не раскусить – он ловко притворяется нормальным. Я боюсь, что он попытается нас убить. Нам надо найти убежище, уехать от него и прятаться, пока врачи не приведут его в порядок».

Долгое время я верил матери. Брат был младше, и потому верил еще дольше меня. Но теперь я знаю правду. Эти обещания тоже были безумием и обманом. Оба они, отец и мать, сходили с ума и стали очень коварными.

К тому времени, когда мне исполнилось тринадцать, а брату – пять, мать отыскала для меня доктора Финча, о котором мой брат рассказывает в своих мемуарах «Бег с ножницами». Помню, как мы впервые отправились к нему на прием втроем. Я шел к врачу с опаской, потому что мать уже довольно давно гоняла меня по разным психотерапевтам, игровым группам и консультантам, пытаясь выяснить, что же со мной не так. И ни один из врачей не помог. Но даже тогда я отчетливо видел, что именно у нас неправильно.

– Родители у нас с тобой неправильные Микроб, родители! – делился я с братом. – Я наблюдал за родителями своих друзей. Они не такие, как наши.

Микроб, конечно, разницы не понимал – он был еще слишком маленький.

Родители частенько поручали мне присмотреть за Микробом, когда уходили из дома. Но в этот раз к врачу мы пошли втроем – отец, мать и я. Поэтому я успел переговорить с братом перед выходом.

– Микроб, мы сейчас пойдем к психиатру – тебя обсуждать. Я с тобой остаться не могу, потому что я там тоже нужен, меня будут спрашивать, как с тобой поступить. Поэтому мы сейчас прикуем тебя к батарее – так надежнее, и с тобой ничего не случится до нашего возвращения.

– Джон Элдер! – одернула меня мать. – Прекрати пугать Криса. С ним посидит няня.

Мы оставили Микроба дома с няней и отправились к психиатру. Он принимал в одном из тех старых конторских зданий, которые выстроились вдоль главной улицы Нортхэмптона. Мы поднялись на третий этаж на древнем лифте – таком, который похож на открытую клетку, – и очутились в просторной приемной, заставленной мебелью с истертой обивкой. За школьной партой у стены сидела какая-то девочка; она оказалась докторской дочкой. Кабинет доктора Финча помещался за старой деревянной дверью, но вместо таблички была просто надпись, травленая по матовому стеклу, совсем как в кабинете сыщика – я такие видел в кино. Шипел паровой обогреватель, и я чувствовал его запах. Окна, похоже, никогда не отпирали и не мыли. Пахло старым ковром и усталыми посетителями.

Доктор пошел нам навстречу. Или, может, мы двинулись навстречу ему.

– Добрый день, я доктор Финч! – пробасил он.

Доктор Финч оказался пожилым, полным, с белоснежной шевелюрой. Говорил он с едва заметным иностранным акцентом. Судя по всему, мать с отцом уже у него бывали, и отец успел рассказать об этих посещениях дедушке.

– Берегись этого доктора Финча, – предупредил меня дед, когда я накануне позвонил и сказал ему, куда меня ведут. – Я навел о нем кое-какие справки.

Зачем деду было наводить справки про доктора Финча, я не постигал.

– Его вышвырнули из Кингспорта в штате Теннесси, изгнали из города с позором, – объяснил дед.

Про изгнание из города я читал в книжках по истории.

– А его вымазали дегтем и вываляли в пуху? – спросил я. Такая расправа, судя по книжкам, частенько входила в ритуал изгнания с позором. Исполняла ее разъяренная толпа.

– Не знаю. Просто держи ушки на макушке.

Вот я и держался настороже с доктором Финчем – с первой же минуты.

Мать, отец, а затем я по очереди заходили к нему в кабинет, а потом мы вошли туда уже втроем. Не помню, о чем мы толковали в то первое посещение, но потом стали посещать его регулярно. Доктор Финч высказал два пункта, которые изменили мою жизнь. Первый: я имею право называть родителей любыми прозвищами. Второй: отец не имеет права меня бить. И, в отличие от советов и инструкций всех предыдущих психиатров, на сей раз наставления сработали. Отец больше ни разу не поднял на меня руку. За это я всегда буду благодарен доктору Финчу, хотя впоследствии он и повел себя по-чудацки.

– Джон изобрел для вас два новых прозвания, – объявил доктор Финч моим родителям после того, как я поговорил с ним с глазу на глаз. – Я его в этом поощрял, чтобы у него была свобода самовыражения. Джон? – он повернулся ко мне.

– Я решил звать тебя Рабыней, – сказал я матери. – А тебя – Тупицей, – сообщил я отцу.

– Хорошо, Джон Элдер, – ответила мать. Она была готова на все, лишь бы я был в хорошем расположении духа.

– Мне это совсем не по душе, – возразил отец.

– Что ж, придется вам уважать выбор Джона, – ответил доктор Финч.

Может, доктор Финч тогда и не знал, что такое синдром Аспергера, но он был первый, кто поддержал и одобрил мою собственную систему имен-прозвищ.

– И, что бы он ни сказал, вы не должны поднимать на него руку, – обратился доктор Финч к отцу. Мать меня никогда не била. И с того самого дня отец тоже перестал меня бить.

Мы начали регулярно ходить к доктору Финчу на прием – Рабыня, Тупица и я. Еще они ходили к нему на прием отдельно, без меня. Микроб был поначалу слишком мал, чтобы ходить с нами на психотерапию, и мать не восприняла мою идею приковывать Микроба к нефтяной цистерне в подвале, пока нас нет дома, поэтому с братом вызвалась сидеть миссис Штоц, бабушка моего одноклассника.

Постепенно мы поближе познакомились с семьей доктора Финча, и они нас вроде как взяли под крыло и стали опекать. Я сдружился с его дочкой Хоуп и еще одним пациентом, Нилом Букменом. Доктор Финч, вне всякого сомнения, был из чудаков чудак. Он жил в просторном и старом викторианском доме в центре города, и у него всегда клубилась целая толпа друзей и пациентов. Они на него только что не молились. Это благоговение меня как-то смущало и казалось подозрительным, но, поскольку доктор Финч кое-чего добился для меня, я решил – пусть благоговеют.

Дедушка в каждом очередном разговоре советовал, чтобы я держал ушки на макушке насчет доктора Финча. В городе о нем много судачили. Но доктор Финч был первым психотерапевтом, благодаря которому я получил хоть что-то хорошее, и поначалу он и впрямь мне очень помогал. Жаль, что несколько лет спустя все пошло прахом.

Глава 7

Прост в сборке

До того, как мне исполнилось тринадцать, я интересовался минералами и камнями, динозаврами, планетами, кораблями, танками, бульдозерами и самолетами. Но на тринадцатилетие я получил нечто новое: электронный набор!

Родители подарили мне так называемый компьютерный набор «Радиомашина» – в него входили сорок два предмета, в том числе три транзистора, три диска и счетчик. Все это в черной пластиковой коробке. Прост в сборке. Батарейки в комплект не входят.

В 1960-е годы слово «компьютер» имело совсем иное значение, чем сейчас. Мой новый «компьютер», по сути дела, представлял собой электронную логарифмическую линейку – если кто помнит, что такое логарифмическая линейка. Пользовались им так: нужно было повернуть два левых диска, чтобы стрелки на них указывали на те два числа, которые вы хотите помножить. Затем нужно было поворачивать третий диск, пока счетчик не покажет ноль. Потом вы смотрели на третий диск и на нем видели результат умножения.

Но прежде чем начать крутить диски, нужно было собрать компьютер. У меня в распоряжении были резисторы, транзисторы, потенциометры, ячейка для батареек и счетчик.

– Ну и как его собрать? – спросил я.

– Не знаю, сынок. А в инструкции что написано?

– В инструкции написано «Прост в сборке», не знаю, что это. Нужны плоскогубцы, кусачки для проводов, паяльник, канифольный припой.

– Припой у нас есть – водопровод чинить, – ответил отец, который иногда мнил себя рукастым хозяином.

– В инструкции сказано – канифольный припой. Тот, который используется для починки водопровода, – там соль соляной кислоты, не годится – он испортит компьютер.

В своей ночной ипостаси отец мог мгновенно слететь с катушек, накинуться, накричать, поколотить. Но сейчас он был в дневной ипостаси – и вполне мил. Обычно днем он не говорил мне гадостей и охотно помогал мне с разными затеями вроде этой, компьютерной.

Ох, и повозился же я с этим компьютером! Внутри у него было не больше двадцати деталей, а остальные из «сорока двух» – это были металлические контактные полоски, клеммы, винты, диски и сам пластиковый корпус. Казалось бы, куда уж проще, но я провозился недели две, переставляя и комбинируя детали, прежде чем прибор наконец заработал.

Родители накупили мне разных книг, которые, как они надеялись, будут подспорьем: «Основы электроники», «101 электронный прибор». Любимой моей стало «Руководство для начинающего радиолюбителя» – эту книгу посоветовал продавец в радиомагазине. Я прочел все руководства от корки до корки и постепенно понял, как собрать компьютер. Попутно я выучился паять и разобрался, для чего предназначены различные электронные детали и как они работают. Резисторы, транзисторы, диоды – теперь все это были не отвлеченные понятия, а конкретные детали. Я был горд достигнутым и готов к новым трудам.

Поэтому я решил записаться на уроки электроники. «Может, там я буду хорошо успевать», – подумал я. В шестом классе я был отличником, но на следующий год успеваемость съехала. А электроника – это звучало куда привлекательнее биологии, немецкого или физкультуры.

Штука была в том, что электронику преподавали только старшеклассникам, а я еще учился в средней школе. Поэтому пришлось пройти нечто вроде собеседования с учителем.

– Как формулируется закон Ома? – спросил мистер Грей.

– Сила тока в участке цепи прямо пропорциональна напряжению на концах этого проводника и обратно пропорциональна его сопротивлению. – И я написал формулу.

Последовало еще штук двадцать простеньких вопросов, и я был принят. В любом случае, я и так уже знал больше, чем предлагали учебники по основам электроники. Кабинет мистера Грэя располагался в подсобке, битком набитой электронными лампами, резисторами, конденсаторами, проводами и прочими сокровищами. Я осматривался как зачарованный. Мистер Грей считал, что я уже знаю достаточно, чтобы пропустить «Электронику-1» и перейти экстерном на второй уровень, но я настолько погрузился в материал, что закончил и второй уровень за какие-то две недели. Тогда я принялся за разведку в университете и изучал что мог самостоятельно.

Мать предложила мне обратиться к некоему профессору Эдвардсу – это был муж ее подруги. Профессор Эдвардс преподавал в Массачусетском университете электротехнику, и он открыл мне целый новый мир, причем буквально – впустил меня в лаборатории Восточного Электротехнического корпуса и даже в новенький компьютерный исследовательский центр – там, в просторной комнате с кондиционированным воздухом, красовалась компьютерная система «Контрол Дата 3800».

В электротехнических лабораториях я стал кем-то вроде «сына полка». Чуть ли не каждый день я приходил туда после уроков, а по вечерам и по ночам упорно учил электротехнику самостоятельно, дома.

Теперь я смотрел на домашние телевизоры и радиоприемники с хищным интересом. Они все равно уже порядком устарели, и у меня руки чесались разобрать их по винтикам и выяснить, как они работают. Я решил, что родители просто обязаны отдать мне всю имеющуюся дома электротехнику, вот прямо сейчас.

– Ладно, так уж и быть, возьми старый радиоприемник «Зенит», но новый не смей трогать! – услышал я в ответ.

Постепенно родители сдались. Сначала они поднесли мне несколько радиоприемников. Затем последовал старый телевизор. У меня скапливалось все больше разных деталей, и я раскладывал их у себя на комоде и на общем обеденном столе.

– А ну-ка, живо убрал эти железяки с кухонного стола!

– Ой! Что это за металлическая колючка? Я ногу поранила! Опять радиодеталь?

Жалобы звучали все чаще, наконец, отцовское терпение лопнуло, и он решил взять дело в свои руки. К счастью, решил он это днем – вот если бы вечером, то просто выбросил бы все мои сокровища в мусорный бак, и дело с концом. А днем обошлось. Отец просто спросил:

– Сынок, а может, мы тебе выделим уголок в подвале, будет мастерская?

Звучало заманчиво.

В подвале, среди прочего, хранилась старая дверь, просто прислоненная к стене. Отец приделал к ней ножки – и я получил собственный верстак!

Вскоре я стал все свободное время проводить в подвале. Теперь я уже не разбирал разные приборы по винтикам, а, наоборот, собирал новые из имеющихся деталей. Для начала я собирал самые простые приборы. От некоторых, например, радиоприемников, была какая-то польза. Другие были бесполезными, но интересными. Например, я выяснил, что можно припаять проводки к конденсатору и заряжать его. И на несколько минут, пока зарядка не разряжалась, у меня в распоряжении был мощный электрошокер.

Я попробовал шокер на собаке, но она убежала и спряталась. Нет, так неинтересно. Тогда я решил попробовать шокер на младшем брате. Я зарядил конденсатор так, чтобы разряд получился чувствительным, но не смертельным, – зарядил при помощи источника питания, который недавно выковырял из старого телевизора «Зенит».

– Эй, поди сюда! – подозвал я брата. – Сейчас будем играть в игру «Бац по Микробу». – Я соорудил на лице дружелюбную улыбку, а шокер спрятал за спину, чтобы не спугнуть Микроба. Прятал я его осторожно – а то еще двину электротоком самого себя или посторонний предмет, и шокер разрядится, и сюрприза не выйдет.

– Что за игра? – настороженно спросил брат.

Прежде чем он успел сбежать, я шагнул вперед и ткнул в него шокером. Брат подпрыгнул. Очень даже высоко подпрыгнул. Иногда он давал мне сдачи, но на этот раз просто улизнул. Удар током оказался для него полной неожиданностью, к тому же Микроб понятия не имел, что у меня в запасе всего один разряд, вот и счел за лучшее сбежать. Лишь несколько лет спустя я наберусь опыта и сноровки, чтобы соорудить многозарядный анти-Микробный шокер.

Брат помчался жаловаться:

– Мама, мама, Джон Элдер стукнул меня бацом по Микробу!

Вскоре я перешел к экспериментам посложнее. Но тут меня поджидало препятствие. Дело в том, что в университетских учебниках по электротехнике то, как работают разные приборы, объяснялось с помощью формул, а я не понимал математику, не понимал уравнения. В голове у меня хранилось некое количество школьных уравнений, и я мог их воспроизвести, но они не имели ни малейшего отношения к этим электротехническим. Казалось, я думал на совершенно ином языке. Со страниц университетского учебника на меня смотрела формула, записанная незнакомыми символами, и она обозначала волну. Когда я видел волну перед мысленным взором, она у меня ассоциировалась с конкретным звуком. Если как следует сосредоточиться, я мог практически слышать волны. Но никаких значков. Я не понимал, как соотносятся волны и формулы. Пока что не понимал. Вскоре, счастью, настал день, когда мой интерес к электротехнике пересекся с интересом к музыке.

Впервые я заинтересовался музыкой еще пятиклассником. Я попытался освоить валторну, но безуспешно. Через несколько лет, гостя в Джорджии, я увидел, как мой кузен Боб учится играть на гитаре, и решил, что буду играть на бас-гитаре. Бабушка отвезла меня в музыкальный магазин неподалеку от Атланты, и там мне показали четырехструнную. Кстати, на Юге гитару называют «гита-а-ара», этак с растяжечкой. И скрипку – «скри-и-ипка».

– Вот тебе бас-гита-а-ара, сынок, – сказал продавец.

– А вы можете на ней сыграть? – спросила бабушка у продавца. Тот подключил гитару к усилителю, сыграл несколько музыкальных фраз, и протянул инструмент мне. Я понятия не имел, как играют на гитаре, но тронул струну, и глубокий сильный звук отозвался у меня в груди. Я был очарован. Через полчаса, после множества уговоров, мы с бабушкой сложили в багажник ее серебристого «кадиллака»: саму бас-гитару, усилитель марки «Фендер», микрофон, провода и пачку нот. И поехали домой.

Все лето я учился играть на бас-гитаре – и по нотам, и снимая на слух мелодии, которые слышал по радио. Я очень старался, но все равно играл чудовищно плохо. Я научился слышать музыку мысленно. Я научился нотной грамоте. Но перевести ноты или музыку из головы в движения пальцев по струнам у меня не получалось, и из-под моих пальцев вырывались корявые, неуклюжие звуки – такие же, как я сам.

Я жадно рассматривал усилитель. «Фендер» был одной из известнейших марок музыкального оборудования в мире, но все-таки, подумал я, нет пределов совершенству – так, может, усилитель можно как-то еще усовершенствовать? А если разобрать его и собрать заново, кое-что доделав и переделав? Раз уж у меня не получается играть на бас-гитаре, может, получится усовершенствовать усилители?

Я нашел нужную книжку – «Музыкальные усилители», – и, поканючив как следует, выклянчил ее у родителей. Меня так и распирали идеи насчет того, как приспособить к усилителю «Фендер», бабушкиному подарку, разные детальки, оставшиеся у меня от разборки телевизоров.

Идеи сработали. Усилитель теперь звучал мощнее, гораздо мощнее, и куда круче. Я ходил с ним на разные местные рок-концерты и предлагал музыкантам поиграть, подключив мой усилитель вместо тех, что были у них в распоряжении. Рокеры были в восторге, и о моем усилителе пошли слухи в музыкальных кругах.

– Ух ты, круто звучит! – восхищались музыканты. Я пыжился от гордости.

– Слушай, а мой усилитель вот так же переделать можешь? – этот вопрос я теперь слышал часто, стоило рокеру поиграть, подключив мой усовершенствованный «Фендер». Я занялся переделкой усилителей для местных музыкантов, а они сделали мне отличную рекламу среди сотоварищей. Еще я чинил всякое поломанное оборудование.

Я начал понимать соотношение между вносимыми в проект изменениями и тем, как оно звучит. Музыканты это поняли.

– Можешь сделать бас отрывистее?

– Можешь добавить четкости на низах?

– Можешь смягчить перегруз?

Немного потренировавшись, я научился превращать слова музыкантов в технические описания, которые использовал в своих проектах. Например «тут жирный звук» переводилось как «много ровно-гармонических искажений».

Я научился добавлять или убирать те или иные частоты – знал, как именно этого добиться.

Вскоре мы с музыкантами уже не просто подстраивали и меняли звук усилителей, – мы создавали совершенно новые звуковые эффекты. В те времена арсенал музыкальных эффектов сводился к тремоло и реверберации, и большинство исполнителей вынуждено было довольствоваться этим. Я начал изобретать и вводить в обиход совсем новые, небывалые звуки.

Еще я экспериментировал с транзисторными схемами. Фендеровские усилители были сделаны по схемам 1950-х годов, то есть на электронных лампах. А транзисторные схемы – это была техническая новинка, шаг вперед. Что уж говорить о микросхемах – они в ту пору считались высшим достижением техники. Копаясь в транзисторах, я вывел, как собирать малюсенькие приборы, дающие разные музыкальные спецэффекты. Работали они на батарейках. Сначала я проделывал всю работу мысленно: представлял себе, какой прибор и звук должны получиться в результате. Детально продумав прибор, я собирал его, и сравнивал результаты, которые представлял, с теми, которые получал наяву. Постепенно я научился продумывать конечные результаты и строение прибора во всех подробностях и тонкостях. Прежние сложности с уравнениями отпали и больше мне не мешали в работе – теперь я путем долгих усилий выработал у себя способность представлять и даже слышать разные звуки, которые должны издавать мои приборы.

И вот наступил решающий этап. Я совершил несколько прорывов сразу. Во-первых, я стал лучше понимать в электронных компонентах. Это был фундамент, на котором строилось все остальное. Во-вторых, после этого мне удалось каким-то образом визуализировать сложные вычисления, которыми обозначалась работа того или иного компонента. Теперь я знал, какой и как работает, чего от них ожидать, и проделывал все вычисления и прикидки в голове, заранее. Например, я мысленно видел, по какому акустическому каналу идут те или иные гитарные звуки, и видел модифицированные волны, – неизмеримо более сложные. Я понимал, какие именно подстройки и изменения микросхем соответствующим образом меняют звук. И, что самое поразительное, я развил у себя способность переводить эти волны в звуки, которые мысленно себе представлял, а по мерке этих воображаемых звуков создавать и извлекать звуки из сооруженных мной приборов – уже на практике.

Неизвестно, почему у одних этот дар есть, а другие его лишены, но я встречал немало аспергерианцев, наделенных подобными способностями. По-моему, отчасти этот дар – а он у меня был врожденный, – объясняется моей повышенной способностью сосредотачиваться. Я умею очень сильно фокусироваться на том, о чем думаю и чем занят.

Все свободные вечера я теперь проводил на концертах в местных музыкальных клубах, и со временем лицо мое всем примелькалось. Меня узнавали, со мной здоровались владельцы клубов, вышибалы, даже бармены, что уж говорить о музыкантах. Все охотно со мной беседовали и, похоже, я пользовался у них уважением. Я приобрел уверенность в себе, и она еще укрепилась, когда я узнал, что многие из здешней публики – такие же неприспособленные к обычной жизни отщепенцы, как и я. Похоже, я наконец-то нашел свою среду обитания. Эта мысль приносила мне облегчение, потому что дома обстановка делалась все мрачнее и мрачнее.

Мы с родителями уже некоторое время ходили к доктору Финчу, и отец благодаря этому обращался со мной явно получше, но с матерью они ссорились просто ужасно. И оба опускались прямо на глазах: отец все больше пил, все сильнее замыкался в себе и был подавлен. Иногда он от депрессии по целым дням не вставал с постели, или просто исчезал. В те дни семья редко собиралась вся вместе, и общих занятий, поездок и развлечений у нас почти не было. А мать на глазах сходила с ума, и потом однажды пропала из дома.

– У твоей матери нервный срыв, – объяснил мне врач.

Вернулась она несколько дней спустя, заторможенная, оглушенная лекарствами и вроде бы спокойная. Но скверное предчувствие уже висело в воздухе.

Чтобы как-то отвлечься, я стал проводить время в школьном аудиовизуальном центре. В большинстве своем ребята, которые там ошивались, интересовались или телекамерами, или роскошной черно-белой телестудией. Но я их увлечения не разделял. Меня больше интересовало, как разбирать любые приборы до самых винтиков, чинить и вносить усовершенствования. И наши школьные электротехники, Джон Фуллер и Фред Смид, научили меня всему этому. Они мне здорово помогли, и я многим им обязан и очень, очень признателен.

– Ты когда-нибудь чинил проигрыватель? – спросил меня как-то Джон, показывая на целую башню проигрывателей для пластинок. В школе их было великое множество: на пластинках ставили уроки иностранных языков, на занятиях музыкой – оперы, на литературе – всякие литературные радиопостановки. Проигрыватели были хрупкими приборами и частенько ломались и приходили в негодность. Поэтому теперь в мои обязанности входила починка проигрывателей. Считалось, что это техническая практика под началом Джона и Фреда.

Каждый прибор, который я чинил в те дни, учил меня чему-то новому. Я научился припаивать тонюсенькие проводочки к иголкам проигрывателей, я выяснил, как работают диск проигрывателя и игла. Я понял, что именно ломалось в схеме, и как чинить поломки. Вскоре я наловчился и успевал за день починить три-четыре проигрывателя. А потом груда поломанных проигрывателей исчезла.

– Как думаешь, парня можно перекинуть на ремонт магнитофонов? – спросил Фред у Джона таким же тоном, каким заботливая мамаша спрашивает: «Как думаешь, крошку Микки уже можно переводить на твердую пищу?» И в мое ремонтное меню обогатилось поломанными магнитофонами. За неделю я починил все поломанные магнитофоны из кабинета иностранных языков. Эти магнитофоны работали с большой нагрузкой – им приходилось постоянно перематывать пленку туда-сюда, потому что ученики перематывали и повторяли одну и ту же фразу в учебнике. Но магнитофоны трудились впустую: уверен, что через какие-нибудь пять лет после выпуска 90 %учеников не смогли бы и двух слов связать по-немецки или по-французски. Однако для меня магнитофоны из кабинета иностранных языков были все равно что билет в другой мир. Ремонтируя магнитофоны, я усвоил новые навыки, и вскоре благополучно пустил их в ход, чтобы создавать разные звуковые эффекты, например, задержанное эхо. Местным музыкантам мои нововведения пришлись по душе.

Впервые в жизни у меня получалось нечто, что взрослые оценили по достоинству. Да, я казался им грубым. Да, я не понимал, что говорить и как себя вести в разных бытовых ситуациях. Но раз я мог починить пять магнитофонов за один день, я был «молодцом». Никто раньше не называл меня молодцом, кроме бабушки с дедом.

Помимо сломанных проигрывателей, в аудиоцентре я нашел еще и девочку, которая позже стала моей первой женой. Мэри Тромпке была из таких же, как я, – застенчивых, затюканных детей. Что-то в ней меня притягивало и чаровало. Она была умница, но молчунья и всех дичилась. Тем не менее, я твердо решил познакомиться с ней поближе. Постепенно мы все-таки разговорились. Обычно я чинил проигрыватель или кинопроектор, а Мэри сидела рядом. Вскоре она тоже начала чинить всякую технику, и мы вместе, бок о бок, ремонтировали то наушники, то магнитофон.

Я начал провожать Мэри из школы до дома. Она жила в Южном Амхерсте, а я – в Северном, то есть на противоположном конце города, так что в те годы я много ходил пешком, ведь провожал я ее почти каждый день. Родители Мэри развелись, она жила с матерью, тремя братьями и сестрой в маленьком одноэтажном доме. Отец у Мэри был таким же горьким пьяницей, как и мой. Мать у Мэри была вечно усталая, замотанная и рассеянная. Ко мне она относилась настороженно, и немудрено – в конце концов, я представлял собой неопрятного патлатого парня, шумного и невоспитанного. И матери Мэри вовсе не нравилось, что такой тип провожает ее драгоценную дочурку домой после школы. Но я гнул свою линию, потому что чувствовал – Мэри меня понимает. А я никогда раньше не находил ни в ком понимания.

Я называл Мэри Медвежонком. Мать называла ее Мэри Ли – второе имя у Мэри и правда было Ли. Или Дочуркой. Но мне эти имена не нравились и я к ним не привык. По каким-то непонятным причинам у меня всегда были сложности с именами. Например, мне всегда необходимо самому придумывать для самых близких новые прозвища. Иногда я называл Мэри Дочуркой, просто чтобы подразнить, и она в конце концов ужасно заводилась, и я переставал. А Медвежонком она для меня так и осталась.

Мне Мэри казалась симпатичной – маленькая, кругленькая, с темными косичками. Я был сражен наповал. Впервые в жизни мне попался человек, который читал так же быстро, как я, а то и быстрее. А какие замечательные книжки она читала: Азимова, Брэдбери, Хайнлайна. Я тотчас взялся за этих авторов. Но я слишком стеснялся, чтобы признаться Мэри в любви. Поэтому мы просто разговаривали, читали, чинили магнитофоны и каждый день совершали прогулку через весь город.

Вот так два аспергерианца ходили на свидания, и было это в 1972 году.

Глава 8

Как меня стали бояться собаки

Любой ребенок скажет вам, что даже добрейшая и кротчайшая из собак непременно цапнет, если упорно дергать ее за хвост и таскать за уши. У синдрома Аспергера есть мрачная сторона. Она объясняется тем, что в детстве нам, аспергерианцам, приходится иметь дело с людьми, которые обращаются с нами не так, как нам бы хотелось. Я рос, и у меня крепло ощущение, что вокруг нет почти никого, кто позволял бы мне чувствовать себя любимым. То есть таких людей можно было пересчитать по пальцам. Среди них была и Медвежонок. А еще родители отца, мои бабушка и дед. Я каждое лето ездил к ним в Джорджию. Они жили в Лоренсвилле, маленьком городке примерно в часе езды от Атланты.

В то лето, когда мне исполнилось тринадцать, я, как обычно, поехал на летние каникулы в Джорджию. Бабушка и дед встретили меня в аэропорту – бабушка Кэролайн была первой, кого я увидел, выйдя из самолета. Она подбежала ко мне и крепко обняла, а я вырвался. Я считал, что уже слишком взрослый для таких нежностей.

– Ах, Джон Элдер, какой ты огромный вымахал! Только посмотрите на него! И какой красавец!

Я снова отстранился и заерзал, хотя на самом деле мне нравилось, что бабушка с дедом всегда так рады меня видеть и так мной гордятся. Больше ведь этого никто не говорил.

– В эти выходные приезжает твой дядя Боб! Он поучит тебя водить машину. Ах, боже мой, наш малыш уже сядет за руль!

Бабушка повела меня в зал выдачи багажа, а потом мы вышли на улицу, где под знаком «парковка запрещена» преспокойно стоял серебристый «кадиллак» дедушки Джека. Я забрался внутрь и сразу же направил себе в лицо воздушную струю кондиционера. Мы тронулись в путь. Хорошо снова вернуться в Джорджию!

В те выходные мы с дядей Бобом катались на бабушкиной новой машине – «бьюике-электра 225», двухдверном автомобиле винно-красного цвета. Садясь за руль, я немного нервничал. Подвинул водительское кресло поближе, чтобы дотягиваться ногами до педалей. Всякие сельскохозяйственные агрегаты, например, тракторы, я водил с двенадцати лет, но сейчас-то мне предстояло вести настоящий легковой автомобиль по настоящей дороге.

– Раз ты умеешь водить трактор, то и с «бьюиком» справишься, – заверил меня дядя Боб. Хорошо ему говорить! Машина-то бабушкина, а не дядина. И хотя она казалась большой, она все-таки была меньше дедушкиной.

– Водить такую машину куда проще, чем трактор. У нее автоматическая коробка передач и усилитель рулевого привода, – добавил дядя Боб.

На тракторе я ездил неоднократно – и по дорогам, и по полям. Я и траву стриг, и землю рыхлил, и много чего еще делал. Трактор у нас был красный «Масси Фергюсон». Если бабушка просила: «Дружочек, ты не мог бы съездить в универмаг, купить удобрений и шесть подшипников такого-то размера?», я садился на трактор и ехал на нем в город за покупками. Иногда я даже ездил на тракторе в город за мороженым, в «Баскин и Роббинс». Ставил трактор на стоянку, рядом с обычными машинами, и шел за мороженым. Обратно приходилось мчаться во весь опор, чтобы мороженое не успело растаять.

Тракторов я не боялся – на них ведь не разгонишься. А вот легковой автомобиль – другое дело. Я завел мотор и очень осторожно дал газу. Машина рванулась вперед, я ударил по тормозам. Мы съехали на обочину белой песчаной грунтовки. К счастью, нас никто не видел, дорога была пустынна.

– Полегче, сынок, – заметил мне дядя Боб.

Я, затаив дыхание, отпустил тормоза. Машина покатилась вперед. Я осторожно нажал на тормоза. Она остановилась. Дядя был прав. Машина хорошо слушалась. И она была очень мощной.

Мы без приключений добрались до конца проселка. Я остановился. Здесь дорога выходила из леса на Двадцать седьмое шоссе, и здесь, если бы я ехал на тракторе, надо было повернуть направо. Асфальт мерцал от жары, время от времени мимо нас проносилась машина. Я всмотрелся в даль – там, через шоссе, блестел на солнце Мэттьюсов пруд, где я как-то выудил большого окуня, которого бабушка почистила и зажарила на ужин.

– Все в порядке. Посмотри налево, посмотри направо, и спокойно выезжай на шоссе, – подсказал дядя Боб.

Я вывел машину на шоссе, чуть-чуть подбавил газу, и спидометр внезапно показал 40 миль в час.

– У этой машины мощный четырехцилиндровый мотор. Она быстро бегает, – объяснил дядя Боб.

Дедушка всегда покупал только самое лучшее. Я притронулся к тормозам, чтобы быть уверенным, что в любую минуту смогу остановиться, и покрышки слегка скрипнули по асфальту. Я повел машину к дому прабабушки – он находился примерно в миле от перекрестка. Мы с дядей называли прабабушку Матушкой. Это была древняя старушка, крошечная и сморщенная, она и из дому почти не выходила. В детстве я думал, будто она сражалась на войне между Севером и Югом. Я, конечно, ошибался, но Матушка родилась в первые послевоенные годы. Она жила в одноэтажном доме, в двух милях езды от бабушки и деда. В буфете она хранила шарики, скатанные из фольги от многочисленных шоколадок и шоколадных конфет, а еще кормила нас гуляшем и жареной окрой.

Матушка ни разу не видела меня за рулем, даже на тракторе, поэтому, когда я подкатил к ее дому на автомобиле, она была потрясена.

– Ах, боже мой, Джон Элдер за рулем, вы только поглядите! Какой ты стал большой кавалер! Уже и сам авто водишь!

«Вот черт, – подумал я, – Матушка еще восторженнее бабушки. У них и голоса похожие».

Просто Матушка не так кудахтала, потому что была совсем старая. На самом деле я гордился своим достижением и прабабушкины восторги мне были приятны, но я скрывал свои чувства, потому что уже знал – Настоящие Мужчины не показывают, что расчувствовались по такому ерундовому поводу.

Матушка засуетилась в кухне, ища, чем бы нас угостить повкуснее. Когда я приезжал в гости, вся моя южная родня всегда норовила накормить меня до отвала. Бабушка Кэролайн покупала персонально для меня пятигаллоновые картонки мороженого.

– Скоро ты вырастешь, Джон Элдер, и будет у тебя собственное авто! А ты знаешь, что у моего папочки было первое авто во всей Чикамуге? Его доставили поездом из Чаттануги!

Я навострил уши. Вокруг тысячи машин, а у прапрадедушки, оказывается, была первая машина во всем городе. Конечно, Чикамуга – маленький городишко, еще меньше Лоренсвилля, но все равно – быть первым автомобилистом в городе круто. Да уж, похоже, интерес к автомобилям – это у меня наследственное.

Матушка проводила нас, стоя на пороге своего дома. Я выехал с подъездной дорожки задним ходом, повернул руль, готовясь вывести машину на шоссе, но запутался – слишком много действий надо было совершить, а я вдруг забыл, в каком порядке. Газ, передача, тормоза, руль…

В общем, я перепутал, что когда нажимать и поворачивать, забыл всю последовательность, которую полагалось проделать, и в конечном итоге «бьюик» оказался в канаве, да еще я повалил почтовый ящик. В Джорджии на обочинах всюду канавы.

Дядя Боб, который в машину не сел, а с гордостью смотрел, как я управлясь за рулем в одиночку, проворно отскочил в сторону, чтобы я его не задавил.

– Черт тебя подери, Джон Элдер! Ты же повредил машину! Да еще и почтовый ящик сшиб!

– Ах, вот беда-то, Джон Элдер! – запричитала Матушка.

Дядя подсел ко мне в машину, а я выбрался. Он сел за руль и вывел машину из канавы. Мы внимательно осмотрели кузов. Вроде бы хромировка не поцарапана. Почтовый ящик тоже не пострадал – просто столбик, на котором он крепился, от удара вывернуло из земли. Я попытался установить ящик обратно, но яма в земле была слишком большой, и столбик рухнул. Видно, уже не починишь. Я внезапно впал в отчаяние.

– Все будет хорошо. Приедем, привезем лопату и вкопаем столбик обратно, – утешил меня дядя Боб.

Теперь уж за руль сел он сам, и мы поехали домой. За дедушкиным домом имелся сарай, где чего только не было – и всякие инструменты, и целые коробки разных винтиков и гаек, и газонокосилки, и какой-то неведомый хлам. Еще мой прадед, Данди, хранил тут всякий незатейливый сельскохозяйственный инструмент. Дядя Боб покопался в залежах и вытащил на свет какую-то штуковину с двумя длинными ручками, которые торчали из стального ведра. Оказалось, это специальная копалка, чтобы ставить почтовые ящики на столбиках. Я смотрел на инструмент как завороженный. Никогда раньше его не замечал. Он напоминал стальной грейферный ковш с длинными ручками. Такой инструмент годился не только чтобы копать ямы на фермерском поле – им еще много чего можно было делать.

Я понес инструмент в машину. За руль сел дядя Боб. Видно, он решил, что с меня пока хватит.

– Можно, я выкопаю яму? – попросил я. Мне не терпелось опробовать копалку в действии.

– Лучше я сам, Джон Элдер, – возразил дядя Боб. – Нам ведь надо поспеть и управиться, пока Мама не вернулась домой и не увидела, что мы натворили с ее машиной. – Дядя Боб всегда называл бабушку Мамой, а я – Кэролайн.

Дядя Боб погрузил копалку в землю, нажал на ручки, и вывернул целый ком земли. За несколько минут он вырыл яму почти в два фута глубиной. Мы установили столбик с ящиком и засыпали яму землей, как следует ее утрамбовав.

Когда мы вернулись домой, я вытащил копалку из багажника, унес ее за сарай и тоже принялся копать яму, как только что делал дядя Боб. Оказалось, нелегкая работа!

Через два дня я вырыл яму глубиной во всю длину лопаты. Глубже не получилось. Яма вышла замечательная – с такой ямой можно много чего придумать.

Например, если залезть внутрь с пулеметом, это будет окоп.

Если положить сверху бумагу, это будет ловушка.

Если посадить на дно ямы собаку, это будет тюрьма для собаки.

Остаток лета я посвятил копанию ям. Я хотел забрать копалку с собой домой, но бабушка с дедушкой сказали, что это нужная вещь в хозяйстве и она им самим требуется.

Вернувшись в Массачусетс, я первым делом спустился в подвал – проверить, какими запасами инструментов располагает отец. И у нас в хозяйстве тоже нашлась эта копалка.

Я ушел на задний двор и предался ямокопанию. Но не успел я вырыть яму на глубину по колено, как наткнулся на камень. Я подвинулся и начал копать заново – и снова камень. Вскоре наш задний двор был весь изрыт неглубокими ямами с каменным дном.

В Джорджии я на камень не натыкался. Еще один плюс в пользу Джорджии в моих глазах.

У задней стены дома была сложена солома для мульчирования. Отец привез целый грузовик этого добра, чтобы засыпать двор, для красоты. Но за дело он так и не взялся, поэтому солома прела у стены, превращаясь в компост, – так и лежала так, где ее вывалил грузовик. Я решил, что вот тут-то в самый раз выкопать яму поглубже. В компосте не может быть камней.

Да, копать компост оказалось гораздо легче, чем землю. Правда, потом я опять наткнулся на камень, но яма уже получилась футов в пять глубиной, и я был готов испробовать ее в деле.

– Эй, Микроб, выходи! У меня тут яма, будем проверять, на что она годится, – крикнул я в окно брату. Микроб сидел у себя в комнате, завернувшись в фольгу, и рассматривал картинки в журнале «Пипл». Брат обычно охотно принимал участие в моих экспериментах, потому что, как правило, получалось интересно, а вреда они ему не причиняли.

Выйдя из дома на свет, Микроб заморгал от солнца. Он вообще был домосед и предпочитал поменьше высовываться на улицу, так что я каждый раз его выманивал. Я подозвал Микроба к одной из ям поменьше. Нельзя было спугнуть его раньше времени. Вдруг он заподозрит неладное?

– Микроб, я хочу проверить, легко ли выбраться из такой западни, – сказал я. – Ложись наземь, а я тебя закачу в яму. И посмотрим, быстро ли ты выкарабкаешься.

– Ладно, – покладисто согласился Микроб.

Я взял его за ноги и опустил в одну из ям – не самую глубокую. Начинать надо было с варианта попроще. Микроб перевернулся и легко выкарабкался наружу.

– Проще простого! – заявил он. Ну конечно, проще простого. Поэтому я и запустил брата для начала в небольшую яму. Но я ничего не сказал.

– Хорошо, давай попробуем с другой ямой.

Мы перешли к глубокой яме, вырытой в компосте.

Я снова поднял Микроба за ноги и сунул в яму вверх тормашками. Он скрылся в яме с головой – такая она была глубокая, выше его роста. Микроб брыкался и извивался, но ему удалось лишь насыпать себе компоста на голову. Он попался в ловушку.

Я был доволен. Яма получилась отличная, западня вышла отменная, – даже большому мальчику и то не выбраться. Я пошел в дом подкрепиться и отсутствовал с четверть часа. Когда я вышел, Микроба было не видать. Я-то рассчитывал, что за эту четверть часа он в мое отсутствие уже выбрался из ямы, но нет – Микроб сидел в заточении. Я пнул ногой компост, чтобы Микробу посыпалось на голову – по моим расчетам, это должно было его растормошить. Однако брат только завопил в ответ. Я вытащил Микроба, пока соседи не услышали его крики.

Очутившись на поверхности ямы, Микроб в гневе напустился на меня, – а ведь я его только что спас, и никакой благодарности.

– Ты бросил меня в яму! – орал он.

Микроб весь побагровел, он размахивал руками и возмущенно топал ногами. Я отодвинулся на безопасное расстояние и с интересом смотрел, как он шумит. Побагровел он, наверно, от ярости. Но, может быть, и от того, что пятнадцать минут пробыл в яме вниз головой.

– Конечно, я посадил тебя в яму, Микроб, – ответил я. – Ты для этого и вышел из дому. Чтобы мы с тобой проверяли ямы на годность.

Микроб озадаченно умолк, размышляя над моими словами. Я ведь сказал чистую правду.

– Настоящие Микробы живут в грязных ямах. В грязных норах. И настоящий Микроб никогда бы не застрял, не то что ты. Ты, наверно, недоразвитый Микроб.

Тут уж Микроб не выдержал.

– Сам ты недоразвитый! – завопил он и принялся лупить меня кулачками.

Я попытался столкнуть его обратно в яму, но Микроб отскочил, и ну кидаться в меня палочками и камушками. Тогда я ушел в дом и заперся. А Микроба впустил только тогда, когда он успокоился.

На следующий день я прикрыл все мои ямы бумажными пакетами, а пакеты слегка присыпал сверху землей. Я все время проверял, не попалась ли в ловушки какая добыча. Я даже уговаривал Микроба, чтобы он заманил к нам на задний двор друзей – они попадутся в большую яму в компосте и будет интересно. Но у нас ничего не вышло.

Лето закончилось, наступила осень, а ямы так и зияли на заднем дворе. В маленьких ямах Микроб играл в машинки: он заталкивал туда свои игрушечные грузовики и вытаскивал наружу. Но к главной яме он и близко не подходил. Надвигался Хэллоуин, и мне пришла в голову роскошная идея. В те времена в любом магазине театральных товаров можно было за гроши купить взрывчатого порошка, который гремел и вспыхивал. Я решил, что заложу петарды во всех ямах, а провода от детонаторов протяну к себе в комнату. И когда к нам во двор придут колядники и начнут выпрашивать сладости, я устрою им настоящее военное кино с окопами и взрывами. И колядники выступят как настоящие кинозвезды. Надо выкопать еще ям. Пора приставить к делу Микроба.

Когда Хэллоуин наступил, мы были во всеоружии.

Микроб занял диспозицию на крыльце дома и, изображая невинное дитя с невинной улыбкой, заманивал к нам во двор колядников, которые разгуливали по городу и кричали традиционное: «Дайте сладостей, не то устроим гадости!» Микробу страшно нравилось быть приманкой. Колядники доверчиво заходили во двор и шли по тропинке мимо моих замечательных заминированных ям. От каждой ямы и детонатора тянулся провод ко мне в комнату, где я затаился и откуда наблюдал весь спектакль. Стоило кому-нибудь из детей подойти поближе к яме, как я замыкал провод, раздавался взрыв и сверкала вспышка. В небо взмывал огненный шар, а грязь так и разлеталась во все стороны. Колядники верещали и разбегались врассыпную.

В ту осень мы отлично сэкономили и сберегли кучу сладостей, которые не достались колядникам. Мало кто из ребят отваживался соваться к нам в дом вторично. Поэтому на следующий день мы с Микробом съели все сладости сами.

Со временем мои розыгрыши усложнялись и делались все изощреннее. Когда мне исполнилось четырнадцать, школьный методист, который меня курировал, сказал: «Джон Элдер, кое-что из твоих выходок – уже просто хулиганство, да к тому же опасное и злое хулиганство. Это признак, что у тебя глубоко укорененные эмоциональные проблемы». Он был прав: кое-что из моих затей носило характер откровенных пакостей. Раньше я обижался и тосковал, что другие дети не принимают и травят меня, а теперь эти обиды и печаль переросли в ярость, и я давал ей выход. Наверно, не найди я отдушину в электротехнике и музыке, я бы кончил совсем скверно. Именно в те времена я отколол одну штуку, которая затмила все мои предыдущие затеи.

Произошло это жаркой летней ночью в наших лесах – я тогда резко нарушил мирную деревенскую тишину и устроил страшный переполох в округе. Дома у нас все спали, а я открыл окно и спрыгнул наземь. Я прихватил с собой перочинный ножик и фонарик, хотя полагал, что, если план мой удастся и ничего не пойдет наперекосяк, то ни нож, ни фонарик не понадобятся. Я знал, куда идти, и подготовился заранее. Я зашагал по проселочной дороге, каждый раз прячась в кусты и пригибаясь, если мимо проезжала машина. Мне нужно было пройти около мили: я направлялся к высоковольтной линии электропередач на Сэнд-Хилл Роуд.

Высоковольтная вышка – ажурная металлическая башня – стояла в ста ярдах от дороги. У ее подножия были расставлены пять банок краски по галлону каждая. Я заранее старательно расчистил площадку, убрав мусор и листья, а еще сложил пентаграмму – из веток, нарезанных с ближайших деревьев. Пять канистр стояли на пяти концах пентаграммы, а в середине – пятигаллоновое ведро кровельного вара, обложенное камушками. Все это я заготовил еще днем, и теперь оставалось только поджечь. Когда краска и вар разгорелись, густой дым, черный и вонючий, повалил клубами, поднявшись до небес и заслонив звезды.

Я-то надеялся, что краска – а она была разных цветов и на масляной основе, – и гореть будет разноцветным огнем, но не тут-то было: все канистры горели одинаковым неинтересным желтым пламенем. Канистры я украл на стройке неподалеку, и у меня не было времени проверить, как они будут гореть. Я жалел, что у меня нет керосина – это бы оживило и обогатило иллюминацию. Или бензинчику – его тоже не хватало. Но, увы, было слишком поздно, пришлось довольствоваться краской и кровельным варом.

Ночь была безлунная, и от клубов черного ядовитого дыма она казалась еще непрогляднее. Но огонь должен был вскоре разгореться, как следует осветить верхушку высоковольтной вышки, и тогда, я знал, мои гости увидят все как следует. Гости, естественно, пока что еще не появились.

Все дело я провернул в темноте. Особенно трудно было забраться на высоковольтную вышку. Да еще и страшно, и смертельно опасно – лезть на такую высоту, когда у тебя над головой напряжение в 75 000 вольт. Одно неосторожное движение – и мне конец. Был миг, когда я, подняв руку, услышал, как затрещало электричество, и медленно, осторожно опустил ее. Труднее всего было справиться с веревкой и сделать все правильно. Да и затащить на вышку такой груз для четырнадцатилетнего парня было нелегким делом. Но я справился. И никто меня не увидел.

К одиннадцати часам вечера движение на дороге стихло – больше ни одна машина не показывалась. У меня все было готово.

Огонь наконец разгорелся вовсю, поэтому любой, кто приблизился бы к вышке, сразу увидел бы, что я затеял. В десяти футах над землей с высоковольтной вышки на веревке свисало тело. Чучело я нарядил в старые отрепья, а веревку прикрутил к траверсу – перекрестью металлических балок на тридцатифутовой высоте. Я заранее натренировался вязать скользящий узел, чтобы мое чучело походило на настоящего висельника. Благодаря тренировкам узел получился что надо и чучело выглядело убедительно – кто угодно бы увидел, если посветить фонариком. Ноги у чучела уже почернели и закоптились от дыма, и чем дальше, тем выше поднималась чернота. Скоро чучело закоптится целиком, покроется омерзительной черной сажей. Кровельный вар в большом ведре побулькивал. Края ведра раскалились докрасна.

Высоту, на которую было подвешено чучело, я тщательно просчитал. Оно висело достаточно высоко, чтобы его нельзя было снять, стоя на земле, но при этом ровно настолько низко, чтобы попасть в свет фар, как только по дороге проедет автомобиль. В общем, чучело не могло остаться незамеченным. В целом я был доволен, как все получилось.

С дороги, с расстояния в несколько сотен ярдов, мой костер был виден только как неясное зарево – настолько неяркое, чтобы не привлекать внимания. К лесным кострам по ночам местные жители привыкли: студенты из колледжа во время учебного семестра постоянно устраивали по выходным пикники на всю ночь.

Но сейчас был не учебный семестр, и в лесу собралась не студенческая компания.

Пора было призвать представителей властей.

Я вышел на дорогу. Царила непроглядная тьма. Вокруг в радиусе полумили не было ни единого дома, и никакого уличного освещения. Только темный проселок. И людей вокруг тоже не было, не считая покойников на кладбище, которое располагалось у ручья неподалеку. Я взобрался на столб и подсоединился к проводу монтерским телефоном – его я месяц-другой назад позаимствовал вместе с кое-какими другими инструментами из грузовика ремонтно-телефонной службы.

Я подсоединился к линии мистера Эллиса, самого нелюбимого из числа соседей. В те времена и в тех краях телефонные провода были индивидуальны и тянулись от столба к столбу – длинные медные провода. По последним данным, в городке было 273 жителя, и телефоны имелись далеко не у всех. Если собираешься влезть на столб и подключиться к телефону кого-то из соседей, нужно ни в коем случае не ошибиться проводом и не ухватить по ошибке электропровод, иначе изжаришься.

Я повис на столбе, держась за лямку, которую соорудил из двух ремней, украденных у отца. Набрал номер местного отделения полиции – я его заранее выучил наизусть.

– Полицейский участок слушает, ваш звонок записывается, – оттарабанил оператор.

– Я звоню сообщить, что тут висельник, – сказал я низким грубым голосом.

– Что?! – оператор был ошарашен.

– Похоже на ритуальное повешение. Жертвоприношение. Повесили человека. Адрес – Сэнд-Хилл-Роуд. Он висит на высоковольтной вышке. Приезжайте – сами увидите.

После этого я отключился от телефонной линии, отцепил монтерский телефон, слез со столба и вернулся в лес.

«Если полиция сможет отследить, с какого номера звонили, к этому гаду Эллису наведаются из участка», – сказал я себе. У Эллиса был сынок, нахальная дрянь. «Может, его разбудят и начнут допрашивать, – прикинул я. – Может, даже арестуют!» – от этой мысли я хихикнул.

На обратном пути к вышке я перешел вброд ручей – на случай, если полицейские пустят по следу собак. В ночном лесу я чувствовал себя как дома и прекрасно ориентировался: отлично видел и великолепно слышал в темноте. Я ловко вскарабкался в развилку сосны. Это был превосходный наблюдательный пункт – мне было видно и высоковольтную вышку, и проселок, но сосна стояла достаточно далеко от вышки, и полицейские не разглядели бы меня, даже если бы осветили лес фонариками и фарами. Я мог преспокойно слезть с дерева, и в то же время забрался на такую высоту, что, пройди кто-нибудь под этой сосной, меня бы не заметили. Я затаился в темноте и принялся ждать.

Раньше я боялся темноты, но страх этот давно прошел. Еще я раньше боялся лающих собак и, бывало, проходя мимо такой, весь съеживался и мысленно твердил: «Хорошая собачка, только не кусайся, я быстренько пройду мимо, и все». Но к той ночи собак я уже не боялся, а смотрел на них и думал: «Только суньтесь! Я вам устрою незабываемые ощущения – ткну шокером». И чем отчетливее я себе это представлял, тем больше собаки мне верили.

Теперь мы поменялись ролями. Теперь собаки боялись меня, а не я – собак.

…Прошло пятнадцать минут. Наверно, полиция где-то далеко, поэтому до сих пор не приехала. Или полицейские спят. Но наконец-то я увидел вдали свет приближающихся фар. Полиция прибыла! Сейчас начнется самое интересное.

Патрульная машина остановилась на обочине проселка. Хлопнула дверца. Из машины вышел полицейский – только один. В те времена они дежурили и выезжали по одному. Я знал, что мой костер привлечет полицейского, как мотылька притягивает пламя. В такой темноте ему больше ничего не видно – высоковольтная линия тут была только одна, и мой костер служил единственным источником света. Сейчас он разгорелся и заполыхал еще ярче. Мне хорошо было видно, как патрульный идет к высоковольтной вышке. В руке он держал фонарик. Вот он направил луч фонарика вверх. Над костром в густом дыму мягко покачивалось тело. Патрульный остановился как вкопанный.

– Чтоб меня разорвало! – громко воскликнул он.

Полицейский огляделся, посветил фонариком туда-сюда, обшарил лучом подлесок, выискивая, не затаился ли кто в засаде и не нападет ли. Он вытащил пистолет, но стрелять было не в кого. Будь это кино, из леса бы выскочило нечто огромное и черное, сцапало патрульного и уволокло орущую жертву в самую топь. Судя по тому, как держался полицейский, он фильмов ужасов тоже насмотрелся в избытке. Я сидел тише мыши, потому что совершенно не хотел, чтобы меня подстрелили. Было тихо – слышалось лишь стрекотание сверчков, да разные ночные лесные шорохи, да треск костра. Сцену освещало лишь пламя и фары патрульной машины. Вдруг полицейский убрал пистолет в кобуру, бегом помчался к машине. Я услышал, как хлопнула дверца.

Потом на крыше машины включилась синяя мигалка. Полицейский заперся внутри машины (я слышал, как щелкнули замки на всех дверцах), но с места не тронулся. Это меня не удивило. На его месте я бы тоже заперся в машине после такого зрелища.

Прошло десять минут. Костер разгорелся еще ярче. Подъехали еще две патрульные машины. Все трое полицейских выбрались наружу и стали совещаться. Все знают, что в единении сила. Втроем им было уже не так страшно, они расхрабрились.

– Где он?

Первый полицейский повел товарищей в лес. Они дошли до высоковольтной вышки. Первый показал им вверх.

– Черт побери!

– Что делать будем?

– Залезай наверх и перережь веревку.

– Так я тебе и полез! Не хочу, чтобы меня током шарахнуло!

– Да никуда он не денется. Это же труп.

– Позвони в пожарную часть.

– Позвони электрикам.

Полицейские посветили фонариками по сторонам, ища злоумышленников. Один вернулся в машину, – не иначе, позвонить пожарным и электрикам. Достал из багажника помповое ружье и вернулся. Уверен, оно было заряжено. Но стрелять полицейскому было не в кого. «Сегодня никакой заварушки не выйдет», – подумал я. В лесу по-прежнему было тихо. Прошло еще некоторое время. Мне уже наскучило сидеть на дереве.

Полыхающую пентаграмму полицейские не тронули. Интересно, как они ее истолковали? Решили, что тут собирались дьяволопоклонники? Или линчеватели? Или – что пентаграмму устроил самоубийца? К этому моменту тело уже полностью закоптилось и с него капало в костер, потому что вверх шел сильный жар от кровельного вара, который кипел в ведре. Хорошо, что я выбрал именно кровельный вар. Раскаленная капель и вонь отпугивала полицейских.

Наконец прикатили пожарные – сначала пожарный фургон, затем еще несколько пожарников, каждый на своей машине – кто на чем. Вскоре на дороге выстроилось больше десятка машин и пикапов, и у всех горели красные мигалки.

Затем появились электрики – эти прибыли в большом желтом грузовике аварийной службы. Надо же, своего приятеля на высоковольтную вышку я повесил в одиночку, а чтобы его снять, потребуются усилия двадцати человек.

Теперь на проселке мигали огни уже трех цветов – голубые, красные и желтые. Машины перегородили дорогу. Каркали и клекотали рации. Происходи все это в городе, тут бы уже давно собралась целая толпа. Наконец пожарные решили потушить костер, но вели они себя так, будто опасались, что он заминирован. Они боялись даже приблизиться к канистрам с краской. Полагаю, вся сцена в целом была настолько непривычна, что выбила их из колеи.

Полицейские продолжали обшаривать лучами фонариков подлесок, но не увидели ни души, и никаких улик тоже не обнаружили. Я постарался не оставить ни малейших следов: все делал в перчатках, а весь мой реквизит был или краденый, или же я стер с него отпечатки. Никаких улик не оставил. Все, что потребовалось для розыгрыша, было пущено в ход, – канистры, ведро с варом и чучело, – и никаких посторонних предметов или мусора вокруг не валялось. Отпечатки пальцев с сосны полиция бы тоже снять не смогла. И вообще они меня не догонят и не поймают.

Пожарных гидрантов на Сэнд-Хилл-Роуд не было, но в пожарной машине имелась цистерна с водой. Пожарные раскатали рукав и двинулись к вышке. Интересно, почему они просто не подъехали на пожарной машине поближе, а тянут рукав, подумал я. Может, конечно, путь пожарной машине перекрыли все остальные, бестолково скопившиеся на проселке. Пожарные протянули брандспойт на пятьдесят футов от дороги, к вышке, и включили воду. Шланг подпрыгнул. Сильная струя ударила в горящие канистры и расшвыряла их в стороны. Над костром мгновенно образовалось облако пара, что-то вспыхнуло, во все стороны полетела горящая краска и вар. Теперь полыхала и трава вокруг костра. Всем собравшимся пожарным внезапно нашлось занятие. На какое-то время они даже позабыли про висельника, который болтался на балке высоковольтной вышки. Зазмеились еще брандспойты, в дело пошли лопаты, огнетушители с пеной, и вскоре у подножия вышки стало мокро и темно, а костер погас. Теперь висельника было не разглядеть в темноте. Один из полицейских посветил фонариком вверх.

– Да вырубите же этот чертов фонарик! Имейте уважение к покойнику! – крикнул кто-то.

Линию электропередачи на всякий случай уже отключили. Я определил это по тому, что тихое потрескивание электроразрядов прекратилось. Теперь машина аварийной службы, подскакивая на ухабах, подкатила к вышке. Водитель остановил машину у подножия вышки и поставил на ручной тормоз, будто стоял на оживленном шоссе. За ним подъехала машина «скорой помощи». Еще одна аварийка электриков осветила площадку у подножия вышки своими фарами. С первой аварийной машины выдвинули вверх автолестницу. У подножия вышки толпились санитары и врачи «скорой помощи» с носилками. Поскольку костер удалось погасить, теперь пора было снять тело.

– Эй, там, внизу, готовы?

– Готовы!

Монтер дотянулся до веревки и перерезал ее. Висельник рухнул вниз. Санитары осторожно приблизились, чтобы положить труп на носилки, и вдруг кто-то оглушительно заорал:

– Вот же черт!

Настроение всех собравшихся тотчас изменилось. Через считаные секунды кто-то с отвращением завопил:

– Да это же долбаное чучело!

– Это манекен из магазина!

– Какая-то сволочь устроила розыгрыш!

Усмехаясь, я соскользнул с дерева и незамеченным скрылся в чаще леса. И быстренько побежал домой – на случай, если кто-нибудь захочет проверить, где я был и есть ли у меня алиби. Краденый монтерский телефон и темную одежду я спрятал на кладбище по пути домой, потом забрался к себе в комнату на второй этаж по стремянке, которую заблаговременно прислонил к стене. Прежде чем закрыть окно, я оттолкнул стремянку, и она шлепнулась в заросли высокой травы перед домом, среди всякого хлама и деталей от машин. Я залез в кровать и прикинулся, что сплю. И вскоре уснул.

Я всегда знал, что в один прекрасный день придумаю блестящий способ использовать магазинный манекен, который как-то подобрал на помойке за магазином одежды мистера Уолша. Правда, донести его домой незамеченным и припрятать было непросто, но зато, как выяснилось, игра стоила свеч!

На следующий день я наведался к высоковольтной вышке, чтобы забрать манекен. Но он исчез. Вероятнее всего, его увезла полиция. Если не считать выгоревшего пятачка у подножия вышки и пустых обгорелых канистр из-под краски, теперь здесь ничто не напоминало о вчерашних бурных событиях. Кровельный вар впитался в землю и смешался с грязью, камни и палочки – остатки пентаграммы – были расшвыряны. Мне было жаль, что нельзя никому рассказать об этой блестящей авантюре. Друзей у меня было мало, а рассказывать младшему брату бессмысленно – ему всего шесть лет, и он ничего не поймет и не оценит мою затею. Да еще, пожалуй, наябедничает на меня матери какого-нибудь мелкого крысенка из числа своих друзей. Поэтому долгое время о пентаграмме и висельнике я не рассказывал вообще ни одной живой душе.

Через несколько дней мать отвезла меня в аэропорт – как всегда, отправить на летние каникулы к деду и бабушке в Джорджию. Но получилось так, словно я заметал следы и удирал в Джорджию от полицейских, которые могли настигнуть меня и предъявить обвинение в истории с манекеном.

Глава 9

Как я бросил школу

Приближалось мое шестнадцатилетие. Я все чаще прогуливал школу и все больше болтался по барам и клубам – при местных музыкальных группах. Отметки у меня съехали по всем предметам. Единственное, что меня интересовало в школе – это работать в аудиоцентре у Джона и Фреда, чинить оборудование. Кроме этого, еще меня привлекало то, что в школе была Медвежонок и я провожал ее с уроков домой. Мне казалось, что выпуск отодвигается все дальше, хотя на самом деле он, наоборот, неуклонно надвигался.

Родители словно бы и не замечали, что со мной творится. В конце концов, они играли главные роли в своей собственной драме, а я там был занят в роли второго плана. В их браке наступил этап, когда они почти не обращали внимания на нас с Микробом, и все свои силы тратили на ссоры между собой. Как правило, ссоры развивались по нарастающей, потом происходил взрыв, и несколько раз нам с матерью и братом приходилось поспешно обращаться в бегство.

– Ваш отец совсем чокнулся, – объявила мать после одного из таких случаев. – Окончательно спятил – он смертельно опасен. Планирует нас убить. Надо где-то спрятаться, пока врачи не заперли его под замок.

Мать уже говорила это и раньше, и мне предстояло еще не раз услышать эти слова в течение следующего года, но я все равно не был уверен, правду ли она утверждает. Возможно, думал я, мать и права – особенно учитывая мои прежние столкновения с отцом. Но теперь, вспоминая прошлые годы, я подозреваю, что у матери просто развилась в отношении отца паранойя, которая к тому же усугублялась собственной острой душевной болезнью и странностями доктора Финча – а они тоже все росли и множились. Свой кабинет доктор Финч переименовал в «Институт Созревания», а в солнечные дни он шествовал по городу под зонтиком, неся связку воздушных шаров. И утверждал, будто тем самым привлекает внимание к своим пациентам.

Временами, когда мать задавала ему особенно сложный вопрос, доктор Финч прибегал к методу, который именовал «Гадание по Библии». Он предлагал: «Маргарет, возьмите Библию, откройте ее наугад и ткните пальцем в любой абзац, не глядя». Мать слушалась, доктор Финч зачитывал попавшийся абзац, и мы начинали обсуждать, что делать. Совершенно не хочу преуменьшать ценность Библии, но, по-моему, она – уж точно не источник ответов на вопросы вроде: «Надо ли нам уехать из дому и какое-то время пожить в Глостере?» Я думал: «Мне нужно, чтобы настоящий психолог, настоящий врач сказал нам, как быть. А Библию я могу и дома почитать, сам и бесплатно».

Но все-таки трудно было возражать, даже когда доктор Финч пускал в ход совсем сомнительные приемы, – ведь он и его семья всегда так хорошо ко мне относились и благодаря ему я выше держал голову и лучше относился к себе.

Итак, мы уехали в Глостер на нежданные «каникулы», а когда вернулись через несколько дней, выяснилось, что тем временем полиция арестовала отца, и теперь он сидел взаперти в Нортхэмптонской Государственной больнице, под наблюдением врачей. Выпустили его через неделю с небольшим, он вернулся домой притихший, словно оглушенный лекарствами, и уже не срывался на рукоприкладство. Я держался настороже и пристально наблюдал за отцом, поскольку помнил, что он вытворял раньше. Но вот чтобы отец покусился именно на убийство, – в этом я сомневался. Напившись, он просто впадал в буйство и агрессию, но выслеживать нас на трезвую голову и убивать – это вряд ли. Кроме того, благодаря его беседам с врачом, отец больше не нападал на меня, даже если ему очень хотелось.

В некоторых отношениях доктор Финч был самой непредсказуемой частью этого уравнения. Иногда казалось, что он утихомиривает родителей, а иногда – будто, наоборот, подливает им масла в огонь.

Сейчас, вспоминая и перебирая события прошлого, я понимаю, что отец страдал серьезной депрессией. А мать тем временем по-настоящему сходила с ума, все глубже погружаясь в душевную болезнь. Она то и дело жаловалась мне, что ее преследуют демоны, и вдруг пронзительно взвывала, как дикое животное. Брат очень точно описал ее поведение: «У нее внезапно загорались глаза, и она впадала в безумие». Во время очередного приступа она беспрерывно курила и говорила без умолку, все быстрее и быстрее, словно в лихорадке, а потом вдруг выкидывала какой-нибудь неожиданный фортель, например, в середине разговора съедала сигаретный окурок. «А вдруг это передается по наследству? – спрашивал себя я. – Вдруг я тоже спячу и стану вот таким?» Острый страх перед сумасшествием преследовал меня еще долго-долго, даже когда я вырос.

Мы с братом метались от отца к матери, а когда и отец, и мать бывали не в форме одновременно, заботу о нас брали на себя друзья родителей и Хоуп, дочь доктора Финча. Особенно ярко мне помнится помощь и поддержка материной подруги Пат Шнейдер, но опекали нас и многие другие, чьи имена я, к сожалению, забыл. Не знаю, что бы сталось с Микробом и со мной, если бы не поддержка и забота всех этих людей. Наверно, мы кончили бы приютом или еще чем похуже.

Когда через несколько месяцев после вынужденных «каникул» за матерью приехала «скорая», чтобы отвезти ее в государственную психиатрическую лечебницу, я уже был согласен с доктором Финчем, который настаивал на госпитализации. Смутно помню, как навещал ее в больнице. Нам пришлось миновать несколько дверей, запиравшихся на замок, – как в тюрьме, – да мать и выглядела как заключенная. Ее накачали какими-то лекарствами, и она была словно зомби. Я задался вопросом, сможет ли она вообще когда-нибудь выйти на свободу.

Нам с Микробом тогда пришлось очень туго, потому что мы не знали, кому верить. Ощущение было такое, будто каждый из взрослых видел происходящее по-своему и излагал нам свою версию. И какая именно – правда, мы не понимали.

– Ваша мать временно сошла с ума, – утверждал отец, когда ее не было рядом. – Это у нее фамильное, наследственное. – Говорил он это совершенно спокойным тоном. Когда матери не было дома, отец не пил. «Ну почему он не может быть таким всегда?» – думал я. А между тем, мать, когда бывала дома, внушала, что отец собирается подстеречь нас в один прекрасный день и убить. Так она твердила, пока ее саму не посадили в психушку.

Едва ли не самое сложное в нашей жизни с родителями было то, как внезапно и беспричинно они менялись. Иногда отец весь день лежал в постели, бормоча какую-то бредятину вроде: «Вокруг летают нетопыри… надо пойти купить раковину…» «Это он просто притворяется, играет на публику!» – ярилась мать. Но играл ли он? Я не знал. А назавтра отец вставал и вел себя как ни в чем не бывало.

Дедушка Джек, отцов папа, видел происходящее исключительно в черно-белых тонах, середины для него не было.

– Семейка твоей матери – просто псих на психе! – кричал он. – Все эти Рихтеры одинаково чокнутые! Только погляди на них!

Я предостаточно нагляделся на родителей матери, и мне они казались совершенно нормальными. Но слова дедушки Джека тревожили меня не на шутку. Долгое время я мечтал перебраться к нему в Джорджию, но так и не получилось.

– Твои родители – на самом деле замечательные люди, и желают вам с братом добра. Просто они сейчас переживают трудные времена, – переубеждали меня Пат Шнейдер, доктор Финч и его дочь Хоуп. Они очень старались, но ведь это не у них родителей сажали взаперти, как диких зверей в клетку.

Я старался присматривать за Микробом, но было нелегко.

Во всем этом хаосе маловероятно было, что я когда-нибудь снова стану отличником или даже сдам экзамены. Слишком много на меня навалилось семейных проблем и слишком много у меня было дефектов. Я уже упоминал, что не умел смотреть собеседнику в глаза. Были у меня и другие черты, которые раздражали окружающих. Очевидно, я был виноват в том, что топчусь на месте, подпрыгиваю и раскачиваюсь, а стресс лишь усугублял эти привычки.

– Почему ты так мотаешь головой?

Я миллион раз слышал это от учителей и взрослых, когда был маленьким. И до сих пор выслушиваю вариации на эту тему.

– Пап, прекрати корчить аутиста!

Так говорит мой сын-подросток, когда я раскачиваюсь взад-вперед в ресторане.

Оба замечания – пожалуй, я назову их придирками, поскольку вреда они мне не причиняют, – относятся к моей манере бессознательно двигаться в определенном ритме. Например, я лежу на диване и покачиваю ногой. Или сижу за столом в ресторане, читаю меню, но при этом раскачиваюсь взад-вперед или влево-вправо. Или качаю головой вверх-вниз. Я не обращаю на это внимания, для меня такие действия нормальны. Но, видимо, «нормальные» люди так себя не ведут. Сам не знаю, почему раскачиваюсь или мотаю головой, и даже не замечаю, в какой момент начинаю – это просто получается само собой.

Потом кто-нибудь говорит:

– Да прекрати же ты раскачиваться!

И я вздрагиваю и осознаю, что делал.

– Что с тобой? Я тебе пять минут назад сказал: перестань качаться, а ты опять за свое. Ты что, нарочно пытаешься меня вывести из себя?

Наталкиваясь на такие реакции, я все сильнее ощущал себя в школе чужаком и отщепенцем.

Влетало мне не только за неуместные телодвижения, но и за «неправильное» выражение лица. Обычно взбучку я получал ни с того ни с сего, и после нее мне хотелось только одного – убежать и спрятаться.

– Ты что на меня так уставился? Что ты себе позволяешь?

– А ну, убери с лица это тупое выражение! Живо!

– Ты такой страшный! Пялишься на меня, будто аквариумная рыбка!

В десятом классе я все чаще слышал это выражение про рыбку и аквариум, и звучало оно все враждебнее; его то и дело пускала в ход миссис Кроули, наша учительница английского.

– На что ты уставился? – говаривала она. И это был отнюдь не вежливый вопрос, а грубое требование. Поэтому в один прекрасный день я ответил на ее грубость, вложив в свои слова огромную порцию сладкого яда.

– О, миссис Кроули, – самым мирным и ласковым голосом отозвался я, – просто я представил вас закованной в кандалы, в сырой темнице, за крепкой решеткой. А вокруг крысы, уйма крыс, и они по вам так и скачут. – И я улыбнулся, ощерив зубы, как щерится собака, когда собирается укусить.

Этот ответ стоил мне вызова в кабинет к директору школы, а потом еще к старшему школьному методисту, моему куратору, а потом еще к школьному психологу. Но оно того стоило. Миссис Кроули больше никогда не повторяла остроту про аквариумную рыбку.

Не припомню, чтобы кто-то из взрослых хоть раз попытался понять, почему я так смотрю. А ведь спроси они, я мог бы доходчиво объяснить. Иногда я просто думал о посторонних предметах и смотрел, не видя, кто передо мной. А иногда я внимательно изучал человека, пытаясь разобраться в его поведении.

Родители решили предпринять последнюю попытку, чтобы удержать меня в школе. Они записали меня в группу для трудных детей. Раз в неделю группа собиралась в старом фермерском доме, ныне принадлежавшем университету. Подразумевалось, что мы будем делиться своими проблемами в общении. Нас было шестеро, и еще своего рода модератор группы – психолог. В той группе я так и не выучился общаться, зато усвоил, что я не такой не один на свете и есть много ребят, которые умеют общаться еще хуже моего. Это само по себе бодрило. Я осознал, что не достиг дна. Или же, если достиг, то оно просторное и нас таких на дне много.

За шестнадцать лет моей жизни родители водили меня по разным так называемым специалистам по душевному здоровью – я побывал не меньше чем у дюжины. И ни один из них даже близко не угадал, что со мной не так. В защиту этих психологов могу лишь сказать, что синдром Аспергера тогда еще не был выделен и описан как диагноз. Но о существовании аутизма уже знали, и что же – ни один из специалистов даже не обмолвился о нем, даже не предположил, что у меня может быть та или иная форма аутистического расстройства. В те времена многие считали, что аутизм – это острое состояние, и аутисты – это дети, которые не разговаривают и неспособны существовать без присмотра взрослых. Тогдашним психологам было проще заявить, что я ленивый, агрессивный или непослушный, чем присмотреться ко мне с сочувствием. Версия про лень, агрессию и дерзость не вызывала у взрослых возражений. Насчет аутизма психологам пришлось бы еще поспорить, а они не желали проблем и сложностей.

Чтобы уладить мои школьные неприятности, группы для «трудных» детей было маловато. Поэтому, когда в моем очередном табеле вновь рядами выстроились двойки и единицы, я понял: пора сниматься с места. Собственно, в старших классах меня ничто особенно и не удерживало, кроме разве что смутной идеи о том, насколько лучше быть полноценным выпускником с аттестатом, а не юношей, бросившим школу. Оставалось лишь одно «но». Мне было пятнадцать, а по закону школу нельзя было официально бросить раньше, чем тебе стукнет шестнадцать.

Однако школе так не терпелось от меня избавиться, что школьная администрация поднатужилась и нашла решение: «Если ты сдашь единый выпускной экзамен и наберешь хотя бы 75 %, мы зарегистрируем тебя как выпускника, и можешь быть свободен». Мой методист объявил мне об этом ультиматуме таким же тоном, каким предложил бы какому-нибудь панку приобрести «кадиллак» за двести долларов (вторая работа его была – торговец подержанными автомобилями). Я сдал экзамен и набрал 96 %. Школьная администрация предложила выдать мне аттестат «за небольшую плату».

– Всего за двадцать долларов, – с улыбкой сказала школьная секретарша. – По льготным расценкам.

– Нет уж, спасибо, – ответил я, тоже с улыбкой. – В вашем аттестате я не нуждаюсь. – После чего ушел из школы, не оборачиваясь. Родители, по-моему, вообще не заметили, что я бросил учебу.

Теперь надо было пораскинуть мозгами и решить, что предпринять дальше – мне, пятнадцатилетнему взрослому. Было немного страшновато. И я, как в детстве в Сиэттле, спрятался в лесу – поразмыслить.

Я всегда любил находиться на природе, а не в помещении, и теперь, когда я бросил школу, казалось – все время в мире принадлежит мне. Стояла весна, я почти постоянно был один, раздумывая, как жить дальше. Я уходил из дому на несколько дней, ночевал в лесу, под деревьями, или же в заброшенных домиках – лачуг в лесу тоже было предостаточно.

Как-то раз я прогуливался по опушке молодого сосняка в нескольких милях от дома, и вдруг у меня над ухом прогремело:

– Стой! Ни с места!

Я юркнул в заросли. Я точно знал, что здесь, в лесу, на мили не должно быть ни одной живой души.

Но я ошибался. В двадцати футах от меня сидел какой-то лохматый тип в камуфляже и грел кофе на костерке.

Что за чертовщина!

Я остановился.

Этот детина разбил лагерь посреди маленькой полянки. За спиной у него я различил зеленую палатку. Оружия при нем вроде не было – во всяком случае, я не увидел. И больше вокруг не было ни единого человека.

– Слушай, ты ж совсем мальчонка. Что ты тут болтаешься один-одинешенек?

«Мальчонкой» я себя не считал, но турист был старше и крупнее и, похоже, жил в лесу постоянно. Я прикинул, не удариться ли в бегство, но мне вроде бы ничто не угрожало. Я решил вступить в разговор.

– Я здесь живу, – ответил я. – В двух милях отсюда. А вы что тут делаете?

– Я тоже здесь живу, – сказал он. – Вот прямо тут.

– Прямо в лесу, что ли? – поинтересовался я. Взрослым не полагается жить в палатках.

– Пока да. Бывало, жил в местечках похуже, – сказал он. – Присаживайся.

Я сел, и он заговорил.

Турист назвался Полом. Поведал, что он – инвалид-ветеран войны во Вьетнаме. Его ранили в ногу, и с тех пор он хромает. После демобилизации он пустился странствовать автостопом по стране, кормясь охотой и рыбалкой. Я слушал как завороженный.

– Выпить хочешь? – спросил Пол. Я не очень понял, что он предлагает, но кивнул. Пол откупорил бутылочку, в которой, судя по виду, была вода с газом. На этикетке стояло «Канадское Сухое». Я отпил глоток и непременно выплюнул бы, если бы не решил вести себя воспитанно.

– Что это? – выдавил я. Вообще-то я знал, что виски отвратительно на вкус, но пить спиртное – признак взрослости. Может, эта бурда такая же.

– Хинная вода! – бодро ответил Пол, как будто всякий знал, что это такое и понимал, какая это вкуснятина. К пятнадцати годам я слышал названия самых распространенных спиртных напитков: водка, виски, ром, текила, бурбон. Но про «хинную воду» не слышал ни разу.

– Я к ней пристрастился во Вьетнаме, – растолковал Пол. – Здорово помогает уберечься от малярии.

В жизни не слыхивал, чтобы в Новой Англии кто-то болел малярией. «Может, это редкая хворь вроде менингита? – предположил я. – А бурда в бутылке – лекарство?» Я отпил еще глоток. Я читал, как во время постройки Панамского канала шла борьба с малярией. Прихлебывая угощение, я огляделся, сравнивая наши местные леса с джунглями Центральной Америки.

Пол старался держаться подальше от дорог и обходился простенькой палаткой и спальником. Сидел он на бревне, а кострище сложил из камней, и на огне грелся старый кофейник. Чем же он питался, мой новый знакомый?

– Охочусь, рыбачу помаленьку, в городе промышляю, – сказал Пол. Уж не знаю, чем он промышлял в городе, но вид у него был крепкий и сытый.

– А почему не построите домик? – спросил я. – Или хотя бы навес от непогоды?

– Не хочу пускать корни, – объяснил Пол. – Надо всегда иметь возможность свернуть лагерь за минуту и сняться с места.

Он и тента никакого не натянул. Похоже, непогода была ему нипочем.

Я всегда считал, будто знаю местные леса как свои пять пальцев и прекрасно могу здесь выжить, но Пол показал, что мне еще многому надо научиться. Он умел ловить кроликов, обдирать, потрошить и готовить. Мог наловить форели на уху. И, более того, умел отыскивать в городских помойках вполне пригодную в пищу еду – свежий хлеб и овощи. До встречи с Полом я и не подозревал, какую богатую добычу можно промыслить в наших местных помойках в небольшом городке.

Благодаря Полу я выучился бить рыбу из духового ружья. Оказалось, это проще простого – при условии, что ты меткий стрелок. Садишься на берегу с ружьем на взводе. В идеале нужно забраться на сук дерева, чтобы смотреть в воду с высоты футов в восемь-десять. Потом кидаешь в воду хлебные крошки. Когда рыба подплывает к крошкам, подстреливаешь добычу. Гораздо удобнее рыбалки, просто нужна твердая рука и зоркий глаз.

– Я заряжаю ружье пулями, – пояснил Пол. – Рыбу даже не приходится ранить. Ее оглушает, когда пуля ударяет в воду, и остается только вытащить. Еще проще – бросить в воду гранату и потом вытащить рыбу сетью.

Потом он как-то показал мне, как глушить рыбу взрывчаткой. Весь берег был усеян мертвыми рыбинами.

Благодаря Полу я научился передвигаться по лесу совершенно бесшумно, ловко прятаться в подлеске и не оставлять следов, – словом, ходить по лесу как настоящий индеец. Я научился не просто гулять по лесу, а жить в лесу.

И еще я приучился смотреть, куда иду.

– Осторожно, проволока!

Проволока?

Оказывается, Пол огородил свой лагерь проволокой, протянув ее в траве на высоте чуть ниже колена. Таким образом, никто бы не подошел к его стойбищу незамеченным.

– Если бы я ее заминировал, тебя бы уже в клочья порвало!

Поскольку я с детства гулял по этим лесам, мне в голову не приходило опасаться натянутой проволоки – я не знал, что она может быть так называемой растяжкой, задев которую, ты выдергиваешь чеку гранаты, и она взрывается. Но и тридцать лет спустя я помню уроки Пола и всегда внимательно смотрю под ноги.

Пол много рассказывал мне о службе в армии. Я ожидал услышать истории о сражениях в далеких краях, но ошибся. Пол рассказывал, как отбивался от тигров в джунглях. О том, как возил контрабанду – огромные партии наркотиков и всякое другое – на армейских самолетах. Рассказал, как ставил западни на врага и оснащал их заточенными палками. В его рассказах не было ничего общего с моими прежними познаниями о войне, почерпнутыми из кино и телевизора.

Пол прожил в своем стойбище в чаще леса все лето. Я навещал его едва ли не каждый день, а бывало, что и жил у него по несколько дней. Место было славное. Тут никто на меня не давил, не требовал искать работу, не закатывал скандалы и вообще не цеплялся. Вся армейская сноровка по части лесной жизни, приобретенная Полом в азиатских джунглях, помогала ему благополучно жить невидимкой в наших лесах. И когда я навещал Пола, то тоже становился лесным невидимкой.

Вот только отшельником мне быть совсем не улыбалось, а от Пола каждый раз приходилось пилить до города целых шесть миль. Я всегда видел свою жизнь как жизнь среди людей, хотя у меня и не очень получалось с ними ладить. Я пришел к выводу, что мне необходим какой-то неповторимый талант, который бы привлекал ко мне окружающих. В таком случае мне не придется самому выступать инициатором общения и завязывать разговор. Нужно будет лишь отвечать, а это мне куда легче. К счастью, похоже было, что подобный талант у меня уже есть – и это оказался талант к починке, переделке и сооружению разного музыкального оборудования. Все чаще получалось, что музыканты сами искали общения со мной.

Я чувствовал, что с каждой неделей взрослею. Научился избегать лесных ловушек и все отчетливее представлял себе собственное будущее, связанное с музыкой.

В сентябре, когда по ночам стало все сильнее холодать, Пол заговорил о том, что собирается на юг, во Флориду. Как-то утром я пришел в лес, и увидел, что Пола больше нет. Он исчез, не оставив ни малейшего следа. Через несколько дней можно было прийти на это место и, если не знать, что Пол три месяца прожил тут в палатке, даже не заподозрить, будто здесь был обжитой лагерь. Ни мусора, ни следов на земле, ничего не осталось.

Я так и не узнал, куда отправился Пол, и никому не рассказал о нем и о том, чему он меня научил. Годы спустя фотография Пола промелькнула в газетах: он выступал свидетелем в Бостоне на судебном антивоенном процессе. Тогда я узнал, что Пол был героем войны, обладателем множества военных наград, ветераном Войск Особого Назначения – десантником из «зеленых беретов».[4]

Мне пришла пора выйти из лесов и вступить в ряды человеческого общества.

Глава 10

Как я назвался мусорщиком

Я давно уже размышлял, как бы уйти из дома и жить отдельно, независимо от родителей. Когда мне исполнилось пятнадцать, отец купил себе мотоцикл, чтобы ездить на нем в университет. Мне он мотоцикл не давал, но я задумался, как бы завести собственный. Начал расспрашивать всех знакомых, не продает ли кто мотоцикл, пусть и подержанный. Изучил уйму объявлений в газетах и, наконец, нашел то, что искал – дешевый мотоцикл, «Хонда-Дрим» 1966 года за двадцать пять долларов. Я купил его, привел в порядок и получил возможность хотя бы на время сваливать из дома. Именно о возможности сбежать я и думал, когда согласился поехать с родителями на сорокалетие их друга Уолтера Хендерсона. На публике родители обычно старались вести себя как можно приличнее и держались в рамках, поэтому я знал – они мне ничего не сделают. Кроме того, мы будем в центре города, а там в случае чего легче сбежать.

Рабыня и Тупица редко устраивали какие-нибудь совместные затеи. Однако оба они, и мать, и отец, симпатизировали Хендерсонам, поэтому на юбилей Уолтера поехали вместе. Мне Уолтер тоже нравился, – по крайней мере, тот Уолтер, которого я знал. Он преподавал английский в колледже Амхерст и носил коричневую вельветовую куртку. Был интересным собеседником и даже проявлял ко мне какой-то интерес. Родителям почему-то очень хотелось, чтобы я поехал на ту вечеринку вместе с ними.

Раньше я никогда не бывал на университетских вечеринках. Это были мероприятия для взрослых – как правило, для родительских друзей. Некоторые из этих взрослых были ничего, но другие казались мне заносчивыми и самодовольными, и они меня раздражали.

Я знал, что почему-то считаюсь неудачником, чудиком и отщепенцем, но в то же время я начал отчетливо понимать: кое-то из взрослых, со сладкими улыбками объяснявших мне, какое я чудовище и ничтожество, сами были полнейшими неудачниками. А на опыте вращения в музыкальных кругах я усвоил, что есть места, где чудикам только рады.

Рабыня сказала:

– Джон Элдер, имей в виду, Уолтер и Аннет прекрасно к тебе относятся. Они очень хотят, чтобы ты пришел к ним на вечеринку.

«Может, и прекрасно, – подумал я. – А может, они просто рассчитывают, что я послужу развлечением для гостей – ведь я такой странненький». Да, эта версия казалась куда правдоподобнее. Хендерсоны считали меня чудиком.

Тупица заявил:

– Сынок, ты, конечно, сам решай, но вообще-то они пригласили тебя персонально. А если отказываться от приглашений, то вскоре и приглашать перестанут.

Можно подумать, раньше меня хоть раз приглашали на вечеринки.

Я решил пойти, но ехать с родителями на машине отказался – поехал на своем мотоцикле.

Когда мы прибыли, во дворе Хендерсонов уже слонялась целая толпа гостей. Над накрытым столом был натянут тент, а еще гостей развлекала музыкой какая-то группа. Одет я был хуже всех. «У них, должно быть, у всех хорошее образование, престижная работа, семьи, – подумал я. – Но ничего. Я чистый. Я каждый день принимаю душ. У меня тут все будет в порядке».

По случаю юбилея Уолтер заказал особые карточки. Одну он вручил мне. Там значилось вот что:

Уолтеру Хендерсону – 40.

Лектор: охватил 40 разных тем.

Путешественник: объехал 40 разных стран.

Повар: умеет готовить 40 блюд.

Любовник: на счету 40 женщин.

Вечеринка выйдет как раз в моем вкусе, – я почувствовал это сразу.

Но пока я не знал, чем заняться, и просто стоял в толпе гостей. Меня заметила Аннет Хендерсон и повела знакомить с кем-то из своих друзей. Наверно, она хотела как лучше. Наскоро представив нас друг другу, она упорхнула – пасти очередного гостя. Ее приятель Джордж, с которым она меня познакомила, оказался напыщенным университетским преподавателем. Он попытался завести со мной светскую беседу.

– У нас сын – примерно ваш ровесник, – сказал он. – Мы им очень гордимся. Осенью он начнет учиться в Гарварде.

Подошла какая-то парочка, и женщина сказала:

– А наша дочка Дженет решила поступить в колледж Смит.[5] Так что она будет рядом с нами еще четыре года! А вы чем занимаетесь, юноша?

И все трое уставились на меня.

Я ничем особенным не занимался. И уж точно не собирался осенью идти в Гарвард. Каким-то образом я очутился в невероятном положении: на выпускном экзамене набрал 99 % баллов, и при этом вылетел из старших классов.

Моя растущая известность в местных музыкальных кругах на этих взрослых впечатления не произведет – только зафыркают, и все. Это я понимал, а потому про музыкальное оборудование смолчал.

– Вообще-то я уже начал работать, – скромно сказал я.

– О, правда? И чем же вы занимаетесь? – поинтересовался Торстон, еще один надутый, как индюк, приятель Аннет Хендерсон. Он был начальником отдела в колледже Амхерст, и ему давно уже не приходилось решать, кем работать. Торстон стоял с бокалом в руке и чванно, самодовольно улыбался. Возможно, размышлял, не пора ли навестить сынулю в Йейльском университете, – Тупвальда или как его там.

– Я пополнил ряды мусоросборного предприятия в Спрингфилде, – ответил я. – Начал с самых низов, поэтому у меня будет возможность изучить это дело от и до. Начну с того, что буду объезжать на грузовике Северный район.

– Простите, вы хотите сказать, что работаете мусорщиком? – улыбаясь, но недоверчиво уточнил кто-то еще из гостей. Мусорщиков не приглашают на факультетские вечеринки, где собираются сливки преподавательского состава Амхерста. Мусорщики прибывают после вечеринок, чтобы убрать за гостями мусор. Они не участвуют в замусоривании территории вместе с теми, кто их превосходит в интеллектуальном отношении.

Я улыбнулся в ответ.

– Мы не называем себя мусорщиками. Предпочитаем именоваться Санитарными Инженерами.

К этому времени к кружку собравшихся добавился еще один взрослый – незнакомый мне. Судя по курчавым волосам, твидовому пиджаку и галстуку-бабочке, вряд ли он был из Санитарных Инженеров.

– Молодой человек, я – инженер, – заявил он. – Чтобы получить эту престижную профессию, я восемь лет отучился в колледже. И я полагаю, что простой городской мусорщик не имеет никакого права называть себя инженером.

Я решил сменить тему.

– Знаете, у нас такая интересная работа – все время какие-нибудь находки. На прошлой неделе один из моих приятелей нашел трупик новорожденного – в помойке за студенческим общежитием.

Общество потрясенно молчало.

– До нас дошли слухи, что мать младенца – студентка. Никто не знает, почему она выбросила новорожденного. Говорят, она дочка президента какой-то крупной компании. Но сейчас ее уже посадили в тюрьму.

Теперь вокруг меня сгрудилось уже шестеро слушателей. Я дал им интересную тему для разговоров и повод поразмыслить. Способны ли их отпрыски на такой поступок? Одна из мамаш с усилием улыбнулась и выдавила:

– Наверно, тяжелая работа – трудиться на улице в любую погоду.

– Погода – это что! Мы переносим любое ненастье, – любезно ответил я. – Вот бродячие собаки и дикие дети – да, с ними сложно.

– Что за дикие дети? – пораженно спросили слушатели.

– Они попадаются в неблагополучных районах города. На днях двое таких дикарят стукнули одного нашего сотрудника по голове пивной бутылкой, набитой щебенкой. У него сильные порезы, чуть не умер. Хуже всего, когда они нападают стаями. А у многих еще и ножи при себе.

Слушатели застыли с потрясенным видом.

– А вы не можете потребовать сопровождения у полиции?

– Нет, полиции плевать, – ответил я, – у них своих сложностей хватает. Город, знаете ли. Мы теперь носим с собой бейсбольные биты для самообороны. Огнестрельное оружие нам не полагается. У кого-то из наших – цепи для мотоциклов. Надеваешь на шею, и она всегда при тебе. Слабоват будет панк с ножом против нас, размахивающих мотоциклетными цепями.

Я сделал паузу, позволяя взрослым переварить услышанное. Теперь каждый увидит своего местного мусорщика в новом свете. Взрослые взирали на меня с ужасом, но любопытства сдержать не могли. Таких развлечений, как я, на обычной факультетской вечеринке не встретишь.

– А что родители думают о вашей новой работе, юноша?

– Они хотели, чтобы я поступил в медицинское училище, но, когда я сказал, сколько зарабатывает мой начальник, их это впечатлило. А зарабатывает он куда больше, чем любой мой знакомый врач. Так что, думаю, отец с матерью мной гордятся.

– Как же ваш начальник умудряется так преуспевать? – спросил подтянувшийся к компании дядечка, на вид настоящий ученый педант.

– Благодаря чаевым. Время от времени мы все получаем чаевые, – не растерялся я.

– Впервые такое слышу. Кто станет платить чаевые мусорщику? Я лично никогда не давала мусорщикам на чай, – сказала какая-то дама железным тоном. Что ж, значит, мусорщик, который вывозит мусор из ее дома, чаевых не получит.

– Ну, если вы живете в городе и не хотите, чтобы помойка переполнилась или чтобы мусор при уборке просыпали до самого вашего порога, – вы даете мусорщику чаевые. К тому же, уверяю вас, если помойный бак упадет на легковой автомобиль, машине придется плохо. А мусорщик, которому заплатили чаевые, будет внимательнее и не допустит такого. Если же, предположим, вы владелец ресторана, то вам тем более надо приплачивать мусорщику, потому что иначе ваши баки переполнятся, начнется нашествие крыс, и санитарный инспектор закроет ваше заведение.

Потрясенное молчание слушателей вдохновило меня, и я с новым пылом продолжал:

– Вы не читали про бургерную на Бостон-Роуд? У них там кишмя кишели крысы. Маленькая девочка пошла в туалет, и ее покусала крыса. Крыса была дикая, погрызла девочке все руки. А ребенку всего девять лет. Так что бургерную закрыли, и, видно, навсегда. А все почему? Потому что хозяин не приплатил Санитарному Инженеру, и вот вам результат!

– Прости, можно тебя на секунду? – отвлекла меня Аннет. Они с моей матерью подошли, услышали, чем я развлекаю гостей, и поспешно увели меня прочь. Я двинулся к столу, взял блюдо с креветками, на котором оставалось всего одиннадцать штучек, и принялся за еду. Мне было хорошо, настроение у меня было чудесное.

– Джон Элдер, что ты вытворяешь? Нельзя же так измываться над людьми и разыгрывать их! Они тебе поверили!

– Ну, вы же сами меня пригласили, – ответил я. И был прав: мать и Аннет сами настояли, чтобы я поехал. Впредь будут умнее.

– Кстати, Аннет, у меня для вас вопрос, – сказал я. – Что легче погрузить в мусорный грузовик – кучу шаров для боулинга или кучу мертвых младенцев?

– Не знаю, – сердито сказала она.

– Младенцев. Потому что их можно грузить вилами.

У матери и Аннет стали такие лица, будто их сейчас стошнит. Обе явно горько сожалели, что пригласили меня. А я был совершенно спокоен, потому что был уверен – Уолтер отнесется ко всему этому с юмором. Я доел последнюю креветку.

– Пойду извинюсь перед вашими друзьями, Аннет. Подождите здесь.

Я вернулся к кружку страстных любителей мусорных страшилок, который мне удалось собрать.

– Друзья, простите, но я вынужден вас покинуть. Только что позвонили с работы – срочный вызов. Одна из компаний-конкурентов закидала все наши грузовики бутылками с горючей смесью. Так что у нас полная мобилизация. Всего вам наилучшего, мы обязательно встретимся.

С этими словами я быстро прошел на парковку к своему мотоциклу, надел шлем и завел мотор. Из-под заднего колеса полетели ошметки травы, и я помчался прочь, а мои чокнутые родители и их друзья все уменьшались в зеркале заднего вида, пока не пропали совсем.

Глава 11

Огненная ванна

Из дома я сбегал несколько раз. В один из побегов я отправился погостить к своему другу Джиму Боутону. Нас с ним связывали общие интересы – например, ракетостроение, электротехника, пиротехника, мотоциклы, гоночные машины. Джим жил примерно в двух милях от меня, в Южном Амхерсте. Он был двумя годами старше меня, белокурый, крепкого сложения, на вид слегка безумный. Он жил в большом старом викторианском доме, собственности колледжа Амхерст – в этом колледже его родители преподавали театральное мастерство. В доме мы могли вытворять что пожелаем.

– Не волнуйся, – бывало, скажет Джим, когда мы что-нибудь опять разнесем в доме. – Ремонт оплатит колледж.

Обслуживающий персонал колледжа косил траву в палисаднике перед домом, перекрашивал заново стены, двери и потолки, и ремонтировал все, что мы ломали.

Мой отец преподавал в университете, но по сравнению с Амхерстом получал очень мало. Поэтому жилья за счет работодателей у него не было, и никто нам ничего не чинил. Дыры, которые я пробил в дверях, когда мне было тринадцать, и сейчас, три года спустя, все так же зияли на прежнем месте.

Однажды Джим пригласил меня в гости:

– Приезжай, посмотришь, какую штуку я соорудил.

Джим в последнее время лихорадочно трудился над неким засекреченным проектом, и, похоже, наконец-то добился результатов. Когда я приехал, он повел меня в сарай, располагавшийся в пятидесяти футах за домом. Посреди сарая стоял обгорелый бетонный бочонок в стальной раме, с которой в него свисала цепь. От бочонка тянулся шланг к большому серебристому баллону с пропаном.

– Это моя новая печь, – гордо заявил Джим.

Любой другой восемнадцатилетний подросток с радостью похвалился бы новой машиной, гитарой, фотокамерой. Джим хвастался новой доменной печью. Он соорудил ее сам, с начала до конца, прямо тут, в сарае. Сделал металлическую оковку домны. А к домне смастерил клещи и щипцы и прочие инструменты для работы с расплавленным металлом. И горелку сделал. Поразительно, но практически все было собрано из каких-то остатков, обломков. Уверен, ничего похожего на эту самодельную домну и инструменты во всем Амхерсте не водилось!

– Да ты выстроил целый маленький сталелитейный завод, – сказал я.

– Нет, это не сталелитейный завод, – покачал головой Джим. – Чтобы плавить сталь, нужны высокие температуры и нужно вводить кислород. А у меня плавильня для цветных металлов, не для стали. В ней можно работать с алюминием и бронзой, – растолковал он. Я был прекрасным слушателем для такого рода речей. Обычный человек, непосвященный, в эти нюансы бы просто не вник и не оценил разницу.

– Хочешь посмотреть, как она работает? – предложил Джим. Не дождавшись согласия, он шагнул к домне и включил ее. Я услышал, как, набирая скорость, заработал вентилятор.

– Воздух туда нагоняют два вентилятора от мощных пылесосов, – пояснил Джим. – Все равно что нагнетание кислорода, но бесплатно.

Чем быстрее крутились вентиляторы, тем громче они шумели.

– Я поставил самые мощные, какие смог найти в магазине «Грейнджер» в Спрингфилде, – сказал Джим. Эти вентиляторы отлично гоняли воздух. У меня и то разметало волосы от ветра, который они подняли.

– А теперь пустим пропан и подожжем его.

Джим повернул нечто вроде водопроводного краника, располагавшегося внизу на боку домны. Гараж наполнился запахом газа.

– Поджиг!

Джим усмехнулся, поджег скомканную бумажку и бросил ее в печь.

Прогремел гром, на мгновение я оглох. Что-то ослепительно вспыхнуло, и запах пропана исчез. Если бы в сарае были окна, в них вылетели бы стекла. Но окон не было, по крайней мере с того раза, когда мы впервые зажгли печь.

Как только Джим зажег огонь, печь зашумела, словно реактивный двигатель, работающий вхолостую. Я заглянул в жерло печки и увидел, как внутри закручивается пламя.

– Давай-ка ее раскочегарим! – предложил Джим, будто печка еще не работала. Он повернул большой реостат, и вентиляторы завертелись еще быстрее, а Джим тем временем крутанул кран, чтобы добавить пропана в горелку.

– Нужно следить за тем, как идет газ. Состав очень важен. Если пламя желтое, значит, пошел угарный газ. А нам нужно почти бесцветное голубоватое пламя, – объяснил Джим.

Печь гудела все громче, мне уже хотелось заткнуть уши берушами. Над верхушкой печи показались язычки голубого пламени. Шум был невыносимый, оглушительный – уже не шум, а рев. И жарко стало невыносимо.

– Теперь давай расплавим какой-нибудь металл, – довольно улыбаясь, предложил Джим. Мы нагрузили в ведро обломки алюминия, только это оказалось вовсе не ведро – когда я назвал его так, Джим сразу меня поправил:

– Это твердосплавный закаленный тигель. Вмещает сорок фунтов алюминия или двадцать – бронзы. Расплавленной, естественно.

Алюминиевые обломки – а это были бывшие автомобильные коробки передач, – уже начали плавиться.

Джим натянул плотные рукавицы и подвесил тигель на цепь, а потом шестом передвинул так, чтобы он повис над жерлом печи. Затем опустил тигель в печь. Она проглотила металл, и загудела немного иначе. Через несколько секунд цепь, опущенная в жерло печи, засветилась тускло-красным светом, как и кромка печи. Я боялся подойти ближе и заглянуть внутрь, но все-таки сделал это. Прошло всего несколько секунд, а края твердых алюминиевых кусочков уже подтаяли от жара. Да, печь, которую соорудил Джим, выглядела словно реактивный двигатель, гудящий в садовом сарайчике на задворках маленького городка Амхерста.

Я распахнул дверь сарая, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но Джим замахал на меня руками:

– Если соседи услышат шум, они взбесятся. Может, даже полицию вызовут.

Полиция уже как-то наносила визит Джиму из-за его изобретений. И мы с ним определенно не хотели, чтобы полицейские заявились сюда снова.

Джим потянул за цепь, и тигель, раскаленный и весь светящийся от жара, выплыл из печи. Джим ловко переместил его в лоток, придерживая длинными металлическими щипцами. Потом вручил мне пару рукавиц и еще одни щипцы.

– Можешь помочь мне разливать, – разрешил он.

Я взял длинный шест с обручем в середине. Джим смастерил его сам, здесь же, в гараже. Джим осторожно поставил тигель в обруч. Потом снял крышку и медленно, осторожно перелил расплавленный металл в серый ящик на полу. Из углов ящика повалил пар. В ящике был плотно утрамбованный мокрый песок, а в песке был тщательно выдавлен отпечаток по форме того предмета, который Джим хотел выплавить из алюминия. Вообще удивительно, какой точности и аккуратности требовал весь процесс.

– Металл застынет и отвердеет через несколько минут, и тогда откроем.

Джим выключил печь. Вентиляторы постепенно затихли, нестерпимый жар понемногу спадал. Рев печки утих, и Джим знаком показал мне, что можно открыть дверь на улицу.

Мы раскололи изложницу на две половинки. Внутри лежала пара совершенно реалистичных человеческих рук, отлитых из алюминия. Я был потрясен.

– Это руки Энди, – с гордостью объяснил Джим. Энди был его младшим братом и терпеливо «позировал», если так можно выразиться, пока Джим делал в песке форму для отливки рук.

Джим побрызгал алюминиевые руки водой, к потолку поднялось облако пара. Потом взял одну из них, осмотрел повнимательнее, показал мне.

– Ты только глянь, все детали проработаны! Ногти! Волоски! Даже узор на пальцах!

Он был прав. Отливка получилась очень точной и подробной.

Несколько месяцев спустя Джим снова работал в своем гараже, пристроенном к родительскому дому. И дом, и гараж были просторными, так что гараж Джим превратил в авторемонтную мастерскую. Он притащил из подвала огромную ванну, сделанную из стеатита, мыльного камня – и превратил ее в корыто для отмачивания деталей. Он наполнил емкость бензином, веществом взрывоопасным, зато как нельзя лучше отмывавшим грязь и жир со старых автомобильных деталей.

В тот вечер мы с Джимом помогали нашему приятелю Джону и его подружке Кэрол переделать двигатель от их «фольксвагена». Блок цилиндров и еще несколько деталей отмокали в бензине, а мы стояли вокруг, болтая и потягивая пиво. Джим установил в ванне насос, чтобы обеспечить циркуляцию бензина, – когда бензин взбалтывало, детали отчищались лучше и быстрее. Но держать насос постоянно включенным было нельзя, потому что пары бензина опасны, а чистка – процесс медленный, и пришлось бы включать насос надолго. Как я понимаю, бензин успел сильно загрязниться. Мы уже поглотили целую упаковку «Старого Милуоки», а между тем отчистилась едва ли половина деталей. Время перевалило за одиннадцать, ехать за добавкой пива было поздно – в такое время его уже нигде не купишь. Пришлось довольствоваться тем, что имелось.

Джим пошел к ванне, чтобы вновь запустить насос и погонять бензин. Сверкнула вспышка. В мгновение ока вся ванна, полная бензина, воспламенилась. Казалось, полыхает вся мастерская. Может, так оно и было, учитывая концентрацию бензиновых паров в воздухе.

– Черт!

– Пожар!

– Бежим!

– Скорее!

Я стоял ближе всех к двери и тотчас кинулся вон, бросив пиво. Внезапно теплая ночь показалась мне стужей. Судя по всему, огонь меня не тронул, я не обжегся, даже не надышался угарным газом. Похоже, повезло.

Джон и Кэрол тоже выскочили наружу, а вот Джим – нет. Мы видели его сквозь дверной проем. У него загорелся рукав. Он сорвал с себя рукавицу, захлопал по горящему рукаву и сумел сбить пламя.

Через несколько мгновений пламя в горящей ванне поднялось до самого потолка. Но Джим все еще оставался в мастерской. Он шагнул к горящей ванне, присел, потом мощным толчком выпихнул здоровенную емкость с полыхающим горючим и мокнувшие в ней детали за дверь, на подъездную дорожку. Ванна – а она была на колесиках, – прокатилась и замерла в двадцати футах от гаража.

Джим практически не получил ожогов. Он улыбался от уха до уха, гордый своими свершениями: как-никак, он спас дом от пожара. Джим снял рукавицы, внимательно осмотрел обе руки, одобрительно кивнул.

– Цел! – с улыбкой объявил он.

В раскаленном полыхающем гараже Джим не потерял присутствия духа и ясность мысли настолько, что сообразил надеть плотные рукавицы и вытолкнуть горящую ванну, не повредив рук. Потрясающе.

– Хорошо, что ванна была на колесиках, – сказал он.

И правда, очень повезло. Иначе весь дом сгорел бы дотла.

Тут из дома выбежала Кэрол. Я не видел, как она туда вбегала, но в такой суматохе немудрено что-то не заметить.

– Я позвонила в пожарную часть, – сообщила она. – Они уже едут.

Джим новостям не очень-то обрадовался.

– И зачем было звонить? – спросил он, стоя на фоне пламени из горящей ванны, которое вздымало языки на двадцать футов в небеса. Правда, сейчас оно было уже безопасно. Через час или около того бензин весь выгорит, а пока интересно было смотреть, как оно горит. Мы с Джимом и Джоном предпочитали вообще по возможности не привлекать к себе внимание представителей властей. Поэтому двое из нас обежали дом и размотали шланги для полива. Двух шлангов, по нашим расчетам, как раз должно было хватить, чтобы полить землю вокруг ванны, пока бензин выгорал.

Джим направил струю из шланга внутрь сарая, щедро обдал потолок и несколько островков огня на полу. Пламя погасло. Но вот снаружи оно все так же бушевало и гудело – бензин горел вовсю, и огненный столб поднялся выше крыши дома. На стенах, которые были ближе к горящей ванне, краска пошла пузырями.

– Эх, надо было мне откатить ее еще подальше от дома, – с сожалением вздохнул Джим.

Теперь исправлять ошибку было поздно – бензиновая ванна раскалилась так, что к ней было не подойти.

Я внимательно посмотрел на горящую ванну, на дом, на сарай, кое-что прикинул и решил, что дом вне опасности. В крайнем случае, придется заново покрасить стены.

Вот тут-то на сцене и появились родители Джима. До этого они мирно читали в гостиной, которая располагалась на другой стороне дома. Увидев, что творится, они тоже не утратили присутствия духа: мама Джима совершенно спокойно курила сигару, а отец вышел в сад с бокалом в руке. Они посмотрели на нас, на пожар, потом переглянулись и без единого слова вернулись в дом.

Через минуту-другую подъехала пожарная команда. Мы успели благоразумно отойти от ванны футов на двадцать – от нее шла волна нестерпимого жара. Джим и я горевали по безвозвратно погибшим двигателям: ясно было, что, пока огонь потушат, от них останутся рожки да ножки.

Пожарные были полны решимости показать себя молодцами. Четверо побежали к дому, таща шланг. Джим попытался их остановить.

– Слушайте, может, не стоит? В ванне – бензин и магний. Нужно тушить пеной, а не водой.

– Сынок, мы знаем, что делаем. Ну-ка отойди в сторонку, не мешайся под ногами.

– Нет! Говорят же вам, нельзя тушить бензин и магний водой! Нужно пеной! – закричал Джим.

– Отойдите в сторону, молодой человек, – авторитетным голосом сказал кто-то главный из пожарной команды.

Пожарные направили брандспойт на горящую ванну и пустили воду на полную катушку.

Стоило воде соприкоснуться с горящим магнием, как прогремел мощный взрыв. Вода расщепилась на составляющие – кислород и водород. Магний и бензин взорвались и на двор пролился огненный дождь. Мы кинулись прятаться.

Повсюду сыпались куски магния, горевшего бело-голубым пламенем. Пожарные оцепенели от изумления и растерялись. Наверно, кое-кому из них – а в команде были ветераны Вьетнама – показалось, что они снова на фронте. И бои идут прямо во дворе Джима.

– Черт, я же вас предупреждал! – сердито крикнул Джим. – Смотрите, что вы натворили!

Вокруг царил просто ад кромешный. После взрыва куски магния усыпали весь двор и продолжали гореть. Они разлетелись таким радиусом, что некоторые из них попадали на крышу фургона, припаркованного во дворе, и прожгли в ней дыры. Другие превращали в решето крышу дома. А еще некоторое количество горело на подъездной дорожке, ведущей к дому, и там тоже появлялись дыры. Повсюду виднелись очаги огня, и многие светились белым раскаленным светом, – характерным признаком, что горит металл. Пожарные ретировались в свой фургон, и оказалось, что пена у них в арсенале тоже есть.

Теперь пожарным и правда было чем заняться – предстояла немалая работа. Хоть они и фыркали на Джима, кричавшего про пену с самого начала, но теперь сами пустили ее в ход. Джим вежливо напомнил пожарным, что взрыв – это их вина.

– Слушали бы меня с самого начала, ничего бы не взорвалось. А теперь посмотрите, как все изрешетило из-за вашего идиотизма!

Пожарные смешали пену и теперь уже осторожно двинулись гасить очаги возгорания. Но даже пена не сразу одолела огонь. Пожарные заливали очередной горящий участок, и казалось – пламя погасло, но затем оно снова вспыхивало. Кошмар просто, какой беспорядок устроили эти бестолочи.

Джим смекнул, в чем проблема: пожарных подвел недостаток знаний.

– Эй, вы, как-никак, в университетском городе служите, химию могли бы знать получше и в возгорании химических веществ разбираться обязаны! – возмутился он. Но пожарные не снизошли до ответа.

Тем временем двое из команды подобрались к горящей ванне с чем-то вроде вил, какими на пожарах вышибают двери. Они опрокинули ванну, видимо, чтобы их коллеге было сподручнее залить ее пеной. Похоже, предупреждение Джима пожарные позабыли.

– Там же бензин, идиоты! – завопил Джим.

Теперь весь двор, который до этого еще не успел подвергнуться разрушениям, был объят огнем. По крайней мере, все происходящее было отменно ярко освещено. Подкатили еще две пожарные машины, и отдельно, на собственном автомобиле – шеф пожарной команды. Собралась толпа зрителей. Родители Джима снова вышли из дома и теперь стояли в сторонке, приглушенно переговариваясь. Отец уже опустошил бокал, а мама Джима не спеша докуривала сигару при свете пожара. Держались оба поразительно спокойно.

Пожарной команде понадобилось больше часа, чтобы окончательно погасить пламя. Когда, наконец, все очаги были потушены и ночь вновь стала темной, шеф пожарных долго беседовал с Джимом. Кое-кто из пожарных призывал арестовать моего друга, но оснований, честно говоря, не было никаких. Поэтому шеф пожарных лишь пригрозил, что будет время от времени наведываться и проверять, чем занимается Джим и каково состояние дома.


Позже эта ночь стала казаться мне затишьем перед бурей, потому что наша семья и моя жизнь окончательно развалились.

Медвежонок заявила, что не желает меня больше видеть, а почему – объяснить наотрез отказалась. Я был раздавлен. Она не подходила к телефону и не хотела встречаться. И только два года спустя я узнал, почему она тогда надумала со мной порвать.

Но этого мало: вдобавок ко всему, родители окончательно решили разойтись. Микроб остался с матерью, которая переехала в город, на съемную квартиру. Через несколько месяцев она поменялась с отцом: в город переехал он, а мать и Микроб возвратились в наш дом. Все это время мы с собакой жили дома, если не считать отлучек в лес.

Теперь, после расставания с отцом, мать возомнила себя бисексуалкой. Какое-то время у нее был роман с ровесницей, но следующая подружка оказалась на год младше меня. Меня коробила сама мысль о том, что мать рассталась с отцом ради женщины, но когда ее великая любовь оказалась еще моложе меня, это уж было совсем странно.

А в это время отец боролся с депрессией – один, в своей городской квартире. Как-то он дошел до того, что попытался покончить с собой, спьяну наглотавшись снотворного, и едва не умер в больнице. Нам еще повезло, что коллеги его любили, а университет терпел его выходки. Думаю, к тому же трудно уволить «пожизненного профессора». Отец перестал посещать доктора Финча, отговариваясь: «Сынок, у него все идеи какие-то дикие, безумные. Не знаю, что он натворит с твоей матерью».

Несмотря на то что благодаря доктору Финчу в моей жизни кое-что изменилось к лучшему, теперь его чудачества меня тревожили. Что-то с ним творилось неладное. Я ходил по врачам, психологам того или иного рода всю свою сознательную жизнь. У всех у них все было устроено одинаково: в приемных посетители ждали, пока их примут, входили и выходили из кабинета. А сам кабинет у любого врача обычно был чистый и приятный. И все врачи выглядели, как бы получше выразиться, «профессионально».

Другое дело – кабинет доктора Финча, старый, обшарпанный, с ветхой мебелью. У доктора Финча никогда не менялись посетители, я все время встречал одни и те же лица, – Финч утверждал, будто это пациенты, и, выходит, они посещали его годами. Большую часть времени в приемной и в кабинете было безлюдно, если не считать Хоуп, дочки доктора, и нас с родителями. И кабинет доктора Финча не походил на все другие – ничего подобного мне не попадалось.

– Этот врач – он такой один, – твердила моя мать деду. – Он уникум.

– Этот врач чокнутый, – неизменно отвечал дед.

Наши городские знакомые высказывались так: «Я слышал, что у этого Финча не все дома!» Хотя доктор сделал мне много хорошего, но, слыша такие замечания в его адрес, я приходил в замешательство. Особенно меня смутило, когда они стали раздаваться положительно отовсюду. Доктор Финч отрастил длинную белую бороду и в середине лета расхаживал в колпаке Санта-Клауса. Такие выходки тоже внушали сомнения в его вменяемости. Я узнал, что до того, как мы познакомились с доктором Финчем, его выгнали из государственной больницы. Узнав об этом, я живо вспомнил, как дед несколько лет тому назад сказал о докторе Финче: «Так его же вышибли из Кингспорта в Теннесси». А потом я узнал, что доктору не позволяют даже работать в местной больнице. «Неужели это правда? Что он такое натворил?» – гадал я.

Странности доктора Финча окончательно отпугнули нас с отцом. Мы перестали к нему ходить. А вот мать не перестала. Она истово веровала в доктора Финча еще целых шесть лет, вплоть до того самого дня, как обратилась в бегство. И в этой дикой гонке, одурманенная все большими дозами лекарств, она неизменно тащила за собой Микроба. Мне повезло – подавляющей части тех жутких сцен, свидетелем которых стал мой брат (позже он описал их в своих мемуарах «Бег с ножницами»), еще только предстояло произойти через несколько лет. А к тому времени, как они случились, я уже больше не виделся с доктором Финчем и был для него недосягаем.

Только в 1983 году мать вырвалась на свободу. Когда это случилось, все мои смутные тревоги получили весомое подтверждение – не зря я опасался доктора Финча. Мать отправилась к окружному прокурору и заявила, что доктор Финч в каком-то мотеле одурманил ее лекарствами, а затем изнасиловал. В то же самое время следователи прокуратуры обнаружили, что Финч снял с отцовской медицинской страховки деньги за множество консультаций, которых не было. Мать была слишком расстроена, чтобы добиться уголовного преследования Финча за изнасилование. Она просто хотела избавиться от него и его влияния.

Поэтому прокуратура ограничилась тем, что вменила Финчу в вину кражу денег при помощи поддельных счетов за несуществовавшие консультации. Финчу было в судебном порядке запрещено приближаться к моей матери, а она получила защиту как официальный свидетель по делу. Но Финч и тогда не угомонился и пытался заставить мать замолчать и отказаться от данных показаний. Зная все это, я ничуть не удивился, когда в 1986 году доктора Финча лишили профессиональной лицензии и запретили практиковать.

Но к тому времени семья и Финч уже не имели надо мной власти. Из мира безумия в лучшие миры меня увлекла музыка. Я создавал себе репутацию среди местных музыкантов, и они приняли меня с распростертыми объятиями. По пятничным вечерам я вырывался из психушки нашего семейства и устремлялся в «Ржавый гвоздь» – клуб, средоточие местной ночной жизни. Теперь я был там своим человеком, и мне уже не приходилось проникать туда всеми правдами и неправдами, бояться, что меня выгонят и так далее. Я даже отрастил бородку, чтобы казаться старше. Собственно, вышибала и дежурный полицейский на входе приветственно махали мне и радушно пропускали внутрь.

Когда я вошел в зал, вокалист местной группы «Жир», выкрикнул в микрофон: «Это рок-н-ролл, ребятушки!» Он проорал это так громко, что у меня в глазах потемнело и в ушах затрещало. Над толпой, тесно стоявшей плечом к плечу, прокатилась почти что видимая волна энергии.

– Тысяча девятьсот семьдесят пятый!

Когда они принялись наяривать «Шоссейного короля», я унесся в свой собственный мир. Как же мне повезло, что музыка открыла туда дорогу.

Жаль только было, что не получилось взять с собой в этот мир Микроба. Но я и сам был еще ребенком, только во взрослой одежде. А Микроб будет жить сам по себе.

Глава 12

Как я сидел за решеткой с рок-группой

Именно рок-группа «Жир» и спасла меня. С тех пор как я бросил школу, я состоял при группе, помогая налаживать звукоаппаратуру. Я подружился с их звукооператором Дики Маршем и его помощником Стивом Россом. Мое умение по звуку определять, какие именно ползунки надо подправить на эквалайзере, впечатлило Дики. Он считал, что это природный дар, но на самом деле я несколько лет трудился, оттачивая это умение.

Как-то раз после очередного концерта ко мне подошел вокалист и флейтист Питер Ньюланд.

– Ты мог бы поселиться с нами и заниматься музыкой и аппаратурой все время, – заявил он. – Мы могли бы даже платить тебе, скажем, восемьдесят долларов в неделю.

Услышав такое, я немедля согласился, влился в команду «Жира» и обрел новое пристанище. Все участники группы жили сообща в старом фермерском доме в Эшфилде, в Беркшире.

На первом этаже, напротив моей комнаты, отделенная прихожей, располагалась комната Билла Перри – ударника группы. Он упражнялся с утра пораньше и так усердно, что заспаться мне не давал. На втором этаже жили Майкл Бенсон и Крис Ньюланд, гитаристы группы. Питер, брат Криса и руководитель группы, жил в главной спальне, окна которой приходились на фасад дома. Дики и Стива запихнули на верхний этаж. Я со своими пожитками занял заднюю маленькую комнатушку на первом этаже, а мотоцикл поставил на заднем дворе, как раз у себя под окном.

Если не считать отлучек в лес, когда я жил там по нескольку дней дикарем, сейчас я впервые поселился отдельно от семьи. Стал обладателем собственного мотоцикла, своего жилья, а также немаловажной должности в рок-группе, я понял, что это – достижения, которые стоит отпраздновать. И отпраздновал: купил осциллоскоп «Тектроникс-504», ставший моей гордостью и отрадой.

Целыми днями я трудился над звукоаппаратурой группы, стараясь выжать из нее все возможное и невозможное, и открывая все новые грани. Я бился над усилителями, чтобы извлечь из них максимум, настраивал инструменты, чтобы те звучали как можно лучше. Группа прославилась не только хорошей музыкой как таковой, но и отличным звуком. Стив, Дики и я по очереди садились за руль грузовика, возили звукоаппаратуру на концерты, подключали и отключали.

Словом, я зажил на славу – мне такая жизнь была по душе.

Наша рок-группа была одной из узкого круга команд, игравших собственную музыку в клубах, колеся по всей Новой Англии. Наш управляющий устраивал нам ангажементы – выступать на «разогреве» у групп покрупнее, на больших концертах в Бостоне. В ту зиму мы играли с Джеймсом Монтгомери, Джеймсом Коттоном, «Рокси Мьюзик» и «Блэк Саббат». Благодаря этим гастролям я пообщался с другими музыкантами и получил новые заказы – что-то собрать или улучшить или сделать с нуля, в диапазоне от мощных усилителей до электрофлейты.

На наши выступления приезжали мои старые друзья, например, Джим Боутон, но в основном я жил сам по себе и общался только с небольшим кругом новых знакомых. Я научился неплохо приспосабливаться к новым людям и местам обитания.

Я даже начал понемногу путешествовать. Всякий раз, когда у меня выдавался выходной, я куда-нибудь ездил на мотоцикле. Так я побывал в Вермонте, покатался по Нью-Хэмпширу, словом, путешествовал везде, куда можно было добраться за один день и вернуться назад. В апреле, когда земля в Эшфилде еще была покрыта двухфутовым слоем снега, группа решила отправиться отдыхать ни больше ни меньше как на Карибы, и меня взяли с собой. Все участники группы давно уже откладывали деньги на эту поездку, – по нескольку сотен долларов с каждого выступления. Когда я сбежал из дома, у меня всего-то и было при себе, что восемьдесят долларов, но Питер заверил меня, что у нас будет отпуск по системе «все оплачено». Из унылой промозглой зимы в западном Массачусетсе мы перенеслись на Монтсеррат, в тропический рай, где мне суждено было осознать, что я кое в чем существенно отличаюсь от типичного рок-музыканта.

Потеха началась в шесть утра, в Пасхальное воскресенье. Мы расположились на вилле, которая стояла высоко на склоне горы, а от виллы вилась дорога к городку Плимут далеко внизу. По словам Питера, вилла принадлежала какому-то богачу-англичанину, который обожал рок-музыкантов. Солнце только-только взошло, воздух был ясный, и жара еще не наступила. На острове царила тишина. На Монтсеррате нет никаких промышленных построек, нет больших шоссе, поэтому и шума не бывает. Было тихо, мирно и очень славно, и вокруг красота.

Вы скажете – да тут любой обрадуется: попасть в такое райское место! Любой, но только не я. Все привычные мелочи, без которых я не представлял жизнь, здесь отсутствовали. Не было обыкновенной американской еды. Не было гамбургеров. Чая со льдом. Питаться предстояло яйцами и моллюсками. Нам сказали, что можно получить к столу курицу, но для этого от нас требовалось самолично свернуть ей шею и выпотрошить, а убей мы курицу – не будет к столу яиц. Зато моллюсков было хоть заешься. Однако поскольку я никогда раньше их не пробовал, то отнесся к этой незнакомой пище подозрительно. Они напоминали помесь устрицы и мягкой подтухшей рыбы.

А главное – я понятия не имел, что такое отпуск и отдых. Я впервые отправился в далекое путешествие без брата и родителей. Денег у меня практически не было, и заняться тоже было совершенно нечем. Из этого путешествия я вынес урок на всю жизнь: «Везде и всегда бери с собой деньги!»

Итак, я проснулся в шесть утра, в райской тишине. Все, кроме Вилли, нашего приятеля и гида из местных, еще спали. Вилли понравился мне с первой встречи, может, потому, что у него была ручная игуана и он выводил ее гулять на поводке, сделанном из обрывка самолетного провода. Нынче утром игуана осталась без прогулки, а Вилли слетел с катушек. Он ворвался в дверь и помчался по всему дому, крича во все горло:

– Вставайте! Подъем, чуваки! Явка провалена, нас накрыли!

Он распахивал все двери подряд и орал:

– Подъем, подъем, там явились по нашу душу! Облава!

Я открыл глаза и сел на постели. Наркотиков у меня при себе не было. «Я ни в чем не замешан, – подумал я, – поэтому облава ко мне никакого отношения не имеет». Я вышел на крыльцо и бросил взгляд на склон горы. По дороге-серпантину к вилле на четырех обшарпанных машинах двигался целый отряд местных, выглядевших сущими оборванцами. У каждой машины на подножке ехало по двое парней, а сколько набилось внутрь – и не определишь. Те, которые ехали на подножках, были вооружены дубинками. Ни на какую облаву это не походило, а смахивало на нападение туземцев.

Я вбежал обратно в дом.

– Черт, там местные с дубинками!

– Да проснитесь же, идиоты, на нас напали!

Кое-кто из рокеров торопливо принялся спускать в унитаз и смывать в раковину таблетки, кокаин и прочую дурь, у кого что было, а было немало и разного. Я понадеялся, что канализация тут цивилизованная. Половина туалетов в такой местности просто имеет сток на склоне холма на сто футов ниже. То-то будет чудесный сюрприз.

В эту передрягу нас втравили две девчонки. Я так и знал, что этим кончится.

Когда мы приехали, девчонки уже были на вилле. Они встретили нас на пороге с таким видом, будто они тут хозяйки. Может, так оно и было.

– Привет, я Джен, а вот это моя подруга Барбара. Джо разрешил нам пожить тут до следующих выходных.

Никто из нас не знал, что это за Джо такой, но, подумав минутку, ребята из группы решили – почему бы девушкам и не остаться? Получив разрешение остаться на вилле, девчонки разговорились.

– Мы сбежали из дома три недели назад, – признались они.

– Мой отец служит в полиции в Нью-Джерси. Но он меня тут нипочем не отыщет, – сказал одна.

– Хотите курнуть? – спросила другая, подразумевая травку.

«О черт», – подумал я.

Меня совершенно не обрадовало, что на вилле, которую нам предоставили для отдыха, толкутся посторонние. Потому что девушки были тут раньше нас и теперь я ощущал, будто вторгся на их территорию. Кто на самом деле и правда был зван в этот дом? Мы или они? Очень шаткое и неопределенное положение вещей, терпеть такое не могу. Да и вся поездка в целом выбила меня из колеи, потому что я не люблю менять привычную обстановку на незнакомую, а предпочитаю всегда спать в одном и том же месте, и чтобы вокруг были одни и те же люди.

Но остальные ребята из компании отнеслись к девушкам совсем иначе. Майк повернулся к Питеру и сказал: «Питер, две свободные девчонки! Это же знак свыше!» И двое из компании практически с порога закрутили с этими незнакомыми девушками.

Никогда не понимал, почему некоторым парням нравится заводить подобные знакомства – подружку на неделю, а то и на одну ночь. Что они в этом находят? Я-то был слишком стеснителен, чтобы даже просто заговорить с девушками.

В первое утро Билли Перри, Крис и я отправились в городок внизу под горой. У местного населения был престранный выговор – они тараторили быстро-быстро, но при этом напевно, и поначалу я их не понимал, но потом приноровился. Одно мы усвоили быстро: всем в городке известно, где именно мы живем.

– Да-а, чуваки, вы живете на горе, с девча-а-атами, в доме Ма-а-аксвелла.

Куда бы мы ни пошли, неизменно выяснялось, что девушки там уже побывали. Я так и не узнал, что они успели натворить, но было ясно – приехав сюда неделю-две назад, обе красотки развлекались на полную катушку. А нас теперь ассоциировали с ними – все местные думали, будто мы такие же, как эти бесшабашные девицы.

На вилле было полным-полно травки, кокаина, таблеток, да и выпивки тоже хватало. Я иногда пил пиво, но все остальное меня не привлекало, поэтому я ничего и не пробовал. И вот наступило утро, когда на виллу надвигалась облава. «Господи Боже! – подумал я. – Я попаду за решетку из-за чужой наркоты! Все это дерьмо – чужое!» Мне хотелось выкрикнуть это вслух. Но я промолчал.

К тому моменту, когда облава уже была под дверью виллы, мы все успели проснуться и вскочить. Я успел одеться. Питер впустил представителей закона в дом. Я держался в сторонке и молча наблюдал, что будет. Огнестрельного оружия я у незваных гостей не заметил, но у некоторых были дубинки. Однако держалась вся команда вежливо, а один предъявил нам значок полицейского. Правда, с виду он был бродяга бродягой, но я подумал – наверно, в странах третьего мира полицейские так и выглядят.

Всего их было восемь. Они разбились на двойки и принялись обыскивать виллу.

Я остался в прихожей, посмотреть и послушать, как будут разворачиваться события. Время от времени до меня доносились восклицания – так кричали завсегдатаи бара в Плимуте, когда забивали мяч в настольный пинбол. «Наверняка полиция что-нибудь нашла, не иначе, – решил я. – А вдруг они что-нибудь подкинут мне? Подсунут в носок или в белье?» Меня очень беспокоила коррумпированность полиции.

Наконец, вся восьмерка вышла с черного хода, неся несколько сумок. Внутрь сумок я заглянуть не мог, но утешил себя мыслью, что сумки-то не мои. Но полицейские довольно ухмылялись. Значит, что-то накопали. Говор их я понимал с пятого на десятое, но разобрал: мы должны проследовать с ними куда-то, наверно, в участок. Я вышел на крыльцо. Оказывается, к вилле успели подкатить еще две полицейские машины.

Меня запихнули в старый «остин-универсал». Он был рассчитан на пятерых, но нас в нем ехало восемь. Полицейский из туземцев сидел у меня буквально на коленях. «Если мы попадем в автокатастрофу, он смягчит удар», – прикинул я. Всю дорогу этот туземец молчал как рыба. Еще один всю дорогу ехал на подножке. Я все ожидал, что если наш водитель слишком резко нажмет на тормоза, то этот рисковый парень полетит под колеса. Но ничего такого не случилось. Наверно, парень привык ездить на подножке. Он все улыбался, будто катался на серфе по морским волнам.

Мы въехали в Плимут и остановились перед каменным зданием. Тюрьма. Ну, конечно, с поправкой на тропики. Каменные стены тюрьмы были толщиной в три фута. Тут выяснилось, что участники обыска – это вся полиция острова, и то их было меньше восьми, поэтому для веса они прихватили на облаву кое-кого из своих собутыльников. Полицейский были в восторге! Как же, такой богатый улов. Мы.

– А ну, встали пряменько. Улыбнулись, сказали «сы-ыр», сейчас вылетит птичка. Фотка пойдет на ваши футболки, сделайте веселые лица.

Сфотографировав нас, они столпились и стали ждать, что получится. Снимали они нас на поляроидную камеру. У деда была такая в шестидесятые годы.

Главный сказал:

– Я инспектор Винсент, предъявите документики! Ну-ка, давайте паспорта!

– У меня нет паспорта, только удостоверение личности, – ответил я.

– Ну, гони удостоверение, браток.

Я протянул ему свое удостоверение из студгородка – дома, в Массачусетсе, оно гарантировало владельцу свободный допуск в бар на девятом этаже университета. Удостоверение полагалось сдать администрации университета, а я оставил себе. Инспектор записал мое имя-фамилию, адрес, дату рождения – все это крошечными буковками на каталожную карточку, а карточку бережно спрятал в каталожный ящичек. Поскольку на студенческом пропуске моя фамилия и дата рождения были записаны с ошибками, то и в картотеке плимутской полиции на острове Монтсеррат мои данные тоже оказались искаженными. Я был доволен.

Обыскивать меня никто не стал. Похоже, полицейские просто забыли это сделать. Я пожалел, что у меня нет ни ножа, ни пушки. Но туземцы держались так дружелюбно, что неохота было бы кого-то подстрелить или пырнуть. Я попытался бочком двинуться к выходу на улицу. Один из подручных инспектора вежливо, но цепко ухватил меня за руку и подтолкнул обратно внутрь, показав на стул.

– Нет, браток, уйти нельзя. Садись. Тут тебе не что-нибудь, а тюрьма.

Переписав наши данные, инспектор распорядился отвести нас в камеру. Камера оказалась без окон, но с ржавыми решетками. Что ж, по крайней мере, тут было не холодно.

– Черт, надеюсь, у них тут хоть крыс не водится! – воскликнул наш гитарист Майк. Пока он об этом не упомянул, мысль насчет крыс мне и в голову не приходила.

– А может, у них тут змеи?

Да, не вовремя у Майка разыгралось его пылкое воображение.

Прошибить толстенные каменные стены было немыслимо, поэтому я подергал за ржавые прутья решетки. «Вырваться можно, но на это уйдет много времени и сил», – понял я. И понадеялся, что устраивать побег не понадобится. Кроме нас, в тюрьме был только один арестант – опустившийся старик, который убил свою жену.

Особых тягот заточения мы не изведали. Среди подчиненных инспектора Винсента было несколько музыкантов. Когда суматоха немного улеглась, они отперли нашу камеру и принесли свои гитары. Мы дали им денег, и они принесли нам из города еды и кока-колы. Лимонад был в стеклянных бутылках, не пластиковых. Я таких не видел с детства. Когда мы осушили все бутылки, один из полицейских налил туда воды и давай играть на них палочками. Звучало красиво, и я был бы впечатлен, не сиди я, черт возьми, в тюрьме под замком.

У Питера на острове был знакомый, который знал кого-то из местных, и так, по цепочке, Питеру удалось договориться, чтобы нас выпустили на поруки. К обеду мы уже были на свободе. На следующее утро приятель Питера нашел нам адвоката, маленького морщинистого старичка, ужасно язвительного. Кажется, он нас сразу невзлюбил. «Может, он живет здесь и у него есть дочери или внучки», – подумал я. О наших соседках – девушках, сбежавших из дома, слышал уже весь остров.

Когда мы собрались все вместе, адвокат осведомился:

– Известно ли вам, молодые люди, что по законам английских колоний за хранение некоторых видов наркотиков полагается виселица?

Мы молчали.

– Да, к наркоманам в колониях применяют, кхм, драконовские меры, – присовокупил старый адвокат.

– Да легавым только дай волю – они обожают прикапываться к музыкантам. Надеюсь, нас не запрут тут насовсем, – сказал Майк.

– Типун тебе на язык, – буркнул я. Майк сегодня был крайне оптимистично настроен.

Похоже, по законам Монтсеррата семена марихуаны считались просто тягчайшим преступлением. И нам предъявили обвинение именно из-за них: нашли чуточку на дне одной из сумок. Раз семена – значит, мы их выращиваем. Курить траву можешь сколько влезет, тебя подержат за решеткой да выпустят, а вот за выращивание марихуаны полагается казнь. Хотя мои приятели, завидев полицейских на дороге, засуетились и спустили в унитазы и в раковины что могли из своих припасов, все равно в багаже у них осталось еще сколько-то кокаина, грибов, ЛСД, «спида». Но на это полиции было наплевать. Они явились искать семена марихуаны, они нашли эти семена, и нам полагалось за эти семена наказание.

Судебное слушание было назначено на среду. Мы все приоделись, почистились и, как было велено, явились в суд утром. Похоже, слушалось только наше дело, в зале суда никого не было, кроме нас, судьи, судебных приставов, адвокатов и нескольких зрителей. Мы предстали перед судьей, который щеголял таким париком, что в Нью-Йорке его приняли бы за трансвестита. Однако, уверен, сам он полагал себя образцовым представителем закона и порядка.

Каждому из нас давали слово, но опрос шел очень быстро, и кто из компании что говорил, я толком не расслышал, потому что судья, прокурор и адвокат сгрудились вместе и заслоняли от меня приятелей. Но в целом суд закончился за какие-нибудь полчаса. Двоим из нашей компании присудили штраф в пять тысяч местных долларов, что в пересчете на американские было около двух с половиной тысяч с носа. Обвинения в адрес девушек и в мой адрес сняли. Уже к ланчу мы могли быть свободны. У меня сложилось впечатление, что наш арест и взыскание штрафа внесли существенный вклад в экономику острова Монтсеррат.

Один из полицейских отвез меня обратно на виллу, а там у нас была прокатная машина – нечто под названием «моррис-мок», вроде джипа. Эти колымаги занятные, а уж на тропическом острове наподобие Монтсеррата нет ничего лучше, чем раскатывать на такой. До ареста я даже успел обзавестись местными правами, чтобы водить этот экипаж, и был страшно горд собой.

На самом деле, конечно, удивительно, что у меня вообще оказалась в распоряжении машина, потому что приехал-то я без гроша в кармане. Однако когда мы с Билли Перри в первый же день на острове зашли в контору по прокату автомобилей, выяснилось, что деньги не требуются. Я заглянул в их гараж и увидел, как два механика пытаются поменять масло в двигателе ветхого «морриса».

– Может, помочь чем? – отчасти в шутку спросил я, но они приняли предложение всерьез.

– Он – великий автомеханик. Из Штатов, – показал на меня Билл. Местные заинтересовались. Кончилось тем, что я проторчал там два часа, помогая им чинить машины.

– Парень, если бы ты остался тут, ты бы на этом разбогател, – сказал один из ремонтников.

Денег в уплату мне у них не нашлось, но у меня не было машины, поэтому мы заключили взаимовыгодную сделку – ребята отдали мне один из старых автомобилей. В тот день я починил несколько «моков» и «остинов».

…Вернувшись на виллу, я сел за руль прокатного «мока» и съездил в тюрьму, чтобы привезти всю нашу компанию обратно. Однако когда я добрался до тюрьмы, планы мои поменялись. Оказалось, что мы успели стать в своем роде знаменитостями. В местном баре нам ставили выпивку за счет заведения, и там-то мы и засели.

Когда пришло время возвращаться на виллу, мы уже были изрядно навеселе. Я решил прокатиться по пляжу, до него было недалеко. А очутившись на пляже, погнал машину прямо по песку, объезжая пляжников, которые лежали там и сям. Я ехал в конец пляжа, к дюнам. «Мок» – из тех машин, на которых особенно не разгонишься, но я сумел набрать такую скорость, что машина перелетела через дюну, и я в мгновение ока плюхнулся в океан.

Машина погружалась в воду. Я успел выскочить. Оказалось, что надвигается прилив, и вскоре автомобиль полностью скрылся в волнах.

Я выбрался на берег, шатаясь от тошноты и опьянения. Друзья куда-то разбрелись. Я остался без машины. Сейчас над водой торчал только алый флажок над задним бампером – время от времени он показывался над волнами, а потом очередной гребень снова накрывал его.

«Черт, надо вытащить машину из воды, а то ведь совсем затонет», – подумал я.

Мои спутники, которые катались со мной, куда-то подевались. Я потащился обратно в бар за помощью. Когда я вошел в бар, то увидел, что там играет какая-то группа, и в том числе – два ударника с металлическими инструментами. Просто настоящее волшебство! Они извлекали потрясающую музыку из барабанов, сделанных из старых бочек для горючего, и тому подобных штук. Был там и один из полицейских, уже без форменного мундира. Так вот посмотришь – с виду и не скажешь, что полицейский. Мне ужасно хотелось просидеть в баре всю ночь, но надо было вытащить машину из океана. У меня не было денег на то, чтобы купить в службу проката новую взамен утонувшей.

Я набрал команду из пяти человек и мы потопали на пляж. Прилив еще стоял высоко, так что пришлось добираться до «мока» вплавь, а потом вставать на сиденья и капот.

– Так, а теперь все разом поднырнем, подхватим и потащим ее к берегу. Раз, два, три… ныряй!

Черт, нелегкая это была работа! Но мы справились. Как только «мок» оказался на берегу, я снял с него все крышки заливочных отверстий, и мы перевернули его днищем кверху – на просушку. Оставив машину на пляже, я вернулся на виллу – к счастью, нашлось кому меня подбросить.

Наутро я первым делом отправился в прокатную контору. Еще с порога я услышал:

– Привет, браток! Ты, говорят, утопил наш «мок» в океане?

Да уж, слухи у них тут разносятся быстро.

– Не волнуйтесь, – ответил я. – Через несколько часов он у меня будет бегать как новенький.

Я взял в конторе некоторое количество бензина, масла, свежий аккумулятор, а потом отправился обратно на пляж. Со мной пошли двое из конторы – помочь. Вместе мы поставили машину на колеса. Я сменил аккумулятор, вычистил карбюратор и зажигание. Залил масло в цилиндры, прочистил свечи. Удивительно, но машина завелась. Мы прикатили обратно к конторе, там я помыл машину из шланга и повторил, что теперь она бегает как новенькая.

Следующий день был последним в нашем отпуске. Я попрощался с Вилли и его ручной игуаной, и мы всей компанией полетели домой на самолете «ДС-3» времен Второй мировой войны. Дверцы у него не было, а в проходе между креслами пассажиры понаставили клеток с курами. Летя без дверцы и с курами в тысяче футов над океаном, мы возвращались к снегу, оттепели, весенней грязи. И к следующему концерту в клубе «Ржавый гвоздь» в пятницу вечером. Спустя несколько лет, когда произошло извержение вулкана, большая часть острова Монтсеррат погрузилась под воду. Вилла, тюрьма, дорога-серпантин – все поглотил океан…

После поездки на Карибы я не задержался в этой рок-группе надолго. Очень уж тяжело было жить под одной крышей в такой компании. Я все время терялся, что делать, как себя вести, что говорить. Правда, я завязал множество новых знакомств и стал увереннее в себе, по крайней мере, в своих способностях по технической части. Я уже научился свободно общаться с людьми на эти темы, и чем больше я узнавал, тем легче мне было. Я уже мог без трепета подойти и завязать разговор со звукооператором на концерте. Но вот подойти и заговорить с девушкой – этого я пока боялся до дрожи в коленках.

Глава 13

Полоса везения

Зима 1978 года подошла к концу, и тут мне начало везти. В марте этого года завершилась долгая черная полоса моего одиночества. Я внезапно встретил в университете Медвежонка и поразился, узнав, что теперь она там учится. Мы очень давно не виделись и даже не созванивались, но тут заговорили, словно распростились только вчера. Медвежонок поведала, что порвала со мной тогда, потому что один ее приятель распускал про меня грязные слухи. Потом она узнала, что все это ложь, но было уже поздно. Оба мы пожалели, что так много времени потеряли впустую.

В ту весну мы часто и подолгу гуляли по старым железнодорожным путям вокруг Амхерста, собирая старые ржавые гайки и стеклянные изоляторы от опор электропередач, – эти изоляторы валялись там и сям в траве. Мы говорили о себе, своих мечтах, фантастике, электронике, автомобилях и мотоциклах. Я влюбился. А два месяца спустя последовал еще один большой шаг вперед: я нашел работу в крупной национальной фирме звукозаписи. Они имели дело с серьезным оборудованием. Таким, которое применялось не в барах и клубах, а на стадионах.

Первой меня наняла компания «Британниа Роу Аудио», – ее создала группа «Пинк Флойд», чтобы сдавать напрокат свою аудиоаппаратуру в свободное от турне время. В США эту компанию сокращенно называли «Бритро». Возглавлял ее Мик Ключински, англичанин, который работал с «Пинк Флойд» уже много лет. Я познакомился с ним, когда он приехал в Амхерст обеспечивать звуковое оформление для весеннего университетского концерта. Играла группа «Ша-на-на», и усилители у них отчаянно барахлили. Я видел, что музыканты крупно влипли, и поэтому в перерыве, когда они подстраивались, подошел к ним за сцену.

– У вас явные нелады с этими усилителями с линейной фазовой характеристикой? – спросил я. А сам подумал: «Вдруг это мой шанс?»

– Да уж, охренеть какие нелады, – ответил один из музыкантов. – Я Мик, а это Сет. А ты кто?

Мик представлял собой плотного коротышку и говорил с сильным британским акцентом.

– Я отвечаю за основную систему, а Сет за мониторы.

Основная звуковая система – это, собственно, и есть тот звук, который слышит публика на концерте – именно ее динамики и высятся по бокам сцены огромными бастионами. Иногда ее еще называют «домашней системой». А вот у системы звуковых мониторов динамики направлены за сцену. Мониторы позволяют исполнителям слышать собственное пение сквозь шум усилителей и все прочие звуки на сцене.

– Меня зовут Джон Робисон, я инженер. В заморочках с усилителями разбираюсь. – Прозвучало это, наверно, внушительно. По крайней мере, я надеялся, что внушительно.

И я не ошибся. В те времена «Линейная фаза» и «Корона» были двумя ведущими фирмами, которые выпускали большие усилители для крупных звуковых систем, и я уже неоднократно чинил усилители первой фирмы для местных групп. Поэтому я знал их слабые места: у этих штуковин была несчастная склонность взрываться, если включить их слишком громко. Однако до сего времени я сталкивался лишь с вариантами, где в звуковом оборудовании был от силы один-два таких усилителя. А тут – целая гора, по моим прикидкам, штук двадцать. Никак не меньше. Ничего подобного я раньше не видывал – сильное впечатление.

– Ну, тогда идите посмотрите на них, мистер Инженер. – Мик пригласил меня на сцену и провел туда, где выстроилась вся их дополнительная электроника. Я никогда не видел такой кучи оборудования сразу, но сохранял невозмутимое лицо.

Оглядевшись, я попросил отвертку, и мне вручили целый чемоданчик инструментов – полный набор «Ксилайт». В те времена это был, можно сказать, «роллс-ройс» среди инструментов. Один-два инструмента этой фирмы имелись и у меня в арсенале, но полный набор – это невообразимая роскошь. Я осмотрел панель с плавкими предохранителями. Предохранители в рубильниках частот полетели, стекла были черными. Это означало, что внутри все закоротило. Выходные транзисторы не то что перегорели, а изжарились. Починить их было можно, но не прямо здесь – требовалось везти все в мастерскую.

– А вы вообще откуда приехали? – поинтересовался я.

– Из С. К., – ответил Мик. – Но мы только что открыли филиал в Штатах, на Лонг-Айленде.

Я не сразу сообразил, что С. К. – это Соединенное Королевство. Почему-то все мои предыдущие знакомые британцы никогда не говорили, что они просто «из Англии». Они неизменно оказывались из «С. К.»

– «Флойд» отправили нас сюда организовать филиал, а мистер Голдман, то есть Сет, – мой помощник. – Объяснил Мик.

– Я могу починить эти усилители, но их нужно разбирать на монтажном столе, а тут места не хватит. Где-нибудь за сценой свободное место найдется?

Выяснилось, что у них есть целая студия, и места мне там для работы хватит с избытком. Мы назначили встречу на следующую неделю, и, погрузив в машину все необходимые инструменты, я поехал в Нью-Йорк. На Лонг-Айленде я прежде ни разу не бывал. И вообще слегка волновался: справлюсь ли?

Я остановил машину перед ничем не примечательным зданием на окраинной улочке, – вокруг были сотни таких же домов. Туда ли я приехал, не ошибся ли? Снаружи ничто не выдавало в этом доме студию – ни вывески, ни указателя.

Я позвонил, дверь открыл Сет. Прямо из вестибюля был вход в студию. Пол был заставлен звуковым и осветительным оборудованием, а у стены были свалены колонки.

– Ого, да у вас тут уйма всего, – сказал я.

– Здесь – половина «Флойдовского» оборудования, и еще кое-что сверх того, – объяснил Сет. – А у «Флойда», как ты знаешь, самая большая аудиосистема в мире.

Они работали на «Флойд», точно так же, как сами были из «С. К.» Потому что только непричастные и посторонние говорили «Пинк Флойд» и «Англия». Это даже я, со своими ограниченными умениями общаться, усвоил быстро. Не знал я и того, что у «Пинк Флойд» самая большая аудиосистема в мире – сейчас услышал впервые – но кивнул с видом знатока.

– Ну, и где же ваши сломанные усилители? – спросил я, поскольку мне не терпелось показать свое мастерство.

Сет провел меня в заднюю комнату, где вдоль стены тянулась длинная скамья, а сквозь застекленную крышу лился дневной свет. А у стены громоздилось штук пятьдесят усилителей того самого типа, которые барахлили на концерте. Гора поломанной техники была выше меня, а в ширину – футов десять, не меньше.

– И они все поломаны? – уточнил я. Да это невозможно! Я-то ожидал, что мне предстоит чинить один-два усилителя, но никак не грузовик этого барахла.

– Да, приятель, они все повырубались к чертям собачьим, – кивнул Сет и с этими словами оставил меня наедине с усилителями.

В итоге я перечинил всю эту гору усилителей. Почти. У меня ушло на это три дня. Потребовалось несколько раз наведаться в магазин за деталями, и дважды ночевать в студии, возясь с теми самыми усилителями «Линейная фаза». Ремонту не подлежали только два из общей груды, и их я разобрал на запчасти. Когда с ремонтом было покончено, мы подсоединили починенные к павильону звукозаписи. Один за другим мы подключали их к усилителю мощности, Сет ставил предельную громкость, и включал записи «Джудас Прист» и «Рокси Мьюзик», которые сделал во время последних турне.

Все пятьдесят два усилителя, которые я починил, прошли проверку с честью.

– О-бал-деть, – заявил Мик.

Я был горд собой. Впервые мне выпало производить ремонт в таких количествах, да еще так быстро. А у Сета и Мика поломаного оборудования были целые горы – не только усилителей. И к тому же у них были кое-какие идеи.

– У нас сейчас трехканальная система, а мы хотим пятиканальную. В турне с такой еще никто не ездил. Как думаешь, сможешь смастерить пятиканальный усилитель?

– Спрашиваете! Конечно, смогу. – Я старался говорить как можно увереннее. Потом я поехал домой – обдумать предложение. Своим планом я поделился с Медвежонком.

– А что такое пятиканальный разделитель? – спросила она.

– Разделяет звук на полосы по частотам. Нижние басы, то есть звук бас-гитары, идет в самые большие динамики. Верхние басы – это низы обычных гитар и клавишных – идут в динамики поменьше. Далее, там есть еще нижние средние, это в основном вокал, – им в такой системе тоже отводятся отдельные динамики. Верхние средние, то есть саксофоны и духовые, – в отдельные динамики. И, наконец, верхи, – это цимбалы, они пойдут в высокочастотные динамики.

– Ага, – ответила Медвежонок. Неясно было, поняла она все это или просто посмеивается надо мной.

Я разработал дизайн, а Медвежонок сделала монтажные платы. Чтобы изготовить платы, мы налили кислоту на поднос фирмы «Таппервейр», поставив его в кухонную раковину, а потом разложили все материалы на обеденном столе. Удивительно, но у нас все получилось.

Я погрузил готовое изделие в машину и по дороге в Нью-Джерси размышлял, как здорово мы выросли в профессиональном смысле. Ведь еще какие-то несколько лет назад мы чинили примитивные проигрыватели для лингафонного кабинета в школе!

Когда я добрался до Нью-Джерсийского Центра Искусств – концертного зала, Сет уже меня заждался.

– Ты опоздал, – сказал он. – Чего так застрял-то? Ну, смотри, если эта твоя пятиканалка не будет работать, я прямо не знаю… У нас ничего про запас нет.

Он поставит мое творение сразу на концерт, без репетиций, осознал я. Подключит – и вперед, на сцену. «Заработает ли? – в тревоге подумал я, но потом сказал себе: – Когда я проверял систему дома, она работала. Это было за пять минут до погрузки в машину».

Мы подключили систему, и первое, что я услышал на ней, были духовые Джерри Рафферти, который играл «Бейкер-стрит».

– Звук чистый, как слеза! – восхищенно сказал Сет. – Все гладко. Ни единого лишнего шороха, ни помехи. Ты только послушай.

Я послушал. Звучало и правда потрясающе чисто и четко. Так что я и сам был потрясен.

В тот вечер я слушал выступление Мит Лоуфа перед переполненным залом. Пока они играли, ко мне подошел менеджер группы и воскликнул:

– Ребята, вы сегодня выставили просто потрясный звук! Такой чистый – офигеть можно!

Я улыбнулся. Пятиканальная система и правда работала отлично.

После этого вечера «Бритро» бесперебойно обеспечивали меня работой. Похоже, их звуковые системы были повсюду. Как ни приедешь на Лонг-Айленд, а фирма планирует чье-нибудь очередное турне, и в турне обязательно задействована аппаратура, которую я чинил, собирал с нуля или улучшал. На этой аппаратуре играли самые разные команды: «Джудас Прист», «Токинг Хэдз», Блонди, Фиба Сноу. А я был звукооператором.

К лету 1978 года «Бритро» могли в любой момент предоставить для турне несколько звуковых систем. В августе меня вызвали помочь с системой, которую я собирал для команды под названием «Апрельское вино»[6]. Судя по всему, у ребят возникли сложности с басами. У них сгорело штук тридцать басовых низкочастотных динамиков. Фирма попросила меня завтра же подъехать на место гастролей и разобраться.

– Ладно, но я должен поехать с подружкой. Я ей обещал, что эти выходные мы проведем вместе, – заявил я.

– Договорились, – согласился Сет. – Завтра мы за вами заедем.

Я позвонил Медвежонку и сказал:

– Собирайся, завтра едем в турне с «Апрельским вином».

– Это еще кто такие?

– У них есть альбом, который называется «С первого взгляда», – ответил я. Вообще «Апрельское вино» знатоки именовали «Канадскими Роллинг Стоунз», но в США эту группу мало кто знал.

Наутро за нами приехал зеленый «универсал», а из него вышел один из нью-йоркских сотрудников «Бритро» и какой-то незнакомый англичанин. Мы с Медвежонком и моими инструментами едва поместились в машину – она была заставлена аппаратурой так, что едва не просела. Найджел, англичанин, сел за руль, и мы покатили. Машину он вел отчаянно. Совершая очередной лихой поворот, Найджел обернулся ко мне и сказал: «Я учился в школе водителей роллс-ройсов. Уж там меня выучили, как водить по-настоящему. А сейчас мы к тому же запаздываем, так и разэтак! Ребята на нас рассчитывают, у них завтра с утра уже выступление.

Мы выехали на шоссе И-91, потом за пределы Массачусетса, и стрелка на спидометре ушла далеко за отметку «100 миль». Найджел гнал на такой бешеной скорости, что любой поворот шоссе ощущался как крутой. До канадской границы мы доехали за рекордно короткое время. Когда подкатили к таможне, таможенник заглянул внутрь машины. А она была вся заполнена ящиками с надписью «Пинк Флойд, Лондон».

– Да у вас полная машина «Пинк Флойда», как я погляжу? – спросил он.

– Именно-именно, приятель. Мы их всех высушили, скатали в трубочки и запихали в ящики, – откликнулся Найджел.

Удивительно, но таможенник в ответ только рассмеялся и сделал приглашающий жест – мол, проезжайте. Мы остановились пообедать в маленьком ресторанчике в предместьях Монреаля, и там нас накормили вкуснейшим ужином, какой я когда-либо ел. Потом за руль сел представитель «Бритро», и мы помчались дальше, уже в ночной темноте. Было, должно быть, часа три ночи, когда мы нагнали караван «Апрельского вина». Они ехали в турне по восточной Канаде, выступая только в тех местах, где были большие площадки, вмещающие толпу слушателей. Когда мы добрались до цели, Найджел минут десять колотил в дверь, прежде чем нас впустили.

Мы с Медвежонком встряхнулись, протерли глаза и взялись за дело. К рассвету мы заменили половину сдохших динамиков – для сегодняшнего концерта должно было хватить. После чего уползли спать в мотель.

Всю следующую неделю мы странствовали по Канаде вместе с «Апрельским вином» и чинили аппаратуру группы. Найджел сгонял в Монреаль в своем «универсале» и привез еще партию динамиков и деталей, чтобы мы могли закончить работу.

К 12 августа, за день до моего дня рождения, мы добрались до самой восточной точки Канады – бухты Фанди. В ту ночь мы переправились паромом в городок Сент-Джон на остров Ньюфаундленд.

Это была поездка на сутки, и мой двадцать первый день рождения мы с Медвежонком отметили, угнездившись на палубе парома под защитой дымовой трубы. У меня была ответственная работа, паром тихонько покачивало, над нами мерцали звезды, со всех сторон доносился запах моря, – сущее волшебство, да и только.

Разве можно представить себе жизнь лучше такой? Я почти что позабыл свою чокнутую семейку, которая поджидала меня дома. И жалел, что не могу вот так путешествовать всю жизнь.

Глава 14

Первая в мире дымовая гитара

Как правило, в громадном помещении «Бритро» я работал практически в одиночестве, если только на подмогу мне не приходила Медвежонок. Точнее, я трудился один в задних комнатах, а Сет и один-два сотрудника возились с аппаратурой в студии. Поэтому, когда в один прекрасный день 1978 года я явился на работу с чемоданом инструментов и деталей, и застал вокруг здания толпу народу, то был очень удивлен. Изнутри доносилась громкая музыка, и, войдя, я узнал песню. К нам приехали «Кисс».[7]

– Они сняли студию, чтобы подготовиться к турне, – объяснил Сет. – Так что не мешай им, пусть репетируют, а мы поработаем в задних помещениях, понял?

Понял. И пошел возиться с новой грудой поломанных усилителей – все той же «Линейной фазой».

Из мастерской мне было видно сцену, и я заметил, что Эйс Фрейли, гитарист, он же «Космический Туз», тычет пальцем в отверстие на корпусе своей гитары «Лес Пол». Меня разобрало любопытство, и я подошел поближе.

– Что это вы делаете? – поинтересовался я.

– Привет, а ты звукооператор? – и, не дожидаясь ответа, он продолжил: – Понимаешь, чувак, хочу заложить в гитару дымовую шашку. Чтобы в конце соло гитара задымилась. Круто будет!

– Хотите – могу сделать. Можно посмотреть?

Эйс, оказывается, прорезал в передней стенке гитары дыру и вставил туда дымовую шашку. Затея его была проста: незаметно поджечь шашку, чтобы во время соло гитара эффектно задымилась и скрылась в дымовой завесе. Сама по себе идея была неплоха, но исполнение – не очень.

– Ну вы тут и напортачили, скажу я вам, – тактично заметил я. Поразмыслил минутку-другую. – Чуть не раскурочили инструмент. Можно сделать металлическую коробочку, спрятать ее в корпусе гитары, а в коробочку – шашку. Так будет гораздо безопаснее.

– Да, точно, и гореть будет дольше, потому что дерево-то не сразу загорится! – обрадовался Эйс.

– Коробочку можно даже изолировать. А внутри, вместо огня, будут лампочки.

Эйс ухватился за эту идею. Оказалось, что про лампочки он уже тоже задумывался.

– Как насчет такой? – он показал мне лампочку. – Они для самолетов или, может, для кинопроекторов, вроде того. – Эйс никогда не отличался точностью в мелочах. Но откуда бы ни взялись лампочки, они обещали светить ярко.

– А лишняя гитара найдется? – спросил я.

– Черт, да если ты сможешь такое устроить, я тебе предоставлю кучу гитар! – Он позвал одного из помощников, отвечавших за музыкальную аппаратуру: – Эй, Текс, чтоб завтра этому пареньку была гибсоновская гитара, усек? – Потом Эйс что-то вспомнил и повернулся ко мне: – Кстати, как тебя звать-то?

– Джон Робисон, – ответил я.

Эйс явно решил, что это имя мне не подходит.

– Ты у нас будешь Децибел, – объявил он, поскольку знал, что я чиню и собираю усилители. Похоже, не я единственный любил давать окружающим оригинальные имена. Когда я смотрел фильм «Зверинец»[8] и Джон Белуши дал имя Камбале, я понял, что он чувствовал.

Гитара модели «Лес Пол» фирмы «Гибсон» была совершенством, золотым стандартом в мире гитаристов. Та, на которой играл Эйс, стоила под тысячу долларов. И вот он подзывает ассистента и велит ему выписать для меня такую же, чтоб к завтрашнему дню прислали, раз-два-три! Вот что творят слава и власть в музыкальных кругах.

В ту ночь я вернулся домой с новым заданием. Раньше я ни разу не разрабатывал специальные эффекты, но гитарист «Кисс» об этом не знал, а я не намеревался ему сообщать. До того дня мои эксперименты ограничивались розыгрышами во времена детства. Сейчас предстояло нечто совершенно иного масштаба. Я немного волновался. А если я запорю все?

«Ты справишься», – сказал я себе по дороге домой. И в ту же минуту понял, кто именно мне поможет: конечно же, мой друг Джим Боутон, тот самый, рыцарь Домашней Домны и Пылающей Ванны. На следующий день, как только экспресс-почта доставила посылку на дом, я показал Джиму гитару. Это была новенькая черная гитара «Лес Пол Классика». Я ожидал, что пришлют какой-нибудь фабричный брачок, но нет – инструмент был само совершенство, без изъяна, и я даже побоялся к нему прикасаться. Но все-таки решился.

– Ему надо, чтобы гитара взорвалась на сцене, горела и дымилась? И при этом играла? – ухмыляясь, переспросил Джим. – Наш человек. Такой музыкант – это по мне!

Мы расстелили на капоте Джимова «фиата-124» одеяло, а на одеяле разложили гитару. В скором времени у нас уже был план. Мы прикинули первый вариант. Джим отлил металлическую коробочку, которую мы вставили в корпус гитары через заднюю стенку. Но она не сработала и погнулась.

Для второго варианта Джим изготовил коробочку из нержавеющей стали. С помощью фрезы прорезал отверстие в задней стенке гитары, потом убрал один из токосъемников на корпусе спереди. Коробочка аккуратно поместилась туда, где он был. И к коробочке вело отверстие.

– Так, а теперь мы вырежем из стали копию токосъемника, и поставим пружинку, чтобы он открывался и дым вырывался наружу. Только надо еще поставить изоляционную прокладку, иначе Эйс обожжется об эту штуковину, когда будет играть. Она же нагреется!

Через несколько дней мне позвонил Текс – ассистент Эйса, и поинтересовался, как наши успехи. Поначалу он отнесся к нашей затее скептически, как, впрочем, и все остальные участники техподдержки «Кисс».

– Металлическая коробочка? Фальшивый токосъемник на пружинке? Да вы спятили к чертям. Не получится.

Но в скором времени Текс подъехал в мастерскую, чтобы собственными глазами посмотреть, чем это мы заняты, и поверил в нас, а за ним и остальные. За один вечер вместо недоверчивого хмыканья вся команда «Кисс» переключилась на восторженные вопли: «Круто! Металлическая фигулька на пружинке! Здорово придумано! Фальшивый токосъемник!»

Пока Джим возился с механической частью, я занимался электротехникой. Дело в том, что группа «Кисс» первой начала применять новаторскую свеженькую технику – беспроводную радиосистему «Шаффер Вега», – для передачи звука из гитар в усилители. Поскольку музыканты группы на сцене не стояли столбом, а бурно двигались, отсутствие проводов для них было очень важно и облегчало выступление – оно обеспечивало свободу передвижения, и не было риска, что споткнешься о провод, или запутаешься в нем, или выдернешь штекер. Но мою работу эта беспроводная система лишь усложняла: выходило, что яркие лампочки, которые заказал Эйс, должны будут работать от батареек.

На помощь подоспел Текс. Он отыскал маленькую фирму, «Фреццолини Электроникс», которая выпускала аккумуляторы для портативных телекамер. Я встретился с представителями фирмы – нарочно поехал в промзону в Нью-Джерси. Джек Фреццолини и Джим Кроуфорд провели для меня настоящую экскурсию по своему предприятию. До чего замечательно, когда с тобой обращаются уважительно, как с настоящим инженером, а не как с подростком. Потом мне показали, как сотрудник фирмы изготавливает индивидуальные аккумуляторы, которые можно подзаряжать. Они были размером с батарейки «С», причем, по желанию, их можно было сделать любой формы. Готовые аккумуляторы укладывали в пачки, а пачки запаковывали в голубой пластик.

Здесь же, на монтажном столе, лежали аккумуляторы, изготовленные по моему индивидуальному заказу. Размером они были приблизительно пять на шесть дюймов, толщиной не больше дюйма, а весили где-то фунта два.

– В этом комплекте аккумуляторов как раз достаточный заряд, вам хватит, – заявил Джек.

– Что, правда? – недоверчиво спросил я.

– Черт, да от такой пачки аккумуляторов автомобиль можно завести! Нате, проверьте сами, – сказал Джек и подвел меня к паре мощных ламп. Он подключил мои аккумуляторы, лампы загорелись и залили помещение таким слепящим светом, что мне пришлось отвести глаза.

– Мы разработали эти аккумуляторы, чтобы телевизионщики могли включать прожектора и снимать в любых условиях, – растолковал он. – А иначе как, по-вашему, тележурналисты смогли бы снять репортаж об автокатастрофе или о спасении альпинистов в горах, или о животных в лесу? Они работают именно с нашими аккумуляторами – мощными и компактными.

Вот тут я поверил. Итак, я ушел от Фреццолини, вооруженный двумя пачками аккумуляторов и двумя зарядными устройствами.

– Счет я пришлю группе, – пообещал Джим. Вот здорово, подумал я. Полная контора народу, готового оплачивать твои счета и заботиться, чтобы у тебя было все необходимое для работы. Хорошо бы когда-нибудь и мне дорасти до такого.

Когда мои проекты воплощались наяву, я всегда волновался и радовался. Так приятно было слышать, как они делают свое дело на концертах. И видеть реакцию публики тоже было приятно: слушатели восхищенно и изумленно таращили глаза, восторженно кричали и аплодировали всяким техническим примочкам моего собственного изобретения. В такие времена я думал, что быть чудаком-отщепенцем неплохо. А если посмотреть вокруг, то лишний раз убедишься – все творческие люди, причастные к музыкальной сцене, в том или ином смысле чудаки и отщепенцы, так что я на своем месте. К обычным и нормальным в музыкальном мире принадлежат только менеджеры, а с ними я дел почти не имел. Мне нравились музыканты, звукооператоры, осветители, словом, все, кто входил в команду той или иной группы, и все они, похоже, симпатизировали мне в ответ.

У меня была подружка и автомобиль. Я сбежал от своих чокнутых родителей. Я работал на одну из крутейших рок-групп в мире. Я даже неплохо зарабатывал – начав с восьмидесяти долларов в неделю, которые платила мне группа «Жир», я теперь получал те же восемьдесят, но за несколько часов. Наконец-то я чего-то достиг и жизнь налаживалась.

Во всяком случае, так я думал, когда у меня все складывалось хорошо. А когда не складывалось, то в голове начинали звучать голоса:

«Да ты просто выродок, изгой и псих».

«Эта хрень никогда не будет работать».

«Что ты скажешь заказчику, когда он приедет забирать изделие, а увидит сотню деталек у тебя на монтажном столе?»

Порой, работая на гитарами для «Кисс», я весь напрягался и меня грызла тревога. Но я лишь продолжал трудиться еще упорнее. Другого выхода просто не было. Надо было добиться, чтобы эти гитары работали так, как я пообещал заказчикам.

Приходилось решать кучу разных задачек. Например, фальшивый токосъемник – металлическая коробочка, которая будет открываться на пружинке и выпускать дым и свет, якобы пламя. Она была из нержавеющей стали, внешне один в один напоминала настоящий токосъемник и была поставлена на его место. Стоит ли ее красить? Если покрасить, то, как я опасался, вскоре копоть от дымовых шашек испортит весь вид.

Текс нашел отличное решение: наклейка! Он даже знал парня, который мог изготовить такую наклейку на липкой основе, чтобы она напоминала переднюю стенку токосъемника. Эта наклейка и замаскирует стальную дверцу коробочки. Наклейку можно менять на новую перед каждым концертом, и фальшивый токосъемник не будет выглядеть закопченным. Прекрасная идея, и она сработала. Между тем я расширил отверстие в задней стенке гитары, чтобы туда поместились мощные аккумуляторы Фреццолини и подсоединенные к ним детали.

Проект «Дымовая гитара» стал для меня первым опытом работы в коллективе. Мы действовали общими усилиями: Фреццолини обеспечили меня аккумуляторами, Эйс – лампочками и дымовыми шашками. Джим выплавлял и вырезал металлические детали, а Медвежонок паяла без устали.

И, наконец, мы закончили работу. Отличная гибсоновская электрогитара преобразилась в огнедышащее чудовище. С виду, правда, она по-прежнему выглядела как любая классная гитара модели «Лес Пол» фирмы «Гибсон». Но если повернуть рубильник уменьшения звука, пружинка на фальшивом токосъемнике откидывала дверцу, срабатывала дымовая шашка, и из отверстия на передней стенке корпуса полыхало светом и валил дым. Зрелище получалось мощное. Пора было показать его в Нью-Йорке.

Я впервые выполнял работу для таких знаменитых заказчиков. «Кисс» – одна из известнейших рок-групп в мире, и я испытывал неподдельную гордость, что именно меня пригласили модифицировать их гитару. Интересно, что будет дальше? Прославлюсь ли я сам? Получу ли новые заказы? Когда я прибыл в Нью-Йорк, Эйс принял у меня из рук гитару и внимательно заглянул сквозь прозрачную пластиковую вставку у нее на задней стенке – сквозь это окошко была видна вся новая начинка.

– Ого, ну ты и наворотил! Пошли посмотрим, какова она будет в деле. Текс! Подключи-ка сюда парочку дымовых шашек! – потребовал Эйс.

Как только мы подожгли обе шашки, дым так и повалил клубами и заполнил все помещение. Они все горели и горели. Вообще они разгорелись так, что накалили гитару и на ней лопнули две струны. Увидев это, я испугался, что изоляция не выдержит.

– Вот чертовщина! – Эйс был в восторге.

Публика тоже пришла в восторг, едва увидев огнедышащую гитару. Эйс пустил дымовые шашки в ход, когда играл песню «Человек-2000». Публика обожала эту вещь и неизменно встречала воплями и овациями. А впоследствии вопли начинались сразу, едва зрители видели, как в гитаре загорается огонь и наружу валят клубы дыма.

После первого выступления Эйс подошел ко мне и сказал:

– Слушай, это просто обалденно окруто. Полный крышеснос. А что еще можно придумать с гитарой?

Так дымовая гитара стала первой в череде разнообразнейших усовершенствованных гитар, которые мы разработали и запустили в дело в последующие несколько лет. Эйс прямо-таки фонтанировал идеями. Я принимался за новые разработки в самом начале турне и продолжал доводить свои придумки до ума, путешествуя вместе с группой. Специальные эффекты получались все лучше и интереснее. Мне они страшно нравились, Эйсу тоже.

Я чуть ли не всю жизнь был отщепенцем, с которым никто не желал общаться, и вот теперь все переменилось с точностью до наоборот. Родственники, которых я не видел с тех пор, как мне было пять, внезапно возникали у служебного выхода с концертной площадки, заверяли меня в своей любви и просили «парочку контрамарочек, если сможешь устроить». Как правило, я мог.

Но сталкивался я не только с родственниками. В нашей рок-команде были ребята, славные своими запредельными сексуальными аппетитами, так что я время от времени налетал на их «друзей», точнее, «подружек». Например, как-то раз в Мэриленде мы сняли весь верхний этаж лучшего в городе отеля, где зарегистрировались под вымышленными именами. Но как мы ни таились, а фанатичные поклонницы отыскивали нас повсюду и проникали в любые щели. После концерта я устало прошлепал мимо девиц, направляясь к лифту. Но две из них успели впрыгнуть в лифт вслед за мной. Обе были хорошенькие и весьма вызывающе наряженные. Одну я помню до сих пор – огненно-рыжую, в алой блузке, расстегнутой почти до пупа. И на высоченных каблуках. Но при этом своим нарядом шлюху она не напоминала (к тому времени я предостаточно навидался шлюх, чтобы улавливать разницу). Просто у девицы был такой, как бы сказать, напористый стиль.

Я нажал кнопку последнего этажа, потом повернулся к девицам и спросил:

– А вам какой?

– Туда же, – ответила рыжая.

– Приглашение у вас есть? – осведомился я. – Иначе наша охрана вас не пропустит.

– А мы идем отсасывать Джину Симмонсу, – нахально заявила рыжая. – Он нас ждет.

– Ладно, – помешкав, ответил я. А что еще можно было сказать? Когда мы доехали до верхнего этажа, я направился к себе в комнату, а девицы – к Джину. И их там в самом деле ждали.

Подобное я наблюдал вечер за вечером, но рыжая девица в алой блузке мне все равно запомнилась ярче всего. Наверно, своей самоуверенностью – я такого не чувствовал ни с кем, кроме Медвежонка. В тот вечер я закрылся у себя в номере и принялся трудиться над новым усовершенствованием очередной гитары. В одиночку.

Для «Кисс» я вот-вот должен был стать единственным и незаменимым волшебником по части спецэффектов. Но так было лишь в их мире. Стоило мне вернуться домой, как я попал обратно в свой мир – куда более заурядное место. Толпы, шум, сцена – все исчезло, словно и не бывало. Собственно, именно это и думал кое-кто в крошечном городке Амхерст: будто все свои музыкальные достижения и приключения я просто-напросто сочинил.

Прежде чем «Кисс» отправились в турне, мы выстроили все шоу и отрепетировали его в студии на Лонг-Айленде. Несколько раз я брал с собой и Микроба. Ему безумно понравилось. В число его школьных заданий на лето входило сочинение «Как я провел каникулы», и вот мой брат-семиклассник, конечно же, написал: «Мой старший брат работает в группе „Кисс“». Он взял меня на репетицию в Нассау, и там я познакомился с Полом Стенли и Джином Симмонсом. Я видел их без грима, а они рассказывали мне всякие неприличные анекдоты».

В те времена даже просто узреть музыкантов из «Кисс» – это было нечто недостижимое. А уж без их боевой раскраски – тем более. Поэтому учителя отправили Микроба к школьному психологу, чтобы тот разобрался, почему у мальчика какие-то безумные фантазии и почему ребенок утверждает, будто они сущая правда!

Я пошел с Микробом в школу, чтобы вправить учителям мозги.

– Вы что, офонарели все – обижать моего младшего брата? – прямо спросил я психолога. В двадцать один год я не выучился тактичности, а вот ясно и жестко излагать свои мысли научился прекрасно. Да и воспоминания о собственных тягостных годах учебы в Амхерстской школе были еще свежи.

Уж не знаю, что подействовало на психолога – мое честное лицо, мои внушительные габариты или моя грубость. А может, фотографии, которые я принес с собой в золотом чемоданчике – щедром подарке Эйса. Изнутри чемоданчик был весь оклеен контрамарками и проходками за кулисы на концерты «Кисс».

Но как бы то ни было, а больше школьные авторитеты в рассказах Микроба про «Кисс» усомниться не посмели.

– Просто компания кретинов, – буркнул я брату, когда мы направились вон из школы.

– Ага, – согласился Микроб. Последовав моему примеру, он через несколько месяцев бросил школу.

Человеческая природа и реакции меня неизменно удивляли и даже смешили. Вот, пожалуйста, школьному начальству показалось невероятным, что я работаю на знаменитую рок-группу «Кисс». Я-то просто считал, что занимаюсь замечательной работой. Кто-то должен ее выполнять, почему бы не я?

– Просто не могу поверить, что ты знаком с Эйсом Фрейли! Он мой кумир! А какой он, расскажи? – попросила Анна, знакомая продавщица в пиццерии, когда я пришел перекусить пирожками с перцем и луком. Вот такие вопросы ставили меня в тупик: я не знал, что отвечать. «Они ведь просто музыканты, – думал я. – Чего так ахать?»

Однажды я все-таки попытался ответить.

– Эйс – обычный парень. Темноволосый, ростом пониже меня.

– Замолчи! – прикрикнула девушка. – Он не обычный! И я знаю, как он выглядит! – После чего минут пять расписывала мне, каков собой ее кумир. Я выскользнул из пиццерии и ушел чистить мотоцикл. Пришлось уйти, но уехать я не мог, пока не получил заказ. Анна вышла за мной на парковку перед кафе.

– А Джин?

– Какой Джин? – рассеянно спросил я, надраивая выхлопную трубу.

– Да Джин Симмонс же! – воскликнула она. – Про него правду рассказывают? Ну, что он может языком себе до века достать?

«Господи помилуй, это никогда не кончится…» – подумал я. А вслух сказал:

– Гм, ну, у него и правда длинный гибкий язык. Насколько я знаю, девушкам Джин очень нравится. – Я не знал, что бы еще добавить. К счастью, в эту минуту мне вынесли мою пиццу и пирожки, и я благополучно свалил от Анны и из ее воображаемого мира Чокнутых Рок-Звезд.

Понятия не имею, присуще ли такое свойство всем аспергерианцам, или это лишь моя личная черточка, но известность и звездность никогда не повергали меня в восторженный трепет. Неважно, насколько знаменит был музыкант, для меня он оставался всего-навсего парнем со сломанной гитарой или неплохой идеей про какой-нибудь новый звуковой эффект. Однако объяснить такой простой подход окружающим мне не удавалось.

– Просто ты скромничаешь, – слышал я в ответ, если собеседник был в хорошем настроении.

– Какой ты надменный козел, – слышал я в ответ, если собеседник был в скверном расположении духа или я ему не нравился.

А правда заключается в том, что я видел перед собой лишь свои технические творения. Для меня любой гитарист был все равно что гонщик для автомеханика – автомеханику в первую очередь важная сама машина, которую он чинит или собирает. Автомеханик в одной команде с гонщиком, но не садится за руль. Он даже гонки не смотрит. Вот так я и видел мир: занимался машинами, но не участвовал в гонках.

Глава 15

Как я разыграл Микроба

Когда я отправился в первое турне с группой «Кисс», то звонил домой каждую неделю. В те времена мобильных телефонов еще не существовало, поэтому звонить по междугородному было сложнее, чем сейчас. В мотелях телефоны имелись, но расценки на междугородные звонки были просто грабительскими, – кое-где хозяева заведений имели наглость требовать по доллару за минуту. У нас с собой были телефоны – в большом ящике с прочим оборудованием технической поддержки. Как только мы добирались до очередной концертной площадки, то подключали телефоны и начинали названивать кто куда.

Я обычно звонил Микробу. Он, похоже, сильно по мне скучал, и я знал, что он моим звонкам радуется. В то лето ему исполнилось четырнадцать.

Иногда Микроб рассказывал мне всякие новости о том, как идет жизнь в Нортхэмптоне, чаще всего – странноватые. В Нортхэмптон мать забросила его, когда у нее в очередной раз приключился психоз. В то лето Микроб жил в обществе доктора Финча и группы его последователей – они всей компанией поселились в доме-развалюхе в центре города. Там царила какая-то сектантская атмосфера, поэтому я старался ездить туда пореже.

Иногда Микроб очень настойчиво просился ко мне. Как-то я позвонил ему, когда мы были где-то в сердце западных штатов, и он спросил: «Джон Элдер, можно я к тебе приеду? Прямо завтра?» Голос у него был напряженный, и я понял – ему от меня что-то надо или что-то случилось. Может, он хочет, чтобы я ему что-нибудь купил. Учитывая, что отец катился по наклонной плоскости, а мать сидела без работы и по большей части валандалась по психушкам, я понемногу превращался для Микроба в живой кошелек. Вообще-то похоже было, что его жадность до барахла росла быстрее, чем мои доходы. Когда Микроб был маленьким, он любил для красоты обматываться фольгой. Теперь, подростком, он жаждал всякой дизайнерской одежды, и решил, будто покупать ее для него обязан именно я. Поэтому я с нетерпением ждал, когда Микроб подрастет и найдет себе работу.

– Ладно, – согласился я. – Будь завтра в шесть утра в аэропорту Брэдли-Филд, терминал Эйр-Каман. Я отвезу тебя на наш концерт в Кливленде.

За Микробом я приехал на «кадиллаке». Я всегда при любой возможности брал в прокат именно «кадиллаки», хотя наш коммерческий директор и ныл насчет расходов и дороговизны. Нам с Микробом «кадиллаки» очень нравились. В прокате они всегда были новенькие и восхитительно пахли – только эта марка так пахла. А еще во времена нашего детства «кадиллак» водила бабушка, поэтому для нас он был вроде домашней обстановки.

Я всегда обращался с прокатным «кадиллаком» очень бережно и почтительно, если не считать того случая, когда я одолжил автомобиль нашему пиротехнику, а тот дал его покататься двум стюардессам из Чаттануги. Во всяком случае, девушки утверждали, будто они стюардессы. Они бесследно исчезли вместе с «кадиллаком», и прокатная контора хотела выставить счет мне, сняв с моей кредитной карточки двадцать тысяч долларов. В конце концов автомобиль нашелся на стоянке аэропорта «Шарлотт». А стюардесс мы больше так и не видели. Все вопросы с прокатной конторой уладил коммерческий директор «Кисс».

После этой истории я зарекся одалживать «кадиллаки» кому бы то ни было из команды.

…Аэропорт, куда мы с Микробом прилетели в Кливленде, был расположен далековато от города. Но едва мы приземлились, младший братец повел на меня настоящую атаку.

– Где тут у них универсальный магазин? – спросил он.

«И десяти минут не пробыл в Кливленде, а уже рвется за покупками!» – подумал я. И вообще, торговых комплексов было полно дома. Стоило пролететь тысячу миль скоростным самолетом, чтобы бежать в магазин.

– Мне нужна новая одежда, – заявил братец, старательно делая вид, будто он рассуждает благоразумно.

Чтобы не отпускать его в шопоголический загул, я поспешно свернул с шоссе в ближайшее предместье.

– Здесь нет никаких магазинов, – ответил я, показывая в темноту.

Микроб огляделся. Мы ехали неведомо где, вокруг не было иных строений, кроме редких жилых домов. Ночь выдалась темная, а уличных фонарей здесь было мало. Нам даже не попалось ни одного придорожного продуктового магазинчика или заправки.

Но Микроб твердо знал: раз есть жилые дома, должны быть и универсальные магазины, куда ходят за покупками жители.

Внезапно меня осенило. Может быть, Микроба удастся провести. Правда, теперь он постарше и обмануть его сложнее, но вдруг получится?

– Микроб, здесь нет больших магазинов, таких, как ты хочешь. Вообще нету. А если ты пойдешь здесь по магазинам, то будешь глубоко разочарован. Кливленд – это религиозный город. Потому у него и название такое. Здешние жители – кливиты.

– Какие еще кливиты? – скептически спросил братец. Но, кажется, он все-таки купился.

– Очень, очень религиозные люди. Они основали город. Поклоняются святому Кливию, покровителю урожая. Они вроде наших массачусетских шейкеров-трясунов.[9]

Микроб не нашелся, что на это ответить. Да и что бы он мог возразить? Он бывал в Мехико и видел, как тамошние жители поклоняются святым. Мать возила его туда несколько лет назад, когда отправилась на поиски вдохновения для своей живописи.

Я продолжал гнуть свою линию:

– Вообще я ужасно удивился, что местные разрешили «Кисс» выступать. Обычно они позволяют давать концерты только ансамблям и певцам, которые исполняют религиозные песнопения, госпел. Знаешь, Микроб, всяких религиозных общин вроде кливитов по стране еще очень много. Есть меннониты. Амиши. Муниты. Они бы ни за что не разрешили концерт «Кисс» – ни в жизнь! Но времена меняются. Глядишь, в следующий раз поедем в штат Юта и будем выступать перед мормонами. В Солт-Лейк-сити, например.

Но Микроб все еще мечтал отправиться за покупками.

– Слушай, мне и правда нужна новая одежда. Вот, я взял с собой фотки, – и братец показал мне журнальные вырезки и рекламные проспекты: тут была и реклама Кельвина Кляйна, и вырезки из «Пипл» и «Ю. С.», и на всех фотографиях были вычурно разряженные модели и звезды. Микроб вырезал своих любимцев из разных журналов и даже склеил нечто вроде коллажа. Коллаж получился вполне милый, если бы только Микроб не пытался с помощью своего творения выкачать из меня пять сотен баксов!

– Не могу я рассматривать твою ерунду, я за рулем, – огрызнулся я. Надо было запихнуть Микроба в багажник, вот что. Он нетерпеливо подпрыгивал на сиденье рядом со мной, стискивая в руке пачку журнальных вырезок и свой коллаж. Магазины и шмотки не шли у него из головы.

– Микроб, да пойми же ты, в Кливленде нет магазинов с одеждой и обувью. Ни одного. У них тут есть церкви, заправки и продуктовые магазины. И все.

– Что же мы будем делать? – вопросил Микроб так, будто это была моя проблема.

– Я знаю, что буду делать. У нас завтра концерт в «Ричфилд-Колизее». Так что я завтра работаю. Можешь пойти на концерт вместе со мной. Посмотришь на нашу новую пиротехнику, мы специально ее разработали для песни «Рок-н-ролл всю ночь».

– Но мне нужна новая одежда! – теперь Микроб уже ныл и канючил. На меня снизошла свежая порция вдохновения. Микробу повезло, что я умею импровизировать по ходу дела. Любой другой старший брат на моем месте давно бы истощил запас идей и попросту врезал младшему. Но я только разогрелся.

– Знаешь что, если тебе и правда невтерпеж пойти по магазинам, возьми такси до пристани и оттуда на пароме отправляйся в Детройт. Это по ту сторону озера Эри, всего девяносто миль. Но должен тебя предупредить, на пристани тебе предстоит страшное и позорное зрелище. Со стыда сгореть можно. Я бы лично туда не сунулся.

Я легко мог нафантазировать что угодно и принялся вдохновенно расписывать Микробу, как выглядит пристань – ни дать ни взять сцена из ветхозаветной истории о Содоме и Гоморре. Поклонение Золотому тельцу. Страждущие грешники, изнемогшие от экстаза, ожидают расправы сурового Бога. Все это, и еще многое сверх того – на кливлендской пристани. Меня несло.

– Микроб, поверь, это отвратительное зрелище. Все эти люди, снедаемые жадностью, истекающие слюной, так им хочется за покупками. Они пьют, шутят, толкаются. Нетерпеливо толпятся на пристани, словно торчки, жаждущие очередной дозы героина. Я туда не поеду. Поезжай на такси, если уж тебе так приспичило.

К тому же мне одежды хватает и обновок не надо.

– Да ты одеваешься, как старый дед! Хуже огородного пугала! Еще и вонючего! – презрительно фыркнул братец. – Полный отстой! Кто сейчас такое носит?

– Ну, как хочешь, а я не намерен тратить день на паром и магазины. Вдруг паром утонет?

– А они разве тонут?

– Черт, Микроб, да через озеро Эри плыть несколько часов! Ты не слышал песню Гордона Лайтфута «Эдмунд Фитцджеральд»? Так назывался корабль. Судно в девятьсот футов длиной. Оно потонуло во время шторма – ни щепочки не осталось.

– Э-э… да… – Микроб растерялся и не знал, что отвечать.

– Так вот, «Фитцджеральд» потонул тут, на Великих Озерах, к твоему сведению.

Похоже, Микроба нисколько не напугал образ огромного судна, которое тонет в озере. Он так рвался в магазины, что не желал ничего слышать.

– Микроб, тогда потонуло двадцать девять человек, весь экипаж.

– Ну, если погода будет хорошая, поеду.

Я попытался отговорить его.

– Когда доберешься до пристани, внимательно посмотри на волны. Если они будут перехлестывать через край пристани, отложи поездку. Договорились?

– Ладно, – вяло сказал он, явно надеясь на погожий день. – Отвезешь меня на пристань утром, а там посмотрим.

– Я не знаю, как туда добираться. И мне надо на работу. Возьмешь такси. Я дам тебе двести баксов на покупки и еще денег на такси и паром. Но добираться будешь сам.

– Спасибо, Джон Элдер, – ответил довольный Микроб.

Мы добрались до гостиницы и прошли в мой номер. «Киссовская» охрана даже поставила заграждение перед входом на последний этаж, чтобы туда не совались посторонние – ведь поклонники так и лезли. Микроба наши охранники знали в лицо.

Навстречу нам попался Эйс и еще кое-кто из техподдержки.

– О! Децибел-младший приехал! Малютка Децибел!

– Децибелушка, чувак, привет!

Микробу прозвище «Децибел-младший» пришлось не по вкусу. Он заявил:

– А я еду в Детройт на пароме. За новой одеждой.

– Ух, в какую чертову даль ты собрался! Ну-ка, выпей пива, малец.

Микроб попятился. Мы проследовали в мой номер, я показал Микробу, где он будет спать (на полу у окна). Вообще кроватей в номере было две, но на одной спал я сам, а другую приспособил под рабочий стол.

– Спать на полу? Еще чего! Убери свое барахло с кровати! – потребовал брат.

– Микроб, ты должен быть благодарен за то, что есть. Я израсходовал четыре тысячи галлонов топлива для скоростного самолета, чтобы доставить тебя в Кливленд. А теперь тебе еще и кровать подавай?

Братец не имел ни малейшего представления, каких расходов стоило доставить его сюда. Я на самом деле тоже этого не знал и цифру назвал навскидку, но Микробу это было неизвестно. Я посмотрел на кровать, оценил положение дел. Если устроить Микроба на полу, он будет ныть всю ночь. Если выгнать за дверь и запереть в вестибюле, закатит сцену. Я решил пустить его на вторую кровать, она же рабочий стол.

– Ладно. Помоги мне переложить все это в шкаф, только аккуратно. Только сначала уберем телевизор – освободим место. Подай-ка мне филлипсовскую отвертку из чемоданчика с инструментами.

Общими усилиями мы расчистили ложе для Микроба. За все это время он не проявил ни тени интереса к моим изобретениям для сцены. Я был разочарован.

Одно мне было ясно: пока Микроб не узнает точно, как завтра спланировать день – с паромом до Детройта и долгожданными магазинами, – он спать не ляжет. Так и получилось: Микроб собрался с духом и отправился к портье. Он на цыпочках подкрался к стойке, напустил на себя бывалый вид, и спросил:

– Скажите, как добраться до пристани, откуда ходят паромы в Детройт?

За стойкой дежурила девушка лет двадцати, прыщавая, с виду совсем деревенщина. Она посмотрела на Микроба с недоумением.

– Паром до Детройта! – повторил он чуть ли не по слогам, решив, что она не поняла.

– Э-э-э-э-э-э… Не знаю, – озадаченно проблеяла она. Да, обслуживание в гостиницах, где мы останавливались, не всегда было по первому разряду.

Микроб прибежал обратно в номер и напустился на меня:

– Джон Элдер, ты меня разыграл, что ли?

Но у меня уже был наготове ответ.

– Оглядись. Решай сам. С тех пор, как мы прилетели, ты видел хоть один магазин одежды и обуви?

И Микроб снова попался на удочку.

– Вроде нет, – промямлил он в растерянности. Но, растерянный или нет, Микроб все так же страстно желал купить наряды, которые видел на страницах журналов.

– У здешней общины главное событие года – фестиваль святого Клива, – объяснил я брату. – Наш концерт как раз открывает фестивальную неделю. Ты ведь не видел, как «Кисс» вышли из церкви и поехали по магазинам в Мехико?

Микроб решил, что я прав.

– В общем, не веришь мне, спроси кого угодно, – закончил я.

Микроб опять поспешил вниз, в вестибюль, а я прокрался за ним, чтобы подслушать. Он подошел к первым встречным – приятной супружеской паре средних лет.

– Простите, вы не знаете, откуда отходит паром до Детройта? – очень вежливо спросил Микроб.

– Извини, мы сами из Сан-Франциско, – супруги улыбнулись славному мальчику в светленьких кудряшках. Такие вот приятные люди вроде них покупают славных детишек вроде Микроба и держат вместо домашних животных. Но Микроб сегодня не хотел быть домашним животным. Он хотел новую одежду.

Микроб понял, что надо поискать кого-нибудь из местных. Лучше всего гостиничного служащего. Но не такого, как девица за стойкой, а толкового. И он отыскал уборщика, который подметал коридор у служебного входа. Уж уборщик-то наверняка местный, уж он-то знает про паром.

– Скажите, пожалуйста, как добраться до пристани, откуда уходит паром на Детройт? – Микроб все еще старался быть вежливым мальчиком.

Уборщик вылупил на Микроба глаза и едва не выронил тележку с ведром, тряпкой и шваброй.

– Че-го-о-о? – спросил он.

– Мне надо поехать за покупками. Как добраться до парома?

– Паром до Детройта? Парень, ты что, спятил? Хочешь купить что – топай в магазин! По нашей улице через полмили будет магазин! – Уборщик зашлепал прочь, бурча себе под нос: – Идиот малолетний! – Потом откашлялся и сплюнул на ковровую дорожку.

Микроб остался стоять столбом посреди коридора с жалкой улыбкой на лице. До него наконец дошло, что ему натянули нос. Но он не сказал ни слова.

Я крадучись вернулся в номер, весьма гордый собой. Разыграть четырехлетнего ребенка сможет любой дурак, а вот поди разыграй четырнадцатилетнего! Тут нужно быть мастером своего дела. Я осознал, что Микроб повзрослел и поумнел. Наверно, у меня уже больше никогда не получится так ловко его провести.

Скоро он совсем вырастет, и имя Микроб перестанет ему подходить. Надо будет придумать какое-нибудь взамен. Имя, которое ему дали родители, Крис, не пойдет ни в коем случае.

На другой день я отвез Микроба в большой универсальный магазин. После концерта он отбыл домой с огромным пакетом обновок, более или менее довольный. Когда он объявился в следующий раз, то клянчил у меня велосипед.

Глава 16

Срастись с машиной

Многие аспергерианцы питают особую приязнь к машинам, механизмам. Порой я думаю, что мне легче общаться с качественным механизмом, чем с человеком. Почему так получается? Я много размышлял над этим вопросом, и пришел к нескольким выводам. Во-первых, с машинами я всегда главный, я их контролирую. Мы взаимодействуем не на равных. Неважно, велика ли машина, все равно я главный. Машины не возражают, не спорят. Они предсказуемы. Они не обманывают и не обижают меня.

Людей я понимаю с трудом. Не умею считывать с них информацию. У меня плохо получается на взгляд определять, нравлюсь ли я им, или они на меня сердиты, или просто ждут, пока я что-нибудь скажу. А с машинами таких сложностей не возникает.

Я испытываю симпатию к самым разным машинам. Попробую объяснить подробнее.

Представьте, что вы попали на концерт, и зал набит до отказа. Вы стоите в огромном зале, – размером с футбольное поле, – на платформе, где помещаются все пульты управления светом и звуком. Вы смотрите в сторону сцены поверх моря голов. В зале пока что кромешная тьма, но вам видны светящиеся надписи «не курить» или «выход» над дверями. А когда ветерок дует в вашу сторону, вы чуете запах травки. (Кстати, почему в зале ветерок?) Потолок в зале такой высокий, что кажется облачным небом. А вокруг вас клубится разгоряченная толпа. Словно светлячки, мелькают огоньки зажигалок и лазерных указок. Толпа похожа на единый огромный организм. И вам хорошо стоять на возвышении, в одиночестве, отдельно от нее, да еще за ограждением, которое охраняют от публики.

Хотя концерт еще не начался, в зале уже шумно. Вы знаете, что публика эта способна слететь с катушек и завестись в мгновение ока. Вы настороженно прислушиваетесь, не начнется ли стрельба. Беспокоитесь, не пронес ли кто в зал ножи. Вглядываетесь в темноту, высматриваете охрану, которая должна стоять между толпой и краем вашей платформы. И, когда вы находите глазами две могучие фигуры в черных футболках с надписями «служба безопасности», у вас становится легче на душе.

За пределами зала, на улице, жара под тридцать градусов. Пятничный июньский вечер. Перед началом концерта директор тура сказал, что в зале девяносто две тысячи человек, а очередь на входе в зал растянулась на полмили. В зале, по идее, должен работать кондиционер, но воздух горячий. Вы потеете и чувствуете, как от толпы исходит запах разгоряченных тел. Хорошо бы выйти подышать, думаете вы, но при мысли о том, что придется прокладывать себе дорогу через весь забитый публикой зал, – а пройти надо пятьсот футов, – вы отказываетесь от своей идеи. А при мысли «вдруг начнется пожар?» вы просто содрогаетесь.

Чем больше затягивается ожидание в темноте, тем сильнее это будоражит толпу. Публика нервничает. Вы видите только светящиеся надписи «не курить» и подсветку пультов рядом с собой. Вы уязвимы. Если толпа взбунтуется, вы знаете, что первым делом кинутся именно на вас – ведь вас видно.

Об этом вы и думаете, пока ждете.

Вы стоите на возвышении вместе с осветителем, звукооператором, директором тура и ответственным за пожарную безопасность. Толпа волнуется все больше, изнемогает от нетерпения, а через несколько минут начинает петь. Остаются считаные минуты до начала концерта. Перед вами загорается красная лампочка. Главный осветитель наклоняется вперед, включает микрофон, прицепленный к воротнику, и говорит: «Ну, ребята, пора начинать». Вы протягиваете руку и зажигаете свет. Когда нажимаете первую кнопку, у вас что-то сжимается в животе. «А если ничего не случится? Если не сработает?» – проносится у вас в голове.

Но вот на сцене вспыхивают ослепительные огни, и их лучи дотягиваются до вас и накрывают, словно волной. Они зажглись. Они работают. Ваши огни. Ваши прожектора и софиты.

Сущее волшебство, настоящее чудо – то, как слаженно все это работает. Но вы-то не воспринимаете происходящее как чудо, потому что понимаете действие каждого проводочка, каждого припоя, и никакого волшебства в этом нет. Только основные принципы электротехники. Вы взяли сотни неодушевленных деталек – лампочки, отражатели, автоматические выключатели, реостаты, кабели, клеммы, стяжки, – и создали из них нечто живое. И вы – повелитель этого живого организма.

Вы придумали и сотворили его, а теперь вы стали его частью. Он ожил. Он питается электрическим током, а вы – мозг этого существа. Вы стали единым целым с машиной. Пока вы – часть механизма, он живет. Без вас он снова станет лишь набором деталей. Но если его закоротит или он загорится, когда вы у пульта – может, задали ему слишком большую нагрузку или ошиблись, – это верная смерть.

Когда становишься мозгом осветительной системы, требуется предельная сосредоточенность и внимание. Но словах, казалось бы, легко и просто: «Нажми кнопку, загорятся лампочки», но в действительности все намного сложнее. Свет нужно включать плавно, чтобы не перегорел. Чтобы включить все лампы сразу, приходится станцевать затейливый танец перед пультом, зажигая лампы поочередно, но через строго определенные интервалы, потому что, если включить их слишком быстро, перегрузишь систему и вылетят предохранители, и тогда останешься ни с чем, а весь зал погрузится в темноту. Темнота – самый жуткий кошмар в середине концерта. Именно когда внезапно вылетают пробки и наступает тьма, толпа бунтует, поэтому никогда и ни за что нельзя допускать темноты. Нужно отточить, натренировать свое чутье, выработать у себя шестое чувство, ощущать малейшее изменение в осветительной системе, – вот тогда станешь мастером своего дела.

И вот концерт идет, а ты за пультом. На сцену падают разноцветные снопы яркого света, заливая декорации и музыкантов. Свет пляшет и меняется по мановению твоих рук, порхающих с кнопки на кнопку, с рычажка на рычажок, – в непрерывном танце в такт музыке. Дымовые машины извергают клубы тумана, и огни, которыми ты управляешь, чертят узоры в этих облаках.

Теперь лица зрителей различимы. Все они обращены к сцене. Там разворачивается основное действие, оттуда идет завораживающий громкий звук. Но ты – как волшебник страны Оз. Как Человек-невидимка. Ты здесь, в зале, но никто тебя не замечает.

Каждый раз, когда освещение меняется по мановению твоих рук, по спине у тебя пробегает дрожь. Ты вызвал к жизни огни силой в миллионы ватт, стоило тебе лишь шевельнуть пальцем. Небольшое движение – и ты переключил ток такой силы, что хватит на целый околоток. Сейчас вся твоя умственная энергия сосредоточена на осветительной системе. С первых секунд концерта ты настороже, – сейчас не время грезить. Ты наизусть знаешь, какой луч и какой цвет куда и когда направлять, помнишь порядок фокусировки, а в твоем распоряжении три сотни лампочек. Ты выбираешь нужные, одну за другой, в строгом, заранее установленном порядке, и, присматриваясь, как они работают, производишь тончайшие подстройки.

Ты так занят работой, так сосредоточен, что даже не замечаешь музыку и не видишь толпу. Зато ты видишь каждую из трех сотен ламп и воспринимаешь ее как отдельную личность, – только так и можно добиться, чтобы свет был в гармонии с музыкой. Ты сам все равно что музыкант, органист за огромным световым органом, и твои руки безостановочно порхают по реостатам.

Очутись ты за сценой, возле щитка освещения, ты бы услышал, как они испустили могучее гудение, едва загорелись огни. В пятидесяти футах над сценой загорелось три сотни ламп, и от них покатилась волна жара, словно кто-то открыл дверцу печи.

Когда начинается концерт, все происходит одновременно. Загораются огни, стреляют пушки, группа начинает играть. Длинные белые пальцы – лучи прожекторов – протягиваются через весь зал и нащупывают фигуры музыкантов на сцене. Эти прожектора длиной в десять футов, в два человеческих роста, и светят в них мощные ксеноновые лампы. Рядом с тобой звукооператор следит за датчиками на своем пульте: они меняются с зеленого на красный. Ответственный за пожарную безопасность подносит к глазам шумомер, хмурится и показывает его директору тура. Оглушительный шум не позволяет говорить. На шкале – сто двадцать четыре децибела. Больше, чем выдают реактивные самолеты в аэропорту Детройта. Уровень шума зашкаливает за грань допустимого, но начальника противопожарной охраны никто не слушает. Толпа восторженно ревет, музыка становится еще громче.

И нет пределов возможному. Ты всегда можешь прибавить яркости, поставить усилители мощнее. Эти машины на каждом концерте выкладываются на сто процентов. Миллион ватт электричества – по мановению твоей руки. Где еще ты можешь испытать подобное?

Глава 17

Рок-н-ролл всю ночь

Летом 1979 года началось турне «„Кисс“ возвращаются». Первый концерт был назначен на пятнадцатое июня в Лейкленде, штат Флорида. Я должен был там присутствовать.

С весны я занимался разработкой новых гитар, снабженных спецэффектами, – для Эйса. Мы с Тексом и Стивом Карром, мастером по изготовлению струнных, доводили мои изобретения до ума. Карр взял на себя все работы по резьбе и наносил финальные штрихи, а Текс проверял, как играют готовые инструменты. На мне была разработка и сборка всей электроники. «Кисс» только что выпустили альбом «Династия», и их композиции вновь занимали верхние строчки в списках шлягеров.

В этом турне группе предстояло выступать с полностью обновленным оборудованием. Сцена, спецэффекты, костюмы – все было новенькое. И гитары, которые мы оснастили различными спецэффектами, тоже были новые. И все это было бы замечательно, если бы техподдержка не волновалась: а будет ли оно все работать?

Команда «Кисс» приехала во Флориду за неделю до первого концерта, чтобы все обустроить, а я уже был сам не свой от цейтнота. Мне казалось, что я работаю двадцать четыре часа в сутки. Текс и директор турне ежедневно обрывали мне телефон и спрашивали, почему я так долго вожусь, а я был на взводе от беспокойства.

– Приятель, мы все тебя ждем! – повторял Текс. – Турне вот-вот начнется!

А мы все еще сидели в мастерской и до последней минуты шлифовали свои творения, чтобы они действовали безупречно. И волновались: будут ли они работать? Не в студии, не в мастерской, а на полномасштабном концерте? Перед толпой зрителей? Я надеялся, что все получится.

Наконец, погожим солнечным утром за два дня до концерта, я прибыл в аэропорт Орландо. В своих обрезанных джинсах, патлатый, заросший бородой, я больше смахивал на байкера, чем на туриста, приехавшего во Флориду, но я все-таки приехал. При себе у меня была сумка с одеждой, коробка разнообразной пиротехники, инструментов, деталей, оружия, а также два футляра с гитарами. Выйдя из самолета, я очутился в толпе мамаш с детишками, которые прилетели в Диснейленд на выходные. Шумные, бесцеремонные, источающие странные запахи, они в основном старались держаться от меня на почтительном расстоянии.

От выхода до терминала нас всех повезли на монорельсе. Пока я ждал багажа, какие-то расшалившиеся дети скакали по сумкам и чемоданам. Я напряженно припоминал флоридские законы по части огнестрельного оружия и прикидывал, какой из них нарушил.

Когда я вышел из кондиционированного прохладного терминала, то словно очутился в турецкой парилке – во влажном горячем воздухе. Летел я первым классом, а во Флориде взял в прокате «линкольн» – из всего, что имелось в прокатной конторе, у этого автомобиля был лучший кондиционер. Счет за полет и прокат машины я выставил группе. Если разработанные мной гитары покажут себя хорошо, то любые мои счета окупятся. А если мои старания себя не оправдают, то до новой жизни на Карибах отсюда, из Флориды, всего час лету.

Гостиница оказалась неуклюжим двухэтажным строением. Внутри меня встретили облупившаяся штукатурка и плесень. К тому же пованивало сыростью, чуть ли не болотом. Впрочем, во Флориде повсюду попахивало болотом и тиной. Флорида ведь и стоит на болотах, только люди эти болота осушили и замостили и понастроили домов. В гостинице мне был приготовлен номер на первом этаже, но ближе к черному ходу, с двумя кроватями и телевизором.

Обычно нас, команду «Кисс», обслуживали по первому разряду, и такого я не ожидал. Все в гостинице отдавало запущенностью и дешевкой. Кровати жесткие, стулья шаткие, а открывалка для бутылок привинчена к краю умывальной раковины в непосредственной близости от унитаза. Словом, гостиница была такая, что до любой поверхности страшно было дотронуться, и, похоже, в бассейн здесь мочились даже взрослые. Но я решил – сойдет, в конце концов, мне тут всего две ночи ночевать.

Запершись в номере, я распаковал гитары и разложил их на кровати – бережно, чтобы не поцарапать драгоценные инструменты. Обе гитары работали на аккумуляторах Фреццолини, так что я поставил их на подзарядку и дождался, пока загорятся лампочки, сообщавшие, что аккумулятор полностью заряжен. Похоже, в дороге ничего не сломалось.

Заряжать гитары необходимо не меньше часа. Пока я ждал, вынул со дна чемодана свой револьвер и служебный пропуск в концертный зал (он будет действителен все турне). Патроны я вез отдельно, в другой сумке, но все равно я нарушил закон, запрещавший провозить огнестрельное оружие. Зарядив револьвер, я упрятал его в двойное дно своего фирменного чемоданчика «Халлибертон».[10]

Когда гитары зарядились, я взял ту, которая была полегче, и быстро повернул рубильник питания. По корпусу гитары побежали световые полосы, она словно ожила. Все семьсот пятьдесят лампочек вроде бы работали. Я ощущал, как лампочки греют мне руку сквозь прозрачный пластик в передней стенке гитары. Потом я поспешно выключил гитару, чтобы не тратить заряд попусту.

Затем я тщательно проверил, так сказать, дымарь на гитаре. Лампочка загоралась исправно, пружина тоже работала, дымовая шашка должна была включиться своевременно. Я заглянул внутрь корпуса – тоже вроде бы все в порядке.

Замигали лампочки на аккумуляторах. Все было готово. Больше от меня ничего не зависело и проверять тоже больше было нечего. Я собрал и зачехлил гитары со всеми примочками и отнес их в машину.

Когда я добрался до концертной площадки, большая часть оборудования была уже установлена и подключена. Кое-кто из команды толокся возле буфета и подкреплялся. Один парень запускал модель аэроплана над пустыми зрительными рядами, а два плотника ушли за сцену и там методично заряжались кокаином, дорожка за дорожкой. Предложили и мне. Кокаин штука бодрящая, но и я так уже был на взводе, а поскольку меня точила тревога, все ли мои творения сработают как надо, то взбадриваться еще больше было совершенно ни к чему.

Я прошел мимо плотников с кокаином и отнес гитары в гримерки, а уж там извлек из чехлов. Большая часть команды видела новые инструменты впервые, поэтому в гримерку сразу же набилась толпа любопытных, а кто-то не поместился и вынужден был стоять за дверью, вытягивая шею. Текс и Пол, – те, кто отвечал за гитары, – подключили инструменты и проверили их.

Когда Текс включил гитару с подсветкой, и по корпусу инструмента побежали полосы белого света, все зрители, набившиеся в гримерку, довольно заулыбались. По стенам словно солнечные зайчики побежали. Будто рядом был пруд, на глади которого сверкали лучи солнца. Только гораздо ярче.

– Слушай, Децибел, старина, это супер! Клево!

Зрители теснились, стараясь подойти поближе – никто в жизни не видывал ничего подобного.

– Ух ты, чувак, ну и яркая же штуковина! Аж глазам больно!

Кто-то погасил верхний свет, и минуту-другую мы созерцали мерцающую гитару. Я наконец-то перестал волноваться и понял, что все получилось.

Наконец прибыл сам Эйс. Он взял гитару в руки осторожно, словно она была живая и могла укусить. Я его прекрасно понимал. Когда держишь эту гитару в руках, от нее исходит тепло, будто от живого существа, и волны жара пробегают по твоей коже в зависимости от того, как переключаются лампочки. Если закрыть глаза, то на ощупь вообще казалось, что гитара трется о ладони и ластится.

– Офигеть, – провозгласил Эйс. – Ну, старик, ты превзошел самого себя!

Мы отнесли гитары на сцену и подключили к комплекту из шести усилителей «Маршалл». Эйс заиграл на пробу. Музыка заполнила пустой зал. Звук Эйсу очень понравился, и я выдохнул с облегчением и расправил плечи от гордости. До концерта оставались еще сутки.

«Кисс» играли на аппаратуре и сцене, собранных на заказ. До начала концерта мне нужно было успеть кое-что приделать к алюминиевым станинам, которые стояли с той стороны сцены, где было место Эйса, – чтобы кое-какие дополнительные примочки для гитар были у него под рукой. Я сказал старшему плотнику, что именно мне необходимо, и он обещал сегодня же вечером все смастерить. «Но имей в виду, это в порядке большого одолжения. С тебя причитается галлон джина „Тэнкери“», – заявил он. Что мне оставалось делать? Я согласился. После всей нервотрепки с гитарами я был слишком перевозбужден, чтобы уснуть, но когда вернулся в номер, все-таки отрубился.

Когда я проснулся, в окна ярко светило солнце. Мой номер выходил на лужайку, которая шла под уклон и терялась в высоком болотном камыше. Словом, вид открывался вполне симпатичный, и портила его только табличка, которая торчала на краю лужайки, у самого камыша.

ВНИМАНИЕ!

БЕРЕГИТЕСЬ РЕПТИЛИЙ!

НЕ ЗАХОДИТЕ ЗА ЭТУ ТАБЛИЧКУ!

Я заметил табличку только сейчас, потому что, когда приехал, вообще мало что замечал вокруг – пока не настроил и не подключил гитары. Решив сфотографировать забавную табличку на память, я открыл дверь на лужайку и едва не наступил на большущую мокассиновую змею, которая нежилась на солнышке, расположившись на бетонном пятачке патио. Моего патио при моем номере!

Змея была фута три длиной, да еще и толстенная, толщиной с мою ногу, не меньше. И очень агрессивная на вид. Едва заметив меня, она отпрянула и разинула пасть, готовясь укусить. Белую с розовым. Таких змей я видел и раньше, на ферме у деда с бабушкой. Гремучие змеи просто уползали прочь, если их не трогать и не провоцировать, но щитомордники, как правило, проявляли агрессию и нападали сами – защищали территорию, которую считали своей. Эта змея явно собиралась на меня кинуться. Я быстро захлопнул дверь и задумался, как быть дальше.

Впервые я увидел ядовитую змею, когда мне было лет восемь. Но даже тогда я знал, как себя вести: вернулся в дом, открыл энциклопедию и отыскал статью «змеи». Я прочел все о змеях. Выяснил, что мокассиновые змеи опасны, как и гремучие змеи, и медноголовые, но при этом на свете существуют и куда более опасные разновидности. Я прочитал, где именно они водятся, и решил, что в эти края ни за что не поеду.

Тогда же, в детстве, я прочитал, что риск умереть от змеиного укуса ниже, чем риск утонуть в бассейне или погибнуть в автокатастрофе. Однако сегодня эта статистика не годилась. Потому что сегодня в двух шагах от меня готовилась к нападению разъяренная ядовитая змея, и разделяла нас с ней всего-навсего хлипкая металлическая дверь. Надо было что-то предпринять. Если лечь спать дальше, то прислуга, когда придет убирать в номере, может нечаянно впустить змею в комнату. А я совсем не хотел, чтобы мокассиновая змея проникла ко мне в номер. Если я хочу получить шанс на то, чтобы утонуть в бассейне или погибнуть в автокатастрофе, надо срочно избавиться от змеи или ускользнуть от нее живым и невредимым. Мне не нужен был редкий шанс погибнуть от змеиного укуса.

Северяне любят говорить: «Зачем убивать змей? Они же никому не вредят. И не укусят, если их не дразнить и не провоцировать». А вот на Юге никто ничего подобного не скажет. Там люди научены горьким опытом. У деда на ферме один батрак, Джеральд, как-то ткнул мокассиновую змею палкой. Думал, она уползет. Змея быстрее молнии всползла по палке и цапнула Джеральда за руку. Рука у него вся опухла, посинела, и он едва не умер.

Когда мне было пятнадцать, я как-то плавал на лодке, и змея свалилась на меня с ветки дерева. Я выстрелил в нее шесть раз, потом несколько раз ударил веслом, а она все еще была жива и пыталась меня укусить. Лодка так раскачивалась, что я едва не потонул. Задолго до этого прадедушка Данди дал мне лучший ответ на вопрос «как справиться с ядовитой змеей». Он сказал: «Стреляй шесть раз, на шестой убьешь».

Именно шесть зарядов у него и было в обрезе, который он носил с собой всегда, когда ходил по высокой траве или по болотам.

Обреза у меня в этот раз при себе не было, но имелось нечто столь же подходящее. Я извлек из портфеля револьвер, высыпал на постель боезапас и зарядил револьвер «змеиными пулями». Очень подходящее название. Змеиные пули – это вроде стальной мелкой дроби, заключенной в гильзу. Вы спросите, зачем я взял с собой в музыкальное турне запас разрывных пуль? Не спрашивайте. Я всегда носил с собой оружие, и я живал летом на Юге. Поэтому я прекрасно представлял себе фауну флоридских болот.

Итак, я был готов к новой встрече с мокассиновой змеей. Я открыл дверь в патио, опустил револьвер и выпалил в змею дважды, прежде чем она успела изготовиться к атаке и укусить меня. От первого выстрела змея распласталась по бетону, второй отбросил ее на десять футов назад, в траву. Я сделал шаг и выпустил в змею еще четыре заряда, чтобы уж наверняка. Когда звуки выстрелов стихли, я оглянулся.

Пороховое облачко рассеялось. Змею разорвало надвое. Хвост еще подергивался. Чуть подальше во дворе располагался гостиничный бассейн, и купальщики попрятались кто где успел – кто нырнул в воду, кто под стул или лежак. Все замерли.

– Спокойно, это просто змея! И ее уже нет! – я улыбнулся и успокаивающе помахал им револьвером.

Но почему-то никто так и не двинулся с места. Я осознал, что стою в нижнем белье и размахиваю огнестрельным оружием неподалеку от бассейна, где полно детей и загорающих родителей. Я развернулся и ушел к себе в номер.

В номере я заглянул под кровать – на всякий случай, проверить, не заполз ли ко мне какой-нибудь родственник покойной змеи, пока я был во дворе. Потом я перезарядил револьвер, надел рубашку и брюки. Нет ничего бесполезнее, чем разряженное оружие в номере отеля.

Затем позвонил в администрацию и потребовал соединить меня с управляющим. Когда он взял трубку, я сказал:

– У меня прямо под дверь приползла ядовитая мокассиновая змея. Но все в порядке, я ее уже застрелил. Вы не могли бы прислать уборщика, чтобы он прибрался во дворе?

Я ожидал благодарности, но управляющий рассвирепел.

– Вы стреляли у нас в гостинице? Вы что, спятили? Вот что, мистер, у вас крупные неприятности, так и знайте! Сядете за решетку как миленький! Не двигайтесь с места, оставайтесь в номере. Я звоню в полицию!

Не прошло и минуты, как управляющий уже возник на пороге моего номера – разъяренный, багровый, – и своим ором нарушил мой покой.

Вскоре подоспел и шериф с подручными. Здоровенный детина, который, по моим прикидкам, весил двести пятьдесят фунтов, не меньше. На носу у него красовались зеркальные темные очки – полицейские на Юге обожают носить такие. Выражение лица у него было не очень-то дружелюбное, но я знал – это он напускает на себя суровый вид для важности. Я уже успел познакомиться с шерифом, когда он заглядывал в концертный зал и проверял, как у нас с мерами безопасности. Выяснилось, что шериф служил во Вьетнаме, и мы с ним побеседовали про противотанковые базуки M72 LAW, которыми он там орудовал: ракеты от них я теперь хотел использовать в своих спецэффектах. Заодно я показал шерифу кое-какие пиротехнические приспособления, которые мы применяли на концертах. Я как раз начинал внедрять «ракетные» гитары.

– Ну, что тут случилось? – медленно и гнусаво спросил шериф.

– Я открыл дверь в сад, а там лежала змея и собиралась меня ужалить. Я ее и застрелил, – ответил я. – Повезло еще, что у меня с собой пушка и я не растерялся. Если бы не смотрел под ноги, змея бы меня покусала до полусмерти.

Шериф кивнул. Он осмотрел выщербину, которую оставила первая пуля меньше чем в двух футах от двери. Достаточное расстояние для броска разъяренной ядовитой змеи. Потом шериф повернулся к управляющему и сказал ему:

– Черт, Фред, тебе крупно повезло, что этот парень был настороже. Если бы змеюка покусала его или какого-нибудь ребенка, ты бы влип по уши.

Управляющий вздрогнул и кивнул. Ясно было, что точку зрения шерифа он не разделяет. Я был уверен – он бы предпочел, чтобы змея заползла к кому-нибудь в номер, покусала постояльца и удалилась. Прислуга нашла бы посиневший труп, а сотрудник похоронной конторы потихоньку увез его из гостиницы. Но чтобы все было тихо, без всеобщего ажиотажа и без стрельбы. В конце концов, трупы во флоридских гостиницах – дело привычное. А вот стрельба – не очень, по крайней мере, в городе Лейкленд.

Шериф между тем повернулся ко мне и спросил:

– Сынок, из чего ты ее положил?

Я показал ему револьвер. Он осмотрел его, вернул мне и сказал:

– Хорошая пушка. Если бы я не смог застрелить из нее змею, я бы отступил, попятился и просто пожелал змее всего наилучшего.

Шериф ничего не сказал насчет того, почему и зачем у парня вроде меня в золотом чемоданчике лежит револьвер. Огнестрельное оружие тогда было у всех. Напоминаю, на дворе стоял 1979 год, и мы были в штате Флорида.

Полюбовавшись револьвером, шериф с помощниками отбыл.

А я переселился в отель «Хилтон», где никаких неприятностей со змеями не приключилось. Но прежде чем съехать, я потребовал у управляющего по имени Фред вернуть мне стоимость номера, потому что в таких неудовлетворительных условиях жить невозможно и я имею право на компенсацию. Управляющий не решился мне возражать и согласился с моими аргументами. Должно быть, он был под впечатлением того, как я строго, но справедливо расправился с ядовитой змеей.

История со змеей отвлекла меня от тревог насчет концерта, но ненадолго: я все равно волновался, как сработают все мои приспособления вечером. Мы с Тексом установили, подключили и настроили обе гитары, и проверяли их несчетное количество раз – вплоть до начала концерта. Потом я вышел на улицу и просто нарезал круги вокруг концертного зала, потому что не мог усидеть на месте. К зданию стягивались слушатели и, когда я в третий раз пошел в обход, толпа на парковке насчитывала, по моим прикидкам, не меньше десяти тысяч человек.

Я прошел к центральному входу, перед которым кучковалось с полсотни байкеров-неформалов, в ожидании, пока двери откроются. Возле мотоциклов я задержался, чтобы рассмотреть их подробнее. Один из байкеров углядел у меня служебный пропуск и вразвалочку подошел ко мне:

– Эй, приятель, ты не проведешь меня с чуваками внутрь? У нас есть кислота и прочая дурь.

Я побоялся сознаться, что в жизни не пробовал ЛСД. К байкеру подошли двое его товарищей. У одного на шее была массивная цепь. И все они были грязны и воняли куда сильнее, чем когда-либо удавалось мне, вечно ходившему немытым. Похоже, не мыться – это у них был род культа.

– Пива хочешь?

Полицейские издалека приглядывались к байкерам с подозрением – видимо, прикидывали, арестовать их или нет за то, что те распивают пиво в общественном месте. А байкеры приглядывались к полицейским – прикидывали, хватит ли у легавых духу арестовать их за распитие пива в общественном месте. Пока что соблюдался нейтралитет.

К нам подвалил щербатый байкер, у которого недоставало передних зубов. Он ухмыльнулся. Они взяли меня в кольцо.

– Ну, сколько человек ты можешь провести внутрь?

– У нас первоклассная дурь, чувак.

– Может, хочешь телку? У нас телок завались, если тебе надо. Вон, глянь, Элли баба самый смак.

Элли тоже была щербатая и тоже именно без передних зубов.

Я не решался с ходу отвергнуть предложение насчет байкерш, потому что байкеры выглядели очень грозно. Однако немытая, щербатая байкерша, возможно, с букетом венерических болячек, меня не привлекала. Я ломал голову, как повежливее отказаться, и молчал. Байкеры истолковали мое молчание и замешательство неверно.

– Ты что, педик?

– Ладно, ребята, сейчас посмотрю, что можно сделать, – сказал я. Извлек свой служебный пропуск, подошел к двери и заколотил в нее. Когда охранник открыл мне, я показал ему пропуск, сказал спасибо и как можно проворнее шмыгнул внутрь, подальше от байкеров. Выходить на улицу больше было нельзя. Это мне наука – буду знать, как толкаться среди публики.

Но за кулисами мной снова овладело беспокойство. Я не мог усидеть на месте и двух секунд. Ожидание было невыносимо. В десятый раз я мысленно спрашивал себя: «Сработают ли мои примочки? Сколько еще до начала концерта?» Я вернулся к дверям, надеясь глотнуть свежего воздуха, но снаружи было ничуть не прохладнее, чем внутри. Правда, байкеры уже куда-то подевались, так что я все же вышел на улицу.

У служебного входа собралась целая толпа – фанаты хотели посмотреть на прибытие «Кисс». Я засунул служебный пропуск поглубже в карман. Толпа была разношерстной: тут и поклонники, наряженные под самих музыкантов «Кисс» и старательно накрашенные, как знаменитые Человек-Кот, Демон, Пришелец и другие, и десятилетние девочки с мамами, и даже какой-то парень в одеянии средневекового волшебника. Толпа все прибывала, и я чувствовал, что нервы у меня совсем ни к черту.

Я обошел здание, внимательно глядя себе под ноги – вдруг попадется змея? – и вернулся внутрь через главный вход. Приблизился к краю сцены. Перед сценой высилось шестифутовое ограждение – сдерживать толпу, – и, словно сторожевые собаки, сновала туда-сюда охрана. Я кивком поздоровался с каждым. Кое у кого из них были дубинки. А у меня при себе имелся револьвер. Мы были наготове. Я смотрел, как толпа зрителей вливается в зал. Сработают ли мои приспособления? Все ли пройдет как надо?

И вот, наконец, концерт начался. «Кисс» открыли выступление композицией «Король ночного мира», а потом заиграли «Радиоактивность». Но я так нервничал, что практически не слышал музыку, а ерзал за своим пультом. И вот настал решительный момент. Эйс взял Горящую Гитару и заиграл соло. Я следил за ним, затаив дыхание. Вот его пальцы повернули рычажок, который запускал дымовой заряд. Я услышал щелчок в динамиках, и из гитары повалил дым и хлынул яркий свет.

Но Эйс продолжал играть. Клубы дыма сгущались. Слушатели в зале повскакали на ноги и бешено зааплодировали. Они рукоплескали! Рукоплескали моей гитаре! Я был потрясен. Нервное напряжение спало так резко, что, когда Эйс доиграл соло и песня закончилась, я едва не свалился в обморок. Свет померк, Эйс сменил гитару на другую, обычную, и началась новая песня. Но в запасе была еще одна гитара моего изготовления…

Отыграв несколько песен, Эйс взял мою гитару номер два и, отвернувшись от публики, включил ее. Сцена была погружена во тьму. Публика увидела, как что-то ярко вспыхнуло там, где стоял Эйс, но что – никто не знал. Он заиграл первые аккорды «Нью-Йоркского балдежа», потом повернулся, и аудитория заревела от восторга. Я не верил своим глазам и ушам. Наверно, это был самый торжественный и победоносный миг моей жизни – я видел и слышал, как публика восторженными криками приветствует мою гитару. Спецэффект со световой рябью стал гвоздем программы, и это фрагмент концерта даже показали в теленовостях. Я был на вершине блаженства. В кои-то веки все меня любили.

После концерта, за кулисами, Эйс обрушил на меня лавину вопросов про гитары.

– Слушай, а ты можешь сделать такую, чтобы из нее сыпались сигнальные ракеты? А чтобы стреляла девятимиллиметровыми пулями? А лазерную гитару? А такую, чтоб горела, дымилась и летала? А чтобы в конце песни вообще взорвалась к чертям?

– Да, да, конечно, все сделаем, – твердо и уверенно сказал я, хотя голова у меня шла кругом. Но я знал – мне по силам смастерить что угодно. И я верил, что Джим и Медвежонок мне помогут. Эйс готов был предоставить в мое распоряжение пять новехоньких гибсоновских гитар наилучшей модели. Я взял одну из них и ушел к себе – поразмыслить над следующим приспособлением.

На следующий день я проснулся другим человеком. Мои творения работали! Все получилось! Я доказал себе и другим, что чего-то стою. До этого я все время страшился, что потерплю крах и придется с позором вернуться домой. И вдруг меня вознесло на вершины успеха. Турне только начиналось, предстояло много работать. Я вдруг понял, что не захватил с собой во Флориду даже смену белья или пару чистых носков. Только то, что было на мне, да одну-две футболки. Надо было купить хотя бы смену одежды.

Через два часа, потратив пятьсот долларов, я преобразился. Больше не было парня по прозвищу Децибел, в рваных засаленных джинсах и заношенной байкерской футболке. Я накупил респектабельных шортов и рубашек с коротким рукавом, некоторые – с крокодильчиками или лошадками. Если бы в Орландо имелся яхт-клуб, я бы мог проникнуть туда, и меня бы приняли за своего. Но в любом случае, мне предстояло большое путешествие, и теперь дети и продавцы больше не будут шарахаться от меня в испуге.

Я подумал было, не подстричься ли, но решил просто принять душ. Тут как раз подоспело время обедать. Официантка улыбнулась мне!

– Два гамбургера, суп и четыре стакана чая со льдом. А чуть позже – мороженое с крошеным печеньем. – Заказал я. Молчание. – Спасибо. – Я старался не забывать о вежливости, но очень уж хотелось есть, так что перечислял я настойчиво.

Мой прокатный «линкольн» весь провонял грязной одеждой, сваленной на заднем сиденье. Я запихнул ее в картонную коробку и отправил домой – за счет команды. (Когда я несколько месяцев спустя вернулся домой, запах уже выветрился. Но одежду я, конечно, все равно постирал.)

Пообедав, я отправился в концертный зал и завел с Эйсом беседу о будущих гитарах. Теперь у меня была миссия в жизни. В номере «Хилтона» я засел за чертежи.

В суматохе я не забыл о галлоне джина, который обещал плотникам. Я планировал вручить им спиртное после второго концерта, но события пошли не так, как я ожидал. Я как раз сворачивал свое оборудование, когда на входе внезапно поднялась суматоха. К нам явились представители Управления по борьбе с наркотиками и проследовали прямо за кулисы. Я спрятался за кофры с оборудованием, сжался в комок и затаился в ожидании, стараясь стать невидимкой. Через минуту-другую представители властей вывели из-за кулис обоих плотников в наручниках и вынесли какой-то туго набитый пакет. Текс скользнул ко мне за кофры и сказал: «У них там фунт кокаина». Там, куда повели наших плотников, мой галлон джина им не понадобится. Я возил бутылку с собой еще месяц, прежде чем нашел, кому ее вручить.

После Лейкланда я поехал с «Кисс» дальше в турне. Это была нелегкая, но восхитительная жизнь, и меня неизменно радовало то, каким восторгом публика встречала мои изобретения. А еще это была жизнь свободная и разнузданная, – такого я раньше никогда не пробовал и даже не очень понимал, как в ней участвовать. Мы выступали в южной Флориде, и наркодилеры запросто являлись за кулисы и предлагали бесплатные пробники наркотиков.

– Эй, приятель, попробуй-ка, – подзывали меня. Повсюду были подносы с выложенными «дорожками» кокаина и вазы, полные порошка, стояли на столах. Большие, размером с миску, в которой вымешивают тесто дома на кухне. Еще наркодилеры приносили таблетки. У нас было все, что пожелаем.

Но наркотиками разгул не ограничивался. За кулисы стекались женщины и тоже предлагали, так сказать, попробовать бесплатно. Люди, непричастные к закулисной стороне рок-турне, часто спрашивали меня: «За вами, наверно, девушки толпами бегают, только помани?» Предполагалось, что девушки лично мне так и вешались на шею, а я выбирал на свой вкус. Но на самом деле получалось не совсем так. Я все еще был очень застенчив с чужими, и поэтому никогда сам не завязывал разговоров с девушками, да и идея лечь в постель с девицей, которая утром исчезнет, меня не привлекала. Вообще эти интрижки на одну ночь казались мне не особенно приятным развлечением. Скорее наоборот – от этого веяло чем-то пугающим.

К тому же, разумеется, у меня была подружка. «Да какая разница? – потешались надо мной ребята из команды. – Когда я уезжаю из дома, то открываю охотничий сезон. Сколько девчонок подцеплю, все мои!» – хвастались они. Но этот подход был мне не близок. В основном потому, что надо каждый раз заново знакомиться, заводить разговор, а меня это страшило.

Пыталась ли меня подцепить какая-нибудь из девиц? Делали ли мне авансы? Я так и не узнал. Как я уже говорил, я плохо распознаю поступки и чувства других людей, не умею «считывать» их, и поэтому запросто мог не заметить попытки охмурить меня. Видя вокруг парочки, я часто чувствовал себя одиноко, но как изменить положение дел, не знал, поэтому смирялся.

Когда вокруг все пьянствовали и нагружались кокаином, я испытывал замешательство и неловкость. Мне совсем не нравилось ощущение, когда теряешь над собой контроль, а я вдоволь насмотрелся, какие дикости вытворяют пьяные или под дурью, – а наутро уже ничего не помнят. От одной мысли о том, что спьяну я могу натворить нечто подобное, меня всего корчило и передергивало. Поэтому я не знал, что делать.

– Да расслабься, чувак! На, вынюхай дорожку-другую! Выпей!

Сторонний наблюдатель, пожалуй, сказал бы, что меня со всех сторон окружали сплошные искушения, но для меня все эти соблазны были вовсе не заманчивы. Я принимал немного кокаина и выпивал за компанию несколько порций спиртного – просто чтобы почувствовать, что я вежлив и веду себя компанейски. Но у меня никогда не было позыва выхлестать все пиво или вынюхать весь кокаин. Мне не нравились ощущения, которые вызывали во мне спиртное и наркотики.

В те считаные разы, когда я напивался или был под кайфом, я закрывал глаза, потому что мир весь качался, и думал: «Черт, когда это дерьмо прекратится? Зачем я это делаю?» В скором времени я все это перерос. Если «перерос» – подходящее слово. Я больше не принимал наркотики и бросил пить. И не возвращался ни к тому, ни к другому.

Гвоздь программы в любом турне – это возглавить концерт на Мэдисон-Сквер-Гарден в Нью-Йорке. Согласно нашему расписанию, нам предстояло отыграть там несколько концертов в середине турне. Когда налаживали оборудование и подключали одну из гитар Эйса, кто-то из техников сделал что-то не так, и гитара выпалила ракетой, так что Текса увезли по «скорой» с обожженными пальцами. Запасного инструмента у нас не было, и мне пришлось в спешном порядке мчаться на концертную площадку и чинить гитару. До начала концерта оставалось всего ничего, и персонал толпился вокруг меня, поторапливая и волнуясь.

– Если ты будешь копаться и подведешь нас, и мы из-за тебя опоздаем, это встанет нам в десять тысяч баксов за каждую минуту! – подгонял меня директор тура Фриц, нависая надо мной. – Давай быстрее!

Я не подвел. Я спасал его задницу и чинил гитару как мог быстро.

– Скорее, скорее, чувак, все отлично, давай, поспешай, не подведи! Готово? Давай ее сюда!

Мы передали гитару Эйсу, и концерт начался вовремя, и гитара работала как надо.

К 1980 году мои гитарные спецэффекты стали неотъемлемой частью концертов «Кисс». У каждого из музыкантов был в запасе свой трюк. Джин взлетал в воздух и извергал огонь и кровь. Кроме того, он играл на бас-гитаре, которая с виду напоминала окровавленный боевой топор. У Пола на набеленном лице был обведен черной зубчатой звездой один глаз, а его гитара с зеркальной поверхностью сверкала в свете прожекторов. А Эйс играл на моих уникальных гитарах ручной работы. Он начинал каждый концерт с композиции Мика Джаггера «Человек 2000», играя на обычной гибсоновской гитаре модели «Лес Пол». В середине песни он выходил на авансцену, быстро менял инструменты и брался за черную гитару со встроенными дымовыми шашками. Эйс начинал свое соло, и в середине соло поворачивал рубильник, который запускал дымовые шашки и включал лампочки. Они были такими сильными, что луч света, извергавшийся из гитары, достигал противоположного конца зала, а дым так и валил клубами из корпуса. Казалось, гитара и впрямь полыхает огнем.

Определить, что гитара Эйса загорелась, можно было даже не глядя на сцену. Достаточно было слышать реакцию публики: сразу поднимался восторженный рев. Зрители обожали эти моменты. Мы знали, что многие поклонники «Кисс» приходят на концерты именно ради этих зрелищных мгновений, и я старался их не разочаровывать. Наш главный пиротехник, сущий волшебник, как-то сказал мне: «Старина, мы на каждом концерте выпускаем больше ракет и шутих, чем многие города на День Независимости». Я ему безоговорочно поверил.

После нескольких концертов мы усовершенствовали Горящую Гитару еще больше. Теперь дымовых заряда было два, и второй поворот рубильника запускал еще один заряд, – мощнее первого. Эйс почти целиком скрывался в клубах дыма, потом дым расползался по сцене, а струны на гитаре так и лопались от жара, пока Эйс продолжал играть. Лопаясь, очередная струна издавала звон – дзынь! – и публика, заслышав его, неистовствовала.

В этот самый миг мы спускали с потолка невидимый кабель. На сцену был заранее проложен транспортер, по которому кабель спускался, цеплял то, что нам было нужно, и поднимал это наверх. Вся конструкция держалась на электромагнитах и соединителе, и управлялась дистанционно, так что кто-нибудь из команды стоял на управлении. На гитаре имелся стальной крюк, который и примагничивало к кабелю. В конце соло Эйс начинал размахивать гитарой, будто рубил ею воздух, как боевым топором. Когда он чувствовал, что гитара зацепилась за кабель, он бросал инструмент вперед, по направлению к публике, и гитара начинала раскачиваться в воздухе. Тот, кто стоял на пульте подъемника, медленно подтягивал кабель вверх, так что гитара плавно возносилась ввысь. А я в это время дежурил у радиоконтролируемого устройства, которое смастерил из модели аэроплана. Я нажимал нужные кнопки, и гитара то вспыхивала огнями, то гасла. Она возносилась к потолку, словно сигнальный огонь, – на высоту в пятьдесят футов над сценой.

С такой высоты вспышки гитары освещали весь зал до последних рядов – неважно, на какой сцене мы выступали. А выступали мы и на огромных площадках. На таких, как «Понтиак Сильвердоум» в Детройте, от сцены до конца зала было, по-моему, с полмили. И пока публика завороженно следила за вознесением первой гитары, Эйс брал со стойки вторую, ракетную.

Ракетную гитару я тоже смастерил на основе гибсоновской модели «Лес Пол». На конце грифа у нее была ракетная установка – на три сигнальных ракеты. Эйс снова играл соло, потом выходил на край сцены, топал ногой, отводил гитару влево и выпаливал первой ракетой. Публика слышала залп и видела, как гриф гитары извергает яркую вспышку. Над залом мы заранее подвешивали мешок конфетти, – в сотне футов от сцены, – и, когда ракета выстреливала, мы его взрывали. Публика думала, что мы взорвали у них над головой фугас. Эффект был потрясающий. Публика была в восторге.

Потом Эйс разворачивал гитару грифом влево и выпускал вторую ракету, и мы взрывали еще мешок конфетти. Конфетти сыпалось на толпу секунд десять или около того. Пока толпа зрителей стояла под дождем из конфетти, Эйс задирал гриф гитары вертикально вверх и выстреливал третьей ракетой в воспарившую ввысь гитару, которая продолжала гореть и извергать дым. И тут мы взрывали третий заряд конфетти, самый большой. После чего я с помощью дистанционного управления сразу гасил горящую гитару. Наступала тьма. Все было срежиссировано так, чтобы публика решила, будто Эйс из второй гитары подстрелил первую.

Каждый раз все проходило без сучка без задоринки, и так было ровно до нашего концерта на Олимпийском стадионе в Мюнхене. В тот раз ракета, выпущенная из гитары, попала в парящую и горящую гитару по-настоящему, без обмана, и горящая гитара рухнула с высоты в семьдесят футов и вдребезги разбилась об ограждение перед сценой. К сцене тотчас ринулась толпа зрителей – подбирать обломки на память. Едва удалось избежать давки. От разбитой гитары не осталось ни крошки – поклонники расхватали все.

Я поспешно отбыл домой, чтобы срочно изготовить новую горящую гитару, и таким же манером вернулся с ней в Германию. Оба раза я летел первым классом и брал по два билета. Один себе, а второй – гитаре.

Глава 18

Настоящая работа

Несмотря на успешное сотрудничество с «Кисс», к концу 1979 года я едва сводил концы с концами. Я работал на крупные музыкальные группы, работал с полной отдачей, но они нуждались в моих услугах лишь во время турне. Стоило мне вернуться домой, деньги заканчивались, и я оказывался на мели.

Во время гастролей в Техасе я отобедал в ресторане «Особняк» на Черепашьем ручье, и выставил счет группе. Я налакомился изысканными блюдами, которые вышколенные официанты подавали на тонком фарфоре. В Атланте я отужинал в ресторане «Рысаки», где стены были увешаны жанровой живописью, посвященной скачкам. Кроме того, на гастролях я неизменно летал частными самолетами и ездил по городу на лимузинах, и все это за счет группы.

Но дома, в Амхерсте, все было иначе. Там у меня был «Кадиллак-Эльдорадо» с откидным верхом, но не было денег на бензин. Питался я макаронами с сыром, которые покупал в самом дешевом магазине. Если не было денег на молоко, чтобы приготовить нормальный соус к макаронам, я варил их на воде и посыпал порошковым сыром, тем и обходился. Я высматривал нетронутые ломти пиццы, – посетители иногда оставляли их на тарелках в дешевой забегаловке «У Бруно», и таскал приправы на десерт. Вместо отеля «Плаза» с его прелестными обоями и мраморными ванными, я жил на 288-й Федеральной улице, где стены были оклеены газетами, а санузел представлял собой тесный закуток с пластмассовой раковиной и душем без ванны.

Честно говоря, отказывать себе во всем было не так уж и трудно. Я понимал: любое жилище лучше, чем спальник под деревом, – а именно так я и ночевал, когда впервые ушел из дома. Безденежье тяжело давалось мне скорее из-за разительного контраста с той роскошной жизнью, которую я вел во время турне, когда была возможность шиковать. Получалось, что вчера я был богат, а сегодня уже нищ. Все равно что вчера быть умным, а сегодня проснуться тупицей, однако помнить, каким умным был вчера. Словом, я нуждался в твердой почве под ногами и в стабильном заработке. Мне нужнее было получать двести долларов в неделю, но десять недель подряд, а не заработать три тысячи одним махом за один день и потом три месяца свистеть в кулак.

– Старик, тебе надо переехать в Лос-Анджелес! Ты бы там работал со мной на киностудии.

– Слушай, перебирайся в Нью-Йорк! У тебя там работы будет выше ушей.

Со всех сторон на меня сыпались добрые советы. Все из лучших побуждений объясняли, чем именно мне заняться и что предпринять. Все в один голос утверждали, что в большом городе меня ждет большое будущее. Но я вырос в провинции, в маленьких городках и на ферме. Больше всего на свете я любил леса Амхерста и сельские края в Джорджии. А большие города мне не нравились. Там было слишком много людей – незнакомых, чужих людей, с которыми непонятно было, как общаться, и поэтому города и толпы меня пугали. Я хорошо понимал животных и знал сельскую местность. В лесу я чувствовал себя спокойно и надежно. А вот в городе или в толпе – никогда.

Ко всему прочему, нужно было учитывать, что я живу не один. Медвежонок училась в Массачусетском университете в Амхерсте, и мы как раз съехались. Она не могла бросить учебу, а я не мог расстаться с ней, так что ни о каких больших городах и речи не шло.

Каждый день я хотя бы один раз задавал себе вопрос: «А если все-таки переехать, пусть мне и страшно?» Но мне недоставало уверенности в том, что я удержусь на новом месте, в том числе и на новой работе. В моей жизни не было постоянных величин. Я бросил школу, наша семья распалась. Поэтому сама мысль о том, чтобы начать новую жизнь в двух тысячах миль отсюда, среди чужих, меня пугала и отвращала.

К тому же я боялся оставить родителей без присмотра. Несмотря на всю мою неприязнь к ним, я не хотел уехать, а потом узнать, что они забились каждый в свою нору и умерли. А ведь был еще младший брат. Пока он жил у доктора Финча, я чувствовал, что надо быть поблизости и держать ухо востро. Лишь много лет спустя я выяснил, через что прошел брат, но и сейчас, когда я не знал подробностей, инстинкт подсказывал мне: будь поблизости, будь начеку.

Отец звонил мне еженедельно.

– Сынок, мне так жаль, что я был тебе обузой. Больше тебе не придется обо мне беспокоиться! – запинаясь, невнятно бормотал он. Говорил он всегда одно и то же, звонил мне пьяный, как правило, лежа на полу у себя в квартире, потом ронял телефон. Приходилось мчаться к нему и проверять, как он там – умер или просто вырубился? Повсюду валялись бутылки, сигареты и мусор. Приходилось возиться с отцом, как с малым ребенком.

– Вставай с пола, не то я вызову полицию! Сейчас же вставай! Ну!

– Прости, Джон Элдер, мне так тяжело, так тяжело… – он подвывал и плакал пьяными слезами, но с пола все-таки поднимался. Пять лет назад он избивал меня. Теперь он опустился и впал в детство. Передо мной был взрослый младенец, пускающий пузыри. Похоже, он достиг крайней степени падения: разорился, потерял дом, семью. У него оставалась развалюха-машина стоимостью в пятьдесят долларов, да работа охранником в Хэмпширском колледже. Зарплаты едва хватало на жизнь.

Еще тяжелее мне было навещать мать. Она переехала в город, сняла там квартиру и продолжала крутить с женщинами. Нынешняя ее подружка годилась мне в тетушки. Все это казалось мне противоестественным. А другие женщины, которых я встречал дома у матери, больше смахивали не на ее любовниц, а на служек в храме.

Бывали и еще более странные случаи.

– Это моя дочь Анна. Она твоя новая сестренка, – однажды сообщила мне мать. Неужели она и правда искренне верила, что какая-то девица, которую она взяла под крыло, от этого станет мне родной сестрой? Спятила. В который раз. Вскоре мать снова положили в Нортхэмптонскую психиатрическую больницу, а моя «новая сестренка Анна» вышвырнула ее вещички на помойку и заняла квартиру.

Я настолько стыдился родителей, что не рассказывал о них правду никому, – ни посторонним, ни друзьям. Обычно я говорил что-нибудь вроде: «Мои родители преподают в университете. Отец занимается философией». Поэтому с моих слов собеседники решали, будто родители у меня – приличная профессура в твиде, а не полупомешанные оборванцы, которые опустились до животного состояния и сидят взаперти.

По крайней мере, у меня оставалась Медвежонок – она-то знала всю правду о моих родителях.

Родители моих знакомых ребят отправляли их в престижные колледжи – в Дартмут или Мак-Джилл. Мои знакомые не бросали учебу, и у каждого был дом, куда можно было вернуться. Я – другое дело. Я приезжал на мотоцикле обратно в Сандерленд – крошечный городок неподалеку от Амхерста, в трехкомнатную квартирку, которую делил с Медвежонком и ее соседками. Но теперь мне нужно было найти работу, и как можно быстрее.

Я не стал тянуть, и вскоре мы с Джимом Боутоном уже вовсю занимались звукоаппаратурой и светотехникой в местных ночных клубах. Начали мы с Амхерста и окрестностей, потом расширили поле нашей деятельности к югу, до Спрингфилда. Дальше – больше: мы стали работать в Бостоне и Хартфорде. Это были разовые работы, и платили за них не сказать чтобы щедро, или же мы не умели запрашивать хорошую цену, но поток заказов не иссякал, а это было главное.

Одно дело – прийти в ночной клуб устанавливать аппаратуру в полночь, и совсем другое – явиться туда днем. В помещении царит тишина, дневного света нет, потому что окна и двери закрашены черным, чтобы посторонние не заглядывали. Горят рабочие люминесцентные лампы, которые во время концертов и дискотек обычно погашены, и в их сером свете любое помещение кажется серым. Весь клуб воняет сигаретным дымом и пролитой выпивкой, кроме разве что туалетов. В туалетах все перебивает вонь мочи и блевотины. Все поверхности в клубе покрыты тонкой пленкой – повсюду оседают испарения пота, дым, жир. Если протереть хоть стену, хоть стол белым полотенцем, оно мгновенно почернеет.

Вот в таких местах мы работали с Джоном. Обычно мы устанавливали на потолке разноцветные неоновые лампочки, а в пыльных углах, куда дневной свет не заглядывал годами и десятилетиями, – динамики. Монтировали новенькие диджейские пульты с «вертушками» и микшерами, звукорежиссерскими пультами, обращенными к танцполу.

«На жизнь хватает, – твердил я себе, – и все-таки я занимаюсь околомузыкальными делами». Мы с Джоном частенько навещали те же клубы вечером, чтобы полюбоваться, как работают наши творения. Медвежонок с нами не ходила почти никогда. Мы объезжали с Джоном несколько клубов за ночь: проводили полчаса в одном, заглядывали на полчаса в другой. «VIP», «Викинг», «Бесконечность», «Тысяча и одна ночь», «У Марка Энтони». Все привратники нас знали, поэтому пропускали бесплатно. Если везло, то попадались и знакомые бармены, и тогда нам ставили выпивку за счет заведения. Правда, я в любом случае пил очень умеренно.

Я сидел в клубе и смотрел на девушек – девушек в платьях, девушек в юбках, девушек в джинсах, девушек, едва прикрытых. Они приходили поодиночке или компаниями. Иногда и уходили тем же составом. Иногда, если им везло, уходили с парнями. По крайней мере, я предполагал, что им повезло.

Я никогда не уходил из клуба с девушкой, хотя и жалел, что не умею вести себя с ними так же смело, как другие посетители. Жаль было, что я не могу запросто подойти к незнакомому человеку и завязать разговор. Не знаю, как бы я поступил или что сказал в подобной ситуации. Наверно, хорошо, когда ты уверен в себе и умеешь легко знакомиться. Я наблюдал, как посетители клуба болтают у стойки бара, как танцуют, – их выхватывали из темноты лучи стробоскопов, которые я смонтировал, и танцующие замирали, словно на фотографиях. На фигурах танцоров плясали алые отсветы от лазеров, которые я установил, и блестящие отсветы от зеркального шара. Диск-жокеи всегда запускали зеркальный шар, когда звучали медленные вещи.

Я знал все, что только можно было знать о том, как подсветить танцпол и посетителей, но вот сами посетители оставались для меня тайной. Я ничего не понимал в людях. Я и на танцпол ступал только в том случае, если надо было что-то смонтировать или починить. Танцевать я не умел. Я отличался крайней неуклюжестью, и был уверен, что на танцполе буду выглядеть глупо. А к этому времени я уже усвоил: нельзя ставить себя в такое положение, когда надо мной начнут потешаться. В любом случае, я слишком стеснялся, чтобы пригласить кого-нибудь потанцевать, и был слишком неуверен в себе, чтобы принять приглашение. Я наблюдал, как посетители нюхают кокаин или закидываются таблетками – практически под носом у звукооператора, не скрываясь. Порой мне случалось видеть, как кто-нибудь колется на ступеньках клуба или в проулке за черным ходом.

Героин меня пугал. Я читал, что подсесть на него можно с нескольких уколов, и насмотрелся на героинщиков. Они жили по помойкам и теряли сознание в подъездах. «Нет уж, я ни за что в такое не ввяжусь», – думал я. Героин был еще хуже, чем отцовское пьянство.

Все это я наблюдал так же отстраненно, как в детстве – чужие игры, в которые меня не принимали другие дети. Так что отстраненности я научился еще лет в пять. Сейчас надо мной никто не потешался, но я не мог заставить себя влиться в компанию – и не умел, и не хотел. Точнее, завести новые знакомства я был не против, но меня не манило то, чем занимались посетители этих клубов. Поэтому я просто наблюдал. И работал. И не уезжал в большой город, уверенный, что нуждающимся лучше быть в Амхерсте, чем в Нью-Йорке.

Загвоздка была вот в чем: меня тянуло сочинять все более и более сложные эффекты. Я начал включать в свои разработки микропроцессоры, но при этом не мог себе позволить собирать и пробовать такое оборудование в домашней мастерской за свой счет. (Разработки для «Кисс» оплачивались рок-группой.) Мне требовалась мастерская, лаборатория, но я не спешил возвращаться в университет, – подозревал, что там они упекут меня в какую-нибудь учебную программу, а я был уже по горло сыт всеми этими организованными штуками. Так что мне требовались ресурсы какой-нибудь корпорации. Какой – я пока и сам не знал.

Я понял, что пора подыскать настоящую работу. Постоянную. Вокруг все работали, если не считать бродяг, наркоманов и прочего отребья, которое просто коротало время, сидя на каком-нибудь крыльце или в парадной в центре города. Я не хотел быть, как они. Поэтому я начал штудировать объявления о вакансиях – в рубрике «Требуются инженеры-электрики». Правда, я сомневался, наймет ли меня кто-нибудь. Большинство объявлений было как под копирку – безликие, скучные, для безликих фирм. Но одно объявление зацепило мой взгляд. Я до сих пор помню его дословно.

У ВАС ПРОБЛЕМЫ С ДЕНЬГАМИ?

ЗАМУЧАЛИ ДАМЫ?

ВЫ НЕ В ЛАДАХ С ЗАКОНОМ?

ОБРЕТИТЕ НОВЫЙ ДОМ

В РЯДАХ ИНОСТРАННОГО ЛЕГИОНА!

Я было решил, что объявление шуточное, но нет. Иностранный Легион и правда искал наемных солдат. Обидно было, что меня не привлекало все то, что предлагал Легион: приключения, дисциплина, мужская компания и шанс сражаться вдали от дома.

Я сосредоточил внимание на местных объявлениях. Автоматическое управление обработкой данных. Наладчик реактивных двигателей. Инженер службы технического контроля. Техническое обслуживание в условиях эксплуатации. Инженер службы сбыта. Технолог-программист. Предложений было много, но я не мог представить себя ни на одной подобной работе. В большинстве случаев я даже нетвердо знал, в чем ее суть и что там надо будет делать. Потом, наконец, на последней странице воскресной газеты, в самом низу, я нашел искомое.

ТРЕБУЮТСЯ ИНЖЕНЕРЫ-ЭЛЕКТРИКИ!

СТАНЬ УЧАСТНИКОМ КОМАНДЫ

И ВМЕСТЕ С НАМИ ТВОРИ

САМЫЕ КРУТЫЕ ЭЛЕКТРОННЫЕ ИГРЫ

ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ!

Вот такая работа мне подходила. Я тут же позвонил по указанному номеру телефона, и меня попросили прислать резюме. Резюме? Я никогда его не составлял. Поэтому я сел читать, как это сделать правильно. На следующий день я состряпал очень внушительное резюме, и большая часть сведений – собственно, все, кроме возраста и образования, – были чистой правдой. Судя по всему, резюме получилось хорошее, потому что уже через день мне позвонила Кэтрин из отдела кадров – договориться о собеседовании. Заодно она подробнее рассказала мне, чем занимается компания и какого инженера ищет.

Компания занималась звуковыми эффектами. Идея была в том, чтобы выпускать на рынок игры, которые разговаривают и воспринимают устные команды. Поэтому требовались знатоки по звуковым эффектам и цифровому дизайну. «В этом я разбираюсь», – уверенно заявил я.

Выручила меня характерная для аспергерианцев способность – сосредотачиваться на изучаемом предмете и быстро учиться. Газетное объявление я прочитал в воскресенье, собеседование было назначено через неделю, и за это время я успел прилично разобраться в том, что такое цифровой дизайн. Голова у меня распухла, но я от корки до корки прочитал и усвоил три пособия по электротехническому делу, которые взял в студенческом библиотечном центре.

В день собеседования я облачился в костюм и поехал в центр города. Мне еще повезло, что у меня имелся костюм. Я купил его в прошлом году в Чарльстоне, когда группа «Кисс» во время турне по Югу Штатов давала интервью на телевидении. Костюм был фирменный, диоровский, из щегольской серой чесучи. Куплен он был за счет группы, так что спасибо «Кисс» за то, что на первое в жизни собеседование я прибыл настоящим франтом.

Собеседование затянулось на целый день. Сначала меня расспрашивал Пол, управляющий компании «R&D group». Потом за меня взялся Клаус, старший инженер. После него настал черед Дейва, математика, который разрабатывал систему синтезированной машинной речи. Наконец, поговорил со мной и Джим, вице-президент компании. Мне неимоверно повезло, что им было нужно именно то, в чем я лучше всего понимал. Еще больше мне повезло, что они не смогли найти ни одного кандидата, который бы разбирался в звуковых эффектах.

Разумеется, я постарался создать впечатление, будто разрабатываю свои звукооператорские приспособления в собственной мастерской, как и специалисты в компании, – а не на кухонном столе или не на гостиничной койке, и не на полу в подсобке какого-нибудь концертного зала (на деле было именно так). В то время меня очень волновало, что работаю я незаконно, но сейчас понимаю: где именно я собирал свои музыкальные приспособления, было неважно. Важно, что я знал в них толк, обеспечивал ими не кого-нибудь, а знаменитую группу «Кисс», и мог разрабатывать то же самое и для компании «R&D group».

– Что вы знаете о цифровых фильтрах? – спросили меня на собеседовании. «Ничего, но зато я быстро учусь», – подумал я.

– А что вы знаете о звуковых эффектах? – таков был следующий вопрос, и тут уж я не растерялся.

– Я собирал фильтры для модификации звуков разных музыкальных инструментов, и разрабатывал разные виды сигнальных процессоров – для усилителей и для звукозаписи. Кроме того, я разрабатывал схемы для монофонных и полифонических синтезаторов… – стоило мне оказаться в своей стихии, и я заговорил без умолку.

Два дня спустя я получил по почте ответ от компании. Начиналось оно так: «Отдел электроники, возглавляемый Мильтоном Брэдли,[11] рад предложить вам должность инженера управленческого аппарата в компании «R&D group». Ваш исходный оклад будет составлять 25 000 долларов в год».

Сначала я глазам своим не поверил. Потом на меня нахлынула гордость, но вместе с тем и страх. Справлюсь ли я? Что ж, поживем – увидим. Я позвонил в компанию и сказал, что готов приступить к работе с ближайшего понедельника. Надо было ловить момент, а то вдруг они все-таки найдут другого кандидата или передумают.

В первый же день на новой работе я с удовольствием обнаружил, что под знаменами «R&D group» собралось еще немало отщепенцев и чудаков, которые не соответствовали стандартам общества. Нашлось, с кем поговорить. Большинство инженеров оказалось моими ровесниками. Только они четыре года провели в колледже, а я – в разъездах. Однако поскольку я вырос в университетском городке, то легко вписался в их круг. Несколько ребят оказались выпускниками Массачусетского университета, и у нас нашлись общие знакомые среди преподавателей.

В составе компании были и главные инженеры – они оказались постарше; подразумевалось, что они присматривают за младшим персоналом. Меня приписали к Клаусу, с которым я уже успел познакомиться на собеседовании. Клаус был человек пожилой, раздражительный, со странностями, но большой умница, так что мы с ним неплохо поладили.

Мне никогда раньше не случалось работать в организации, поэтому я внимательно наблюдал, как у них построен рабочий процесс и отношения, и прикидывал, как получше вписаться в коллектив. Во главе организации стоял старший вице-президент, белокурый немец, который носил элегантные костюмы и до разговоров с мелкой сошкой вроде нас не снисходил. У него был свой просторный кабинет на другом конце здания, а подступы к кабинету охраняла пара секретарш.

Следующим в иерархии значился еще один вице-президент, отставной моряк, по прозвищу Фрукт. Такую кличку ему придумали Боб и Брэд, мои коллеги-инженеры. Фрукт любил говаривать: «Вам, задницам таким, не хватает настоящей армейской дисциплины!» Эта фраза вполне определяет его отношение ко мне и прочим подчиненным.

Дальше в пищевой цепочке следовал Пол, управляющий группой. Пол верил, что должен нам улыбаться и быть с нами любезным, и поэтому он все время старательно скалился. Фрукт действовал кнутом, а Пол – пряником. Я ему не доверял. Я не очень хорошо разбирался в мимике других людей, но теоретически знал: люди обычно улыбаются, когда им хорошо и они довольны. Но мне-то не всегда хорошо и я не всегда доволен. Большую часть времени я вообще несчастен. И я не улыбаюсь постоянно, с утра до ночи. А с лица Пола не сходит широкая улыбка. Он-то почему улыбается? На наркотиках, что ли? Не похоже. Нет, с ним что-то не так.

Ну и, наконец, в самом низу пирамиды были мы, рядовые инженеры. Чуть ли не в первый день я познакомился с Бобом Джеффи, – он работал в проектировочном отделе, через вестибюль от меня. Боб представлял собой классического «очкарика»-умника: высокий, тощий, лысеющий. Носил белый халат, а из нагрудного кармашка у него торчали три шариковых ручки и отвертка. Я быстро обнаружил, что Боб взирает на мир с юмором и во всем видит повод для шуток. Может, в свое время я и был записным шутом в классе, но главным скоморохом в компании точно был Боб.

– Я слышал, ты работаешь на Уродца?

У Боба для каждого находилось прозвище: Фрукт, мистер Чипс, Громила, Хобот. А еще Земля-Ветер-Огонь.

Я улыбнулся. Да, кличка «Уродец» подходила Клаусу как нельзя лучше. Но я благодаря ему усвоил много полезного. И Уродцем я его никогда не называл, если только наедине с Бобом.

Наша группа создавала первые говорящие игрушки, и Клаус поручил мне аналогово-цифровой конвертер, который сам разрабатывал. Конвертер предполагалось использовать в лаборатории, чтобы изучать голоса и звуки. Задача была как раз по мне. На новом месте коллеги с самого начала по достоинству оценили мои изобретения и то, как они работают. Так что дела мои шли в гору и акции поднимались.

Пока я не поступил на эту работу, то волновался, каково мне придется на новом месте. Но мои страхи не подтвердились. Я чувствовал себя как рыба в воде. Никто над душой не стоял, гонку и нервотрепку не устраивал, не то что раньше, у рокеров, – от них я то и дело слышал: «Старик, пошевеливайся! Эта примочка нужна нам срочно, кровь из носу!» В «R&D group», судя по всему, готовы были платить за то, чтобы я разрабатывал свои проекты в том темпе, который мне удобен, да еще за личным рабочим столом. Просто неправдоподобно повезло!

Рабочая обстановка мне тоже нравилась. У рокеров я работал в прокуренном помещении, где было сине от дыма и воняло потом. Здесь, на новой работе, в кабинете дышалось легко. Отопление работало. Никто, насколько я мог видеть, не бродил вокруг вооруженный, в подъезде не вырубались пьяные, а раковины в туалете никто не путал с писсуарами. На стоянке не разгуливали торговцы наркотиками или проститутки, и можно было спокойно пройти к машине – никто не приставал.

Я понял, что мои коллеги даже не представляют себе, как сказочно им свезло с работой. Они принимали все эти блага как нечто само собой разумеющееся. После первой недели работы в «R&D group» я твердо решил, что к жизни на дне больше не вернусь.

Через год я уже отвечал за собственные проекты. Похоже, мне наконец-то удалось пробиться в нормальный мир. Я думал: «Если вести себя осмотрительно, никто и никогда не узнает о моем прошлом».

Глава 19

В кругу инженеров

Теперь, обзаведясь настоящей работой, я решил, что пора уже вести себя по-взрослому. В конце концов, мне почти двадцать три года. Я – инженер-конструктор в солидной компании. У меня своя лаборатория, и оборудование там первоклассное, даже лучше университетского.

Впервые в жизни я каждый день с утра облачался в рубашку с галстуком. И даже почти не опаздывал на работу.

А на работе тем временем происходило нечто странное: я был вынужден ежеутренне заходить на территорию фирмы через заводской пропускной пункт. Причина была в том, что отдел электроники стремительно разрастался, а места для него не хватало. Позже компания в конечном итоге пристроила для нас к старому зданию удобное новое крыло, но тогда оно еще было недостроено. А пока мне выправили пропуск с фотографией, в котором значилось, что я из руководящего отдела, и я каждый день входил на работу вместе с фабричными – полутора тысячами литейщиков и печатников. По крайней мере, сотрудникам из нашего отдела не приходилось выстаивать общую очередь и пробивать табельную карточку минута в минуту.

Сам не знаю, чего я ожидал от постоянной работы, но уж точно не того, что буду ходить по заводскому помещению, между машинами, изготавливающими пластиковые отливки. И что придется отскакивать всякий раз, как машина высотой с двухэтажный дом решит плюнуть в меня полусотней фунтов расплавленной пластмассы и забрызгать мои новенькие мокасины фирмы «Баллей» комочками пластика.

Я собирал комочки поменьше – те, которые тянули фунтов на пять-десять, и раскладывал их у себя на заднем дворе, будто навозные лепешки, оставленные какой-то диковинной коровой, вспоенной химикалиями. По всему двору лежали желтые, красные, синие, а то и разноцветные лепешки. Гости посматривали на них, но не отваживались спрашивать, что это такое.

– Скоро вы выберетесь с завода, – обещал Пол, наш начальник. Фрукта и остальных старших по чину уже переселили в новое здание, выстроенное для дирекции. Но пока его не достроили окончательно, мы, младшие сотрудники, все еще ютились в здании завода. Наша лаборатория, ко всему прочему, располагалась как раз этажом выше плавильного цеха, в душном раскаленном помещении, на бывшем фабричном чердаке.

А теперь представьте себе обстановочку: семнадцать инженеров, секретарь, менеджер и практикант набились на душный чердачный этаж, и все лихорадочно работают. Летом мы работали будто в печке: снизу, из цеха, шел жар от разогретых машин, а сверху солнце яростно накаляло черную гудроновую крышу. В тот август на белизне симпатичного натяжного потолка проступили черные пятна: это с крыши просачивался расплавленный гудрон. Я сбежал в другую лабораторию, к нашим технологам, – им посчастливилось занимать помещение попрохладнее.

За технологов отвечал Вито, а я как инженер-управленец отвечал за Вито. Ну, в некоторой степени. Вито был неуправляем. Но сработались мы неплохо. Вито, словно хороший сержант в армии, показывал нам разные закулисные тонкости и хитрости. Например, он объяснил нам, как изящно и весело избавиться от надоедливого продавца-коммивояжера.

Гамбит с продавцом обычно требовал участия двух человек. Вито всегда брал на себя вступительную часть. Делалось это так. Если продавец производил на Вито неважное впечатление, тот говорил: «Когда будете разговаривать с моим боссом, спросите про его сестру. Она только что стала чемпионкой колледжа по плаванию. Он очень ею гордится».

Потом продавец шел ко мне, и через несколько минут вворачивал в разговор фразу: «Кстати, я слышал, что ваша сестренка – чемпионка по плаванию, да?» Я напускал на себя обиженный и изумленный вид и умолкал. Продавец обеспокоенно спрашивал:

– Я что-то не то сказал?

Я оскорбленно отвечал:

– Не могу поверить, что вы способны ляпнуть такую бестактность. У моей сестрички полиомиелит. Она с пятилетнего возраста прикована к инвалидному креслу.

Дальше возможны были варианты, но все они, как правило, оказывались потешными. Собеседник или рассыпался в извинениях, или потрясенно молчал. В любом случае, это работало. После ледяной паузы я говорил: «Простите, я должен вернуться к работе». А посетитель уже был рад-радешенек убраться вон из кабинета. К этому моменту Вито успевал бесследно исчезнуть. Я, все так же сохраняя оскорбленный вид, провожал незадачливого коммивояжера до двери.

На том все и кончалось. Потому что прийти еще раз после такого приема никто не решался.

Технологи работали среди печатных станков, на которых печатались картинки для складных картин-паззлов. Печатали их на больших листах картона, потом относили к другим станкам, которые нарезали листы на мелкие фигурные кусочки – сотни и тысячи кусочков. Потом все это упаковывали в коробки и отправляли в магазины. Рабочее помещение, десять на пятьдесят футов, раньше служило кабинетом контролера производства. Из окон с одной стороны открывался вид на зал, где производили паззлы, а с другой – на глухую стену, побеленную известкой. В самом кабинете стены были покрашены в тошнотворный светло-зеленый цвет, какой, должно быть, можно получить, если ты закусывал пиво листьями одуванчиков, а потом тебя вырвало этой смесью.

Обычные офисные правила насчет интерьера, формы одежды, а также поведения и выбора выражений, – все они здесь не действовали. Как-никак, мы помещались на заводской территории, а не в директорском крыле. Поэтому технологи совсем расслабились: по стенам у них пестрели календари с девушками, в охладительном резервуаре для кулере для пленки хранилось пиво, а в ящике с инструментами – складные ножики.

Как-то утром к нам пришел Пол, тот самый управляющий с приклеенной улыбкой.

– Ребята, я хочу, чтобы вы тут быстренько прибрались. Скоро придет начальство с проверкой.

Пол всегда держался вежливо, никогда не ругался, голоса не повышал. Но мы-то расшифровали его слова верно. Он имел в виду: «Эй, вы, поганцы, ну-ка живо разгребайте свой свинарник! Календари с девками – содрать со стен, навести порядок, а не то начальство надерет нам задницу и всех уволит. Подъем, за дело!»

Технологи засуетились. Они сорвали со стен календари и плакаты, спрятали порножурналы поглубже в ящики столов, чтобы, когда ревизоры отчалят, вытащить свои сокровища снова. Вито подмел пол, смахнув мусор через перила вниз, в фабричный зал, с высоты в десять футов. Снизу донеслись возмущенные вопли рабочих, потому что мусор благополучно просыпался на свежеотпечатанные листы паззлов, приготовленные к нарезке, – они как раз выползли из-под пресса. Окурки и мусор расплющило и припечатало к картону. Пожалуй, это будет оригинальное дополнение к рождественскому подарку, если они попадут в коробку с паззлами и достанутся какому-нибудь счастливчику.

Но Вито на это было наплевать. А если бы рабочие поднялись к нам, чтобы намылить ему шею, он бы спустил их с лестницы, орудуя шваброй.

Пока технологи поспешно наводили порядок, я огляделся, не зная, чем заняться. Мне тоже хотелось показать себя хорошим корпоративным роботом. Чем бы помочь коллективу? Подметать и протирать пыль как-то не пристало, ведь по должности я старше технологов.

Тогда я нашел в углу осколок зеркала. Непорядок. Нечего ему тут лежать, это самый настоящий мусор. Я поднял осколок с пола, посмотрел на белые пластиковые столы, и меня осенило. Я попросил у Вито бритву и принялся терпеливо скрести по белому пластику. Горка белой пластмассовой мелкой крупы, почти что порошка, неуклонно росла. Технологи уже давно навели в комнате порядок, а я все еще трудился. Теперь горка белого порошка смотрелась на две тысячи долларов, не меньше. Мелкие белые кристаллики слегка поблескивали. То, что надо.

Я аккуратно сдвинул весь порошок на зеркало. Потом взял еще одно бритвенное лезвие и аккуратно разделил порошок на полоски. Довольно широкие. Вынул из своего бумажника двадцатку и свернул купюру в трубочку. Сел рядом с зеркалом и горкой белого порошка. Натюрморт был готов. Зеркало я задвинул под угол стола – чтобы оно было на виду, но в глаза с порога не бросалось. Как будто кто-то впопыхах забыл припрятать его получше.

Я надеялся, что мою двадцатку никто не сопрет. Подумал, что, может быть, лучше сходить в столовую и принести соломинку для напитков, но трубочка из купюры смотрелась лучше.

В остальном кабинет убрали безупречно. Мы решили, что начальству будет не к чему придраться, и тут-то начальство и появилось. Наше небольшое помещение наполнилось средних лет мужчинами в строгих костюмах. У некоторых на лацканах были бирки гостей. Посетители задавали разные вопросы, но ясно было, что суть нашей работы им непонятна и в большинстве своем им на нашу работу плевать. Двое посетителей рядом со мной громким страстным шепотом обсуждали гольф. Я стоял в углу у двери и видел, что мое зеркало с белым порошком заметили, и не единожды. Но, как я и ожидал, никто не сказал ни слова. Экскурсанты осмотрели кабинет и двинулись к выходу. Мне они даже пожали руку на прощание – все-таки я был хотя и мелким чином, но из руководства.

Визит затянулся, поэтому мы с технологами решили, что в прежний вид помещение вернем завтра. Обсудили зеркало с порошком и посетителей. Сколько из них заметило мой натюрморт? Что они потом скажут? Мы пришли в возбуждение – решили, что вот-вот ворвется охрана, отберет зеркало и порошок, устроит скандал, нас всех повяжут и поволокут на показательную расправу и проверяться на наркотики в крови. Честно говоря, когда к пяти часам вечера так ничего и не случилось, мы ощутили некоторое разочарование. И разошлись по домам, не забыв надежно запереть дверь.

«Может быть, нас накроют завтра?» – подумал я.

Я живо воображал себе облаву: как в помещение нагрянет наша заводская охрана, изображая отдел по борьбе с наркотиками. Как они конфискуют мой белый порошок, а потом, угрохав уйму времени на химический анализ, обнаружат, что это всего лишь пластмассовая пыль. Мы с технологами встревоженно ожидали, когда же компания резко ужесточит меры против наркомании. Но служба безопасности к нам так и не явилась.

– Неужели порошок никто не заметил или заметил, но не донес? – недоумевали мы. Никто не понимал, как так могло получиться.

Утром я заглянул в свой кабинет, потом направился в лабораторию. Еще с порога я увидел, что ребята-технологи не теряли времени зря. Календари с голыми девушками вернулись на стены, а на двери красовался плакат с новой «Мисс Пентхаус» за текущий месяц. Но кое-что все-таки было не так. Половина моего псевдококаина бесследно исчезла. Я показал уменьшившуюся белую горку Вито.

– Неужели нельзя было поосторожнее? Я знаешь как долго сидел и делал эту фигню? А ты половину смахнул! – сказал я.

– Никто из нас эту штуку даже пальцем не тронул. Смотри, и двадцатка твоя цела! – Вито показал на свернутую в трубочку купюру. – Технологи тут вообще ни сном ни духом ни при чем.

Может, он говорил правду, а может, врал. Жизнь покажет. Я достал новое бритвенное лезвие и наскреб с пластикового покрытия стола еще холмик белого порошка. Теперь горка псевдококаина тянула на две с половиной тысячи баксов. Я отсыпал немного порошка в полиэтиленовый пакетик. Как-то я слышал, что килограмм этой белой дури стоит 35 000 долларов, и не был уверен, что мне удастся столько наскрести с наших столов, но некую цель себе наметил. К обеденному перерыву пакет уже заполнился наполовину.

На следующий день у белого холмика снова недоставало одного склона. Я показал безобразие Вито.

– Кто-то играет с нами чертовы шуточки, – заявил я.

Вито кивнул. Но у него уже назрела идея.

– Мы поиграем с ним в видеозапись!

Прошлой осенью технологи проводили кое-какие эксперименты с роботами, и с той поры в лаборатории остались видеокамеры. Мы установили одну из них так, что она была направлена как раз на дверь и на рабочий стол, а фокусировку настроили на зеркало с белым заманчивым холмиком. Потом мы отключили сигнализацию фабричной системы безопасности, чтобы она не сработала, когда вор войдет, и приделали к камере самодельный таймер, который собрали из подручных деталей, в том числе и чипа микросхемы «555». В результате наших трудов камера должна была включиться, как только кто-нибудь откроет дверь, и вести видеозапись в течение пяти минут. Лаборатория была битком набита всякой электроникой, и мы были уверены – видеокамеру вор не заметит.

Для подстраховки мы оставили включенным радио и несколько дурацких игрушек, – их шум заглушал жужжание камеры. Да и в любом случае на фабрике всегда хватало шума. Наша выдумка была проста, но мы верили, что она сработает. По нашему общему мнению, шутки над нами шутил кто-то из своих. Именно поэтому камеру мы установили, только когда все технологи уже ушли домой.

Наутро выяснилось, что пакет с псевдококаином исчез. Вито первым заметил пропажу.

– Какая-то сволочь опять нас ограбила! – воскликнул он, и мы кинулись к видеокамере. Включили запись и просто обалдели. Потому что на пленке… словом, вообразите, будто вы купили порнофильм, а там в главной роли оказалась ваша маменька. Итак, на дисплее было вот что: в лабораторию вошел один из недавних посетителей – тех самых, Солидных Костюмов, вице-президентов. Он умело вынюхал линию «кокаина», прихватил пакет с порошком, воровато огляделся, сунул пакет себе в карман и преспокойно удалился. Прямо у нас на глазах. В записи.

Мы онемели. Люди его ранга вообще-то должны были подавать рядовым сотрудникам, да и всей фирме в целом, пример для подражания! Быть образцом высокоморальных принципов! Это люди нашего ранга скорее годились на роль воров и кокаинистов.

Вито считал, что нам надо предъявить Солидному Костюму нашу видеозапись и обвинить его в воровстве. Я колебался. Все-таки, оставив в лаборатории свой фальшивый кокаин, я не рассчитывал поймать в нее такую крупную добычу, как вице-президент. Я просто хотел пошутить. Устроить нелепый и дурацкий скандальчик – чтобы нас обвинили в незаконном хранении пластмассовой пыли. Нет, я совершенно не ожидал, что в видеоловушку попадется высший чин, что он нахально явится в лабораторию по окончании рабочего дня и украдет у нас «наркотик». Кстати, не просто фальшивый кокаин, а плод долгого упорного труда – я ведь несколько часов скоблил пластмассовый стол, чтобы набрать такую чудную белую горку первоклассной пыли самого убедительного вида. Я и скоблил-то самые чистые участки наших белых столов. Если бы наркотик был настоящим, и мы сдали бы вора полиции, ему бы светило от пятерки до десятки за решеткой.

Кто знает, а вдруг наша история с псевдококаином – лишь верхушка айсберга? Я обратился к Вито: «А вдруг эта сволочь ворует не только у нас и не только пластмассовый порошок?» Я опасался, что если мы припрем вора к стенке и он узнает про нашу видеокамеру, то в отместку сдаст нас отделу кадров или, того хуже, службе безопасности, и мы вылетим с работы. В лучшем случае. А в худшем – и подумать страшно. С моей точки зрения, зеркало и остатки порошка надо было спрятать и считать дело закрытым.

Но Вито с приятелями все-таки уговорили меня передумать, и мы включили видеокамеру еще на одну ночь. Может, Солидный Костюм одумался и раскаялся. Может, он вернет наш прекрасный фальшивый кокаин.

Для приманки я выложил на зеркало шесть солидных полосок порошка. Наутро осталось лишь две. Что он себе вообразил? Я-то видел ситуацию так: «Этот тип уже неделю нюхает пластмассовый порошок, и приходит за добавкой. Может, нам стоит продать этот порошок? Может, он обладает наркотическими свойствами и надо выяснить, откуда взялись пластиковые столы такого качества?»

Вито просмотрел новую видеозапись, и мы дружно решили, что вора пора припереть к стенке. Вито был мастак по этой части, а потому дипломатическую миссию поручили ему – у него язык был лучше подвешен. В детстве Вито частенько сопровождал своего дядю, который взимал задолженности у клиентов местного подпольного букмекера. В те дни, когда Вито не ходил в детский садик, дядя брал его, пятилетнего, с собой, вооружив палкой. Так что Вито с детства был маленьким бандитом, просто он вырос в технолога.

Вито отправился в дирекцию и записался на прием к Солидному Костюму. На следующий день он поднялся в кабинет к вице-президенту, нарочито плотно прикрыл за собой дверь и заявил: «Я хочу вам кое-что показать». С собой у Вито была видеокамера и портативный видеомагнитофон. Он включил запись – на пленке были зафиксированы оба посещения, и зрелище было крайне несолидное и вообще несимпатичное.

Солидный Костюм просмотрел запись в молчании. Но Вито знал, что тот лихорадочно думает: «Как я мог предусмотреть, что у них есть треклятая видеокамера?»

– Знаете, вам еще повезло, – небрежно сказал Вито. – Повезло, потому что мой шеф мог подключить к пакету с порошком не видеокамеру, а взрывное устройство, например. Шеф у меня чокнутый.

Мы с Вито знали случаи, когда гранаты и мины, привезенные с войны во Вьетнаме, использовали для охраны тайных лесных делянок с коноплей от воришек – делали так называемые «растяжки». Время от времени на гранатах и минах подрывался олень, а еще бывало, что неповинный турист оставался без ноги. В газетах то и дело об этом писали.

– Шеф очень расстроен тем, что вы натворили, – продолжал Вито. – Он желает получить от вас компенсацию. Он хотел сам заняться этим делом, пожаловаться итальянскому клану, а уж они бы спустили на вас своих громил. Те долги выбивать умеют. Но его отговорил – пообещал, что сам схожу к вам потолковать, и мы уладим все миром.

Вито сам был итальянцем и умел говорить такие речи убедительно.

Солидный Костюм перепугался и поджал хвост. Он даже не осмелился нам угрожать. Они с Вито сошлись на пяти тысячах долларов. Видеопленку Вито отдал Солидному Костюму. Нам было не жалко – мы оставили себе копию.

На прощание Вито сказал Солидному Костюму:

– Вы, конечно, понимаете, что в будущем вам придется покупать это белое дерьмо где-нибудь еще.

Солидный Костюм торопливо кивнул. Он был счастлив, что так легко отделался и унес ноги живым и невредимым.

В выходные мы с Вито закатили технологам пирушку. Технологи принесли свои наркотики. Я забрал ту самую двадцатку, которая была частью псевдококаинового натюрморта, и потратил ее, но не на наркотики. К наркотикам она больше отношения не имела.

С того самого дня, как Вито потолковал с Солидным Костюмом, все наши запросы в дирекцию незамедлительно выполнялись, и ответы на них всегда были очень, очень вежливыми. Но надолго это не затянулось: экономическая ситуация изменилась, продажи упали. В течение нескольких лет кое-кто из моих коллег уволился сам, а других сократили. Позже я узнал из газет, что того самого вице-президента, Солидный Костюм, арестовали в центре города, где застали в обществе сутенеров, шлюх и наркоторговцев.

«Но почему он так поступил? Почему так скатился?» – спрашивал я себя и не находил ответа. Я без оглядки бросил эту жизнь на дне общества, – бросил, едва передо мной забрезжил шанс; я охотно променял будку звукооператора в дискоклубе на настоящую инженерную лабораторию. А этот человек, наоборот, вырос в роскоши и достатки, у него была отличная работа и должность вице-президента в крупной компании, – и он скатился в канаву по собственному желанию.

Раньше я полагал, будто высокородная элита, рожденная и воспитанная для престижной работы среди «белых воротничков», по самой своей природе превосходит недоучек вроде меня. Но, как показала жизнь, я заблуждался.

Глава 20

О логике и светских беседах

Я – человек логики. Психологи утверждают, что логичность вообще присуща аспергерианцам. Но это наше свойство часто приводит к неловкости и сложностям в расхожих социальных ситуациях: ведь обычные разговоры не всегда развиваются логично. Стремясь улучшить свои навыки общения, я изучил компьютерные программы, которые разговаривают с людьми. Лучшие из этих программ следуют логическим цепочкам и в соответствии с ними подают логичные реплики. Однако то, что получается в итоге, не всегда звучит естественно; и я сомневаюсь, что у меня разговоры с обычными людьми получаются лучше, чем у компьютеров.

Например, на прошлой неделе моя приятельница, Лари, сказала мне: «У одной из моих подружек роман. И ее парень ездит на мотоцикле, совсем таком, как у тебя!»

Сообщение Лари поставило меня в тупик. В отличие от большинства разговоров, наш начался не с вопроса. Как мне ей ответить? Высказать свое мнение о ее сообщении? Или самому задать вопрос? Как полагается? Что я должен сказать? Я взвесил только что услышанную фразу и проанализировал информацию.

1. У Лари есть подружка.

Да, у Лари много подружек. Но о какой именно речь?

2. У подружки Лари – роман.

Зачем Лари мне об этом сообщает? Знаю ли я эту подружку? Знаю ли я парня, с которым у нее роман? Может быть, Лари таким образом исподволь намекает мне, что раз у меня есть мотоцикл, мне тоже следует завести роман?

3. У парня, с которым роман у подружки Лари, есть мотоцикл.

Что ж, эти сведения сужают круг вариантов. У большинства парней автомобили, а не мотоциклы. Значит, парень подружки Лари относится к 5 % мотоциклистов, в отличие от 95 % автомобилистов. Возможно, я его знаю?

4. У этого парня мотоцикл совсем как у меня.

Хорошо ли Лари разбирается в мотоциклах? Подразумевает ли она, что парень ее подружки ездит на «Электре Глайд Классик» или просто имеет в виду, что у него большой черный мотоцикл?

Мне не удалось дедуктивно вычислить, как правильно ответить на сообщение Лари. Что она хотела сказать? Между фразами, составлявшими ее сообщение, не было никакой логической связи. Я уставился в пол и задумался, какой ход сделать. Я знал, что решать надо быстро. Если я задумываюсь слишком надолго, да еще и не смотрю собеседнику в глаза, меня обычно спрашивают: «Ты вообще меня слышал?» или «Вы не выключились из разговора?»

Я знал, что Лари ждет от меня осмысленного и подобающего ответа, ждет, что я откликнусь и скажу что-нибудь, связанное с ее словами, а не просто: «А-а». По опыту и наблюдениям я также усвоил, что ответ: «В прошлые выходные я ездил в Ньюпорт на джазовый фестиваль» не подойдет. Мне пришло в голову: наверно, лучший путь – попытаться собрать побольше сведений, и тогда у меня будет возможность поддержать разговор осмысленно. Именно так поступали компьютерные программы: они извлекали из собеседника дополнительную информацию, а потом на ее основании делали выводы и подавали реплики. Так что я задал Лари вопрос:

– О какой из подруг ты говоришь?

Лицо Лари выразило удивление.

– А зачем тебе это знать? – спросила она.

Я не ожидал ответа вопросом на вопрос. В голосе Лари звучало подозрение. Я заерзал и озадачился: раз мой вопрос заставил ее насторожиться, значит, она ожидала от меня какой-то иной реакции. Но какой? Что я должен был сказать?

Возможно, мне следовало отреагировать так, чтобы моя реплика перекликалась с ее. Выдумать что-нибудь вроде: «У моего приятеля – его зовут Спайк – тоже роман. А у его девушки тоже мотоцикл, совсем как мой». Но это бы прозвучало как совершеннейшая чепуха. А я никогда не несу чепуху, разве что в ходе розыгрыша. Нет, наверняка в изначальной реплике Лари был какой-то скрытый смысл, а раз там был скрытый смысл, то и ответить надо со значением.

Возможно, лучше всего будет просто прикинуться тупицей. Я давно заметил, что если завопить «ух ты!» и улыбнуться, то это сойдет за универсальный ответ на все случаи жизни. Но я не умею улыбаться усилием воли, и не могу заставить себя держаться как кретин. Однако, наверно, «ух ты!» не встревожило бы Лари так, как мой контрвопрос.

Если я говорю: «Один из моих коллег попал сегодня в автокатастрофу», то буду готов к вашему вопросу: «Кто именно?» Если бы личность жертвы была тайной, то зачем бы мне вообще упоминать это происшествие?

Можно было бы сосредоточиться на теме мотоцикла в сообщении Лари. Тогда я мог бы сказать: «А какой у него мотоцикл?» Но и то я бы все равно ожидал внятный ответ, а не: «Не твоего ума дело!»

Когда я спросил Лари, отчего она так недоверчиво реагирует, она снова задала мне вопрос, даже не один: «А зачем тебе знать ее имя? Если я тебе скажу, добром это не кончится. Вдруг слухи дойдут до ее мужа?»

Несколько позже я понял, какого именно отклика ждала от меня Лари. Понял, когда совершенно случайно услышал болтовню двух женщин за соседним столиком в ресторане. Первая реплика в разговоре очень напомнила мне беседу с Лари, так что я навострил уши.

– Представляешь, у Дженни из бухгалтерии роман на стороне! И у ее любовника – «корветт», – сообщила первая.

– Ух ты, вот это да! А он женат? – спросила вторая женщина.

Когда прозвучала эта реплика, я понял: вот он, правильный ответ! После этого разговора меня осенило: своим сообщением Лари хотела поразить меня или рассказать нечто интересное. И мне следовало в ответ выразить заинтересованность или восхититься. Но тогда, во время разговора с Лари, мне это просто не пришло в голову. Я понимаю, что обычные люди наделены навыками общения и беседы, которые выходят за пределы моих возможностей, и их реплики и ответы зачастую не имеют ничего общего с логикой. Подозреваю, что у нормальных людей от природы заложена способность считывать социальную информацию и подсказки, – а я этой способности лишен.

Любой светский разговор, любая болтовня, да и вообще любой разговор, который выходит за рамки простого обмена информацией, для меня всегда представлял немалые трудности. Когда я был младше, то уяснил, что большинство людей не в восторге, если высказать любую мысль, которая пришла мне в голову, едва я их увидел. Совершив это важное открытие, я постепенно натренировался в искусстве вести разговоры, и в основном мне это теперь удается неплохо. Я усвоил, что разговор надо начинать с вопроса наподобие: «Как поживаете?» Я выучил, какие вопросы принято задавать. Но мой список социально приемлемых вопросов довольно ограничен и, как я погляжу, окружающие в этом смысле гибче меня и легче ориентируется в ситуации.

Я уже знаю, что когда логично отвечаю на фразы вроде той, что произнесла Лари, собеседник нередко воспринимает мой ответ как чрезмерное любопытство или назойливость. По-моему, получается какая-то бессмыслица. Ведь я сформулировал и произнес первый же ответ, логически вытекавший из услышанного. Реагировал я дружелюбно. Но почему Лари так рассердилась и заволновалась? В конце концов, она сама завела этот разговор. По-моему, не стоит ничего сообщать, если ты не готов отвечать на расспросы, к которым подводит твое сообщение. Но мир не всегда работает логично.

Когда я размышляю о разговорах вроде того, с Лари, то просто бешусь. Человек подошел ко мне без приглашения и сам, добровольно, что-то сообщил. А потом, не получив отклика, на который рассчитывал, еще и негодует. Если я не откликнусь вообще и промолчу в ответ, человек обидится уже на мое молчание. Поэтому получается, что бы я ни сказал, – попаду впросак.

Если логически продолжить эту мысль, то зачем вообще разговаривать с людьми? Ну так многие аутисты и не разговаривают, возможно, именно по этой причине. Однако, сам не знаю почему, мне хочется нравиться всем Лари этого мира – нормальным, обычным людям. Мне не хочется, чтобы они считали меня чудиком и чокнутым. Я, возможно, со странностями и эксцентричен, но чокнутым считаться не желаю. Поэтому я упорно осваиваю искусство обычного разговора и старательно тренируюсь говорить то, что говорят «нормальные» люди.

Судя по всему, у нормальных людей есть некий определенный запас общепринятых и приличных вопросов, которые они и задают, чтобы в разговоре не возникали паузы. Например, встретившись с человеком, с которым давно не виделся, обычный человек спросит:

– Как твоя жена?

– Как твой сын?

– Хорошо выглядишь – ты, никак, похудел?

Нормальные люди произносят такие ходовые фразы не задумываясь, не основываясь на каких-то выводах из внешности собеседника. И им для этого не требуется никаких визуальных подсказок, которые бы сообщали, что с женой или сыном собеседника произошло нечто новое. Они скажут «ты похудел» из любезности, на автопилоте, не присматриваясь. Я неоднократно наблюдал за обычными людьми, и, по-моему, у большинства – солидный запас ходовых вопросов. Но я никогда не мог понять, как именно, по какому принципу нормальный человек решает, что именно спросить, когда завязывает светскую беседу.

Когда к вам приближается знакомый, то, по идее, в его внешности ничто не должно указывать на перемены в жизни его жены или сына. У большинства людей внешность неизменна изо дня в день, а то и месяцами, поэтому логических предпосылок для вопроса про вес из нее тоже извлечь нельзя. И тем не менее, обычные люди снова и снова спрашивают «как жена, как сын» и произносят «а ты похудел», и собеседник исправно улыбается и отвечает такими же банальностями:

– Жена отлично.

– Сына в следующем января досрочно освободят из тюрьмы.

– Да, я ложился на операцию, мне ушили желудок, вот и потерял пятьдесят фунтов.

А потом, что удивительно, еще добавляет:

– Спасибо, что поинтересовались.

Для меня непостижимо, как обычные люди решают и выбирают, какой из вопросов задать? Может, память у них лучше моей, или они спрашивают наудачу? Вероятно, все дело в социальной обусловленности и научении, том, чего я полностью лишен.

Я не задаю вопрос «как жена?», потому что при встрече с другом меня интересует именно разговор с ним, а мысль о том, как себя чувствует и как поживает его жена, мне вообще не приходит в голову. Если говорить конкретнее, ничто во внешнем виде приятеля не дает мне повода поинтересоваться здоровьем его супруги. Если это близкий знакомый, то я допускаю (возможно, справедливо), что, если бы в жизни его семьи что-то изменилось, я бы так или иначе об этом узнал, пусть и окольными путями, через наших общих знакомых. Так зачем спрашивать об этом самого приятеля?

Что касается веса… если знакомый поправился, я скажу: «Похоже, с нашей последней встречи ты пополнел». По опыту я уяснил, что люди набирают вес по самым разным причинам, в большинстве своем благоприятным. Я сознаю, что многие не любят, когда им указывают на перемены во внешности, в том числе и на прибавку в весе. Но все равно мой рот выпалит: «Да ты поправился!» прежде, чем мозг успеет заключить: «Если скажешь ему, что он потолстел, это будет невежливо».

Совсем другое дело, если человек постройнел. Если я увижу, что знакомый заметно похудел, то я, вероятно, скажу: «Ты что-то похудел – ты, часом, не болен?» Я знаю, что некоторые сидят на диетах. Но для людей моего возраста велика вероятность похудеть из-за болезни. Может, у собеседника рак или еще что похуже. Поэтому, если я вижу, что собеседник сильно похудел, то не обойду эту перемену стороной и задам прямой вопрос.

Я неоднократно слышал, что вежливые вопросы наподобие «как твой сын?» считаются универсальными зачинами для разговора, фразами, гарантированно разбивающими лед между собеседниками. Якобы они снимают напряжение, которое бывает в начале разговора. Не знаю. Думается, я вряд ли задам подобный вопрос, если заранее не подготовился к разговору с конкретным человеком. То есть при случайной встрече я такой вопрос не задам. Если я все-таки отваживаюсь начать разговор первым, то зачастую произношу такое, что собеседнику кажется грубостью или выбивает из колеи. Особенно если я говорю правду, которую человек не хочет слышать.

По этим причинам я некоторое время назад научился издавать неопределенное хмыканье или покашливание. Оно годится и как зачин для разговора, и помогает заполнить паузу. Услышав мое «гм» или «кхм», собеседник не очень понимает, что сказать в ответ, но это междометие, по крайней мере, не воспринимается как грубость. А я, в свою очередь, дожидаюсь любой реакции, любого отклика, и продолжаю разговор, исходя из услышанного.

Раньше мне нередко доставалось за склонность задавать неожиданные вопросы. Я чувствовал себя пристыженным. Теперь я понимаю, что нормальные люди ведут себя высокомерно и зачастую фальшиво. Поэтому вместо того чтобы позволять себя обижать, я напрямую выражаю свое недовольство. Таким образом я сражаюсь своим обычным оружием: логикой и рациональностью.

Мои сложности по части искусства беседы – яркий пример той проблемы, с которой мы, аспергерианцы, сталкиваемся ежедневно. Если у человека явная и заметная инвалидность, например, он передвигается в инвалидном кресле, то окружающие обращаются с ним сострадательно и участливо, ведь они сразу видят, в чем его слабые стороны. Никому и в голову не придет подойти к инвалиду в коляске и воскликнуть: «Давай быстренько перебежим на ту сторону улицы!» А если инвалид не может перебежать на ту сторону улицы, никто не возмутится: «А что ему мешает? Что с ним не так?» Инвалиду еще и помогут пересечь улицу.

Однако мой недостаток – инвалидность по части способностей к общению – у меня внешне никак не выражен. Синдром Аспергера невидим, поэтому к нему такое отношение. И когда я совершаю какую-нибудь оплошность в разговоре, собеседник говорит: «Какой надменный придурок!» Я с нетерпением жду того дня, когда к моим особенностям будут относиться к таким же уважением, с каким относятся к физической ущербности инвалида в коляске. А если к уважению будет прилагаться еще и нарочно выделенное для аспергерианцев место на парковке, я только за.

Кгхм!

Глава 21

Как я играл роль молодого администратора

Когда мы начали работу у Мильтона Брэдли, то были молоды и полны энтузиазма. Мы с Бобом, товарищем по разработкам, были убеждены, что придуманные нами игрушки изменят мир. Порой мы засиживались до полуночи, увлеченно проектируя и мастеря, чтобы новейшая электронная игрушка была готова к производству. Кстати, в этой сфере работы не требуется никаких особых навыков, чтобы поддерживать разговор – точнее, вести болтовню. Мы с Бобом были чокнутыми компьютерщиками-очкариками еще до того, как появились компьютеры. Мы жили, чтобы создавать новые механизмы и решать задачки, а не чтобы поражать окружающих своей светскостью и умением общаться.

Однако мне бы тогда очень не помешало получше разбираться, как работает система крупной компании. Как выяснилось, вскоре после начала работы мы столкнулись с так называемой корпоративной политикой. В 1981 году компания выпустила игру «Темная башня», которая пользовалась огромным спросом. По сути, это была электронная версия широко известной ролевой игры в жанре фэнтези. Базовой деталью служила башня, которая вращалась и останавливалась перед каждым из игроков. Но вот беда: эта штука останавливалась не там, где надо. И поскольку в группе разработчиков «Темной башни» инженером был Боб, то и решать эту задачку было ему.

Боб долго чесал в затылке, гадал, размышлял, экспериментировал и пытался понять, что делать. Поскольку теперь я наблюдал за разработкой электронных устройств «изнутри» производства, то поражался, как же сложно устроена электронная игра за тридцать девять долларов. Во многих отношениях эти игры были куда изощреннее и сложнее, чем приспособления, с которыми я работал в музыкальном бизнесе, – а ведь там отдельные устройства стоили в тысячу раз дороже.

Казалось бы, «Темная башня» – игрушка проще некуда. Включаешь моторчик, она движется. Отключаешь – останавливается, так? К сожалению, на поверку все было не так-то просто. В силу инерции моторчик после отключения еще продолжал обороты, – совсем как бывает с автомобилем, который проезжает какое-то расстояние уже после того, как заглушишь мотор. И вся загвоздка была в том, что просчитать, когда и где остановится башня, было невозможно.

– Вот если бы у нас был бюджет в пятьдесят долларов на детали, я бы справился без труда, – задумчиво протянул Боб.

– Ну да, – сказал я, – а вот смекнуть, как все наладить и при этом уложиться в двадцать пять центов – совсем другое дело.

В том-то и состояла суть проблемы. В производстве игрушек бюджет обычно крошечный, всегда приходится укладываться в очень скромные суммы, поэтому мы каждый раз ломали голову и из кожи вон лезли, чтобы обойтись минимумом простых деталей. Когда все получалось, мы гордились тем, что смогли найти лаконичное решение и что устройство работало. Но получалось не всегда.

Над «Темной башней» мы бились целый месяц, работая по шестьдесят часов в неделю. Наконец, Боба осенило.

– Цепь ограничения импульсов! Фиксатор! – сказал он. – Пустим в дело транзистор. Мотор будет останавливаться сразу, как только выключаешь ток.

– Принцип тот же, что у динамических тормозов на локомотивах, – кивнул я, восхищенный его идеей. Кто бы подумал, что мы сможем притормаживать маленькую электронную игрушку с помощью того же принципа, который помогает останавливать тяжелые товарные поезда на спуске с горы?

Идея Боба сработала. Башня теперь останавливалась там, где надо. Игра была готова к запуску в продажу.

Но через месяц Боба ждало неприятное потрясение.

– Ты слышал?! – полыхая яростью, спросил он. – Алан присвоил себе мою разработку, заявил, что про транзистор для башни придумал он, – и премию дали ему! Да он же украл мою идею!

Сказать мне было нечего. Наш юношеский энтузиазм потихоньку угасал – мы все чаще сталкивались с тем, что наши творческие порывы идут вразрез с корпоративной политикой.

Между тем в группе, где я состоял, началась спешная работа над первой «говорящей игрой» – игрой, в которой было голосовое управление и программа распознавания речи. Мне поручили разработать систему, которая бы воспринимала речь и переводила ее в цифровые данные. Я взял на себя все аналоговые детали системы, а Клаус – цифровые. Чтобы собирать и хранить данные, мы пользовались одним из первых микропроцессоров, «IMSAI 8080». Это было нечто вроде «устройства Руба Гольдберга»,[12] – сотни деталей, хитроумно соединенных проводками, укрепленных на планшетах и аккуратно разложенных на рабочем столе у меня в лаборатории.

Как только мы завершили работу и проверили устройство, то сразу пустили его в ход. Я сидела перед монитором и держал палец на клавиатуре. Операции были проще некуда: «П» означало «Пуск», после нажатия этой клавиши система записывала все, что слышала в течение следующих шести секунд. Затем нужно было нажать «С», то есть «Сохранить». Мы начали собирать и оцифровывать речь.

– Давай-давай, играй-играй! Эй, скорее, не зевай! – раздавалось в лаборатории.

К нам поочередно приходили все сотрудники и начитывали разные дурацкие фразы, которым предстояло стать командами и репликами в новой игре. В том числе и классическую: «Моя очередь!» Каждый инженер и техник получал возможность попробоваться в качестве будущего голоса новой игры. Однако в конечном итоге, выйдя на рынок, игрушка заговорила голосом… одного из наших вице-президентов, Майка Мейерса.

Возможно, прозвучит это глупо, но я гордился своей разработкой, и никто не попытался присвоить мои идеи. Наши специалисты по установке звука для игр взяли все записи, которые я собрал, отобрали самое нужное и нарезали мелкими «дорожками». Этим репликам и предстояло звучать в игре, когда их установят в звуковоспроизводящую электронную микросхему. Мы, конечно, ужали и упростили звук как могли, чтобы данные занимали меньше места, – по сути дела, от записей осталась самая малость, все равно что крошки от еды, которые валялись у меня по карманам. Удивительно, но, несмотря на ужатие, звучали реплики все равно очень неплохо.

В наши дни кажется, что у любого встречного ребенка есть электронная игра вроде «Game Boy» или что-нибудь в этом духе. Но тогда, в конце 1970-х, ничего подобного еще не существовало. Однако наступала новая эпоха. Вскоре после того, как я начал работать в этой компании, мы запустили на рынок первую портативную видеоигру со сменными картриджами. Она называлась «Микровижн».

Игра представляла собой консоль, к которой прилагались сменные картриджи. Внезапно миллионы детей возжелали иметь такую игровую консоль, и весь набор игр, который шел к ней в комплекте – «Боулинг», «Блокбастер», «Пинбол» и прочее. Они просто жизни без этого не мыслили и во что бы то ни стало хотели получить нашу продукцию. Когда консоль появилась на рынке, то после рекордных рождественских продаж мы поняли – спрос на нее будет огромный, она станет очередной в череде самых востребованных игр. В прошлом году самый большой спрос был на игру «Саймон», тоже выпущенную Мильтоном Брэдли, и, судя по всему, в этом году удача снова улыбнулась нам. Рождественские праздники закончились, и игра была распродана подчистую – ее просто сметали с прилавков.

Но в самом начале осени из производственного отдела потекли скверные новости.

– Слыхал про «Микровижн»? – спросил Брэд, один из инженеров, готовивших выход игры на рынок. – Их возвращают просто тоннами, – они дохнут. На завод «Федерал-сквер» вчера заявилась какая-то чокнутая мамаша и закатила сцену, потому что у ее ребенка сломалась наша игра. И на сборочном конвейере тоже черти что – уйма устройств с дефектами.

Особой тревоги в голосе Брэда не было. Ведь происходящее прежде всего затрагивало производственный отдел, а мы-то были разработчиками, вели опытно-конструкторские работы.

Но на заводе все очень обеспокоились и забегали. Надвигалось Рождество, поэтому оборот производства неуклонно наращивали, чтобы выпустить как можно больше экземпляров именно этой консоли, и скорость образования дефектов подскочила – консолей с браком обнаруживалось все больше. За считанные недели процент производственного брака поднялся с 5 % до 60 %, небывалое дело. Руководство ударилось в панику. Ведь заказов поступило на миллион экземпляров консоли, не меньше, и получалось, что выполнить все заказы не удастся. Словом, сбывался худший из кошмаров производителя игрушек.

За все сто лет существования компании такое приключилось впервые. Ведь, естественно, складные головоломки-паззлы и шахматы никогда не ломались. В компании Мильтона Брэдли электронные игрушки были новой разработкой. Старая гвардия с ностальгическими вздохами вспоминала благословенные времена, когда «новый продукт» означал, что в новой партии шахмат вместо черных клеток будут синенькие.

Первыми попытались принять меры инженеры-технологи и отдел контроля качества. И оба зашли в тупик. Руководство было в отчаянии, стучало кулаками по столу и топало ногами, и, наконец, решило обратиться к «чудикам из отдела разработки». Начальника нашего отдела вызвали к руководству, и он заявил: «Я знаю, кто вам нужен. Он занимается аналоговой техникой и сможет посмотреть на все это свежим глазом».

Таким-то образом мне поручили новую работу. Я начал читать литературу по производству. Потом – по контролю качества. Иногда я засиживался до часу ночи. А еще я задавал вопросы:

– Что изменилось в производственном процессе?

– Ничего.

– А в тестировании и отгрузках?

– Тоже ничего.

– Может быть, сейчас сборка идет из деталей, которые чем-то отличаются? Может быть, нам досталась бракованная партия?

– Нет. Мы закупили пятьдесят тысяч наборов деталей еще той весной, и до сих пор не израсходовали запас.

Облом. Опять мимо.

Вернувшись в лабораторию, я обсудил положение дел с Бобом, который работал в проектировочном отделе. Мы уже начали носить на работу галстуки и спортивные куртки. Предполагалось, что инженеры носят галстуки, а технологи – нет. От нас ожидалось, что мы будем одеваться, соблюдая стиль «молодых администраторов», но мы слабо себе представляли, что под этим подразумевается. Вернее, наши представления об «администраторском стиле» сильно расходились с представлениями начальства.

Мы, конечно, пришли в эту компанию, чтобы разрабатывать разные устройства; но, по нашему мнению, мы должны были получать здесь удовольствие и всячески развлекаться. Мы были здесь, чтобы ухлестывать за девушками из отдела приемки и художественного оформления. А вот наше начальство, наоборот, было здесь, чтобы работать и только работать. Точнее, оно было здесь, чтобы заставлять вкалывать нас. Именно так мы понимали слово «руководство»: это те, кто заставляет вкалывать других. И этими «другими» оказались мы.

Задачка с игровыми консолями сулила много мороки, и мне это было не по нутру.

– Может, кто-нибудь устроил саботаж конкретно с этой игрушкой? Такое возможно? – спросил я.

Боб скептически хмыкнул. Он проработал на производстве дольше, чем я, лучше знал эту сферу, и, по его словам, обстановка у нас была самая мирная.

– Сомневаюсь, чтобы кто-то портил эти игровые консоли нарочно, – сказал Боб. – Сколько захожу в сборочный цех, там уже больше ни драк, ни свар, ни кровищи на полу – ничего такого.

Я навострил уши и задумался. «Уже больше ни драк, ни свар» – как это понимать? Боб подразумевает, что раньше там были драки и дело доходило до кровопролития? Видимо, да. Вот почему я в цех не совался.

Меня начала точить тревога. К этому моменту на производстве ежедневно списывали сотни сломанных и не желавших работать игровых консолей «Микровижн», и руководство достигло следующей стадии: оно было уже не в панике, а в ярости. Фирма терпела убытки. Но я знал, что разгадаю загадку. Точнее, надеялся, что смогу ее разгадать. А если сам не справлюсь, то есть другие сотрудники.

Мне требовалась помощь. Я снова позвонил Бобу. Он предложил встретиться и все обсудить. Встречу мы назначили через несколько часов.

К назначенному времени я уже был на месте, расхаживал туда-сюда и то и дело поглядывал на часы. Я нарочно гнал машину, чтобы успеть вовремя, и вот теперь ждал, но Боба все не было и не было.

Я заходил быстрее. Мне уже казалось, что вся тяжесть мира легла мне на плечи. Мобильных телефонов в те времена не было, позвонить Бобу я не мог, и оставалось только ждать.

Постепенно я впал в раздражение. Если бы меня заставили ждать перед совещанием с руководством, я мог бы по крайней мере поболтаться вокруг, сходить в бар – выпить или перекусить. Но мы с Бобом назначили встречу на парковке у пристани, и тут никаких баров поблизости не было и деваться было некуда. Я успел проработать на нормальной работе всего год, но у меня уже сложилось впечатление о корпоративной жизни. Изнутри она оказалась совсем не такой, как я предполагал.

Наконец я завидел Боба. Точнее, подумал, что это он. Точно определить не получалось, Боб добирался до места встречи по воде, и его катеру до пристани оставалось еще далеко. Катер приближался. Да, это «Морской луч», и правит Боб. Через несколько минут он пристал к берегу, я промчался на причал и прыгнул в катер.

– Прости, что опоздал, – сказал Боб, протянув мне бутылку пива. – Надо было заправиться. И в пиццерии оказалась жуткая очередь.

Он отчалил, развернул катер и направил его прочь от берега. Я взял кусок пиццы «пепперони» и стал смотреть, как пенится вода за кормой и размышлять о будущем игровой консоли «Микровижн». Там, в сборочном цеху, сто двадцать рабочих как можно проворнее собирали очередную партию этой игрушки. И пока мы с Бобом не разгадаем загадку, шесть из десяти игрушек будут годиться только в мусорный бак. Но здесь, на реке, не было ни конвейера, ни игрушек, ни мусорных баков. Стоял погожий осенний день. Листья были едва тронуты красками осени. Отличное место, чтобы спокойно пораскинуть мозгами над проблемами нашей компании.

– Ну, и что ты обо всем этом думаешь? – спросил я Боба.

– Выпивка в холодильнике, – ответил тот. Боб участвовал в разработке другой популярной игрушки, «Биг Трак», – программируемый танк, который катался по полу и издавал разные звуки. Мы в нашем отделе разработок всегда стремились расширить танку горизонты.

– Боб, знаешь, я тут подумал – можно приделать на дуло танку электрошокер, и он будет здорово хватать за пятки, как собака. И сможет постоять за себя. То-то будет сюрприз какому-нибудь пацаненку, который решит пнуть танк!

Боб улыбнулся – он живо вообразил себе этакое юное чудовище лет девяти, которое пнуло игрушку или стукнуло молотком, а в ответ получило ощутимый удар током.

Наша идея опережала свое время. Сейчас, когда я это пишу, двадцать пять лет спустя, электронные игрушки все еще не могут постоять за себя, а дети все так же умудряются расколошматить их, к великому огорчению создателей. Но мы с Бобом уже тогда думали, как бы оснастить наш танк самозащитой.

Кстати, позже мы изложили свои соображения начальству, и оно отвергло все наши инновации.

Будучи молодыми администраторами, мы уже успели усвоить, что начальственная верхушка обсуждает самые важные вопросы, играя в гольф. А в конференц-зале обсуждаются только малозначительные. Если возникал вопрос поважнее – тогда собирались в зале заседаний для совета директоров. Но самые-самые важные вопросы, на решение которых уходил целый день, а порой и несколько дней, – их решали только в загородном гольф-клубе. Нас с Бобом в это святилище пока не допускали, но мы уже на него нацелились и рассчитывали дорасти до него. И теперь, решая срочный вопрос не в зале заседаний, а на катере посреди реки, мы знали, что следуем примеру нашего начальства – устроили совещание на природе.

– Думаешь, причина в том, что дизайн дешевый? – спросил Боб. Мы оба готовы были схватиться даже за соломинку, лишь бы разобраться, почему игровые консоли упорно ломаются.

– Честное слово, не знаю, – ответил я.

– Может, проблема в блоке питания? – сказал он.

Не знаю, почему нас вдруг осенило. Может, пролетевший мимо катер вовремя окатил водой. Сейчас уже не помню. Но нам платили именно за идеи. Такие идеи, где дизайн требовал бы меньше пяти деталей, обходился дешевле десяти центов и уже к обеденному перерыву спасал мир.

Стоило найтись разгадке, как она уже казалась мне очевидной. Лето повернуло к осени, и воздух стал суше. Раз понизилась влажность атмосферы, следовательно, повысилось статическое электричество. Игровые консоли «Микровижн» губило то самое явление, из-за которого потрескивают и пушатся волосы, когда вы натягиваете шерстяной свитер.

– Статика! – выпалил я.

– Что? – не понял Боб.

– Вот что губит игрушки. Статическое электричество.

– Статика… статика… – переваривая услышанное, задумчиво повторял Боб. – Да, может, ты и прав.

Мой мозг заработал на бешеных оборотах – я соображал, как доказать свою гипотезу про статику, которая губила игрушки. Предположим, я окажусь прав. Что мы тогда предпримем? На кону миллионы долларов убытка, причиненного компании, да еще и работа множества людей. Это вам не отвлеченная задачка, которую решает отдел разработки. Тут речь шла о производстве, а производство – это более реальный и суровый мир. Я был наслышан, что в критической ситуации на производстве идут в ход весьма жесткие способы подхлестнуть инженеров к работе. Выпинывают каждого третьего, зато оставшиеся два начинают крутиться как заведенные.

Сами принципы руководства на производстве сильно отличались от того, с чем имели дело мы. И я, и Боб читали книги о промышленности, о трудовых отношениях администрации с профсоюзами, об истории таких промышленных отраслей, как угледобыча или сталелитейное дело. Но при этом мы понятия не имели, много ли общего у нашей фабрики со сталелитейным заводом рубежа XIX–XX веков. И выяснять этот вопрос нам не хотелось.

Нас руководство мотивировало совсем иначе – поощряло и вдохновляло. Наши руководители улыбались и вели себя воспитанно. На сталелитейном заводе, судя по описаниям, похвальные слова и хорошие манеры были все равно что иностранный язык. Управляющие, которые добивались успеха, щеголяли костяшками пальцев, разбитыми о лица и зубы рабочих. Кое-кто из начальства там вообще ходил с кастетами. У высших чинов в кабинетах всегда были наготове окованные металлом бейсбольные биты, с рукоятками, отполированными многолетней службой.

Когда пицца была доедена, у нас уже сложился план действий. Размышляя о следующем шаге, мы вернулись к причалу. Может, на суше думаться будет лучше? У меня в лаборатории имелся запас медной фольги с липким слоем, которую я использовал в другой разработке. Может быть, удастся с помощью фольги благополучно снять статический заряд и при этом не повредить саму игрушку. Я прилепил кусочек фольги на панель игровой консоли – точнее, на ту дорожку монтажной платы, которая отвечала за траекторию движения игрушки. Потом я наклеил такой же кусочек фольги на крышку, под которую помещался картридж, и еще один – на земляной слой печатной платы.

Ура, заработало! Как только вы вставляли картридж в консоль, квадратики фольги соприкасались, опережая все остальные соприкосновения, и заряд статического электричества рассеивался, не причиняя никакого вреда. Пора было проверить мою идею на настоящих игрушках, а не на опытной модели. Я затребовал ящик новых консолей, только что из сборочного цеха. Ящик доставили буквально через минуту, тем самым лишний раз подтвердив, как важна для руководства наша работа над загадкой ломающихся игрушек.

Я несколько раз стянул и надел шерстяной свитер, потом походил туда-сюда в своих ботинках на резиновой подошве. Потом для проверки прикоснулся к выключателю. Из-под пальцев полетели искры. Значит, заряд статического электричества у меня накопился подходящий. Я еще несколько раз снял и надел свитер, потом взял одну игровую консоль (с которой еще ничего не делал). Она лежала у меня в руках мертвым грузом. Я взял ту, в которую вклеил фольгу. Она продолжала работать.

Я проделал ту же операцию много раз, и постепенно мусорный ящик наполнился неработающими консолями. Но все, укрепленные фольгой, работали. Я выдохнул с облегчением. Меня не выкинут с работы. Я разгадал загадку и нашел ответ.

В конечном итоге, все оказалось так просто. Но ведь и скрепки для бумаг – тоже простая штука. Многие умнейшие инженерные решения по сути своей самые простые. И временами мы – настоящие мастера очевидного.

Начиная с этого момента, война с «Микровижн» была выиграна. Остальное было уже доделками. Я добавил кое-какие электросхемы, чтобы укрепить защиту от статического электричества. Технологи подобрали материалы-антистатики, чтобы выложить ими сборочные участки. В сборочном цеху установили систему с распылителями-увлажнителями: она через равные промежутки времени разбрызгивала воду в воздух над рабочими местами, чтобы предотвратить скопление статического электричества.

У нас с Бобом был свой источник влажной дымки, куда лучше: река Коннектикут. Мы по-прежнему проводили свои совещания на катере, – и по проекту «Микровижн», и по следующими тоже. Я плотно взялся за «Мильтон» – следующее электронное чудо, а Боб вернулся к трудам над «Супер-Саймоном». «Мильтон» должен был стать первой в мире говорящей электронной игрой. Вообще-то говорящие игрушки выходили уже много лет, но говорили они без помощи электроники, а посредством механической граммофонной технологии вроде тех граммофонов, которые были в ходу еще в 1900-е годы. Куклы вроде «Болтушки Бетти» говорили «мама» или даже целую фразу, когда ребенок тянул за веревочку или нажимал им на живот. Но вот интерактивная электронная говорящая игра появлялась впервые. «Мильтон» и вправду заговорил, но, к сожалению, покупатели не стали его слушать, и год спустя игрушка бесследно исчезла с рынка.

Я уверен, что моя идея, которая помогла решить задачку со статикой и «Микровижн», сэкономила фирме сотни тысяч долларов, если не больше. Но, как и в истории с Бобом и «Темной башней», награда так ко мне и не попала, а премия осела на чьем-то чужом банковском счету. Да, в нашей пищевой цепочке все деньжата задерживаются уровнем выше – в лапах у начальства.

Членства в закрытом загородном гольф-клубе мы с Бобом тоже так и не сподобились – не доросли до этого. Десять лет спустя Боб прославился как разработчик нескольких электронных игр: «Дива Старц» и «Капустная грядка» у Маттеля, «Шлепни крота» у Мильтона Брэдли. А мне в ту осень предложили новую должность – директора отдела по производству противопожарных сигнализаций и будильников. Так что я поднялся на ступень выше по служебной лестнице и покинул Боба в его мире электронных игрушек. Но с продвижением по службе была одна загвоздка: чем выше я поднимался, тем больше мой успех зависел от умения общаться, а не от технических и творческих талантов. А для человека вроде меня это была просто беда.

С переходом на новую работу я перебрался в другую контору – в часе езды от фабрики, в Гарднере. Фирма называлась «Симплекс», и теперь на службу полагалось носить костюм. У меня был свой кабинет с дверью, а под дверью сидел мой личный секретарь и охранял доступ к моей персоне. И всего лишь после года работы в компании я получил в подчинение двадцать человек. Однако переход на новую должность оказался большой ошибкой. Радости он мне не принес. У меня постоянно было ощущение, что я окружен серой посредственностью: и в смысле продукции, которой занимался, и в смысле коллег. Раньше я разрабатывал игрушки, и это было увлекательное творческое занятие, а теперь надзирал за созданием будильников, которые призваны управлять рабочими на фабрике, – совершенно не увлекательное, а унылое занятие.

К сожалению, путь назад был отрезан. Дела у «Мильтон Брэдли Электроникс» теперь шли хуже некуда: компания списала со счета 30 миллионов долларов, вложенные в компьютерные игры, и Боб с коллегами потеряли работу. Спустя некоторое время компания была продана. Я начал понимать, что «руководящая работа» вовсе не означает «стабильная и надежная работа».

В разгар борьбы за то, чтобы вписаться в ряды корпоративной Америки, я женился. Мы с Медвежонком соединились узами брака в 1982 году. Мне было двадцать пять лет. Поначалу мы жили счастливо, но когда положение дел на работе ухудшилось, я стал приходить домой подавленный и раздраженный, принося все рабочие проблемы в семью. Медвежонок же была поглощена в дела Общества любителей научной фантастики, – университетского читательского клуба: после перерыва в несколько лет она вернулась в колледж продолжать учебу.

В 1984 году, уже после того, как мой друг Боб вылетел с работы у Мильтона Брэдли, я потерял свою работу в «Симплексе», где тоже начались финансовые сложности. Для нас с Медвежонком настали тяжелые времена, поскольку я был единственным кормильцем в семье, а жена – студенткой. В довершение всех несчастий, в автокатастрофе погиб брат Медвежонка, Пол. Я тогда еще работал. Словом, мы с Медвежонком начали отдаляться друг от друга, и счастья брак уже не приносил.

Но мне повезло: я сравнительно быстро нашел новую работу – в маленькой фирме «Айсорег», которая производила силовые трансформаторы. Только вот дорога до работы отнимала полтора часа. Нет, положительно, административная работа не имела ничего общего с тем, как ее изображали по телевизору.

К 1988-му я сменил еще два места, и уже был сыт корпоративным миром по горло. У меня было достаточно времени, чтобы осознать, – ежегодные отзывы начальства о моей работе справедливы: я по природе своей не гожусь в командные игроки, не подхожу для работы в коллективе. Общение с людьми давалось мне с трудом. Я был невнимателен и порой груб. Да, я проявлял изобретательность и хорошо соображал, но такой чудак и отщепенец в коллектив не вписывался.

Вся эта критика, да и жизнь в целом, меня просто душили. Причем буквально: я заболел астмой, и каждые несколько месяцев меня увозили по «скорой» с острыми приступами. По утрам сама мысль о том, что надо встать и отправиться на работу, внушала мне омерзение. Я знал, что мне нужно: срочно прекращать насиловать себя и не пытаться делать то, для чего я не создан. Не пытаться вписаться в коллектив, – большую компанию, команду, группу.

В пять лет я мечтал стать частью коллектива больше всего на свете. Став постарше, я попробовал вписаться в спортивную ассоциацию «Маленькая лига», но тщетно – меня никто не взял. Позже я уже бросил всякие попытки вступить в какую бы то ни было команду. Возможно, двадцать лет спустя эти случаи, когда меня отвергали, все еще давали о себе знать.

– Тебе нужно влиться в коллектив! – снова и снова слышал я.

«Что, стать еще одним идиотом в костюме? Нет, только не я», – думал я.

– Когда указываешь коллегам на ошибки в их дизайнерских разработках, веди себя дипломатичнее, обходительнее, не руби сплеча, – твердили мне.

«Но ведь разработка полнейшее фуфло! Это устройство не будет работать. Я и в пятнадцать лет умел делать получше», – думал я.

– Возможно, вы думаете, что ваша разработка – лучшая в мире, но она не вписывается в наш формат. Мы работаем в другом направлении, – говорили мне.

«Ага, понял, вы хотите запустить в производство другую разработку, которая обойдется вдвое дороже и куда менее выгодна, – и все это только потому, что ее автор, Дэн, лижет вам пятки на совещаниях и стелется перед вами на брюхе, а не называет в лицо придурком и тупицей, как делаю я. Угадал?» – думал я.

У меня ухлопалось десять лет, и я сменил четыре работы, прежде чем осознал всю тщету своих усилий.

Кстати, лет десять спустя, в 1998 году, меня приняли в закрытый загородный гольф-клуб. Но к тому времени мне это было уже не нужно и неинтересно. Я больше не работал в администрации. Да и в гольф играть не умел.

Глава 22

Путь к нормальности

Я много размышлял о том, как мне удалось пройти путь от отщепенца-аспергерианца, который не вписывается ни в какие рамки, до человека, который кажется почти что нормальным. Путь этот был долгим, постепенным.

По моему убеждению, существует своего рода шкала: от аутизма к синдрому Аспергера и от него к нормальности. На одном конце – дети, которые с рождения полностью обращены внутрь себя. Они идут по жизни, погруженные в свой мир и свои мысли, так что родителям и прочим посторонним едва удается до них достучаться. На другом конце конце – дети, которые полностью обращены вовне. Они практически лишены способностей к трудным умственным операциям и обделены интроспективностью. Возможно, из них не выйдет хороших инженеров, но они зачастую многого добиваются в жизни, потому что прекрасно владеют навыками общения, а эти навыки во многом гарантируют успех на жизненном поприще.

Где-то посередине между этими крайностями находятся люди вроде меня – кто-то функционирует лучше, кто-то хуже. Мы способны сосредоточиться на своих мыслях, но и не полностью лишены способности общаться с окружающими и внешним миром.

Некоторые аспергерианцы обладают даром необыкновенно глубоко сосредотачиваться, и тех из нас, кто развивает в себе этот дар, называют «чокнутыми гениями» или «савантами», от французского «savant» – «ученый»[13]. У этого дара есть свои плюсы и свои минусы: он позволяет быть замечательным специалистом в узкой области и многого в ней достигнуть, но при этом у такого гения способности в других областях крайне ограничены. Сомневаюсь, чтобы я был гением и чокнутым профессором, – я просто аспергерианец с очень высоким интеллектом.

Почти что гением такого рода я был в раннем детстве, да и позже моя способность визуализировать математические функции и то, как работаю микросхемы, явно принадлежала к арсеналу чокнутых гениев.

До недавнего времени доступной информации о мировосприятии и мышлении аспергерианцев и савантов не было. Но в последние годы появились публикации – книги и исследования, – которые проливают свет на этот феномен. Когда я прочел книгу Даниэля Таммета «Рожденный в печальный день» (Daniel Tammet «Born on a Blue Day»), меня поразило, насколько описанный им мыслительный процесс похож на мое собственное мышление. Я заметил много общего между собой и описаниями Темпла Грандена, который мыслил картинками. Чем больше выходит в свет рассказов о таких, как мы, причем записанных со слов аутистов или самими аутистами, тем больше, чует мое сердце, удивительных открытий нас ждет. Нам предстоит еще многое узнать об аутизме и аспергерианцах.

В юности мозг человека непрерывно развивается, проводит новые связи и меняет само мышление. Вспоминая собственное детство, юность и развитие, я понимаю, что у меня бывали периоды, когда способность сосредотачиваться на внутреннем и совершать сложные умственные операции – все это развивалось у меня очень быстро. И вот что примечательно: чем сильнее обострялась у меня способность производить сложнейшие мыслительные операции, – вычисления, решения математических и технических задач, – тем больше я уходил в себя и чурался окружающих. Но когда такая «полоса» проходила, способности мои слегка замедлялись, и в то же время я делался общительнее. В любом случае, эти периоды всегда чередовались через неравные интервалы, приступами.

Мне кажется, некоторые дети, чье место на шкале аутизма где-то посередине, но ближе к высокой функциональности, – то есть такие, как я, – эти дети, если их лишить подобающей стимуляции, в конечном итоге замыкаются в себе до такой степени, что уже не могут общаться с окружающими и жить в обществе. Однако при этом они могут быть блестяще одарены в какой-то крайне узкой области, например, в абстрактной математике.

Ученые уже давно изучают так называемую «пластичность мозга», то есть его способность заново прокладывать нейральные траектории, исходя из полученного нового опыта. Как выяснилось, в разном возрасте у человека преобладают разные типы мозговой пластичности. Мысленно возвращаясь к своему детству, я понимаю, что в четыре и в семь лет у меня были периоды, которые сыграли решающую роль в адаптации к обществу и умении общаться. В те годы я рыдал и дрался, потому что со мной никто не хотел дружить. Я мог бы сторониться детей, чтобы они меня не поколотили, но я, наоборот, предпочитал снова и снова тянуться к ним, а не замыкаться в себе. Мне повезло – в том же возрасте я вполне благополучно общался с вменяемыми взрослыми, – родителями и их знакомыми по колледжу, – и благодаря этому у меня сохранилось желание общаться.

Но я легко могу представить себе ребенка, которому не повезло и он остался без удачного общения, а потому совершенно замкнулся в себе. А если в пять лет ребенок уйдет в себя, то выманить его наружу потом будет крайне сложно.

Возвращаясь к собственной биографии, я также думаю, что полосой значительных перемен и своего рода «перемонтажа мозгов» для меня стало тридцатилетие и последующие несколько лет. Я убеждаюсь в этом, сравнивая то, как работает мое мышление сегодня, и то, какие механизмы действовали у меня в мозгу двадцать пять лет тому назад. Сравниваю я на примере письменных текстов. И вот что я вижу: четверть века назад все, что я писал, выходило сухим и плоским, лишенным даже проблеска эмоций. Я не писал о своих чувствах, потому что не понимал их. Но сегодня я гораздо лучше разбираюсь в своей эмоциональной жизни, и это мощнейшее прозрение позволяет мне формулировать и выражать свои переживания, – и устно, и письменно. Однако за прирост эмоционального интеллекта пришлось заплатить.

Я смотрю на свои технические разработки двадцатилетней давности, – их словно делал кто-то другой. Кое-что из моих тогдашних разработок было подлинными шедеврами экономичности и функциональности. Мне многие говорили, что это просто гениальные творения. А сегодня я смотрю на эти старые чертежи и тексты, и ничего в них не понимаю. Они напоминают мне книгу, которую я прочел в отрочестве, – «Цветы для Алджернона».[14]

Сюжет этого рассказа таков: ученые превратили умственно отсталого человека в гения, однако метаморфоза оказалась недолговечна, и он в скором времени вернулся к своему первоначальному состоянию. Именно так я порой себя и чувствую, когда перебираю свои старые наброски, чертежи и идеи. Все тогдашние разработки были порождены той частью моего разума, которой у меня больше нет. Я больше никогда не придумаю гениальные устройства. Может быть, я способен сочинить что-нибудь вроде пылающей гитары Эйса Фрейли, но только на уровне идеи – а техническое воплощение, дизайн придется создавать кому-то другому.

Но мою историю не назовешь печальной, ведь разум мой не погиб и не угас. Он просто перестроился. Уверен, разум мой так же силен, как и раньше, просто теперь у него другая фокусировка: вместо узкого яркого луча – широкий сноп более рассеянного света. Никто из знавших меня, тридцатилетнего, не поверил бы, что с возрастом я научусь общаться или выражать свои эмоции, мысли, чувства так, как умею сейчас, – как они отражены на страницах этой книги. Да и сам я не поверил бы, что смогу такое.

Что ж, обмен, на мой взгляд, равноценный, сделка получилась выгодная. Мой дар, пусть и гениальный, никогда не помогал мне обрести друзей, и уж точно не приносил радости и счастья. А сейчас моя жизнь стала неизмеримо богаче, разнообразнее, полнее, радостнее и счастливее, – благодаря тому, что мой мозг продолжает развиваться.

Подозреваю, что когда я был маленьким, взрослые как раз в достаточной мере вызывали меня на разговор и стимулировали общаться, и это не позволяло мне свернуть с пути социализации. Так что я научился функционировать в обществе и вписываться в него. Взрослые лучше детей умели справляться с моими ограничениями по части общения. Взрослым удавалось ловить нить беседы, даже если я подавал реплики невпопад, и они чаще детей проявляли интерес к тому, что я говорил, какие бы странности я ни выдавал. Если бы меня не теребили и не вызывали на разговор образованные, неглупые и заинтересованные взрослые, я почти наверняка потонул бы в пучине аутизма и безвозвратно ушел в себя. Очень может быть, что я бы замолчал навек и вообще не смог общаться.

Даже в шестнадцать лет я мог бы с легкостью утратить все навыки общения и резко погрузиться в себя. Мысленно возвращаясь к тем годам, я понимаю, что пойди я по этому пути, мог бы забрести очень далеко – прийти к полному аутизму или, быть может, к той точке, где обитают саванты, способные мгновенно перемножать десятизначные числа. Ведь, в конце концов, я неплохо ладил с разными устройствами, которые придумывал, и они надо мной никогда не насмехались. Они обеспечивали меня головоломными загадками и задачками, но никогда не обижали. В тот год, когда я бросил школу, я, образно говоря, стоял на распутье двух дорог, и от меня требовалось сделать выбор, от которого зависела вся дальнейшая жизнь: что я потеряю, что приобрету.

От выбора в пользу аутизма и полного замыкания в себе меня спасла совокупность обстоятельств. Свою роль сыграл тот сумасшедший дом, который творился у нас в семье, и острая потребность удрать от родителей, найти работу и зажить самостоятельно, чтобы уцелеть и кормиться самому. Так что я выбрал одну из двух дорог и таким образом ушел из мира, населенного лишь механизмами, устройствами и приборами, спокойного и надежного мира приглушенного света и неярких цветов, из мира механического совершенства. Я двинулся навстречу беспокойному, яркому, шумному и непредсказуемому миру людей. Теперь, тридцать лет спустя, оценивая свой выбор, я думаю, что дети, которые точно так же стояли на распутье и выбрали другую дорогу, сейчас вряд ли способны общаться с окружающими и вписываться в общество. Скорее всего, они полностью замкнуты в себе и самостоятельно им не выжить.

Когда я думаю об этих детях, которые пошли по второму пути, то меня, взрослого аспергерианца, вполне успешно вписавшегося в общество, глубоко тревожит и озадачивает вот что. Я читал множество описаний аутизма и синдрома Аспергера. В большинстве своем они говорят об аутистах и аспергерианцах (людях вроде меня) как о тех, кто «не желает контактировать с окружающими» или «предпочитает играть один». Не берусь высказываться за других детей, но хочу со всей ответственностью четко выразить свои чувства: Я НИКОГДА НЕ ХОТЕЛ БЫТЬ ОДИН! Все эти детские психологи, которые заявляют: «Джон предпочитает играть один, сам с собой» катастрофически заблуждаются. Я играл один, сам с собой, потому что был отщепенцем, изгоем, потому что другие дети не принимали меня в игру, потому что я не умел с ними играть и общаться. Одиночество было следствием моих ограничений, и помнится мне как одно из горчайших и самых болезненных переживаний детства. Боль тогдашних неудач и отверженности не утихала, даже когда я стал совсем взрослым, и долго давала знать о себе – даже когда я уже разобрался, что такое синдром Аспергера.

В подростковом возрасте мне повезло набрести на мир рок-музыки. Я вписался в круг рокеров, звукооператоров, мастеров по спецэффектам. Те, кто работает в этой области, постоянно имеют дело с отщепенцами, эксцентриками и чудаками. Я был умен, талантлив, изобретателен, так что для людей этого круга я годился таким, как есть.

В некоторых отношениях я совершил большую ошибку, покинув этот музыкальный мир, потому что именно там меня принимали, там я ощущал себя нужным человеком, а впоследствии, в корпоративном мире, мне этого ощущения остро недоставало. Но я не мог себе позволить и дальше работать в области рок-музыки, трудясь над электронными устройствами, – мне надо было как-то кормиться, а у рокеров заработки были нерегулярные. Поэтому пришлось искать постоянную работу.

В корпоративном мире я начал карьеру инженера с годовым заработком в 25 тысяч долларов. В 1970-е это были вполне приличные деньги. Я поднимался по карьерной лестнице, и заработки мои росли. Инженер управленческого аппарата, управляющий по разработкам опытного образца, заместитель директора отдела проектирования, директор инженерного отдела и, наконец, главный управляющий по энергосистемам. За десять лет заработок мой возрос до 100 тысяч долларов в год. Мне завидовали все, кто был ниже меня по должности. Но я попался в коварную ловушку.

Поначалу я проектировал схемы – то, что я умел и любил. Но десять лет спустя мои обязанности свелись к тому, чтобы управлять людьми и проектами. Высокая должность, почет и уважение в определенной мере меня радовали, но руководителем из меня вышел скверный, и занятие это было мне не по душе. Однако если я желал обратно в инженеры, пришлось бы смириться с тем, что заработок будет урезан вполовину, и к тому же придется перейти в другую компанию. Подтекст был ясен: управляющие, менеджеры важнее и ценнее инженеров. Это меня бесило. Я никоим образом не собирался жертвовать деньгами и положением ради того, чтобы снова заниматься творческой работой. Я хотел все сразу: хорошую оплату, независимость и творческую работу.

– Вам бы следовало работать на самого себя, в одиночку, – неоднократно говорило мне начальство.

Интересно, как это следовало понимать – как предвестие фразы «Вы уволены»? Меня уже дважды увольняли, то есть отвергали. В 1983 году я потерял казавшуюся столь надежной должность с жалованьем в 60 тысяч долларов и остался на пособии по безработице: 197 долларов в неделю. Да и то, чтобы получить пособие, пришлось выстоять часовую очередь и заполнить две анкеты. Тогда, в 1983 году, я решил, что никогда больше не прибегну к пособию по безработице.

Я осознал, что начальство высказалось верно. Я не командный игрок, не создан для работы в коллективе, поэтому мне нужно работать в одиночку. Но чем заняться, чтобы работать одному и при этом зарабатывать? Я долго размышлял о том, как самому управлять своей судьбой. Я умел разрабатывать электронные схемы и чинить автомобили. Это были мои самые любимые занятия, я вырос, совершенствуясь в них. И любое из них, если подойти с умом, сулило неплохую карьеру и заработок. Смогу ли я сменить строгий костюм администратора на рабочий комбинезон и вправлять детали автомобилям, а не мозги подчиненным?

Машины я обожал с детства. С тех пор как я зажил самостоятельно, я покупал старые автомобили, возился с ними, нянчился, чинил, ездил на них, потом продавал, – одна машина сменяла другую. Теперь я всерьез задумался, не бросить ли электронику, чтобы стать авторемонтником или торговцем автомобилями. Своими соображениями я поделился кое с кем из друзей и сослуживцев.

– Я просто больше не могу работать в компании. Надоела мне эта тоска зеленая. Больше неинтересно.

Меня выслушивали, но явно не верили или считали, что у меня депрессия.

– Ты собираешься бросить электронику ради ремонта машин? Ты же занимаешь одну из самых высокооплачиваемых должностей в компании! Да сотни людей отдали бы что угодно, лишь бы заполучить такое местечко!

Или я слышал следующее:

– Да ты спятил! Заелся! Уж со мной мог бы и начистоту, я же твой друг. Если ты нашел место получше в конкурирующей фирме, так и скажи. Может, я перейду туда с тобой.

Словом, все подозревали, что дело нечисто и я хитрю. Но я совсем не хитрил.

– Если ты уйдешь из нашей отрасли, то в ближайшие несколько лет тебе будет трудно найти другую работу. Посмотри на Тома, – говорили мне.

Том был один из наших инженеров. Он бросил работу и вместе с шурином решил заняться постройкой домов. Но когда несколько лет спустя он решил вернуться в нашу отрасль, то смог устроиться лишь простым технологом, то есть ему пришлось довольствоваться должностью на несколько ступенек ниже.

Однако я принял решение и был тверд.

– Я пришел в эту отрасль ради творческой работы. Я хотел заниматься разработкой, дизайном. А теперь я просто администратор.

Коллеги поголовно считали, что я заелся или спятил, но в конечном итоге чужое мнение о моей работе и моем решении мало меня волновало. Важнее было то, что думал я сам. А я был сыт этой работой по горло.

Пора было попытать удачи самостоятельно и отправиться в свободное плавание. В 1989-м я уволился и стал торговать автомобилями. Это означало, что я не смогу внести очередной взнос по ипотеке за дом. Эти 30 тысяч долларов должны были послужить мне стартовым капиталом, и их предстояло растянуть надолго, потому что больше у меня в запасе ничего не было. Я принялся покупать подержанные европейские автомобили, приводить их в порядок и перепродавать. Кроме того, я занялся автосервисом для покупателей. Первым моим приобретением стал пятилетний «Мерседес-300SD». Я его вычистил, отремонтировал и продал, выиграв на этом полторы тысячи долларов. Похоже, начало было удачное.

Я отдавал себе отчет, что ремонт и перепродажа подержанных машин – вовсе не творческое занятие, не чета дизайну звуковых эффектов, но у него были свои привлекательные стороны. Мне больше не приходилось мотаться на службу, тратя на дорогу час-два. Я снова стал самим собой. Не надо было больше трястись, что потеряешь работу, потому что я был сам себе хозяин и некому было меня уволить. Я больше не чувствовал себя отщепенцем и чудаком. Автосервис и торговля машинами требовали мастерства, но мне больше не грозило, что кто-то усомнится в моей профпригодности или здравом рассудке.

Однако со временем оказалось, что не все так просто и радужно. К тому моменту, как я это осознал, 30 тысяч иссякли, да еще у меня образовалось 50 тысяч долгов сверху. Первый автомобиль принес мне полторы тысячи прибыли, но последующие почему-то приносили какой две, а какой и три тысячи убытка, – в экономике наступил спад, а я принимал ошибочные решения. Но пути назад уже не было – сидеть без работы я не собирался: слишком живы были в памяти те дни, когда я покупал макароны за тридцать два цента, а на молоко или кетчуп к ним уже не хватало. Я поклялся никогда больше не доходить до такого состояния.

Спасли меня познания в технике, которые росли и обогащались из-за присущей аспергерианцам потребности глубоко закапываться в любую тему или область, которая сильно заинтересовала. А автомобили меня интересовали очень сильно. Может быть, я и не особенно заработал на их перепродаже, но зато выучился ремонтировать в сложных случаях и безнадежных случаях. И за подобный ремонт платили очень неплохо. Более того, клиенты хвалили меня, а от похвал у меня возрастала самооценка, и еще они придавали мне мужества справиться с финансовыми потерями. Несмотря на убытки и долги, я продолжал работать. Авторемонтные задачки, столкнувшись с которыми, другие ремонтники только чесали в затылке, для меня стали сущими пустяками.

Десять лет я выслушивал, как начальство твердило мне, будто я неспособен работать с другими людьми и не умею общаться. Но теперь ставки были выше. Я работал сам на себя. И оказалось, что у меня вполне получается общаться с людьми. Откуда такая уверенность? Потому что клиенты возвращались снова и снова. И некоторые – не с заказами, а просто так, поговорить, повидаться.

Мне удалось отыскать нишу, в которой многие характерные аспергерианские черты, по сути, работали в мою пользу. Стремление узнать все, что только можно знать, об авторемонте превратило меня в уникального мастера своего дела. Краткая речь и стремление к точности помогали емко и понятно объяснять клиентам суть проблемы. Прямолинейность тоже играла мне на руку: я откровенно сообщал клиентам то, что им нужно было знать о машинах, и в большинстве случаев это их устраивало. А моя неспособность считывать язык тела и понимать, что означает та или иная внешность – все это означало, что в мире автосервиса и торговли машинами, где вообще-то процветает дискриминация, я обращался со всеми клиентами на равных.

Поначалу я терял деньги, потому что еще только учился вести свое дело; и до некоторой степени я получил урок по части скромности и покорности. Когда я работал инженером и авторемонтом если и занимался, то для души, мне казалось, будто автосервис и торговля машинами гораздо проще инженерного дела. Но теперь, получив опыт и в той, и в другой области бизнеса, я могу с уверенностью сказать: авторемонт ничуть не проще. Больше скажу: для меня вести свое авторемонтное дело было тяжелее, потому что в автосервисе требовалась совсем иная умственная работа, – те навыки, которые я в свои «инженерные» годы не развивал. Пришлось усваивать широкий спектр новых умений, и усваивать как можно быстрее. Важнейшим из них было умение строить отношения с клиентами и разговаривать с ними так дружелюбно, чтобы они захотели прийти ко мне в автосервис снова. Раньше искусство дружелюбия давалось мне плохо, но теперь обстоятельства изменились. Возможно, роль сыграли новое окружение и среда, – я надеялся, что у меня получается общаться с людьми и что, поговорив со мной, они отбывают из моего автосервиса если не счастливыми, то хотя бы довольными.

Как выяснилось, существенную роль в успехе или неуспехе моей затеи играло и то, какие машины я предпочитал ремонтировать. Дело было в том, что свой выбор я остановил на машинах высшего класса – например, «роллс-ройсах» и «лендроверах». Я исходил из собственных предпочтений: мне нравилось, как продуманно и красиво сделаны автомобили такого уровня. И салон у этих автомобилей обычно бывал сделан красиво – как элегантная и добротная мебель. Каждый «роллс-ройс» представлял собой неповторимое произведение искусства, которое, конечно, не могло не привести в восторг страстного любителя автомобилей вроде меня. Но и грубоватая простота «лендроверов-дефендеров» мне тоже была по сердцу. С тех пор как я впервые увидел машину этой марки на страницах журнала «Нэшнл Джеографик», меня к ним так и тянуло. «Когда-нибудь у меня тоже будет такая», – сказал я себе.

Получилось, что машины, с которыми я имел дело в своем автосервисе, принадлежали более состоятельным и образованным клиентам. У таких людей лучше получалось общаться с эксцентричным аспергерианцем, и у них на то были свои резоны. В наших краях было мало авторемонтников, желавших и, главное, способных взяться за починку «роллс-ройса» или «лендровера». Во многих случаях клиентам, если бы не я, пришлось бы тащиться в Бостон или Хартфорд, а это час пути. Поэтому владельцы таких автомобилей стремились завязать со мной дружеские отношения. Обладателям «тойот» и «шевроле» было куда легче – машины попроще принимали в починку повсюду.

Поначалу я взвалил на себя всю работу: починку, выписку счетов, бухгалтерию, планирование и т. д. Через несколько лет, когда дела пошли в гору, я обзавелся помощником, потом вторым, потом третьим – они помогали именно с ремонтом. Я занимаюсь этим бизнесом уже двадцать лет, и теперь в «Автосервисе Робисона» больше десятка сотрудников.

Когда я служил администратором в большой компании, то в мои обязанности входило прогибать подчиненных под желания вышестоящих. Тем не менее, я нередко ощущал, что эти желания – капризы, прихоти и самодурство, и что начальство нередко отдает ошибочные распоряжения. Поэтому на душе у меня было тяжело: неприятно навязывать подчиненным чужую волю, особенно злую и неумную. Теперь, когда я стал сам себе начальник, подчиненные выполняли только мои пожелания, да и то я отдавал распоряжения, только если был твердо уверен в своей правоте. И тяжесть свалилась с моей души.

Прежде чем я обзавелся своим делом, у меня был очень узкий и немногочисленный круг общения – инженеры, сотрудники отдела маркетинга, семья и несколько друзей, вот и все. Больше я ни с кем знаком не был, и обо мне никто не слыхивал. И вдруг благодаря новой работе я получил какую-никакую известность. Приходилось все время общаться с незнакомыми людьми. Мне мог позвонить любой автовладелец, у которого возникли проблемы с машиной, и, хочешь не хочешь, изволь разговаривать. Никогда раньше мне не случалось общаться с таким широким кругом.

Во многих отношениях эти перемены пошли мне на пользу. Прежде всего, уже за первые годы самостоятельной работы мои способности по части общения существенно улучшились. Я и сам это ощущал, да и знакомые, которые наблюдали метаморфозу, сказали мне о ней. Друзья говорили: «Ты стал такой милый и вежливый».

Но это еще не все. От постоянных клиентов я узнал много нового о настоящем бизнесе. Владельцы «роллс-ройсов» и «лендроверов» объясняли мне, что такое настоящая торговля недвижимостью, банковское и инвестиционное дело, а также рассказывали об основных принципах бизнеса. Полученные знания были бесценны – ни в какой школе или колледже я бы ничего подобного не узнал.

Следующие пятнадцать лет я строил вокруг себя автомобильный мир, в сердцевине которого занял надежное положение. Мы с помощниками ремонтировали все более дорогие машины и брались за все более сложные случаи. Мы могли бы называться автосервисом «Последняя надежда» – к нам обращались автовладельцы, которым нигде не сумели или не взялись помочь. Благодаря тому, что я глубоко, по-аспергериански, разбирался в машинах, наш автосервис стал уникальным в своей области. К нам потянулись клиенты с «роллс-ройсами», «лендроверами» и «мерседесами», которые переправляли машины за сотни и тысячи миль, лишь бы отремонтироваться именно у Робисона. Я наконец-то нашел себе надежное и подходящее место под солнцем, нишу, в которой мне было спокойно.

А потом в один прекрасный день раздался телефонный звонок. Я как раз возвращался на работу с ланча.

– Здравствуйте, мистер Робисон. С вами говорит Тери из «Сберегательного банка Чикопи». Есть ли у вас возможность побеседовать сейчас с мистером Вагнером? – Билл Вагнер был президентом банка, с которым я вел дела.

Десять секунд, пока секретарша переключала меня на Билла, я ломал голову, что случилось. Потом в трубке раздался знакомый голос. Я спросил:

– Что-нибудь стряслось?

– Нет, все в порядке, – ответил Билл. – Джон, послушайте, у меня к вам предложение. Я надеюсь, вы не откажетесь вступить в Совет директоров банка?

Я онемел. Меня? В Совет директоров?

– Буду польщен, – выдавил я наконец. И понял, что впервые в жизни и обрел достойное положение и вес в обществе. Я больше не был отщепенцем.

Глава 23

Как я обзавелся Медведиком

Весной 1990 года, когда я только-только организовал свое дело и деньги так и таяли, у меня появился сын. Поскольку мамой его была Медвежонок, то сына я, разумеется, называл Медвежонком-младшим или Медведиком. В свидетельстве о рождении он был записан Джеком, в честь моего деда, и мама-Медвежонок называла его по имени, но для меня он до сих пор Медведик.

Хотя я с нетерпением ждал его появления на свет, но Медведик родился, когда у меня было полно всяких треволнений. Прежде чем пожениться в 1982 году, мы с Медвежонком успели прожить вместе несколько лет. Но после 1986 у нас начался разлад, да еще погиб в автокатастрофе ее брат Пол. Я надеялся, что с рождением Медведика наша совместная жизнь наладится. Я очень волновался, пока Медведик был еще на подходе: Медвежонок все время хворала, и я опасался, как бы малыш не родился больным.

Еще я боялся, что он родится с двумя головами или тремя руками.

Медведик появился на свет в родильном отделении больницы «Кули Дикинсон» в Нортхэмптоне. Я отвез туда Медвежонка вечером 11 апреля на старом сером «ягуаре». Мы приехали и зарегистрировались в больнице в 23.45, а уже в 0.15 родился Медведик. Я присутствовал при родах. Поскольку я заранее прочел немало книг про роды, то в общих чертах знал, чего ожидать. Все вроде бы прошло нормально. Правда, я очень удивился, какой Медведик крошечный.

Я следил за сроками его развития с того самого дня, как выяснилось, что Медвежонок беременна. По словам врачей, Медведик родился на неделю раньше, чем ожидалось. Их множества прочитанных книг я уже знал, что младенцы в утробе в последние три недели сильно прибавляют в весе, и не ожидал, что он родится таким маленьким. Он был даже меньше, чем я думал.

Медведик весил всего шесть фунтов и шесть десятых унции.

– Маленький, но отличный, все будет хорошо, – сказал врач. – Инкубатор ему ни к чему.

Конечно, врачи понятия не имели, все ли будет отлично. Просто сказали так, чтобы мы не волновались. Никаких обследований они не проводили, анализов не брали – осмотрели новорожденного, и все. Но я заранее изучил статистику смертности новорожденных и знал, что врачи выдали нам «прогноз скользящего среднего».

Если все пойдет хорошо, то долго мы в больнице не задержимся, как я понял. Одна ночь, а потом Медвежонка с младенцем выпишут домой. В тот вечер я взял его на руки, замерил, какой он длины, и как следует рассмотрел. Я изучал его очень внимательно, стараясь запомнить, чтобы узнать в следующее посещение, и в случае чего определить, если младенцев перепутают и мне подсунут не того. Я очень опасался, что на следующий день не узнаю его, и получится неловко и некрасиво.

Медвежонок была взволнована, наши родители тоже.

Я внимательно проследил, чтобы Медведика окольцевали – привязали ему на ногу нейлоновую бирку с номером. Только тогда я разрешил увезти его туда, где в родильном отделении содержали всех прочих новорожденных. У них имелась особая зала, где младенцы лежали рядами за стеклом и росли под лучами ярких теплых ламп, совсем как цыплята на сельскохозяйственной выставке. Кое-кто лежал в отдельных инкубаторах, но в основном их клали в большие лотки. Я порадовался, что Медведик пронумерован, поскольку, что бы там ни говорили про материнское сердце, которое всегда почует родную кровиночку, все новорожденные были похожи как две капли воды, независимо от пола. Наверно, если бы у Медведика была лишняя рука или не хватало ноги, его легко было бы отличить от остальных цыплят, но в целом весь выводок выглядел на одно лицо.

На следующее утро в родительное отделение приехали мои родители – приехали порознь, потому что уже много лет как были в разводе, и отец успел жениться вторично. Сначала приехала мать, а потом отец и мачеха. Затем появились отец и мачеха Медвежонка. Ее мать и отчим жили во Флориде, так что они не приехали, но позвонили. Итак, в первый день Медведику нанесли уйму визитов.

– Ой, только посмотрите на него, какой славный!

– Привет, парень! – и тык младенцу в живот.

– Ах, да он вылитый ты!

Видимо, это обычное шаблонное сюсюканье, рассудил я, особенно насчет фамильного сходства с новоиспеченным папашей. Как может младенец весом в шесть фунтов, с помятым личиком и головой не больше яблока, быть копией меня?

Я похвалил себя, что запомнил число, написанное на бирке у Медведика. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог нарочно подменить его другим младенцем, но мало ли, ошибутся. На всякий случай я еще пометил Медведика несмываемым маркером, прямо на коже, а то вдруг бирка потеряется.

На второй день оказалось, что я напрасно опасался не узнать младенца – страхи мои были беспочвенны. Когда я приехал в больницу, Медведика как раз принесли маме. Но я все же проверил метки и бирку. Все было в порядке. В тот день Медведика выписали, и больше он в больницах никогда не ночевал. Так что, благодаря моей изначальной предусмотрительности и бдительности, я могу с уверенностью сказать, что мальчик, который живет у нас в доме, – это тот самый мальчик, которого Медвежонок родила семнадцать лет назад.

Мы привезли Медведика домой. В качестве кроватки я приготовил корзинку, в ней же его и везли из больницы. Медвежонок сама запеленала и пристегнула младенца, потом села в кресло на колесах, поставила корзинку себе на колени, и ее покатили по парковке к нашей машине. Уже на выходе я понял, что за 4000 долларов, которые с нас взяли в больнице, мы получили не очень-то много. Нам не дали никакого приданого – ни игрушек, ни одежды. Только младенца.

До сих пор не понимаю, почему медицинский персонал настаивал, чтобы Медвежонка везли из палаты к машине в инвалидном кресле. В конце концов, в больницу она вошла на своих двоих и при этом вдобавок разговаривала. Сейчас она чувствовала себя неплохо, схваток у нее уже не было, да весила на двадцать фунтов меньше. Но они настаивали на бережном обращении, и я вспомнил, что автомобили на ремонт приезжают своим ходом, а обратно их везут на прицепе.

Медведик был такой крошечный, что, даже когда он растягивался во всю длину, он был не длиннее моего локтя. Доставив его домой, мы выстелили тканью маленькую корзину и устроили его как в гнезде. Но за несколько недель маленькая корзинка стала ему тесна. Медведика переселили в корзину побольше, где он и прожил почти весь первый год жизни.

Когда ему исполнилось три дня, я взял его с собой на работу и показал всем сотрудникам, а потом еще прогулялся по округе – показал соседям. Все хвалили Медведика и восхищались им. Медведик ничего не говорил, но я уверен, что впечатлений у него было море и он все запоминал.

Мы носили Медведика с собой повсюду, потому что считали – чем больше времени он проводит среди людей, тем легче впишется в общество и научиться со всеми ладить. В те времена я еще не знал, что такое синдром Аспергера, но хорошо помнил, как мне тяжело давалась социализация, и хотел, чтобы у Медведика все сложилось лучше и легче. Я долго размышлял, как этого добиться, и, среди прочего, решил, что ему нужно видеть как можно больше разных интересных людей. Когда он был маленьким, носить его с собой повсюду было легко, и он все и всех рассматривал очень внимательно. Я обычно носил Медведика на груди, под курткой, и он смотрел наружу. Молнию я расстегивал только наполовину, так, чтобы Медведик был надежно подстрахован и не выпал. Ручки он высовывал. Для надежности я всегда затягивал кулиску внизу куртки, чтобы Медведик не выпал через низ. Многие окружающие провожали нас удивленными взглядами, но обычно ничего не говорили.

– Это Медведик, – представлял его я, показывая на расстегнутую куртку, из которой он спокойно озирал мир. Я очень им гордился и хотел, чтобы он поскорее подрос и научился всяким штукам. Я мечтал о том, что настанет время, и Медведика можно будет приспособить к делу, – например, пусть стрижет газон или моет машину. Увы, этот светлый день так и не наступил. Вырасти-то Медведик вырос, никуда не делся, но вот заставить его делать что-нибудь полезное оказалось очень трудно, да что уж там, невозможно. Но я забегаю вперед.

Когда Медведик был маленьким, я старался познакомить его с разными взрослыми занятиями. Если я чинил машину, то брал Медведика с собой, устраивал в тени, под капотом. Во младенчестве он был неразговорчив, поэтому не знаю, какие у него накопились впечатления.

Поначалу Медведик был не очень занимателен, потому что ничего особенного не делал, но потом он начал вопить. Я вынимал его из корзинки и клал себе на грудь, где он и засыпал. Я вычитал, что младенцев успокаивает биение родительского сердца. Если Медведик вопил громче, я прижимал его к себе.

У меня был для Медведика особая мантра, такое заклинание, которое я снова и снова повторял нараспев:

– О-о-очень споко-о-ойная и умиротворе-е-е-енная зверю-ю-ю-юшка. – И так много-много раз на всякие лады, растягивая то одно слово, то другое.

Обычно, если я прижимал его к себе и произносил заклинание много-много раз, Медведика удавалось убаюкать, он прекращал брыкаться и засыпал.

Мне нравилось, когда он спал у меня на груди, если только он не писался, не пускал слюни и не отрыгивал. Но я всегда тревожился, как бы мне его не придавить, если я повернусь во сне. Думаю, у родителей срабатывает какой-то инстинкт – ничего страшного не случилось.

Когда Медведик подрос, он начал ползать. Большая корзина для белья снова пригодилась – мы соорудили из нее манеж. Но Медведик рос так быстро, что в скором времени уже запросто перебирался через край корзины. Тогда мы приобрели детскую кроватку.

Потом Медведик заговорил. Бывало, подойдет ко мне и твердит: «На ручки! Прыг! Прыг!», пока не добьется внимания. Чтобы я уж точно понял, он еще и руки вверх тянул. Я поднимал его и подбрасывал в воздух, потому что требовал он именно этого. Медведику «прыг-прыг» не приедался. Он не боялся и был твердо уверен, что всегда его поймаю. Я бы на его месте никогда не согласился на такой «прыг-прыг на ручках» – испугался бы, что меня уронят и я шлепнусь на пол с высоты.

Понемногу мы начали вместе читать книжки. Медведику очень полюбились книжки доктора Сьюза.[15]

Я читал ему эти книжки так часто, что выучил все стишки наизусть. Вскоре мне прискучило все время читать одно и то же, и я принялся разнообразия ради вносить в стишки разную отсебятину – в своем вкусе.

Рыбка раз

И рыбка два.

Хвостик, брюшко, голова.

Рыбку я поймаю, съем.

Ам! И рыбки нет совсем.

Или в таком духе.

Вот человечки

Сидят на крылечке.

Один прибежал,

Ружьем замахал.

Человечки испугались,

Человечки разбежались.

Мне мои импровизации очень нравились, потому что снова и снова читать одно и то же было невыносимо скучно. Но, хотя я очень аккуратно и умело встраивал свою отсебятину в исходный текст доктора Сьюза, Медведик сразу замечал подмену и бурно возмущался.

– Читай правильно, папа! – кричал он.

В конце концов, чтобы не читать по сто раз одно и то же, я принялся сочинять для Медведика разные истории. Ему такое новшество пришлось по душе, поскольку теперь он не знал, чего ожидать, но мне было нелегко – приходилось сочинять сюжеты по ходу рассказа и не повторяться. Больше всего Медведику полюбились истории про летучих ящериц, которых звали Гурку, Ууду и Вааду. Они были родом из Страны Летучих Ящериц, но прилетали в наши края. Я вплетал в истории про ящериц разные фрагменты и персонажей из детских книг, которые уже читал Медведику. В особый восторг его приводило, когда в приключениях летучих ящериц принимал участие Паровозик Томас из его любимой книжки, – например, история, когда большие ящерицы-охотники поймали Томаса в огромную сеть и унесли в Страну Летучих Ящериц.

Мы часто катались с Медведиком на машине и глядели в окно, высматривая, не покажутся ли вдали в небе летучие ящерицы.

Еще я рассказывал Медведику, откуда он взялся. По-моему, этот вопрос задают все дети. Я сказал Медведику, что мы увидели его в витрине Магазина Младенцев, – он там лежал среди других и сразу же нам приглянулся. Медведик очень возгордился, когда узнал, что он – младенец самой лучшей, самой дорогой и продвинутой модели. Позже, когда Медведик пошел в школу, ему предложили другие варианты ответа на вопрос, откуда берутся дети. Но до той поры его вполне устраивала версия про Магазин Младенцев.

Еще мы с ним вместе мастерили то да се. Медведик обожал конструктор «Лего», но всегда настаивал: строить только то, что нарисовано на картинке, и не отклоняться от образцов. Мама, Медвежонок, это одобряла. А я такие строгости не выносил, – меня всегда тянуло модифицировать все чертежи и образцы.

Больше всего Медведика сердило, когда я пытался приладить две головы или три руки на лего-фигурки космонавтов и прочих персонажей.

– Папа, делай правильно! – возмущенно пищал он.

Когда Медведик был маленьким, я подолгу пропадал на работе, поэтому большую часть вопросов насчет выращивания младенца решала Медвежонок, – я считал, что ей виднее. Она сидела дома с Медведиком, поэтому она и отвечала за его воспитание, за правильное поведение и прочее. По-моему, так было гораздо лучше: сам-то не очень хорошо воспитан, и образец для подражания из меня неважный. Но когда Медведик встал на ноги и усвоил основы воспитания, я стал часто брать его с собой, и мне это нравилось. Чаще всего мы проводили вместе воскресенье. Медведик знал, что это наш с ним день, и воскресным утром просыпался и говорил: «Папа, сегодня день приключений!»

Я возил его по всяким местам, которые обожают все маленькие мальчики. Выставки паровозов и поездов. Корабельные верфи. Аэропорты. Музеи. Рестораны и бары. Музеи старинных автомобилей и кладбища старых автомобилей. Многие выходные мы проводили в Вест-Спрингфилде, на станции Конрейл-ярд, и наблюдали за поездами. Когда Медведику было пять, его пустили в кабину маневрового локомотива, который перевозил автомобили со станции Вестсайд на станцию Вест-Спрингфилд. В другой раз мы прокатились в локомотиве товарного состава через Беркшир до сортировочной станции Селкирк в штате Нью-Йорк.

А еще Медведик был сам не свой до пингвинов. Мы ходили смотреть на пингвинов в аквариумах и океанариумах в Бостоне и Мистике. Иногда, если там было тихо, Медведик заводил с пингвинами беседу. Когда Медведику было семь, мы с ним поехали в главный Аквариум в Новой Англии, но опоздали. Когда мы прибыли, Аквариум уже закрылся, но в помещение тянулся ручеек расфуфыренной публики, а объявление над входом гласило, что у них какой-то прием. Пока привратники не смотрели, мы с Медведиком просочились внутрь.

Все гости сидели за складными столиками, лицом к самому аквариуму. А вольер с пингвинами находился ярусом ниже и был погружен почти в полную темноту, – горела только ночная подсветка. Туда-то, на нижний ярус, мы и спустились. Медведик тихонько заговорил с пингвинами.

– Кья! Кья! Ки-и-и!

Пингвины откликались. Просто поразительно. В тот вечер Медведик беседовал с пингвинами не меньше часа. Потом мы выскользнули из Аквариума через служебный вход и поехали домой.

В те годы мы объездили всю Новую Англию, и эти дни запомнились мне как чудесные. Путешествовать с Медведиком было сплошное удовольствие.

Как-то раз мы поехали в Бостонский Порт. Мы оба обожали разные машины, особенно большие суда. Медведику тогда было пять, поэтому он почти всегда был готов делать то же, что и я, интересоваться тем же, чем и я. И это было замечательно. Я знал, что когда-нибудь потом он начнет со мной ссориться и бунтовать против меня, но пока вкусы и интересы у нас были одинаковые.

По дороге в Бостон я спросил:

– Ты знаешь, что Санта-Клаус работает в таком же порту?

– Ничего он там не работает! – возразил Медведик. Он всегда возмущался, если я принимался рассказывать ему что-нибудь необычное о традиционных детских персонажах вроде Санта-Клауса. Но все эти сказки и истории, которые рассказывают всем детям, казались мне ужасно заезженными, слащавыми и шаблонными, вот я и пытался как-то их оживить.

– А чем, по-твоему, Санта занимается весь остальной год, когда не Рождество? – спросил я Медведика.

Он озадаченно молчал. Ясно было, что Медведик никогда не задумывался, чем же занимается Санта-Клаус весь остальной год. Как и большинство детей, Медведик забывал о Санте уже 26 декабря – и до следующего ноября.

– У Санта-Клауса есть работа, как и у любого взрослого, – сказал я.

– Кем он работает? – спросил Медведик. С некоторым сомнением, насколько это может выразить пятилетний ребенок.

– Санта работает на грузовом кране в Роттердаме – в Европорту. Он весь день разгружает грузовые суда. Сейчас приедем в Бостон и увидим такие же краны, как тот, на котором он работает. У Санты много друзей в разных портах. Так что, может быть, мы сегодня встретим какого-нибудь приятеля Санты.

Медведик помолчал, подумал, затем спросил:

– Что такое грузовой кран?

Значит, я его заинтересовал.

– Грузовой кран – это такая машина, которая подцепляет большие контейнеры с грузом и переносит с корабля на берег и ставит на грузовики, а уж те развозят контейнеры по складам, магазинам и фабрикам. Сегодня мы и грузовой кран увидим, и как разгружают судно, посмотрим.

Минуту-другую Медведик переваривал услышанное и размышлял, как же Санта работает в порту. Потом спросил:

– А эльфов мы там тоже увидим?[16]

– Все может быть, – ответил я. – Главное, внимательно смотри на тех, кого увидишь на корабле. На многих грузовых судах в экипаж набирают эльфов и матросов с Филиппин. С виду они похожи, но если приглядеться, эльфов всегда можно отличить – они мельче филиппинцев. Только их трудно заметить, потому что, когда судно в порту, матросы-эльфы стараются не показываться людям на глаза, чтобы какие-нибудь злодеи их не похитили.

Медведик не спросил, зачем злодеям похищать корабельных эльфов, но глубоко задумался.

Ехали мы ехали, и наконец добрались до порта. Мы миновали ворота, проехали между рядами складских зданий и вот оказались на причале прямо напротив большого желтого грузового крана, который разгружал какое-то судно. Кран напоминал огромного паука-сенокосца, стоящего четырьмя ногами на причале. Он вытягивал вперед стрелу с крюком на конце и подцеплял этим крюком грузовые контейнеры с борта судна. Стрела крана двигалась вперед-назад, так что кран мог поднять контейнер, перенести на сто футов и сложить в штабель на причале.

Мы посмотрели на корабль: на борту у него была выцветшая и ржавая надпись «Остров Фугу». Я прочел Медведику название, и он тотчас спросил:

– А что такое остров Фугу?

– Остров в Тихом океане, населенный эльфами. Он как раз на пути в Страну Летучих Ящериц.

Едва услышав упоминание о знакомой стране, Медведик сразу же задрал голову – проверить, сколько летучих ящериц парит в небе над гаванью. Обычно мы видели их вдалеке, на западе. Но сегодня не увидели ни одной, только чаек.

– На этом судне непременно должны быть эльфы, – сказал я.

Мы наблюдали, как кран разгружает контейнеры, и я зачитывал Медведику надписи на контейнерах: Хиндай, Ханъин. Коско. Эй-Пи-Эл.

– Это названия судоходных компаний, – объяснил я. – Они владеют грузом. Люди, которые хотят переправить куда-нибудь груз, заказывают грузовую перевозку в судоходной компании, получают контейнер, грузчики складывают туда весь груз.

Медведик кивал – он начал понимать, о чем речь.

– Грузовой транспорт. Грузоперевозки, – объяснил я.

– Сложное слово, – сказал Медведик.

– Да уж, эти слова сложные, – согласился я. – Как геликоптер.

– Угу, – кивнул Медведик. – Ге-ли-коп-тер. – Это слово он очень любил.

– Большая часть твоих игрушек приехала в грузовом контейнере из Китая, – объяснил я. – И твои ботинки, и мамин компьютер.

Медведик широко раскрыл глаза от удивления: он и не представлял, что его одежда, обувь и игрушки проделали такой далекий путь.

Наконец крановщику наскучило разгружать корабль. Он принялся подцеплять контейнеры из другого штабеля и переносить их на судно. Мы еще долго смотрели, как стрела крана движется туда-сюда. Может, кому-нибудь такое зрелище и приелось бы, но только не нам.

– Смотри внимательно, Медведик. Иногда кран роняет контейнер в воду, тогда появляются контрабандисты и утаскивают добычу.

«Остров Фугу» был не меньше 750 футов длиной, – таких больших судов Медведик еще не видывал. Проплывавший мимо буксир рядом с ним казался не больше игрушечного кораблика, какие дети пускают в ванне. Я показал Медведику на пятнышко, которое едва виднелось между двумя штабелями контейнеров на палубе.

– Смотри! Там эльф!

– Ага! – обрадовался Медведик. – Эльф! И еще один!

Как только мы их заметили, эльфы исчезли. Похоже, они почуяли, что мы их увидели. Потом мы еще несколько раз замечали эльфов краешком глаза, но они сразу же растворялись в воздухе.

– Вот бы нам сеть! – мечтательно сказал Медведик. Затем мысли его внезапно вернулись к Рождеству: – Пап, а олени? Куда они деваются, когда не Рождество? Где они летом?

– Ну, на самом деле олени в наши дни больше для красоты, – начал я. – Сам подумай, сколько в мире детей. С тех пор, как Санта открыл свое дело сотни лет назад, население Земли успело очень сильно увеличиться. Ему бы нипочем не успеть развезти все-все подарки, если бы он и вправду ездил на оленьей упряжке. Так что теперь подарки разводят грузовые суда и грузовики. А оленей только фотографируют на рождественские открытки и рекламу. Все остальное время олени живут на оленьем ранчо в Финляндии. Может, как-нибудь и мы их увидим.

Между тем на причал подтянулись грузовые фуры, которые собирались увозить контейнеры, выгруженные с судна.

– Смотри-ка, кто там за рулем! – сказал я Медведику. – Это же сам Верзила, лучший друг Санты!

Медведик помахал водителю грузовика. Верзила, который как раз направил грузовик к воротам порта, помахал ему в ответ.

Похоже, разгрузка закончилась. Из отверстий в боках судна лилась вода. Из вытяжных труб валил дым.

– Они уже отчаливают? – спросил Медведик.

– Возможно, но не прямо сейчас, – ответил я. – Видишь, якоря пока не поднимают. Думаю, судно простоит тут до темноты. Знаешь почему? Потому что Санта, Верзила и их друзья после работы всей компанией заваливаются в бар «Отдых матроса». Они там отдыхают. Хочешь, пойдем туда и съедим по гамбургеру?

– Хочу! – Медведик уже успел проголодаться.

Мы выехали с территории порта за ворота. На противоположной стороне улицы помещалась скупка металлического лома и затрапезного вида бар: вывеска покачивалась на ветру, в окне мигали огоньки. Я показал Медведику на вывеску. Он попытался прочитать ее по слогам – он уже понемногу учился читать.

Войдя в бар, мы устроились прямо под табличкой «Несовершеннолетним вход воспрещен». Медведик ее не заметил, а если и заметил, то ничего не сказал. К нам подошел бармен в кожаном жилете. Я заказал две кока-колы, гамбургер и сосиску в тесте.

Бармен фыркнул и ушел. Медведик с интересом огляделся.

– А друзья Санты где? – спросил он.

В баре было несколько байкеров, водителей грузовиков, были портовые грузчики, один сутенер и две шлюхи. В дальнем углу резалась в карты пятерка каких-то громил. На столе у них лежала приличная стопка банкнот.

– Не знаю, – ответил я. – Санта ведь старенький. Ты сам видел, какая у него длинная седая борода. Он работал в разных портах по всему свету, еще когда меня на свете не было. И его отец тоже работал в портах, в том числе и здесь, в Бостоне, – у терминала «Черный сокол». Санта унаследовал эту профессию от папы, и подарочное дело тоже. А папа Санты, в свою очередь, унаследовал это от своего папы. У них семейный бизнес… точнее, рэкет.

– Почему подарки – это рэкет? – удивился Медведик.

– Потому что Санта утаивает кое-какие игрушки, которые должен раздарить, а потом перепродает на черном рынке в Россию и Монголию, – в общем, в те страны, где нет Рождества. Фабриканты отдают Санте игрушки бесплатно, с условием, что он их тоже раздарит, и торговать игрушками ему не полагается. Но Санта попивает, и ему никак не побороть себя.

Медведик сердито насупился. Ему не понравился образ Санты-пьянчужки, да еще и жулика.

– Видишь вон то строение? – спросил я, показывая туда, где на противоположном берегу гавани высилось здание с вывеской «Бостон Эдисон».

– Это электростанция. Они сжигают нефть и уголь, чтобы получить электричество. В наших краях всеми электростанциями владеет компания «Бостон Эдисон». Она-то и поставляет Санте тот уголь, который он складывает в чулки детям, не заслужившим подарки. Тем, кто плохо себя вел весь год.

Мы с Медведиком не раз наблюдали, как стучат по железной дороге длинные товарные составы, груженные углем.

– Иногда дети ведут себя так плохо, что электростанция вынуждена посылать им целый вагон черного-пречерного угля, – сказал я.

Медведик посерьезнел. Он-то, к счастью, получил уголь в чулок лишь один раз в жизни. Да и в тот раз Санта не оставил его без подарков. Мы решили, что уголь он подложил просто в порядке предупреждения.

– А почему Санта работает не в Бостоне, как его папа, а в Роттердаме? – поинтересовался с Медведик.

Ему тогда было всего пять, и я решил не омрачать его воображение историями про скандалы, поэтому просто сказал:

– У Санты начались нелады с законом, и ему пришлось уехать.

Медведик слушал такую рождественскую историю как завороженный. Видно было, что ему не терпится попасть домой и поскорее выложить ее маме и друзьям.

– Видишь ту штуку вроде пики? – я указал ему на большое копье, висевшее за спиной бармена над полками с бутылками. Медведик с интересом вытянул шею. Подобно большинству мальчиков, он обожал всяческое оружие. – Это называется гарпун. Он попал сюда благодаря прапрадедушке Санты, потому что тот был китобоем и бил этим гарпуном китов. Может быть, он и белых медведей этим гарпуном бил, если ему случалось попадать во льды.

Медведик изумленно вытаращил глаза. Он явно представил себе, каково это – обороняться такой длинной острой штукой от огромного белого медведя, который щерит на тебя зубастую пасть. В баре было полутемно, но я все равно видел, что Медведик под сильным впечатлением. Тут нам наконец принесли наш заказ. Медведик выпил свою колу, мою колу и съел половинку сосиски в тесте. Непросто было уговорить его поесть, даже под увлеченное созерцание гарпуна на стенке.

Когда мы засобирались домой, время уже шло к вечеру. Медведик устал, но был очень доволен насыщенным днем. Он слез с табурета, протопал к выходу и неуклюже забрался в машину. Я пристегнул его, и он тотчас уснул.

Верить моим россказням Медведик перестанет только через несколько лет. А до этого он будет пристально вглядываться в небо – не видать ли там летучих ящериц? – и высматривать эльфов на каждом судне, какое ему попадется.

Существует немало доводов в пользу версии, что синдром Аспергера может передаваться по наследству. О своем диагнозе я узнал, когда Медведику было шесть лет, и тут же забеспокоился, как бы он не унаследовал мое аспергерианство. Медведик и правда в некоторой степени унаследовал от меня синдром Аспергера, но у него он выражен гораздо слабее. Я внимательно наблюдал за Медведиком с самого его младенчества, и вспоминал те трудности, с которыми сталкивался в детстве. Иногда я видел, как он совершает те же ошибки, что и я в свое время, и весь сжимался от ужаса. Я пытался объяснить Медведику, что с ним происходит, и, похоже, это помогало: он начал обзаводиться друзьями, и вырос, не унаследовав моих худших аспергерианских черт.

Сейчас, когда Медведик уже подросток, он разительно отличается от меня в том же возрасте. По пятницам вечерами он приглашает в гости человек семь друзей, и они вместе смотрят телевизор, хохочут и лопают пиццу до самой полуночи. Медведик – тот, кем я мечтал стать, но так и не смог: душа компании.

Но во многом другом мы очень схожи. Талант к математике и воображение у Медведика мои. В шестнадцать он скатился в школе на тройки, потому что ему было скучно, зато в интегралах понимал лучше учителей. Медведик сам придумал формулу взрывчатого светящегося порошка, и устраивает фейерверки на лужайке у нас за домом – очень зрелищные.

Я совершенно убежден, что Медведик добьется и исполнения других грез моего детства: он окончит школу, а потом и колледж.

За семнадцать лет нашего знакомства Медведик вырос и поумнел. У него теперь свои идеи и убеждения, и я ему не очень-то нужен. Уже в девять лет его стало не так-то легко обвести вокруг пальца. К тринадцати он вообще не поддавался ни на какие обманы. Теперь он благополучно обводит вокруг пальца нас и с тем же успехом разыгрывает сверстников.

Прошлым летом, не подозревая о моем присутствии, Медведик повествовал соседским детишкам-шестилеткам, что-де в канализационных трубах под нашей улицей водятся самые настоящие драконы.

– Мы их подкармливаем мясом, – говорил он, роняя в отверстия канализационной решетки кусочки начинки из сосиски в тесте. – Это чтобы они не проголодались и не изжарили нас, – они ведь изрыгают огонь.

Один из малышей, Джеймс, слушал Медведика как завороженный, с очень серьезным видом, а потом побежал домой, попросить у мамы сосисок в тесте – покормить подземных драконов.

Я очень горжусь Медведиком.

Глава 24

Диагноз к сорока

К сорока годам мне удалось обзавестись несколькими друзьями, с которыми у меня сложились прочные отношения. Среди них был и психотерапевт Т. Р. Розенберг, большой умница. Началось наше знакомство с того, что он позвонил, желая купить «лендровер», а у меня как раз был красный «лендровер» на продажу, и я отогнал машину ему домой в Лейден, в Беркшире, – показать.

Мы решили совершить пробную поездку по окрестностям. Доктор Розенберг ездил на «сузуки-самурай» и хотел проверить, насколько лучше «лендровер» покажет себя как внедорожник. Поэтому мы сели в «лендровер» и покатили к Грин-Ривер, по бездорожью, в глухие леса на границе с Вермонтом. Наконец мы добрались до самого берега – здесь грунтовая дорога превращалась в тропу и упиралась в реку. Когда-то тут был брод, по которому реку переходили караваны с фургонами, запряженными быками. Здесь колея была так глубока, что, по сути, мы ехали по дну канавы с земляными бортиками. Развернуться было невозможно, оставалось или ехать вперед, или давать задний ход. У самой воды доктор Розенберг остановил машину и выбрался наружу.

– Лучше выведите машину задним ходом, Джон. Мне ее тут в гору не вывести, не справлюсь, – сказал он.

Я оглянулся: мы спустились по ухабистой и крутой тропинке с холма к самой воде. Мне тоже не улыбалась идея вести машину задним ходом по такой дороге. Потом я посмотрел вперед. Тропинка, по которой когда-то шли караваны с быками, вновь возникала на противоположном берегу. Ширина реки здесь составляла футов сто. Вода бурлила, обтекая камни брода. Может, и не придется давать задний ход?

«Если здесь проходили фургоны с быками, значит, не так уж тут и глубоко, – рассудил я. – Наверняка смогу проехать на тот берег». Я подошел поближе к воде. Под волнами виднелось дно. Я сел обратно в «лендровер».

– Садитесь, едемте, – сказал я доктору Розенбергу, и тронул машину с места. Вода поднялась до самого капота, и доктор беспокойно заерзал.

«Глубже, чем я думал», – сказал я себе. Я дал газу и вывел машину на мелководье посреди реки. На глубоком месте у берега было фута три.

Я слышал, как булькает вода сзади, где погрузилась под воду выхлопная труба. Вода начала просачиваться сквозь щели в полу. Я повернул руль, развернулся на мелководье посреди реки, снова дал газу и направил машину к берегу. Колеса немного прокрутились, но мы выбрались на берег и теперь «лендровер» смотрел в гору.

– Можете садиться за руль, – сказал я доктору Розенбергу, освобождая водительское место.

– Ух ты! – только и сказал доктор, а потом умолк. Слышно было, как булькает, выливаясь из автомобиля, вода. Но мотор работал как ни в чем не бывало. – Здорово! Мой «сузуки» бы такой маневр не осилил. – Доктор Розенберг оправился от потрясения и заявил, что покупает «лендровер».

Когда я через несколько дней пригнал ему машину, мы решили совершить еще одну поездку. На этот раз мы поехали еще дальше в чащу леса, к самой границе с Вермонтом. Я долго вел машину по лесной тропе, а когда попытался развернуться, то налетел на поваленное дерево, которое не заметил под палой листвой. Машина застряла.

Мы выбрались из «лендровера», чтобы посмотреть, в чем дело, и доктор Розенберг заметил:

– Колеса как будто бы смотрят в разные стороны.

Так и было. Ствол погнул рулевую тягу, и колеса торчали в разные стороны. Без новой поперечной рулевой тяги и речи не могло идти о том, чтобы доставить новый «лендровер» доктора до дома.

Мы решили вернуться на шоссе пешком, найти телефон и позвонить.

– Мне надо съездить за кое-какими деталями, а потом я вернусь и заберу машину, – сказал я.

Учитывая, что я только что покорежил его новую машину о какой-то пень, доктор Розенберг сохранял удивительное спокойствие.

Мы зашагали по лесной тропе обратно к шоссе. Вечерело, сгущались сумерки, пошел мокрый дождь со снегом. В те дни у меня из-за стресса как раз было обострение астмы, и вот тут она дала знать о себе. Я едва переставлял ноги. «Сукин ты сын! – ругал я самого себя. – Сначала покорежил доктору новую машину, а теперь еще замерзнешь насмерть в лесу». Но я не упал замертво, а продолжал идти. Доктор Розенберг сохранял присутствие духа. Мы вышли к шоссе, отыскали телефон, позвонили жене Розенберга, она приехала за нами, а на следующий день астма моя угомонилась, и я вернулся в чащу за «лендровером».

С тех пор мы с доктором Розенбергом подружились. Вообще удивительно, что доктор приятельствует с таким механистичным и роботоподобным типом как я: он человек дружелюбный, общительный, теплый, похож на большого плюшевого мишку-весельчака. Со временем я убедился, что доктор очень проницателен. Он многие годы возглавлял службу психологической помощи в Академии Свифт-Ривер, – это широко известная школа в Беркшире для трудных подростков.[17]

Затем он основал собственную психологическую службу поддержки подросткам; ее цель – помочь трудным детям, детям из неблагополучных семей и детям со странностями благополучно приспособиться к взрослой жизни.

С годами доктор Розенберг, конечно, заметил некоторые мои странности, но и словом об этом не обмолвился. И только на десятый год нашего знакомства он решился поделиться со мной своими наблюдениями. Однако, как потом признался доктор Розенберг, он долго колебался, потому что беспокоился, как я отреагирую. В конце концов, большую часть времени я выглядел почти нормальным. У меня было свое дело, я преуспевал, благополучно общался с людьми, хотя кое-кто и находил меня чудаковатым. У меня были жена и сын. Я не страдал от неладов с законом, не пил и не принимал наркотики.

Доктор Розенберг завел обыкновение время от времени навещать меня на ланч. Как-то раз он сказал:

– Психотерапевты знают: не хочешь потерять друга – не анализируй друга. Но вот в этой книге есть описание, которое подходит вам как по мерке. Я бы хотел, чтобы вы прочли это и высказали свое мнение. – И он вручил мне книгу Тони Аттвуда «Синдром Аспергера».

Я осторожно принял книгу и спросил:

– Что это за чертовщина?

А сам подумал: «Считаные мгновения назад я рассказывал ему, что только что прочел о новых бульдозерах фирмы «Катерпиллар», которые вскоре составят конкуренцию марке «Комацу» в Азии – и теперь доктор Розенберг вручает мне вот это?»

Заметив мои колебания, доктор Розенберг поспешно пояснил:

– Простите, что так внезапно завел этот разговор. Но я давно раздумывал, как с вами об этом поговорить. В книге Аттвуда описаны вы – как две капли воды. Все совпадает один в один. Даже ваша одержимость поездами и бульдозерами… да вы почитайте, сами убедитесь. Манера речи, взгляд, то, что вам нелегко смотреть людям в глаза. Манера мышления.

– Так что получается, существует какой-то выход, способ исцелиться? – спросил я, вертя в руках книгу.

– Синдром Аспергера – не болезнь, – объяснил доктор Розенберг. – Лечиться необходимости нет. Это просто ваша особенность.

Я принялся листать книгу. Обычно я всегда читаю за едой, когда ем один, хотя слышал, что читать за едой в компании – невежливо. Но сейчас была исключительная ситуация. В глаза мне бросилось следующее:

«Диагностические критерии для синдрома Аспергера (299.809).

А. Качественное и множественно повторяющееся ухудшение в социальной интеракции, выраженное как минимум двумя из последующих черт:

Маркированная ущербность в невербальном поведении, как то: зрительный контакт, позы, жесты, регулирующие социальную интеракцию».

Что ж, подумал я, это определенно обо мне. Я не могу смотреть в глаза собеседнику, у меня неправильное выражение лица, я не знаю, какое выбирать, чтобы соответствовало ситуации, и я жестикулирую, когда надо вести себя спокойно. Все как про меня. Плохо дело. Что там пишут дальше?

Неумение завязывать отношения со сверстниками, соответствующие уровню развития.

Да, и это в точности про меня. В детстве и отрочестве у меня никогда не получалось общаться с ровесниками.

Недостаток спонтанного стремления к тому, чтобы делиться с окружающими радостью, удовольствием, интересами или достижениями (например, нежелание или отсутствие стремления показать, принести или указать объекты своего интереса другим людям).

Ну да, именно. Если я не умею общаться с людьми, то как можно ожидать, чтобы я им показал, что меня интересует? Да, и это про меня.

Недостаток социального и эмоционального сотрудничества, взаимодействия.

И это я уже тоже определенно слышал.

Пробежав глазами еще несколько страниц, я понял, что доктор Розенберг совершенно прав. Описание синдрома Аспергера подходило мне вплоть до мелочей. Это было настоящее откровение. Я внезапно осознал вот что: все психологи и психиатры и консультанты, по которым меня таскали в детстве, абсолютно упустили из виду то, что заметил доктор Розенберг.

В детстве мне говорили: «Ты умный, но лентяй». Читая книгу о синдроме Аспергера, я понял, что не был лентяем, просто отличался от других детей.

Я знал, что не смотрю в глаза, когда с кем-нибудь разговариваю. Черт, да меня били и бранили за это все мое детство! Но, пока я не прочитал книгу о синдроме Аспергера, я и не подозревал, что поведение мое необычно. Я никогда не понимал, за что мне так доставалось. Мне всегда казалось, будто со мной обращаются несправедливо, обижают ни за что ни про что. И даже в голову не приходило, что окружающих мое поведение сбивает с толку, и для них это естественно: я делал что не положено, не делал, что положено. А теперь мне дали книгу, в которой содержался ответ на вопрос: «Почему ты не смотришь в глаза, когда с тобой разговаривают?»

Книга стала для меня ошеломляющим откровением. На свете есть такие же, как я! И нас так много, что ученые даже придумали для нас особое название.

Я читал и читал, не в силах оторваться, и жалел, что глаза и мозг не могут впитывать текст еще быстрее. Голова у меня шла кругом.

Большую часть своей сознательной жизни я только и слышал от окружающих, что я заносчив, что я дуюсь, что я держусь мрачно и замкнуто. И вот теперь я читаю: обладателям синдрома Аспергера свойственно проявлять несоответствующую мимику. О, конечно, еще бы мне этого не знать! Когда я был маленьким и мне сообщили о смерти тетушки, я ухмыльнулся, хотя на самом деле был расстроен. И меня отшлепали.

Даже от самого чтения этой книги у меня стало гораздо легче на душе. Всю жизнь я ощущал, что не вписываюсь в общепринятые рамки. Всю жизнь чувствовал себя каким-то мошенником или, того хуже, социопатом, которого вот-вот выведут на чистую воду. Но по книге все выходило совсем иначе. Я вовсе не был бессердечным убийцей, который только и выжидает, как бы наброситься на первую жертву. Я был нормальным. В своих пределах. В рамках синдрома Аспергера.

Как все эти так называемые профессионалы – психологи, психиатры, консультанты – могли пропустить это? Куда они смотрели? Как могли так ошибаться?

Говоря по правде, синдром Аспергера описали и определили как особое психическое состояние сравнительно недавно, когда мне было уже тридцать с небольшим. А раньше он и не упоминался в «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам» – Библии тех психиатров и психологов, к которым меня водили. В итоге получилось, что я много лет пытался адаптироваться к синдрому, о наличии которого у себя и не подозревал. Когда я узнал, что такое синдром Аспергера, это открытие без преувеличений перевернуло всю мою жизнь.

Среди прочего я с изумлением узнал, что синдром Аспергера считается расстройством аутистического спектра. То есть это – форма аутизма. Если бы мне кто в детстве сказал, что у меня аутизм, я бы ответил: «Ты чокнулся, что ли?» В моем представлении аутист непременно походил на Томми – мальчика-аутиста из телесериала «Сент-Элсвер».[18]

Томми почти ничего не говорил, да и ничего не делал. Для людей моего поколения считалось, что быть аутистом – это, по сути, быть живым трупом. Я понятия не имел об аутистическом спектре, той самой шкале, на которой есть место и наглухо замкнутым в себе людям вроде Томми, и людям вроде меня, – на разных концах этой шкалы.

Думаю, даже если бы мне диагностировали синдром Аспергера, когда мне было шесть лет, все равно никто бы не поверил. Возможно, нашему обществу понадобится еще подрасти и развиться, чтобы начать понимать такие сложные и неявные особенности развития, как синдром Аспергера – и различать их на фоне массовых предрассудков.

Если бы родители с самого начала знали, почему я не такой, как все, и обращались со мной, исходя из особенностей аспергерианцев, моя жизнь, возможно, сложилась бы совсем иначе. А так получилось, что долгое время она во многом состояла из упущенных возможностей и шансов, потому что я не вписывался в общепринятые рамки.

Я бросил школу в предвыпускной год, хотя тесты на уровень интеллекта показывали, что он у меня выше, чем у большинства выпускников колледжа. Несколько преподавателей уговаривали меня, не закончившего школу, поступить в Массачусетский университет, но я не смог себя заставить. Я был слишком выбит из колеи своими неудачами, не хотел снова связываться с учебным заведением и полагал, что если снова попытаюсь вписаться в очередные рамки, то опять потерплю поражение. Уже с шести лет я понял, что надо всеми силами избегать возможных унижений, которые мне сулило общение с людьми и разными организациями.

Я покинул «Жир» – первую рок-группу, с которой работал, потому что мне тяжело давалось тесное общение с товарищами (совместная жизнь в общем доме вдесятером). И впоследствии в юности многие знакомства и отношения у меня разваливались, потому что с точки зрения обычных людей я слишком странно себя вел.

Немало упустил я и возможностей, связанных с карьерой. Однажды мне предложили отправиться на собеседование в кинокомпанию «Лукасфильм», – на вакансию разработчика специальных эффектов, что при моих творческих наклонностях было бы идеальным местом работы: киностудия Джорджа Лукаса. Но я испугался и не пошел на собеседование. Я подумал: вдруг я получу работу, а потом меня уличат в том, что я чокнутый, и выгонят вон – и это после того, как я проделал путь через всю страну. Итак, я расстался с музыкальным бизнесом, несмотря на то что работа с музыкантами принесла мне больше счастья, чем все последующие места работы.

Изучив книгу о синдроме Аспергера, я начал понимать, чем мое поведение в разных ситуациях отличается от поведения «нормальных» людей. С тех пор я сознательным усилием старался смотреть в глаза собеседнику и, даже если, отвечая, смотрел в пол, то приучился время от времени поднимать глаза.

Кроме того, я научился выдерживать паузу, прежде чем ответить, когда со мной заводят разговор. Я научился отвечать в такой манере, которая лишь слегка отдавала чудаковатостью, но не пугала своей странностью. Теперь, если ко мне обращались: «Привет, Джон! Как дела? Как поживаете?», я уже мог ответить: «Привет, Боб! Неплохо, а вы?» – вместо «Я недавно читал о новых дизельных моторах, которые компания „Америкэн Президент Лайнс“ собирается устанавливать на новые грузовые суда. Новая электронная система управления моторами – это нечто потрясающее».

Я приучил себя запоминать, что происходит в окружении моих друзей. Когда я встречаю знакомого, с которым некоторое время не виделся, то иногда вспоминаю, что надо спросить: «Как там у Мэлори учеба в колледже?» или «Вашу маму уже выписали из больницы?» В этой области натренироваться оказалось непросто, но я делаю успехи.

Такие перемены колоссально улучшили отношение окружающих ко мне. Теперь я уже не считаюсь психом – в глазах окружающих я стал просто чудаком. И позвольте вас заверить, чудаком считаться гораздо приятнее.

Узнав, что такое синдром Аспергера, я извлек из новых познаний и другие преимущества. Как я уже упоминал, раньше меня все время преследовало ощущение, будто я – обманщик, которого вот-вот разоблачат и вышвырнут к отбросам общества. А обманщиком и жуликом я себя ощущал по той причине, что не умел и не мог ничего делать «как нормальные люди». Я не окончил школу, не мог сделать карьеру, методично поднимаясь от одной ступеньки к другой, не мог «соответствовать стандартам», «вести себя, как полагается», «жить по правилам». А я всегда игнорировал правила.

По этим самым причинам я всегда ощущал себя жуликом, а не полноправным членом общества. Теперь, когда я знаю и понимаю, что такое синдром Аспергера, все эти отрицательные чувства в основном исчезли.

Теперь я уверен, что полученные знания – подлинные. Когда я работал инженером, подлинным был мой талант создавать усилители с прекрасным звуком и прочие звуковые эффекты. Способность придумывать световые эффекты тоже была из разряда подлинного, настоящего. Теперь, став старше, я понимаю, какая же редкость – такие способности.

На свете есть множество людей, чья жизнь однообразна, подчинена правилам и полностью определяется рутиной. Таким людям со мной, наверно, было бы неуютно, потому что я не вписываюсь в стандарты и не стремлюсь им соответствовать. К счастью, на свете полно и людей, которым важны результаты, а не соответствие правилам и косным канонам. И вот они-то обычно рады общению со мной, потому что из-за синдрома Аспергера я всегда становлюсь знатоком в любой области, которая меня заинтересовала – докапываюсь до сути и набираюсь познаний. А благодаря основательным познаниям я достигаю хороших результатов.

Итак, я вовсе не дефективный и не ущербный. По сути дела, в последнее время я все больше убеждаюсь, что мы, аспергерианцы, лучше нормальных людей! И, похоже, ученые со мной согласны: судя по свежим научным исследованиям, многие ученые считают, что без крупицы синдрома Аспергера творческого гения не бывает.

Глава 25

Монтэгюнианцы

Сколько я себя помню, у меня всегда были сложности с именами, потому что обычно я называю окружающих вовсе не так, как они ожидают. Бывают случаи, когда собеседник резко возражает против имени, которое я ему даю, а бывает, что и впадает в ярость. Сколько раз я слышал возмущенные восклицания наподобие: «Какая я вам Кругляшка! Меня зовут Марта!» Но сколько бы раз я ни наталкивался на такое возмущение, Марта все равно будет для меня Кругляшкой, если только я по каким-то причинам не выберу ей другое прозвание, исходя из других ее характеристик на фоне остальных женщин.

Почему я решил называть Марту Кругляшкой? Потому что, когда мы познакомились, она была одержима идеей похудеть. А как еще называть человека, которого перемкнуло на весе, диетах и физкультуре? Так что – Кругляшка и только Кругляшка, ну, в крайнем случае, сойдет уменьшительно-ласкательное «Кругляшечка».

Буду откровенным: я честно пытался называть людей не так, как нарек их сам. И у меня ничего не получалось, я просто не могу именовать их иначе, чем именами, которые возникли у меня в голове. Когда я пытаюсь называть Кругляшку Мартой, то просто давлюсь словами. Имя Марта у меня с ней даже не ассоциируется. Хотите – называйте ее Мартой, я не против, свою систему имен я другим не навязываю.

Нынешнее свое жилище, наш дом, я называю Берлогой. Если в будущем у меня появятся другие дома, я их назову «Нора-один» и «Нора-два». Но пока название «Берлога», на мой вкус, подходило всем домам, где я живал, и вполне меня устраивало. Исключения из «правила Берлоги» допускались тогда, когда я жил в Квартире, Палатке, Лесном Домике – но это бывало недолго. Те времена были куда менее приятны, чем жизнь в Берлогах, поэтому я стараюсь их не вспоминать. Самые неприятные обиталища были Помойка, Коробки и Тюрьма, но о них я не вспоминаю вообще.

Тех, кто не относится к роду человеческому, я нарекаю как можно понятнее и отчетливее, чтобы имя было описательным. Никаких фокусов. Например, Пес и Пудель. Тут не перепутаешь, о ком речь. Это хорошие, правдивые, удобные в обиходе прозвания.

Мой брат, – а у него синдрома Аспергера нет, – завел собаку и назвал ее Китти-Китти. Я никогда бы так не поступил. Однажды брат приехал ко мне в гости и мы повели Китти-Китти погулять на природе. Она плюхнулась в яму с жидким гудроном. Это была наука им обоим, и хозяину, и собаке. Никогда не назову собаку Кошкой или кошачьим именем, и поэтому мои собаки никогда не вляпаются в гудрон.

Но брат упорно называет своих домашних животных ненормальными именами. Сейчас он держит двух бульдогов, одного из них зовут Бентли. Мне кажется, брат назвал ее так потому, что у меня есть автомобиль «бентли», который ему нравится. Но ведь мой «бентли» именно автомобиль, и к тому же старый. Поэтому называть собаку Бентли неправильно. А второго зовут еще хуже – Коровка. Ума не приложу, почему брат выбрал для собак такие имена, – мой родной брат, одна кровь, один генетический материал, а насколько разный подход! Иногда я думаю, что он называет собак так нарочно, чтобы меня позлить.

По-моему, людям, выбирающим подобные имена, логическое мышление не присуще. Может, это именно о них окружающие отзываются: «Ах, он такой эмоциональный, такой чувствительный!» А может, у них какая-то задержка в развитии. Я убежден: к такому выводу придет всякий, кто брал интервью у брата и у меня, и кто знаком с нашими принципами по части имен. Брат, разумеется, будет возражать.

Замедленным развитием, по-моему, отличаются те, кто называет собак в честь марки автомобиля или спиртного. Например, если домашнее животное наделили кличкой наподобие «Пильзнер» или «Будвайзер». Собака – это собака, и никогда не будет бутылкой пива, как бы того ни хотелось ее выпивохе-хозяину. Если ты путаешь собаку с пивной бутылкой, это знак глубокого душевного расстройства.

В отличие от большинства людей, мой брат сам выбрал, как ему именоваться. При рождении его записали как Кристофера Рихтера Робисона, но он до такой степени не любил наших родителей, что в восемнадцать лет сменил имя и фамилию, и стал Августином Ксоном Барроузом. Я никогда не называл его Августином, не называю и Крисом. А из Сопелки и Микроба он уже вырос. Наш кузен, Крошка Боб, называл его по среднему имени, только произносил не «Ксон», а «Зон», но меня и этот вариант не устраивает. Поскольку подходящего имени для брата я пока не подобрал, то называю его просто «мой брат» или, в зависимости от ситуации, как-то еще.

Например, у партнера брата я спрашиваю: «Где мой брат?»

У своего сына спрашиваю: «Где твой дядя?»

А к брату обращаюсь просто: «Эй!»

Иногда я пользуюсь альтернативными именами, которые отражают функцию или позицию человека и не связаны с его внешностью. Например, у моей жены две сестры, и, разумеется, у нее были отец и мать, пока не скончались. Иногда вся их семья собиралась вместе, и, случалось, мне нужно было представить их какому-нибудь гостю.

В такой ситуации я указывал на отца или мать жены и говорил:

– Это Нулевое звено.

Если присутствовала Анни, младшая сестра жены, я представлял ее как «Звено Номер Три». Если была и старшая, Элен, я называл ее «Звеном Номер Один». А жену представлял как «Марту, Звено Номер Два».

Благодаря прозвищам, которые я даю, все эти родственники получают точное обозначение в семейной системе, а свежий человек сразу понимает, кто в семье кто. Поэтому такие прозвища, они же альтернативные имена, я считаю вполне осмысленными и очень полезными. Но и в этом случае обычные люди почему-то воспринимают такие функциональные наименования с неудовольствием. Им такие имена кажутся странными.

Когда я был маленьким, взрослые рассказывали мне, что как называется – перечисляли имена всего на свете. Горячая штука называлась «кухонная плита». Собака называлась «пудель». Малыш – «крошка Робби» или «Джефф». Я был не властен над именами и названиями, не мог сам их выбирать; приходилось довольствоваться готовыми, и мне это было не по душе. Взрослые вторгались со своими готовыми именами в мой мир, нарушали мой сокровенный ход мысли. С какой стати, по какому праву? Но, повзрослев, я добился того, чтобы раздавать имена самолично, как я сочту нужным и правильным. У меня начали появляться собственные вещи, которые я мог называть как заблагорассудится. Например, мне подарили игрушечный трактор, и я назвал его Силачом. Но взрослые совсем не уважали мое мнение и имена, которые я давал: об игрушке отец говорил просто «твой трактор», а про Силача и слышать не хотел. А кое-кто вообще смеялся над придуманными мной именами, так что ранил меня в самое сердце или ужасно злил.

Но я упорствовал. Подрастая, я внимательно и тщательно взвешивал любое имя, которым мне представляли человека или предмет, и решал, приму я этот вариант имени или нет. Если предложенное имя или название казалось мне неподходящим, я выбирал свое. Такой подход частенько создавал сложности, поскольку другие дети не понимали, что я вовсе не обязательно приму их имена и буду звать их так же, как зовут все. Мысленно возвращаясь в прошлое, я понимаю, почему, например, одному мальчику не понравилось, когда я объявил, что решил называть его Слизняком, – и неважно, что мальчишка был препротивный и имя ему отлично подходило.

У моего принципиального отношения к именам была уйма минусов. Например, когда мы с Медвежонком развелись и я женился на другой, моя бывшая жена утратила свое имя. Она не хотела больше называться Медвежонком, потому что это напоминало ей о былых счастливых временах нашего брака, и теперь у меня не осталось для нее имени, так что я называю ее просто «Эй!».

Чем ближе мне человек, тем выше вероятность, что я дам ему новое имя и не буду называть так, как называют все. Коллеги на работе будут для меня Бобби и Полом – точно так же, как для остальных сотрудников. Но мать никогда не будет для меня «мамулей» или «Маргарет», только «моей матерью». (Пока я не ушел из дома в шестнадцать лет, я называл мать и отца Рабыней и Тупицей.)

Иногда, ко всеобщему удивлению окружающих, я все же признаю существующие правила имен и названий. Мы принимаем как данность, что жители Америки именуются американцами, а жители Канады – канадцами. Кем тогда будут жители города Монтэгю? Правильно, монтэгюнианцами. Однажды я знакомил своего приятеля-юриста и его жену с какими-то новыми для них людьми, и представил супругов так: «Это Джордж и его жена Барбара. Они – юристы-монтэгюнианцы». По-моему, получилось вполне логично, но у Джорджа стало такое лицо, будто я его только что смертельно оскорбил.

Я заметил, что обычно при первой встрече незнакомых людей обязательно прозвучат два вопроса: «Где вы живете?» и «Чем вы занимаетесь?» Как правило, они неизбежно всплывают в первые же минуты разговора. Фраза, которой я представил Джорджа и его жену, отвечала сразу на оба вопроса и, таким образом, экономила всем силы и время – ведь я произнес ее сразу же. Но почему, в таком случае, Джордж и его жена обиделись? Я так и не разгадал эту загадку. Кем же еще может быть житель города Монтэгю, если не монтэгюнианцем?

Возможно, Джорджу было никак не принять мысль о том, что он – монтэгюнианец. Может быть, Джордж не знал точно, хорошо это или плохо – быть монтэгюнианцем, и что вообще входит в это понятие. А может, людям свойственно стремиться лишь к крупным категориям: американцем быть почетно, а вот монтэгюнианцем не очень. Никто не обидится, если скажешь «Боб – американец» или «Боб очень высокого роста». Но если скажешь: «Боб – монтэгюнианец», реакция будет, как если бы ты сказал: «Боб – еврей» или «Боб – голубой».

Кстати, последние два высказывания наводят на мысль о еще одной сложности, с которой я регулярно сталкиваюсь, когда веду беседу. В некоторых случаях представить человека окружающим фразой: «Он – еврей» или «Он – голубой» столь же оскорбительно, как если бы я заявил: «Он – угонщик машин». Но бывают ситуации, когда эти фразы звучат как комплимент или даже вызывают веселье. А вот вычислить, в какой ситуации что говорить – это для меня сложная задача.

Если не можете отождествиться с местом, где живете, выход только один: переезжайте. Уверен, если бы я представил своего знакомого: «Это Джордж, адвокат из Нью-Йорка», он бы кивнул с довольным видом. В конце концов, всем известно, что в этом большом городе все самое лучшее: еда, бродвейские спектакли, юристы, девушки. Но Джордж – не нью-йоркец. Он монтэгюнианец. И ему надо или радостно принять этот факт, или переехать. У Джорджа нет никакого права оскорбляться, что я его так представил. Ведь не я же поселил его в Монтэгю и удерживаю там насильно!

После того как на меня разобиделись юристы-монтэгюнианцы, я всерьез задумался: а что это значит – быть кем-то, принадлежать к какой-то категории? Если скажешь, что ты американец, то окружающие сделают предсказуемые заключения, которые будут основаны на их представлении об Америке. Но если ты причислишь себя к какой-то неизвестной им категории, что тогда? За пределами города Монтэгю мало кто знает, что такое «монтэгюнианец». Я попробовал представить себе образ типичного монтэгюнианца – какие ассоциации возникнут с этим словом? Даже расспрашивал случайных встречных на улице.

Попробуйте спросить себя: о чем вы думаете, когда слышите слово «монтэгюнианец»? Кого вы себе представляете, каков монтэгюнианец в вашем воображении? Может, он – приземистый плотный человек с насупленным лбом? Может, он сутулится при ходьбе, а с собой носит в правой руке дубинку вроде бейсбольной биты? Может, у него волосатая спина? Похоже по его виду, что он запросто мог бы поднять ваш пикап одной левой? Или же ваш монтэгюнианец совсем другой – высокий, худощавый, изысканный господин, чистенько, но небрежно одетый – в мятой спортивной куртке и неглаженой рубашке? Он носит очки в металлической оправе, всегда ходит с книгой и курит трубку?

Если вы похожи на меня, то монтэгюнианец у вас будет такой, как на первой картинке – приземистый и с бейсбольной битой. Думаю, мне бы не хотелось, чтобы меня ассоциировали с таким типом. Но, повторю, не я поселил Джорджа в городе Монтэгю. Ситуация однозначна: если живешь в городе Монтэгю, то ты автоматически делаешься монтэгюнианцем.

Сам я много лет жил среди монтэгюнианцев, поэтому хорошо знаю, каково это. Кроме того, я был чикопийцем из города Чикопи, известного в западной части Массачусетса как ворота в Монтэгю. Потом я переехал, и дубинка, как по волшебству, исчезла из моих рук, плечи распрямились, а лоб разгладился.

Поэтому, хотя со временем я все лучше приспосабливаюсь к правилам вежливости, принятым в обществе, но у меня все еще приключаются сложности по части имен, которые я даю людям и предметам. Уверен, что многие обладатели синдрома Аспергера переживали нечто подобное и мой опыт им знаком.

А кто такой обладатель синдрома Аспергера? Все мы – аспергерианцы.

Глава 26

Знакомство по алгоритму

Выбирать людей, с которыми удается построить отношения, у меня всегда получалось хуже, чем выбирать механизмы или электронные приборы. Можете смело выпустить меня на парковку и предложить отыскать машину, которая никогда не ведала ремонта – я ее найду безошибочно. Вам требуется помощь, чтобы выбрать трактор или усилитель для стереоустановки? Я тот, кто вам нужен.

Увы, но по части искусства общения у меня большие пробелы – тут я не мастер. К тому же, чтобы отношения завязались, симпатия и стремление познакомиться должны быть обоюдными. Допустим, я-то выбрал, с кем хочу общаться, но выберут ли меня в ответ? Моя притягательность в былые времена была весьма сомнительна и общаться со мной рвались далеко не все. Хотя сейчас мне говорят, что я выгляжу и веду себя вполне прилично, но в прошлом мне случалось быть неухоженным, откровенно запущенным, немытым, вонючим, толстым, неопрятным, неотесанным и грубым. В те времена многие люди, с которыми я и рад бы был познакомиться поближе, проходили мимо меня. Теперь я уже никогда не узнаю, сложились бы у нас отношения или нет.

Выбирая нового знакомого, я всегда очень страшился, что меня отвергнут. Поэтому изо всех сил старался не показывать свой интерес к девушке, – из боязни, что она меня отошьет и посмеется надо мной. Всегда слишком живы были воспоминания о девочках, хихикавших и тыкавших в меня пальцами на тех считаных школьных танцульках, на которые я отваживался прийти. Я выбрал Медвежонка, когда мы оба были очень юны, и она ответила мне взаимностью. Некоторое время мы были счастливы вместе, но продержался этот союз недолго – несколько лет. Мы повзрослели и, казалось, стали расти и развиваться в разных направлениях, и отношения наши развалились. Мне пришлось вернуться на предыдущую ступень и вновь выбирать себе близкого человека или позволять, чтобы выбрали меня, и снова искать длительные счастливые отношения.

Моя следующая подруга, Марта, сама откликнулась на мою попытку выбрать ее – во всяком случае, я понял, что она не станет высмеивать мои выражения симпатии. Задолго до того, как мы с ней узнали о синдроме Аспергера, я заметил, что Марта очень внимательно ко мне присматривается, наблюдает. Она обнаружила, что я успокаиваюсь, если она погладит меня по руке или помассирует мне шею. Еще она массировала мне голову и растирала уши. Все это умиротворяло меня, я меньше нервничал и дергался.

Мне очень грело душу, что Марта так внимательна и добра со мной. Похоже было, что я никогда ее не утомляю. Судя по всему, мы хорошо подходили друг другу. Со временем я и сам оценил свой выбор. Думаю, что и Марта решила – она не зря меня выбрала. Ведь она осталась со мной.

Теперь, когда мы вместе, я живу лучше, чем когда-либо. Я узнал радость и умиротворение и покой, каких прежде не ведал. Я не страшусь возвращаться домой, как со мной бывало под конец первого брака. У меня есть дом, где мне хорошо и уютно, где мне легко. Такого ощущения у меня не было со времен детства в Джорджии, дома у бабушки с дедом.

Но всегда остается вопрос, с которым сталкиваются многие мужчины. А точно ли Марта и правда была лучшим вариантом, какой я мог выбрать? Ведь в мире миллионы женщин, и потому, рассуждая логически, наверняка где-то существует другая или другие, которые бы подошли мне еще лучше. Вправду ли Марта достаточно хороша, чтобы я мог твердо сказать: «Я прекратил поиски, ибо вполне доволен и этим»? Думаю, что так и есть. Но как насчет ее сестер?

Марта – средняя в цепочке из трех сестер. Я называю ее Звено Номер Два или Среднее Звено. Поскольку все три Звена, Первое, Второе и Третье, созданы из того же генетического материала, а различаются только обуславливанием и воспитанием, то напрашивается вопрос: а получил ли я лучшую из трех сестер? Уверен, если речь идет о серии из трех составляющих, кто угодно согласится, что лишь полный идиот не захочет выбрать лучшую из трех. Вообще-то три сестры внешне весьма схожи, чего и следовало ожидать. Все три опрятные и холеные. Выглядят они как гармоничный, хорошо подобранный ансамбль, разве что Звено Номер Один ростом поменьше, чем Второе и Третье. А так, если не считать естественных различий, связанных с возрастом, никаких визуальных оснований, которые бы помогли с выбором, лично я не вижу. У самого младшего Звена есть преимущество – юность, у старшего – больше жизненного опыта, умудренности. А Среднее Звено, на котором я остановил свой выбор, представляет золотую середину.

К сожалению, когда выбираешь себе спутницу жизни из набора «три сестры», то обычно оказывается, что с остальными двумя можно познакомиться только через третью. Такой порядок событий обычно мешает изменить решение и выбрать другую сестру вместо той, на которой ты остановил свой выбор сначала. Во всяком случае, у меня именно так и получилось. Задача сложная, хорошего решения просто нет. Если только слепо не поверишь, что выбрал лучшую из трех сестер – ту, с которой познакомился первой, – то не миновать неприятностей.

Поскольку мне редко удается слепо поверить чему бы то ни было, я для уверенности задаю Второму Звену вопросы:

– Как ты думаешь, я выбрал лучшую из сестер?

Частенько я получаю в ответ нечто туманное, внушающее тревогу:

– Все зависит от того, зачем она тебе нужна.

Или:

– Зависит от того, кого спрашивать.

Казалось бы, было бы естественно и логично, если бы она пожелала успокоить своего партнера, сказав что-нибудь вроде: «Конечно, я лучшая из трех сестер!» Но меня тревожит то, что она никогда не дает такого ответа. Мы прожили вместе столько лет, а я до сих пор не знаю, почему она так отвечает – потому ли, что симпатизирует Первому и Третьему Звеньям, потому ли, что ей недостает уверенности в себе, или же она просто не знает ответа. Два из трех вариантов внушают мне беспокойство. Как жаль, что невозможно узнать точную причину.

Но самое сложное и загадочное вот что: если остальные звенья, – Первое или Третье, или же оба, – обзаведутся партнером, он ведь тоже будет искренне верить, будто заполучил лучшую из сестер? Так что же получается – один из нас неправ? Для человека логически мыслящего, а я именно такой, подобная неразбериха – пугающая перспектива.

Ситуацию с сестрами можно уподобить торговле автомобилями. Предположим, мы втроем приходим в автосалон, где продаются машины марки «Мини». Один выбирает красный «купер» с кожаными сиденьями. Второй – желтый «купер»-конвертибль с откидным верхом. Третий останавливается на двухдверном закрытом «купере». Мы не ссоримся, не спорим, и сторонний наблюдатель решит, будто каждый из нас уверен, что выбрал лучший из «куперов» – в зависимости от того, для чего ему автомобиль, как сказала бы Звено Номер Два. В конце концов, покупатели спортивных автомобилей и покупатели грузовиков – разные категории.

Однако столь же вероятен и другой вариант истории: двое из троих сделали неверный выбор, а третий выбрал автомобиль, по качеству многократно превосходящий два других. Через некоторое время, проехав пятьдесят тысяч миль, мы трое понимаем, кто именно выбрал лучший «купер» и кто выиграл.

Точно так же обстояло дело и с сестрами, но было одно существенное отличие. Если в гипотетической ситуации с автомобилями покупателей было трое, то с тремя сестрами познакомился я один. Условия задачи, таким образом, были несколько иными. И для успеха предприятия требовалось, чтобы не только я сам правильно выбрал из трех сестер, но и чтобы моя избранница откликнулась на мое стремление к ней. Вот главная сложность. По сути, она осложняет ситуацию настолько, что моих социальных навыков тут уже категорически недостаточно. Именно поэтому я позволил, чтобы выбирали меня, а не выбирал сам, после чего согласился с выбором одной из них и дальше жил вполне счастливо.

На самом деле я больше чем «вполне счастлив». Я никогда не был так счастлив. Но иногда я все же задаюсь вопросом: «А вдруг я мог бы быть еще счастливее?» Найти ответ на этот вопрос, не начав все с самого начала, невозможно. А если вернуться к исходной точке, то я рискую остаться вовсе без подруги, бобылем-одиночкой, и это будет куда хуже. Поэтому я не развиваю мысль «а если бы».

Вся эта история с выбором одной из трех сестер как нельзя отчетливее выявила две характерные аспергерианские черты, которые мне присущи: логичность и прямоту. Любой, кто женится на одной из двух (или трех, или четырех) сестер, неизбежно задастся вопросом, лучшую ли он выбрал. Но мало кто признается, что испытывал такие сомнения. Некоторые мужчины, побывавшие в подобной ситуации, столь лицемерны, что отрицают даже самый факт сомнений. Другие увиливают от ответа самим себе, отмалчиваются и надеются, что, если не будут думать на эту тему, то сомнения такого рода развеются сами собой. Но мне не свойственно подавлять собственные мысли, поэтому я задаю вопрос вслух. И почему-то те, кому я его задаю, обижаются и шарахаются. Почему бы?

В конце концов, разве нельзя и неприлично задаваться вопросом, лучшую ли машину ты выбрал из имеющихся? Люди открыто обсуждают и сравнивают автомобили, могут поспорить, какая марка бензопилы лучше. Все мы тщательно подходим к выбору жилья и стремимся жить в доме и районе получше. Поэтому, будь у нас выбор, разве любой не постарался бы выбрать лучшую из сестер?

Кто-то, возможно, выслушает меня и скажет на это: «Мне совсем не важно, какая из сестер лучшая! Я хочу получить лучшую девушку на свете. И точка!» Но это ведь совсем другой вопрос. Выбирать из сестер – все равно что говорить: «Я хочу приобрести бензопилу и остановил свой выбор на марке „Стил“. Но какую бы мне взять конкретно – фермерскую, в пять лошадиных сил, или домашнюю, в четыре?» Если сформулировать задачу как «хочу получить лучшую девушка на свете, и точка», то поле поиска расширится – от разных моделей в пределах одной марки до необъятных масштабов: все модели всех марок. И принять решение станет гораздо труднее.

Ведь, по сути дела, выбираешь-то при этом не что-нибудь, а будущую семью.

На этом этапе мудрый выбиральщик девушек внимательно присмотрится к Нулевым Звеньям, то есть к обоим родителям, если есть возможность. Многое расскажут внимательному глазу поведение, воспитание и внешность тех, кто стал источником биоматериала, пошедшего на девушку, которая вам приглянулась. Понаблюдав за родителями любой девушки, вы узнаете, чего вам от нее ожидать лет через двадцать пять. Лично я объясняю зашкаливающе высокий процент разводов именно тем, что люди не умеют правильно выбирать суженую или суженого из множества семей, а в пределах семьи не умеют грамотно выбирать между разными братьями или сестрами.

Меня удивляет, что остальные не пользуются в этом важном вопросе тем же аналитическим подходом, что и я. Это странно, потому что, как правило, автомобиль или посудомоечную машину люди выбирают тщательно, внимательно и именно аналитическим методом; более того, в журналах публикуются отзывы потребителей об этой и ей подобной продукции и советы, как ее выбирать. Но вы не найдете аналитических советов на тему «как выбрать спутника жизни», а когда я заговариваю о том, как бы это было полезно, то собеседники оскорбляются. Подозреваю, что их коробит моя сугубо аспергерианская прямолинейность.

Непонятно почему, но мои соображения на сей счет частенько оказываются истолкованы неверно: ознакомившись с моими взглядами на аналитический метод в выборе партнера, окружающие почему-то вбивают себе в голову, будто я не люблю свою жену. Или думают еще что-нибудь в этом духе. Говорят, к примеру: «Да просто вы скептически относитесь ко всему на свете». Это неверно. Моя спутница жизни мне очень нравится, больше, чем я могу выразить. Но мне также нравится ассоциироваться у окружающих с плодами аналитического мышления и разумного выбора: хочу, чтобы они считали, что я счастлив благодаря своей рассудительности, а не слепой игре случая.

По всей вероятности, окружающих ошеломляет именно мой рассудительный, взвешенный и продуманный подход к вопросу, который, как считают многие, нужно и можно решать только интуитивно, повинуясь голосу сердца.

Глава 27

Семейные радости

Впервые я услышал выражение «взбеситься», когда мне было всего десять лет. Бабушка рассказала мне, что дядя Боб разводится. «Твоя тетушка теперь Марша На Таблетках, и просто взбесилась!» – шепотом сказала мне бабушка Кэролайн – как будто чего-то боялась.

Прадедушка Данди рассказывал мне, что взбеситься могут дикие животные и собаки – он такое видывал, но вот от тетушки Марши я подобного никак не ожидал. «Она что же, примчится сюда, и Данди ее пристрелит?» – озадачился я, но постеснялся задать прадеду этот вопрос, потому что был уверен: все, кроме меня, знают, как поступать со взбесившимся человеком. А поскольку дедушка понимающе кивнул бабушке, то я понял: про таинственные Таблетки тоже понятно всем, кроме меня. На всякий случай я решил больше никогда не принимать никаких таблеток, а то как бы чего не вышло.

Тетю Маршу я потом долго не видел, а когда мы наконец увиделись, она, наверно, уже малость успокоилась, потому что на людей не кидалась. Должно быть, бешенство у нее прошло. У собак оно вроде бы излечивается. Но собаки вообще непредсказуемые, даже когда не бешеные: вот только что она на тебя рычала и щерилась, а через минуту уже виляет хвостом, как ни в чем не бывало.

Спустя несколько лет дядя Боб решил жениться вторично. На его свадьбе я ляпнул первое, что пришло в голову – типично по-аспергериански: «Дядя Боб, а сколько раз вам надо жениться, прежде чем вы укоренитесь в браке?» Не помню, что мне ответил дядя, зато результат помню превосходно: на его следующую, третью свадьбу меня уже не пригласили. В третий раз дядя Боб женился на тетушке Рельде, и вот она-то закрепилась при нем надолго.

Когда вторично женился мой отец, он меня тоже на свадьбу не пригласил. Наверно, тоже опасался, как бы я чего не ляпнул. В любом случае, со своей новой женой он протянул целых двадцать лет. Брак кончился только с его смертью: отец подцепил какую-то кожную инфекцию, изношенная многолетним алкоголизмом и лекарствами печень не выдержала, и он умер.

Самому мне понадобилось жениться два раза, и только на второй раз получилось пустить корни. Я много размышлял о том, почему второй брак оказался крепче и удачнее первого, и поскольку я забочусь о благе других аспергерианцев, у которых сложности по части отношений, то поделюсь секретами нашего брака. Я расскажу, что именно делает моя жена, чтобы сохранить наш союз.

1. Жена очень внимательно наблюдает за мной. Она научилась определять, когда я встревожен, обеспокоен, расстроен. Некоторые говорят, будто я никогда не улыбаюсь и у меня по лицу ничего не поймешь, такое оно непроницаемое, и мимика у меня якобы бедная. Однако жена научилась вызывать у меня улыбку и умеет читать мою бедную мимику. К тому же она, как правило, знает, что именно сказать или сделать, чтобы мне полегчало. Или – чтобы меня взяло за живое (такое иногда случается, если жена взбесилась).

Жена всегда проявляет ко мне интерес, безоговорочно мне доверяет и верит в мои возможности. Когда я рассказываю ей о своих планах, она всегда уверена: у меня все получится. Убежден, что ее уверенность во мне повышает мои шансы на успех. Когда я добиваюсь успеха, то обязательно сообщаю ей об этом, а она неизменно говорит: «Я всегда знала, что у тебя все получится и ты справишься молодцом. Потому-то я за тебя и вышла». Совершенно не представляю, как это она могла «всегда знать», что у меня получится какое-то дело, если я взялся за него впервые в жизни (если только оно не тривиальное и каждому по плечу). Но говорит она именно так.

У меня никогда не было спутницы жизни, которая бы считала, что я провалю дело, однако я вполне представляю, что такие подруги могут существовать. Думаю, лучше уж мой вариант – с оптимисткой.

2. Жена всегда внимательно наблюдает за окружающими меня людьми и объясняет мне все, что я пропускаю или не понимаю. Даже сейчас, натренировавшись общаться с людьми, я все равно упускаю многие нюансы в разговорах, типичные для бесед «нормальных» людей. Например, я плохо понимаю юмор и сарказм. Бывает, скажут мне что-нибудь и ожидают, что я рассмеюсь, а я просто стою и молчу. А еще бывает – скажут что-нибудь едкое, с подковыркой, надеясь задеть и обидеть, а я и подковырку не понял, потому что она была завуалированная. Жена бережно указывает мне на такие тонкости, и я стараюсь учиться на своих ошибках – на упущенных шутках и прочем. Так что с каждым годом я упускаю все меньше.

3. Жена очень терпелива со мной, когда я снова и снова задаю одни и те же вопросы. Например, почти каждый день в полдень я звоню ей и говорю: «Кгхм! Тебе нравится твой друг-приятель?» А она отвечает: «Да, ты мне нравишься». Через час я вполне могу забыть, что уже звонил жене, снова набираю номер и спрашиваю: «Кгхм! Тебе нравится твой друг-приятель?» А она отвечает: «Да, ты мне до сих пор нравишься». С этим вопросом я обращаюсь к ней по четыре-пять раз на дню. На пятый раз жена вполне может ответить: «Нет, ты мне больше не нравишься», но я уже буду знать, что она просто меня поддразнивает, шутит. На самом деле я ей нравлюсь. И поэтому чувствую себя уверенно и спокойно.

Понятия не имею, почему спрашиваю у нее это снова и снова, но вот так уж я поступаю. Если меня заставить перестать, то я почти наверняка очень занервничаю.

4. Жена гладит и ласкает меня. Моя детская попытка приласкать девочку Чаки не увенчалась успехом, и эти неприятные воспоминания надолго отвратили меня от любых дальнейших попыток приласкать кого бы то ни было. К счастью, у Марты такого печального опыта не было. Поэтому, хотя я толком не выучился ласкать, зато у меня неплохо получается принимать ласку.

Когда мы с Мартой только познакомились, я был очень нервозным, все время дергался, ерзал, – то ногой пристукивал, то раскачивался, то пальцами по столу барабанил, то еще что-нибудь в том же духе. У меня было много таких отклонений в поведении. Конечно, сейчас-то мы знаем, что такое поведение для аспергерианца нормально, но в те времена окружающие считали, что ненормально, а за ними так считал и я.

Как-то раз Марта, безо всяких особых причин, решила погладить меня по руке, и я тотчас перестал ерзать и раскачиваться. Средство это подействовало на меня так сильно и благотворно, что с тех пор Марта все время меня гладит, ласкает, треплет по руке и так далее. А мне это очень нравится.

– Приласкай меня! – прошу я, когда сижу рядом с ней.

Еще я делаю так: наклоняю голову и прошу: «Почеши меня за ухом». Я заметил, что собаки подставляют голову, когда хотят, чтобы их почесали за ухом или между ушами, и добиваются своего. Марта принимается потирать мне уши, почесывать голову или за ухом. Иногда она трет мне лоб или растирает плечи. Или чешет спину.

– Полегонечку, кончиками когтей, – прошу я.

Самое лучшее – это когда тебя легонько почесывают кончиками острых ногтей. Поначалу я беспокоился, как бы от этих почесываний у меня не начали выпадать волосы, и волновался, не обвиснут ли уши, как у спаниеля. Но ничего такого не случилось – я просто успокаивался, и, кстати, по-моему, приласкав меня, Марта тоже успокаивается. Психологи проводили исследования, изучали то, как влияет на людей общение с животными. Оказалось, что если гладить животное, это почти всегда оказывает успокаивающее воздействие: замедляется пульс, снижается давление. Не понимаю, почему ученые до сих пор не провели исследование того, как человеку помогает, если он погладит и приласкает другого человека. Нормальные люди даже не в курсе, как много пользы и удовольствия приносит чесание за ухом.

Когда я устроил жизнь так, чтобы меня ласкали и чесали за ухом, я попутно стал пристально наблюдать за кошками и собаками. И вот что я уяснил: в большинстве своем те животные, которых много гладят и чешут, могут похвастаться превосходной густой шерстью, здоровой и блестящей. От почесывания шерсть не выпадает, теперь я это точно знаю. Да и заласканной кошки с обвисшими от ласк ушами вы тоже не увидите. Бывают породы, у которых уши висячие от природы, – спаниели, бассеты, сеттеры, вислоухие кошки, но это совсем другое дело.

5. И последний пункт в перечне семейных открытий моей жены: мы спим в обнимку.

Когда я был маленький, мне нравилось прятаться в тесных закутках. Сейчас я так уже не делаю, но все равно мне трудно успокоиться, если я лежу в постели сам по себе. Когда я ложусь в постель один, то наваливаю на себя груду подушек, однако гораздо лучше, когда жена ложится рядом и тесно прижимается ко мне.

Каждый вечер, когда мы ложимся спать, она кладет на меня руку или ногу или прижимается всем телом и лежит так, пока я не усну. Если она не выполняет этот ритуал, я жалуюсь.

– Поди сюда! – зову я. – Положи лапу на своего друга-приятеля.

– Можешь почесать меня за ухом?

– Погладь меня по шерсти!

Когда со мной спят бок о бок и регулярно чешут и гладят, меня это успокаивает. Сейчас я впервые за долгие годы засыпаю быстро и сплю без кошмарных снов.

Если я просыпаюсь среди ночи, Марта снова кладет на меня лапу, и я погружаюсь в сон – и тоже кладу на нее лапу. Иногда, проснувшись среди ночи, я обнаруживаю, что мы во сне откатились друг от друга на противоположные края постели и лежим спиной друг к другу. Тогда я придвигаюсь ближе, чтобы наши спины соприкасались, сгибаю ноги и сплетаю их с ногами Марты. В полусне она откликается и делает то же самое, и тогда я со спокойной душой засыпаю, и мне тепло и хорошо.

Мне спокойнее спится в обнимку. Не знаю, почему так получается, – ведь я же вроде бы больше и сильнее, чем в детстве, – но это так. Я еще с детства уяснил, что мне лучше спится, если я забираюсь под кучу подушек, а не просто лежу сам по себе в постели. Но спать в обнимку – лучше всего на свете!

Просто обожаю семейную жизнь.

Глава 28

Возвращение с победой

В детстве я никогда не блистал ни в каких видах спорта, и в болельщики меня тоже не тянуло. Поскольку в детстве меня всегда выбирали последним (для любых игр, эстафет и вообще компании), зато в отверженные я попадал первым, то в итоге вырос, не питая к школьному спорту – урокам физкультуры и соревнованиям – никаких теплых чувств. В поклонника спорта я превратился куда позже, и пришел к этому несколько кружным путем.

В 2003 году мой сын должен был перейти в старшие классы. Поскольку мы с Медвежонком уже развелись и я успел жениться вторично, то Медведик поочередно жил у нас с Мартой в Чикопи и у своей матери в Саут-Хэдли. Все это время мы устраивали так, чтобы он учился в одной и той же школе, а не метался туда-сюда, и учился он пока что в Саут-Хэдли. Но школа там оказалась не очень хорошей, поэтому мы принялись искать другие варианты. Разведали, как обстоят дела с частными школами, но выяснилось, что обучение там очень дорогое. Мы просмотрели множество сайтов в Интернете, где были выложены рейтинги разных школ, отзывы и прочее. В нашем округе лучшими считались школы в Лонгмидоу, Уильбрэхаме и… Амхерсте. Школы в Саут-Хэдли и Чикопи попали в самый конец списка.

Не без душевного трепета и волнения мы со Вторым Звеном решили проехаться в Амхерст, где тридцать лет назад проходила моя юность. Хотя моя семья тогда жила в маленьком городке Шутсбери, он принадлежал к школьному округу Амхерст, и именно в Амхерстскую школу я и ходил, в Амхерсте прогуливался и там же познакомился с матерью Медведика.

Амхерстского агента по недвижимости, который когда-то много лет назад помог моим родителям, я прозвал Джимом Ламли. Он водил «лендровер», и, каждый раз, как машина ломалась, Джим обращался за помощью ко мне. Так что теперь, когда понадобилось переезжать в Амхерст, Джим с готовностью привез мне в авторемонтную мастерскую список домов, выставленных на продажу, и мы с ним весь день просматривали список и обсуждали варианты.

Позже, когда мы ездили туда-сюда по Амхерсту и осматривали один вариант за другим, я почувствовал, что этот город мне родной.

Конечно, спору нет, в Амхерсте я пережил самые мрачные события в своей жизни. Здесь меня обижали и травили другие дети. Здесь меня выдавливала вон школьная система. Здесь полиция жаждала засадить меня за решетку. И здесь мои родители опустились и превратились в развалины. Именно здесь, в Амхерсте.

Даже в худшие аспергерианские годы я знал, что наделен многими качествами, которые обеспечивают притягательность для окружающих. Я был умен, я умел смешить, у меня было доброе сердце. Я даже и выглядел-то почти нормально, хотя по мне и видно было, что я книжник, умник и очкарик. Но мои поведенческие странности так бросались окружающим в глаза, что заслоняли все остальное, и из-за этого я привык стесняться и стыдиться, замыкался в себе. До недавнего времени, где бы я ни жил, я везде нес с собой тяжкую ношу синдрома Аспергера.

Когда мы со Вторым Звеном и Медведиком уехали из Чикопи, я наконец-то почувствовал, что эта тяжесть упала с моих плеч.

Казалось бы, зачем тогда возвращаться туда, где мне было так худо? Потому что у меня наконец появилась возможность превратить поражение в победу, неудачу – в успех. Теперь я переезжал в Амхерст, вооруженный новообретенными познаниями о синдроме Аспергера и о себе как аспергерианце, – и у меня появился шанс начать жизнь с начала. Новый я в новом городе и в новом доме.

Медведик, то есть Джек, пойдет в старшие классы в амхерстской школе, как когда-то пошел я. Но, в отличие от меня, он окончит школу и сдаст выпускные экзамены.

Переезд прошел благополучно и на новом месте я был счастлив. Все люди, которые чинили мне неприятности в дни моей юности, исчезли. Учителя, которые хотели вышибить меня из школы, давно ушли на пенсию. Большинство нынешних полицейских Амхерста были младше меня – они даже родились в те годы, когда я уже уехал, в 1970-е.

Но что еще важнее, те знакомые, с которыми я не виделся лет тридцать, встретили меня с распростертыми объятиями. «Почему они так себя ведут?» – недоумевал я. Потом понял. Они были рады меня видеть, потому что я вел себя иначе и не проделывал ничего, вызывающего отторжение. Я научился вести себя дружелюбно.

Это оказалось на удивление просто, но вот шел я к этому неимоверно долго, потому что не знал, как важно быть дружелюбным.

Мой друг юности Пол Захрадник бросил школу в один год со мной. Теперь он жил примерно в полумиле от нас. За тридцать лет, что мы не виделись, он успел стать выдающимся скульптором по металлу и застройщиком. Жилище его стояло в конце тупика длиной в четверть мили. А патлатый Горди, парень, который работал мусорщиком, теперь жил напротив нас, в симпатичном доме. Он по-прежнему служил на мусоросжигательной фабрике, только она разрослась, занимала двадцать акров, и Горди был ее полноправным владельцем. Да, мы все прошли долгий путь.

Братец мой последовал моему примеру и при первой же возможности бросил школу. Он старался держаться как можно дальше от Амхерста и работал рекламщиком в Бостоне, Нью-Йорке, Чикаго и Сан-Франциско. Мы теперь редко с ним виделись. Когда он написал и выпустил свою первую книгу «Продаваемое телевидение», то решил восстановить отношения со мной. Я помог ему подыскать небольшой домик в Нортхэмптоне, и теперь брат приезжал в наши края на выходные. Он завязал с выпивкой и наркотиками, познакомился с Деннисом, и жизнь его пошла на лад.

Едва узнав, что мы переезжаем в Амхерст, брат заявил: «А рядом с вами нет свободного участка? Мы с Деннисом могли бы построить там дом и поселиться по соседству!» Так они и сделали. Теперь мы жили в новехоньких домах бок о бок, в маленьком удобном тупике. Дома у нас разные – у братца дом веселенький, весь в каких-то штучках и чуть ли не рюшечках, а у нас обстановка очень простая, функциональная, аспергерианская. Уверен, что с точки зрения эргономичности и оснастки мой дом выстроен и оборудован толковее, но братцу на это наплевать. Его дом симпатичнее, а для него это главное. Он не слишком огорчился даже тогда, когда в первый год на новом месте у него полетел водопровод и аккурат накануне Рождества в доме было воды по щиколотку.

Когда брат выводит на прогулку своих французских бульдогов (обладателей неподходящих собакам кличек Бентли и Коровка), то Медведик тут же заряжает во дворе самодельную бомбочку, и, когда раздается рык и летят клубы дыма, он понимает, что дядя с собаками возвратился с прогулки. Зимой, если выпадает снег, я расчищаю улицу на отцовском тракторе. А когда в доме брата выходит из строя водопровод, я спасаю его мебель на своем «лендровере» с прицепом и потом сушу у себя в гараже.

Кто бы мог подумать, что все так сложится? После того как я много лет промаялся со своим аспергерианством и не виделся с братом, он выпустил книгу «Бег с ножницами», где я фигурирую как один из главных героев. Книга имела успех и помогла мне принять самое себя и даже начать гордиться тем, какой я. И еще эта книга снова сблизила нас, и вот мы снова живем бок о бок в маленьком городке, где когда-то давно начиналась наша история.

Благодаря тому, что я посмотрел на себя со стороны – на то, как меня описал брат, – я узнал о себе кое-что новое. Большую часть моей сознательной жизни собственная история казалась мне постыдной; это была история ребенка, с которым жестоко обращались, ребенка, страдающего, как я всегда думал, дефектом личности. Неудачник, не окончивший даже школу – это было все равно что позорное клеймо, и неважно, что на деле я преуспевал, мог и умел зарабатывать, жил самостоятельно. Годами я лгал насчет своего возраста, образования, происхождения, потому что правда казалась мне слишком позорной. Но читатели восторженно приняли замечательную книгу, написанную братом, а значит, приняли и нас, такими, как мы есть, и это изменило мое отношение к себе. Я наконец обрел свободу.

Когда мы переехали в Амхерст, знакомые лица попадались мне на каждом шагу. И места, конечно, были знакомые. Но ни те, ни другие больше не вызывали тяжелых ассоциаций с ужасами детства.

– Тебе обязательно надо пойти на баскетбольный матч в Массачусетском университете, – сказали мне как-то раз Пол и Горди.

Я в жизни не бывал на университетском матче по баскетболу, но согласился, правда, не без колебаний.

– Перед матчем будет еще небольшой прием в университете. Пойдем с нами! – позвал Пол.

Когда я вошел в зал, где проходил прием, там уже скопилось человек сто, не меньше. Тридцать лет назад такая толпа привела бы меня в ужас, я бы стушевался и не знал, что сказать. Забился бы в угол, как затравленный зверь, и только и мечтал, как бы улизнуть.

Но теперь, поскольку я обрел уверенность в себе и разбирался в аспергерианстве, ничего подобного не произошло. Я не боялся и не жался по углам. Более того, случилось нечто удивительное: я всем нравился. Ко мне подходили, приветливо здоровались, жали руку, словом, давали понять, как рады меня видеть. Мне всего-то и понадобилось, что чуточку познаний о том, как себя вести в обществе, что говорить и делать, – и мир вокруг расцвел!

Просто поразительно! Теперь я обрастал знакомствами и друзьями, куда бы ни направился, более того, что меня изумляло, люди стремились быть ко мне поближе. Например, мой приятель Дэйв сказал: «Давай сядем на матче рядом!» Казалось бы, совсем банальное предложение, но я такого раньше не слышал, ведь я держался особняком, и это всех отторгало. А теперь мы заняли соседние места, Дэйв наклонялся ко мне и объяснял правила игры. Хотя я не очень разбирался в баскетболе, все равно смотреть матч было интересно, и наблюдать за окружающими тоже. Все они разбирались в баскетболе лучше меня, но мое невежество их не волновало.

Поражало меня не только обилие новых знакомств, которыми я так легко обзаводился; удивительно было, что со мной не происходило ничего скверного. Никто не дразнил меня Мартышкой-в-Штанишках. Никто не угрожал, не выгонял. Когда я был в Амхерсте тридцать лет назад, никто не желал принимать меня в команду или в компанию. А теперь все только об этом и мечтали.

Даже привычное многолетнее ощущение, будто я всех обманываю, – и то начало проходить. После матча, на вечеринке у тренера университетской команды ко мне подсел один из штатных сотрудников спортивного отделения.

– Знаете, а я ведь тоже в свое время бросил учебу, – поделился со мной он.

Я не знал, что и сказать. Интересно, откуда ему известно, что я бросил учебу? Потом до меня дошло: наверно, мой собеседник заблаговременно кого-то обо мне расспросил.

– Вы всегда будете такой же неотъемлемой частью школы, как любой выпускник, – продолжал он. – Вас всегда будут здесь ждать с распростертыми объятиями.

Я чуть не прослезился.

С тех пор я зачастил на спортивные соревнования – посещал все матчи. Хотя я никогда не учился здесь по-настоящему и формально студентом Амхерста не был, но все равно большую часть своего образования я получил именно в этих стенах. Приятно было вернуться, очутиться среди знакомых лиц, – я возвратился домой.

Оказалось, быть всезнайкой необязательно. Если что, всегда можно спросить у других, и они ответят. Необязательно все подмечать: если я что-то упущу, друзья позаботятся обо мне и разъяснят необходимое. Внезапно меня осенило: «Вот какова жизнь нормальных людей!»

Я вступил в Спортивную Ассоциацию университета и начал финансово поддерживать школу. Свою родную школу. Дела у нашей команды пошли в гору. Теперь, когда я был в руководстве, в команду наняли нового тренера, и впервые команда начала выигрывать. Наконец-то прошлое утратило власть надо мной. Что бы дальше ни случилось с баскетбольной командой, будет она проигрывать или побеждать, я точно знал одно: я-то победил.

Глава 29

Жизнь как поезд

Я всегда обожал поезда. Как-то раз я повез шестилетнего Медведика на грузовой двор в Вест-Спрингфилд. Когда мы въехали на территорию двора, покрышки машины захрустели, – здесь все было засыпано серым гравием, в том числе и пространство между рельсами. Когда я был маленьким, отец возил меня сюда смотреть на поезда, и вот тридцать лет спустя я привез сюда своего сына. Когда мне было пять, отец позволял мне вести поезд на маленькой железной дороге в железнодорожном музее Филадельфии. Скоро я повезу туда Медведика.

Думаю, любовь к поездам, – это у нас семейное. Когда отец был маленьким и жил в Чикамуге, в штате Джорджия, дед водил его смотреть на паровозы, которые проходили мимо дедовой аптеки-закусочной. И вот прошло более полувека, и мы с Медведиком тоже смотрим на поезда и паровозы в Массачусетсе.

Медведик выглядывает в окно машины, изучая ряды товарных вагонов. Он ерзает и подпрыгивает на сиденье всем своим упитанным тельцем. На голове у него синяя полосатая кондукторская шапочка. Будь он собакой, сын бы сейчас махал хвостом от восторга и волнения.

Мы проехали сорок пять миль, чтобы полюбоваться на поезда, и теперь жаждали развлечений. Преодолев несколько рядов рельс, мы припарковались около будки смотрителя – старой деревянной хибары, которая от времени выцвела и посерела и стала того же цвета, что гравий у нас под ногами. Железнодорожный диспетчер внимательно посмотрел на нас сквозь грязное окно своей будки, и мы помахали ему. Из ржавой печной трубы валил маслянистый дым. Все вокруг было тусклым, грязным, покрытым слоем многолетней копоти, которую извергали дизельные моторы локомотивов, а локомотивы в те времена ходили двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году.

Грузовой двор этот был очень старый, его построили еще во времена паровозов, пятьдесят лет назад, поэтому под слоем копоти от дизельных моторов таился толстый слой старой доброй угольной пыли. Медведик у меня чистюля, и счастье, что он об этих слоях ничего не знал. Когда он подрос, у него проявилась наследственная навязчивая склонность все время маниакально мыть руки – та же компульсия, что и у отца, и у деда. Но даже в раннем детстве Медведик терпеть не мог, если пачкался сам или пачкал одежду. Я старался уберечь его от грязи, в том числе и на железной дороге.

– Пап, смотри! Эфки! – закричал Медведик, показывая на два длинных серебристых локомотива марки «ФП-40», которые виднелись на дальнем конце двора. Он выбрал пассажирский состав «Амтрак», который выделялся на фоне товарняков, заполнявших двор. Странно было видеть амтраковский поезд без дела и среди закопченного, запущенного, усыпанного мусором депо.

Мы подошли поближе, чтобы как следует рассмотреть поезд. Я как раз собирался перейти очередные рельсы, на которых тихо ржавело штук пятьдесят всеми позабытых товарных вагонов. И тут Медведик крикнул: «Стой!» В шесть лет он уже твердо знал: прежде чем переходить рельсы или дорогу, остановись и посмотри налево и направо. Мы с Медведиком внимательно осмотрелись, не движется ли какой из составов, быстро перепрыгнули рельсы и остановились возле валявшихся на земле пустых ампул – ночью сюда, в депо, забредали наркоманы.

– Смотри, Медведик, кто принимает наркотики – тот дуреет и попадает под поезд, – сказал я.

– Тогда на рельсах должны быть куски людей, а их нет, где же они? – спросил Медведик.

– Может, валяются где-нибудь дальше на рельсах – их поездом растащило, – ответил я.

Как только дошли до локомотивов, Медведик утратил к наркоманам всякий интерес – прямо мимо нас погромыхивали его любимые локомотивы «ФП-40». Время от времени они еще и посвистывали, выпуская лишний воздух через предохранительные клапаны.

Зачем мы пришли сюда? Почему? Потому что аспергерианцы всегда стремятся узнать как можно больше на интересующую их тему, и если уж «копают», то глубоко и основательно. А транспорт и в том числе поездка всегда принадлежали к сфере моих интересов. Когда я еще только учился читать, то больше всего любил в энциклопедии статьи о поездах, судах и самолетах. И долгое время моими любимыми книжками были «Все о поездках» и «Автомобильная техника».

Мы ходили мимо неподвижных поездов, и Медведик заметил перед одним из локомотивов кучку песка – прямо под колесами. Он спросил меня, что это.

– Высыпалось из песочницы в моторе, – ответил я.

Медведик не поверил. Он привык, что я все время его разыгрываю. Дома у Медведика была своя песочница – мы соорудили ее вместе. Но поездам, по его мнению, песочницы были ни к чему. Медведик недоверчиво сморщил нос.

Мы подошли поближе.

– Смотри, Медведик, вот труба, по которой высыпается песок – из ящика в моторе, где он хранится. Когда колеса поезда скользят, машинист нажимает на особую кнопку и подсыпает в колеса мокрый песок. При движении поезд раскидывает этот песок перед собой на рельсы и тем обеспечивает себе сцепление.

Меня радовало, что я с самого раннего детства знакомлю Медведика с практическим применением техники, – я знал, что в будущем ему это очень и очень пригодится. Особенно ему пригодятся познания в таком вопросе как сцепление. Поэтому я добавил: «Машины тоже разбрасывают перед собой песок». Медведик выслушивал эти ценные сведения и кивал с мудрым видом. Позже я как-то случайно подглядел такую сценку: Медведик объяснял про сцепление, поезда и песчаную трубу другому мелкому детенышу в школе. В такие моменты я очень гордился Медведиком. Ни дать ни взять юный инженер.

Медведик рос, а одновременно с ним росли и моторы. В «Конрейл» отказались от старых локомотивов «Дженерал Моторс», которые работали на моторах с постоянным током, в пользу новых моделей с переменным током. Мы приезжали с Медведиком смотреть новые поезда, и я объяснял ему преимущества моторов с переменным током. Мы даже заходили в кабину нового локомотива, и я показывал Медведику сложный пульт управления. Новые большие моторы производили сильное впечатление, особенно когда поезд вез тяжелые грузы. Мы налюбовались на поезда в депо, и я решил, что пора показать их Медведику в действии на железной дороге. Я знал подходящее место.

Прекрасным весенним днем мы поехали в Миеддлфилд, – туда, где Беркширское шоссе пересекалось с железнодорожной веткой на Олбани, штат Нью-Йорк. Мы свернули с шоссе и поехали по грунтове в горы, пока не миновали мост над веткой железной дороги. Вскоре мы свернули на лесную дорогу, которая милю спустя вывела нас к рельсам.

Здесь, в горах, воздух был прозрачен и свеж, а небо сверкало такой яркой синевой, какой никогда не увидишь в городе. По склону скалы сбегал небольшой водопад. Сама железная дорога проходила здесь через тоннель, пробитый в горе. Железнодорожная ветка огибала гору, и дорога резко шла под уклон, – спускалась на футов на сто вниз к Вестфилд-Ривер. Рядом с двумя параллельными линиями рельс шла еще служебная дорожка. Мы вышли на нее и стали ждать поезда.

– Смотри, пап! – восклицал Медведик, набирая в горсть гравий и швыряя камушки в воду далеко внизу. Он огляделся – не покажется ли какой зверь или птица. – Как ты думаешь, мы увидим медведя? – с надеждой спросил он. – Если он придет, ты доставай пистолет, а я в него стрельну. Наповал! А мама обдерет с него шкуру и мы его съедим. Пап, давай найдем медведя. – Медведик возбужденно подскакивал на месте, так его взволновала мысль подстрелить медведя на обед.

Но никаких медведей нам не попалось.

Вскоре послышался перестук колес – приближался поезд. Мы с Медведиком отошли подальше от рельс и прижались к перилам. Рельсы загудели, а вскоре показались и головные огни локомотива. Даже за несколько сотен футов видно было, с каким усилием локомотив тащит весь состав по крутому подъему в горку. Когда поезд поравнялся с нами, он двигался в темпе быстрого шага, что для мотора в 15 000 лошадиных сил на таком крутом подъеме было предельной скоростью. Локомотив тяжело пропыхтел мимо нас, таща состав, а мы стояли на гравиевой дорожке и смотрели.

– Пап, гляди, песчаные трубы! – воскликнул Медведик, когда мимо него проплыл второй из пяти моторов. Конечно, песчаные трубы метали песок на рельсы перед колесами, чтобы обеспечить локомотиву сцепление. Медведик был горд собой, что не упустил из виду самое главное. Он помахал локомотиву, и машинист дал гудок в ответ. Мимо нас проплыли пять моторов и сто тридцать три вагона – Медведик их всех пересчитал. И вдруг снова наступила тишина. Мы подождали еще минутку и поднялись обратно к машине.

– Интересно, как здесь можно попасть под поезд? Его же издалека слышно! – сказал Медведик. – Только глухой не заметит.

И в этот миг позади нас безо всякого предупреждения вылетел поезд. Он мчался вниз по склону холма, в противоположную сторону. Мчался, не подав никакого сигнала. Поезд несся на такой скорости, что машинист от неожиданности не успел дать гудок – точнее, дал гудок, когда до нас оставалось всего футов пятьдесят. Когда локомотив пронесся мимо, мы отскочили подальше с дороги, и я показал Медведику, как волнами зыблется и дрожит воздух вокруг моторов.

– Это динамические тормоза, – объяснил я Медведику. – Они используют электрические моторы на колесах в качестве генераторов, а от генераторов работают большие батареи на верхушках моторов. То есть по сути моторы служат им тормозами, преображая энергию поезда в тепло. Локомотивы движутся бесшумно, потому что моторы у них на холостом ходу.

Медведик сосредоточенно выслушал меня, кивая и стараясь переварить услышанное. Поезд беззвучно катил мимо нас, набирая скорость.

Больше Медведик не спрашивал, как люди умудряются попасть под поезд.

По дороге к нашему «лендроверу» мы подобрали с земли два старых железнодорожных костыля, – свежие экземпляры в нашу обширную коллекцию разных железнодорожных сувениров. Я подбираю такие штуки на железной дороге уже много-много лет, с тех самых пор, как нашел телеграфные изоляторы, когда гулял с Медвежонком пятнадцать лет назад, и теперь Медведик продолжает нашу семейную традицию.

«Неужели не все папы возят детей смотреть на поезда?» – спрашивал себя я. Наверно, далеко не все – судя по недоумевающим взглядам, которыми меня награждали родители других детей. Мамаши восклицали что-нибудь вроде: «Как можно брать ребенка в депо? Он же там попадет под поезд или расшибется насмерть!» Ну, мы как-то умудрились остаться целы. Мы держались настороже и прекрасно понимали, сколько весят эти махины – локомотивы и вагоны. Я показывал Медведику, как от поезда может отлететь какая-нибудь деталь или из товарного вагона ненароком выпадет какой-нибудь сыпучий груз, и всегда следил, чтобы мы оба находились от поездов на безопасном расстоянии футов в десять – и тогда нам не грозило получить по голове какой-нибудь отлетевшей гайкой или замком.

Возможно, наши с Медведиком поездки в депо были как-то связаны с любимой книжкой моего детства, «Маленький паровозик». Как сейчас помню желтую обложку, и на ней – ярко-голубой паровоз, который едет через всю страницу. Когда мне было два года, я требовал, чтобы мне снова и снова читали эту книжку, и мог слушать ее без конца.

– Чух-чух! – говорил я, когда хотел, чтобы мне опять почитали про паровозик.

И мать снова и снова читала мне эту книжку. Я пыхтел и гудел и воображал себя ярко-голубым паровозиком. Чем громче я пыхтел, тем сильнее входил в образ. (Несколько лет спустя я без малейшего труда представил, что я – пара автомобильных дворников. Но это было позже, а пока я находился на паровозном этапе.)

На картинках в книжке паровозику всего и надо было, что подняться на пологий холм, но для меня, двухлетнего, этот холм был настоящим Эверестом, огромной горой. Паровозик карабкался в гору и пыхтел своим моторчиком:

– Я бегу-бегу-бегу, влезть на гору я могу!

Я подпевал паровозику и пыхтел, и подпрыгивал, чтобы подтолкнуть его в горку, и работал локтями и раскачивался. Сейчас я уже знаю, что подпрыгивать на месте и раскачиваться из стороны в сторону – это привычка, присущая многим аутистам и аспергерианцам. Но у меня все началось именно тогда, когда я верил, будто я – маленький паровозик, который изо всех сил поднимается на огромную гору. Раскачиваясь и подпрыгивая.

В конце концов мы с паровозиком брали высоту, а потом, когда мы, довольные, спускались по склону горы, я улыбался до ушей, подпрыгивал и припевал:

– Чух-чух-чух, с горы бегу! Так и знал, что влезть смогу!

Почему-то эта припевка запала мне в память и как-то успокаивала и придавала уверенности в себе, даже когда я подрос. Но даже когда я твердил себя, что смогу взять любую высоту, как тот паровозик, в голове у меня раздавались и другие голоса, заглушавшие этот, уверенный, и избавиться от них было невозможно. Они твердили:

Ничего у тебя не получится!

Не стоит стараться и мучиться!

Болван! Лоботряс! Неудачник! Дурак!

Школу не смог окончить никак!

Портишь все, за что только хватаешься!

За решетку сядешь – тогда обрыдаешься!

Уверен, многие дети, подрастая и пытаясь преодолеть трудности, чего-то достичь, тоже слышат подобные голоса. И кое-кто не выдерживает, сдается, ломается. Я знаю, такое бывает, потому что вижу этих детей каждый день. Оглядитесь как следует – и вы тоже их заметите. В любом городе они спят на улицах – на скамейках, в картонных коробках, на помойках. Когда мне было семнадцать, я тоже ночевал на помойке. Мне не понравилось, и я твердо решил, что больше такого не допущу.

Все несчастья, все плохое, что со мной происходило, лишь укрепляло мою решимость преодолеть препятствия на своем пути. И пока у меня вроде бы неплохо получается их преодолевать.

Но голоса, от которых весь сникаешь, никуда не исчезали, несмотря на всю мою решимость и упорство. Они продолжали звучать, но, по мере того, как я подрастал, они все чаще звучали не в моей голове, а из уст окружающих. Смысл был примерно тот же.

– Ты такой взвинченный, ты такой подавленный, тебе бы антидепрессанты попить!

– Джон, тебе необходимо расслабиться. Садись и давай-ка выпьем!

– Знаешь, между прочим, хороший косяк здорово успокаивает нервы. Ты просто не пробовал. А попробуешь – перестанешь так дергаться все время. Давай же, покури с нами!

Не знаю, почему, но я никогда не поддавался на уговоры этих голосов. Было множество случаев, когда казалось, что проще сдаться, чем выдержать, но я не сдавался. Я никогда не принимал антидепрессанты, не напивался, не связывался с наркотиками, даже траву и то не курил. Я только работал – все упорнее и упорнее. Мне всегда казалось, что побиться над какой-нибудь хитрой головоломной задачкой – это помогает забыть о неприятностях куда лучше, чем любые антидепрессанты.

Уверен, антидепрессанты, спиртное и наркотики пользуются спросом. Просто спросом они пользуются у кого угодно, только не у меня.

Когда мне еще ребенком досаждали те унижающие голоса, которые выбивали почву из-под ног, я повторял слова паровозика – почти так, как они звучали в книжке: «Я бегу-бегу-бегу, я смогу-смогу-смогу!» Потом я повзрослел, словарь мой расширился, границы мира тоже. Я стал опытнее и говорю себе не только «я смогу», но и «я ведь уже справлялся раньше». Правда, и отрицательные голоса стали хитрее и изощреннее, но я все равно знаю, как от них отбиться и чем ответить. Я говорю себе что-нибудь вроде:

«Та гитара получилась, получится и эта».

«Я справился с предыдущей работой, значит, и с этой справлюсь».

«Я точно знаю, что одолею эту гору».

«Я уверен, что переберусь через эту реку».

И, если не считать небольших исключений, обычно у меня и правда все получается.

Заключение

Когда я ездил в турне с группой «Кисс», то, помнится, мы всегда исполняли что-нибудь под занавес, в заключение – на бис. А я в заключение расскажу, как примирился с родителями, пока работал над этой книгой.

Здоровье моего отца было подорвано уже давно – он болел псориазом, артритом, диабетом и страдал сердечными заболеваниями. Но на исходе лета 2004 года его укусил паук, и это стало последней каплей. Коричневые пауки-отшельники очень ядовиты. Водятся они главным образом в поленницах, сараях, на чердаках, могут заползти и в обувь, и вообще-то редко нападают сами, а кусаются, только если их потревожить. Мы считали, что отец спугнул паука, когда колол дрова, вот тот его и цапнул. Так или иначе, а через несколько дней после укуса палец на руке у отца распух, сильно заболел, и моя мачеха Джуди повезла отца в больницу.

Раньше я никогда не слышал о коричневом пауке-отшельнике, поэтому теперь старательно навел справки. Оказалось, что коричневый паук-отшельник не превышает размером монетку в четверть доллара, к тому же сам укус проходит безболезненно, и поэтому многие укушенные просто не замечают, что случилось. Тем не менее, укус коричневого паука-отшельника может быть опаснее укуса гремучей змеи. Палец у отца не просто почернел, – в нем появилась дырка до самой кости.

Как я выяснил, случаи укусов таких пауков в Новой Англии – большая редкость. Из четырехсот случаев, перечисленных в базе данных, на Массачусетс приходилось всего девять. Большая часть укусов произошла на Юге США, а в наших краях этот паук – редкое явление. И надо же было, чтобы именно отцу, с его подорванным здоровьем, так не повезло.

Укус выглядел ужасно, а через несколько дней уже отчетливо ощущался сладковатый запах гангрены. Я считал, что следовало сразу же ампутировать палец, чтобы спасти отца, но врач в больнице заявил, мол, палец не омертвел, будем бороться. Отец держался на капельницах с антибиотиками, но боли у него были очень сильные. Я гадал, сколько его продержат в больнице. Он и так часто туда попадал со всеми своими болезнями.

В промежутках между госпитализациями отец жил с Джуди в доме, построенном в 1970-е годы, который они в течение двадцати лет неоднократно перестраивали, добавляя разные разности. В гостиной был сводчатый потолок и дровяная печь в углу. Топили ее дровами, которые отец и Джуди сами рубили на своей земле. К веранде из леса приходили то медведи, то еноты, а холодными зимами, бывало, снегу наметало в двухметровые сугробы – выше моего роста.

Джуди с отцом переехали в этот дом после того как поженились (у обоих это был уже второй брак). Отец никогда не отличался особой общительностью и не стремился к людской компании, – возможно, он тоже в какой-то степени был аспергерианцем, – и потому дом в лесной глуши его вполне устраивал. Он проводил целые дни на воздухе, обходя свои владения. Отец вырос на ферме в Джорджии, и всегда хотел заиметь свой трактор. В то лето он приобрел новенький трактор фирмы «Джон Дир», модель 4510 – с кабиной и фронтальным погрузчиком. Сейчас, после больницы, отец был слишком слаб, чтобы сесть за руль, но он поставил трактор перед домом и смотрел на него в окно, надеясь поправиться.

Я жил примерно в часе езды от отца, но он редко мне звонил и звал в гости. С уверенностью рассчитывать на звонок можно было только на день рождения и на Рождество. Еще отец позвонил с поздравлениями, когда родился Медведик. Во всех остальных случаях, если я хотел поговорить с отцом, мне приходилось делать первый шаг и звонить ему. Да и тогда он не всегда брал трубку, а примерно через раз. Тем не менее, когда мы приезжали его навестить, он всегда выказывал радость. До сих пор не пойму, в чем было дело и почему он не звонил сам.

К ноябрю отца выписали из больницы, он оправился от паучьего укуса, но был все еще слаб, однако надеялся окрепнуть. Большую часть времени отец вынужден был проводить в постели, но на обед в День Благодарения моя мачеха привезла его к нам на машине. Мы собрались все вместе – я, Второе Звено, Медведик, отец и Джуди, а также мой брат и его друг Деннис. Приехала даже сестра Марты, Третье Звено, и ее приятель, Третье Звено-А. На фотографиях, которые я отснял в тот день, у всех у нас счастливые лица.

…В девять вечера под Новый год нам позвонила Джуди.

– Твой отец гулял вокруг дома и упал на лестнице в гараж. Скорую я уже вызвала, они едут, – сказала Джуди. На этот раз голос у нее был перепуганный.

Как выяснилось, при падении отец сильно и скверно ушибся – сломал спину и бедро. Ему еще повезло, что его не парализовало. После операции его загипсовали и зафиксировали растяжками – нужно было, чтобы он лежал неподвижно. Он снова страдал от болей. Через две недели его перевели в дом престарелых, чтобы он окончательно окреп. Сказали, что выпишут, когда он сможет самостоятельно подняться на два лестничных пролета и пройти двести футов. Не раньше. Отец был полон решимости встать на ноги. Но ему приходилось нелегко. Мы навестили его в конце января. Живот у него был вздут, словно отец проглотил бейсбольный мяч. Как объяснила Джуди, из-за проблем с печенью из организма не выводилась жидкость. Марте стало дурно, потому что годом раньше ее мать умерла от рака и у нее во время болезни был именно такой живот. Дело было плохо, совсем плохо.

Отца выписали домой двадцать пятого февраля. Он уже мог подняться по лестнице и понемногу ходил с ходунками. Конечно, до окончательного выздоровления было еще очень далеко, но все-таки ему явно стало получше.

Когда мы приехали его навестить неделю спустя, у него едва хватало сил сесть в постели. Живот у него раздулся, словно большой пляжный мяч, и мошонка распухла до размера грейпфрута. Дома отцу было тяжело – без посторонней помощи он обходиться уже не мог. В туалет мы с Джуди поднимали его вдвоем, и шел он еле-еле, осторожно переставляя ноги и опираясь на ходунки. «Джон Элдер, держи меня крепче, – просил он. – Я ужасно боюсь упасть». Он снова стал похож на испуганного ребенка. Теперь я уже не верил, что отец выздоровеет.

Прошло несколько дней. Вздутие живота усиливалось: печень, изношенная годами алкоголизма и обилием лекарств, которые отец принимал от псориаза и артрита, была неимоверно увеличена.

В понедельник вечером Джуди позвонила сообщить, что отца снова увезли в больницу. Я каким-то образом почуял, что эта госпитализация – не чета всем предыдущим. Я понял, что отец умирает. Поэтому я схватил Марту и Медведика, и мы помчались в больницу. По дороге я попытался вспомнить хоть какие-то счастливые совместные мгновения с отцом из времен своего детства, и не смог, и пришел в неистовство.

Когда мы прибыли, отец совсем ослабел, но был в сознании. Похоже, он обрадовался нам. Я посидел около него, размышляя, спросить или нет, помнит ли он какие-нибудь радостные мгновения, которые бы нас с ним объединяли, и понял – если спросить такое, я тем самым признаю, что отец умирает. Но все-таки я решился.

– Скажи, ты помнишь что-нибудь хорошее у нас с тобой, когда я был маленьким? Мы ведь и