Book: В теснинах гор: Повести



В теснинах гор: Повести

Муса Магомедов

В ТЕСНИНАХ ГОР: ПОВЕСТИ

Перевод с аварского Асана

Художник З. Абоев

ТУЛПАР

В теснинах гор: Повести

1

Из земли, согретой нежным мартовским солнцем, уже пробивались кинжальчики молодой травы, а на склонах гор, тесно обступивших со всех сторон аул, еще лежал белыми пятнами снег. На кривых аульских улочках, на гумнах нежились, отдыхая, ишаки, набирая силу для будущей весенней и летней работы. Скоро вся тяжесть ее ляжет на их спины. Окруженные стайками пухленьких цыплят, между ними деловито расхаживали куры, выкапывая из разбухшей земли корни травы и червяков. На широком гумне, где крестьяне из нижнего аула осенью молотят ячмень и пшеницу, ватага ребятишек играла в бурдичвай[1]. Эта нижняя часть аула — бедняцкая. Дома в большинстве своем без веранд и без двора, а вместо стекол в окнах — бумага или ветхое тряпье. Когда вечером пастух гонял в аул стадо, редко какая корова поворачивала в сторону нижнего аула. Осенью под балконами богатеев в верхнем ауле надо было ходить, наклонив голову, абы не задеть висевшие рядами бараньи туши и колбасы, а в бедняцкой части можно было шагать без опаски — балконы были пустыми. Редко здесь резали барана. «У них и дым‑то из труб едва идет», — посмеивались в верхнем ауле. И дети нижнего и верхнего аула бывали в постоянной вражде, держась друг от друга особняком, купались ли в реке или выходили зимой на каток. А случись кому‑нибудь из ребят задеть чужака, как разыгрывалась такая драка, что дома потом матерям из нижнего аула приходилось штопать дыры на штанах своих сыновей. Но это еще не беда, бывало, не обходилось и без жертв.

К такому делению в ауле давно привыкли, казалось, что иначе и быть не может. И только всему удивлявшемуся тринадцатилетнему Абдулатипу это было непонятно, и он часто приставал к бабушке: «Почему они богатые, а мы — бедные?» — «Аллаху так угодно, сынок», — отвечала она. «А почему Аллах и нас не сделает богатыми, ведь мы тоже его рабы. Ведь ты тоже ему молишься?» — не отставал Абдулатип. «Кто на этом свете бедно живет, на том— будет в раю», — любила повторять бабушка. «А где он, рай, бабушка?» — не отставал Абдулатип. «Иди, иди, играй, не гневи Аллаха», — начинала обычно сердиться бабушка.

Бедная бабушка, зимой она умерла, в самый морозный месяц, когда, как у нас говорят, «даже чеснок замерзает». Мерзлую землю долбили ломами, чтобы вырыть могилу. Похоронили там, где хоронят бедняков из нижнего аула. Кладбище верхнего аула находилось в стороне, около святых шейхов. Могилы там за железными оградами и над каждой — памятник из тесаного камня с высеченными арабскими подписями. А над могилами бедняков из нижнего аула — лишь простые каменные плиты, а надписи сделаны краской, которая от дождей постепенно стиралась, плиты заносило землей, и тогда эти могилы становились едва заметными бугорками. Когда хоронили бабушку, дядя Нурулла, лудильщик из нижнего аула, сказал Абдулатипу: «Ничего, сынок, не плачь, придет время, когда все люди на земле будут так же равны, как и под землей». Тогда Абдулатип не понял смысла этих слов дяди Нуруллы. Ему только жалко было бабушку, она была единственным человеком, к которому он был привязан. «Озябнет в этой холодной могиле, в одном саване», — думал он, дрожа от холода. Сколько раз зимой встанет, бывало, бабушка, чтобы укрыть его овчинной шубой, которая сползала с него. И хотя утром чаще всего нечего было поесть, кроме холодной сыворотки, бабушка не горевала: «Ничего, сынок, в раю мы будем сыты». Много лет мечтала бабушка завести корову. «Когда в хлеву корова, то и в сакле и в животе тепло», — говорила она.

«Какой же рай в этой холодной страшной могиле, куда положили бабушку?» — с тоской думал Абдулатип, возвращаясь с кладбища в бедную бабушкину саклю на краю аула. В сакле было холодно и темно, и эта темнота испугала Абдулатипа, казалось, в углах притаились черные призраки из сказок бабушки. Он убежал в отцовский дом.

Вскоре от бабушкиной сакли остался один хлев, где соседка хранила сено и кизяк. Кто утащил бревно, кто камень. Отцу Абдулатипа, который все время был в разъездах, некогда было беречь саклю матери. Теперь, как только замерзнет или проголодается, Абдулатип вспоминал бабушку. В ее кувшине всегда хранилась сыворотка, которую давали добрые соседи, и кусок кукурузного чурека. А в маленьком старом сундуке частенько припасала бабушка для внука кусочек сахара или сушеные фрукты, которые ей дарили во время религиозных праздников.


В теснинах гор: Повести


Вот и сегодня во рту у него ничего не было, кроме куска сухого хинка[2], который он тайком от мачехи Издаг сунул утром за пазуху. Летом хорошо. Можно забраться в сад в верхнем ауле или наесться крыжовника и щавеля в лесу, или наварить котелок крапивы. А весной Абдулатипу приходилось туго. Вот и сейчас, играя с ребятами в бурдичвай, он с завистью смотрел на Билкис, внучку соседки Шамай, которая вышла на гумно с куском хлеба. Абдулатипу казалось сейчас, что слаще этого куска нет ничего на свете. От злости он с такой силой ударил в городки, что деревянная чурка отлетела далеко, угодив прямо в стайку цыплят Шамай. Курица, взмахнув крыльями, тревожно закудахтала, торопливо уводя за собой всю стаю, а один цыпленок забарахтался на месте и замер. Со двора с криком выскочила Шамай. Дав подзатыльник внучке, чего, мол, не смотришь, она с проклятьями бросилась на ребят, размахивая метлой. Ее зычный голос разливался на всю округу, а широкие полы платья подметали улицу. Игравшие в бурдичвай ребята бросились врассыпную, и разгневанная Шамай с размаху налетела на пастуха Гамзата. Слепая на левый глаз Шамай и не заметила, как он вышел из‑за поворота. «Ах ты, старая кобылица! Неужели вместо тебя Аллаху не угодно было бросить мне в объятья молодую вдовушку», — смеялся Гамзат. «Слыхали, что захотел этот старый греховодник! — еще пуще прежнего кричала Шамай. — Да пусть шайтан обнимет тебя!» — И, ударив его в грудь метлой, помчалась было дальше. «Куда ж ты бежишь, как корова от невода, подожди, я ведь к тебе с радостной вестью», — добродушно смеясь, крикнул ей вслед Гамзат. Шамай в нерешительности остановилась. «И ты, старый, туда же. Смеешься надо мной?»

— Твой зять Асадулла возвратился с войны. Вся грудь в орденах. Это ли тебе не радость, Шамай?

— Вуя! — Уронив метлу, Шамай, растерянно хлопая глазами, села прямо на землю. — Аллах милостивый! Да неужто мой пропавший без вести сокол вернулся? Ой, Гамзат, дорогой, самый лучший петушок из этих цыплят — твой за такую радостную весть. Не жаль за нее и барана, да нет его у меня.

— Что ты, Шамай. Ничего мне не надо. А что Асадулла вернулся, и для меня радость. Стоящий он парень, — говорит Гамзат, шагая рядом с Шамай к дому Асадуллы.

Абдулатип хорошо помнил Асадуллу. Как‑то года два назад, Издаг вернулась с базара с новостью: «Слыхал, отец, соседский‑то Асадулла на фронт едет. С германцами воевать. Говорят, и лошадь и оружие дали».

— Какой вояка из этого сурхаевского щенка, — усмехнулся тогда отец. — От первой же пули погибнет, оборванец, — с ненавистью добавил он. А когда до аула дошли слухи, что Асадулла жив и получил Георгиевский крест за храбрость, отец ходил злой, раздраженный. «Ишь, щенок, выжил все‑таки. Надеялся я, что кровного врага чужая рука прибьет, да, видно, придется самому покончить с ним, как только вернется в аул», — зло говорил он жене.

«Почему отец так не любит Асадуллу?» — как‑то спросил Абдулатип у бабушки. «Ох, внучек, — тяжело вздохнула бабушка. — Асадулла — кровный враг твоего отца».

— Почему, бабушка? — не отставал Абдулатип.

— Давняя эта вражда, внучек. Случилось то, когда мне еще шестнадцать лет было. Отец мой, Ахбердилав, дедушка, стало быть, твоего отца, все спорил с дедушкой Асадуллы из‑за межи. Земли‑то у того и другого всего ничего, вот и спорили из‑за каждого клочка. Да как. Сколько раз дело чуть до драки не доходило, да как‑то все Аллах миловал. А тут вдруг случись — пожаловал к нам в аул наиб[3]. Вот наши к нему и пойди — разберись, мол, в споре. Наиб тогда к нам пришел. А отец мой встал на меже, из‑за которой все спор шел, и поклялся Аллахом, что земля, на которой он стоит, — его. Ну, а дедушка Асадуллы такой клятвы дать не решился, и ничего ему не оставалось делать, как уступить этот кусок дедушке твоего отца. Так бы и ладно. Время шло, и спор поутих. Спокойно жили. Да только отец мой любил прихвастнуть, слабость у него такая была. Подвыпил как‑то на свадьбе и давай хвастать, как в дураках оставил Сурхая. Оказывается, насыпал он в чарыки[4] земли со своего поля, да и надел их, так что земля у него под нотами действительно была его. Потому и именем Аллаха так смело клялся, стоя на чужом поле. Услышав это, дедушка Асадуллы Сурхай пошел, да и распахал межу в свою пользу. Тут отца моего гордость и взяла, бросился он на Сурхая с кинжалом, а тот тоже не из робких был, выхватил из‑за пояса нож и первый нанес удар. Принесли, помню, отца домой на черной бурке, а оп уже и не дышал. Похоронили его, а Сурхай по обычаю покинул аул. Его родственники долго просили наших простить Сурхая, взять выкуп по шариату за убитого. Да только ничего из этого не вышло. Брат мой пошел по следам Сурхая, да не суждено им было встретиться. Сурхай так и пропал. А вражда с тех пор и осталась. Вот почему и твой отец ненавидит Асадуллу. И тебе она в наследство перейдет, эта проклятая кровная месть. Тревожно мне от этого, внучек. Жизнь не мила тому, у кого враг».

И вот теперь Асадулла возвращался домой, в аул. Неужели отец станет драться с ним?

Мальчишки, бросив игру, помчались к дому Асадуллы. Да и не только они. Вот и дядя Гамзат спешит туда, и дядя Нурулла. Всем не терпится посмотреть на солдата. «Каким же он стал теперь, их сосед Асадулла?» — думал и Абдулатип. Он бежал вместе с мальчишками.

— Куда это вы? — высунулся из окна сын дяди Нуруллы — Шамсулвара. Они с Абдулатипом — ровесники.

— А ты разве не знаешь? Асадулла с войны приехал!

— Подожди, я тоже пойду, — заторопился Шамсулвара.

— Давай, только поскорей. — Неповоротливый, толстый, как колобок, Шамсулвара едва поспевал за Абдулатипом, — Да скорей же ты, — торопил товарища Абдулатип.

Вот и двор Асадуллы. Он весь заполнен народом. Абдулатип схватил красного задыхавшегося Шамсулвару за руку, пытаясь протиснуться к веранде. И тут он увидел Асадуллу. Он стоял, набросив на плечи старую шинель, опираясь на посох, в лучистых черных глазах светилась улыбка. Круглое молодое лицо потемнело от загара. Каждому, кто подходил, он долго тряс руку, уважительно кланяясь женщинам и девушкам, которые, стесняясь, прятались за спины матерей. К нему протиснулся больной Хабиб, что‑то бормоча на своем непонятном языке. В ауле считали его дурачком и жалели.

— Здравствуй, Хабиб, как поживаешь? — ласково погладил его по плечу Асадулла. — Не обижают тебя? — показал он жестами Хабибу.

Тот, стесняясь, робко улыбался, показывая руками, что, мол, тебя считали погибшим, а вот ты вернулся, и я очень–очень рад этому.

— Спасибо, Хабиб. — Асадулла вытащил из кармана шинели серебряный рубль и подал больному Хабибу. Тот по–своему что‑то быстро забормотал, прослезился, прижимая руки к груди, благодарил Асадуллу. Снял папаху и спрятал внутрь ее рубль. — Какое ласковое солнце у нас в горах, — сказал Асадулла, глядя на горы, окрашенные яркими лучами весеннего солнца. — Соскучился я по вас, друзья, ох как соскучился. — Он сел на стул, который вынесла на веранду жена.

— Говорят, солдаты‑то царя сбросили? — спросил у него Гамзат. — Был ли ты там?

— В Петербурге я не был, а вот с царскими офицерами воевать пришлось, — ответил Асадулла.

— Времена‑то какие пришли, сынок, — качал головой Гамзат. — У нас вон в крепости Абаев сидит со своими красными, за большевиков воюет, а у Андийского озера, говорят, духовенство свое войско скликает. Имама уже выбрали — Нажмудина Гоцинского. Что же это будет с Дагестаном, сынок? Разбушевался, как море в непогоду.

— Ничего, дядя Гамзат. Море успокоится, и вода в нем станет прозрачной, как прогоним черные тучи с неба Дагестана, — сказал Асадулла. Он еще говорил что‑то, Абдулатип не расслышал: сзади его кто‑то вдруг грубо схватил за ворот и потянул назад.

— Ишь, куда пришел, поганец! — услышал он над собой резкий голос мачехи. — А ну, пошел домой! — Она больно ударила его по затылку и потащила за собой. — У–у, проклятый! Только вчера ему чарыки починила, а он уж опять успел порвать.

Это были старые отцовские чарыки (новых ему никогда не покупали), кое‑как приспособленные ему. Уж трижды сапожник ставил на них подметки, но, будто назло, на ногах Абдулатипа они словно горели. И сейчас штаны по колено были мокрыми, топорщились на худеньких ногах. Загорелое, шелушащееся лицо перепачкано землей.

— Молиться его не заставишь, так хоть бы умывался. Посмотри на кого похож, проклятый? И что за ребенок на мою бедную голову! — причитала она. — Люди подумают, что не забочусь о нем. Сущий шайтан, а не ребенок.

— Сама ты шайтан. — Абдулатип вырвал руку и припустился бежать.

— Нет, только послушайте, люди добрые, что сказал этот щенок. Ах ты, бесстыжий! Так он благодарит за то, что кормлю его и одеваю! — кричала вслед ему Издаг. — Подбросила мне Катилай этого проклятого щенка.

Катилай — мать Абдулатипа. Отец его — Чарахма женился на Катилай, когда ей было всего пятнадцать лет. Оставив беременную жену дома, он уехал в соседний аул, где была духовная школа, и поступил там в ученики муллы. Он мечтал сам стать муллой, ведь мулла имел в ауле немалый доход, за богослужение каждая семья приносила ему мерку[5] пшеницы в год. Однако далеко не все ученики медресе[6] становились муллами. Для этого недостаточно было только проявить старания в учении, надо было завоевать расположение духовных отцов, чтобы получить хорошую рекомендацию. Хорошо усвоив эту нехитрую житейскую премудрость, Чарахма частенько заглядывал к мулле — то дрова колоть, то овец стричь. А с дочери его Издаг, глаз не сводил. Тайком от родителей бросал в ее сторону горячий взгляд или пару ласковых слов, я она не без удовольствия принимала эти знаки внимания, уж очень по душе пришелся ей этот красивый, ласковый парень.

Абдулатип слышал однажды, как Издаг при очередной ссоре с мужем, а они то и дело вспыхивали между ними, кричала: «Ты обманул меня, негодяи. Обманул. Я‑то дура думала, что он в меня влюбился, а он на богатство моего отца зарился! Ничего не скажешь, сумел соблазнить: и песни такие печальные под окном пел, и на пандури бренчал! Бедная я!» — «Разве ты не насильно женила меня на себе. Вспомни‑ка! — -злился отец. — Только и зпала, что увиваться у мечети, а делала вид, что за водой идешь, хотел бы я знать, куда тебе столько воды!»

Абдулатип не знал, кто из них был прав, но хорошо понимал, что их «любовь» осиротила его. Когда до Катилай дошли слухи, что ее муж собирается жениться на другой в соседнем ауле, она взяла годовалого Абдулатипа и ушла к своим родителям. Вскоре в аул вернулся Чарахма со своей новой женой. Но муллой он так и не стал, эту его мечту разбила Издаг, ей хотелось, чтобы муж ее стал купцом, а не муллой. Узнав о возвращении Чарахмы, разгневанный отец Катилай, взяв трехгодовалого Абдулатппа, явился к нему: «Возьми своего отпрыска! Мы не будем кормить ребенка подлеца, нянчись с ним сам!»

Напрасно Катилай умоляла своего отца не делать этого, оставить ей сына, — он был неумолим. Назло Чарахме он решил как можно скорее выдать Катилай замуж в соседний аул. Так и осиротел Абдулатип при живых родителях. Издаг с самого начала невзлюбила его. Отец редко бывал дома, он разъезжал по аулам, торгуя всякой всячиной — вплоть до вазелина. Его все не оставляла мечта разбогатеть, стать таким же зажиточным купцом, как аульчашга Дарбиш. Абдулатип целыми днями пропадал у бабушки, матери отца. Та, хоть и сама жила впроголодь, старалась кормить его, заботилась о нем, часто рассказывала ему о матери, какая та красивая, добрая. Издаг она не любила, еще и потому не скупилась на похвалы Катилай. Засыпая, Абдулатип часто пытался представить себе мать, она представлялась ему царевной из бабушкиных сказок. Часто снилось ему, как мать склоняется над ним, гладит по волосам, готовит чуду (пирожки) из творога. Ему хотелось, чтобы этот сон не кончался. Тогда он улыбался во сне, а бабушка, глядя на внука, тяжело вздыхала: «Умру, кто приласкает сиротку».

Так прошло несколько лет. Абдулатипу пошел восьмой год. А он все мечтал увидеть мать. От бабушки он слышал, что живет она в соседнем ауле у богача Иманали. И вот как‑то в один из летних знойных дней Абдулатип отправился туда, шел весь день и только к вечеру, перевалив через гору, подошел к аулу. Навстречу ему шла с кувшином старуха.

— Бабушка, где здесь дом Иманали? — стесняясь, спросил Абдулатип.

— А ты кто же ему будешь? — Старуха подняла к глазам костлявую темную руку.



— Там мама моя. Катилай.

— Вон оно что, — покачала старуха головой. — Иди, вон отсюда стеклянная веранда видна.

Абдулатип подошел к большому красивому дому и робко открыл калитку во двор. Колокольчик, висевший у калитки, резко зазвенел. И в это время богато одетый старик, в задумчивости шагавший взад–вперед по веранде, обернулся к Абдулатипу. У старика была толстая красная шея, пышные длинные усы. «Наверно, это и есть богач Иманали, — со страхом подумал Абдулатип. — Вдруг сейчас прогонит меня?» — и он с тоской посмотрел на свои запыленные босые ноги.

Но Иманали, присмотревшись к Абдулатипу, понял, кто стоит перед ним. У мальчика были точно такие глаза, как у его жены Катилай. «Кстати пришел этот мальчик. Может, это вернет Катилай силы», — с надеждой подумал он и, взяв удивленного Абдулатипа за руку, повел в дом. Услышав вдруг страшный крик, доносившийся из дальней комнаты, Абдулатип в нерешительности остановился.

— Идем, мальчик. Это кричит твоя мать. Ей очень плохо, она больна, — грустно сказал Иманали. — Пойдем, она обрадуется тебе.

— Ой, Иманали, ей очень плохо, — бросилась к нему женщина вся в черном. Это была знахарка, она должна была принимать у Катилай роды. — Боюсь, не сможет родить, бедняжка, — покачала головой знахарка, хитро посматривая на хозяина.

— Пол–богатства моего отдам, только спаси ребенка. Главное, чтобы ребенок остался жив. Он очень нужен мне, — зашептал ей Иманали. У него не было детей, и Катилай он взял только ради наследника. И вот теперь она умирает не в силах родить, и опять он останется без ребенка. — Ребенка спаси, — тряс он за плечо знахарку.

Вдруг Абдулатип увидел, как кричавшая на белой кровати женщина медленно повернула к ним красное, покрытое потом лицо, и взгляд ее замер. Неужели это его мама? Женщина на белой кровати повела языком по губам, пыталась что‑то сказать, но слов не было слышно.

— Мы его оставим у себя, братом будет для нашего ребенка, только не умирай, Катилай, — склонился над больной Иманали. Он чуть не плакал. Из глаз Катилай сорвались слезы, покатились по белым как мел щекам. Шевельнулись бескровные губы.

— Скажи же что‑нибудь, Катилай. Посмотри, открой глаза, вот стоит твой сын, — сказала и знахарка.

Вдруг душераздирающий крик нарушил тишину, Катилай дернулась всем телом и замерла.

Перепуганный Абдулатип бросился вон из комнаты. Во дворе плакали какие‑то женщины. Абдулатип бежал по незнакомым кривым улочкам, будто за ним гналась злая собака. Добежал до леса, упал на примятую выгоревшую траву и расплакался. Пылающий лоб касался земли, и от нее шла прохлада и успокоение. Долго так лежал Абдулатип, незаметно уснул, а проснулся, когда уже взошла луна. Ему вдруг показалось, что это лицо матери и что она смотрит на него. И лицо это печальное и тусклое от мучительной боли.

Абдулатип вскочил, заторопился. А луна, казалось, плывет за ним следом. «Хоть ты и бежишь от меня, я всегда буду идти следом за тобой, сынок», — словно говорила она.

Абдулатип пришел домой поздно ночью. Бабушка не спала. По всему аулу искала его.

— Ой, родимый ты мой, пришел наконец. Я‑то, старая, не знала что и думать. Долго ли до беды. Уж не утонул ли, думала.

— Вот, видишь, не утонул, — ответил резко Абдулатип.

— Где ж ты пропадал? — Бабушка прижала его к груди.

— В горах заблудился, — соврал он. Но бабушка догадывалась, где он был. «Наверняка к матери ходил, бедняжка. Вот и сердитый вернулся, — видно, Иманали прогнал его».

Долго не мог уснуть в ту ночь Абдулатип. Во сне он метался, звал кого‑то. Бабушка сидела возле него. «А луна может болеть?» — вдруг проснувшись на какую‑то минуту, спросил он, увидя бабушку. Та испугалась — не заболел ли внучек, не бредит ли. Потеплее укрыла его. «Спи, милый, спи. Луна не болеет, только тучи на время могут закрыть ее от матери–земли», — тихо прошептала она, успокаивая уже опять засыпавшего Абдулатипа.

А на следующий день до них дошли слухи, что Катилай умерла при родах. Бабушка плакала: «Бедная Катилай, куропаточка, пойманная капканом, слез не осталось оплакивать тебя».

Так лишился Абдулатип матери. У мачехи же его, Издаг, даже после смерти Катилай осталась к ней зависть и ненависть. «Проклятая, оставила на горе мне своего щенка», — шипела она. От ее скрипучего голоса Абдулатипу становилось не по себе, ему казалось, будто он слышит, как точат кинжал. Тогда он съеживался, словно от удара. Слова Издаг падали, как камни, которые швыряли в него, когда он залезал в мечетский сад.

Издаг жаждала ребенка, но его не было. И это еще больше ожесточало ее против Абдулатипа. Стоило Чарахме ласково заговорить с сыном, как она менялась в лице, словно змею увидела, и, выливая свою злобу, швыряла чем попало в козу или петуха, мирно гулявших во дворе. «Злая она. Вот Аллах и не дает ей ребенка», — не раз говорила бабушка. После бабушкиной смерти Абдулатип полностью попал в лапы Издаг. Каждый день она находила какой‑нибудь повод придраться к нему.

2

Вот и сегодня. Насильно притащив Абдулатипа домой со двора Асадуллы, она закрыла на засов ворота, явно намереваясь дать волю своей злобе: «Ишь ты, негодяй. Шайтаном меня назвал». Она схватила лежавшую под лестницей метлу. «Ну, подожди же, щенок. Я покажу тебе сейчас шайтана».

Абдулатип стремглав бросился вверх по лестнице в комнату отца. Он знал, что такие слова Издаг не простит ему. «Не надейся, не убежишь». Тяжелые ботинки Издаг застучали по лестнице. Абдулатип метнулся было к окну — нельзя ли выпрыгнуть, но оно было закрыто снаружи. В дверях с метлой в руках появилась разъяренная Издаг. Абдулатип прижался к окну, и тут вдруг его взгляд случайно остановился на кинжале отца, висевшем на ковре. В поездки отец всегда брал с собой другой, маленький кинжал, а этот, наследственный, всегда висел здесь. Отступая от злобных глаз Издаг, Абдулатип подвинулся к стене, где висел ковер. На память вдруг пришли слова бабушки: «Никогда не отступай, внучек. Если прав, сумей постоять за себя». Так говорила ему бабушка, когда он как‑то пришел домой в синяках — подрался с двумя мальчишками из верхнего аула.

Горевшие злобой глаза Издаг вдруг застыли от ужаса, рука, сжимавшая метлу, застыла в воздухе — она увидела, как в руках Абдулатипа сверкнул кинжал.

— Живот распорю, если ударите меня.

— Ах ты, проклятое отродье. Убить меня задумал! Вот как благодаришь меня за то, что кормлю, одеваю тебя! Не зря говорят — кто кормил сироту, тому бочку желчи пришлось выпить!

— Не из своего сундука кормишь, — смело ответил Абдулатип. Такая решительность была неожиданной для Издаг. Она опустила метлу, хотя в глазах ее ярость так и кипела.

— Как разговаривает, щенок! Не из сундука ли твоей нищенки матери? Ну, подожди, вот вернется отец. Он тебе покажет, — зло бросила она и вышла. «Испугалась», — радостно подумал про себя Абдулатип.

— А я вот скажу отцу, что ты мне одну сыворотку давала, — бросил вслед ей Абдулатип.

— И вовсе ничего не дам, собака. Дохлятину поешь, — уже более миролюбиво крикнула Издаг, гремя на кухне посудой. Она поставила молоко на очаг и стала снимать творог. — Иди, принеси кизяку. Да заодно и воды принеси, — крикнула она Абдулатипу.

Абдулатип понял, что злость ее улеглась, и был рад этому. Он в–зял кувшин и побежал к источнику.

Всегда, когда он ходил за водой или тащил на спине хворост, ребята, особенно сын купца Назир, смеялись: «Смотрите‑ка, девушка за водой пошла». Ведь в ауле по обычаю за водой ходили только девушки. Поэтому Абдулатип ходил за водой через кладбище. Там мало кто замечал его.

Голодный и усталый возвращался Абдулатип от источника. Уже у ворот своего дома он йочувствовал вкусный запах творога. Бывало, бабушка снимет его на миске и положит ему, горячий, резинастый, да к нему еще и сливочного масла добавит. Правда, случалось это еще тогда, когда у бабушки была корова. Ее убило сорвавшимся со скалы камнем. Бабушка сильно горевала: «Неужели Аллаху угодно было в целом стаде мою корову выбрать?» А вот у мачехи Издаг две коровы, но она никогда не дает ему творога. Вот и сейчас он, голодный, сидел у очага и, вдыхая запах творога, глотал слюни. С надеждой смотрел на Издаг.

— Чего глаза‑то вылупил. Сопли вон вытри, оборванец, — проворчала Издаг, протягивая к его носу щипцы. Кончики их были горячие, но Абдулатип вытерпел это оскорбление, все еще надеясь получить кусочек творога. Издаг сняла его черпаком, положила в блюдо. Абдулатип с жадностью смотрел на него. Он не смел просить у нее, а она и не думала кормить его творогом. Убрав его со стола, поставила перед Абдулатипом чугун сыворотки. — Ешь вот, пусть оно у тебя через нос выйдет! — Мачеха бросила на стол сухой хинк из ячменя. — Остатки сыворотки дай ослу. Дашь своему псу, так и знай — оставлю без завтрака.

Абдулатип с жадностью набросился на хинк, запивая его сывороткой. Хоть бы еще кусочек хинка дала, а то совсем голодным останешься. Но Издаг не обращала внимания на его просящий взгляд.

Живот у Абдулатипа раздуло от сыворотки, но сытости он не чувствовал. Голодный встал из‑за стола. На веранде у него была постель из сена. Покрывался старой отцовской буркой. Мальчик лег на крепкое, слежавшееся сено и завернулся в бурку.

Над аулом нависли свинцовые тучи, с горы Акаро дул прохладный ветер. Возвратившиеся с полей аульчане сидели на верандах, вели бесконечные разговоры о хозяйстве, где‑то плакал ребенок. «Тоже, наверно, голодный», — с тоской подумал Абдулатип. Ветер донес до него с какого‑то очага запах вареного мяса, а вскоре из своей кухни запахло творожными пирожками. Абдулатип представил, как Издаг поворачивает на сковороде жареные пирожки, смазывает их маслом и складывает в глубокую миску. Хоть бы один пирожок дала. Так нет же, отправила его спать. Стараясь не думать о пирожках, он с головой закутался в бурку, чтобы не чувствовать их дразнящий запах. Но запах этот проникал и под бурку, тревожил его. Абдулатип мысленно взял пирожок, помакал в приправу из меда и ленкудряша и откусил вкусный горячий кусок. Но это не утолило его голодный желудок. Он сбросил бурку, поднялся и подошел к двери кухни. Она была закрыта изнутри. Абдулатип взял стоявшую на лестнице корзинку, которую специально ставили здесь, чтобы теленок не поднялся на веранду, и, поставив на нее табуретку, влез и заглянул в окно кухни. От горы горячих румяных пирожков шел пар. Издаг, засучив рукава, сняла со сковороды последний пи рожок, смазала его маслом и положила сверху. Потом села к столу, помакала пирожок в урбеч и принялась есть. Абдулатип облизнул обветренные губы. «Сколько яге у нее пирожков!» Издаг произнесла «бис–мила» и откусила пирожок. И тут корзина под ногами Абдулатипа качнулась, и он рухнул на веранду. Испуганный теленок, жалобно помычав, шарахнулся в сторону. Из кухни с криком выскочила Издаг. Увидев отлетевшую в сторону табуретку, она поняла, в чем дело.

— Ах ты, бродяга, караулишь за мной! — схватив корзину, она изо всей силы ударила ею по голове Абдулатипа. Не решившись сопротивляться, он спрыгнул с веранды и бросился вон с отцовского двора по мокрым от дождя улицам.

3

Северный ветер охапкой сыпал на Абдулатипа холодные капли дождя со снегом. Он стоял у разрушенной стены бабушкиной сакли у края кладбища, дрожа от холода, не зная, куда двинуться. Если бы бабушка была жива, он бы не был таким одиноким. Правда, в ауле у него есть друг. Это Шамсулвара, сын лудильщика Нуруллы. Но он не решился пойти к нему. Ведь Издаг, верно, уже ищет его, и первым делом она явится к дяде Нурулле. А ищет она его не потому, конечно, что ей жаль его, а чтобы перед отцом его выглядеть заботливой матерью. Ведь и раньше не раз бывало: обидит его, выгонит из дома, а потом идет искать, если отец должен вернуться. «Если б вы только знали, что за характер у этого катилаевского паршивца. Обругает меня и убежит, а мне бегай, ищи его», — жаловалась она соседкам. Вот и теперь, жадюга, видно, вышла искать его. Но он ни за что не пойдет домой. Но стоять тут у разрушенной стены тоже не так уж приятно, он весь промок и дрожит как осиновый лист. И кладбище здесь рядом. Еще бабушка, бывало, рассказывала, что люди умирают, а души их выходят по ночам из могил и бродят за милостынью. Они, мол, голодают, и им достаточно хотя бы понюхать запах хлеба. А у него даже крошки хлеба нет. Тогда призраки — души мертвых могут убить его. Надо поскорей уходить отсюда. «Хорошо взрослым, — думал Абдулатип, — они могут пахать, стены класть, и им деньги платят». А что он может? Вот если бы умел танцевать на канате, как приезжий артист из Цовкра. Он до сих пор помнит, как танцевал тот парень с талисманами на груди. Тогда весь аул бросал ему монеты. Абдулатип поежился от холода. «Да ведь я же могу телят пасти, — вдруг с радостью подумал он. — Как же я сразу не догадался. Ведь пас же в том году, как заболел аульский пастух. Пойду чабанить в соседний аул. Пусть проклятая Издаг ест свои пироги. А я больше не вернусь сюда». Приняв такое решение, Абдулатип уже двинулся было в путь, как со стороны кладбища послышался вдруг стук копыт. «Может, призрак?» — Абдулатип прижался к стене. Всадник скакал прямо к нему.

— Садам! Что ты стоишь здесь под дождем? Да еще босиком. Как тебя мать выпустила сюда в такую погоду?

— У меня нет матери, — заикаясь, ответил Абдулатип. Зуб на зуб не попадал у него от холода и испуга.

— Вижу, дела у тебя неважные, браток, — сказал верховой. — Поднимайся‑ка ко мне. — Крепкими руками он поднял Абдулатипа и посадил перед собой на седло, накрыв мокрые плечи мальчика шершавой буркой. Ногам сразу стало тепло от боков лошади, Абдулатип согрелся. Приятно раскачиваясь в седле, он сквозь дремоту чувствовал, как стучат по бурке капли дождя, но теперь это даже успокаивало его, под буркой было тепло и сухо.

— Родителей, говоришь, нет? — сквозь сон услышал он голос путника.

— Отца дома нет, уехал. Мачеха одна.

— Да, незавидное твое положение, — сказал путник. — Но все же мужчине не подобает убегать из дому. Если вернется отец, будет, наверно, искать тебя.

— Он хороший, — признался Абдулатип. — А мачеха злющая и жадная. Как аздаха[7].

— Как аздаха, говоришь, — улыбнулся путник. — Смотри ж ты. Но все ж она мать тебе, нехорошо при посторонних говорить о ней плохо. А теперь слезай, приехали, — и он снял с его плеч бурку.

Только теперь Абдулатип заметил, что они приехали в крепость. У ворот стоял часовой. Он удивленно посмотрел на мальчика.

— Где ты этого героя подобрал, Сааду? — спросил часовой у путника.

— На дороге нашел. Вот вышел, говорит, с царством мачехи бороться.

— А! Я‑то думал — он за революцию приехал бороться к красным партизанам.

Абдулатип уже не раз слышал это слово — революция, но еще не понимал его смысла. Бедные произносили его с надеждой и гордостью, богатеи же из верхнего аула, торговец Дарбиш, владелец харчевни, и его мачеха Издаг — с раздражением и испугом. Чаще всего это слово Абдулатип слышал от отца Шамсулвара, лудильщика Нуруллы. Как‑то при нем Нурулла рассказывал о красных партизанах, об их командире Атаеве. Будто однажды Атаев приехал в свой родной аул и направился прямо в гости к своим бывшим недругам, богатеям этого аула. Те решили проучить гяура — большевика. Заперли ворота и спустили с цепей двух огромных волкодавов. Сидевшие за богатой трапезой гости приготовились к интересному зрелищу: вот сейчас псы разорвут большевика. Но Атаев не растерялся: ударом шашки разрубил одного волкодава, другому размозжил голову сапогом и вышел из этой переделки героем. Гости хозяина дивились храбрости красного гяура. Абдулатип представлял его высоким, как гора, и сильным, как лев. От голоса его содрогнутся скалы и рухнет вниз снежный обвал. И когда теперь Сааду сказал совсем просто: «Сначала зайдем к товарищу Атаеву», Абдулатип удивился и растерялся. Ребята в ауле говорили, что на лбу у Атаева — золотая звезда. Вот сейчас он увидит этого необыкновенного человека. Будет что рассказать ребятам в ауле — ведь каждый из них мечтал увидеть живого Атаева.

Сааду зашел в комнату, вслед за ним и Абдулатип. У низкого деревянного стола сидели двое и ели картошку в мундире. Один из них, смуглолицый, с маленькими черными усами. Из‑под сросшихся лохматых бровей озорно поблескивали большие карие глаза. Другой был светлый, с голубыми глазами и казался выше первого.

— С приездом, Сааду, — сказал, вставая, смуглолицый и протянул Сааду руку. Другой тоже привстал, говоря что‑то на непонятном Абдулатипу языке. «Где же Атаев?» — думал Абдулатип, с удивлением глядя на них. Ни у того, ни у другого нет на лбу золотой звезды, и ростом они небольшие, как бедные аульчане. Они тоже обратили внимание на мальчика.

— А это кто же? Новый красный партизан? — смуглолицый кивнул Абдулатппу.

Абдулатип смущенно топтался на месте.

— Вот убежал из дому, говорит, мачеха сильно обижает. Прихватил его с собой, товарищ Атаев, хотя на это и не имел разрешения.



Абдулатип удивился. «Значит, этот черноусый и есть Атаев. Самый обыкновенный человек, и никакой золотой звезды на лбу у него нет». Атаев серьезно посмотрел на мальчика. «Может, он сердитый и сейчас прогонит его?» Но Атаев подошел к мальчику, положил руку ему на плечо.

— Хорошо сделал, Сааду, что взял этого орленка к нам. По глазам вижу — стоящий паренек. — И он что‑то сказал по–русски голубоглазому. Тот тоже улыбнулся Абдулатипу.

— Якши, друг, якши.

— Садись, герой, поешь. Устал, наверно, с дороги? Садись, садись у очага, не стесняйся. Звать как тебя?

— Абдулатип. — Он протянул руку к картошке. Дома он всегда мечтал посидеть вместе с кунаками отца у очага, потому что тогда всегда было что поесть: Издаг старалась угодить отцу и его друзьям. А особенно старалась, когда приезжали ее родственники. Тогда он мог досыта поесть. Хотя, правда, это ему редко удавалось. Жадная Издаг ухитрялась послать его со всякими поручениями в лавку или к соседям как раз в тот момент, когда можно было садиться за стол. А если все же ему удавалось усесться за стол, Издаг так и ела его глазами, как кошка мышь, готовая каждую минуту ударить его по рукам, которые жадно тянулись к еде. Родственники Издаг всегда были недовольны, когда он садился к столу вместе сними. Качали головами: «Ну и прожорлив ты, братец. Бедная Издаг — попробуй прокорми такого». Может, и эти дяди только хотят пошутить над ним. Только посадят рядом, а поесть не дадут? Но Атаев и голубоглазый разговаривали с Сааду и не мешали Абдулатипу вдоволь поесть.

— Как там Асадулла? — спросил Атаев у Сааду.

— Немножко хромает, но чувствует себя хорошо.

— Он парень с головой. И закалка наша, большевистская. Значит, на печке лежать не собирается?

— Куда там. Говорит, заглянул в аул проведать семью, а уже завтра едет в Телетли к партизанам с поручением Махача Дахадаева. И вам есть пакет от Махача, вот. Асадулла передал.

— Молодец Асадулла. — Глаза Атаева заблестели. — Всегда верил в него, знал — настоящим большевиком станет. Каким метким пулеметчиком был. Ведь мы с ним вместе против австрийцев воевали. Тогда еще я к нему все присматривался. А тут год назад мне говорят: твой‑то земляк Асадулла в дикой дивизии. Немало удивился тогда. Позже уж узнал, что он был послан туда большевиками для работы, — Атаев широкими шагами ходил по комнате. Вдруг остановился около Абдулатипа.

— Утром поищи этому герою сапоги и гимнастерку, Сааду.

4

Утром Абдулатипа разбудил яркий луч солнца, неожиданно пробившийся через тусклое оконное стекло. В какое‑то мгновение мальчику даже показалось, что это кошка своей мягкой лапкой тронула его лицо, как бывало у покойной бабушки. Он чуть было не сказал ей «Уходи, я еще спать хочу» и, открыв глаза, вдруг увидел незнакомую комнату. С удивлением обнаружил, что спит под шинелью, от которой шел едва уловимый запах сухого сена, на мягкой пружинной кровати. Солнечные лучи щедро заливали комнату. Около окна, на маленькой табуретке, сидит девочка и зашивает его порванную рубашку. Где это он и кто эта девочка? Нигде раньше он не видел ее. Кажется, она ровесница ему, на вид ему не больше лет тринадцати. Щеки у нее как спелые яблоки и все усеяны мелкими веснушками, глаза узкие, продолговатые, медового цвета. На голове черный платок с мелкими белыми цветочками. И откуда эта девочка здесь, в крепости, среди партизан? Ведь вчера часовой едва пропустил его и то только потому, что он был вместе с Сааду. Да, кстати, где же он? Постель Сааду была пустой.

Девочка у окна, бросив на Абдулатипа насмешливый взгляд, продолжала шить и молчала.

— Кто ты такая? — спросил, приподнявшись на постели, Абдулатип.

— Проснулся, наконец? — улыбнулась девочка. — Я Парида.

— Как ты сюда попала?

— Як брату прихожу сюда. А ты?

— Я?.. Я воевать, — гордо ответил Абдулатип.

— Тоже мне — вояка. Все вы, мальчишки, чуть чего в драку лезете.

— Конечно. Не то, что девчонки. Из‑за каждого пустяка ревут.

— Это я‑то реву? — возмутилась Парида.

— Ну и ты, наверное. Как и все девчонки. Зачем ты мою рубашку взяла? Положи‑ка.

— Вот дошью и положу, — улыбнувшись, сказала Парида. — Если дырку не зашить, она, между прочим, увеличивается.

— На то и женщины — зашивать.

— Ах вот как!

— И еще коров доить! — не унимался Абдулатип. — И еду готовить.

— Ха–ха, — рассмеялась Парида. — И отец мой так матери всегда говорит. А вот товарищ Атаев сказал, что победит революция и женщины станут равны мужчинам. Вот ты, например, будешь доить коров и таскать воду из родника.

— Я?! Никогда! — решительно заявил Абдулатип. Ему хотелось сказать Париде, что и теперь мачеха заставляет его, словно девушку, носить воду из родника, из‑за этого аульские ребята вечно дразнят его, но сдержался, подумав, что ведь и Парида может посмеяться над ним.

Хотя и старался Абдулатип разговаривать с Паридой свысока, желая показать этим свое мужское превосходство, Парида на самом деле понравилась ему. Она не была похожа на девчонок с их улицы, которых он терпеть не мог. Ни на хохотушку Сидрат, ни на кокетку Зулейху, донку мельника — те трусихи. Прошлым летом. он со своим другом Шамсулварой пришел на мельницу молоть кукурузу. Зулейха все крутилась возле них и дразнила толстого неуклюжего Шамсулвару. А когда Абдулатип нагнулся к рунью напиться, она незаметно бросила камень и обрызгала его. Абдулатип погрозил ей кулаком, но при отце тронуть не решился. А Зулейха, зная, что Абдулатип боится ее отца–мельника, совсем осмелела. «Эй, Абдулатип, смотри, ботинки у тебя каши просят, ой, умора!» — кричала она. Улучив момент, когда мельник пошел молиться, Абдулатип схватил лягушку и бросил усевшейся в тени Зулейхе за шиворот. Та вскочила как ужаленная и подняла такой крик, что сбежались люди, выскочил перепуганный мельник. А Зулейха все кричала, показывая на Абдулатипа: «Это он, он жабу бросил!»

Разъяренный отец Зулейхи с камнем бросился на Абдулатипа. Пришлось ему, бросив сумку с кукурузой, убежать домой. А там ему вдобавок досталось от Издаг. С тех пор он терпеть не мог Зулейху и вообще девчонок. «Не буду я с ними играть, все они ябеды и трусихи», — говорил он Шамсулваре, когда тот звал его играть с ними.

А вот Парида ему понравилась: то ли потому, что она была сестрой Сааду, то ли потому, что не побоялась в такое время одна прийти в крепость. «Вот бы мне такую сестру, — даже невольно подумал он. — Она бы, наверное, не дала меня в обиду, и вдвоем бы они наверняка справились со злющей Издаг».


В теснинах гор: Повести


Абдулатип поднялся с кровати. Ноги у него были грязные, все в ссадинах от придорожных камней.

— Ну и ножки у тебя, Абдулатип. Белые как творог. Смотри, как бы кошки не съели, — смеялась Парида.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — удивился Абдулатип.

— Мне уже Сааду все о тебе рассказал. — Парида встала. — Ты подожди тут, я сейчас, — и принесла полный таз горячей воды. — Ставь ноги, мойся. Красный партизан должен быть аккуратным.

— А разве я партизан? — удивился Абдулатип.

— Раз ты здесь — значит, партизан.

— И ты тогда партизанка?

— Я тоже скоро буду. На, мыло.

— Первый раз с мылом умываюсь, — сказал Абдулатип, старательно намыливая исцарапанные ноги.

— Вот победит революция, все у нас с тобой будет. И мыло, и сахар. Так товарищ Атаев мне говорил. И еще нам школу откроют. Не только богатые учиться будут. И у каждого будут ботинки и рубашки.

— И пироги с творогом будут?

— Будут пироги с творогом. И шашлык обязательно будет, — входя, ответил за сестру Сааду. — Так ты, значит, пироги любишь? — Сааду поставил возле Абдулатипа новые сапоги.

— Это мне? — Абдулатип с восхищением смотрел на красную звезду на папахе Сааду. — А правда, что у Атаева такая же золотая звезда?

— Почему золотая? У него такая же, как эта красная пятиконечная звезда. Она — звезда свободы, а свобода для человека дороже всякого золота. Наша планета состоит из пяти континентов, и со временем все они будут свободны. Революция победит в конце концов везде, все люди будут равны и счастливы. Не будет бедных и богатых. Вот за такую жизнь и борются большевики. Теперь понимаешь?

— Понимаю, — улыбнулся Абдулатип.

— Только за такую жизнь бороться надо. У большевиков и в наших торах много врагов. Ведь богачи не хотят расставаться со своим богатством. Им выгодно, что вот мы, бедняки, на них работаем. Вот они и собрали против красных свое войско из богатеев и их сынков. И верховодит ими имам Гоцинский и полковник Алиханов. Слыхал про таких? — Сааду подмигнул сестре.

— Слыхал. Мне Шамсулвара говорил. Его отец, Нурулла, тоже, говорят, за красных партизан.

— Вот и хотят Гоцинский и Алиханов, чтобы навсегда оставались одни богатыми, а другие бедными. Только это им не удастся. Красные партизаны с такими вот звездочками одолеют их… Вот, надевай. Это тебе от товарища Атаева. Искали на складе поменьше, да не нашли, — и он протянул изумленному Абдулатипу новые блестящие кирзовые сапоги. Он вертел их так и этак, все еще не веря, что они теперь принадлежат ему.

— Насовсем мне?

— Конечно. Обмотай ноги портянками, они внутри сапог. Ну, как, нравятся?

— Еще бы. У меня таких никогда еще не было. — Абдулатип завернул портянки и сунул ноги в сапоги. Встал, удивленно посмотрел на себя, сделал несколько шагов. Как гордо чувствовал он себя в этой неожиданной обновке, аж дух у него захватывало от волнения. И хоть сначала ему не очень‑то удобно было в них, ведь ноги его привыкли к разношенным чарыкам отца, где половина ноги была босая, он не выдал своего чувства, терпеливо стоял, с восторгом глядя на свои сапоги. Вот бы взять их под мышки и унести домой.

Довольный и счастливый, Абдулатип вышел во двор крепости. Там в разгаре были ученья. Атаев обучал партизан ездить верхом, метко стрелять и на скаку рубить шаткой. Теперь он был в военной форме, с маузером, с шашкой на боку, в серой папахе с красной звездой. Конь его серой масти, пританцевывая, описывал круги по широкому двору. Вот он, словно подстегнутый, стремительно рванулся вперед, Атаев выхватил из ножен шашку, рубя направо и налево палки, рядами воткнутые в землю. Абдулатип с восхищением смотрел на него. Вот Атаев на скаку соскочил с коня и, подойдя к молодому партизану, велел повторить то, что делал сам. Засмотревшись на Атаева, Абдулатип даже забыл про свои новые сапоги. Вспомнив, подумал: «Расскажу Шамсулваре, какой он смелый и добрый».

— Доброе утро, герой! — услышал он над собой голос Атаева, — Как сапоги? Не жмут?

— Нет..

— Гимнастерку и шапку тоже надо бы ему, — сказал он стоявшему рядом Сааду.

— Надо будет поискать.

— Поищи, поищи. Скажи Амедазе, чтобы не жадничал.

Вскоре Сааду принес гимнастерку и кубанку, правда, не новую, но зато со звездочкой. Гимнастерка была велика, и Абдулатип, надев ее, подвернул рукава. А вот кубанка оказалась маловата.

— Ну и голова у тебя, как корзинка, — смеялся Сааду.

— Может, в этой голове и мысли большие будут, — улыбнулся Атаев. — Станет наш орленок ученым.

— Конечно, будет, если там не солома вместо масла, — засмеялся Сааду, легонько щелкнув Абдулатипа по лбу. — Ого, да тут, видно, точно масло. На вот, эта папаха побольше будет, — и он надел Абдулатипу другую папаху. Она оказалась в самый раз, но звездочки на ней не было.

— А звездочка?

— Вот тебе и звездочка, герой, — сказал Атаев, протягивая ему красную, блестевшую на солнце звезду. Пусть всегда тебе светит. И в погоду, и в ненастье. А хороших дней у тебя будет больше. Я уверен.

В новых сапогах, в большой солдатской гимнастерке, в кубанке со звездочкой Абдулатип шел рядом с Сааду гордый, повзрослевший, время от времени трогал рукой звезду на папахе, словно боясь, на месте ли она. В крепости было шумно. Партизаны готовились к боям, чистили оружие, одежду, готовили лошадей. «Смотри ты, от земли едва видать, а тоже воевать собрался», «Рано ему еще порох нюхать», — слышал он вокруг себя. Сааду остановился возле низкорослого черноглазого парня, чистившего пулемет. Около него на корточках сидела Парида, помогала пулеметчику чистить детали. Абдулатип удивился. Парида делала это так уверенно, будто всю жизнь только и занималась этим. Абдулатип с завистью смотрел, как ловко она разбирает детали. «Девчонка, а даже пулемет знает». Проходившие мимо партизаны приветливо кивали Париде. Оказывается, здесь она была любимицей. Абдулатипу не терпелось рассмотреть пулемет, но при Париде он стеснялся расспрашивать пулеметчика. Только когда она ушла наконец с кувшином за водой, Абдулатип присел около молодого парня–пулеметчика.

— А как из него стреляют?

— Очень просто, — парень показал, как ставят ленту, берут прицел.

— Учишься? — подошла к ним Парида. — Я тоже умею.

У Абдулатипа загорелись глаза. Как бы ему хотелось научиться стрелять из пулемета. Прежде всего он направил бы его на Издаг, вот бы она испугалась. «Не убивай, пощади меня, Абдулатип, я дам тебе пирожков из творога». А он бы ответил гордо: «Не надо мне теперь твоих пирожков, теперь и у меня их будет вдоволь».

— Послушай, Абдулатип, — услышал он голос Сааду. — Ты иди домой. Скоро в крепости будет опасно. И ты ступай, Парида. Скажи матери, чтобы была спокойна. Обедов пока приносить не надо, опасно сюда ходить.

— Я безопасную дорогу знаю.

— Это через скалу? Я покажу тебе безопасную дорогу, — погрози. Сааду сестре. — Когда надо будет, я сам приду. А теперь ступайте.

— А кто же будет твою гимнастерку стирать?

— Ничего, сам управлюсь.

— А мне можно остаться, дядя Сааду? — умоляюще глядя на Сааду, спросил Абдулатип. — Я танцевать умею и по–птичьи свистеть могу.

— По–птичьи, говоришь? А ну свистни, — заинтересовался парень–пулеметчик.

Абдулатип обрадовался возможности показать свое искусство. Он старался вовсю: свистел по–соловьиному, кричал, подражая сове. Парида и молодой пулеметчик от души смеялись.

— Будто в лес попал, — сказал сквозь смех пулеметчик. — Где ж ты это так научился?

— Пусть и станцует, — приставала Парида.

— Ну, ребята, на сегодня хватит, — серьезно сказал Сааду. — Вижу, талант у тебя есть, да только сейчас здесь не птицы, а пули свистят. Отправляйтесь‑ка пока не поздно домой. Это приказ товарища Атаева.

«Я не боюсь, буду вместе с большими с белыми драться», — хотелось сказать Абдулатипу, но он не решился: Сааду торопился.

— Идите. Парида дорогу из крепости знает, — и он помахал им рукой на прощанье.

5

Хоть и неудобно было с непривычки Абдулатипу в новых сапогах, он ходил в них браво, стараясь походить на товарища Атаева. Пусть немного поболят ноги, невелика беда, он и не такое терпел, когда, бывало, болели по ночам занозы. Сколько бабушка копалась иголкой у него в ногах, ища занозу. Бедная бабушка! Глаза у нее видели уже совсем плохо. «Что мне только делать с тобой, — ворчала, бывало, она. — Хоть бы вон мои старые чарыки надел, починила их». — — «Я люблю босиком», — отвечал он обычно, и хоть намерзшие за день ноги ночью неприятно горели и чесались, он не жаловался. И теперь он потерпит, зато у него вид настоящего партизана — и гимнастерка, и папаха со звездой, только вот, правда, брюки в заплатках, но это ничего. Ведь гордость горца в папахе и сапогах. Да еще в коне. Его у Абдулатипа пока что нет, но он подрастет, пойдет сражаться с белыми, тогда и коня ему подарит товарищ Атаев.

Четверг был базарным днем. Со всех аулов верхней Аварии, словно муравьи к дождю, стекались горцы на Хунзахское плато, что рядом с крепостью. Казалось, яблоку здесь негде упасть. Кого только здесь не было! Пудахарцы со своими знаменитыми кинжалами и ножами. «Спешите покупать, люди добрые. Чудесный кинжал из амурзгинской стали! И волос рассекает. А какой это горец без кинжала. Спешите покупать!»

Кинжалы были самые разные — и с золотой, и с серебряной чеканкой, и с рукоятками нз слоновой кости. А рядом — ножи, подковы.

«Отличный курдюк, дешево отдам», — слышалось с другой стороны.

«Бурка! Прекрасная андийская бурка! Весь свет обойдете, а такой не сыщите, — звал торговец. — Путнику домом будет, чабану и постель и чадра, а воину — щит».


В теснинах гор: Повести


Абдулатип залюбовался бурками. Здесь были маленькие, как раз бы ему впору. Такая бурка была у Назира, сынка Дарбиша. Красивая, с позолоченной лентой. Он надевал ее в дождливую погоду на зависть ребятам. Будь у Абдулатипа деньги, обязательно купил бы такую. Она была бы ему как дом, ушел бы в ней партизанить в горы.

«Покупайте трости, прекрасные трости! — зазывал унцукулец. — Старику трость — третья нога, молодому она в пути пригодится. С нею вам и змея не страшна — в одну минуту раздавит ей голову. И камень с дороги столкнете, дабы не мешал во след идущему». Ох, и красноречивы эти унцукульцы, умеют похвалить свой товар. Только вот Абдулатипу трость ни к чему. Просто так, конечно, можно поглядеть. Рядом с тростями у торговца — кнуты, курительные трубки с красивыми узорами из серебра. Рядом с унцукульцами гоцатлинцы продают серебряные украшения.

— Купите серьги, купите серьги! Для невесты они незаменимы! Любую горянку украсят наши серьги, — нараспев кричала гоцатлинка. Но все эти звенящие украшения ни к чему Абдулатипу. Его внимание привлекает продавец, стоящий на веранде чайханы Дарбиша, что на виду у всех возвышается над базаром. Продавца зовут Хумалав. Он старый знакомый Абдулатипа. Его белый, с масляными пятнами передник подхвачен поясом с серебряной опушкой, сам он толстый, как винная бочка, круглая большая, как тыква, голова без единого волоска блестит на солнце. Вытирая одной рукой пот со лба, другой он держит на раскаленных углях шомпол с шашлыком, ловко поворачивает его, причмокивая при этом губами. Уж Хумалав не пропустит мимо чайханы ни одного прилично одетого человека. «Прошу отведать шашлыка, — кричит он. — Самого лучшего шашлыка. Из ягненка только что зарезанного, — рядом с ним на подпорке веранды висит свежая туша барашка. — Самый лучший шашлык у щедрого хозяина Дарбиша!»

И раньше Абдулатип ходил каждый базарный день к этой чайхане, откуда несся дразнящий запах дымящегося на углях шашлыка, смотрел, как ловко Хумалав вращал шомпола, откусывая на пробу горячие куски мяса, как нес еще дымящийся шашлык посетителям. Положив его на тарелки, Хумалав, не торопясь, разливал в стаканы красное вино, не забывая при этом развлекать гостей какой‑нибудь шуткой. Стоя в стороне, Абдулатип глотал слюни, смотря, как с аппетитом едят те, кто приехал на базар на своих конях.

Сын Дарбиша, Назир, частенько околачивался здесь, чувствуя себя хозяином, он брал у Хумалава лучшие куски шашлыка, лазил в буфет за конфетами и жевал их, дразня этим мальчишек из верхнего аула, которые обычно толкались возле чайханы. И хотя был он ровесником Абдулатипа, держался он с ним свысока, как хозяин. Назир любил пофорсить. Одевался в черную атласную рубашку, в черкеску с газырями. На голове — кубанка из дорогого бухарского каракуля. За поясом он носил маленький кинжал с золотой чеканкой и рукояткой из слоновой кости. Иногда, желая показать свое превосходство перед ребятами, он наливал себе вина и, выйдя на веранду, не торопясь, пил, кося глазом на ребят. Назир не прочь был обмануть своего богатого отца, ухитрялся тайком от него продавать вино ребятам. Делал он это просто. Вино для чайханы Дарбиша привозили на мулах из Грузии, в специальных овчинных сумках, а в чайхане выливали его в бочки. Из них разливали по кувшинам. Когда большие бочки были наполовину опорожнены, вино приходилось высасывать из них с помощью резинового шнура. Тут‑то Назир и зазывал кого‑нибудь из толпившихся около чайханы ребят, не задаром, конечно: высасывая вино через шнур, ребята могли достаточно напиться, а за это Назир брал плату, правда, меньшую, чем в чайхане, и потому желающих было немало. Абдулатипу интересно было попробовать вкус вина, любопытно, отчего это ребята становятся после него веселыми, смешными, чуть что готовы затеять драку, как петухи, но ему нечем было платить Назиру, и к бочкам его не допускали. Зато остатки шашлыка иногда ему перепадали. Видно, сердце у Хумалава было доброе, и он, видя голодного паренька, часами простаивавшего около чайханы, потихоньку от хозяев совал ему оставшиеся на тарелках посетителей куски шашлыка.

Вот и сегодня Абдулатип остановился возле чайханы Дарбиша. Но сегодня он пришел совсем не для того, чтобы вызвать жалость Хумалава, нет. Ему хотелось показаться ребятам и прежде всего хвастливому Назиру в своей партизанской форме. Пусть не задается этот противный Назир: у него, Адулатипа, тоже новые сапоги и кубанка, и даже с красной звездой. Но оттого ли, что сегодня слишком много людей наполнили чайхану, или оттого, что ни Хумалав, ни Назир не узнали его в новой одежде, никто не обратил на него внимания. Напрасно он встал возле самой веранды, Хумалаву было не до него. Одним ударом кинжала он отбросил баранью ногу для нового шашлыка и стал резать ее на куски. «Ничего, когда‑нибудь придет время, и у всех будет шашлык и пироги из творога», — вспомнил Абдулатип слова Сааду. Он пошел прочь от чайханы мимо базарных рядов, где рядами были разложены морщинистые яблоки, которые берегли всю зиму, чтобы теперь продать подороже, мешки с кукурузой.

«Хорошие кувшины, спешите купить!» — услышал он знакомый голос. Около гончарной посуды стоял старый балхарец в лохматой папахе и овчинной шубе и кричал на ломаном аварском языке. Не успел Абдулатип как следует его рассмотреть, как тот сам обратился к нему:

— Кого я вижу! Старого кунака Абдулатипа! И с красной звездой на папахе! Неужели в большевики записался? — улыбнулся балхарец, протягивая ему руку.

— Здравствуйте, дядя Мирза, — обрадовался Абдулатип. «Значит, 01 заметил мою звезду», — с удовольствием подумал Абдулатип и взял боль шую, потрескавшуюся руку балхарца.

— С приездом, дядя Мирза. Я вас сразу не узнал.

— Конечно, когда богатыми становятся, не замечают нас, простых людей, — пошутил дядя Мирза. — А вот я зато тебя сразу узнал. Ну и сапоги у тебя. Как у генерала. Вот бы брюки еще тебе новые, совсем бы женихом выглядел.

Ребята в ауле любили балхарца дядю Мирзу. Он часто приезжал продавать свои гончарные изделия, останавливаясь обычно у лудильщика Нуруллы. Для детей у него всегда были припасены глиняные свистки, сделанные в виде птицы. А ребята за это тащили ему сено для мула и хлеб. Как‑то дядя Мирза подарил и Абдулатипу чудесный свисток. Стоило подуть в него, как он соловьем заливался. Свистеть его тоже научил дядя Мирза. Абдулатип в благодарность за свисток принес с сеновала Издаг мешок сена для мула Мирзы.

— Спасибо, мальчик, — благодарил балхарец. — Не забываешь старика. — Но тут вдруг прибежала разъяренная Издаг, выкрикивая на всю улицу проклятья.

— Ах ты негодяй, вместо того чтобы в дом, так он из дома тащит. Я с трудом сено корове собрала, а он балхарцу отдал. — В ярости она вырвала свисток из рук растерянного Абдулатипа и швырнула его об каменную стену дома. Свисток–птица разлетелся на мелкие кусочки. — Вот тебе, негодяй, — костистой рукой Издаг ударила Абдулатипа по затылку.

— Какая сердитая у тебя мать, — сказал дядя Мирза. — Вместо слов у нее изо рта камни вылетают.

— Не мать она мне. — Абдулатип чуть не плакал: ему жаль было чудесный свисток–птицу, которую разбила Издаг.

— Ну не огорчайся так, сынок, — успокоил дядя Мирза. — Я тебе получше этого свисток привезу.

Ровно через год, поздней осенью приехал балхарец с нагруженными мулами. Он, как и всегда, остановился во дворе Нуруллы. Услышав о его приезде, прибежал туда и Абдулатип. Нет, дядя Мирза не забыл о своем обещании: он привез Абдулатипу новый чудесный свисток на зависть всем ребятам в ауле.

— Спасибо, дядя Мирза. — Абдулатип не знал теперь как отблагодарить доброго старика. — Вот приедет отец, попрошу у него денег для вас, дядя Мирза.

— Мне ничего не надо, сынок, это я тебе в подарок привез, — успокоил его балхарец. — А вот поможешь мне по утрам раскладывать кувшины, спасибо тебе скажу.

С того дня Абдулатип и подружился с дядей Мирзой, с нетерпением всегда ждал, когда тот приедет в аул. А когда балхарец наконец приезжал, то целыми днями пропадал у него: водил на водопой его мула, помогал по утрам раскладывать кувшины, а вечером собирать их.

Абдулатип научился свистеть на разные птичьи голоса, а когда кто‑то украл свисток, он и без него мог изобразить любую птичью трель.

Как‑то дядя Мирза подарил Абдулатипу маленький кинжал. Правда, не был он украшен серебряной чеканкой, как у Назира, но нож у него был что надо, и Абдулатип всюду таскал его с собой. Многие мальчишки мечтали заиметь такой кинжальчик, и когда однажды играли в «казаков–разбойников», кто‑то из них украл его. А как бы он пригодился Абдулатипу сейчас к его новой партизанской форме. Конечно, можно было бы попросить у дяди Мирзы, но Абдулатип стеснялся.

— Так что же, мой дорогой, в большевики записался? — опять спросил дядя Мирза.

— Я был в отряде товарища Атаева. — Абдулатип был рад, что дядя Мирза заметил его партизанскую форму. — Там мне шапку со звездой и вот эти сапоги дали, — похвастался Абдулатип.

— А у нас в ауле тоже есть большевики. А за главного у них Кара–Караев. Хороший джигит. Арестовал его недавно в Хунзахе полковник Алиханов, да пришли вскоре после этого красные партизаны, освободили. Хорошие они ребята, все больше из наших, из бедняков.

Вдруг толпившиеся возле них люди шарахнулись в сторону. Со стороны харчевни неслась запряженная тройка, растерянный Дарбиш едва удерживался на фаэтоне. Кубанка из дорогого каракуля слетела, зацепившись за колесо, тащилась по земле. Перепуганный Назир, вцепившись сзади в спину отца, истошно вопил. Лошадей напугало что‑то, возможно красный петух, которого держал под мышкой стоявший около харчевни глухонемой Хабиб, а может, и не этот петух был тому виной, кто знает.

Растерянные торговцы спешили убрать свой товар с дороги. Увидев огненные глаза коней, высоко вздымающиеся копыта, Абдулатип спрятался за дядю Мирзу. Разъяренные кони летели прямо на них, еще минута — копыта обрушатся им на голову. Дядя Мирза, схватив Абдулатипа за руку, успел отскочить в сторону, а кони пронеслись над кувшинами. Вдруг с треском отлетело колесо от фаэтона. Он сильно накренился, Назир с отцом едва удерживались на нем. Подбежавшие мужчины с трудом остановили разбушевавшихся коней.

— Ничего, что кувшины разбились, хорошо, что хоть сами мы живы остались, — сказал дядя Мирза, грустно глядя на свое пропавшее добро. — Видать, и лошади те под стать своему хозяину — нет им дела до бедняков.

Дарбиш вне себя от ярости соскочил с фаэтона и набросился на еще дрожавшего от страха сына:

— Ах ты, сукин сын! Испугался. Сопли распустил. Ты сын Дарбиша! Не забывай об этом! — И хоть сам был еще бледным от страха, старался не выдавать своего волнения, поправил ремень, сапоги, надвинул на лоб папаху из дорогого каракуля и гордо зашагал обратно к харчевне так, словно не земля его носит, а он сам держит на своих плечах весь мир.

— Ты что это, балхарец, свои кувшины на дороге разложил, набросился он, проходя мимо, на дядю Мирзу.

— Дорога‑то вон она где, хозяин, — показал дядя Мирза. Но Да биш не ответил ему, он спешил к чайхане, где с красным петухом нс мышкой стоял придурковатый Хабиб.

Стоя у ворот харчевни, Хабиб ласково гладил своего красного пет; ха, бормоча что‑то на своем языке. Односельчане, особенно дети, хорош понимали его, объясняясь с ним жестами, а Хабиб по движению губ ш нимал их.

В ауле жалели больного Хабиба. Обычно он вставал чуть свет, вмес те с первыми петухами и шел на мельницу отца, до вечера таскал на ху дой своей спине тяжелые мешки с кукурузой. А возвращался в аул, тож! не сидел без дела: кому дров наколет, кому зимой крышу от снега очис тит, кому воды натаскает. А уж если кто дом строил, то Хабиб тут же был: то камни подносил каменщику, то доски стругал, ни от какой работы, бывало, не откажется, каждому готов услужить.

Аульские ребятишки любили доброго Хабиба, хотя и не прочь были иногда незло пошутить над ним на потеху. Бывало, Хабиб приходил на годекан и молча садился среди ребят. Видно, скучал но людям.

— Ну, Хабиб, спой, — скажет кто‑нибудь из ребят. Хабиб сначала стесняется, только улыбается молча, пряча лицо, а уж если удастся его уговорить, то, бывало, так распоется — не остановить, и все на один свой мотив.

— Ну хватит, Хабиб, молодец, — просят его, да только куда там, поет, пока уж не начнет задыхаться.

Иногда сидит, бывало, спокойно, молча, а потом вдруг хихикнет от каких‑то своих мыслей. «Что с тобой, Хабиб? Ты чего?» — а он только рукой махнет и улыбнется виновато.

Но не дай бог, бывало, обидеть Хабиба, бросить в него камнем или ударить. Обидчику своему он не прощал. Только тем, кто не знал Хабиба, могло показаться, что он забыл обиду. Мстил он, улучив удобный момент, нанося внезапный удар обидчику. Подкараулит своего врага, швырнет в него камнем и тут же исчезнет. Или вдруг с неудержимой яростью набросится, откуда только сила. Зато к тем, кто радушно относился к нему, жалел, Хабиб был бескорыстно привязан и предан. А если, случалось, кто‑нибудь из его друзей дрался, Хабиб яростно бросался на противника друга.


В теснинах гор: Повести


Теперь, стоя с красным петухом под мышкой, около харчевни Дербиша, Хабиб ласково улыбался прохожим, не смея подняться па порог харчевни. Он не заметил, как перед ним с плетью в руках вырос разъяренный хозяин чайханы.

— Вот тебе, дурак проклятый, — размахнувшись, Дарбиш что было силы ударил Хабиба по лицу плетыо. — Да как ты смеешь стоять тут, оборванец. — Удары один за другим сыпались на ничего не понимавшего Хабиба. Выпустив из рук петуха, закрыв лицо руками, он, сгорбившись, стоял под ударами Дарбиша. Потом вдруг, оторвав руки от лица и не обращая внимания на удары, присел, шаря вокруг себя руками: он искал выпавший у него из шапки серебряный рубль, подарок Асадуллы. И так, видно, рубль этот был дорог ему, что он забыл о боли. Сквозь слезы он плохо видел, худые плечи вздрагивали под рваной рубахой.

— Пошел отсюда, собака. — Дарбиш снова было замахнулся плетью, но подбежавший Асадулла крепко схватил его за руку.

— Не смей трогать невиновного!

— А–а! Красный петух! — Дарбиш вне себя от ярости сверлил Асадуллу узкими щелками глаз, но плеть опустил. — Тебе это даром не пройдет, красный петух. Мы еще встретимся, — прошипел он.

— Обязательно встретимся, Дарбиш, будь уверен. — Асадулла помог подняться Хабибу. Кто‑то поймал красного петуха и поднес Хабибу, а подошедший в это время Абдулатип нашел его серебряный рубль и подал другу.

«Ты не огорчайся, ступай домой, мы отомстим Дарбишу», — знаками объяснил Асадулла Хабибу, и тот, с благодарностью глядя огромными синими глазами на своего спасителя, медленно, широкими шагами пошел с базара, держа под мышкой своего петуха. Абдулатип пошел за ним в сторону аула, забыв о своем решении никогда больше не возвращаться к отцовскому очагу.

6

Словно курица с выводком цыплят, усевшаяся в тепле, расположился у подножья горы, оберегавшей его от холодных северных ветров, аул Абдулатипа. Окруженный с трех сторон горами, а с четвертой стороны — быстрой горной речкой, он занимал, пожалуй, наиболее удобное место на Хунзахском плато. Отсюда хорошо видны и Седло–гора, похожая на спину верблюда, и Акаро–гора с вечными снегами на вершинах, и вершины цунтинских гор, стоящие на границе с Грузией. Отсюда, с Хунзахского плато кажется, что небо упирается в эти горы.

С вершины Акаро–горы обычно начиналось ненастье. Сперва лохматые тучи клубились над ней, потом они медленно сползали вниз по склонам, неся в аул дождь или снег. Со стороны же Седло–горы всходило солнце. С одной горы наступал день, с другой — ночь.

Вот и сегодня на зубчатых вершинах Акаро сгущаются свинцовые тучи. «Надо спешить, скоро, наверно, начнется снегопад», — думал Абдулатип, поднимаясь на склон большого утеса, похожего на огромный сундук. Когда‑то утес сорвался со скалы, закрыв собой дорогу к аулу. Абдулатип любил приходить сюда, греться на камне и мечтать. Здесь ему никто не мешал. Но сейчас надо было торопиться. «И откуда только эти тучи?» — с тоской думал он, глядя на быстро темневшее небо со стороны Акаро–горы.

Чем ближе подходил он к аулу, тем тоскливее становилось у него на душе. Сейчас опять он увидит злые ненавидящие глаза Издаг, услышит ее скрипучий голос.

Абдулатип пошел медленнее. И тут вдруг заметил внизу, возле камня, едва пробившуюся молодую травку. Солнечный луч играл на ней. «Да это же подснежники», — удивился Абдулатип. В прошлом году в поисках их он чуть ли не все горы облазил, а сегодня — нате вам, выросла прямо у него на дороге.

Подснежники! Первые цветы. Того, кто увидит их первым и принесет в аул, крестьяне по обычаю награждают подарками, чуть ли не на руках носят. А как же. Ведь они — вестники весны, теплых солнечных дней.

Но сегодня, увидев горевшие под лучами солнца цветы, Абдулатип не ощутил радости и у него не появилось желания нарвать их. Не обрадовали его и первые ласточки, летевшие в аул как вестницы весны. Ему было горько оттого, что вот снова он возвращается домой, где хозяйничает Издаг. «Она такая же злая, как хозяин Дарбиш. Как он сегодня бил Хабиба! А он, Абдулатип, не мог помочь другу. Зато дядя Асадулла помог. И он нравится ему, Абдулатипу, хотя Издаг и говорит, что он враг его отца. Нет, не может такой, как Асадулла, быть его врагом. И товарищ Атаев хвалил его. Все знают, какой он храбрый и добрый». При воспоминании об Атаеве у Абдулатипа потеплело на душе. Он снял шапку, потрогал звезду: на месте ли. Еще раз взглянул на подснежники, на едва пробившуюся зеленую травку возле них.

Абдулатип присел на камень и посмотрел в сторону Седло–горы. Там клубились белые облака, и постепенно Абдулатипу стало казаться, что они превращаются в белого коня. Вот конь спускается с Седло–горы и мчится прямо к утесу. Сейчас Абдулатип вскочит на него. «Ты настоящим джигитом стал, мальчик, — слышится ему голос дяди Мирзы, мастера из Цудахара. — Вот тебе шашка, скачи к товарищу Атаеву». Мечты Абдулатипа прервал стук копыт: со стороны базара на своем сером коне скакал сын Дарбиша, Назир, в черкеске, с кинжалом за поясом, а за ним следом — всегда сопровождавший его сын пастуха — Абид на хозяйском коне. Они ехали к пруду поить коней. Конь Назира, старый и послушный, был богато оседлан. Назир любил проехаться на нем по бедняцкой части аула на зависть ребятишкам, высыпавшим из своих саклей: они долго смотрели ему вслед. Ведь даже у их отцов не было коней.

Ездить один Назир боялся. Хитрый Дарбиш всячески задабривал Абида, чтобы тот в случае чего заступился за его трусливого сына. Подкармливал Абида, дарил обноски. «Смотри, Абид, не давай сына в обиду, он — хозяин твой, его обидчик и твой обидчик», — внушал сыну пастуха Дарбиш. Абид лишь согласно кивал головой, был он спокойным, сильным и храбрым малым, а слово хозяина для него было законом.

Назир даже темноты боялся. Придет, бывало, на гулянку, а как чуть стемнеет — уж спешит домой: знал, как не любят его аульские мальчишки. Увяжется ли за ребятами в поле искать гнезда куропаток, чтобы набрать яичек, — с ним неразлучно Абид. С ним Назир никого не боялся и становился наглым: задирал ребят, натравливал их друг на друга, обижал тех, кто послабее. Особенно любил он привязываться к добродушно му, неповоротливому Шамсулваре. То собаку на него натравит, то наусь кает кого‑нибудь из аульских ребят, а то и сам полезет с ним драться, — знал, что безобидный Шамсулвара молча будет сносить удары и не даст сдачи. Но когда рядом был Абдулатип, Назир не решался приставят! к Шамсулваре: Абдулатипа он боялся, знал, что тот не даст друга в обиду, С его появлением Назир и другие ребята оставляли Шамсулвару в покое.

Как‑то Шамсулвара с ребятами купался в пруду. Вдруг появился Назир со своим Абидом. Подплыв незаметно к Шамсулваре, Назир схватил его за шею руками и окунул головой в воду. Не ожидавший такого нападения, Шамсулвара, захлебываясь, беспомощно барахтался, хватаясь руками за своих мучителей. Абдулатип случайно подоспел вовремя: он шел к пруду поить своего осла. Мигом сбросив штаны и рубашку, он бросился на помощь другу. С ходу схватив Назира за ногу, потащил его туда, где было глубже. Назир так завопил, что даже Абид растерялся. В воде разгорелась драка. Правда, дрались лишь Абдулатип и Абид, Назир барахтался рядом, со страхом глядя на Абдулатипа. Только порядком уставшие, наглотавшиеся воды, Абид и Абдулатип бросили драться и поплыли к берегу. С тех пор они таили вражду, готовые отомстить друг другу в подходящую минуту.

И вот сегодня, увидев Абдулатипа, сидящего в одиночестве на утесе, Назир, подъехав к нему почти вплотную, крикнул:

— Эй, Абид, посмотри, куда эта курица забралась!

Абид подъехал поближе.

— Смотри, и сапоги у кого‑то украл, — не унимался Назир.

Абдулатип незаметно надел шапку со звездочкой. Пусть видят, — он гордо посмотрел на своего обидчика. Назир, видя, что его слова задели Абдулатипа, стал еще назойливее.

— Ха–ха! Смотри‑ка, этот оборванец большевистскую звезду нацепил! — смеялся он точь–в-точь как отец. — Эй, Абдулатип, где ты эту рваную папаху подобрал? Не с головы ли она какого‑нибудь убитого нашими мюридами большевика?

— Ни с чьей она головы не слетела! Мне сам товарищ Атаев ее подарил, — с гордостью ответил Абдулатип. — И большевики одолеют ваших мюридов и всех вас, богачей. — Абдулатип залез выше на утес.

— Слышишь, Абид, что заявляет этот оборванец! Что его большевики разгромят мюридов! Ишь чего захотел! Никогда этого не будет. Мюриды имама Нажмудина всех красных выгонят из Дагестана. Всех до единого. И таких, как ты, оборванцев! Продались русским все красные и твой Атаев. Свинину едят все большевики!

— Сам ты свинья! — Абдулатип прямо с утеса прыгнул на сидевшего в седле Назира. В один миг тот оказался на земле. — Сам свинья, и отец у тебя свинья! — повторял Абдулатип, молотя Назира кулаками. Но тут вдруг его оглушил удар по голове. Отпустив Назира, Абдулатип, шатаясь, едва поднялся на ноги. — Хозяйского сынка защищаешь? Ну, подожди, со–бака, — Абдулатип бросился на смотревшего исподлобья Абида. Они сцепились как разъяренные петухи. Наверно, Абдулатип и одолел бы своего противника, он был не то что сильнее, но более ловкий, чем Абид, если б осмелевший Назир не вцепился ему сзади в ноги. Абдулатип упал. Усевшись на нем верхом, Абид молотил его кулаками.

— Держи его, Абид! Держи! — Назир схватил шапку Абдулатипа и, выхватив кинжал, стал кромсать ее на куски. — Вот тебе! Вот тебе! — вырвав из нее звезду, он швырнул ее в сторону. Сверкнув на солнце, она затерялась в траве.

Абдулатип не чувствовал боли от кулаков Абида. Как и всегда в драке, он чувствовал боль только вначале, от первых ударов, а потом в азарто уже не ощущал ее, и, чем больше его злили, тем больше сил у него прибавлялось. И теперь, взглянув на свою истерзанную папаху с вырванной звездой, он тигром бросился на Абида, вцепившись зубами ему в руку. Абид, взвыв от боли и крича, покатплся по земле. Перепуганный Назир отбежал подальше и, вскарабкавшись на утес, спрятался за скалой, надеясь, что здесь Абдулатип не заметит его. Он дрожал, словно выскочил из ледяной воды. Но Абдулатип прекрасно видел, куда спрятался Назир. Схватив первый попавшийся камень, стал карабкаться на утес. Дрожавший от страха Назир выхватил кинжал. Злой, перепачканный землей Абдулатип в одну минуту вскарабкался на утес, где стоял Назпр, и, выхватив из руки его кинжал, швырнул вниз. Теперь он лупил Назира кулаками что было силы.

— Абид, Абид, он убить меня хочет! — плача, орал Назир. Из носа У пего текла кровь. Абид уже карабкался на утес. В руках он крепко сжимал плеть. Подбежав сзади к Абдулатипу, он изо всех сил хлестнул его по спине, но Абдулатип, не обращая внимания на сыпавшиеся на него удары, не отпускал Назира.

Тут вдруг послышался лай: к месту схватки мчался Горач. Увидев, что его хозяин в беде, он с ходу бросился на его обидчика. Абид, испугавшись, метнулся в сторону, Горач хватал его за ноги, рвал штаны.

— Так их, Горач, так их! — радовался Абдулатип.

Назир, плача, упал на землю.

— Убери свою собаку, мы больше не будем тебя трогать! — сквозь слезы просил он. Рубашка на нем была разорвана.

— Ладно, пойдем, Горач! — Абдулатипу и самому уже надоело драться, — Лежачих не бьют, — гордо сказал он. Абдулатип вспомнил эти слова бабушки. Однажды она рассказывала, как дед его встретил на узкой аульской улочке своего кровника. Тот был без оружия. «Иди домой, вооружайся», — сказал он врагу. Таков уж обычай горцев — драться на равных. А эти два негодяя напали на него, безоружного, с кинжалом и плетью. Хорошо, Горач выручил. — Горач, пошли! — еще раз крикнул Абдулатип. Пес понял его, отпустил Абида. Оба дружка мигом скатились с утеса и, с трудом вскарабкавшись в седло, спешили поскорее убраться. — Эх вы, вояки! Драпаете? — кричал вслед им Абдулатип.

— Подожди, мы тебе покажем, оборванец! — крикнул на ходу Назир.

Немного успокоившись, Абдулатип стал искать звезду. Наконец он нашел ее. Она вдавилась в землю, концы ее слегка погнулись. К папахе ее уже не прицепишь: Назир разрезал ее на куски кинжалом. «Трус только и надеется на кинжал», — вспомнил Абдулатип слова дяди Нуруллы. Как‑то рассказал он ребятам о разбойнике Аскере. Нападал он на одиноких путников, грабил их, а то и убивал. Однажды встретился ему на дороге нищий. Аскер остановил его. «Вижу, — говорит, — что ты беден, бедняга, и нечем с тебя поживиться. Так вот. Хочешь жив остаться — пляши для меня», — и направил на него винтовку. Что бедному старику оставалось делать. Аскер еще и покрикивает: «А ну быстрее пляши, быстрее!» А старик тот и скажи ему: «Ты мне похлопай, я быстрей плясать буду». Аскер поставил винтовку рядом с собой у дерева и стал хлопать в ладоши, а нищий старается, пляшет, да незаметно и продвинулся к винтовке. Схватил ее — и на Аскера направил. «Ну, разбойник, теперь твой черед. Пляши. Будь у меня время, я бы тебя и петь заставил, да к внукам спешу!» — сказал нищий и, размахнувшись, бросил винтовку в пропасть и пошел прочь. Аскер стоял, чуть не плача. «Значит, лишь в оружии моя сила, а без него я трус», — потрясенный таким открытием, он бросил свое позорное разбойничье ремесло.

«Вся сила богачей — в оружии, — говорил тогда дядя Нурулла. — Вот они и держат нас, бедняков, в своей власти, заставляют служить себе. Поэтому и нам, беднякам, надо вооружаться, наступать на них, как тот прохожий на разбойника».

Обо всем этом вспомнил сейчас Абдулатип, смотря вслед удалявшимся Назиру и Абиду. «Трусы. Убежали. Вот найду себе оружие и уйду к партизанам, вместе с ними против мюридов буду драться. — Он гладил звездочку, пытаясь разогнуть концы. — Ничего, дядя Нурулла поправит их, и тогда снова приколю ее к шапке». Луч солнца упал ему на ладонь, звезда засверкала.

— Смотри‑ка, Горач. Красивая звездочка, правда? А знаешь, кто мне ее подарил? — Горач понимающе тявкнул. — Молодец, Горач! Все понимаешь. Ты настоящий друг, — Абдулатип спрятал звезду в карман. — А как ты догадался сюда прибежать? Неужели услышал, что я дерусь, — он ласково погладил собаку, и та благодарно лизнула его руку и, присев, преданно смотрела в глаза. — Эх, Горач, если бы дома у нас не было Издаг, как бы мы с тобой хорошо жили. И хинкала бы я наготовил столько, что мы с тобой сыты были, и чуду бы сделал из сыра. И ты бы не сидел на цепи у забора, а построил бы я тебе маленький домик, травы там настелил, чтобы спать мягко было. Видал, как собака у Дарбиша живет? Ее одним шашлыком кормят. — Абдулатип проглотил слюну, почувствовав, что очень голоден. — Видал, Горач, как вчера Издаг за мной с палкой гонялась? — Собака беспокойно забила хвостом. — Ну знаю, знаю, ты не виноват. Разве, если б ты не на цепи был, не прибежал бы мне на помощь. Оба мы из‑за этой проклятой Издаг страдаем. И на тебя она кричит всегда.

Сколько раз со двора гоняла! — Абдулатип ласково погладил собаку. Горач негромко тявкнул, словно подтверждая слова маленького хозяина.

7

Когда‑то Горач стерег отары богатея Дарбиша. Был он тогда молодой и сильный, волки боялись его и не решались подходить к стоянке дарбишевских овец. Как‑то от отары отстали десять баранов. Чабаны хватились их, пошли искать и вернулись ни с чем. Тогда заметили они, что и Горач тоже исчез, значит, пошел по их следу. На следующий день чабаны нашли собаку в лощине, заросшей густой травой. Горач стерег израненных баранов. Их осталось шесть. Неподалеку лежал убитый Горачем волк. А пес хромал: лопатка у него была изранена волком. Прихрамывая, пришел он в аул. Теперь он был не нужен Дарбишу. «Собака отжила свой век, постарела и хромает, а у меня лишних хинкалов нет, — заявил он чабанам. — Пристрелить его надо». Чабаны упросили его не убивать Горяча. Но на «службе» ее хозяин не оставил, прогнал прочь.

Горач бродил по аулу исхудалый, облезлый, заглядывал в чужие дворы в надежде, что кто‑нибудь бросит ему кость или старый хинк, но чаще всего его безжалостно гнали прочь, да еще вслед швыряли камнем или палкой. Редко кто кормил его. Но больше всего доставалось ему от уличных ребятишек. Потехи ради они, накинув ему на шею веревку, таскали к уличным собакам драться или, привязав к забору, бросали на него кошек — им забавно было видеть, как бедняга, обессиленный от голода, отбивается от разъяренных кошек. А однажды Назир с дружками, поймав Горача, привязал ему к хвосту жестяную банку, наполненную мелкими камешками. Пес, вырвавшись наконец от своих мучителей, пустился бежать. Камни в банке грохотали, и перепуганный Горач мчался во весь дух. Волков он не боялся, а здесь так напугался, что неделю почти бездыханный лежал у сточной канавы. Здесь его и подобрал Абдулатип. «Ничего, Горач, — говорил он, гладя измученного пса по впалым бокам, — я никому не дам тебя в обиду, ты теперь будешь моей собакой». Тогда еще жива была бабушка. Абдулатип постелил на сеновале старую дедовскую бурку, устроил местечко для Горача. А тот сначала настороженно смотрел на мальчика: в измученных собачьих глазах словно застыл вопрос: ну что ж, накормил, напоил меня, а теперь, наверно, как и все, издеваться будешь? «Не бойся, Горач, я тебе ничего плохого не сделаю, — успокаивал собаку Абдулатип — и никому не дам тебя обижать». Он принес таз теплой воды и помыл собаку, осторожно вытаскивая репьи из свалявшейся облезлой шерсти. Тут заметил под лопаткой запекшуюся рану. Она гноилась. Однажды Абдулатип видел, как отец лечил раненую ногу барашка: и теперь, вспомнив это, отрезал кусок от старой бурки, намочил соленым раствором, положил на рану Горача и крепко привязал. А тот, бедняга, еще не зная, как к этому отнестись, сначала стоял неподвижно, а потом, когда соленый раствор обжег рану, беспокойно заметался. «Потерпи, Го–рач, вот увидишь, тебе лучше будет», — говорил, гладя собаку, Абдулатип. На шум поднялась на сеновал бабушка. Абдулатип сначала испугался: он знал, что бабушка не любила, когда он приваживал бродячих собак. «Мусульманину грешно касаться собак», — говорила она. Но на сей раз бабушка жалостливо смотрела на Горача. «Бедняжка, стар стал и не нужен теперь никому, — качала она головой. — Покорми, покорми ее, сынок. Да только смотри не касайся ее. Пророк считает собак дьяволом и в рай не пускает. Оттого и в комнату грешно их пускать. Ну, а кормить, конечно, корми. Жалко, совсем стара, бедняжка».

Абдулатип рад был, что бабушка не прогнала собаку, так и остался жить Горач у бабушки на сеновале. Но когда Абдулатип особенно долго пропадал с Горачем, бабушка была недовольна. «Лучше бы ягненка или теленка так обхаживал, а какая польза от собаки?» — сердилась она и не пускала к очагу, пока он не помоет руки.

Абдулатип смастерил Горачу будку из сухого кизяка, и пес подолгу тихо лежал там, словно приходил в себя после злоключений своей бродячей жизни. Частенько вместе с Абдулатипом поднимался на сеновал и Шамсулвара, принося собаке кусочки мяса или чурек. Постепенно Горач поправлялся. Округлились бока, в потухших было глазах появился прежний блеск, прошла хрипота, в голосе появилась былая звонкость и сила. Теперь по ночам, если поблизости слышались чужие шаги или кошки взбирались на крышу сеновала, он вылезал из будки и громко лаял.

Когда бабушки не было дома, Абдулатип потихоньку доставал ее гребешок и расчесывал Горачу свалявшуюся шерсть. Постепенно она стала гладкой и блестящей.

Абдулатип повсюду таскал Горача с собой. Если Абдулатип купался, пес тихо лежал где‑нибудь в сторонке, в кустах, ждал хозяина. Но стоило кому‑нибудь подойти к одежде Горача, как он немедленно вскакивал, лаял на чужака.

Теперь многие мальчишки завидовали Абдулатипу. Еще бы! Не часто встречаются такие собаки, как Горач. И до чего же он умный. Спрячет, бывало, кто‑нибудь из мальчишек папаху, Абдулатип прикажет: «А ну, Горач, ищи!» — и тот быстро–быстро обнюхивает воздух и подойдет именно к тому месту, где спрятана папаха. «И как ты его так научил?» — удивлялись ребята. «Не учил я, он такой и был», — отвечал довольный Абдулатип. А если кто‑нибудь из ребят пытался теперь обидеть Горача, потихоньку швырнув в него палкой или камнем, пес моментально отыскивал в общей ватаге ребят своего обидчика, с лаем бросаясь на него.

Теперь и подраться Горач был не прочь. Правда, тех уличных собак, что промышляют возле мусорных куч, он не трогал, считая, очевидно, это недостойным для себя, но, встречая сторожевых псов, возвращавшихся с гор, бросался на них с обидой и злостью, и хоть сил против молодых волкодавов у него не хватало, он упорно дрался, никогда не покидая первым поле боя.

Как‑то, случайно проходя мимо дома бабушки, увидел Дарбиш Горача, сидевшего около ворот на привязи. От неожиданности он остановился:

«Неужели эго мой старый пес так выправился?» Он подошел поближе. «Так и есть — это Горач. Да какой красивый и сильный».

— Что, Горач? Узнал своего хозяина? — ласково заговорил Дарбшп. — Пойдем со мной. Опять будешь стеречь отары, а то что‑то волки теперь покоя не дают.

Но, взглянув на приблизившегося Дарбиша, Горач вдруг так злобно залаял и рванул веревку, что Дарбиш в страхе отпрянул.

— Ты что же это, паршивец? Хозяина не узнал? — в злобе прошипел Дарбиш. — Ну и стереги этот пустой двор, жри нищенскую похлебку, — и Дарбиш заторопился прочь: Горач так бросался на него, что, не будь на привязи, казалось, разорвал бы своего бывшего хозяина.

Со смертью бабушки осиротел не только Абдулатип, но и Горач. Издаг встретила Абдулатипа с собакой враждебно. «Не хватало еще в мой чистый двор эту уличную собаку!» — вне себя кричала мачеха.

— Она не уличная, она у бабушки жила, а теперь наш двор будет стеречь.

— Ха–ха, — зло смеялась Издаг. — Да чего здесь стеречь? У твоего отца и баранов никогда не было и не будет. — Ее острые злые глаза так и сверлили Абдулатипа. — Сейчас же прогони собаку! — Ее бесило упорство Абдулатипа. Но тут выручил отец. Выйдя на крик, он с любопытством посмотрел на собаку. «Хороший пес, — подумал он про себя. Сразу видно — сторожевой. В случае — выгодно продать можно».

— Пусть собака остается, посмотрим — на что она годится, — сказал он. Издаг, поджав тонкие губы, ушла в дом, зло хлопнув дверью. Абдулатип, обрадованный словами отца, отвел Горача в угол двора и привязал к дереву.

С первых же дней Издаг стала придираться к собаке. Горачу не разрешалось побегать по двору, а тем более подойти к дому. И в дождь и при палящем солнце он должен был сидеть в углу двора на цепи. Стоило ему залаять, как Издаг зло швыряла в него что под руку попадется. Абдулатип притащил из бабушкиного дома старые доски от сарая и смастерил Горачу будку. Иначе бы бедняге и зимовать пришлось под открытым небом. Абдулатип выпрашивал у Издаг для него похлебку, оставшуюся от теленка и от осла, но и это Издаг давала неохотно. «Пусть подавится твой паршивый пес», — обычно ворчала она. Что ни пропадет во дворе, вину Издаг сваливала на Горача. Как‑то утром Издаг недосчиталась одной курицы. С криком набросилась она на Абдулатипа: «Это твой паршивый пес курицу у меня украл». Схватив метлу, она рванулась к будке, куда спрятался напуганный криком Горач. «А ну вылезай, паршивец!» — стучала она по будке метлой.

— Не трогай Горача! — Абдулатип загородил собой будку. — Ничего он у тебя не крал. Он все время привязан.

— Знаю я, как он привязан! Ночью, наверно, вместе с ним курицу ловил.

— Не крали мы твою курицу. Сама видишь — ни крови, ни одного пера во дворе нет.

— Вор! Вор! — вне себя кричала Издаг, не решаясь, однако, ударить Абдулатипа метлой. Боялась, что соседи, увидев, расскажут мужу, как она обижает сироту. — Чтобы сегодня же не было здесь этой собаки! — приказала Издаг.

Абдулатип молча стоял перед Горачем, не зная, что предпринять, Он‑то прекрасно знал, что не мог Горач воровать, и воришку бы поймал не будь на привязи. Но как доказать это Издаг. И вдруг в голову пришла спасительная мысль: ночью он ляжет на сеновале, а Горача отвяжет и возьмет с собой. Цепь от ошейника привяжет себе к руке. «До утра спать не буду и вместе с Горачем поймаю вора», — решил он.

Поздно вечером Издаг ушла к себе в комнату спать и вскоре оттуда послышался громкий храп. «Что ей. Наелась досыта чуду из мяса и лежит себе в теплой постели», — с завистью подумал Абдулатип. Отвязав Горача, он поднялся с ним на сеновал и, привязав цепь к руке, завернулся в старую дедовскую бурку, — единственное, что принес он с собой из дома бабушки. Горач устроился рядом.

Холодный северный ветер прогнал обволакивавшие небо тучи, и стали видны звезды. Круглый месяц стоял на вершине Акаро, готовый вот–вот скатиться за гору, словно огненный мяч. В окнах домов постепенно гасли огни, все реже слышны были крики ослов, и лишь лай собак доносился с разных концов аула.

Абдулатип почувствовал, что замерзает, и с головой завернулся в бурку. Согревшиеся ноги нестерпимо чесались. «Неужели и в этот раз отец не привезет столько раз обещанные ботинки, и ему и зимой придется бегать босиком?» — с тоской думал Абдулатип. Вот уже пять дней, как отец пропадал в городе.

К полуночи веки у Абдулатипа отяжелели, будто налились свинцом. Незаметно для себя он задремал. А Горач, лежа у его ног, и не собирался спать. Положив голову на лапы, он ловил каждый казавшийся ему подозрительным шорох, словно чувствуя, что сегодня Абдулатип не зря взял его с собой, Горач прекрасно помнил собаку, забегавшую прошлой ночью к ним во двор, и не упустил бы ее, не будь на цепи. Но уж сегодня‑то он ее не упустит. Вот она — Горач ясно почувствовал ее запах и мигом вскочил, рванув цепь из рук мальчика. Абдулатип проснулся, еще не понимая, где он и что происходит. Горач, не дожидаясь его, вырвался и бросился вниз. Спрыгнув с сеновала, Абдулатип побежал за ним по схваченным морозцем лужам. По двору с курицей в зубах металась чужая собака. Сделав круг, она перескочила забор и оказалась в огороде. Горач кинулся было за ней, но цепь зацепилась за доску забора и не пускала. Пес яростно лаял.

— Сейчас, Горач, сейчас, — подбежал запыхавшийся Абдулатип. Он освободил цепь, в два прыжка Горач настиг воришку и придавил к земле.

— Вах! Опять эта проклятая собака! — кричала Издаг, выскочив из дома растрепанная в нижнем белье. В одной руке она сжимала кинжал, который обычно держала под подушкой без ножен, в другой — спички. — Сегодня я своими руками убью эту собаку! — кричала она на весь двор.

— Сюда! — позвал Абдулатип. Он дрожал от холода, стоя перед собаками. Издаг подбежала, чиркнув спичкой.

— Вах! — воскликнула она, увидев перед собой известную в ауле собачонку Дарбиша с курицей в зубах. Горач гордо стоял над ней, крепко держа воришку за шею. Та жалобно скулила. Рука Издаг постепенно опустилась, и спичка потухла. Стало совсем темно. — Возьми Горача, а то задушит чужую собаку. Дарбиш не простит нам этого, — повернувшись, Издаг медленно пошла в дом.

«Испугалась Дарбиша. Даже не похвалила Горача, — с горечью подумал Абдулатип. — Все, даже Издаг, боятся Дарбиша». Он взял Горача, освободив воришку.

— Пошли, Горач, ты свое дело сделал. Больше она сюда не придет. — Горач нехотя выпустил воришку, и тот со всех ног пустился со двора.

Нельзя оказать, что с тех пор Издаг стала добрей к Горачу. По–прежнему она выливала ему похлебку, оставшуюся от осла, по–прежнему то и дело швыряла в него камнем, но все‑таки с тех пор пес получил право свободно гулять по двору. «И этого достаточно, Абдулатип, жизнь никогда не баловала меня», — словно говорил пес, глядя добрыми глазами на хозяина.

С первыми петухами будила Издаг Абдулатипа, чтобы послать работать в поле или в магазин на хутор. И за сонным Абдулатипом неизменно бежал Горач. В поле, на речке Абдулатипу было хорошо и весело, забывалась здесь ненавистная мачеха, он насвистывал, пел, бегал наперегонки. И собака радовалась вместе с ним. Когда Абдулатип пел, пес внимательно слушал, задрав ушастую морду, время от времени терся о ноги Абдулатипа, довольный, что его другу хорошо.

Вот каким был Горач. Вчера ночью, когда Абдулатип убежал из дому, он был на цепи. Иногда Издаг словно назло Абдулатипу привязывала его. Оттого Горач и не смог побежать вслед за хозяином. Но сегодня стоило лишь Издаг отвязать его, как он пулей вылетел со двора и нашел Абдулатипа как раз в тот момент, когда он так нуждался в помощи. Если бы не Горач, неизвестно, чем бы кончилась для Абдулатипа эта драка с разъяренным Абидом.

8

— Пошли, Горач, к дяде Нурулле. Может, и Шамсулвара дома, — сказал, поднимаясь с земли, Абдулатип. Пес преданно смотрел на хозяина, прыгал радостно, пытаясь лизнуть Абдулатипа в щеку. Видно, рад был, что в трудную минуту выручил друга из беды. Абдулатип вытер рукавом кровь на лбу, стряхнул прилипшую к штанам землю. Собрал куски разрубленной Назиром папахи. — Пошли, Горач. — Абдулатип шел медленно, все тело у него болело от ударов Абида.

Лудильщик Нурулла жил в старом одноэтажном доме. Хозяин дома давно умер, а наследники временно сдавали его лудильщику. Ворота во двор Нуруллы были всегда открыты, и с улицы было хорошо видно, как работает лудильщик. Подойдя к дому, Абдулатип почувствовал знакомый запах угля и олова, которым Нурулла покрывал кувшины, слышно было, как работают раздуваемые мехи и стук молота.

В любое время у лудильщика толпился народ. Мужчины любили собираться здесь, словно на годекан, поболтать, услышать новости. А у Нуруллы всегда было что рассказать. И рассказчиком был он умным и веселым. Абдулатип любил послушать его.

Вот и сегодня в мастерской дяди Нуруллы, как всегда, было многолюдно. Сына его, Шамсулвары, не было дома, и Абдулатип уселся на веранде, решив дождаться его.

— Как думаешь, кунак: побьют красные мюридов Гоцинского? — услышал Абдулатиц голос старого пастуха Гамзата. — И то говорят: Нажмудин‑то Гоцинский — святой.

— Это кто же тебе говорил? Не наш ли мулла? — засмеялся Нурулла.

— Ничего от тебя не скроешь. Ну, мулла говорил. Да и в народе поговаривают, будто не так давно Нажмудин чудо сотворил на Анцийском‑то озере.

— Это какое же чудо? — заинтересовался старый Гимбат, частенько заходивший к Нурулле.

— И не слыхали? — Гамзат, довольный тем, что сейчас удивит своим сообщением собравшихся мужчин, не спеша вытащил свою старую трубку.

— Чего тянешь, Гамзат? Какое же чудо? — нетерпеливо спросил Гимбат.

— А такое: будто снял Нажмудин с себя бурку, да и пошел прямо по воде. Дошел эдак с буркой под мышкой до середины озера, расстелил бурку, сел на нее и молился.

— Вот это да, — удивился старый Гимбат.

— А кто видел это? — спросил Нурулла.

— Говорят — видели, — уже неуверенно говорил смущенный Гамзат.

— Мулла распространяет эти сказки, а такие простаки, как ты, Гамзат, и верят им. Духовные‑то отцы заодно с Гоцинским. Им бы только горцев обмануть и повести на газават против революции. Не хотят они терять власть и богатство.

— Говорят, большевики‑то против Аллаха, — не сдавался Гамзат.

— Большевики никому не запрещают верить и молиться. Они запрещают только от имени Аллаха обманывать народ, — ставя на место молот, сказал Нурулла. — Большевики — такие же бедные люди, как мы с тобой.

— А не лучше ли нам, мусульманам, власть имама, чем большевиков? — Гамзат оглядел сидевших в молчании мужчин.

— Ну что ж — иди защищай баранов Дарбиша и его богатство, гни спину за гроши. Эх, Гамзат, Гамзат, с детства ты простаком был, — покачал головой старый Гимбат.

— Большевики хотят отобрать поля у богачей и раздать бедным. — Нурулла взял с полки молоток.

— Не верится, что такое время придет, и я буду пахать для себя.

— Придет такое время, Гимбат, — сказал, не прекращая работы, Нурулла. — Только нашим мужчинам бороться надо, а не сидеть на годекане и хабарничать.

Абдулатип с восхищением смотрел, как двигались руки Нуруллы. Они были огромные, потемневшие от металлической пыли, жилистые и напоминали Абдулатипу корни грушевого дерева. Вот он взял принесенный Гамзатом, потускневший от времени дырявый кувшин, почистил его каким‑то специальным раствором, запаял прохудившееся донышко. Поставил, посмотрел — чего‑то не хватает. Раскалил щипцы и, опуская концы их в олово, стал наносить узоры. Обновленный кувшин засверкал.

— Спасибо, Нурулла. К чему мне, старику, такой красивый кувшин. Главное— чтоб не дырявый был, — сказал Гамзат.

— Пусть и красивый будет, и прочный, — сказал, отдавая ему кувшин, Нурулла. — А денег я с тебя не возьму, и не думай.

«Золотые руки у Нуруллы», — говорили в ауле. И когда хотели похвалить какую‑нибудь вещь, говорили: сделана как у Нуруллы.

В комнату забежала раскрасневшаяся от бега соседка Нуруллы.

— Вот дочь замуж выдаю, дорогой Нурулла.

— Знаю, знаю, — улыбнулся лудильщик. — За чем же дело стало?

— Сделай кувшин побыстрее, очень нужен.

— Быстро слишком не обещаю, но к свадьбе постараюсь успеть. Торопливая‑то вода до моря не доходит, а если баран раньше времени окотится — ягненок получится хилый. А кувшин для невесты должен и красивый и прочный быть. Ступай, сам к свадьбе принесу.

Соседка убежала, а лудильщик сел отдохнуть.

— Люди не станут спрашивать, сколько кувшинов сделал мастер, а спросят, что сделал. Лучше меньше, да лучше. Чтоб человек потом меня с благодарностью вспомнил. И корову лучше одну, да молочную, и осла— одного, да работящего, а изделий — лучше поменьше, да чтоб на совесть сделаны были. Чтоб человек, взяв их в руки, сказать мог: «Спасибо мастеру, пусть внуки его будут счастливы». Взялся за дело, так не делай его так, как Адигулла стенку кладет. Правильно я говорю, мальчик? — обратился Нурулла к сидевшему у порога Абдулатипу.

Адигулла — это каменщик у них в ауле. Хвастливый, вечно хитро посмеивающийся, он работал быстро. «Какой платеж, такой работеж», — любил повторять он. Сделанное его руками долго не держалось, но люди вынуждены были звать его, потому что другого каменщика в ауле не было. Все хорошие мастера уходили на заработки в верхний аул. Адигулла радовался: «Никто не обходится без меня». Как‑то и отец Абдулатипа, Чарахма, тоже пригласил его поставить стенку новой комнаты. Адигулла, насвистывая, быстро поставил стенку, получил деньги, выпил бузы и ушел. А ночью пошел дождь, и стенка развалилась. «Пусть руки твои отсохнут», — кричала, ругая Адигуллу, Издаг.

А вот дядя Нурулла— совсем другой мастер. Абдулатип, наблюдая за ним, мечтал стать таким же.

Мужчины постепенно расходились. Ушел, взяв свой кувшин, и Гамзат.

— Здравствуй, здравствуй, сынок, — мастер ласково посмотрел на Абдулатипа поверх очков. — Давненько что‑то не заходил. Вот и Шамсулвара повсюду тебя ищет. Что‑то вид у тебя неважный, будто вернулся с японской войны.

Но Абдулатипу не хотелось рассказывать о драке.

— Я у Атаева был. В крепости.

— Да ну? — удивился лудильщик. — Шамсулвара ничего мне не говорил.

— А он еще сам не знает. Вот — Атаев мне гимнастерку и сапоги подарил. И папаху…

— Вот ты где. Я тебя повсюду искал, — тяжело отдуваясь от быстрого бега, сказал, входя в комнату, Шамсулвара. У него больное сердце, вот он такой и толстый.

— Оказывается, твой приятель в крепости был, у Атаева. — Нурулла положил молоток. — Какие хорошие сапоги. Подковки к ним прибьем, чтоб дольше носились. И папаху, говоришь, подарил?

— Да… только один бандит разрубил ее. И звездочку поломал, вот. — Абдулатип достал папаху.

— Вот как. — Нурулла взял звездочку, бережно положил на темную ладонь. — Знаете ли, дети, что это за звезда?

— Это большевистская звезда, — гордо сказал Абдулатип. — Атаев говорил, что она освещает беднякам путь к счастью.

— Верно, мальчик. Под сиянием этой звезды люди будут счастливы. — Нурулла тяжело опустился на табурет. — Рассказывал мне один мудрый человек, будто в некой стране люди долгое время страдали от голода и жажды. Было в этой стране всего в изобилии, но у источника с богатствами лежал аздаха двухголовый, не подпуская к нему людей. Никто не смел приблизиться к источнику. Каждого, кто рисковал подойти, аздаха убивал своим огненным дыханием. И вот однажды появился в той стране всадник на белом коне. В черной бурке, на поясе — шашка. Прискакал джигит к людям и говорит: «Я поведу вас на аздаху, только дружно идите за мной» — и сам поскакал впереди. Мчался его конь, аж искры из‑под копыт летели. Люди на своих конях едва успевали за ним. Приблизился всадник к аздахе и на скаку отрубил одну из голов. Люди схватили ее и бросили в пропасть. И оттуда вдруг пошел черный дым, закрывая солнце. На земле стало темно, и люди не знали, куда идти. Тогда джигит поднялся на своем волшебном коне к самому небу, и сорвал с него звезду, и осветил ей путь людям. Горела звезда как факел, и под ее светом люди отрубили и вторую голову аздахе. А из той звезды, что держал в руках всадник, рассыпались искрами тысячи звезд. Люди брали их и прикрепляли к папахам.

— Это были большевики? — спросил Абдулатип.

— Да, большевики. Свет этих звезд пробивается теперь и к нам, в горы. Но и здесь у нас у источника счастья лежит аздаха, — задумчиво говорил Нурулла.

— Ему тоже надо отрубить голову, — сказал Абдулатип.

— Эту звездочку я сейчас поправлю, сможешь снова прикрепить ее, — сказал Нурулла.

— Сааду мне говорил в крепости, что придет время, и все люди будут сыты, и чуду и шашлыка будут есть вдоволь. Правда это?

— Правда, сынок. Обязательно наступит такое время. И вы с Шамсулварой будете еще счастливы. Впереди у вас — радостная и светлая жизнь. Хватит ваши отцы и деды голодали.

— И вы голодали, дядя Нурулла? — спросил Абдулатип.

— Частенько, сынок. Не потому, что не трудился, трудиться‑то я привык с малых лет, а потому, что родился в плохое время, когда одни работают не покладая рук, а другие живут за их счет. Нас у отца было девять ртов: четверо сыновей и пятеро дочерей. Чтобы прокормить нас, трудился он с рассвета и дотемна. Мы еще спали, бывало, когда он утром уходил в большую комнату, где была его кузня. А выходил оттуда только поздно вечером, когда уж мы опять спали. О матери и говорить нечего: никогда она покоя и отдыха не знала. Вечерами, бывало, помню, пересчитает нас, лежащих в ряд на полу, — все ли на месте.

Я в семье был самый старший. И хоть не ел никогда досыта, рано вытянулся. К семнадцати годам отцовский пиджак не налезал на меня. Кузнечному, литейному делу выучился я быстро. Семнадцати лет покинул я родной аул, пошел искать работу. Был в соседнем ауле Гоцатль мастер золото–кузнец по имени Абу–Бакар. Слышал я, что ищет он себе помощника. Своих детей у него не было. Вот к нему я и направился.

Принял он меня ласково. «С дороги, наверно, проголодался парень. Налей‑ка ему чаю», — подмигнув, сказал он жене. И сам сел рядом со мной чай пить. Обрадованный таким хорошим приемом, я с удовольствием пил вкусный чай, уничтожая один за другим теплые чуреки. Когда очередной стакан был выпит и я взглянул на хозяйку — не нальет ли, мол, еще, — Абу–Бакар вдруг встал. Я думал — теперь он покажет, чем я должен буду заниматься, поведет в мастерскую. А он привел меня на конец аула и спросил: «По какой дороге, молодой человек, ты прибыл?» Ведь дорог к аулу много. Я показал. «Вот по ней и обратно ступай. Я не так уж богат, чтобы нанимать работника, который умеет сказать «бис–мила»[8] перед тем, как сесть кушать, и не торопится говорить «аллам дулила»[9].

Что делать. Пришлось мне ни с чем покинуть аул Гоцатль. Мне стыдно было возвращаться домой с пустыми руками, пошел я по другим аулам искать работу. Работал лудильщиком в Цудахаре, в Анди, Гоцатле. Голодал, ведь заработанное приходилось отсылать домой, чтобы мои братья и сестры не умирали с голоду. Один год был особенно тяжелый, голодный. Случился тогда неурожай. Нигде не мог я найти работу. В тот год умерли два моих брата и сестра. Вот так, мои мальчики, — Нурулла отложил паяльник. — На вот, Абдулатип, твоя звездочка снова как новенькая. Береги ее, не всякому Атаев дарит звезду, видно, доверяет тебе. Будь и ты верен ему.

9

— Асалам алейкум, — сказал, заходя в мастерскую, отец Абдулатипа. — Где ж еще быть этому паршивцу, как не у тебя. Мало того, что днем здесь надоедаешь, так еще и вечером покоя людям не даешь, — Чарахма встал посреди комнаты, гневно глядя на сына. Видно, Издаг уже успела пожаловаться ему.

— Ваалейкум салам, Чарахма, — улыбнувшись, сказал Нурулла, протягивая ему руку, — С приездом. Ты чего какой недовольный?

— Да как же. Если этот паршивец без меня тут номера выкидывает. Не ночевал дома.

— Подожди, подожди, Чарахма, не сердись. Мне твой сын не мешает, наоборот, помогает. А ночевал он у хороших людей. Да сам посмотри, — Нурулла подмигнул Абдулатипу.

— Вах! — удивился Чарахма, только сейчас заметив на сыне новую гимнастерку и сапоги. Подошел, потрогал сапог — из настоящего ли хрома. — Хороши. Настоящий хром, — удивленно сказал он. Пощупал гимнастерку: — Великовата, но из хорошего сукна. — И тут вдруг заметил на груди сына красную звездочку. Лицо его пожелтело. — Что это значит? Уж не в крепости ли был у этих гяуров?

— Оставь сына, Чарахма, — пытался успокоить его Нурулла. — Если бы вместо соломы в твоей голове было масло, и ты был бы с красными. Ведь они борются за таких, как ты и я.

— За тебя, может быть, и борются, а что касается меня, то я сам буду бороться за себя. А с этими гяурами, которые перешли на сторону русских, у меня нет ничего общего.

— Эх, Чарахма, Чарахма. А что у тебя общего с мюридами Гоцинского или с этим богатеем Дарбишем. Кем они доводятся тебе?

— А мне и до них нет дела. Лишь бы меня не трогали. Тогда и я никого не трону — ни белых, ни красных.

— Многие вроде тебя рассуждают, да только в жизни так не получается, ведь человек‑то среди людей живет. Хочешь не хочешь, а выбор для себя вынужден сделать. Либо с теми, либо с другими. Либо за революцию бороться, либо идти за лжеимамом против бедняков. Смотри, что тебе больше подходит.

— Никак не пойму я, Нурулла, мастер ты или большевик.

— Красные — наши братья, Чарахма. С ними должны быть такие, как мы с тобой. От души тебе говорю.

— С какой стати красные мне братья? Не потому ли, что мой кровный враг Асадулла, чтоб он свалился от чужой пули, заодно с ними? Говорят, он чуть ли не из первых горских большевиков.

— Кровный враг, говоришь ты? Это добряк‑то Асадулла? Эх, Чарахма, сколько старых адатов в наших горах. Сидят они в наших сердцах и не дают жить по–человечески. Тянут нас в пропасть. А их бы самих сбросить надо туда, чтоб людям жить не мешали. Подумай сам: почему ты и Асадулла должны ненавидеть друг друга? Только потому, что когда‑то ваши деды по глупости враждовали? И ты слепо подчиняешься этому обычаю, живешь, словно дикий зверь в лесу, подстерегая свою добычу. И эту кровную месть Асадулле хочешь и сыну своему передать. И его хочешь несчастным сделать. Что в этом адате, кроме зверства и глупости? Какое геройство в этой кровной мести? Уверен я: Асадулла не питает к тебе зла. И ты это брось.

— Позорное пятно, нанесенное моему роду! Что люди скажут, если не смою его кровью врага?

— Что тебе с того, что люди скажут, когда тебя зароют в землю? Посмотри‑ка, сколько на кладбище могил, в которых похоронены такие вот глупцы вроде тебя. Тоже с кровной местыо носились, словно курица с яйцом. Ради адата ты хочешь пойти на преступление — убить человека. Неужели хочешь загубить жизнь себе и сыну?

— Ох, Нурулла, как можешь ты говорить так, — вздохнул Чарахма. — Кто может нарушить вековые обычаи?

— Революция похоронит их. Все плохое останется в прошлом.

— Может, скажешь, что и религия останется в прошлом?

— А почему бы и нет?

— Побойся Аллаха, Нурулла. Что ты говоришь! — уже без прежней горячности проговорил Чарахма. В его грустных темпых глазах мелькнула тоньсомнения.

— Есть ли он, твой Аллах.

— Если нет его, то зачем тогда этот мир? Зачем страдания? Вот что, Нурулла: ты эти большевистские сказки не рассказывай мне, от них не легче на душе. Готовь‑ка лучше подковы для моего коня.

— Вах! Неужели коня купил?

— Да! Сбылась наконец моя мечта.

— Ну что же, поздравляю, кунак. Снимай у него мерку с ноги и присылай с Абдулатипом. Сегодня же тебе подковы сделаю, а над моими словами подумай. Иди, тебе надо отдохнуть с дороги, — лудильщик похлопал Чарахму по плечу.

10

Солнце скрылось за Акаро–горой. К аулу медленно двигалось стадо коров. За ним плелся глухонемой Хабиб. Он часто заменял своего дядю, пастуха Думалава, уходившего чабанить в горы. Хабиб обрадовался, увидев Абдулатипа, который возвращался домой с отцом, жестами объясняя, что потерял своего красного петуха и очень переживает. Башмаки на нем давно разорвались, и видны были красные замерзшие пальцы. Но глухонемой не замечал этого. «И сапог у него нет», — с жалостью подумал, глядя на него, Абдулатип, шагая за отцом по грязным от таявшего снега улочкам. Сейчас он возвращался домой с удовольствием. Гнев отца улегся, это Абдулатип почувствовал еще в мастерской Нуруллы. Когда отец бывал дома, Абдулатип ел досыта, сидя рядом с ним у очага. Издаг делалась тогда нежной и доброй, но такие дни выпадали редко, отец почти всегда был в отъезде, занимаясь своими торговыми делами.

«Вот если бы отец ушел к Атаеву. И он бы, Абдулатип, вместе с ним», — мечтал Абдулатип, шагая вслед за отцом.

Подходя к дому, отец вдруг остановился, глядя, как во двор Дарбиша входили одна за другой, отделившись от стада, пять коров с полным выменем молока.

— Везет этому подлецу Дарбишу, — зло сказал Чарахма. — И коровы ему попадаются молочные, и телята у него рождаются по два, да все ярочки, — и он положил тяжелую ладонь на плечо сына. — Ну, ничего, и мы, даст Аллах, когда‑нибудь разбогатеем. Может, и чайхана будет.

— И шашлыки будем жарить? — спросил обрадованный Абдулатип.

— И шашлыки будем жарить, сынок, — вздохнул Чарахма. — Надо только, чтобы руки любили трудиться и голова работала, а не мечтать впустую, как тот пастух.

— Какой пастух? — не понял Абдулатип.

— Есть такая присказка про пастуха, который мечтал разбогатеть. Был у того пастуха кувшин. Вот и решил пастух копить в нем масло. Не буду, решил он, есть масла год, буду складывать его в кувшин, накоплю и продам на базаре. На выручку куплю теленка, вырастет из него корова, и будет приносить мне в год по два теленка. Год за год, глядишь, и целое стадо. Возьму я в руки палку и выгоню свое стадо на лучшие луга, и так увлекся тот пастух в своих мечтах, что в азарте размахнулся палкой, будто стадо уже перед ним стояло, да и попал по кувшину. Он упал и разбился.

— И больше не было у него кувшина? — спросил Абдулатип.

— Нет, сынок, тот был единственный, — сказал отец. — Ну, ничего, не унывай, мы не будем с тобой мечтать впустую, как тот пастух. У нас теперь есть лошадь. А руки у меня работу любят. Может, теперь мне повезет. До сих пор удача обходила меня стороной. Сколько раз, казалось, богатство было уже у меня в руках. Ездил я в Бухару за каракулевыми шкурками, они тогда стоили у нас в горах дорого. Вернулся с полными мешками шкур, а в аулах уже продавался каракуль Дарбиша. Пришлось мне привезенное за полцены отдать Дарбишу. А помнишь, открыл я ларек в крепости, торговал мясом, и дела мои шли неплохо. А тут опять Дарбиш: построил чайхану и начал торговать мясом и готовыми шашлыками. И я разорился. Всегда этот подлец стоял на моем пути. Деньги сами ищут карманы Дарбиша. И вот теперь единственное, чем я могу гордиться, — это мой конь. Даже у Дарбиша нет такого, — и отец открыл ворота.

Во дворе на привязи стоял конь. Красной масти с белым пятном на лбу и такими же пятнами на ногах, высокий и сильный. Он ел сено. Увидев хозяина, конь бросил есть, повернулся к Чарахме с горящими глазами и, ударив копытами об землю, заржал так громко и красиво, словно сообщал всему аулу о своем появлении. Абдулатипу казалось, будто он говорит: «Садись на меня, я в один миг доставлю тебя туда, где все люди сыты и одеты». Тут и Горач, вначале молча смотревший на коня, подал голос. Негромко тявкнул и, будто устыдившись, замолк. Наверно, позавидовал коню, увидев, с каким восхищением смотрит на него Абдулатип.

Абдулатип долго не мог отвести глаз от коня. Сейчас даже их двор показался ему широким и красивым. Мысленно он уже скакал на красном коне. На плечах — бурка, в руках — шашка. Вот он бросается вместе с Атаевым в атаку на мюридов. Среди мюридов и Назир, и его отец, толстый Дарбиш, и все, кого он ненавидел. Вот он настигает Назира, тот едва плетется на своей кобыле, и кричит от испуга: «Не губи меня, Абдулатип, я больше не трону твоей звезды…»

— Теперь, сынок, — прервал его мечты отец, — будешь каждый день чистить коня. Он должен блестеть как атласный.

— И поить водить, — сказал довольный Абдулатип.

— Да, утром и вечером поить надо.

— А как его зовут? — нетерпеливо спросил Абдулатип.

— Тулпар. Значит — быстрее ветра.

— Надо бы покрыть коня старым ковром, чтобы кто не сглазил, — вмешалась Издаг, — Попрошу отца, чтоб он талисман дал от сглазу. — Ее глаза из‑под тонких бровей так и сверлили Абдулатипа. «Боится, что я расскажу отцу, как прогнала меня из дома. Не бойся, я не ябеда, как ты», — подумал про себя Абдулатип.

Тут Издаг заметила на Абдулатипе новые сапоги и гимнастерку. Глаза у нее расширились, но она промолчала, очевидно решив, что Чарахма привез их сыну из города.

— Я бы не старым ковром покрыл его, — ответил Чарахма, не обратив внимания на изумленное лицо жены, — а купил бы на базаре самое красивое покрывало. Накрывал бы Тулнара, когда вел на водопой. Вот бы Дарбиш лопнул от зависти. Да жаль — денег нет.

— Вай, Чарахма! К чему это! Так и сглазить можно коня, — недовольно бросила Издаг.

— Не сглазят! Сколько бедняков с завистью смотрят на молочных коров Дарбиша да на его откормленных баранов, а он от этого не беднеет. Деньги к нему так и текут. А теперь и Дарбиш пусть позавидует. И у него нет такого коня, как мой Тулпар, — довольно потирая руки, сказал Чарахма.

«Отец Дарбиша не боится», — с гордостью подумал про себя Абдулатип, любуясь конем.

— Дарбиш — одно, а мы другое. К его богатству все давно привыкли. А наш конь всем бросится в глаза. В один момент сглазят, вспомнишь тогда мои слова. — Издаг, недовольная тем, что муж не слушает ее, ушла в дом, хлопнув дверью.

— Сглазят… Столько лет я мечтал о таком коне, и вот теперь, когда он появился у меня, я должен скрывать его от людей? Никогда! — Он подошел к коню, погладил его по спине. — Жаль, что придется на нем пахать, — грустно сказал отец.

— Пахать? — удивился Абдулатип.

— Что делать, сынок, — ведь других лошадей у нас нет, да и волов тоже. И пахать придется на нем, и урожай с поля вывозить. А жаль такого коня, — сказал он, поднимаясь на веранду.

Всю ночь Абдулатип не мог сомкнуть глаз. Лег на веранде и слушал, как Тулпар ел траву, переступая с ноги на ногу. Не спал и Горач. Время от времени он негромко лаял, глядя на Абдулатипа, словно говорил ему: «Спи, я буду хорошо стеречь Тулпара».

В чистом небе ярко горели звезды. Абдулатип смотрел на них, слушал, как журчит вода в аульской речке, недавно освободившейся ото льда, и, постепенно засыпая, уносился в мир своей мечты. Вот он верхом на Тулпаре скачет в сторону гор! Навстречу, гонимые ветром, словно буран, несутся черные тучи. Но кто это там, за ними? Да ведь это аздаха девятиголовый. Одна его голова точь–в-точь как у Назира. Изо рта изрыгается огонь, огненные волны отбрасывают Тулпара с Абдулатипом назад. И тут вдруг, словно из‑под земли, появляется мастер Нурулла, в руках у него шашка, он протягивает ее Абдулатипу: «Бери, сынок, иди на аздаху смело», — говорит он. И Абдулатип берет шашку. Красный конь его отрывается от земли и скачет по небу к аздахе. С диким ревом поднимает свои огнедышащие головы аздаха, но красный конь не боится огня. Абдулатип размахивается шашкой и рубит ту голову, которая похожа на назировскую. Раздается звук, будто разбился глиняный кувшин, и голова слетает с тела аздахи. Тут, откуда ни возьмись, появляется Горач, хватает голову и бросает в глубокое ущелье.

Абдулатип все боролся. Одну за другой отрубал головы аздахе. Вот и последняя огнедышащая голова полетела в пропасть. Абдулатип вытер шашку облаками, и она заблестела. Тут Абдулатип услышал топот копыт: к нему скакали Атаев и Сааду. Наверно, спешили на помощь. Увидев поверженного аздаху, стали поздравлять Абдулатипа. Но кто это еще с ними? Знакомый и незнакомый. Да ведь это же Асадулла. «Ты мой кровный враг?» — спрашивает его Абдулатип. «Нет, мальчик, теперь мы братья. Революция уничтожила вражду», — улыбнулся Асадулла. Он взял Абдулатипа за руку… и в этот момент от лая Горача Абдулатип проснулся. Поднял голову. Во дворе стоит Тулпар, жует сено и бьет копытом о землю. Абдулатип сунул руку под подушку, там лежала гимнастерка, Абдулатип нащупал звездочку на ней, огляделся. А где же шашка, которую подарил Нурулла? Да, она была только во сне.

В доме было тихо. Отец и Издаг еще спали. Абдулатип потянулся, встряхнул головой, на небе блестела утренняя звезда, которую в горах зовут Заграт, по имени девушки. Легенду о ней рассказывала когда‑то Абдулатипу бабушка. Жила однажды красивая девушка по имени Заграт. Отец хотел выдать ее замуж за ханского сына, а она всем сердцем любила бедного охотника. Узнала Заграт о намерении отца, стала умолять его не отдавать за нелюбимого. Но отец был неумолим. Решила тогда Заграт тайно бежать из дому в горы к любимому. Случайно узнав об этом, отец рассвирепел. Велел он дочери надеть одно лишь легкое платье и следовать за ним в горы. А на дворе стояла холодная зимняя ночь. Отец надеялся, что, испугавшись холода, дочь даст согласие выйти за выбранного им жениха. Достигли они скалы, где свистел ледяной буран, и велел отец встать дочери у этой скалы. «Будешь стоять здесь, пока не выбросишь из сердца любовь к бедняку», — сурово сказал он. «Лучше я умру, чем буду жить с нелюбимым. И ханский дворец мне не нужен», — сказала Затрат. Поднялся вдруг снежный буран. «Прощай, отец, я девушкам Аварии завещаю свою любовь», — крикнула Затрат, и тут исчезла она в снежном вихре, словно крылья вдруг унесли ее в небо. С тех пор, говорят, превратилась она в звезду, и люди назвали ту звезду именем прекрасной девушки. Появляется она на небе перед утренней зарей, когда бедный охотник выходит из дома. Увидев ее, охотник надеется на удачу, Затрат сопутствует ей. Неярко горит утренняя звезда, грустно глядя на землю. Влюбленные, говорят, просят Затрат помочь им в счастье.

Горит в небе звезда Затрат едва мерцающим огнем, словно плачет по бедному охотнику, который лежит давно где‑то в сырой земле со своей несбывшейся любовью.

А на востоке за Седло–горой уже вставала утренняя заря. Вскоре и солнце появится оттуда. Абдулатип потер слипшиеся было опять глаза. Отчего так беспокойно лает Горач, словно чует что‑то неладное. Что значит этот лай? Абдулатипу стало тревожно, он приподнялся, выглянул на улицу. На краю аула он заметил чьи‑то крадущиеся фигуры. С сеновала было плохо видно. «Волки или бандиты? — подумал Абдулатип. — Если пойдут в сторону нашего дома, разбужу отца». Горач, увидев поднявшегося Абдулатипа, еще беспокойнее заметался по двору, громко лая. «А может, это белые или красные вошли в аул? — с интересом подумал Абдулатип. — Любопытно, куда они пойдут?» Теперь мальчик хорошо видел: их было трое, крадучись, они двигались к дому Дарбиша. Абдулатип хорошо видел их папахи. Вот один, пригнувшись, перебежал от одного дома к другому и махнул рукой двум остальным. Те последовали за ним. Так, крадучись, они достигли дома Дарбиша. Во дворе у богача послышался приглушенный лай собак и вслед за этим звонки у ворот. Неизвестные вскоре скрылись за дарбпшевскими воротами. «Кто же это? — думал Абдулатип, возвращаясь к постели. — Если просто люди, то зачем они шли тайно, боясь, что их заметят, и в такое время, когда вое в ауле еще спят».

Вскоре дверь в комнате открылась, и на пороге показался отец.

— Хороший день. Хорошо будет начать пахать, — сказал он Издаг, которая еще находилась в комнате.

— Отец! А отец! — позвал Абдулатип тихо, чтобы не услышала Из–даг.

— Пора вставать, сынок, — сказал отец.

— Какие‑то трое сейчас пошли в дом к Дарбишу. Крались так, чтобы никто их не заметил.

— Воры, наверно. Украли у кого‑нибудь скот и несут этому подлецу. А ему Есе равно: свое или крадепое, лишь бы купить по дешевке.

— Воры… — у Абдулатипа пропал интерес к ранним пришельцам. Он‑то думал… вооруженные мюриды.

Заря, брызнув через Седло–гору, осветила вершину Акаро–горы. Отчетливо стали видны позеленевшие склоны, гор. Во дворах горланили петухи, слышен был скрип открывающихся окон и дверей. Люди пробуждались ото сна, выходили на веранду, перебрасывались словом с соседями. Вот из комнаты на веранду вышла с недовольным видом Издаг, крикнула Абдулатиду, чтобы убирал постель, и, прихватив охапку сена, пошла доить корову. Совершив утреннюю молитву, вышел и отец, на ходу завязывая пояс.

— Кто рано встает, тому счастье улыбается. Готовься, сынок, — на ходу бросил он Абдулатипу, направляясь в сарай посмотреть, все ли готово к севу. Чарахма любил во всем порядок. Весь инвентарь, до мелочей аккуратно сложенный, лежал в сарае, каждой лопате было предназначено свое место. Но когда кто‑нибудь приходил с просьбой дать топор или вилы, Издаг обычно отвечала: «Не знаю где это, Чарахма засунул куда‑то». Как‑то Абдулатип потихоньку от нее дал на время вилы дяде Гамзату. Обнаружив это, Издаг ничего не сказала Абдулатипу, а рассказала об этом Чарахме. Отец выпорол тогда Абдулатипа. «Не для того я деньги тратил, чтоб ты каждому оборванцу инвентарь давал», — зло сказал он.

И вот теперь Чарахма доставал из сарая все, что нужно было для сева. Абдулатип, засучив рукава, чистил коня. Сначала прошелся по крупу грубой большой щеткой, которую отец специально для этого привез из города, потом гладил бока коня рукой, пока они не заблестели. Что и говорить, ни у кого в ауле не было такого красавца. Абдулатип вскочил в седло, направляя лошадь на водопой. Со вчерашнего дня он с нетерпением ждал этого момента: проскакать на Тулпаре по всем улицам аула. Правда, он довольно часто водил лошадей на водопой, но то были чужие кони, либо приезжих в гости к отцу, либо соседей. Мальчик с ранних лет хорошо деряшлея в седле, но о своем коне еще совсем недавно он и не мечтал. Отец частенько поговаривал, что купит коня, да только долго не мог собрать денег. И вот, наконец, у них есть конь. Да еще какой!


В теснинах гор: Повести


Когда Абдулатип ловко вскочил в седло, Тулпар сначала было взвился на дыбы, бил копытами, словно предупреждал: «Смотри, не всякий может ездить на мне». Но, почувствовав на себе опытного ездока, конь успокоился и, гордо поведя головой, сорвался с места и поскакал по узкой улице. Тесные улочки не давали возможности коню перейти в галоп, он сбавил шаг и шел так плавно, ровно, словно танцуя. Абдулатип не повел его по короткому пути к водопою, а свернул на широкую улицу, где за железной оградой, выкрашенной ярко–зеленой краской, стоял большой дом из тесаного камня с огромной застекленной верандой, дом Дарбиша. У дверей веранды на подпорках висел олений череп — для отвода завистливых глаз. Абдулатип специально поехал здесь: пусть хвастливый Назар хоть раз позавидует ему, но лейивый сын Дарбиша в это время еще нежился в постели. Зато па веранде с трубкой в зубах стоял сам Дарбиш, он посыпал солью шкуру, только что снятую с ягненка. Услышав стук копыт, он повернулся, а увидев Тулпара, так и застыл, трубка чуть не выпала изо рта. Положив руки на пояс, он вышел на крыльцо, с завистью глядя на красавца коня.

— Эй, сын Чарахмы, вернись‑ка обратно. Хочу еще раз взглянуть на коня.

Абдулатип повернул коня и, ударив потихоньку ногами о бока, ускорил шаг. И Тулпар, словно поняв намерение хозяина, поскакал быстрее, словно на показ. Солнечные блики играли на его лоснящихся боках.

— Машаалах, — вырвалось у Дарбиша, он провел рукой по пышным усам. — Какого интересного кунака привез на своей спине этот красавец?

— Никакого кунака он не привозил. Это наш конь, — гордо ответил Абдулатип и пришпорил коня. Тулпар, поняв его, взял в галоп. Лишь комки глины да мелкие камешки полетели из‑под копыт, ударяясь о стенку дома Дарбиша.

— Хо, хо! — засмеялся Дарбиш. — Оборванцы, откуда вам взять коня. Скорее вы затылки свои увидите, чем такого иноходца. Да этому мелкому торгашу Чарахме всю жизнь надо деньги копить на такого коня, — крикнул он вдогонку Абдулатипу. Его смех долго стоял в ушах мальчика. «Оборванцами нас назвал, — с обидой думал он. — Ну и пусть. Тебе, проклятый Дарбиш, никогда не видеть такого коня, как наш Тулпар».

Вот, наконец, и река. Абдулатип соскочил с коня и, не торопясь, повел на водопой. Тулпар пил жадно и долго. И все, кто проходил мимо в поле, останавливались, с интересом глядя на него, и каждому Абдулатип говорил: «Это наш конь, отец купил».

Наконец Тулпар напился. Абдулатип черпал ладонями воду, лил ему на спину, на бока, мыл Тулпара. А Горач, который прибежал к реке вслед за ними, увидев, как старательно ухаживает его хозяин за лошадью, с обидой взглянул на Абдулатипа и, подбежав к реке, тоже стал пить скорее от горя, чем от жажды.

Обратно Абдулатип ехал той же дорогой, надеясь, что Назир уже во дворе и увидит Тулпара, но у Дарбиша во дворе никого не было. «Ну ничего. Не сегодня — завтра увидишь моего коня».

Отец уже ждал Абдулатипа около дома.

— Во двор не веди. Его подковать надо. Пойдем к дяде Нурулле.

Отец любовался конем, гладил его по лоснящимся бокам.

— Много денег содрал с меня его прежний хозяин. Но ничего, за него и двести туманов не жаль. Правда, сынок?

— Конечно, отец. — Абдулатип был рад, что отец так ласково говорит с ним и как равный с равным. Он непривычен был к отцовской ласке, и потому она была особенно дорога ему.

Нурулла ждал их. Он рано встал, чтобы подготовить подковы для Тулпара.

— Машаалах, машаалах, — говорил он, обходя коня. Посмотрел ему в рот. — И молодой. Дай бог, чтобы он счастье принес в твой дом, браток Чарахма. Ну‑ка, подними ему переднюю ногу. Вот так. Хороша подкова: в самый раз. Ты, Абдулатип, держи Тулпара за уздечку, да покрепче, а ты, Шамсулвара, — обратился он к сыну, — голову коня держи. Чарахма, положи‑ка левую ногу коня к себе на колени. Вот так. Давно я коней не подковывал.

Нурулла снял старую износившуюся подкову, почистил ножом, подправил ногу. Тулпар беспокойно переступал, пытаясь вырвать у Чарахмы ногу.

— Потерпи, хорошая, — говорил Нурулла, ставя подкову. Пока подковывали все четыре ноги, не только конь, но и все были в поту и порядком устали. — Ну вот и все, — вздохнув, сказал наконец Нурулла. — Нелегко такого коня подковать. Да ведь и ему, бедняжке, больно. Ну да ничего: зато теперь хорошо будет, — и мастер ласково потрепал коня по шее. А Тулпар как‑то неровно ставил ноги, дергал ими, будто хотел сбросить новые подковы. Он переступал неловко, словно мальчик, надевший тяжелые отцовские сапоги.

— Привыкнешь. Спасибо не раз скажем тебе, Нурулла, — сказал, гладя коня, Чарахма. — Жаль только, что вот пахать на нем придется. Да что же делать, волов у меня нет. Сколько лет все одолжал их у Сулеймана, хоть тот и драл с меня три шкуры.

— Ничего, Чарахма, не долго ждать теперь. Будут у тебя земля и волы, — сказал мастер. Взять деньги за подковы он отказался. Чарахме было от этого неловко, но все же он был доволен. — Смотри, кунак, сразу не перегружай коня, — посоветовал Нурулла.

11

Глухонемой Хабиб, крича что‑то на своем языке, гнал по улице стадо на пастбище. Не успело оно скрыться за аулом, вышла со своего двора семья Чарахмы. В ноле вело множество тропинок, крестьяне спешили на пахоту, никто не хотел упускать такую погоду. Говорят: весенний день год кормит. Кто вел вола, кто осла или корову, а большинство, не имея ни тех, ни других, шло с киркой за плечами.

Абдулатип шагал впереди отца, ведя за уздечку Тулпара. Отец нес соху, а за ним с киркой — Издаг. «В добрый час, дай Аллах тебе богатого урожая», — приветствовали отца встречавшиеся аульчане, и он отвечал им так же.

— Смотри‑ка, какого коня Чарахма завел, — толкнула Гимбата жена. — Знать, в гору пошел. — Семья Гимбата долбила землю кирками рядом с полем Чарахмы.

— Что же ты, Гимбат, у Дарбиша вола не одолжил? — спросил Чарахма.

— Шеи у них больно толстые, не подошли для моей сохи, — отшу–хилея 1 имбат. — А у тебя, я смотрю, конь больно хорош. Неужто пахать на нем собираешься?

— Что ж делать, кунак.

Что правда, то правда, — вздохнул Гимбат. — А конь‑то, видно, специально для похода рожден.

— Времена, когда горцы совершали набеги, прошли. Я на нем и по торговым делам буду ездить.

— Походы разные бывают, Чарахма. А то, что нам, беднякам, нужно, только сейчас и начинается. Революцию надо делать в горах, кунак.

— Вах! — Отец стал запрягать коня. — Чем в таких походах участвовать, лучше пахать свой клочок земли да собирать урожай, что Аллах пошлет. Мне эти твои хуриятские[10] походы ни к чему, Гимбат. Да, думаю, и тебе тоже. Ну, дай Аллах счастье, начнем, пожалуй, — и отец положил ногу на лемех сохи.

Сошник вонзился в мягкую почву, будто нож в свежий сыр, и плавно пошел вперед, разрезая землю. Жирная земля, поднятая сохой, потянулась темной лентой по краю поля. Тулпар, словно понимая, что хозяин запряг его, не имея другого выхода, послушно шел вперед. Издаг собирала корни старой кукурузы, которые выкорчевывались из земли, и складывала их в стороне.

Когда прошли несколько борозд, Чарахма дал ручку сохи сыпу.

— Сын крестьянина должен уметь держать эту штуку. Положи‑ка ногу на лемех, вот так. А теперь ступай за конем. Да смотри — не торопись. — А сам шел рядом, показывая, как держаться за соху. Абдулатип, счастливый от того, что отец доверил ему такое дело, весь вспотел от напряжения, стараясь изо всех сил держаться за ручку сохи. Ему хотелось оправдать доверие отца, не ударить в грязь лицом. Минутами ему казалось, что соха вот–вот выскочит у него из рук, так они устали, но он, стиснув зубы, еще крепче держался за ручку. — Не показывай коню, что ты устал, а то он перестанет тебя слушаться, — сказал на ходу отец.

Самое трудное для Абдулатипа было удерживать коня, когда он доходил до края поля. Ведь одновременно надо было приподнять соху, чтобы лемех вышел из земли, и повернуть ее так, чтобы он опять вонзился в почву. Вдруг где‑то совсем рядом послышался топот коней: на дороге к аулу показалось несколько всадников. Красный конь Чарахмы, увидев их, заржал, поднял голову и, отказываясь слушаться маленького пахаря, остановился. Ударил копытом о мягкую землю, словно говорил: «И мне бы с этими копями скакать, пританцовывая под наездником. Я рожден для этого».

Поднимая тучи пыли, к аулу двигалось не менее трехсот всадников. Слышна была песня лаила иллала[11]. Сомнений не было: это мюриды. На них были черные, серые и белые папахи; все всадники в черкесках, полушубках, ыа поясах — кинжалы и шашки. Лес винтовок из‑за плен. Впереди ехал молодой мюрид в каракулевой папахе, обмотанной белой чалмой, в руках у него развевалось зеленое знамя с изображением диска лупы. Пахавшие на поле крестьяне заволновались, послышались то испуганные, то восхищенные возгласы.

— Мюриды имама Нажмудина, — сказал Гимбат.

— Раз поют лаила, то ничего плохого от них не будет, — уверенно сказал отец.

— Эх, Чарахма, Чарахма, мало ты еще понимаешь. — Гимбат, махнув рукой жене и сыну, чтобы шли за ним, пошел с поля.

Отец заволновался. Он растерянно стоял посреди поля и, держа семена в подоле рубашки, смотрел, как торопливо расходятся по домам люди. Неизвестные мюриды, пожаловавшие к ним в аул, вызывали беспокойство — не начали бы грабить, кто их знает, что им надо в ауле.

— Вай! Что теперь будет! В крепости у нас красные. Значит, стрельба будет. Надо скорей все закрывать в доме, — запричитала Издаг.

Чарахма не ответил ей.

— Что ты стоишь как истукан, веди коня вперед, — крикнул оп на Абдулатипа и по горсточке стал сыпать семена на незасеянную часть поля. Но в походке у него не было прежней уверенности, глаза погасли. Тулпар, успокоившись, послушно пошел вперед, таща за собой соху. Абдулатип пошел за ним и, глядя, как лемех, разрезая землю, медленно плывет вперед, мысленно был далеко отсюда. Вот он в папахе с красной звездочкой, с шашкой в руках скачет на Тулпаре в атаку на белых. Замечтавшись, он не заметил, как соха прошла по меже и он оказался на чужом поле, — Поворачивай Тулпара, куда только твои глаза глядят, — грозный окрик отца вернул Абдулатипа к действительности. Он поднял голову и с ужасом увидел, что проложил борозду на чужом поле. Приподнял соху, хотел повернуть коня, но тот не послушался. Он упорно шел вперед по чужому полю, увлекая за собой Абдулатипа.

Чарахма подбежал, схватил коня под уздечку и повел на свой участок.

— Что, Тулпар, в поход захотелось? А мне это ни к чему. Я хочу пахать, торговать, жить мирно, ездить на тебе по базарам. А эти мюриды и большевики пусть воюют между собой сколько влезет, мне ничего не надо ни от тех, ни от других. Правда, есть у меня один враг. Кровник мой Асадулла. Но лучше — если с ним покончит кто‑нибудь другой, пусть найдет свой конец в этой драке, — сказал он и, взяв у сына соху, сам стал пахать. — Ты, сынок, сними‑ка эту красную звезду с рубашки, далеко ли до беды сейчас. Аллах ведает, кто из них кого одолеет. Поживем — увидим, ни к чему нам в драку лезть.

«Побежать бы теперь к Атаеву, сообщить, что в ауле мюриды», — думал Абдулатип. Он снял звезду и приколол ее на груди с внутренней стороны гимнастерки, — здесь он всегда будет чувствовать ее и отец не увидит. Противиться воле отца он не мог. «Как же сообщить Атаеву о мюридах?» — напряженно думал он. Мысли его были прерваны выстрелами. Стреляли со стороны аула. Слышались чьи‑то крики.

Со стороны могло показаться, что Чарахме нет никакого дела ни до выстрелов, ни до криков. Низко опустив голову, задумавшись, он медленно шел за сохой. Но Абдулатип прекрасно чувствовал, что на душе у отца неспокойно: с тревогой в глазах оглядывался он в сторону аула. Еще сегодня утром лицо его так и сияло радостью, когда он шел на поле. Он радовался хорошей погоде, не было лучшего дня, чтобы начать пахоту, радовался коню, о котором так долго мечтал. А сейчас брови нахмурены, лицо мрачнее тучи.

— Хватит пахать, — сказал он наконец, когда опять начались выстрелы, — коня нельзя морить голодом. — И он начал освобождать Тулпара от сохи, хотя поле и было распахано всего наполовину.

Издаг давно уже исчезла с поля под предлогом, что надо готовить обед, а на самом деле ей не терпелось узнать, что делают мюриды в ауле.

Абдулатип вел коня под уздечку, и отец медленно шел сзади, неся соху и остатки семян.

А в ауле был переполох и оживление. Дети, радуясь тому, что в аул приехало сразу столько верховых, водили коней мюридов на водопой, то там, то здесь слышалось ржанье и стук копыт. Женщины с тревогой выглядывали из окон веранды, предчувствуя недоброе.

Мужчины собрались на годекан. Здесь были и большинство из мюридов. Поднявшись на гладкий камень, десятки лет служивший сиденьем для стариков, говорил высокий розовощекий молодой человек, тот самый, который возглавлял конницу мюридов. У него были черные лоснящиеся усы, большие, навыкате, карие глаза. На нем — богатая черкеска с золотыми погонами. Левой рукой он держался за позолоченную рукоятку шашки, а правую протянул к годекану, где собрались аульские мужчины.

— Почетные мусульмане! — голос у него слегка хрипел. — Я обращаюсь к вам от имени нашего славного имама, волей Аллаха избранного главой Дагестана. Настало время газавата[12]. Кто рожден носить усы и папаху, возьмитесь за оружие и идите с нами против проклятых капуров[13], которые несут в наши горы несчастье, а взамен веры в Аллаха предлагают нам так называемую свободу. Эта свобода спать под одним одеялом, — довольный сравнением, он погладил усы, смотря, какое впечатление произвели его слова на собравшихся. — Мусульмане! Их знамя окрашено кровью, этот цвет не подходит нам, детям Аллаха. Объединяйтесь под зеленым знаменем газавата! — Он положил правую руку на пистолет, который висел у него на боку. Надменно взглянул на собравшихся.

— Мы готовы сражаться под знаменем имама, какой может быть разговор, — выкрикнул Дарбиш, сидевший среди мюридов. — Всем моим односельчанам мюриды — желанные гости. — Дарбиш говорил еще что‑то, но Абдулатип не слушал его. Он пробрался между ногами собравшихся вперед, чтобы рассмотреть получше говорившего белого офицера с золотыми погонами. Уже издали ему показался знакомым его голос. И вот теперь, подойдя совсем близко, он узнал в говорившем офицере брата Издаг. Звали его Гусейн. Он и раньше раза два приезжал к ним в гости, но тогда на нем не было этой дорогой черкески с газырями, этих погон и оружия. И папахи такой не было. Абдулатипу он никогда не нравился.

Разочарованный Абдулатип вернулся к отцу, который стоял в стороне от сходки, хотел сказать, что выступающий офицер — брат Издаг, но отец и сам узнал его. Он взял соху, положил ее на плечо.

— Возьми коня и пошли домой, — сказал он Абдулатипу, и сам пошел теперь впереди. Казалось, он был недоволен тем, что увидел во главе мюридов брата Издаг. Отец недолюбливал Гусейна, и каждый раз, когда тот приезжал, у отца с Издаг случались ссоры. «Не любишь моего брата, — зло упрекала Издаг мужа. — Из‑за ерунды споришь с ним. Хотя бы ради меня был с ним поласковее, он же братом должен тебе быть». — «Мы спорим потому, что обожаем друг друга», — отвечал Чарахма, не желая объясняться перед женой.

И вот теперь Гусейн появился в погонах. Удаляясь от сходки, Абдулатип еще слышал его хриплый резкий голос. «Знайте, мы не будем щадить тех, кто мутит души честных мусульман всякими большевистскими хабарами. Среди горцев сейчас снуют красные лазутчики. Да падет на них кара всевышнего. Своими руками буду стрелять их».

Отец и Абдулатип вошли к себе во двор и с удивлением остановились: к столбам были привязаны кони.

— Видал, Чарахма, наш‑то Гусейн офицером стал, — выходя на веранду, радостно сказала Издаг, вытирая мокрые руки о фартук. Она готовила еду. Из кухни несся ароматный запах мяса.

— «Наш Гусейн», — с горькой улыбкой повторил отец. Он бросил в сарай соху, подошел к стройному черному коню, на котором было седло с серебряными украшениями и красивая уздечка. С завистью потрогал их.

Издаг с охапкой сена подошла к коню.

— И нашего Тулпара не забудь, — не взглянув на жену, сказал Чарахма и медленно пошел в дом.

12

Когда разошлись люди со сходки, пришел Гусейн. В руках у него была плетка с ручкой из слоновой кости. За ним шел мюрид в большой, надвинутой по самые глаза папахе.

— Ты, Иса, расседлай коней, — приказал Гусейн мюриду. — Да смотри, держи ухо востро, как гончая. Сам знаешь: крепость отсюда — рукой подать, да и здесь, в ауле, полно красных лазутчиков. Тут отдохну немножко, а потом надо пойти поставить вокруг аула постовых, — он давал понять Чарахме, стоявшему тут же, во дворе, что он, Гусейн, далеко не последний человек в отряде. Отдав распоряжения своему адъютанту, он подошел к Чарахме, усмехнувшись в усы, подал руку. Абдулатипа, выскочившего на лестницу веранды, похлопал плеткой по голове. Издаг с сияющим лицом выскочила из комнаты. В одной руке держала стул, в другой пуховую подушку.

— Садись, брат, отдыхай. Ну, как там дела? — суетилась она возле Гусейна.

— Как дома? Мать только и знает, что причитает, что ей, женщине, делать. А отец жалеет, что стар, не может пойти с нами на газават против этих иноверцев, где, говорит, моя молодость.

— Бедный отец! Куда ему теперь на газават, — сказала Издаг.

— А вы, я вижу, поля мирно пашете? — Гусейн бросил недобрый взгляд на Чарахму.

— Весной не посеешь, осенью не соберешь, — неопределенно ответил Чарахма.

— До посева ли сейчас настоящим мужчинам, когда над горами нависла такая опасность.

— Вай! Какая опасность, брат?

— Что вы за люди! Или прикидываетесь ничего не знающими простаками? — недовольно сказал Гусейн. — Ненавижу таких простаков, — уже зло прибавил он. — Эти гяуры идут в горы со своим проклятым хуриятом, в аулах полным–полно красных лазутчиков, а вы будто бы и знать ничего не знаете. Какая опасность, спрашиваешь, сестра? Смерть или жизнь — вот так сейчас стоит вопрос.

— Вай, вай! — качала головой Издаг. — Спаси нас, Аллах, от беды.

— Аллах не может сам спуститься на землю, чтобы воевать за нас. Он дал нам сердце, чтобы не знать трусости, когда угрожают святой вере, голову, чтобы думать, руки, чтобы держать оружие. Аллах благословляет наш газават. А нам мужчинами надо быть в эти дни, иначе мы лишимся всего: и религии, и семьи, и детей, а вместо баранины русские заставят нас есть свинину, вместо «лаила» услышим их «ура». Вот что несут нам эти гяуры, — глуповатый Гусейн явно повторял чьи‑то слова, которые хорошо заучил.

— А что вы, мюриды, нам дадите? — спросил Чарахма, неторопливо скручивая папироску. Он явно хотел подразнить этого заносчивого юнца. Гусейн резко повернулся к Чарахме, словно бычок, укушенный оводом. Глаза из‑под тонких красивых бровей недобро сверкнули.

— Мы защищаем свободу горцев и законы шариата. Наш имам получил благословение всевышнего и собрал нас под своим зеленым знаменем! Те, кто погибнет в этой борьбе, попадут в рай, а кто останется жив, тот заслужит благословение Аллаха. Теперь газават священней, чем был в прежние времена. Эти красные — враги ислама, — Гусейн возбужденно забегал по комнате, он почти кричал. — Да я вижу, что их лазутчики и здесь уже поработали и смутили кое–кого, — он подозрительно взглянул на Чарахму. — Чувствую — предстоит нам здесь работенка, — он снова наконец сел, обиженно поджав тонкие губы.

— Не обращай на него внимания, брат. Муж любит иногда позлить, — сказала Издаг, недовольная, что Чарахма так неуважительно говорит с таким важным офицером, как ее брат. Она бросила уничтожаю–щий взгляд на мужа, но он сделал вид, что не заметил этого взгляда и продолжал спокойно курить. — Успокойся, Гусейн, муж, как и вое мужчины, будет с вами, вот увидишь, он уже и коня купил.

— Коня, говоришь? Так этот красный конь твой, Чарахма? А я‑то еще подумал — откуда здесь взяться такому коню. — Гусейн поднялся. — Где ты его купил?

— В Чечне. Пришлось дорого уплатить, — ответил Чарахма.

— Баркаман[14], словно рожден для походов против неверных, — спустившись с веранды, он подошел к коню. — Неплохо бы и мне такого скакуна. — Тулпар беспокойно ржал, бил копытом о землю, не давая трогать себя чужой рукой. — Хорош, хорош, — как бы про себя повторил Гусейн, направляясь к воротам. — Эй, Издаг, — обернулся он к сестре, — готовь завтрак получше, я голоден. Еще ночью мы в аул вошли, завернул в ваш дом, но тут собака так лаяла, что пришлось к соседям стучать, — сказал он и ушел. За ним, словно тень, шел мюрид в папахе с горбатым, как у орла, носом.

— Ишь, он такого коня захотел, молокосос. Хоть и вырос, а пофорсить, как и раньше, любит. Неужели имам другого командира для отряда не нашел, а назначил этого петуха, — возмущался Чарахма. — Наверно, только потому и назначил, что он сын муллы. — Издаг не слышала слов мужа, она торопливо готовила завтрак.

— Лови белого петуха, Абдулатип, — крикнула она. — А ты, Чарахма, мог в такой день сходить за бузой и водкой, знаешь ведь — брат любит эту горькую воду.

— Мюриды имама не пьют, Издаг, — недовольно сказал Чарахма. — Ведь они в газавате, грешно им пить.

— В самом деле? — подняла тонкие брови Издаг. — Болит мое сердце за Гусейна. Он такой горячий, бросается туда, где опасно.

— Не волнуйся, такие, как он, от пули прячутся, — усмехнувшись, сказал Чарахма. Он вынул кинжал и отрезал голову петуху, которого принес Абдулатип. Абдулатип отвернулся, чтобы не смотреть. Он всегда отворачивался или закрывал глаза, когда резали курицу или барана, — ему было жаль их. А этого белого петуха, драчуна, ему было особенно жаль. Громче других кричал он по утрам, чувствуя себя хозяином во дворе, а если случалось ему драться с соседскими петухами, он неизменно выходил победителем и важно шел к своим курам.

Отец вытер кинжал об мертвого петуха и встал.

— Сами кур не едим, для чужого дяди, выходит, растили, — недовольно сказал Чарахма.

— Они с красными воевать приехали, да, папа? — спросил Абдулатип.

— Красные, белые, черные, надоели мне эти разговоры, — разозлился вконец Чарахма. — Жить не дают спокойно людям — то газават, то хурият. И ты еще с вопросами лезешь, пошел в дом, — крикнул он на сына, словно тот был виноват.

13

Гусейн и горбоносый мюрид с удовольствием ели петуха, частенько опустошая рога с бузой. Сначала на столе выпивки не было. Когда Издаг положила на ковре тарелки с мясом, Гусейн, потянув носом аромат, исходивший от дымящейся курятины, сказал:

— А чего‑то все‑таки не хватает у тебя, сестра, — и хитро подмигнул Издаг.

— Я ж говорила тебе, Чарахма, что Гусейн любит бузу, — упрекнула Издаг мужа, сверля его глазами. — Иди теперь с кувшином к Кайтмазу, да побыстрей.

— Откуда я знал, что люди, идущие под знаменем газавата, будут пить, — съязвил Чарахма, но вид у него все же был виноватый. — Наш имам а походах, кажется, не пил бузы, и Кораном это запрещено. А может, вас, мюридов, это не касается?

— В Коране, Чарахма, сказано, чтобы служители Аллаха не пили вино, а о бузе там ничего не говорится. В пути, сам знаешь, буза веселит душу и снимает усталость. Так что не жадничай, ступай за бузой, а о своих душах мы сами как‑нибудь позаботимся.

— Что мне жадничать. Думал — не будете пить, вот и все. Иди, Абдулатип, к Кайтмазу. Скажи — осенью мерку пшеницы отвалю, пусть сейчас даст бузы. Да чтоб воды не добавлял. Скажи, мол, самому господину офицеру нужна.

— Сходил бы сам, знаешь ведь жену Кайтмаза, — сказала Издаг.

— Ничего, и он справится, взрослый уже, — ответил Чарахма.

Взяв большой кувшин, Абдулатип отправился за бузой. Он точно передал слова отца жене Кайтмаза. Поговаривали в ауле, что они частенько обманывают людей, добавляя воду в бузу и самогон. Но сейчас, выслушав Абдулатипа, жена Кайтмаза обиделась.

— Скажи отцу, чтоб он на свой‑то аршин людей не мерил, — зло ответила она. — Сам он всех обманывает, все разбогатеть хочет. Вот от зависти на нас и наговаривает, — но бузу все‑таки черпала из огромного кувшина, куда вмещалось литров сто.

Абдулатип, прижав кувшин к груди, боясь расплескать бузу, торопился обратно. От бузы шел опьяняющий запах. «Почему мужчины так любят ее? А ну, если попробовать?» Он хлебнул на ходу. Буза была горькая, обожгла горло, Абдулатип закашлялся и чуть не расплескал содержимое кувшина. А в голове непривычно шумело. Сделал еще Абдулатип несколько глотков. Вдруг все вокруг словно потеряло свои обычные очертания, стало расплываться, и Абдулатип не помнил как приплелся домой. Издаг, торопливо выхватив кувшин у него из рук, не заметила его состояния. Она налила ему суп, посадив отдельно от старших.

Абдулатип прихлебывал горячий суп, не чувствуя его вкуса. Постепенно ему начало казаться, что перед ним сидят два Гусейна с куриной ножкой в руках. А вместо одного усатого мюрида он видел троих, таких же носатых, в лохматых папахах. По усам у них стекал жир, а в глазах пряталась недобрая улыбка. Абдулатипу захотелось крикнуть: «Уходите, разбойники, вы съели нашего лучшего петуха», но крик застрял в горле вместе с чуреком, на глазах выступили слезы. И вдруг ему стало смешно: он совсем не боялся этих важных черноусых мюридов. Но что это с отцом? Какой он стал высокий, и форма офицерская на нем. И тут вся комната вместе с отцом и мюридами словно стала проваливаться куда‑то, заплясали перед глазами тарелки и кувшины, стоявшие на полках у стены. Но вот к Абдулатипу подошла Издаг, бросила ему в тарелку горло петуха, взглянув с такой злобой, что Абдулатип сразу протрезвел. У него пропало желание смеяться.

— За нашего великого имама, — услышал он резкий голос Гусейна.

— За имама! — повторил усатый мюрид, он поднес рог с бузой ко рту и, громко причмокивая, стал пить. Буза текла по усам, по пыльной бороде. — Хороша буза! — довольно сказал он. — Налей‑ка еще, Чарахма, хочу выпить за упокой души проклятых большевиков. При одном воспоминании о них на душе у меня муторно становится. Но ничего: скоро повстречается Атаев с мюридской пулей. Давненько у меня ручей по нему чешутся.

— Смотрите, каким тигром сделала буза этого молодца, — засмеялся Чарахма. — А если Атаев тебя свинцом покормит? Слышал я — он тоже малый бравый, служил в армии, офицером, говорят, был, и в бою у него рука не дрогнет.

— Был царским офицером, а стал большевистской сволочью! Продался красным. Но скоро мы рассчитаемся с ним, — злобно сказал Гусейн.

— За что ты с ним хочешь рассчитаться? Или он кровник твой? — спросил Чарахма.

— Он враг ислама, враг нашего имама! — почти кричал Гусейн. — Не будет ему пощады.

— Нехорошо говорить так о человеке, с которым никогда не встречался, — покачал головой Чарахма.

— А что? Может, ты с ним встречался? Что‑то не нравятся мне твои слова, Чарахма, — вскипел Гусейн.

— Где мне с ним встречаться… Я его знать не знаю, да только если смог человек собрать вокруг себя столько людей, и вояки, слышал я, у него неплохие, да и то: в крепости держатся крепко, — стало быть, человек он стоящий. Иначе бы и ты не пришел сюда со своими мюридами.

— Да, я иду в поход против этих проклятых иноверцев, и Аллах увидит, на что способен сын муллы Салих–Мухамеда! — Гусейн ударил волосатым кулаком по столу так, что задрожали тарелки. — Я этих большевиков заставлю на коленях ползать. Повету всех до единого, пусть будет уроком для некоторых, — он злобно взглянул в сторону Чарахмы. — Нора избавиться от этой чумы. Чтоб и следа от нее не осталось. Всю Россию заразили эти проклятые гяуры, самого царя сбросили, хотят и до гор добраться! Ну уж нет, этого им не удастся, есть еще в горах честные мусульмане.

— Есть, — усатый мюрид обтер ладонью жирные губы. — И дома этих большевиков надо дотла сжечь, чтобы не будоражили честных людей. Царь с большевиками не справился, а мюриды имама положат им конец. — Иса взглянул на Гусейна.

— Видишь, какие у нас мюриды, — Гусейн покровительственно похлопал Ису по плечу. — Правда твоя. Мы еще покажем этим красным.

— На словах‑то все можно, — спокойно сказал Чарахма. — Если из них — кровь, то и из вас не молоко потечет. И вас могут убить.

— С нами Аллах, — Гусейн выпятил губы.

— У них тоже, говорят, кое‑что есть.

— Что есть? — резко повернулся к нему Гусейн. Лицо его побагровело.

— Общее одеяло, — захихикал Иса. — У них кровь в жилах чешется, вот и надо ее выпустить.

— Землю они обещают взять у богатых и раздать беднякам. И свобода…

— Ха, ха! Свобода! Их свобода лишает людей религии, семьи, собственности. Обещают… Разговоры одни. И есть же люди, которые верят этой болтовне. Или и ты, зять, не прочь получить часть чужой земли. Например, уважаемого мной Дарбиша?

— Мне чужого не надо, как‑нибудь сам добьюсь себе побольше земли. Слава Аллаху — конь теперь есть. Мне мир нужнее.

— Ха, ха! — недобро смеялся Гусейн. — Мирно жить захотел? Это теперь‑то! А я слышал, между прочим, что твой кровник Асадулла у красных. И это тебя не касается?

— Это мое личное дело. Я отомщу ему и без вас.

— Ну нет, Чарахма! Ты должен мстить ему и ему подобным вместе с нами. В такие времена горцу не подобает греться у очага дома.

— Нет, Гусейн. Я не пойду с вами.

— Не хочешь — твое дело. Да только смотри, не пожалей потом, — Гусейн глянул пьяными ненавидящими глазами на Чарахму, залпом выпил стакан бузы. — Да, говорили мне тут, что ты завел дружбу с этим лудильщиком. Как его? Нуруллой… Смотри, не обожгись. Мы разберемся, кто он такой.

— Он человек спокойный. Мастер.

— Вот–вот, именно мастер. Мусульманам честным голову забивает. Большевиков, говорят, хвалит?

— Не знаю, я не слышал. — Чарахма встал из‑за стола. — Хороший он мастер, все в ауле довольны его работой.

— Вах! А мне говорили, что как раз и ты был в тот день у него, когда он хвалил хурият. Петля по нему плачет!

— Болтать все можно! Язык без костей. А у того, Гусейн, кто это тебе сказал, я вижу, он слишком длинный. Если будете всех вешать, на кого подлецы клевещут, народ не простит вам, мюридам. А то вот говоришь, Гусейн, что вы в поход вышли, чтобы честных мусульман защищать. Ведь газават — священная война, а не братоубийство. Так ведь говорю? Не слушай этих ложных хабар, а то потом как бы не пришлось тебе ответить перед Аллахом и честными мусульманами. Помни горскую пословицу: огонь бедствия легко зажечь, да трудно потушить.

— Вижу, Чарахма, спорить ты мастер. Спасибо за предостережение. Да только вот что, — красивые глаза его злобно сверкнули, — этот твой хваленый лудильщик, который так искусно подковал твою лошадь, отказался подковать моего коня! Не умею, говорит, подковывать коней, иди к кузнецу. Ну, да ничего! Я ему руки укорочу, будет знать, как перечить мне, офицеру! Проклятый большевистский лазутчик! Он у меня вот где! — Гусейн сжал кулак.

Абдулатип поперхнулся, чуть не подавившись чуреком. Хмеля как не бывало. Гусейн подошел к нему.

— Ну–ну! Смотри не задохнись. Мужчина… — он хлопнул его по спине. — А может быть, ты слышал, что этот Нурулла людям говорил? Ты ведь там тоже частенько бываешь. — Сузившимися глазами Гусейн выжидающе смотрел на паренька.

— Не слышал я ничего, — шмыгнув носом, ответил Абдулатип. — Дядя Нурулла красивые кувшины делает, вот к нему все и ходят.

— Кувшины, говоришь, мастерит? — ехидно улыбнулся Гусейн. — Ну ладно. Тогда скажи, какие тебе в крепости Атаев подарки дал? А?

Абдулатип с удивлением уставился на белого офицера. Теперь ему казалось, что не один, а десять Гусейнов стоят перед ним и все они ненавистны. «Откуда он узнал, что я был в крепости? — лихорадочно думал он. — Ну, конечно же, от Назира. Ведь с сеновала он видел, как рано утром мюриды заходили во двор Дарбиша. Проклятый Назир. И о звезде, наверно, сказал», — он с тревогой взглянул на стоявшего перед ним Гусейна.

— Ну, что молчишь? — Гусейн повертел в руке плетку.

— Ничего я не знаю, и в крепости не был, — сказал Абдулатип. Голова паренька напряженно работала. «Как бы выбраться из дома и сообщить дяде Нурулле о грозящей ему опасности». Когда Гусейн заявил, что отрежет мастеру руки, суп застрял у Абдулатипа в горле, он поперхнулся, это и выдало его. Гусейн обратил на него внимание, припомнив, кстати, и то, что услышал от Назира. «Ничего ты от меня не узнаешь, — думал про себя Абдулатип, — хоть сколько хочешь сверли меня глазами». Но что‑то все‑таки надо ему ответить, чтобы побыстрее избавиться от него и выйти из комнаты.

— Что же молчишь? — не отставал Гусейн. — Много там их в крепости? Может, ты обиделся, что мы не угостили тебя бузой? Пожалуйста. Вот тебе стакан. Пей, — и он протянул Абдулатипу полный стакан бузы.

— Я не хочу, — отвернулся Абдулатип.

— Как хочешь, — Гусейн поставил стакан, расплескав бузу. — Так что ты видел в крепости?

— Не был я там. Сапоги и гимнастерку я на базаре купил.

— Купил? А деньги откуда взял? — вмешалась Издаг. — А мне ты го–ворил… — но, увидев, что Чарахма зло смотрят на нее, замолчала, стала во«зиться с посудой.

— Может, и красную звезду ты на базаре купил? Ну‑ка, покажи ее мне.

«Откуда он знает про звезду? Неужели Издаг рассказала?»

— Сломалась она у меня, — сказал Абдулатип.

— Ай, ай, ай, — смеялся Гусейн. — Как же можно ломать такой подарок. Ведь сам Атаев тебе ее подарил. А может, ты потерял ее, когда тебя били?

— Нет, — Абдулатип вскочил как ужаленный. «Значит, Назир еще болтает, что бил меня. Ну, погоди, трус!»

— Ха–ха, — смеялся Гусейн. — Видно, большевиком сделал тебя Атаев. Да, — самодовольная улыбка на его лице вдруг внезапно погасла, — эта большевистская зараза распространяется подобно чуме, даже молокососа успели обработать. Смотри‑ка, Иса, с какой ненавистью смотрит на меня этот щенок. Ничего. Мы их быстро образумим. А если волка убить, с волчатами справиться легче. Уничтожим Атаева, а потом и в ауле порядок наведем.

— Так точно, сын досточтимого муллы, — подобострастно вторил Иса. — Всех красных уничтожим. На газават, — он положил руку на кинжал.

— Куда это ты собрался? — Гусейн резко повернулся к Абдулатипу, который направился было к дверям. Паренек стоял у дверей, не зная, что соврать. Гусейн так и сверлил его глазами. «Точно, как Издаг», — подумал мальчик.

— Я за Горачем иду, — ответил он наконец.

— Поди‑ка, Иса, помоги ему отвязать собаку, — приказал Гусейн мюриду, многозначительно моргнув ему.

Абдулатип подошел к Горачу, стал медленно развязывать его, все еще не зная, как обмануть мюрида, незаметно уйти со двора. «Пугни‑ка этого мюрида», — Абдулатип показал Горачу на Ису. Пес понимающе посмотрел на хозяина. И стоило только Абдулатипу отвязать его, как он с лаем бросился к черноусому. Перепуганный мюрид, бряцая винтовкой, отходил к лестнице, чтобы в случае чего вскочить на веранду.

— Эй, щенок! Ты на меня собаку не науськивай. Думаешь, я не видел, как ты ее на меня натравливал. Убери пса, не то застрелю его, мне пули не жалко. Убежать хочешь, ну уж нет, и шага со двора не сделаешь.

«Видно, не так уж пьян этот мюрид, — подумал Абдулатип. Но ему необходимо убежать. — Что же делать?»

Из дома выскочила Издаг. Палкой замахнулась на Горача.

— А ты что смотришь, когда твой пес на гостя бросается? — крикнула она Абдулатипу. — Заставь собаку замолчать, не то велю сейчас пристрелить.

Горач понял, что лаять бесполезно, и замолчал. Виляя хвостом, виновато смотрел на хозяина: «Что, мол, друг, поделаешь». Абдулатип присел на пень, а Иса, держа винтовку между колен, устроился на лестнице, ведущей на веранду. Он уже слегка клевал носом, но продолжал исподлобья наблюдать за Абдулатипом.

— А у вас здесь неплохо, — миролюбиво сказал он. — Ишь, как сосной пахнет. И Акаро видно. Хорошо соснуть бы. С детства люблю на веранде спать. Особливо, если дождичек по крыше стучит. Завернешься в бурку — и сопишь в обе ноздри.

— Я тоже на веранде спать люблю, — сказал Абдулатип. — А еще лучше на сеновале. Сеном здорово пахнет, а на потолке в гнездах ласточки щебечут. Раньше я там часто спал, а наш белый петух меня по утрам будил. Знаете, какой боевой был, всех петухов одолевал.

— Что петушиный бой. Ерунда. Вот я люблю, когда собаки дерутся. Была у меня собака. Львом звали. Как завидит, бывало, чужака — и ну лаять, ну на цепи фваться. Первой в драках была. Да только один гад отравил ее за то, что собаку его одолела. И видел я это, да вступиться не мог.

— Почему же не вступились?

— Куда там. Он старостой аула был, мне супротив него идти — все равно, что войлочным топором дрова рубить.

— Я бы его…

— «Я бы, я бы…» Ничего бы ты не сделал. Ишь, шустрый какой. Давай спать. Ты вот тут на сене ложись, а я на постели лягу, да руку твою к своей привяжу. По глазам вижу — улизнуть собираешься. Да только ничего у тебя не выйдет: от Псы не уйдешь, ха–ха–ха. Прогони собаку. Пусть лучше коней стережет, это ее собачье дело.

В комнате утихли голоса. Видно, пьяный Гусейн улегся спать, заснули и отец с мачехой. Слышно было лишь тихое ржанье спутанных коней, да на другом конце аула лаяла, видно на непрошеных гостей, собака. Вот Пса, завернувшись с головой в бурку, захрапел. Но Абдулатип не спал, напряженно думая о том, как бы выбраться с веранды. Повернулся было на спину, но дремавший Пса тут же вскочил. Дернул за веревку.

— Ты что, щенок, шутить думаешь со мной. Я и пальнуть могу. Хочешь красным сообщить о нас?

— И повернуться нельзя, что ли? Никуда я не убегу, — Абдулатип с ненавистью смотрел на мюрида. Он потрогал свою звезду, которую носил на внутренней стороне гимнастерки. Там Гусейн и не догадался ее искать. Но что же делать, как сообщить Нурулле о грозящей опасности. Ему необходимо быстрее бежать в крепость к Атаеву, иначе мюриды отрежут ему руки. Тогда бы и Атаеву он передал, что в аул прибыло много–много мюридов.

Ярко горели на небе звезды. Им не было дела до того, что готовится на земле. Слышно было, как храпит Пса. Может, не почувствует, если развязать веревку? Абдулатип приподнялся, но тут же услышал сонный голос мюрида:

— Куда? Ложись.

— По нужде мне…

— По нужде… не обязательно во двор выходить… И с веранды можно.

Заснул Абдулатип под утро и сразу же оказался на поле сражения.

Вот он, согнувшись, пробирается вдоль речки к крепости. Одной рукой придерживает папаху, а другой штаны. Они без ремня, падают, мешают идти. Ему хочется побежать быстрей, ноги словно прирастают к земле. А спешить надо. Атаеву необходимо поскорей сообщить о мюридах. Вот они, выставив винтовки, движутся по зеленой равнине к крепости. Впереди них на белом коне — Гусейн. Вдруг он заметил Абдулатипа. «Эй, Иса, смотри, этот парень направляется в крепость сообщить о нас, скорей поймай его», — кричит он. Иса бежит за ним, направляет на него винтовку. Из‑под лохматой папахи по темным щекам струится пот. «Стой, щенок, — ясно слышит Абдулатип, — стой, убью!» — Он направляет на него винтовку, вот–вот раздастся выстрел. Но тут вдруг, откуда ни возьмись, появляется Хабиб, в руках у него большая палка, вот он подкрадывается к Исе, поднимает палку. И в это самое мгновение Абдулатип слышит выстрел.

— Ой! — вскрикнул, просыпаясь, Абдулатип.

— Кого убили? — Иса тоже вскочил. — Это ты, щенок, крик поднял, поспать не дал.

«Значит, он тоже спал, — с тоской думал Абдулатип. — Как же я мог уснуть. Упустил время. Теперь не предупредить дядю Нуруллу. Вот и рассветает уже».

Иса, ворча что‑то себе под нос, стал совершать намаз. Склонил голову к земле. А уж если мусульманин молится, то тут хоть стреляй в него, он не встанет, не нарушит молитву. Абдулатипу только и нужно это было. Незамеченный, он шмыгнул к двери и в два прыжка оказался на улице. Со всех ног бросился к дому лудильщика.

Открыв ворота в дом Нуруллы, он чуть не вскрикнул от неожиданности. Что тут творилось… По двору разбросаны инструменты: вот молоток, которым он всегда работал, вот разрезанные шашкой кузнечные мехи. В грязи блестят куски олова. Значит, успели мюриды уже побывать здесь. Абдулатип вбежал в комнату. В углу сидел^ заплаканный Шамсулвара.

— Не плачь, — тряс его за плечо Абдулатип, — расскажи лучше, что было.

— Мы спали ночью, а тут вдруг они ворвались и стали все шашками рубить. А отца связали и повели, — плача, рассказывал Шамсулвара. — Все кричали: «Большевистская сволочь». Отец просил хотя бы инструменты не трогать, а один из них сказал: эти инструменты хуже всякого оружия. И меня ударил сапогом, вот. — Только сейчас Абдулатип заметил, что левый глаз у друга совсем затек. В полутьме он не сразу разглядел его лицо.

— Кто это тебя?

— Этот, как его… Гусейн, брат твоей мачехи, твой дядька. Он и мехи сорвал, и шашкой их разрубил.

— Гусейн? — удивился Абдулатип, «Я‑то думал, он спит», — думал мальчик про себя. Теперь ему казалось, что и он виноват в том, что произошло. Проспал. Еще вчера надо было вырваться из дома, а не сидеть за столом. И отец тоже знал, что грозит дяде Нурулле, и тоже его не предупредил; у мальчика поднялась обида на отца. — Никакой он не дядька мне. Он враг. И мы его убьем.

— Убьем? — Шамсулвара с удивлением уставился на друга. — Как это? У нас даже и винтовки нет… Они убьют моего отца, — Шамсулвара опять заплакал, толстые плечи вздрагивали.

— Хватит тебе… Не девчонка. Мужчины не плачут даже перед смертью. Мне это еще бабушка говорила. Даже в аду, говорила, мужчины не плачут.

— Да… хорошо тебе говорить. У тебя отец дома. А мне что делать, если его убьют. Знаешь, как они его били, говорили, что живым не выпустят. Я бросился к отцу, когда его уводили, а этот Гусейн меня ногой толкнул и сказал: из волчат волки вырастают. Чуть не убил.

— Сам он волк, — с ненавистью сказал Абдулатип.

— Этот Гусейн хотел заставить отца коня ему подковать, а отец не стал. Тогда Гусейн закричал: «Сапоги будешь мне целовать, сволочь…» — Может, твой отец поможет нам? — всхлипнув, поднял голову Шамсулвара. — Пошли к нему. Пусть попросит Гусейна отца отпустить. А коня мы ему все вместе подкуем.

— Пошли, — поднялся Абдулатип. — И не реви. Отец терпеть не может, когда мужчины плачут. Будем Издаг тоже просить. Пусть только попробует не помочь нам. Я ей тогда…

14

Абдулатип с трудом отыскал среди разбросанных вещей папаху Шамсулвары, надел на голову все еще плачущему другу.

— Пошли.

— Куда?

— Как — куда? Ко мне. Будем просить Гусейна, чтобы он освободил твоего отца.

— Освободит он… Как же.

— А я говорю — освободит. Его мой отец попросит.

Лучи солнца играли на вершине Акаро. Свежий утренний ветерок играл в ветвях распускавшихся деревьев. Вот и Хабиб, встав засветло, уже гонит стадо на пастбище, как обычно напевая что‑то на своем языке.

И хоть утро было светлое, радостное, на душе у Абдулатипа и Шамсулвары было сумрачно. С узкой улочки они вышли на широкую главную, по которой обычно гонят коров на пастбище. Тут вдруг стук копыт заставил их вздрогнуть, ребята прижались к стенке. Мимо них пронесся вооруженный всадник. За ним второй. И вдруг с боковой улочки вылетел целый отряд мюридов.

— Куда это они? — испуганно спросил Шамсулвара.

— Наверно, в крепость. Давай сначала домой, — он схватил друга за руку. Во дворе стоял только Тулпар, коней Гусейна и Исы не было. Держа в руках метлу, посреди двора стояла гордая, по–праздничному одетая Издаг, «За брата радуется», — подумал Абдулатип. Заметив ребят, она вдруг сразу помрачнела.

— Только этого мне недоставало! — закричала она. — Смотри‑ка, Чарахма, кого ведет в дом твой сын. Щенка этого проклятого партизана.

На ее крик вышел из дома Чарахма. Держа в руках шило и иголку, он с удивлением посмотрел на заплаканного Шамсулвару.

— Что случилось? — спросил он.

— Моего отца ночью мюриды увели, — всхлипывая, ответил Шамсулвара.

— Они хотят его убить, — добавил Абдулатип.

— Зачем ты привел сына Нуруллы ко мне в дом? Беду хочешь накликать на нас! — не унималась Издаг.

— Не кричи, Издаг. Тут что‑то не так. Я знаю Нуруллу, он хороший человек.

— Знаю, какой он хороший… Проклятый партизан.

— Не твое это дело, Издаг. Подметай двор, твой братец оставил тут порядочную грязь. — Абдулатип первый раз слышал, что отец так сурово говорил с Издаг. Та, недовольно проворчав что‑то, но, очевидно, испугавшись гнева мужа, стала подметать двор, лишь тонкие губы ее шевелились, словно шептали проклятья.

Чарахма чинил порванное седло. «Вах! — тихо говорил он, будто сам с собой. — Что же это делается. Честного спокойного Нуруллу арестовали. А мне‑то, дураку, и в голову не пришло вчера, куда отправляется братец Издаг. «Пойду, — говорит, — проветрюсь». Я и поверил. Мне бы Нуруллу предупредить, а я спать пошел. Ну и Гусейн. Нет, никому нельзя сейчас верить, все потеряли честь и совесть». — Он взял седло, пошел седлать Тулпара.

— Куда это ты? — забеспокоилась Издаг.

— Когда человек собирается в дорогу, не спрашивают, куда он идет, а желают счастливого пути, — ответил Чарахма.

— Мало мне беспокоиться за брата, так и ты отправляешься невесть куда, в такую‑то пору, — жаловалась Издаг.

— Не на войну еду. Твой братец арестовал невинного человека, надо вызволять друга из беды.

— Никак хочешь его освободить? — заволновалась не на шутку Издаг.

— Постараюсь, во всяком случае.

— Смотри, сам в беду не попади.

— Попридержи язык, Издаг. Не женское это дело вмешиваться.

— Муж ты мне или нет? Вдовой хочешь меня сделать, — почти плакала Издаг.

— Лучше быть вдовой мужчины, чем женой труса, — так, кажется, говорят. Подметай‑ка двор, терпеть не могу грязь, а твой брат, как я вижу, аккуратностью не отличается, — и Чарахма стал выводить Тулпара.

— Ишь он — грязь увидел, — ворчала она себе под нос. — Завидует Гусейну, вот и все. Офицером‑то не все могут стать. — Она повернулась к Абдулатипу: — Не зря говорят: из‑за плохого человека и рыба на море может страдать. А нам — терпи неприятности из‑за этого лудильщика, — Издаг злобно посмотрела на притихшего Шамсулвару. Но, вспомнив, что Чарахма велел накормить ребят, нехотя пошла на кухню и вынесла остатки хинкала и чурек.

— Нате вот, подавитесь.

— Я есть не хону, — тихо сказал Шамсулвара. Не ел он со вчерашнего дня, но от всего, что пережил ночью, есть ему действительно не хотелось. Абдулатип сочувственно посмотрел на друга. Бедный Шамсулвара. А ведь обычно он так любит поесть, вечно жует что‑нибудь. «У него желудок — что бездонный сеновал, сколько в него ни клади, все не наполняется», — смеялся обычно дядя Нурулла. А когда шли мимо богатых домов, Шамсулвара так носом и потягивал: «Вкусно пахнет. Чуду, наверно, жарят. А у этих баранина варится», — и жадно облизывал языком толстые губы. «Поесть бы сейчас», — мечтательно говорил он обычно. А вот теперь даже и не дотронулся до хинкала. Зато Абдулатип не зевал. Стоило только Издаг на минуту выйти из кухни, как он быстро вытащил из буфета чурек, который она готовила брату, и сунул себе за пазуху. «Пошли», — сделал он знак Шамсулваре.

Растерянные аульчане, покрепче закрыв сундуки, выходили на веранды, тревожно переговаривались.

С той стороны аула, куда скакали вооруженные мюриды, раздавались выстрелы, слышны были крики. Со стороны крепости стреляли орудия.

— Ой, накликали на нас беду эти мюриды, — говорила, стоя на своей веранде, жена Гимбата. Прижимая к груди маленькую девочку, она вздрагивала при каждом выстреле. Еще вчера Гимбат, ничего не сказав ей, ушел прямо с поля неизвестно куда, но она догадывалась, где он теперь, с тревогой глядя в сторону крепости.

Никто из аульчан не вышел на работу, хотя день стоял ясный, солнечный, и пахота была уже начата. Мюриды принесли беспокойство, и не до работы теперь им было. Женщины тревожились за своих мужчин. Одни из них были с красными, другие с белыми, а третьи, не зная еще, чью сторону держать, молча чистили винтовки, а у кого их не было — кинжалы и напряженно ожидали чего‑то.

Абдулатип торопливо шел по улице, толстый Шамсулвара едва поспевал за ним.

— Вчера трехмесячного ягненка у меня из сарая мюрид взял, — жаловалась женщина соседке.

— А у меня он курицу утащил, — отвечала ей та. — Будь мой муж дома, посмотрела бы я — посмел бы он забраться.

— Разбойники. Чистые разбойники, — причитала женщина.

— Прикусили бы языки, бессовестные, — зло крикнула им со своей веранды старая Ханича, — ее сын был среди мюридов, — Они, не жалея животов своих, вышли на газават с этими гяурами во имя ислама и всех нас, а вы про них такое. Красные партизаны крадут, а вы на мюридов имама вину валите.

— Глаз у нас, нет, что ли? Ты, старая, поди, уж совсем не видишь. Мюриды тащили, а не красные, — сердилась женщина.

Тут Шамсулвара толкнул локтем Абдулатипа: старая Рукият вышла с веранды с кувшином меда и масла и засеменила в сторону огорода.

— Куда это ты, Рукият? — полюбопытствовала соседка, та, что спорила с Ханичей.

— Пойду спрячу эти кувшины, кто их знает — этих белых, да красных, того и гляди стащат добро, разбойники. — И Рукият заторопилась в огород.

— Пойду‑ка и я ковер в подвал спрячу. Для дочери делала, к свадьбе, а эти непрошеные гости, того гляди, и его к рукам приберут, — крикнула она Рукият и сердито посмотрела на мужа, который спокойно сидел на веранде, попыхивая трубкой.

— Ишь, старая, засуетилась, — вздохнул, посмотрев на жену, Гамзат. — Да, времена наступили. Брат с братом воюют, сын супротив отца идет. Эй, джигиты, далеко ли путь держите? — крикнул он Абдулатипу и Шамсулваре. — Что‑то вид у вас подозрительный, уж не воевать ли тоже собрались? Эх, времечко. Говорят, вон Осман‑то, сосед мой, среди красных, а отец его, Аминтазе, сегодня с мюридами уехал на газават. Глядишь, и напорятся друг на дружку в бою. Ну и времечко.

А в это время за холмом, что слева от аула, уже разгорался бой. Слышна была стрельба, крики «лаила» и «ура» красных.

— 1 Бежим, посмотрим, — Абдулатип потащил друга за рукав.

— А если нас убьют? — испугался Шамсулвара.

— Тогда стой тут, если боишься, а я сбегаю вниз к озеру, там с дерева хорошо видно.

— Я тоже с тобой, только на дерево не взберусь.

— Ты внизу постоишь, а я тебе все рассказывать буду, что увижу.

Мальчишки направились было по тропинке к озеру, где тесными рядами росли тополя, но вскоре натолкнулись на дозоры мюридов. Оказывается, никто не мог войти в аул и выйти из него. Мюриды прикладами отгоняли любопытных ребятишек. Кое‑кто из старух и женщин в тревоге стояли тут же.

— Пустите меня, пустите! — неистово кричала какая‑то женщина. — Один он у меня остался, пустите, они убьют его, — но мюрид оттолкнул ее.

— Дома сиди. Не твое дело туда лезть, — грубо сказал он.

К полудню с поля боя в аул начали таскать на носилках раненых мюридов. Женщины с криком бросались навстречу носилкам, всматривались в лица раненых — не свой ли. Привозили и убитых, их относили в мечеть.

— Видать, неплохо мельница работает, раз мешки то и дело носят, — усмехаясь в усы, говорил жене Гамзат. — Эй, джигит, долго там еще стрелять будут? — спросил он проходящего мимо мюрида, который вел раненого.

— Красные уже в третью атаку идут, да со стороны крепости стреляют. У них, оказывается, и пушки есть, — сказал мюрид.

К вечеру носилок с ранеными и убитыми становилось все больше.

«Крепость окружена, но эти красные и не думают сдаваться», — говорили мюриды. Двое из них присели у источника рядом с Абдулатипом и Шамсулварой, не торопясь пили воду, видно, им не хотелось возвращаться туда, где раздавались выстрелы, и они мешкали тут. «Так вам и на–до! — думал про себя, глядя на них, Абдулатип. — Атаев скосит вас всех и Гусейна». Он представлял, как красные идут в атаку, как строчат пулеметы со стен крепости.

— Пошли, — мюрид показал в сторону мечети, — там у меня кунак раненый.

Абдулатип подмигнул Шамсулваре, и они пошли следом за мюридами.

Около мечети толпился народ. В мечети носилки уже не помещались, их ставили у входа.

— Воды, пить! — стонал раненый с перевязанной тряпками головой. Тряпки покраснели от крови.

— О, Аллах, покарай их, — слышался предсмертный стон умирающего.

Сельский лекарь Магди, едва держась на ногах от усталости, перевязывал раненых. По щекам у него катились капли пота, а в глазах была боль за всех этих страдающих, умирающих людей. Других врачей в ауле но было, и глаза раненых с надеждой смотрели на него.

Вот принесли новые носилки. Раненый кричал. Отрубленная шашкой рука едва держалась на мякоти. Заголосили стоявшие у мечети женщины. Магди быстро подошел, велел опустить носилки и тут же, вытащив из сумки нож, отрезал болтавшуюся безжизненную руку. Раненый страшно вскрикнул. Он дрожал в ознобе, зубы стучали.

— Потерпи, дорогой, потерпи, — успокаивал его, как мог, Магди. — Я прижег рану, заражения теперь не должно быть. — Мюриды, принесшие носилки, накрыли раненого, дрожавшего в ознобе, буркой.

Абдулатип с жалостью смотрел на него, забыв, что это мюрид. Мюрид, притащивший носилки с раненым, сел около безрукого.

— Много в крепости красных? — спросил у него Магди. — Долго ли еще носилки будешь таскать, — лицо его потемнело от усталости.

— Кто их знает, — махнул рукой мюрид. — Только крепко держатся, сволочи. Маленькими отрядами атакуют. Выскочат с поднятыми шашками — ив бой. В таком вот бою кунак, — он показал на безрукого, — и руку потерял. А в это время и с крепости палят. Откуда у них только пулеметы. Постреляют, свою атаку поддержат, и тихо. Ну, думаешь, нечем у них больше стрелять, да и самих немного осталось. Мы — вперед. Только к крепости подъедем, а они и пальнут, да так, что многие наши тут же с жизнью расстаются. Метко стреляют, ничего не скажешь, — мюрид сплюнул.

Тут вдруг опять закричал в бреду раненый: «Шашки вон!», «Голову отсечь гяуру…» Магди подошел к нему, положил руку на пылающий лоб, но раненый продолжал метаться, рвал материю, которой были перевязаны раны. «Сам, сам воюй, имам, не хочу, не хочу умирать», — он дернулся и вдруг замер. «Улетела душа в рай», — качая головой, сказала какая‑то старуха.

— Эй, паренек, сбегай‑ка за водой, — попросил Магди, обращаясь к Абдулатипу. Мальчик схватил кувшин и помчался к источнику. Толстый Шамсулвара едва поспевал за ним.

— Куда ты? Давай лучше уйдем отсюда, я не могу смотреть, — просил Шамсулвара.

— Магди велел воды принести. Видишь, раненые пить хотят.

— Это мюриды. Они моего отца увели.

— Твой отец говорил, что слабых обижать нельзя, им надо помочь, — ответил Абдулатип.

Красный, словно облитый кровью диск солнца стоял над вершиной Акаро–горы, готовый вот–вот скрыться. Стрельба понемногу стихала, и вскоре послышался топот коней. Это возвращался отряд Гусейна. Всадники ехали медленно, чувствовалось, что они очень устали. Ряды их сильно поредели. Впереди ехал Гусейн. Подъехав к мечети, он приказал копать могилы для убитых.

— Они попадут в рай, это свято умершие. Мы не жалеть их должны, а завидовать им.

— Сам небось не очень в рай торопится, — толкнув в бок приятеля, сказал мюрид, стоявший рядом с Абдулатипом. — Видал, как он все в ущелье‑то хоронился от пули, а в бой так ни разу и не вышел. Знаем мы таких — чужой кровью в рай метит попасть.

— Атаев в ловушке. Не сегодня–завтра он сдастся, и мы отомстим ему, — говорил тем временем Гусейн. Он слез с коня и, отдав поводья Исе, подошел к Издаг, которая дожидалась его тут же. Абдулатип хотел было пойти за ними, спросить, где отец Шамсулвары, но, подойдя поближе, услышал, как Издаг говорила брату: «Мужа нет дома, слава богу. А знаешь, куда уехал, к самому имаму — выручать этого лудильщика». — «Дурак твой муж. Чего захотел — большевика освобождать. Имам никогда не даст согласия, а неприятности твоему мужу могут быть». Абдулатипу стало тревожно за отца, он медленно, склонив голову, вернулся к Шамсулваре, сидевшему под тополем.

— Ну как? Жив отец? — с тревогой вскочил он.

— Ничего он не сказал. — Абдулатип присел рядом. — Сейчас домой к нам не пойдем, туда Гусейн пошел, а отца дома нет. На, поешь чурека, — и он вынул из‑за пазухи хлеб.

Друзья с аппетитом ели чурек, запивая водой из источника. Прибежал Горач, видно, Издаг, отвязав, прогнала его. Абдулатип кинул ему кусочек чурека. Мальчики сидели, прижавшись друг к другу, и молчали.

— Ты иди, Горач, домой, — сказал Абдулатип. — Издаг уж точно готовит что‑нибудь вкусное своему брату, наверно и курицу зарезала. Может, и тебе перепадет что. А мы уж тут посидим.

Горач, поняв хозяина, нехотя побрел домой.

— Зачем ты его прогнал, пусть бы сидел с нами, — сказал Шамсулвара.

— Голодный он. Может, Издаг даст ему что‑нибудь.

— Эх, сейчас бы горячего супа поесть, — мечтательно сказал Шамсулвара.

— Попей вон из источника и хотеть не будешь, — посоветовал Абдулатип.

Шамсулвара напился, вытер ладонью толстые губы.

— Зачем, Абдулатип, люди воюют?

— Чтобы победить друг друга.

— А зачем? Пусть бы без драки решали, кто сильнее.

— Скажешь тоже, без драки. Так не бывает. Попробуй скажи Гусейну, что нам его имам не нужен, что бедные тоже должны хорошо жить. Так он и согласится. Или вон Дарбиш. Пойди ему скажи: раздай своих баранов бедным, дай им даром шашлык. Хотел бы я знать, что он тебе ответит.

— У Дарбиша — выпросишь, — вздохнул Шамсулвара. — Он только для мюридов ничего не жалеет, всех их сегодня бесплатно в харчевне кормил. Отца моего Дарбиш знаешь как не любил. Как‑то шел мимо нашего дома, остановился и кричит: «Эй, лудильщик, слышал я, ты с красными снюхался. Погоди, доберемся до тебя». Вот, наверно, он и послал к нам этого Гусейна. — Шамсулвара всхлипнул.

— Не плачь. Мы еще им покажем. И Дарбишу и Гусейну с его мюридами. Вот придут красные из крепости.

— Да… Когда они придут… Отца мюриды могут убить. Знаешь, как они его били. И меня один из них ногой ударил. «Щенков тоже надо уничтожать», — говорит. Я при отце не стал плакать, а когда его увели, наревелся, — шмыгнув носом, сказал Шамсулвара. — Как думаешь — жив еще отец?

— Конечно, жив, — пытался успокоить друга Абдулатип. — Вот увидишь — сегодня с моим отцом домой вернется.

15

Тучи заволокли Акаро–гору, становилось прохладно. Сумерки бросили свое покрывало над ущельем. Откуда‑то доносился плач по убитому, где‑то ругалась женщина: видно, опять кто‑то из мюридов залез в хлев ила сундук.

— Айда, послушаем, о чем там Издаг со своим братом говорит, — сказал, подымаясь, Абдулатип.

— А если поймают нас?

— Не бойся, иди за мной. — Абдулатип направился к дому, и вскоре мальчишки уже карабкались по стенке на крышу. Абдулатип вскарабкался легко: он знал в стенке каждый выступ, помог подняться Шамсулваре.

Горач, чувствуя своих, тихо сидел в своей будке. Он был на цепи.

— Сиди, сейчас я вниз посмотрю, во двор, — тихо сказал Абдулатип Шамсулваре. Через минуту Абдулатип вернулся. — У лестницы Пса сидит с винтовкой. Охраняет своего офицера. Заглянем в дымоход, чувствуешь, как оттуда вкусным тянет.

— Ага.

Мальчишки склонились над дымоходом, но горячий дым ударил в лицо, Абдулатип едва сдержался, чтобы не кашлянуть.

— Пусти меня, я рассмотрю, что там на плите, я дыма не боюсь, привык, — сказал Шамсулвара.

Он еще раз заглянул в дымоход, потер глаза.

— Кастрюля стоит и открыта. По запаху — курица варится. Нет, хотя, скорее, колбаса. — Он еще раз заглянул вниз, в дымоход.

— Точно, хинкал с колбасой. Вот бы достать.

— Стой. Я сейчас. — И Абдулатип тихонько полез на сеновал, там были аккуратно сложены палки, которые отец нарезал в лесу для заграждения огорода. Взял одну из них, подлиннее. — На, попробуй ей достать, я конец заострил ножом, — сказал он, подползая к Шамсулваре. — Только смотри, осторожно. — Шамсулвара, склонившись над дымоходом, опустил палку и точно угодил ею в кипящий хинкал.

— Ну как? — нетерпеливо теребил его за рукав Абдулатип.

— Сейчас. — Он нащупал палкой колбасу и, ткнув ее острием, потянул наверх. Абдулатип подхватил ее, положил в подол рубашки.

« Айда!

— Постой, еще хинк достану, — разошелся Шамсулвара. Видно, ему понравилось орудовать палкой.

— Не надо. Пошли. — Но Шамсулвара достал еще и хинк.

— Скорей идем. Ведь Издаг может к плите сунуться, — потащил друга Абдулатип. Мальчишки бесшумно спустились по стене в огород и, спрятавшись в высокой траве, жадно принялись за еду.

— Сейчас эта ведьма полезет к кастрюле, а колбасы нет, вот потеха, — шепнул Абдулатип другу.

— Здорово вкусная, — облизывая губы, сказал Шамсулвара.

— Еще бы. Она своему брату только хорошее дает. Она и отцу этой колбасы не дала, все Гусейну берегла. Да только — дудки. А здорово ты ее достал. Я б, наверно, не смог: дым глаза ест.

— Я привык, мне дым нипочем, — шмыгнул носом Шамсулвара. — Куда мы теперь пойдем? Что‑то спать здорово захотелось.

— На сеновал, к бабушке. Там у меня старая бурка есть и сено прошлогоднее. Небось не замерзнем.

Мальчишки тихо крались вдоль забора. Вот и дом остался позади. Друзья ускорили шаг. Еще слышался то тут, то там плач по убитым. Мюриды, стоявшие дозорами на дорогах к аулу, негромко переговаривались. Постепенно гас свет в окнах, люди укладывались спать, хотя мало кто мог уснуть в эту тревожную ночь. Мальчишки шли осторожно, обходя стороной дозоры мюридов, от них добра не жди, если остановят, особенно Шамсулвара. Станут допытываться, чьи они да куда идут в такое позднее время. Незаметно добрались до авала нуцалов. Здесь окна были ярко освещены, горел свет и в окнах дома Дарбиша. Под большим окном мелькнула чья‑то тень. Кто‑то встал у окна. Сначала ребята думали, что это мюрид охраняет дом богача. Они подошли поближе и вдруг узнали в стоявшем Хабиба.

— Что он тут делает? — прошептал Абдулатип, — По–моему, он что‑то в руке держит. Пошли, посмотрим.

— Да ну его. Еще закричит, как нас увидит.

— Он нас узнает и не будет кричать, — уверенно сказал Абдулатип.

Хабиб, заметив приближающихся к нему людей, сначала было пустился бежать, но, узнав своих друзей, успокоился. Абдулатип сделал ему знак, чтобы молчал. В руках у Хабиба был большой камень. Жестами он объяснил ребятам, что пришел мстить Дарбишу. Вот, мол, брошу в окно и убью Дарбиша. Абдулатип попытался его успокоить, объясняя, что камня бросать не надо, так, мол, все равно Дарбиша не убить. Лучше завтра выстрелить в него из винтовки, когда он будет выезжать со двора. «А где мне взять винтовку?» — жестами спрашивал Хабиб, но камень, однако, бросил. «Мы тебе винтовку найдем, а сейчас иди спать. А то эти люди, — Абдулатип показал туда, где стояли в дозоре, мюриды, — поймают и убьют тебя». Хабиб что‑то тихо промычал в ответ, соглашаясь, и скрылся в темноте.

— Хабиб не забыл, как Дарбиш бил его тогда на базаре, помнишь?

— Угу! Только надо Хабиба уговорить не делать этого. Разве ему справиться с Дарбишем?

— Ты Хабиба не знаешь. Он обид никому не прощает. Его не уговоришь.

Они свернули на темную улицу, зажатую с обеих сторон стенами больших богатых домов. Чавкала под ногами мокрая глина, липла к рваным башмакам, мешая идти. Казалось, каждый их шаг был далеко слышен.

— Проклятая глина. Совсем завязнешь тут, — ворчал Абдулатип.

Вдруг Шамсулвара схватил его за руку.

— Посмотри‑ка.

Двое мюридов несли на плечах длинную лестницу.

— Куда это они? — удивился Абдулатип.

Ребята спрятались за угол дома, наблюдая за мюридами. Подойдя к дому вдовы Маседо, мюриды остановились. Приставили лестницу прямо к окну.

— Наверняка воровать лезут, — шепнул другу Шамсулвара. «Я поднимусь первым, — услышали ребята голос одного из мюридов, — а ты здесь постой — карауль пулемет». Только сейчас ребята заметили какой‑то предмет, который мюриды опустили недалеко от дома. Так, значит, это пулемет? Мальчишки в волнении переглянулись. «Лучше я первым полезу, — сказал другой мюрид, тот, что помоложе. — Знаю я тебя: что получше — живо к рукам приберешь, а мне что останется. Ты лучше покарауль пулемет». — «Что с тобой говорить, спорить ты горазд», — недовольно пробормотал старший. — Давай, тащи жребий, кому первому лезть». Наконец они разрешили спор, и молодой мюрид полез вверх по лестнице. «Лестницу отними и под окно положи, — едва слышно сказал он старшему. — Не дай бог кто мимо пойдет, заметит, Да посматривай там за пулеметом».

— А… куда он денется, — махнул рукой старший. Он и не думал отнимать лестницу, очевидно решив лезть тут же вслед.

— Пошли, — Абдулатип схватил Шамсулвару за руку.

— Куда?

— Возьмем пулемет.

— Пулемет?

— Тихо ты. Ну да — пулемет. Они и не услышат.

Они мигом подбежали к мешку с пулеметом и, схватив его, потащили в сторону от дороги.

— Тяжелый, — вздохнул Шамсулвара. Он вспотел, пот струился по толстым щекам. Оттащив пулемет подальше от дороги, ребята наконец отдышались. Пулемет был тяжелый. Может быть, в другое время ребята не дотащили бы такой тяжелый груз, но сейчас они даже не чувствовали тяжести.

— Эй, Хизри, — донесся вдруг до них голос мюрида. Видно, они уже спускались вниз.

— Потащили быстрее к кладбищу, туда они не догадаются идти, — сказал Абдулатип. Шамсулвара испуганно посмотрел на своего отчаянного приятеля, но спорить не стал.

Шамсулвара никогда не был ночью на кладбище. Но сейчас он не испытывал страха. Ребята, тяжело дыша, тащили пулемет между надгробными памятниками.

— Давай спрячем у могилы шейха[15], там никто не найдет, — предложил Абдулатип.

Ребята втащили пулемет в маленький домик для паломников рядом с могилой шейха и присели отдохнуть на скамейку. Рядом с могилой шейха были могилы нуцалов. Надгробные памятники здесь были высокие, из хорошо высеченного камня. Опустившись, Шамсулвара наконец пришел в себя и со страхом осмотрелся: кругом теснились надгробия. Ветер шуршал в ветвях еще голых деревьев, выросших на могилах. Где‑то совсем рядом залаяла уличная собака.

— Мне страшно, — заикаясь, сказал Шамсулвара, стуча зубами. Он прижался плечом к Абдулатипу. — Говорят, призраки мертвых ходят по ночам, садака[16] ищут. Вдруг сюда придут?

— Души мертвых не в могилах бывают, а улетают в небеса, — сказал Абдулатип. — А призраки — это ерунда. Выдумали взрослые детей пугать, чтобы слушались. Помнишь, как толстый Мирза умер здесь?

— Здесь?

— Ну да, от страха.

— Нет… не помню я.

— Тогда еще ребята на годекане поспорили. Одни говорили, что на кладбище есть призраки, а другие говорили, что нет. Помнишь?

— Не… — Шамсулвара весь дрожал.

— Ну вот. Тогда решили жребий бросить. Кто проиграет — тому ночью на кладбище идти к могиле шейха. Ну вот. Мирза проиграл. Боялся идти, но ребята над ним стали смеяться. Трус, говорят, трус. Пришлось ему идти. Пришел вот сюда и вонзил кинжал в могилу шейха как было договорено с ребятами. Хотел подняться и убежать, а его кто‑то за черкеску держит и не выпускает.

— Не надо… не рассказывай, — почти плакал от испуга Шамсулвара.

— Ну, Мирза тут так испугался, что упал и умер. Ребята его ждали, ждали, а потом пошли сами на кладбище. Смотрят, а Мирза лежит мертвый. Оказывается, он кинжал вонзил в землю через полу своей черкески. Если б не испугался, то и жив бы остался.

— А мне отец рассказывал, — успокоился наконец Шамсулвара, — как один лудильщик молился вечером у источника, потом с земли протянул руку к папахе, а прямо перед ним призрак стоит. Он скорей вскочил, папаху на голову надел и бежать домой. Бежит, а сам голову наверх поднять боится. Наконец до дома добежал. «Слава Аллаху, спасся», — говорит. Хотел папаху снять, руку поднял, а на папахе что‑то шевелится. Лудильщик подумал, что это опять призрак появился, упал и умер. А к папахе, оказывается, соломинка пристала и вверх торчала.

— Вот видишь, никогда бояться не надо, — сказал Абдулатип.

— Все равно давай уйдем отсюда. Я даже днем на кладбище боюсь, — вздохнул Шамсулвара. — Пойдем к нам спать.

16

Под утро Абдулатипа и Шамсулвару, которые спали в холодной, с выбитыми стеклами комнате Нуруллы, разбудили чьи‑то шаги. Абдулатип чуть было не крикнул: «Дядя Нурулла?», но рот его так и остался раскрытым, когда в окне он увидел Гусейна. Двое мюридов и Иса стояли в стороне. Через разбитое окно Гусейн заглянул в комнату.

— Э, да тут, оказывается, не так уж пусто, — он усмехнулся в тонкие усы и, прыгнув в комнату, остановился перед ребятами. Шамсулвара не дыша прижался к стенке, испуганно глядя на офицера. Казалось, он вот–вот закричит, но Абдулатип зажал рот рукой. Не обращая внимания на ребят, Гусейн быстро оглядел все углы, заглянул под валявшуюся в беспорядке одежду и, наконец, очевидно, не найдя того, что искал, вышел.

— Ушел, не бойся, — шепнул Абдулатип другу. Со двора слышались голоса мюридов.

— Ив сарае его нет, господин офицер, — говорил один из мюридов.

— Сволочи! — вне себя кричал Гусейн. — Я вам покажу. Повешу на первом дереве! Отдать красным такой пулемет!

— Наверное, они его уже в крепость утащили, — сказал Иса.

— Молчи ты! Все вы курицы! Были бы мужчинами, не было б в ауле нн одного партизана. — Гусейн в злобе так толкнул ворота, что они чуть не сорвались. Ребята тихо сидели в комнате. Долго еще был слышен с улицы топот мюридов.

— Они пулемет ищут. — На лбу у Шамсулвары выступили капельки пота.

— Думают, партизаны украли, — смеялся Абдулатип. Он выглянул в окно. — Хорошо, дождь шел, а то бы они по нашему следу на кладбище пойти могли. А теперь — попробуйте‑ка найдите.

Днем в ауле только и разговоров было, что о ночном происшествии. Говорили разное. Одни уверяли, что ночью, мол, какие‑то двое мюридов пытались залезть в дом вдовы Маседо, а в это время партизаны украли их пулемет и увезли в крепость, другие утверждали, что мюриды имама гак не поступают, что в дом к Маседо лезли переодетые красные, а мюриды, мол, хотели их прогнать. Чего только не говорили. Хвалили храбрую Маседо, которая, не испугавшись ночных пришельцев, разбив кувшин об голову одного мюрида, с кинжалом бросилась на другого.

Абдулатип и Шамсулвара посмеивались над этими хабарами. Как только отряд Гусейна выехал из аула, мальчишки, не теряя времени, отправились на кладбище. Понадежнее спрятав пулемет, они пошли домой к Абдулатипу.

— Где тебя носит? Всю ночь дожидалась, не сплю, — набросилась на него Издаг. «Знаю как ты меня ждала», — подумал про себя Абдулатип.

— Мы у Шамсулвары ночевали. Отец не вернулся?

— Не вернулся. Как бы имам не арестовал его из‑за этого большевика. Вот и брат мой то же говорил.

Из кухни донесся вкусный запах жарившихся чуду с творогом. Шамсулвара взглянул на Абдулатипа: мальчишки здорово проголодались.

— Ничего я не готовила. Когда отца дома нет, и огонь зажигать не хочется, — соврала Издаг.

Она пошла на кухню и вынесла сухой холодный чурек, который уже четвертый день валялся в тарелке.

— Нате вот. Больше ничего нет, — резко сказала она, поджав губы. Абдулатип понял, что просить бесполезно. Ребята взяли хлеб и вышли. Во дворе к ним подбежал Горач: видно, тоже был голодный. Абдулатип сунул ему кусочек чурека. По улице бежали ребята, крича, что поймали красного партизана. Абдулатип с Шамсулварой тоже побежали к краю аула, к тополям, где стояли дозоры мюридов. Со стороны крепости скакали двое верховых. Один из них тянул за собой длинную веревку. Абдулатип не сразу понял, что к ней был привязан человек. Руки у партизана были связаны сзади, мюрид держал веревку, заставляя партизана бежать наравне с конями. Одежда на партизане была порвана, лицо в кровоподтеках. Он бежал босиком: сапоги его мюрид привязал к седлу.

— Прочь с дороги! — крикнул на ребят мюрид, скакавший впереди. Мальчишки расступились, с жалостью глядя на партизана. Абдулатип протиснулся вперед и вскрикнул: в партизане он узнал Сааду, тот взглянул в его сторону, и на его запекшихся губах мелькнула улыбка.

Он подмигнул Абдулатипу: смотри, мол, не выдавай меня. Но мюрид обратил внимание на крик мальчика, хотя и не успел заметить, кто кричал.

— Кто из вас знает этого человека? — спросил он.

Все молчали.

— Да он не из этого аула, кто его может здесь знать, — сказал ехавший позади мюрид, — Поехали. А вы расходитесь, — крикнул он в толпу. — А вот будем вешать эту свинью, всех позовем смотреть, — и мюриды направились к сараю Дарбиша, который был превращен в тюрьму.

Абдулатип подмигнул Шамсулваре. Приятели пошли вслед за мюридами. Открыв дверь сарая, они втолкнули Сааду туда. Потом закрыли дверь на тяжелый засов и защелкнули замок.

— Ты стой здесь, — сказал старший мюрид своему напарнику, — а я коней отведу. Да смотри в оба!

Мальчишки, толкавшиеся у дверей, стали расходиться — какой интерес смотреть на закрытые двери.

— Отсюда никуда, — шепнул Абдулатип Шамсулваре. — Может, сможем его спасти.

— Кого? Партизана? — удивился Шамсулвара.

— Да. Я его знаю. Это Сааду из крепости.

— Эй, мелюзга! — крикнул мюрид, стоявший в карауле у дверей сарая. — Кто достанет мне табаку?

— Я достану, — вскочил Абдулатип. — А что вы за него дадите?

— Дам что‑нибудь. Может, свисток смастерю из тополя. Иди, иди, не сомневайся. Да покрепче табак тащи. «Даром ничего пе дадут, сволочи», — ругался про себя мюрид.

— Ты здесь меня жди, я сейчас вернусь, — шепнул Абдулатип Шамсулваре. И действительно, вскоре вернулся с табаком.

— А ты шустрый, — похвалил Абдулатипа мюрид. — Чей же такой будешь?

— Здешний, — неопределенно ответил Абдулатип, — Вы мне свисток обещали сделать.

— Иди‑ка, паренек, принеси мне сначала огоньку, — сказал мюрид, скручивая цигарку.

— Сейчас. — Абдулатип подозвал к себе Шамсулвару.

— Я его отвлеку, а ты беги на ту сторону сарая. На крышу взберешься, а оттуда на сеновал спустишься, он как раз над сараем. Там, на сеновале, дырка есть, доской прикрыта. Я знаю: раньше Дарбиш через нее сено вниз бросал своим баранам. Ты эту доску найди и подними. А я мюрида отвлекать буду.

— Ну чего ты там застрял, — крикнул Абдулатипу мюрид. — Тащи огоньку!

— Сейчас, — крикнул Абдулатип и исчез, а Шамсулвара, боязливо оглядываясь по сторонам, направился к противоположной стороне сарая.

Перекидывая с одной ладони на другую горящий кизяк, прибежал Абдулатип.

— А ты молодец, — смеялся, глядя на него, мюрид. — Железные, что ли, у тебя руки?

— А он совсем и не горячий, попробуйте, — Абдулатип хотел положить горящий кизяк в руку мюриду.

— Ну, ну, — оттолкнул его мюрид. — Вот тут клади, — он подвинул камень. Наконец он прикурил от горящего кизяка и жадно затянулся.

— А у меня же руки из воска. Смотрите, дядя, — Абдулатип левой рукой схватил большой палец правой руки, делая вид, что отрывает. — Смотрите, — со стороны могло показаться, что он оторвал большой палец.

— Вах! — крикнул мюрид. Он потрогал руку Абдулатипа. И тут увидел согнутый палец. — Ну и хитрец! Фокусник. Еще что умеешь?

— По–птичьему петь могу, — сказал Абдулатип, одновременно делая руками знаки Шамсулваре: лезь, мол, быстрей, а то поздно будет. Шамсулвара некоторое время колебался, но в конце концов исчез за сараем.

— По–птичьему, говоришь, умеешь? — мюрид наконец с наслаждением затянулся.

— Хорош табачок.

— Да… Вам пой, а вы ничего не даете, — Абдулатип сделал обиженный вид. — Обманываете…

— Ну–ну… Мюриды не обманывают, красные — вот это обманщики.

Абдулатип старался изо всех сил, подражая то перепелке, то соловью.

— Вах! Ну и фокусник, — мюрид, подобревший после трех–четырех затяжек, был в восторге.

— У меня еще собака танцевать умеет, — разошелся Абдулатип.

— Эта, что ли? — мюрид ткнул сапогом в сторону Горача, который сидел тут же рядом тихо, внимательно глядя на своего хозяина.

— Не глядите, что он худой, он знаете какой сильный, — заявил Абдулатип. В тот же момент Горач вскочил: он завидел ненавистного ему дарбишевского пса, бегущего с добычей в зубах со стороны поля. Но и пес, видно, был не из трусливых: выпустив из пасти мертвую ворону, он с лаем бросился на Горача. Собаки сцепились, и началась потасовка, к великому удовольствию разомлевшего от табака мюрида. Он свистел, топал ногами, подзадоривая собак. Абдулатип, улучив удобный момент, незаметно шмыгнул за сарай, откуда уже выходили Сааду и Шамсулвара.

— Ребята, скорей веревку мне на руках обрежьте, — шепнул Сааду.

Абдулатип обрезал веревку.

— Дядя Сааду, бегите к кладбищу, там до реки рукой подать, — тихо сказал Абдулатип.

— Спасибо, ребятишки, — проворная фигура Сааду мигом скрылась за оградой.

Мюрид, увлеченный дракой, совсем, казалось, забыл о ребятах. Войдя в азарт, он так свистел, топал ногами, что привлек этим внимание бежавших мимо аульских ребятишек. Скоро их собралась около него целая толпа.

— Эй, эй! — кричал он на ребят. — А ну, дальше от сарая! А заме–тив появившегося на дороге старшего мюрида, схватил винтовку и поторопился встать у дверей сарая.

Старший мюрид снял замок и заглянул в сарай.

— Вах! Ты лто же это, сволочь! Пустой сарай стережешь? Упустил врага! Собачья драка тебе дороже чести мюрида?

Ничего не понимавший мюрид ошалело смотрел в мутные пьяные глаза старшего.

— Он тут, Джамал, — показал он на сарай, думая, очевидно, что тот, пьяный, плохо смотрел.

— Тут, говоришь? Смотри, свинья! — Старший мюрид изо всех сил толкнул ногой дверь сарая.

Мюрид не верил своим глазам. Сверху на потолке сарая зияла огромная дыра.

— Вах! — Мюрид схватился за голову.

— Пока ты тут покуривал да развлекался, этот бандит вылез через эту дыру!

Мюрид, дрожа от злобы и страха, бросился вдоль улицы, стреляя на ходу. Из ворот вышла женщина, прикрыв лицо платком. Мюрид на ходу сорвал с нее платок, заглядывая в лицо.

— Вах! Простите. Думал — не партизан ли, — он бросился дальше, а растерявшаяся было женщина схватила камень и швырнула в мюрида.

— Будь дома мой брат, он бы голову тебе сорвал, — плача, крикнула она и, закрыв лицо руками, убежала.

А мюрид все бежал по улице, расталкивая прохожих.

— Партизан убежал, держите его, — кричал он. — Ах, бедная моя голова!

— Чего орешь как баба! — догнал его старший мюрид. — Лучше скажи, кто тут был еще, кто помог ему доску на сарае сверху снять. Мюрид совсем обалдел. Маленькие черные глазки сбежались к переносице.

— Кто тут был? — Он стукнул себя кулаком по голове. — Да это ж он, этот фокусник.

— Какой фокусник?

— А… — мюрид махнул рукой. Тут он заметил подъезжавшего Гусейна и совсем замер от страха.

Узнав у старшего мюрида, в чем дело, Гусейн побагровел. Злые колючие глаза его сузились.

— Знаешь ли ты, болван, кого упустил? Красного лазутчика, правую руку Атаева. — И, размахнувшись плетью, он ударил мюрида по лицу. — Повешу, если не найдешь мне его! Иди, показывай, какие из мальчишек тут были тогда.

Мюрид бросился искать Абдулатипа и Шамсулвару, но среди аульских ребятишек, толпившихся у сарая, их не было.

— Удрали! — мюрид чуть не плакал. Гусейн приказал собрать перед мечетью всех аульских мальчишек. Скоро рваная босоногая шеренга выстроилась возле мечети. Перед ней с плеткой в руках расхаживал Гусейн.

— Ну, кто из этих? — крикнул он совсем потерявшему голову мюриду.

— Вроде их тут нет… Один худой был, я его враз узнаю, а с ним — толстый такой. И собака с ними.

В этот момент Горан, очевидно, в поисках Абдулатипа, протиснулся вперед.

— Вот она, эта собака! — заорал обрадовавшийся мюрид.

— Вот оно что, — хмыкнул Гусейн. — Ясно. Пошли. А вы можете расходиться, — крикнул он ребятам.

Гусейн с мюридами бросились к дому Чарахмы.

— Наверняка дома спрятались, куда им деться, — говорил старший мюрид.

Гусейн рванул ворота и, гремя шашкой, взбежал на крыльцо. Не взглянув на испуганную Издаг, выскочившую на веранду в одной рубашке, он бросился в комнату, обшаривая один за другим все углы. Мюриды рыскали на чердаке и на сеновале.

— Что случилось, дорогой? Кого ты ищешь? — дрожащим голосом спросила Издаг.

— Сынка твоего мужа! Он, подлец, освободил красного лазутчика и где‑то спрятался.

— Красного лазутчика! — побледнела Издаг. — О Аллах! — она присела на стул. — Я не видела сегодня этого щенка, — сказала наконец она. — В доме его нет.

— Куда же он мог деться? — Гусейн стоял посреди комнаты.

— Может, во дворе прячется? — сделала предположение Издаг. — Клятый щенок! Одни неприятности из‑за него!

— Не волнуйся, сестра. Найдем его.

Мюриды уже шарили во дворе. Гусейн сунул шашку в стог стоявшего у веранды сена, потом воткнул ее в стог кизяка.

— И тут нет…

А Шамсулвара и Абдулатип, прятавшиеся от Издаг на сеновале, услышав голоса приближавшихся к дому мюридов, скрылись именно за стогом кизяка. Через щели хорошо был виден весь двор. Шамсулвара дрожал от страха. От кизячной пыли першило в горле, мальчики едва сдерживались, чтобы не кашлянуть. Видя, что Гусейн направляется к кизяку, Абдулатип весь сжался, ему вдруг стало холодно, но он сдержал себя, вовремя закрыв ладонью рот Шамсулвара.

Во двор заглянул Назир. Видно, он зачем‑то искал Гусейна.

— Эй, Назир, иди‑ка сюда! — позвал Гусейн. — Как, думаешь, где могли спрятаться эти негодяи?

— Вы в сарае в сене ищите, он там всегда от Издаг прячется, — сплюнув, сказал Назир. — Или за кизяком.

«Ну, подожди, — Абдулатип, услышав это, задрожал от злости. Если жив останусь, разделаюсь с тобой», — он сидел, боясь шевельнуться. Шашка Гусейна прошла около его локтя. Шамсулвара чуть не вскрикнул, Гусейн опять сунул шашку в щель, она скользнула как раз между ребятами, ободрав Абдулатипу локоть. «Если в третью щель сунет, попадет прямо в грудь мне», — подумал вдруг Абдулатип и, стиснув зубы, закрыл глаза.

Но в это время прибежавший Горач, неистово лая, бросился на Гусейна. Побледневший Гусейн резко обернулся, бросив шашку в ножны.

— Абдулатип где‑то здесь, вот он и лает, — сказал Назир. А пес, словно поняв слова Назира, бросился на него с яростным лаем. Назир спрятался за спиной Гусейна.

— Проклятая собака. Глядишь, и укусить может, — и, вынув из кобуры пистолет, Гусейн выстрелил Горачу в голову. Абдулатип хотел вскочить, но теперь его держал Шамсулвара. Пес бешено закрутился на месте, отчаянно воя, а потом как‑то сразу притих и замер. Гусейн пнул его ногой и пошел со двора.

17

Дотемна сидели Абдулатип и Шамсулвара за кизяком. Во дворе неподвижно лежал Горач. Абдулатипу временами казалось, что он просто прилег отдохнуть и стоит ему, Абдулатипу, выйти из своего убежища, как Горач тут же поднимет голову, вскочит и, как всегда, радостно залает.

Вечером Издаг вышла из дома за кизяком. Видно, она собиралась затопить печь. Но, увидя мертвую собаку, вскрикнула и убежала в дом.

— Давай выберемся, пока они не вернулись, — сказал Шамсулвара. Он совсем задыхался.

— Потерпи еще немного, пусть стемнеет.

— Здесь дышать совсем нечем. У меня сердце болит, — прошептал Шамсулвара. — А то еще они и кизяк могут поджечь, слышал, как этот Гусейн говорит, что будет сжигать дома партизан.

— Мой отец не партизан.

— А наш дом, наверно, уже подожгли. И ботинки мои новые, наверно, сгорели, отец недавно сшил.

— Подумаешь, ботинки. Я тебе мои новые сапоги дам. Партизанские.

Мальчишки поднялись, с трудом выпрямляя затекшие ноги. Упало несколько кизяков, но поблизости никого не было. Ноги так онемели, что некоторое время мальчики стояли, держась за стенку, чтобы не упасть. Прислушались. Где‑то далеко слышались крики.

— Идем скорей. А то они опять придут, — торопил Шамсулвара.

— Посмотри‑ка, какое зарево, будто с того конца весь аул горит. Ну, пойдем скорей.

— Подожди. Надо похоронить Горача, — Абдулатип склонился над верным другом.

— Ну вот, придумал. Надо бежать скорей, а он… — Шамсулвара чуть не плакал. — Слышишь, дверь стукнула. Наверно, Издаг опять идет.

— Ну иди, а я все равно сначала Горача похороню. — Абдулатип вырвал руку. Он попробовал поднять собаку на руки, но она была тяжелая.

— Да что с тобой спорить, — махнув рукой, Шамсулвара стал помогать другу. Ребята пролезли через ограду в огород и, выкопав неглубокую яму под грушевым деревом, закопали Горача.

Абдула тип всхлипнул.

— Прощай, Горач. Я отомщу за тебя. Отомщу мюридам. — Он достал нож и направился было в конюшню.

— Куда ты? — дернул его Шамсулвара.

— Отрезать хвост коню Гусейна.

— Чем конь виноват? Надо самому Гусейну мстить, конь ни про чем. Ты ведь красный, понимать должен.

— Ты прав. Пошли. — Мальчишки перелезли через ограду и стали пробираться к кладбищу.

Около памятника шейха Абдулатип остановился.

— Давай посмотрим, там ли пулемет, — сказал он Шамсулваре.

Пулемет стоял на месте.

— Там. Пошли скорей. Чего ты возишься, — волновался Шамсулвара.

— Сейчас. Только звезду сверху приколю. А то как я к Атаеву без звезды приду.

— Куда? — удивился Шамсулвара.

— Мы к Атаеву в крепость идем. Некуда нам больше идти.

— Да. Некуда, — Шамсулвара вздохнул. — А как мы туда доберемся?

— По следам Оааду пойдем. К речке сейчас спустимся, а там — зарослями.

— А пулемет?

— Сейчас не дотащим. Потом за ним с партизанами вернемся.

18

Осторожно ступая, ребята спустились к речке. От нее узкая тропинка вела к мельнице. Она уже давно не работала, с тех пор как мельник Нухи, отец Хабиба, исчез куда‑то. Поговоривали, что он подался к партизанам в крепость, а некоторые, наоборот, утверждали, что он воюет в рядах мюридов. Как бы там ни было, мельница бездехгствовала, лишь изредка заглядывал сюда по привычке глухонемой Хабиб, надеясь, очевидно, разыскать здесь хоть немного муки.

Ребята прошли вдоль неглубокой канавы, на дне которой блестела вода.

— В случае чего, спрячемся в этой канаве, — сказал Абдулатип. — Там хоть и вода, зато место надежное. Доберемся сейчас до мельницы, а оттуда прямиком в крепость.

— А вдруг с мельницы нас увидят? — забеспокоился Шамсулвара.

— Нет там никого. Никто не увидит.

Из‑за тучи вышла луна, ярко осветив все кругом.

— Идем ближе к кустам, светло очень, — шепнул Шамсулвара.

Действительно, луна залила молочным светом всю долину. Мальчики притаились в кустах.

— Лучше переждать. Смотри, тучи бегут, сейчас опять темно станет, — сказал Шамсулвара.

Вдруг со стороны мельницы послышались голоса. Они быстро приближались.

— Кажется, мюриды, — Абдулатип прижался к земле, пытаясь рассмотреть приближавшихся мужчин.

— Трое их. И точно — мюриды. Вон впереди Иса идет. По походке вижу — он, — шепнул Абдулатип.

— Наверно, на мельнице нас искали, — испуганно сказал Шамсулвара.

Мюриды были уже совсем рядом, но луна, к счастью ребят, зашла, и кустарник надежно укрывал их.

— Не надо было его связывать, — услышали они голос Исы. — Я так его отделал, что вряд ли он поднимется. Злой, сволочь. Видали, как на меня с топором бросился?

— Надо было его совсем прикончить, — сказал другой мюрид.

— Еще не хватало дурака убивать. И так в ауле о нас бог знает что говорят.

Шамсулвара шевельнулся, задев ветку. Иса настороженно остановился, втягивая острым носом воздух.

— Заяц где‑то здесь в кустах. Да, жаль, — спешить надо, — и он двинулся дальше.

Мюриды наконец скрылись из виду.

— Бежим скорее на мельницу, они там Хабиба связали. — Абдулагип бросился вдоль канавы к мельнице, утопавшей в зелени ивы. Шамсулвара едва поспевал за ним.

В мельнице было темно, хоть глаз выколи. Абдулатип рванул дверь в комнату с низким закопченным потолком. Он и раньше бывал здесь с Хабибом и знал, где что лежит. Нашарив в темноте спички, лежавшие на печке, зажег коптилку. И тут ребята увидели Хабиба. Он лежал в углу, привязанный к подпорке, с кровавой пеной у рта. Рубашка на нем была разорвана и на голой груди краснели полосы от ударов плетью.

— Смотри, он умирает, — бросился к Хабибу Шамсулвара.

— Припадок у него. Беги, холодной воды из сеней принеси, я пока его развяжу.

Абдулатип плеснул водой в лицо Хабиба, тот медленно открыл глаза.

— Бу–бу–бу, — едва шевеля языком, проговорил Хабиб. Из глаз его катились слезы, он тихо стонал. Мальчики сами едва сдерживались, чтобы не расплакаться от жалости, пытались успокоить друга, жестами объясняя, что, мол, мюриды ушли и что они отомстят им.

Понемногу Хабиб успокаивался, по–своему пытаясь рассказать ребятам как все было. Как мюриды разбудили его, стали допрашивать — где, мол, отец, а потом один из них ударил, и тогда он, Хабиб, схватил топор. И мюриды вое трое набросились на него и стали бить сапогами, а потом едва живого привязали, — жилы на худой бледной шее Хабиба напрягались, он с трудом дышал. «Все равно убью их», — знаками говорил он друзьям.

— А где твой отец? — спросил у него Абдулатип.

— Ву–бу–бу, — бормотал глухонемой, показывая в сторону крепости.

Из того, что пытался объяснить Хабиб, ребята поняли, что отец его, забрав винтовку, ушел к Атаеву, а ему наказал охранять мельницу. Здесь оставались два мешка пшеницы да немного сушеного мяса, — все богатство мельника и его обиженного судьбой сына. Но все это теперь забрали мюриды, а деревянный ящик, служивший меркой зерна, разрубили шашками. Казалось, Хабиба больше волновало то, что мюриды разорили мельницу, и меньше — его раны.

— Мастерскую моего отца мюриды тоже всю разорили, — вздохнув, сказал Шамсулвара.

Хабиб опять заволновался, побежал, схватил топор, показывая, что мол, зарубит мюридов.

— Мы вместе убьем их, — успокаивал его Абдулатип. — Один ничего не делай, жди нас здесь, на мельнице, а мы пойдем в крепость за Атаевым. Приведем в аул красных партизан, и они отомстят за все.

— Бу–бу, — согласился Хабиб. Ему жаль было расставаться с ребятами, но раз им надо идти, что ж поделаешь.

Абдулатип и Шамсулвара, связав веревками чувяки и перекинув их через плечо, спустились к речке. Надо было перейти ее вброд, другого пути к крепости не было. Засучив штаны, мальчики вошли в воду. Она была холодная, жгла ноги, а острые камешки больно кололи их.

— Далеко отсюда идти? — заволновался Шамсулвара. Он уже начал дрожать от холода.

— Прямо вон от того моста — дорога в крепость, — показал Абдулатип на белевший впереди мост через речку.

Наконец ребята, порядком вымокнув, добрались до моста, но не успели вступить на него, как над головой просвистели одна за другой пули. Стреляли со стороны аула. Видно, мост был под наблюдением.

Шамсулвара бросился к Абдулатипу.

— Что? Попало?

— Кажется — да.

— Давай под водой пойдем вдоль моста, тут неглубоко, только на середине проплывешь немного, — и Абдулатип скрылся под водой, таща за собой пыхтевшего Шамсулвару.

Когда мост остался позади, у красной скалы Абдулатип и Шамсулвара высунулись из воды и немного отдышались.

— Давай, посмотрю, где ты ранен.

— Я… я, кажется, не ранен, — свист пули оборвал его слова. Теперь стреляли по мосту уже со стороны крепости, видно, мост охраняли партизаны.

— Нас заметили, — дрожа, сказал Шамсулвара. — Давай опять под воду. — Тут было неглубоко, иначе бы туго пришлось Шамсулваре, — плавал он плохо, его толстое тело всегда так и тянуло ко дну. Но, на его счастье, вода здесь доходила только до пояса, да к тому же можно было держаться за прибрежные камни и кусты. — Смотри, там впереди пропасть, — прошептал Шамсулвара, от холода он едва шевелил языком.

— Там в скале лесенка есть к крепости, только подниматься надо осторожно, — сказал Абдулатип. Он отряхнулся и стал ощупью искать лестницу, кем‑то высеченную в скале кинжалом.

— Вот она, нашел, — шепнул он Шамсулваре.

— Не вижу я никакой лестницы. Давай подождем, пока луна взойдет.

— Ты что! Тогда нас увидят мюриды со стороны аула. Давай сюда руку, — и он уже поставил ногу на лестницу. Каменные выступы ее были настолько малы, что можно было лишь ногу поставить и, держась за выступы скалы, взбираться дальше, каждую минуту рискуя сорваться от одного неосторожного движения.

В жаркие летние дни дети окружных аулов, купаясь возле моста, любили подниматься по этой лестнице на нагретые солнцем каменные плиты у самой стены крепости и лежать на них, греясь на солнце.

Абдулатип частенько увязывался за старшими ребятами и приходил сюда купаться вместе с ними. Он ловко взбирался по узкой каменной лестнице и мог часами лежать на горячей от солнца плите. Мог с самого высокого выступа скалы, закрыв глаза, прыгнуть в речку, туда, где было глубоко. Старшие ребята хвалили его за храбрость. Иногда утехи ради они просили его станцевать на краю пропасти. Они хлопали в ладоши, свистели, всячески подзадоривали его, а он рад был стараться. Солдаты, жившие в крепости, поднимались на стены крепости взглянуть на лихого танцора. Абдулатип хорошо запомнил румяного худощавого офицера, в золотых погонах, любившего наблюдать, как он танцует, рискуя каждую секунду сорваться в пропасть. Офицер хвалил его— якши, якши, — и бросал ему медяки. Ловко поймав их в папаху, Абдулатип направлялся, бывало, к чайхане Дарбиша. Бывало, повар Тидурилав возьмет пятачок, посмотрит — не фальшивый ли, подбросит и спросит: «У кого украл?» — «Офицер дал за танцы». — «О, — скажет Тидурилав, — а ну‑ка, и мне станцуй», но тут, как правило, кто‑нибудь заглянет в шашлычную. «Э, мальчик, танцы в другой раз, на, возьми мясо», — и протянет дымящийся шашлык на шомполе. Абдулатип должен был зубами схватить с шомпола горячий кусок. Раскаленное, в красном соку, мясо, обжигало губы, и Абдулатип невольно начинал подпрыгивать на месте словно ужаленный. А повар и его посетители от души хохотали. Как бы горяч не был кусок, Абдулатип, схватив его зубами с шомпола, уже ни за что его, бывало, не выпустит, хоть слезы из глаз. Да и попробуй выпусти: повар ни за что не даст больше шашлыка. И теперь, сидя на покрытой инеем каменной плите и дрожа от холода, Абдулатип мечтал о солнце, о пятаке, о шашлыке.

— Пойдем скорее отсюда, а то я умру от холода, — сказал Шамсул–вара. Он наконец отдышался после подъема на скалу. Ребята по–пластунски поползли к стене крепости. У самого уха Абдулатипа просвистела пуля.

— От мюридов убежали, а теперь свои убьют, — захныкал Шамсулвара. — Никуда я больше не поползу, буду здесь лежать, и все, иди куда хочешь.

— Замерзнешь здесь.

— Ну и пусть. Лучше от холода умру, чем меня ранят.

Со стороны крепости перестали стрелять. Ребята лежали, прижавшись к земле. «Что же делать?» — думал про себя Абдулатип. И вдруг его осенило: ведь партизаны в крепости восхищались его умением подражать пению птиц! «Чиу–чи, чи–чи–чи», — громко просвистел он.

— Стойте, ребята, послышался голос со стены крепости. — Это же Абдулатип! — Ребята узнали Сааду — он выглядывал в узкий проем в стене.

— Эй, Абдулатип, кто там с тобой?

— Со мной Шамсулвара, вы его знаете! — Абдулатип хотел вскочить, но в это время с противоположной стороны моста затрещали выстрелы.

— Ползите к воротам! — крикнул Сааду. — Осторожней, к земле прижимайтесь. Мюриды с той стороны вас заметили.

Наконец ребята доползли до ворот, которые тут же почти бесшумно открылись. Встретивший их Сааду широко улыбнулся.

— Как это вы добрались? По реке, что ли, шли? Э, да у вас, братцы, все ноги в крови.

— Мюриды нас чуть не убили, — тяжело дыша, сказал Шамсулвара. Он еще не пришел в себя после дороги.

— Горача моего убили, собаку, — вздохнул Абдулатип.

— Вы правильно сделали, что пришли к нам. А с мюридов мы еще все спросим. А теперь давайте греться. Снимайте‑ка с себя все и марш под одеяло. А это я сейчас все заберу сушить.

Только ребята забрались под одеяло, как вошел сам Атаев.

— Ну, где эти герои? — и, увидев ребят, махнул рукой. — Лежите, лежите. Грейтесь.

Шамсулвара во все глаза рассматривал легендарного командира партизан. Он представлял его себе раньше высоченным, как гора Акаро, с большой звездой на лбу и невероятно пышными усами. Перед ним стоял невысокий человек, в простом кителе, с чуть заметными усиками. Темные глаза его улыбались.

— Ну, как дела в ауле? Много домов сожгли мюриды?

Мальчики наперебой рассказывали все, что знали.

— Показали мюриды свое подлинное лицо. Невиновных уничтожают. Ну, да недолго им еще осталось. Вот придет на помощь нам Красная Армия, мы живо выметем эту нечисть из наших гор. А вы молодцы — помогли Сааду бежать. Теперь отдыхайте, сейчас вам поесть принесут, а потом спите, отсыпайтесь. Ну, спокойной ночи, герои, — и он вышел.


В теснинах гор: Повести

19

На рассвете Абдулатипа и Шамсулвару разбудила стрельба. Ребята мигом вскочили, бросились одеваться. Высушенная одежда их была кем‑то аккуратно разложена на стуле. В комнату заглянул Сааду.

— Встали уже? Но только не выходите. Мюриды с утра пошли в атаку, много их, сволочей. Да только крепости им не видать, пока жив здесь хоть один партизан. — Сааду вышел.

— Пошли, посмотрим, — сказал Абдулатип.

— Стреляют же…

— Ну и что ж. Прятаться нам, что ли, — и Абдулатип направился к двери. Вслед за ним поплелся и Шамсулвара.

Абдулатип выглянул во двор. Над крепостью висела дымовая завеса, через которую едва виден был поднимающийся из‑за Седло–горы красный диск солнца.

Партизаны спешили с ящиками патронов к стенам крепости, откуда велся огонь. Сааду, прильнув к пулемету, вставленному в проеме стены, возбужденно кричал:

— Что, получили, негодяи? А ну‑ка еще, ребятки, покормим их свинцом.

Абдулатип подбежал к одному из проемов и выглянул. Отсюда, с высоты крепости хорошо была видна вся местность. Со стороны аула Хунзах двигались мюриды. Их было много — и верховых, и пеших. С криками «лаила» они шли в атаку, размахивая зелеными знаменами.

— Подпустить ближе! Патронов зря не расходовать! — командовал Атаев. Он переходил от одного проема стены к другому, где лежали партизаны, внимательно следя за продвижением белых.

Не отходивший от Сааду Абдулатип увидел, как к крепости приближается отряд конных мюридов.

— Огонь! — подал команду Атаев. Со стен крепости понесся град пуль. Сааду, вытирая локтем струившийся со лба пот, стрелял уже вторую обойму. Падали убитые и раненые мюриды, шарахались из стороны в сторону испуганные лошади.

Вдруг партизан, стрелявший рядом с Сааду, тихо застонав, упал, выпустив из рук винтовку. Она повисла в проеме.

Абдулатип, не долго думая, бросился к нему.

— Ты куда? — крикнул Сааду.

— Вон того ранило. Или, может, убит? — Абдулатип подозвал Шамсулвару. — Давай оттащим вон того раненого в комнату.

Партизан тихо застонал.

— Бери его под руки, осторожней, — командовал Абдулатип.

Мальчики передали раненого медсестре и, прихватив ящик с патронами, опять подошли к Сааду.

— Молодцы, ребятки. Ну вот и вы дело себе нашли. А мюриды‑то пятки показали. Назад драпают, и знамя свое зеленое бросили.

Атака мюридов действительно была отбита. Партизаны присаживались покурить.

— Э, да я вижу, у нас и помощники объявились, — услышал Абдулатип знакомый голос. Возле Сааду стоял старый Хочбар. Так вот он, оказывается, где. Абдулатип уже давно не видел его в ауле.

— Дедушка Хочбар! Вы, оказывается, партизан? — обрадовался Абдулатип. — А что это у вас с головой, — спросил он, кивнув на забинтованную голову старика.

— Э, да пустяки. Задело тут малость, да у меня все быстро заживает. — Он достал из носового платка щепотку табаку и начал скручивать папироску. — Сам Аллах, говорят, курит после еды, — улыбнулся он. — Правда, поесть у нас сегодня нечего, да зато вон сколько бандитов уложили, можно и табачком побаловаться. — Увидев приближающегося Атаева, Хочбар хотел было подняться, но тот махнул ему рукой: сиди, мол, сиди.

— Что, дядя Хочбар, с едой будем делать? Ребята здорово есть хотят. Может, коня зарежем?

— Мало их у нас. Да и худые они.

— Да… От Самурского и Кара–Караева никаких вестей. Где они? Их полки давно должны быть здесь. — Атаев задумчиво почесал бровь. — И гонцы не вернулись. Неужели мюриды схватили их в дороге?

— Надо бы еще гонцов послать в Голотли. Самурский должен быть там, — уверенно сказал старый Хочбар.

— И сестра твоя что‑то запаздывает, — сказал Атаев Сааду. — Что‑то там, в Хунзахе?

— Парида говорила, что сегодня обязательно придет. Да вот задерживается. Что‑то не похоже это на мою сестричку, волнуюсь я за нее.

Атаев приложил к глазам бинокль.

— Смотри‑ка, Сааду, не Парида ли это? Она! Точно — она! — он передал бинокль Сааду.

— Храбрая девчонка! И на десятерых братьев не променял бы такую сестренку, — улыбаясь, сказал Атаев.

— Я вижу ее! — обрадовался Сааду.

Теперь уже все, кто стоял па стене крепости, увидели на узенькой тропинке, вьющейся над самой пропастью, маленькую черную точку.

— Эка, куда забралась. Не всякий горец, и привычный в горах, на такое решится, — козырьком приложив руку ко лбу, сказал Хочбар.

Тропинка вилась над пропастью, то взбираясь вверх, по отвесной скале, то сбегая вниз, к бурной горной речке, которая, словно сердясь, швыряла в нее острые камешки.

Вот тропинка круто пошла вверх узкой лентой. Осторожно ступая, Парида продвигалась по ней наверх вдоль отвесной скалы. Вот и тропинка, наконец, оборвалась, дальше по скале вверх можно было продвигаться лишь по ступенькам, сделанным когда‑то отважными скалолазами, чтобы собирать мед диких пчел. Теперь Парида должна была подняться по ним туда, где парили орлы. Там, между скалами, была узкая полоска вечнозеленой травы, и аульчане пускали туда коз. Они месяцами паслись там на лужайках, прячась в непогоду в пещерах.

И вот Парида, привязав сумку с провизией для брата и его друзей к спине, сжимая в зубах нож, поднималась по ступенькам в скале наверх, к крепости. Если с крепости, считавшейся со стороны этой скалы неприступной, смотреть вниз, то голова начинала кружиться от высоты. Сколько смельчаков–скалолазов, пытавшихся добраться до меда диких пчел, погибло здесь, сорвавшись вниз. Скольких унесла стремительная горная река, кипящая водопадами на дне ущелья!

Но особенно трудно было подниматься здесь вверх по утрам и в пасмурные дни, когда тучи собирались между скал словно на отдых и, досыта набрав влаги, неслись дальше, проливаясь дождем, или исчезали в небесной синеве, растаяв под лучами солнца. Рассказывают, как один пьяный сархинец[17] прыгнул в пропасть, приняв стелющийся по ней белый туман за груды хлопка, и родным пришлось косточки его собирать. Но аульским ребятишкам по душе была другая легенда. Рассказывалось в ней, будто однажды пастушонок из аула, пасший у стен крепости овец, поскользнулся и упал в пропасть. Уже родители оплакивали его, а дед взял хурджины и пошел кости его собирать. А пастушонок‑то, оказывается, жив остался. Была на нем рваная фуфайка, вот она‑то возьми и зацепись за выступ скалы, слегка только ушибся мальчишка. И хоть Абдулатипу, когда он смотрел с крепости вниз, в пропасть, всегда приходила на память эта легенда, он все‑таки весь сжимался от страха — не дай, Аллах, сорваться туда. И теперь Абдулатип с удивлением, затаив дыхание, смотрел, как пробирается по скале Парида. Ей некогда было ждать, когда ветер унесет туман из ущелья, здесь, в крепости, ее братья–партизаны, они голодны, и никто, кроме нее, не принесет им еды. А мюриды идут и идут в атаку, там, в крепости, она хорошо знает, немало раненых, и, может быть, брат ее, Сааду, тоже ранен. Вот почему спешит в крепость Парида. Она уже почти у цели, ползет вдоль крепостной стены к воротам, до них — метров двести. Но тут мюриды заметили дьявола–девчонку. Да–да. Именно дьяволом называли они бесстрашную Париду, ведь обычный человек не поднимется по такой скале. Мюриды открыли огонь. Парида неподвижно застыла в маленьком ровике у стены. Сааду хотел было броситься к ней, но Атаев остановил его.

— Не надо, Сааду, уверен — она обманывает их, делает вид, что убита. Не надо тебе под пули лезть. Лучше стреляй вон в тех, у моста, отвлекай их от Париды. — Сааду открыл огонь, и под прикрытием его Парида быстро поползла к воротам. Последние несколько шагов она не выдержала, побежала, и тут же чьи‑то свои руки быстро втащили ее в ворота. Парида, с трудом переводя дыхание, вытерла прилипшую к лицу грязь и улыбнулась.

— Ой, и Абдулатип здесь? — удивилась она, стягивая со спины тяжелую сумку с едой.

— Еще вчера ночью эти герои прибыли сюда, — Сааду обнял сестру, взял тяжелую сумку у нее из рук.

Парида расплела косу и вытащила из нее бумажку–донесение Атаеву.

— Смотри, она, оказывается, разведчица, — шепнул Абдулатип Шамсулваре. — Вот бы и нам тоже.

— Я бы не смог вот так… по скале лезть, — вздохнул Шамсулвара.

— Днем, конечно, страшно, мюриды могут заметить, а ночью — другое дело.

— Как ночью? — испуганно спросил Шамсулвара.

— Раз Парида смогла, значит, мы сможем. Знаешь, как Атаеву разведчики нужны. И вообще — бойцы. Эх, дали бы мне винтовку. Я б показал этим мюридам. И в аул бы пробрался. Раненым лекарства нужны, вот и дядю Хочбара ранили…

Вечером, когда с обеих сторон стихла стрельба, Абдулатип разыскал Сааду. Он сидел в комнате Атаева. Там же был и кт русский с серыми добрыми глазами, которого Абдулатип хорошо помнил. Все трое склонились над картой и не заметили, как вошел Абдулатип.

— Ну, хорошо, — Атаев провел рукой по карте, — сюда, в Карадах мы пошлем Париду, а в Голотли, к Кара–Караеву, кого? — И он в раздумье прошелся по комнате и тут заметил Абдулатипа, тихо стоявшего у двери.

— А, герой. Зачем пожаловал? — спросил Атаев.

— Дайте мне винтовку. Я тоже в разведчики хочу… Как Парида, — и хоть Абдулатип и не решался взглянуть в глаза Атаеву, голос его звучал твердо.

— В разведчики, говоришь? — суровое лицо Атаева смягчилось, глаза улыбались. Он что‑то тихо сказал русскому, и тот тоже ласково взглянул на мальчугана.

— Товарищ командир, его попробовать можно. Сообразительный паркишка. И на разные птичьи голоса свистеть умеет. Вот и меня освободил, вокруг пальца мюрида обвел, — и Сааду подмигнул Абдулатипу.

— Верю, верю, — задумчиво сказал Атаев, шагая по комнате. Он подошел к Абдулатипу, положил руку ему на плечо. — Нелегкое это дело — в разведку ходить. И опасное.

— Я ничего не боюсь.

— А если мюриды поймают?

— Не поймают. А если поймают, ничего им не выдам.

— Да… Ну что ж. Разведчики нам нужны. Ну так как, друзья? Берем его в разведчики? — Атаев обернулся к сидевшим за столом Сааду и русскому.

— Парень стоящий. Я уже говорил, — сказал Сааду.

— Хорошо. Мы пошлем тебя в Голотли, с донесением Кара–Караеву, Как? Согласен?

— Конечно. Я все что надо доставлю.

— Поди‑ка сюда. — Атаев взял со стола яблоко, из тех, что принесла Парида, разрезал его пополам и, аккуратно вырезав середину, вложил в нее маленький клочок бумаги. Потом ловко сложил обе половины. — Вот, держи. Если вдруг мюриды поймают тебя, сразу откуси яблоко и проглоти бумажку. Ясно?

— Ясно…

— Если будут спрашивать, куда, мол, идешь — говори яблоки продавать. Их тебе даст в ауле Хиниб бабушка Париды, Кавсарат. Туда и пойдешь сейчас с Паридой, а оттуда — каждый своей дорогой. А это яблоко в карман спрячь получше и, смотри, не спутай с другими. Ну, желаю удачи, — и Атаев крепко пожал руку Абдулатипу. — Ну вот и Парида пришла, — сказал он. В дверях стояла Парида. Атаев протянул ей бумажку–донесение Самурскому. Парида быстро сложила ее вдвое и спрятала в косе.

Абдулатип и Парида вышли в дорогу. На радостях Абдулатип как‑то совсем не думал о предстоящих опасностях. Только жаль ему было расставаться с Шамсулварой, который оставался в крепости.

Вокруг крепости, выползая из ущелья, стелился туман, и трудно было заметить ползущих вдоль стены ребят. К тому же партизаны усилили стрельбу, отвлекая от них внимание.

Ребята вышли из крепости через отверстие в стене, где было вытащено несколько камней, и несколько шагов ползли вдоль стены, а потом Парида свернула в сторону реки. Абдуматип был рад этому: спускаться по той скале, по которой Парида добиралась сюда, он боялся, хоть и молчал.

— Снимай сапоги, речку будем переходить, — сказала Парида.

Ребята миновали реку и вышли к отвесной дороге, той самой, которой шли в крепость Абдулатип с Шамсулварой. Еле заметная, она, как тонкая нить, висела над пропастью. Осторожно ступая, ребята стали спускаться. Идти надо было боком, плотно прижимаясь к скале и стараясь не смотреть вниз. Парида шла впереди. Спускалась она легко, словно горная лань. Казалось, она только и знала что ходить здесь. Там, где надо? было прыгать через выступы, она протягивала тоненькую смуглую руку Абдулатипу.

— Не торопись. Прыгай осторожно, — предупреждала она.

Когда Абдулатип вступил на очередной выступ, из‑под ног его вдруг взлетел огромный орел и, хлопая крыльями, закружился над ним. Видно, непривычный шум потревожил его. Обескураженный Абдулатип чуть было не сорвался вниз. Сдвинутый им камень, ударяясь о скалы, с грохотом полетел вниз, в реку.

— Прижмись к скале, отдохни немного, — крикнула Парида. — Смотри, орел улетел. Видно, испугался. Теперь уже немного осталось идти, пещера близко, — подбадривала она его. — А оттуда по ступенькам прямо в Хиниб спустимся.

Спокойствие Париды передалось и Абдулатипу. Вскоре они подошли к пещере. Около нее чуть теплилась зола: видно, охотники недавно жарили тут горную дичь.

— Давай посидим здесь, — сказал Абдулатип.

— Нельзя. Пока туман не рассеялся, надо успеть спуститься, — сказала Парида.

— Где? Здесь спуститься? — Абдулатип посмотрел на почти отвесную скалу.

— Да. Там ступеньки есть. Пошли, — Парида пошла вперед. Ох, какой это был спуск, не легче первого. Хорошо, кругом стоял туман и не видно было высоты…

Когда измученные ребята подошли к дому бабушки Кавсарат, она, держа кувшин в натруженных темных руках, сбивала масло.

— Кто же это с тобой? — спросила она Париду. Большие, цвета ореха глаза внимательно смотрели на Абдулатипа. Морщинистое, словно вспаханное поле, лицо было строгим.

— Это наш. Абдулатип, — сказала Парида. — Сааду просил, чтобы ты, бабушка, положила ему в хурджины яблок. Он пойдет их продавать, — и она хитро подмигнула Кавсарат.

— Как он там? Вон ведь оно как, стреляют да стреляют. Жив ли?

— Жив, бабушка. Даже не ранен. Велел тебе кланяться. И мне просил дать конопли, я тоже торговать иду.

— Ох, дети, дети. Знаю я эту вашу торговлю. Да что с вами делать. Ночами из‑за вас не сплю, совсем поседела моя голова за эти дни. Что‑то с вами будет? Один Сааду у меня из мужчин остался. Хочу, чтоб проводил меня в последний путь. И не знаю, дождусь ли его.

— Обязательно дождешься, бабушка. Скоро нам Красная Армия на помощь придет. Так Атаев говорит. Совсем другая жизнь в горах начнется.

— Эх, внученька, мне‑то что с той жизни? Стара я. Помирать скоро. О вас, молодых, вся моя забота. Лишь бы вы жили хорошо. А тут стреляют. И когда это кончится? Сааду ушел, и ты туда же рвешься. Как не поседеть моей старой голове? Женское ли это дело — воевать. Сиди‑ка ты дома, внученька. Голуби по–орлиному не летают. Ладно уж Сааду ушел. Мужчины, как говорят у нас, в постели не умирают, а тебе зачем воевать, внученька?

— Не волнуйся, — Парида обняла бабушку. — Вот увидишь— ничего со мной не случится.

— Эх, — Кавсарат смахнула слезинку, — знаю, не удержать тебя.

— Бабушка, помнишь ты рассказывала мне о девушке Шуайнаг?

— Так то когда было, — вздохнула Кавсарат.

— И сейчас такое время настало, как тогда.

— Мала ты еще, — вздохнула Кавсарат.

— Мне уже тринадцать, п я хочу быть такой же, как Шуайнат. Не плачь, лучше дай нам скорее яблоки и зерна.

— Да уж что с вами делать, — и Кавсарат засеменила в дом.

Когда, набив хурджины, ребята вышли наконец на дорогу, Абдулатип спросил:

— О какой это ты Шуайнат говорила?

— Много лет назад в наши горы пришел с огромным войском Надиршах. Он хотел всех себе покорить. Тогда все горцы собрались и пошли с ним воевать. И вот в одном бою был убит брат этой самой девушки Шуайнат. Она узнала об этом и решила отомстить Надиршаху. Переоделась в одежду брата, взяла его оружие п коня и поехала воевать. Она так смело воевала, ито многих солдат Надиршаха уложила. Враги боялись ее как огня. Тогда Надиршах решил во что бы то ни стало поймать такого храброго воина. Когда шел бой, сразу несколько солдат шаха набросились на Шуайнат и увели ее в плен. Когда Надиршаху сказали, что этот храбрый воин — переодетая девушка, он удивился и сказал: «Сто солдат променял бы на такую горянку».

Абдулатип не заметил, как они дошли до перевала Игитли. Никто их не остановил. Здесь он должен был расстаться с Паридой и дальше идти один. Ребята договорились, что вечером встретятся здесь.

Худая длинная шея Абдулатипа казалась еще длиннее от тяжелого хурджина за спиной. Бабушка Кавсарат не пожалела яблок, которые всю зиму хранила в сундуке. От них шел приятный запах, и Абдулатип едва удерживался, чтобы не попробовать одно из них. Но не решался. Он пощупал рукой яблоко, спрятанное за пазухой, то, что дал Атаев, — на месте ли. Там же с внутренней стороны гимнастерки была приколота и красная звездочка. Он погладил ее рукой. Потом достал из хурджина чурек с крапивой, который заботливая Кавсарат положила ему в дорогу, и на ходу начал есть.

Сразу за перевалом открывалась взору зеленеющая молодой травкой Заибская долина, разрезанная сверкавшей на солнце бурной Аварской койсу! С той стороны реки поднимались цепи гор, разноцветные, с причудливыми очертаниями. Вот знакомая ему с детства Седло–гора, за ней — Тляротинские горы с вечными снегами на вершинах. А там, за Акаро–горой, открывался новый, незнакомый Абдулатипу мир. С Акаро–горы надо было спуститься в долину. Можно было спуститься к ней по шоссе, которое лентой вилось в горах, а можно — по тропинкам, узким и опасным. Абдулатип стал осторожно спускаться по тропинке, круто сбегавшей вниз по скале. Она оборвалась у родника, бившего ключом из‑под самой скалы. Шоссе было в нескольких шагах, но идти по нему было рискованно. Размышляя, как пройти дальше, Абдулатип присел у родника. «Если встретишь кого по дороге, — вспомнил он слова Атаева, — не обращай на того внимания, постарайся пройти мимо. Главное — не показывай, что испугался, а то будут допрашивать: кто да откуда?»

Абдулатип напился. Ледяная вода как рукой сняла усталость, и Абдулатип уже хотел встать и посмотреть, нет ли где тропинки, как вдруг услышал скрип колес арбы. Со стороны Хунзаха кто‑то ехал. Абдулатип присмотрелся. На арбе сидел пожилой человек с редкой седой бородкой.

— Дяденька, довезите до Заиба, — крикнул Абдулатип. Аул Заиб лежал по дороге к Голотли.

— А что у тебя в хурджинах? — спросил в ответ аробщик.

— Да яблоки там. Продавать иду.

— Яблоки, говоришь. Ну коли так — садись, Яблоками расплачиваться будешь.

— А много попросите?

— Это смотря, какие у тебя яблоки. Если крупные...

— Крупные. Вот смотрите, — Абдулатип достал из хурджина яблоко.

— Тю… хорошие, — улыбнулся крестьянин.

— Только много дать не могу. Бабушка их считала. Вот, возьмите, — и Абдулатип протянул аробщику несколько яблок.

— Не спеши, молодой человек. Одно яблоко за версту. Три версты— три яблока. Я больше, чем положено, не возьму. Такое уж мое правило. В долгу быть не люблю: за добро добром и плачу. Другие вон добро делают, чтоб искупить свои грехи перед Аллахом, а у меня их, грехов‑то, нет, братец. Вот и люблю получить добро обратно. Ты мне, я тебе.

— А вот у нас в ауле один мастер был, так он говорил, что добро надо делать просто так, что люди должны выручать друг друга. Так еще, мол, деды завещали.

— Это какой же такой мастер говорил? Не тот ли, что с неверными связался и служил им.

— А вы откуда его знаете? — Абдулатип даже рот открыл от удивления. «А не знает ли этот аробщик что‑нибудь о дяде Нурулле, хотя бы где он?» — подумал мальчик.

— Сам‑то я его никогда не видал. Братец про него рассказывал.

— Ваш брат — мюрид?

— Наш‑то Курбан? Ха–ха. В ауле его все воришкой называют. Что и говорить — на руку не чист. Такого вора — поискать. В семье, говорят, не без урода. Да… А теперь куда там. К нему и не подъедешь — мюридом заделался. Эх, — аробщик махнул рукой, — перевелись в наших горах настоящие‑то мюриды. Раныпе‑то мюриды святому делу, не жалея живота своего, служили. Слыхал небось о мюридах Шамиля? Э! Люди были. О Хаджи–Мурате и Ахбердиле Магомеде песни пели. Как‑то в бою Магомед был ранен. Так он раненую руку себе оторвал и, держа в другой шашку, на врага шел. А эти разбойники Нажмудина Гоцинского — какие там мюриды. Название одно. Воры да пьяницы. Один вон к нам вчера с Курбаном пожаловал и сразу кулаком об стол — выпить, мол, тащи. У–у, подлюги. Я б их всех…

— А вы что — партизан? — тихо спросил Абдулатип.

— Партизан? Ха–ха, — засмеялся крестьянин. — К чему мне это. Арба есть, волы есть — что мне еще. Иду куда хочу, живу как хочу. А эти болваны пусть дерутся между собой как петухи. Мне с ними не по дороге. «Вот и отец мой так же говорит, — подумал про себя Абдулатип. — Нет ему никакого дела ни до партизан, ни до мюридов. Лишь бы ему торговать с выгодой».

Незаметно доехали до аула Заиб. Абдулатип слез с арбы.

— Ну, счастливого пути, парень. Да смотри, не попадись мюридам или партизанам. Прощай тогда твои яблоки.

Не успел Абдулатип пройти двух верст по шоссе, как вдруг навстречу ему вышли трое вооруженных мюридов. Сердце у Абдулатипа бешено забилось, но он взял себя в руки, вспомнив наказ Атаева.

— Эй, парень! Далеко ли идешь и что у тебя в хурджинах? — спросил высокий носатый мюрид. Абдулатипу показалось, что он где‑то видел его, но где — он не мог сейчас припомнить.

— Яблоки на базар несу. На кукурузу обменивать, — сказал Абдулатип. — В ауле у меня маленькие братья без хлеба сидят.

— Ха–ха, — засмеялся носатый. — Слыхали? Этот паршивец говорит, что идет в Голотли яблоки на кукурузу обменивать. В Голотли? Где яблок полным–полно. Ха–ха! Здорово врешь, парень.

— Не в Голотли я иду. А через Голотли в Телетли.

— Ну, будет врать! Говори лучше, кто тебя послал в Голотли? Уж не партизаны ли? — Носатый мюрид зло посмотрел на Абдулатипа. Теперь мальчик вспомнил его: носатый частенько сиживал в харчевне Дарбиша.

— Да что вы, дяденька! Партизаны у нас козленка отняли. Не люблю я их. Мое дело — торговать. Вот яблоки несу. Братья у меня в ауле голодают. Зачем мне партизаны да мюриды? — для пущей убедительности сказал Абдулатип.

— Зачем, говоришь, мюриды? Ах ты, паршивец! — закричал носатый. — А ну, ребята, обыскать его хурджины.

Двое других начали стаскивать тяжелый хурджин с плеч Абдулатипа, а он, делая вид, что обливается слезами, быстро достал из‑за пазухи яблоко и падкусил его.

— Вай! Мои яблоки! — плакал Абдулатип. — Как вам не стыдно! А еще мюриды! В Хунзахе меня мюриды хвалили, на арбу посадили, чтобы я в Голотли ехал, а вы…

— Высыпай яблоки, — не слушая его, крикнул носатый другому мюриду. Тот так тряхнул хурджин, что яблоки покатились по пыльной дороге.

— Куда сыплешь, дурак! — кричал носатый. — Вот сюда, на траву надо было. А ты в пыль, — и он грубо толкнул приятеля.

— Вай! Где мои яблоки! — кричал Абдулатип. — Теперь бабушка побьет меня! — и он бросился собирать яблоки.

— Эй! — крикнул носатый приятелю. — А ну‑ка обыщи этого паршивца, — и он цепкой рукой схватил Абдулатипа за плечо. Вдруг его рука наткнулась на звезду. — А это что такое? — Он рванул рубашку и вырвал клок вместе со звездой.

— Вай! Моя звездочка! — притворяясь обиженным, закричал Абдулатип. — Мне дядя ее подарил, — плакал он, держа в руках надкусанное яблоко.

— Какой еще дядя? — спросил носатый.

— Какой… какой. Галбацилав его зовут, — это был известный мюрид из отряда Гусейна. — Вот расскажу ему, как вы у меня яблоки отняли.

— Галбацилав, говоришь? — носатый был явно озадачен. Видно, это имя было ему знакомо. — Так что он? Дядя твой?

— Конечно. Он самый смелый из всех мюридов, вот расскажу ему… Он приедет сюда на своем сером коне.

— Ну, ну, перестань, — голос мюрида звучал примирительно. — На сером коне, говоришь? Почему на сером? У него белый конь.

— Нет. Это у дяди Гусейна — белый, а у Галбацилава — серый. Я его на водопой водил, точно знаю.

Мюриды переглянулись. Видно, им показалось убедительным то, что говорил мальчик.

— Вот подождите, я все дяде расскажу. Он вам покажет, — продолжал плакать Абдулатип.

— Да отдай ты ему эти яблоки! — сказал наконец носатый приятелю. — Кто это еще сюда едет!

— Убирайся отсюда, — крикнул носатый Абдулатипу.

— Я все равно Галбацилаву про вас расскажу. И звездочку мою отдайте.

— А ты знаешь, что мы воюем против тех, кто носит эти звезды, — спросил один из мюридов и хотел уже бросить звезду в кусты.

— Вай! Моя звездочка! — делая вид, что не понимает его слов, закричал Абдулатип.

— Да отдай ты ему эту игрушку, — сказал носатый. — На вот тебе еще пятачок в придачу, только уходи скорей. — Носатый явно не хотел, чтобы ехавший сюда мюрид застал Абдулатипа.

Делая обиженный вид, Абдулатип забросил хурджин на спину, засунув надкушенное яблоко обратно за пазуху. Взял звезду и пятачок и торопливо зашагал по дороге. Когда уже подходил к Голотли, его опять остановили, но теперь уже свои, партизаны. Они начали было обыскивать его, но Абдулатип стал требовать, чтобы его проводили к самому командиру.

— Смотри, какой шустрый, — смеялся партизан, глядя на Абдулатипа. — Еще молоко на губах не обсохло, а туда же — воевать. Поди, мать‑то и пе знает, куда сынок ее запропастился.

Абдулатип обиженно сопел в ответ на его слова.

— Ведите меня к командиру, — твердо стоял он на своем.

— Это к какому же командиру? — спросил молодой партизан.

— К Кара–Караеву, известно, — Абдулатип недовольно шмыгнул носом.

— Смотри, знает, — удивился парень. На всякий случай обыскав Абдулатипа, партизаны привели его в штаб к Кара–Караеву.

Кара–Караев, загорелый, молодой, с пышными черными усами, с интересом посмотрел на мальчугана. Он был даргинец, но хорошо говорил по–аварски.

— Так, говоришь, Атаев тебя послал? — спросил он.

— Да. Вот возьмите. — Вытащив из‑за пазухи надкушенное яблоко, Абдулатип разломил его и, достав оттуда записку, подал ее Кара–Караеву.

— Бахарчи[18], — похвалил Кара–Караев. — Покормите хорошенько этого орленка и пусть сегодня отдыхает, — обратился он к молодому партизану. — Мы, сынок, скоро пойдем на помощь Атаеву и тебя с собой возьмем. — Он хотел уже уйти, но Абдулатип вскочил.

— Товарищ командир, мне сейчас же обратно нужно! Вечером мы должны встретиться в Хинибе, — сказал Абдулатип, но с кем встретиться умолчал, помня наказ Сааду — лишнего не говорить: разведчик должен уметь молчать.

— Ну что ж. Раз надо… — сказал Кара–Караев. — Тогда поешь и — в путь. — Он крепко пожал руку мальчику. — Передай Атаеву, что завтра на рассвете выступаем ему на помощь. Да только, смотри, передай это лично Атаеву. Трудно сразу узнать всех, кто тебя окружает. Осторожность никогда не мешает.

Абдулатип, подняв на плечо хурджины, наполненные кукурузой, вышел в обратный путь. Хоть ноша и была потяжелее прежней, на душе Абдулатипа было легко и радостно. Ведь задание Атаева он выполнил, и ничто теперь ему было не страшно. Поэтому и шел он теперь быстрее, чаще тропинками, стараясь, где возможно, не выходить на шоссе. «Вот бы опять повстречаться с аробщиком», — мечтал, шагая по дороге, Абдулатип. Увесистые хурджины тянули назад, особенно на подъемах. Но никто не встречался ему. Не было видно и мюридов. Да и встретятся они ему теперь, он отнесется к этому спокойно: ведь донесение уже доставлено, и теперь он их не боялся.

Когда он, вспотевший и усталый, поднимался к перевалу Иготль, где должен был встретиться с Паридой, над Хунзахским плато уже сгущались сумерки. Погрузился в темноту маленький, утопавший в садах аул Хиниб. «Придет ли сюда Парида? Сумела ли она выполнить задание Атаева», — на душе у Абдулатипа вдруг стало тревожно. Он присел у источника и стал ждать. Они условились с Паридой ждать здесь друг друга дотемна, и если здесь встретиться не удастся, то идти в Хиниб и ждать там.

Абдулатип ждал Париду, пока темнота не окутала перевал Иготль. Париды все не было. Больше ждать не было смысла. «Может, Парида пошла другой дорогой и ждет его в Хинибе?» Абдулатип поднялся, вскинул хурджины и быстро зашагал вниз, к аулу Хиниб.

Становилось совсем темно. Абдулатип теперь не торопился. Он представлял, как партизаны Кара–Караева придут на помощь атаевским, и на душе у него становилось весело. «Достанется этому противному Гусейну и его мюридам», — думал он, радуясь, что в этом есть и его заслуга. Абдулатип незаметно для себя стал потихоньку насвистывать, а потом, забыв об осторожности, разошелся, разливаясь соловьем, хотя и считается у горцев, что свистеть и петь в горах грешно. Но Абдулатип вряд ли вспоминал об этом. Вот уже замигали огоньки в ближней сакле, до нее — рукой подать. Абдулатип ускорил шаг, но тут кто‑то огромный обрушился на него. Абдулатип упал.

— Смотри, Галбацилав, не задуши его, — сказал чей‑то хриплый голос.

Абдулатип весь съежился… Так, значит, один из самых свирепых мюридов здесь и, того гляди, задушит его.

— Эй, Галбацилав, — слышался тот же хриплый бас, — что‑то этот свист мне знаком, но убей — не помню, где слышал?

Тяжелая рука мюрида схватила Абдулатипа за шиворот и подняла с земли.

— Что, щенок? Улизнуть хочешь? Не выйдет, — и мюрид грубо толкнул паренька в спину. — Не атаевский ли разведчик? Как думаешь, Узаир? Да и девчонка та на подозрения наводит.

— Мал больно. Куда ему в разведчики, — ответил хриплый голос. — Помнишь, Камиль из крепости говорил…

— Может, ты и прав, Галбацилав.

Абдулатип не видел лица Галбацилава, в темноте была видна лишь его огромная фигура. Папахой он касался макушки высокого дерева. «И зачем я только свистел? — с досадой на себя думал Абдулатип. И Париду, оказывается, они поймали. Но она, он уверен, ничего им не сказала. — Что же делать? Как передать то, что просил Кара–Караев? И надо предупредить Атаева, что у него в крепости сидит мюридский лазутчик по имени Камиль. Что делать? — лихорадочно думал Абдулатип. — Неужели в ауле среди мюридов окажутся и те, которых он встретил по дороге в Голотли? И какой же это Камиль? Камиль… Камиль. — Абдулатип напрягал память: — Не тот ли с рыжими усами, которого он видел в комнате Сааду? Кажется, Сааду называл его именно так».

Теперь хриплый голос прозвучал у самого уха Абдулатипа:

— Он не шевелится, Галбацилав.. Шив ли?

— Жив. Чего ему сделается. — Галбацилав так дернул мальчика за ухо, что он вскрикнул. — А ну, вставай! — и мюрид с силой тряхнул Абдулатипа.

— Ой, мои хурджины! Кукуруза вся высыплется, — заплакал Абдулатип.

— А он живуч, — засмеялся Галбацилав. — Возьми, Узаир, его хурджины, да проводи вон в ту ближнюю саклю к старухе Кавсарат. Там наши разберутся, кто он таков.

Когда Абдулатип в сопровождении двух мюридов вошел в саклю Кавсарат, посредине комнаты на ковре сидели по–турецки несколько мюридов. Посреди ковра стоял большой таз, из которого шел запах вареного мяса, и бутылка водки. Абдулатип быстро окинул взглядом сидевших, его беспокоило, нет ли среди них тех мюридов, которые остановили его по дороге в Голотли. Нет, лица были ему незнакомы, и это немного успокоило его.

— Вот! Еще лазутчика поймали! — Галбацилав толкнул вперед Абдулатипа, который едва не налетел на таз с мясом.

— Давай, давай его сюда! — Мюрид, державший в лоснящейся от жира руке баранью ногу, перестал жевать, уставившись пьяными глазами на Абдулатипа. — Лазутчик, говоришь? — Мюрид икнул.

— Так точно. — Галбацилав вытянулся. Видно, говоривший мюрид был здесь главным.

— Наше мясо едите, а меня еще обзываете, — сделав обиженный вид, захныкал Абдулатип. — Может, я тоже есть хочу, — и он протянул руку к мясу.

— Посмотрите‑ка на этого нахала, — удивился главный мюрид. — Уж не тебя ли мы поджидали в гости?

— Здесь моя бабушка живет, я в свой дом пришел. — Абдулатип понял, что нельзя показывать мюридам и тени растерянности, лучше смело нападать на них. И он сел на ковер поближе к тазу с мясом.

— Ха–ха! — засмеялся главный мюрид. — Вижу, парень стоящий. Эй, Кавсарат! Иди‑ка сюда.

«Что, если Кавсарат не признает меня, тогда все пропало», — в тревоге думал Абдулатип. Как только Кавсарат появилась на пороге, он бросился к ней.

— Бабушка, чего они меня обижают, есть не дают. Я голодный.

— Вернулся, дорогой! Ну и слава Аллаху, — закивала головой Кавсарат. — Ну как? Поменял ли яблоки на кукурузу? Вот и Парида уже по тебе плачет. — В эту минуту в комнату заглянула Парида.

— Ой, брат вернулся, — она бросилась было к Абдулатипу, но Галбацилав грубо оттолкнул ее к стене.

— Ну, чего раскричались! Еще посмотрим, какой он тебе брат, — он взглянул на главного, ища поддержки. Но тот был занят бараньей ногой и не обращал на него внимания.

— Ну‑ка, поди сюда! — Главный мюрид, уже изрядно захмелевший, поманил пальцем Абдулатипа.

— Выпей‑ка за здоровье своей любимой бабушки, — и он протянул Абдулатипу полный стакан самогона.

— Мусульманам грешно пить, и бабушка так говорила. — Абдулатип отстранил стакан.


В теснинах гор: Повести


— Вах! Посмотрите на этого петуха! Истинного мусульманина из себя строит, не пьет, не курит, только торгует. А теперь скажи: как тебя красные через готлинский мост пропустили. А? — Он исподлобья злобно посмотрел на мальчика.

— Пустили… Как бы не так. Они так набросились на меня, вот и гимнастерку разорвали. А один винтовкой ударил, и я даже сознание потерял, — Абдулатип всхлипнул.

— Гимнастерку, говоришь, порвали? А может, и правду говорит? — главный посмотрел на сидящих дружков. — А много там красных?

— На мосту пятеро было, а в ауле их полно, говорят, — шмыгнув носом, сказал Абдулатип.

— Это кто же тебе сказал?

— Мюриды в Заибе. В ауле, сказали, полно красных, смотри — береги свои яблоки. Я ни одного им не дал.

— Не дал, говоришь? Это хорошо, — главный протянул Абдулатипу объеденную баранью ногу. — На вот, ешь. — Он словно потерял интерес к Абдулатипу.

— Чего стоишь? Иди, — Галбацилав толкнул Абдулатипа к двери.

— Сдается мне — прикидывается этот паршивец, — сказал он тихо главному, но мальчик хорошо слышал его слова.

— Ты, Галбацилав, своей тени стал бояться. За каждым кустом тебе партизаны мерещатся. И чего ты их так боишься. А? Или трусишь? — прищурив левый глаз, главный ехидно взглянул на Галбацилава.

— Да я против их сотни готов один выступить. — Галбацилав обиженно засопел, маленькие злобные глазки сбежались к переносице.

— Зря не веришь мне, Булач, нюхом чую — мальчишка — красный лазутчик.

— Говорят, кто летом змею видел, зимой веревки боится, — усмехнулся главный.

— Вспомнишь мои слова, Булач, — Галбацилав махнул рукой. — Налей мне стаканчик. Хочу выпить за упокой души большевика Атаева. Завтра уж он от меня не уйдет.

— А здорово ты ему прислуживал во время войны с германцами. А? Небось дружком был? — съязвил главный.

— Никогда не был он мне дружком. Тогда еще я чуял — продался он красным. — Галбацилав залпом выпил стакан. — Еще в окопах я почувствовал, что он за птица, знал — царю изменит. Все о революции говорил. Ну, я с ним и сцепись, хоть и ниже чином был. — Галбацилав поджал губы. — А он меня плетью. Не забыл я про то. Ну да ничего. Разочтусь.

— Ха–ха, — смеялся главный. — Говоришь, плетью тебя? — Он уже окончательно опьянел. — Так, значит, старый у тебя должок, ну–ну.

— Будь уверен, Булач. Я в долгу у него не останусь.

— Ну–ну.

— Атаев в западне. Говорил же Камиль — в крепости жрать нечего. Долго они не продержатся. Да и боеприпасы, наверно, тю–тю. Боюсь, как бы Атаев руки на себя не наложил, сам хочу с ним расправиться.

— Нет, братец, дела Атаева не так уж безнадежны, как ты думаешь, — Булач нахмурился, пьяные глаза блеснули недобрым блеском. — Сегодня его двоюродный брат с отрядом партизан пришел в Обода ему на помощь. А завтра, того гляди, Караев в Голотли да Самурский в Карадахе выступят. Тогда плохи наши дела. Одним кулаком по нас ударят, сорвут нам наступление.

— А ты тут для чего?! — Галбацилав стукнул волосатым кулаком по полу. — У нас же есть свои люди в Обода.

— А, — махнул рукой Булач. — Люди… Ни на кого положиться нельзя.

— А Наху–Гаджи? Он подаст сигнал как договорено: зажжет костер на скале, как только красные уснут. Х–ха! Попляшут они у нас, проклятые гяуры. И опомниться им не дадим. Часть наших отрежет путь к крепости Караеву. А утречком мы и нагрянем к Атаеву. Камиль обещал испортить там пулеметы.

— Болтаешь много, — недовольно прервал его Булач, — говорят, и стены уши имеют. А тебя несет, как выпьешь.

— Вечно ты па меня цыкаешь. Слова не дашь сказать. Только себя умным считаешь, — Галбацилав недовольно засопел.

— Помолчи. Тут я командую. Так что изволь слушаться.

— В ауле женами своими командуй. Чем я хуже тебя? Я еще в царской армии не последним был.

— Ты моих жен не трогай. Они мне преданы и берегут свою честь. О своей лучше позаботься. Она, говорят, за болыневичком пошла? А?

— Не смей о Хандулай говорить! — Галбацилав аж зубами заскрипел. — А не то — голову, как арбуз, отрежу, — и он схватился за рукоятку кинжала.

— Может, я раньше продырявлю твое петушиное сердце. — Булач положил руку на кобуру.

За дверью Абдулатип и Парида внимательно прислушивались к тому, что говорили мюриды. Ребята волновались.

— Оказывается, Камиль — их разведчик, — шепнула Парида.

— Какой это?

— Рыжий такой.

— Что же делать? — Абдулатип тревожно посмотрел на девочку.

— Надо отсюда выбраться — и как можно скорей. — Парида решительно тряхнула головой. — Я пойду в крепость по скалам. Передам Атаеву, что завтра утром Кара–Караев придет им на помощь. И о Камиле скажу. Надо, чтобы пулеметы проверили. Вдруг он уже успел их испортить? А ты в Обода пойдешь, к двоюродному брату Атаева. Надо, чтобы они схватили этого Наху–Гаджи.

— А как мы отсюда выберемся?

Кавсарат, догадываясь, о чем шепчутся дети, бросила готовить чурек.

— Никуда я вас не выпущу. Малы еще воевать, — тихо сказала она.

— Бабушка, если мы будем здесь сидеть, там Сааду и его друзья погибнут, — тихо шепнула ей Парида. — Лучше помоги нам.

Кавсарат задумалась. Она тревожилась за ребят, но и не могла не думать о тех, кто ждал помощи в крепости.

А в комнате разгорался спор между Булачом и Галбацилавом. Казалось, они вот–вот начнут драться.

Кавсарат сняла с полки пустой кувшин.

— На‑ка вот, — подавая его Париде, сказала она, — пойдешь на хутор к Омару, а через его двор есть спуск к речке, а оттуда до Обода— рукой подать. А ты подожди пока, — сказала она Абдулатипу. — Надо что‑то придумать, а то мюриды не выпустят тебя со двора, — и она открыла дверь в комнату. — Ох, дети мои! Вышли на священную войну, не знаете, какая судьба кого ждет, а ругаетесь, — сказала она. — Лучше‑ка вот отдохните перед походом да поешьте получше, — и она положила перед ними горячий хлеб. — Э, Парида! — выглянула она в дверь. — Сходи‑ка к дяде Омару, пусть продаст бузы.

— Вот бабушка святые слова говорит, — сказал Булач. Видно, он не желал связываться с пьяным Галбацилавом. — Пусть его буянит, — он махнул рукой в сторону Галбацилава, — не будем обращать на него внимания. А вот поесть и выпить перед походом не мешает. А ты, Алилав, проводи девочку. Ночь темная, чего доброго — напугает кто, — п он многозначительно подмигнул сидевшему рядом с ним мюриду.

А Галбацилав выпил залпом еще стакан, с важным видом покрутил усы.

— Ежели меня кто иголкой кольнет, то я шилом могу. А ну‑ка друг Гулла, — он толкнул в бок соседа, — спой песню перед походом, порадуй Душу.

— Эй, сынок! — крикнула Кавсарат Абдулатипу, — Поди‑ка, станцуй гостям.

— Давай, давай танцуй! — стали кричать мюриды. Пьяный Гулла схватил таз, отбивая лезгинку.

Абдулатип вышел в круг. Мюриды сдвинули к стене тарелки, освобождая ему место.

— Арс! — Абдулатип стремительно сорвался с места. Вот он сделал круг, другой, потом вдруг на какую‑то секунду припал на колено, снова вскочил и пошел на цыпочках, медленно жестикулируя руками, с пола столбом поднялась пыль, но мюриды, не обращая на это внимания, увлеченно хлопали.

— Арс! — Абдулатип вновь стремительно закружился по кругу, а сам внимательно наблюдал за Галбацилавом. Он один смотрел на него и не хлопал. Абдулатип нарочно прошелся прямо перед его носом, и тут вдруг Галбацилав, сбросив с плеч бурку, вскочил и вошел в круг. Даже усы у него вздрагивали.

— Арс! — Он медленно развел руки и, ногой оттолкнув Абдулатипа к стене, один пошел по кругу. — Арс! Я вам покажу, как танцуют настоящие горцы! Эй, щенок, учись! — Он надменно взглянул на присевшего у стены Абдулатипа.

— Вах! А ну‑ка, быстрей, Галбацилав, — подзадоривал его Булач, вместе с остальными хлопая в ладоши. Гулла бил в таз. — Арс! Арс!

Мюриды так увлеклись пляской пьяного Галбацилава, что не заметили, как через открытое окно Абдулатип спустился на веранду. Рядом с ней к дереву была привязана лошадь Булача. В один момент Абдулатип развязал уздечку и вскочил на лошадь.

Мюриды опомнились, лишь услышав стук копыт. С криком «партизаны!» они вскочили и бросились к коням. Кто‑то выстрелил.

— Убежал, щенок! — Галбацилав выругался. — Что я говорил!

В это время во двор вбежал А лил а в, провожавший Париду до хутора Омара.

— Девчонка исчезла! Вошла во двор— и след простыл, — кричал он сквозь шум Булачу.

— Поймать их! — Булач бил себя кулаком по лбу. — Обманули. И кого? Меня, старого волка! Поймать их! — Он повернулся к Кавеарат: — А все ты, старая ведьма! Ты все подстроила, — и он с размаху ударил Кавеарат плетью. — Вот они какие, оказывается, твои «родненькие»!

— Пусть у тебя руки отсохнут! — Кавеарат поднялась. Но мюриды уже не обращали на нее внимания. Толкая сапогами тарелки с едой, опрокидывая бутылки, они бросились к коням. В ночной тьме слышны были их проклятия, выстрелы и топот коней.

— Спаси, Аллах, моих детей, — Кавеарат воздела руки к небу,

20

По каменистым тропам серый конь Булача нес Абдулатипа в сторону Обода. В ушах мальчугана свистел ветер. Казалось, конь летит по буграм и ущельям, ноги его едва касались земли. И хотя ночь была темная, конь мчался уверенно, не замедляя бега, словно понимал положение всадника. Крики мюридов, выстрелы и стук копыт постепенно отдалялись. А в ушах Абдулатипа еще стоял хриплый голос Булача. Главарь мюридов был вне себя от бешенства. «И надо же было этому щенку украсть именно моего коня, — кричал он, — ведь это не конь, а орел, я выбирал его в лучшем табуне ахвахцев! Разве его догонишь теперь! Улизнул мальчишка. Задушил бы его собственными руками!»

Абдулатип, прижавшись к гриве коня, все погонял его, все просил не замедлять бега. Со стороны Акаро–горы дул сырой ветер, похоже, оттуда шел дождь. Абдулатип был в одной рубашке, ветер надувал ее колоколом, но Абдулатип не чувствовал холода.

На перевале конь повернул было в Хундах, но Абдулатип успел направить его к пашням, в сторону Обода. Мальчик поглаживал взмыленную шею коня. «Скачи, дорогой, скачи, в Обода отдохнешь. Я сам накормлю тебя. Теперь будешь служить красным партизанам».

Вот и аул Обода. В домах кое–где виднелись огоньки. Здесь располагался отряд партизан, прибывших из Ботлиха.

Абдулатип позволил наконец коню перейти на шаг. Мальчику еще не верилось, что он у цели. «Скорее, скорее найти командира, двоюродного брата Атаева, и все ему передать. Главное, скорее сообщить, что среди его людей есть предатель. Его имя Наху–Гаджи, — это он запомнил хорошо. Наху–Гаджи. Он зажжет сегодня огонь на скале, когда партизаны уснут. Галбауллав хвалился, что они нападут тогда па Обод и всех перере–жут. Но вам это не удастся, проклятые мюриды. Он, Абдулатип, уже здесь в ауле. И Парида, наверно, уже дошла до крепости. Прошла ли она через скалы в такую ночь? Ей труднее, чем ему».

Из задумчивости вывел Абдулатипа окрик часовых. Двое партизан остановили его на краю аула.

— Кто такой?

— Я свой, партизан, мне к командиру скорей надо.

— Ха–ха! Партизан. Видали мы таких.

— Ведите меня к командиру! — Абдулатип ловко соскочил с коня.

— Смотри‑ка на него. Молоко на губах не обсохло, а ездит как настоящий джигит, — сказал вихрастый парень в заломленной на самый затылок папахе. — Ну‑ка, проверим — нет ли у тебя какого оружия за пазухой. — Убедившись, что оружия нет, партизан кивнул в сторону штаба. — Ну, пошли.

В небольшой, хорошо освещенной сакле, в которой расположился штаб, навстречу Абдулатипу поднялся высокий человек, лет двадцати пяти, с такими же, как у Атаева, темными, чуть лукавыми глазами.

— Вот товарищ командир, на коне прискакал, заявил, лично с вамп говорить желает, — сказал вихрастый парень.

— Хорошо, Сулейман. Выйди на минуту. Ну, докладывай, — командир кивнул Абдулатипу.

Абдулатип стал торопливо рассказывать.

— Так, так, — брат Атаева кивал головой, время от времени поглядывая на паренька.

— А где ж твоя лошадь? — спросил он.

— Да во дворе здесь стоит.

— Посмотрим. — Командир выглянул во двор.

— Да… Конь Булача. Я его знаю. Только все‑таки трудно поверить, как ты один мог обвести вокруг пальца целый отряд мюридов. Булача трудно провести, он — хитрая лиса.

Абдулатип недовольно сопел, ему было до слез досадно, что здесь еще не совсем поверили ему.

Вскоре привели Наху–Гаджи. Тот зашел боязливо, понурив голову.

— Когда ты должен был зажечь огонь на скале? — в лоб спросил его брат Атаева.

— Я? Огонь? — Наху–Гаджи попятился к двери. В глазах у него был страх.

— Нам все известно. Одно слово неправды — прикончу на месте. — Лицо командира стало суровым.

— А если правду скажу, не убьете меня? — голос у Наху–Гаджи дрожал.

— Не трону. Слово большевика.

Наху–Гаджи рассказал все. Слушал командир, широкими шагами ходил взад–вперед по комнате точно так, как его брат, Атаев.

— Иди, сынок, отдохни, — он кивнул Абдулатипу. — Спасибо тебе, и уж прости нас, что не сразу поверили. Да ты и сам понимаешь — иначе было нельзя. Теперь мы уж постараемся получше встретить бандитов Булача. С ним лично давно встречи жду. С ним у меня личные счеты. Хотел он для нас ров вырыть, да сам в него угодит. Ты, Наху–Гаджи, иди вместе с Сулейманом, зажги огонь на скале. Все делай так, как велел Булач. А об остальном мы позаботимся, — и он снял со стены шашку и маузер. Вооружившись, вышел.

Абдулатип не помнил, как уснул. Во сне он видел какой‑то хутор, и хоть он не был похож на тот, откуда он прибыл, бандиты были те же. Страшный, с налитыми кровью глазами Галбауллав привязывал его к подпорке двери. Абдулатипу хотелось кричать, но крика не получалось. Он проснулся в холодном поту, вскочил, с трудом вспомнив, где находится, и только тогда немного успокоился.

В окно виден был бледный рассвет, слышались крики ослов, мычание коров. Абдулатип вышел на веранду, осмотрелся. У стойла, привязанный, тихо стоял его конь и жевал сено. Других коней не было. Не было видно п партизан. Абдулатип забеспокоился. «Неужели все ушли? И что было вчера после того, как Наху–Гаджи зажег огонь на скале?» Абдулатип злился на себя: все проспал.

— Бабушка, куда все ушли? — спросил он у старухи, которая вышла доить корову.

— На войну, сынок, — она вздохнула. — Видано ли: брат супротив брата, сын супротив отца идет. Болит мое сердце за детей. Правду говорят: война детей не рожает, а убивает. Двое у меня орлов воюют. Вернутся ли? Уж семерых своих братьев похоронила. И за что Аллах беду такую послал.

— Скоро, бабушка, красные партизаны везде победят, и тогда война кончится. Товарищ Атаев сказал, что тогда у всех будет что кушать.

— Эх, сынок. Что мне старой шашлыки да свобода, коли орлы мои не вернутся.

— Вернутся, бабушка. Обязательно вернутся. Скажи лучше, сегодня Булач со своим отрядом был здесь?

— Слыхала я — ждали сегодня наши Булача, да, видно, раздумал он — не заявился. Ну, наши‑то, партизаны, в крепость и поехали, благо никакой помехи им не было.

— В крепость поехали?

— Да, сынок. Окружили там атаевских‑то воинов — ну, они, значит, и поехали им на выручку.

Абдулатип подошел к коню, поправил седло.

— Куда это ты, сынок, собрался? Уж не в крепость ли?

— Да, бабушка.

— Зачем тебе‑то туда? Ведь мал еще воевать! Сидел бы тут или домой поезжай.

— Мне домой нельзя.

— Чего так?

— Мне в крепость надо. — Абдулатип погладил коня, и тот поднял голову, ударил копытами об землю и заржал, словно говорил: «Не привычно мне без дела стоять, привык я к походам». — Сейчас поедем, мой хороший, — Абдулатип взял коня под уздечку. — До сих пор ты мюридам служил, а теперь будешь воевать против них вместе с нами, — и, подведя коня к воротам, Абдулатип ловко вскочил в седло, а конь, будто только и ждавший этого, пулей полетел в сторону крепости по следам партизанских коней. Абдулатип не заметил, как доскакал до перевала. Отсюда расходились две дороги: одна вела к крепости, другая к родному аулу. «Заеду‑ка на мельницу Нухи, может, и Хабиб там. Узнаю от него новости. Может быть, и о моем отце он что‑нибудь знает?» И, пришпорив коня, Абдулатип повернул его к реке.

Мальчик торопился. Он бы с радостью сейчас же направился в крепость, но боялся нарваться на первый же дозор мюридов. «Надо, — решил Абдулатип, — сначала заехать на мельницу. Может, Хабиб окажется там, узнаю у него, где лучше ехать к крепости, а заодно и об отце спрошу: может, он слышал о нем что‑нибудь. Вернулся ли он в аул?» С этими мыслями Абдулатип медленно ехал к реке. Он промок под дождем, его знобило, и он прижался к шее коня — от него шло тепло. Конь неторопливо прошел речку вброд и стал подниматься на каменистый берег. И тут вдруг над головой Абдулатипа просвистели одна за другой пули. Конь вздрогнул и, тревожно заржав, шарахнулся в сторону. Пули продолжали свистеть, конь метался, не зная, куда отскочить, и, не найдя, очевидно, другого выхода, прыгнул через камни обратно в реку, увлекая за собой прижавшегося к нему Абдулатипа. Подняв фонтан брызг, конь в два прыжка перемахнул реку. Впереди была канава, наполовину заполненная водой. Она вела к мельнице. Конь направился было к ней, но вдруг, дико заржав, упал на передние ноги. Он был ранен. Абдулатип, перелетев через его голову, мешком свалился в канаву с водой, на несколько минут потеряв сознание. С трудом подняв передние ноги, конь попытался было встать, но тут же, тихо заржав, рухнул всем телом в канаву. Придя в себя, Абдулатип увидел рядом в канаве бездыханно лежавшего на боку коня и, словно сквозь сон, услышал знакомый резкий голос Гусейна.

— Держите этого сукиного сына, мы с него шкуру снимем! — Тут же трое мюридов бросились на Абдулатипа и, прижав к земле, связали ему сзади руки. Он попытался быстро вырваться, но мюрид прикладом винтовки сбил его с ног. Абдулатип был как в бреду. Он не чувствовал боли от сломанных при падении ребер, не чувствовал ударов приклада. Он словно окаменел. В ушах его еще стояли монотонный шум реки, ржание коня.

— Ведите его на мельницу. — Гусейн сел на коня, положив руки на маузер. Он довольно улыбался в черные, лоснящиеся усы, словно поймал самого опасного партизана.

Абдулатип мельком исподлобья взглянул на него. Как он ненавидел его в эти минуты. «Хоть убей, ничего я тебе не скажу, противная морда», — думал он про себя. Теперь он нисколько не боялся ни плети Гусейна, ни смерти от его пули.

Мюриды привели Абдулатипа на мельницу и привязали к той самой подпорке, к которой еще недавно был привязан глухонемой Хабиб. Гусейн, расставив ноги, встал перед ним, размахивая плеткой. Сначала Абдулатип почти не слышал его голоса, он звучал где‑то слишком далеко, и смысл слов не доходил до него. Мальчик видел лишь тонкий, кривящийся в усмешке рот, злобные, близко посаженные глаза. Постепенно шум в ушах Абдулатипа стихал, и он уже мог разобрать то, что вне себя от ярости кричал брат Издаг.

— Ты что, оглох? Я с тобой разговариваю. Где ты был, повторяю? В крепости?

— Отвечай господину офицеру. — Ординарец Гусейна, уже известный Иса, ударил Абдул'атипа по щеке. — Улизнул от меня в тот раз! Теперь не уйдешь.

— Обыскать его! — приказал Гусейн. — Не иначе в крепости он был. Наверно, Атаев послал за чем‑нибудь. Надеялся, что мальчишку не заподозрят. Ну, уж кого–кого, а этого щенка я знаю. Будешь говорить? — Он ударил Абдулатипа плеткой.

— Ничего я вам не скажу. — Абдулатип закусил окровавленные губы.

— Не скажешь? — Иса так дернул Абдулатипа за ухо, что у мальчика потемнело в глазах.

— Хоть убейте, ничего от меня не узнаете!

— Не беспокойся, убьем как свинью, твоя песенка спета, — и Гусейн, прищурив левый глаз, стал вынимать маузер из кобуры. — Только скажу тебе — умереть не такая уж приятная вещь. Подумай‑ка. Я дам тебе коня и оружие, если все нам расскажешь. Все равно партизанам конец, они окружены в крепости и скоро сдадутся. Атаев через несколько часов будет у нас в руках, его повезут к имаму и там повесят.

— Нет, — крикнул Абдулатип, — все вы врете. Вы не сможете его поймать никогда, никогда! — Он хотел кричать: «Атаеву на помощь идут Кара–Караев и Самурский, они разгромят всех вас», — но, вспомнив слова Атаева, что лучше молчать, когда тебя допрашивает враг, Абдулатип сжал губы.

Ведь Гусейн ждет того, когда Абдулатип заговорит и выдаст секретные сведения.

— Твой Атаев продался иноверцам, — говорил между тем Гусейн. — Он враг ислама и будет наказан. Подумай о своем отце. Ведь из‑за тебя и он может пострадать.

Абдулатип молчал. Он мысленно представлял себе отца. Где‑то оп теперь? Вернулся ли? А вдруг его убили? И во всем виноват этот проклятый Гусейн. Это он арестовал дядю Нуруллу. Гусейн и Горача его убил, и вот теперь мучает его. Ярость ослепила Абдулатипа. Если б не были связаны руки, он бы вцепился в горло Гусейну, никто бы не успел остановить его.

Гусейн, словно отгадав мысли мальчика, видя его горевший бешенством взгляд, невольно отступил.

— А ну, Иса, привяжи‑ка его покрепче.

Иса стянул веревки.

— Ну вот что, — Иса приложил маузер ко лбу Абдулатипа. — Не скажешь все, сейчас же прикончу, никто не узнает, как и где ты погиб.

— Убивай! — закричал Абдулатип. — Ничего от меня не узнаешь, проклятый! — и Абдулатип закрыл глаза, ожидая выстрела. Почему‑то вспомнились ему в эту минуту слова бабушки. Она говорила, что после смерти душа отделяется от тела и улетает к небесам, к душам родных. Может, и его душа встретится скоро с душой бабушки и матери. А тело его партизаны все равно найдут и похоронят. И Атаев обязательно скажет речь на его могиле: «Он славный был партизан, этот Абдулатип, он не испугался мюридов, достойно носил красную звезду, и на могиле его надо высечь звезду». А потом партизаны молча дадут залп из винтовок. И Парида принесет потом цветы на его могилу. А Шамсулвара будет плакать. Бедный Шамсулвара. Кто теперь защитит его от мальчишек? И отец, наверно, тоже будет плакать по нему. Только Издаг будет радоваться его смерти. Остаться бы жить назло ей… Дядя Нурулла говорил: лучше умереть героем, чем жить трусом. Жаль только умереть, досыта не поев шашлыка.

Абдулатип стоял с закрытыми глазами, ощущая на лбу холодный металл маузера. «Чего он медлит? — думал мальчик. — Почему не стреляет?»

— Гусейн, Кара–Караев уже в крепости. Быстрее! — услышал вдруг Абдулатип чей‑то голос.

— Эй, Иса, заставь поговорить этого щенка. А будет по–прежнему упрямствовать — брось через скалу в реку. — Сунув маузер в кобуру, Гусейн вскочил на коня.

Абдулатип открыл глаза. Он увидел спину Гусейна. Мюриды в растерянности бегали по мельнице. «Так вам и надо, — думал Абдулатип. — Это я сообщил Караеву, что Атаев просит его помощи. А вы] от меня ничего не узнали». И вдруг ему стало страшно. Ведь Иса убьет его. Теперь, когда красные наступают и вот–вот будут здесь, ни за что не хочется умирать. Обессиленный Абдулатип уронил голову на грудь.

— Ну–ну, не подумай, что я про тебя забыл, — Иса ударил мальчика сапогом. — Уж я‑то жалеть не буду, щенок.

— Ты сам собака! — Абдулатип сплюнул кровью. — Вот, подожди, придет мой отец, отомстит за меня.

— Ха! Чем испугал! Ему тоже не долго жить осталось А ну, говори, куда тебя Атаев послал? Чей конь у тебя? Говори, щенок. — Удары один за другим сыпались на Абдулатипа. Мальчик уже потерял способность чувствовать их, он был почти без сознания. Упрямство его еще больше бесило Ису. Скрипя зубами, он начал засучивать рукава черкески. — Ну, подожди! Я не таких заставлял говорить. Ты еще узнаешь Ису. — Он, очевидно, решил во что бы то ни стало вырвать признание у Абдулатипа.

Вдруг шум шагов у дверей заставил Ису повернуться. Не успел он прийти в себя, как неожиданно появившийся Хабиб изо всех сил ударил его поперек лица толстой палкой. Мюрид схватился было за кинжал, но Хабиб, не давая ему опомниться, дубасил его по рукам, по груди. Мюрид упал. Абдулатип сделал знак Хабибу: развяжи, мол, меня. Глухонемой закивал, быстро вынул из ножен мюрида большой острый нож и развязал веревку, которой был связан Абдулатип. Потом бросился было к Исе, жестами показывая другу, что хочет зарезать мюрида, но Абдулатип также остановил Хабиба. «Свяжи его», — показал он Хабибу. Мальчики разоружили обессиленного мюрида и связали. Взяв его кинжал и винтовку, ребята бросились вон из дома.

«Иди за мной», — жестом показал Абдулатип Хабибу. И тот послушно пошел за ним вдоль канавы наверх, в сторону кладбища.

Около кладбищенской ограды Абдулатип услышал чьи‑то мужские голоса.

— Мюриды‑то удирают, говорят, Атаеву помощь подоспела, слыхал? — говорил один.

— Слыхал, — отвечал второй.

Абдулатип и Хабиб притаились за кустом. Когда односельчане удалились, Абдулатип, пригнувшись, направился в сторону кладбища, таща за собой Хабиба.

«На кладбище, там, — показывал он, — пулемет есть: та–та», — объяснял Абдулатип. Хабиб кивал, он прекрасно понимал друга.

Пробравшись между могилами, ребята добрались наконец до могилы шейха. Абдулатип хотел было уже войти в часовню, где был спрятан пулемет, но вдруг увидел стоявшую на коленях около памятника старуху. Она молилась. Присмотревшись, Абдулатип узнал мать одного из мюридов.

— Ты проси Аллаха, шейх–Саид, — молила она, — пусть сбережет моего единственного сына от пуль этих гяуров.

Услышав шаги, старуха поднялась, но, увидав Абдулатипа и Хабиба, продолжала молиться.

Ребята незамеченными вошли в часовню, вытащили пулемет и поволокли его на край кладбища. Установили его между памятниками, направив дулом в сторону аула.

«Наши придут, будут из него стрелять», — жестами объяснил он Хабибу.

— Га–га, бу–бу, — радостно кивал глухонемой, счастливый оттого, что тоже будет воевать. Глаза его лихорадочно горели,

21

Дождь перестал, но серые тучи, словно стада овец, еще кочевали по небу. Со стороны крепости не прекращалась стрельба; время от временя слышались и орудийные залпы.

Абдулатип и Хабиб залегли у пулемета между двумя памятникахми.

Отсюда хорошо была видна дорога в аул и ближние к кладбищу дома.

Винтовочная и орудийная стрельба становилась все ближе. «Наверно, партизаны погнали мюридов и подходят к аулу», — думал про себя Абдулатип. По дороге в аул то и дело несли носилки с ранеными и убитыми мюридами.

Бой приближался. Совсем близко от ребят пробежал в разорванной одежде мюрид, за ним второй. Они обогнули кладбище, направляясь к мельнице.

«Мюриды с поля боя бегут, — жестами объяснил Абдулатип Хабибу. — В горы драпают».

Мюриды появлялись все чаще, они уже десятками бежали с поля боя. Ребята переглянулись и без слов поняли друг друга. Абдулатип опустил гашетку и дал первую очередь. Еще Сааду в крепости учил его стрелять. Правда, первые снаряды пролетели мимо цели, ведь Абдулатип стрелял впервые в своей жизни. Мальчик дал вторую очередь. Одна из пуль попала в ногу коня мюрида. Конь упал, сбросив седока в реку. Остальные мюриды, не поняв, откуда стреляют, бросились врассыпную.

Хабиб радовался, тормошил друга: «Давай, давай еще», — жестами говорил он.

На дороге показались четверо конных мюридов. Они ехали со стороны аула, направляясь, очевидно, куда‑то в горы. Две лошади были сильно навьючены. Абдулатип присмотрелся. Теперь он хорошо видел тех, кто сидел на конях. Впереди, без сомнения, ехал Гусейн, за ним — незнакомый мюрид. А сзади на сильно навьюченных лошадях — Дарбиш и его сын Назир. «Неужели бегут из аула? — подумал Абдулатип. — Значит, партизаны где‑то уже совсем близко. Нет, нет, он не ошибся — это точно Гусейн и ненавистный Дарбиш». Абдулатип внимательно всматривался, боясь ошибиться. И вдруг совершенно отчетливо увидел своего Тулпара, — да, да, проклятый Гусейн ехал на их красном коне, пх Тулпаре. «Украл коня у отца! — Абдулатип бросился к прицелу пулемета. — Только бы не промахнуться, не попасть в Тулпара». Руки у мальчика дрожали. Вдруг он услышал крик Хабиба. Глухонемой паренек, так же как и Абдулатип, напряженно всматривавшийся в тех, кто ехал по дороге, узнал своего давнего врага и, громко что‑то крича, бросился к дороге. В руках у него был большой охотничий нож, который он обычно носил за поясом. Увидев несущегося прямо на него глухонемого с ножом в руках, Дарбиш вскинул винтовку и выстрелил. Хабиб, вскрикнув, согнулся и, держась за живот, опустился на землю, выронив нож. «Убили, убили Хабиба», — Абдулатип с трудом пришел в себя, нажал на гашетку. Пулемет заговорил.

— Засада! — крикнул ошеломленный Гусейн и пришпорил коня. Абдулатип дал очередь еще. Он увидел, как Дарбиш вдруг схватился за грудь, едва не вылетев из седла. Его конь, словно обезумев, рванулся, направляясь обратно в аул. А Гусейн был уже далеко, Тулпар нес его в горы. Следом за ним несся конь Назира. «Упустил, упустил», — чуть не плакал Абдулатип. Вне себя от досады и горя, он бросил пулемет н побежал к Хабибу. Тот лежал в луже крови и тихо стонал, едва шевеля губами. Видно, что‑то пытался сказать на прощанье другу и не мог. В голубых глазах застыло страданье. Правой рукой он зажимал рану на животе. Левая рука была прострелена и безжизненно повисла. Абдулатип приподнял друга.

— Что случилось? Что с ним? — Из аула бежали люди.

— Посмотрите, посмотрите! — услышал вдруг Абдулатип женский голос. — Дарбиша лошадь волочит!

— Видно, кто‑то из партизан подстрелил, — сказал стоявший в толпе старый Гамзат. — Хватит, попил он нашей крови. Хотел со своим добром убежать, да не удалось.

— Абдулатип! — Мальчик узнал голос отца. Он стоял над Абдулатипом и гладил его вихрастую голову.

— Папа!

— Сынок! Шивой, — голос отца задрожал. — Отпусти Хабиба, видишь— он уже не дышит. Не плачь, пойдем. Теперь ему уже не поможешь.

— Папа, нашего Тулпара увел Гусейн, — Абдулатип всхлипнул.

— Знаю, сынок. Еще вчера ночью увел, прозевал я коня. В ту ночь я у дяди Нуруллы был, доктора к нему привел.

— У дяди Нуруллы?

— Да, сынок. Мюриды отрезали ему руку. Руку мастера, — отец не мог говорить от волнения.

— Скоро всех мюридов прогонят, папа!

Когда отец с сыном вошли во двор своего дома, Издаг навьючивала тюками стоявших посреди двора двух ослов.

— Пусть горит этот проклятый дом. Не было мне здесь никакой радости, — кричала она.

— Дом наш не сгорит, зачем ему гореть, — сказал отец, устало садясь па скамью. — Прощай, Издаг. Ты только горе принесла мне в дом. Ты и твой брат.

— Не смей произносить имени моего брата! — кричала разъяренная Издаг. — Мужчины там воюют с этими иноверцами, а ты дома сидишь. А еще усы носишь, как верный мусульманин.

— Ну, нет, Издаг. Теперь‑то я не буду сидеть дома. Теперь я знаю, с кем мне по пути. Не с твоим братцем, нет. Я пойду с красными, против таких, как твой брат. Я отомщу этим разбойникам. За все горе, которое они принесли людям. За руку Нуруллы и за коня! Уезжай, да побыстрее.

— И не думаю оставаться в твоем проклятом доме! Очень нужно! Хоть не буду видеть противную морду этого щенка, — она ткнула пальцем в сторону Абдулатипа. — Я‑то не пропаду, — и она стала привязывать к рогам коровы веревку.

— Иди, сынок, закрой ворота, — сказал отец, когда Издаг наконец покинула двор.

Вдруг на улице послышался стук копыт, крики «ура». Абдулатип выскочил на улицу. Из домов выходили люди, мальчишки со свистом мчались навстречу появившемуся на дороге отряду.

— Партизаны едут! Партизаны едут! — слышались голоса.

Абдулатип бросился вслед за мальчишками.

Отряд красных атаевских партизан входил в аул. Впереди на своем коне медленно ехал Атаев. Абдулатип еще издали сразу узнал его. А вот рядом с ним Сааду, в руках у него красное знамя. Вот они уже совсем близко.

— Абдулатип! — услышал мальчик сразу два голоса. И он узнал голоса Париды и Шамсулвары.

В ТЕСНИНАХ ГОР

В теснинах гор: Повести

Все имеет свое начало: каждая река, каждая гора, всякое дерево и всякий цветок. Идешь ты эдак осенью по дороге, ешь спелый абрикос и, ни о чем не подозревая, бросаешь косточку в траву. Лежит она до поры до времени, греется в животе матери–земли. И вдруг зашевелится в, казалось бы, мертвой косточке жизнь, и, расколов скорлупу, потянется к солнцу росток, напьется дождем, полезет наверх. И не заметишь, как вырастет возле дороги деревцо, зашелестит листочками, радуя прохожих.

Так и эта повесть, дорогой читатель, имеет свое начало. Мне пришла мысль написать ее в тот солнечный летний день, когда я, уже дядя в летах, с седеющей головой, шел по кривым улочкам родного аула, где оставил когда‑то свое босоногое детство.

Навстречу мне бежал мальчуган лет шести с курчавыми черными как смоль волосами, курносый нос его лупился от загара. На ходу кусая яблоко, он гнал по дороге мячик.

— Здравствуй, малыш! — сказал я ему. — Чей же ты будешь?

— Здравствуйте, — удивленно смотря на меня, ответил он. — Меня зовут Абдурахман. А вы кто, дядя?

— Я, милый, из этого аула.

— Из нашего? — удивился мальчуган.

— Из вашего.

— А почему я вас никогда не видел? — Он задумался, внимательно разглядывая меня. — А–а, наверно, вы в армии служили, как мой брат Тажудин, да? — Мальчуган ударил ногой мячик. — А я буду лесником.

— Это почему же? Может, лучше станешь моряком или космонавтом?

— Нет. Я лесником буду, — упрямо повторил мальчуган. — Мой дедушка Абдурахман был лесником. И я тоже буду. Он знаете какой был… Со всеми зверями и птицами умел разговаривать, и его даже рысь боялась. А когда давно шла война, мой дедушка шпиона ловил.

— Шпиона, говоришь? — Я вдруг понял, о каком деде Абдурахмане говорит мальчуган. Как живого представил я высокого, худого лесника Абдурахмана. И передо мной отчетливо встали события, участником которых был я сам. Вот о них и пойдет речь в этой небольшой повести.

1

Я стою за партой и медленно мучительно краснею, видя, как темные глаза учителя Махмуда Халидовича становятся суровыми и с его круглого добродушного лица исчезает улыбка.

— Ну, так как же, Султан, какие породы деревьев в наших лесах? — спрашивает он, сидя за своим столом, — Вспомнил? — Я тупо смотрю на его рано облысевшую, гладкую голову, будто на ней написано что‑то о лесах, и одним ухом слушаю, что шепчет сидящий рядом со мной за партой Халича. Ребята смотрят на меня, одни посмеиваясь, другие с ясалостью.

— Сосна, — едва слышно повторяю я вслед за Халичой.

— Помолчи, Халича, я, кажется, не тебя спрашиваю, — хмурит брови Махмуд Халидович. — Стыдно подсказывать, Султан сам должен знать, что растет в его родных лесах.

«Придирается, — с досадой думаю я про себя об учителе. — Всегда он именно ко мне придирается. Уж я‑то знаю почему: хотел он жениться на моей сестре Маседо, а она сказала, что выйдет только за Хасбулата. Вот Арбуз мне и мстит». Учителя мы звали «Арбуз» за лысую голову. У них в семье все мужчины рано лысели, чуть ли не в двадцать лет. Как‑то брат учителя, Муслим, сказал: «В наших головах мысль рано созревает, оттого и лысеем. Ведь и персик становится гладким, когда созревает». Дед научил его говорить так.

Учителя я всегда побаивался. Мне казалось, что он нарочно часто вызывает меня, чтоб я краснел перед ребятами. В естествознании я был не силен, и Махмуд Халидович всегда ставил мне в пример моего же приятеля Халича.

Халича — по–аварски ковер. У нас в ауле имя такое только одно. Халича говорит, что так звали только его деда. Вернее, у деда не имя это было, а прозвище. Настоящее имя деда было Мухамед. Рассказывают, будто дед Халича, когда еще молодым был, привоз из Табасаранского аула жену, которая ткала чудесные ковры. Он возил их на базар продавать, и аульчане завидовали ему. Кто‑то однажды назвал его Халича–Мухамед. С тех пор и пошло: Халича–Мухамед да Халича–Мухамед. А потом стали называть и просто Халича. Вот это имя и внуку дали.

Халича я любил, хоть временами ужасно злился на него. Часто, особенно зимой, я целыми днями пропадал у него в доме, ел вместе с ним. Мы любили играть в их большом дворе в жмурки и слушать длинные сказки, которые в зимние долгие вечера рассказывала пам его бабушка.


В теснинах гор: Повести


Все, что ни привезет его отец из города, Халича обычно раздавал ребятам: игрушки ли, конфеты ли. Все катались на его велосипеде и гоняли его мяч. За это я его любил. Но когда родители или учитель начинали ставить его мне в пример, я злился. Когда мокрый и грязный я возвращался с пруда, мама ворчала: «Посмотри вон на Халича, какой он всегда аккуратный да бережливый, а тебе что ни надень, все изорвешь в два дня». Если я припрятывал конфеты, которые мне дарил кто‑нибудь из взрослых, отец обычно стыдил меня: «Вон Халича всегда всем с тобой делится, а ты все для себя прячешь. Нехорошо». Уж не говоря об учителе. Он только и знал, что ставить мне Халича в пример. Вот тогда я и злился на друга, ругал его про себя: «Все Халича да Халича, надоели. Одни мне неприятности из‑за него.

Вот и сегодня. Подсказал‑то едва слышно «сосна», уж не мог написать на бумажке, чтобы я видел, а то шептал себе под нос, вот Арбуз и услышал. Стою я, и ничего вспомнить не могу. Вернее, деревья‑то я знаю, а все названия их из головы выскочили.

— Долго нам ждать, Султан? — недовольно спрашивает учитель. — Как же так, свои родные леса не знаешь? Ведь орехи‑то собираешь осенью?

— Он их в дупле прятал, а белка их у него украла, — засмеялся Халича. Я так и опешил: друг и так меня выдал, да еще смеется, за ним и все ребята засмеялись. Я обиделся и сел. Но в ту же минуту вскочил как ужаленный.

— Что с тобой? — спрашивает учитель, а я стою и ничего сказать не могу: к штанам пристала сосновая ветка, кто‑то положил ее мне на сиденье, конечно, это Халича положил, больше некому. Он смотрит на меня как на в чем не бывало, а ребята вокруг хихикают. Хотел я ему дать как следует и уже поднес кулак к его курносому носу, как вдруг что‑то сильно кольнуло меня в спину.

— Ой, — вскрикнул я и тут от своего же крика проснулся. Оказывается, я сидел, привалившись спиной к стволу сосны около самой муравьиной кучи. Муравьи уже давно пошли на меня в атаку, а я все спал и ничего не чувствовал. Я стал стряхивать муравьев, а они все ползли и ползли на меня, видно, здорово я их растревожил. И вдруг где‑то совсем рядом послышалось рычанье. Я поднял голову и замер: в десяти шагах от меня над убитым туренком стояла рысь и жадно расправлялась с ним. Я вскочил. Корзина, стоявшая у меня на коленях, опрокинулась, и крыжовник рассыпался по поляне. Но мне теперь было не до крыжовника, не до муравьев. Я весь дрожал от страха. Глаза у рыси горели, как светлячки, и, казалось, были обращены на меня. Во рту она держала окровавленный кусок мяса. Я теснее прижался к стволу, не зная что делать. Вдруг рысь бросит туренка и прыгнет на меня? Будь у меня винтовка, я бы мог выстрелить в нее и ослепить, а так что сделаешь? Взобраться на дерево или позвать на помощь? Но как? Ведь стоит только шевельнуться или крикнуть, как рысь тут же набросится на меня. Какая она страшная, я, не отрываясь, смотрел на нее. И тут вдруг, словно лошадь рядом пробежала и остановилась. Я обернулся и увидел старого рогатого тура. «Глава стада», — подумал я, вспомнив деда Абдурахмана. Тур поднялся на выступ скалы, обозревая окрестности. Видно, он искал пропавшего туренка. Мне хотелось крикнуть, что туренок его тут, я взглянул на рысь, и крик замер у меня в горле. Горящие глаза ее были устремлены на тура. Тут и тур заметил врага. Он прыгнул со скалы вниз, упав на свои могучие рога и, сильно оттолкнувшись задними ногами, стремглав полетел к врагу. Рысь, бросив жертву, прыгнула в сторону, в кусты. Но тур настиг ее, ударил острыми рогами. Рысь зарычала и, волоча зад, скрылась в кустах.

Я вскочил и, забыв об опасности, бросился к туру. Но он не замечал меня и, мотая из стороны в сторону головой, бил копытом о землю. Казалось, так он выражает свой гнев и горе. Потом подошел к растерзанному туренку, посмотрел. Мне показалось, что в маленьких, медового цвета глазах старого тура блеснули слезы. Я тоже чуть не плакал. Хотел было подойти к туру, сделал несколько шагов, по он, взглянув на меня, постоял еще секунду и ускакал к оврагу.

2

С пустой корзиной бежал я к сторожке лесника, деда Абдурахмана. Страх мой прошел. Чем ближе к сторожке, тем больше я смелел. Я вспоминал рысь, но теперь она совсем не представлялась мне страшной. Расска–жу Хаже, что я рысь прогнал и спас туренка, вот она удивится. Хажа — внучка Абдурахмана. Она всегда всему верит и удивляется. Только, конечно, при деде Абдурахмане я врать не буду. Он страшно вранье не любит. Однажды я ему соврал, так тот случай на всю жизнь запомнил. Это еще до войны было. У Абдурахмана в саду росли чудесные красные яблоки. Когда они поспевали, лесник приходил из леса домой собирать урожай. Яблок было много, и дед Абдурахман отдавал часть их соседям, а часть раскладывал в большие глиняные кувшины и заливал кипяченой водой. Зимой и весной он ездил на базар продавать эти моченые яблоки. Когда в ауле кто‑нибудь болел, Абдурахман приходил наведать и обязательно приносил тарелку моченых яблок. Какие же они были вкусные, его яблоки. Бабушка говорила, что этот сорт дед Абдурахман сам выводил. Когда яблоки поспевали, мы, ребята, только и знали, что бегать к Абдурахману, и он всегда давал нам по яблоку.

Как‑то я шел мимо сада лесника с моим двоюродным братом Али. «Смотри, сколько яблок, — толкнул меня Али, — вот бы за пазуху набить». Он частенько залезал в чужие сады, хоть и не раз доставалось ему за это.

— Лучше попросить, — неуверенно сказал я, — Абдурахман и так даст.

— Ну даст два яблока, а так мы полную запазуху наберем, — сплюнув, сказал Али. Он был старше меня и я привык ему подчиняться. — Ты вот что, — сказал Али, подтолкнув меня к забору, — иди отвлеки его, а я в сад заберусь и на твою долю наберу.

— Да… Как я его буду отвлекать, — тянул я.

— Беги, скажи ему, что его конь сорвал веревку и скачет к табуну. — Когда Абдурахман бывал дома, его конь всегда пасся на поляне над рекой. Дед привязывал его к вбитому в землю колу. Конь съедал вокруг всю траву, и тогда дед переносил кол в другое место.

— Ну, чего стоишь! — Али подтолкнул меня. — Беги, скажи Абдурахману, что его конь отвязался. Десять яблок получишь.

Я задумался: «А что я теряю? Ведь воровать‑то Али будет. А яблоки и мне достанутся», — и, толкнув калитку, я вошел в сад. Дед Абдурахман сидел на веранде, играя на пандури. В саду никого не было. Слышно было, как падают зрелые яблоки, глухо ударяясь о землю. Вон сколько их, только собирай. Целую запазуху набить можно. И, не долго думая, я крикнул:

— Дедушка Абдурахман, ваш конь отвязался и к табуну, к Шайтан–горе поскакал. — На Шайтан–горе обычно находился сельский табун, и лошади из аула часто убегали именно туда.

Дед Абдурахман положил пандури н, туго затянув пояс с маленьким кинжалом, направился к реке. Когда он порядочно отошел от сада, Али ловко раздвинул колючие кусты шиповника и пролез в сад.

В тот же день вечером мы с Халичем, вдоволь накупавшись в пруду, играли на веранде. У меня живот от яблок вздулся, столько я их съел, да еще за пазухой несколько штук припрятал. Вдруг открывается дверь, и входит дед Абдурахман, а в руках у него корзина с яблоками. Я сразу покрас–нел и взглянул украдкой на отца. Он подошву к моим чарыкам пришивал.

— Асалам алейкум, Камал, — сказал Абдурахман, обращаясь к отцу — А яблоки вот тебе принес, — кивнул он в мою сторону. — Сказал бы мне, что яблок хочешь, я б тебя в сад пустил, ешь сколько хочешь. А врать старому человеку нехорошо.

— Что случилось, дядя Абдурахман? — Отец отложил в сторону чарыки.

— А, дорогой, — старик махнул рукой. — Пусть тебе сын сам расскажет, и, поставив корзину у двери, он вышел.

В тот день я получил от отца такой урок, что уши до сих пор горят. А деду Абдурахману с тех пор никогда уже не врал.

Вот и сегодня. Все, что я сочинил про рысь, Абдурахману, конечно, говорить не буду, а только Хаже и то по секрету.

Дедушка Абдурахман взял меня в лес недавно, после того как мы получили «черное» письмо (так называли у нас в ауле похоронные извещения) о моем отце. В моей памяти навсегда останется тот день, когда наша почтальонша, тетя Сакинат, дрожащими руками вручила мне письмо. Сначала я даже не обратил внимания на то, что она грустная, а скорей схватил письмо. Но это был не треугольничек, который мы обычно получали от отца. Письмо было в четырехугольном конверте с напечатанными буквами. Я с удивлением разглядывал его. Может, это письмо не нам? Отцовский почерк на конверте я узнавал сразу и обычно стремглав мчался тогда к маме — читать письмо. Отец писал ласковые письма, раньше, когда он был дома, он не был таким ласковым. Он работал бригадиром в колхозе и домой приходил поздно вечером, усталый и голодный. Помню, мама молча ставила ему на стол обедать. «Когда голодный, он сердится, а вот поест и веселым станет», — говорила нам мама. Она часто сердилась на отца. «Ты только все о колхозе думаешь, а о своей семье тебе подумать некогда, — ворчала она. — Посмотри, вон все уже свои участки вспахали, а наш все невспаханный стоит. Возьми пару быков в колхозе».

«Неудобно мне пахать свое поле, когда колхозное не вспахано еще». — «Все тебе неудобно, да неудобно. И что это за муж у меня!» — так поругавшись и надувшись друг на друга, они некоторое время не разговаривали, а потом, бывало, отец первый скажет что‑нибудь смешное, так что мама и не хочет, а улыбнется. «Помнишь, — говорил он как‑то маме, — как я сам к тввему отцу явился: «Люблю, Меджид, вашу дочь, выдай ее за меня». А он мне: «Умный был у тебя отец, да ты, знать, не в него вышел — кто ж так невесту сватает. Приходит и сам просит дочь у отца». И от таких вот воспоминаний обоим становилось смешно и радостно.

Когда началась война, отец уехал на фронт. Поехал на коне деда Абдурахмана. Мать и сестра Маседо плакали. Отец посадил меня в седло и вез далеко, до самого конца аула. «Ты теперь дома единственный мужчина, сынок. Береги маму», — говорил он. Я молча кивнул, от слез я не мог говорить.


В теснинах гор: Повести


С нетерпением ждал я писем от отца. Он писал каждую неделю. В начале письма шли приветы всем родным, соседям, потом всего несколько строчек отец писал о себе, почти всегда одно: «Воюю, бью фашистских гадов». А потом уже все письмо было маме: «Ты, моя голубка, жди меня, не тоскуй. Прости, что иногда бывал груб с тобой. Тут, вдали от тебя, я понял, как ты дорога мне, родная…»

Это мне читать было неинтересно, и обычно я пропускал эти места. Пропускала их и Маседо, когда, возвращаясь с гор, вслух читала письма отца. «Ну, сначала тебе, мама, ты сама потом это прочтешь», — обычно говорила при этом она.

Мать, читая письма, всегда плакала, украдкой взглядывая на фотографию отца, висевшую на стене. Отец был снят уже в солдатской форме. Он смотрел прямо на нас и улыбался. Иногда мать, прочитав письмо, прижимала меня к себе, ласково гладила по голове, вздыхала.

Спрятав полученное письмо, мать обычно садилась отвечать отцу. Правда, слова ее были не такие ласковые, как у отца, наверно, она стеснялась писать так, даже слова «дорогой» не напишет. Только скажет, что мы очень скучаем и просит отца беречь себя. Вначале, когда я нес мамины письма на почту, я читал их, а потом мне скучно стало их читать. Зато в конверт я обычно вкладывал письмо от себя. Уж я‑то знал, что отцу интересно будет читать: хвастался отметками, расписывал скачки на ослах, которые мы устраивали вечерами, встречая табун. Писал отцу об учителе Махмуде Халидовиче, о том, что он вернулся с фронта хромой, а никакого ордена ему на войне не дали, и даже медали никакой. Я писал так о Махмуде Халидовиче потому, что про себя злился на него, хотя о том, что он ставит мне тройки, а частенько и двойки, в письмах умалчивал. Пусть там, на фронте, отец не беспокоится за меня. Зачем, думал я, буду зря расстраивать его. Отцом я всегда гордился. Когда, бывало, до войны он выступал на собрании, так все, и даже старики, соглашались с ним. И красное знамя три года подряд его бригада держала у себя. Теперь вместо отца бригадиром старая Салихат. Где уж ей заменить отца, сама едва ходит, хоть и любит она покричать, поругаться, да кто ее станет особенно слушать. Вот и бывшая отцовская бригада теперь в отстающих. И кукурузу прошлой осенью собрала последней. Я об этом, все как есть, отцу написал, — мол, плохо здесь без тебя.

Мы привыкли, что отец пишет каждую педелю, а тут одна неделя прошла, другая, а письма все нет. Целый месяц прошел, а письма все не было. Женщины успокаивали мать, говорили, что на фронте, мол, чего не бывает. И письмо может задержаться где‑нибудь в дороге. Прошли еще три месяца. И вот, когда я как‑то утром собирался уже уходить в школу, в окно раздался знакомый стук почтальонши, тети Сакинат. Я схватил у нее письмо и побежал к маме, она полола пшеницу в поле. Я так торопился, зажав письмо в руке, что чуть не сбил с ног бригадиршу Салихат. «Никак, от отца письмо? — попыталась она остановить меня. — Вот мать‑то обрадуется, заждалась бедная, все «черного» письма боялась». Мне некогда было разговаривать с Салихат, махнув ей рукой, я помчался дальше и вдруг до меня дошли слова Салихат о «черном» письме. Я остановился и только теперь рассмотрел письмо. Ведь оно было не похоже на прежние. Я сел на траву.

К и стал быстро его распечатывать. Вдруг выпала бумажка с напечатанными буквами: «Погиб, защищая Родину», — прочел я последние слова. Там было написано что‑то еще, но я уже ничего не видел, все вокруг вдруг потемнело и расплылось, словно в тумане. Плача, катался я по мокрой, пахнувшей цветами траве. Салихат подбежала ко мне и, увидев «черное» письмо, горько вздохнула, вытирая глаза платком.

Кто‑то сказал матери, она с криком прибежала ко мне с поля, схватила мокрое от слез письмо. Как сквозь сон я услышал ее страшный крик. Прибежали женщины, окружили маму, а я все лежал на траве. Мне вдруг ясно К представилось, как отец на коне мчится в атаку, в руках у него знакомая мне шашка деда. Она всегда висела у нас дома на стене. Мой дед воевал : с ней еще в первую мировую войну, против германцев, а потом в гражданской рубал этой шашкой белых бандитов. И вот отец скачет на коне Абдурахмана, и в руках у него наша шашка. Он врезается в самую гущу фашистов и вдруг падает с коня, а сам держится за грудь и смотрит на меня. Точь–в-точь как смотрит с фотографии на стене.

Крик матери вернул меня к действительности. Царапая себе лицо, с растрепанными волосами, она со словами: «Сиротка мой несчастный», бросилась ко мне, прижала к мокрому от слез лицу. Я слышал, как стучалось ее сердце, и капли слез падали мне на щеки.

— Не разрывайся так, дочка, — гладя ее по плечам, успокаивала мать Салихат. — Не гневай Аллаха, будь терпелива. На войне чего только не случается, может, еще и жив твой сокол, вернется, ведь там и ошибиться могут. Вон Махмуда‑то ведь тоже погибшим считали, а вернулся, хоть и без ; ноги, а вернулся.

Мать отпустила меня, не переставая причитать: «Ненаглядный ты мой, да какая пуля проклятая тебя взяла. Милый ты мой… Родной ты мой», — выкрикивала рвущиеся'из сердца слова. Женщины, поддерживая мать с обеих сторон, повели ее к дому.

Вскоре к нам в дом собрался чуть ли не весь аул. Женщины плакали, говорили какие‑то слова об отце, о том, каким всегда был он смелым, как все ого любили, а мужчины молча выражали соболезнование нашей семье.

Вечером почти все разошлись, осталось лишь несколько женщин из близких родных. Приехавшая с'гор сестра Маседо без слов бросилась к матери, и обе заплакали.

Мы сидели на веранде за столом, и стул, на котором обычно сидел отец, был пустым. В эту минуту я особенно ясно вдруг почувствовал, что отца больше никогда не будет с нами. Не раздастся больше во дворе его звонкого голоса, никогда больше не сядет оп за этот стол. Я вспомнил, как он возвращался домой с поля, усталый, но веселый. Войдет, снимет бурку, стряхнет с нее капельки дождя и повесит на гвоздике у подпорки, а свою серую каракулевую папаху положит около себя на стуле. Я и сейчас слышу его голос: «Ой, проголодался ж я сегодня. Целого барана готов съесть». И я все смотрел и смотрел на его пустой стул. «Никогда теперь не вернется мой папа. Никогда… никогда», — слезы душили меня.

Ночью я был словно в бреду, то засыпал н видел во сне отца, он въез–жал в ворота на белом коне. «Откуда этот белый конь?» — мучительно думал я. И бурка на отце была белая и папаха. «Так, значит, ты жив?» — кричал я во сне и просыпался от своего крика. Слышал, как плакала мать, не так как днем, а тихо, глухим голосом. Около нее сидела бабушка, вся, в черном, с четками в руках. Голова у неб качалась из стороны в сторону, как маятник. «И за что Аллаха прогневали, где ты, сынок, в какой земле лежишь? Не найти могилы твоей», — причитала бабушка.

Маседо сидела около меня на постели и молчала. При свете лампы мне хорошо видно ее лицо, воспаленные от слез глаза, закушенные, растрескавшиеся губы. Она старается не плакать, лишь изредка из груди ее вырывается судорожный вздох, но она крепится. Неприлично ей, невесте, при матери и бабушке кричать и бить себя в грудь.

Я знал, что Маседо очень любила отца, хоть и стеснялась обычно быть ласковой с ним. Когда отец бывал дома, она ходила тихо, тихо говорила, словно боялась нарушить его покой. С завистью смотрела, как я бросался к отцу на шею, когда он приходил.

Хотя по обычаям аула после смерти родного человека раньше чем через месяц работать на поле никто не выходил, теперь не было возможности соблюдать обычай. Да и сама мать не хотела сидеть дома. «Не могу я без людей, места себе дома не нахожу», — говорила она бабушке. Та была недовольна, что мать вышла на работу. «Не у меня одной горе, вон нас сколько теперь вдов, вместе‑то легче горе сносить», — говорила мать. Дед Абдурахман, хоть и не приходился нам родней, но в доме у нас был за своего, к нему прислушивались, даже суеверная, сварливая бабушка. «Иди к людям, дочка, — сказал Абдурахман моей маме, — поглядишь на тебя, сердце разрывается. Почернела вся. С людьми‑то оно легче. А о сыне не беспокойся. Я его с собой в лес возьму. Вон и Хажу к себе беру, обоим‑то не скучно будет. Да и голодными не останемся. В лесу как ни на есть, а еда найдется: и ягоды, и дичь какая–никакая».

«Тяжело мне без сына будет, Абдурахман», — печально вздохнула тогда мать. Ей не хотелось отпускать меня, но другого выхода у нее не было. Дома у нас было хоть шаром покати, а что оставалось на дне сундука, на поминки ушло. Теперь мы варили хинкал из травы, добавив туда горсточку кукурузной муки, которую колхоз отпустил вдовам фронтовиков, и с нетерпением ждали нового урожая. Это и заставило маму согласиться. «Что делать, поезжай, сынок. Хоть сыт будешь, а то душа у меня изболелась, когда вижу в глазах у тебя голод», — сказала она мне.

Маседо поехала к своей отаре в горы, а я с дедом Абдурахманом и со сверстницей моей, Хажей, отправился в лес.

3

Я спешил рассказать деду Абдурахману и Хаже о событиях, свидетелем которых я оказался. Сторожка Абдурахмана прилепилась к невысокой скале, а с трех других сторон была окружена деревьями. Подойдешь уже совеем близко, а ее все не видно. Разве только печь топится, тогда ви–ден тонкий столбик дыма над деревьями. Вот и сейчас я его заметил. Значит, Хажа готовит обед. Дедушка Абдурахман оказался прав: голодными мы не были — жарили заячье мясо или варили из него хинкал, готовили рыбу, которую я ловил на удочку и прямо руками в горной речке, протекавшей недалеко от сторожки. Хажа рвала траву для приправ.

Сегодня дедушка Абдурахман, взяв охотничье ружье, ушел рано. «Раныпе‑то легко было, — говорил он. — И сам помоложе был, и конь подо мной. Каждый день, бывало, лес обходил. А теперь вон и сам постарел, и коня нету. А еще теперь я и егерь». Он обычно возвращался усталым и, кряхтя, садился на крыльце. Мы старались приготовить к его приходу обед. Вот и сейчас, наверно, Хажа старается. Я тоже проголодался, с удовольствием думал о хинкале.

Хажу я застал у входа в сторожку. Она кормила туренка. Маленького туренка, еще безрогого, на высоких тонких ножках мы застали на прошлой неделе в лесу, в кизиловых кустах. Он был ранен в ногу. Когда мы подходили к нему, он с трудом поднялся, пытаясь убежать, но, сделав три шага, упал и застонал. Хажа подбежала к дрожащему от испуга туренку.

— Я первая увидела, он мой, — сказала она, обнимая туренка.

— Хинкал из него будет вкусный, — сказал я.

— Ты что! Ни за что не зарежем, — чуть не плача, сказала Хажа. — Ты, Султан, жестокий. Я видела, как ты в галку стрелял.

— В галок можно, они только посевы портят, — заявил я.

— Нет, нельзя. У них тоже есть свои мама, папа и дети, — говорила Хажа.

Удивительная эта Хадаа. Раньше я ее вообще не замечал, хоть она и училась в одном классе со мной и жила в нашем авале. Я редко встречал ее на улице. После школы она сразу уходила домой и уж не выходила. Помогала матери по хозяйству, кормила ягнят, кур да всяких приблудных кошек, которых она приводила к себе домой, несмотря на упреки матери. В классе она отвечала уроки тихим голосом, неслышным на задних рядах, где я сидел. Тогда мне и в голову не приходило, что эта, как мне казалось, тихоня, станет моим другом. А случилось это вот как.

Как‑то я пришел на озеро искупаться, день был жаркий. Хотел я уже было влезть в воду, вдруг вижу, верзила Абулгасан делает мне знаки, подожди, мол.

Хоть Абулгасан и был из нашего авала, мы его своим пе считали, потому что все его братья жили з верхнем авале, и он часто пропадал там. Но и с нами, нижнеавальскими ребятами, он враждовать боялся, как‑никак жил‑то ведь он у нас, и выступи он во время драки на стороне братьев, мы бы уж ему не простили. Вот он и держался обычно в стороне, когда мы дрались С верхним авалом, за это его и прозвали «Абулгасан–середняк», — там Абулгасан и тут Абулгасан.

Так вот этот самый Абулгасан делает мне знаки. Ну, я подошел.

— Чего тебе?

— Хочешь Хамзе отомстить? — говорит он.

У меня аж глаза загорелись. Хамза был моим заядлым врагом из верхнего авала.

— Хочу, — говорю я.

— На вот, это его штаны. Брось в речку, пусть достанет, — шмыгнув прыщеватым носом, сказал Абдулгасан.

Я обрадовался. Наконец‑то отомщу Хамзе, я обиду не забыл. Недавно бабушка послала меня в верхний авал за нюхательным табаком. Хамза подкараулил меня из‑за своего забора и науськал на меня свою собаку, когда я проходил мимо. Та набросилась и разорвала мне сверху донизу мои единственные штаны, пришлось мне домой бежать чуть не нагишом. А проклятый Хамза хохотал мне вслед. Вот, думаю, сейчас я ему отомщу. Схватил штаны у Абулгасана и бросил в речку.

— Эй, Али, — слышу вдруг голос Хамзы, — посмотри‑ка, Султан твои штаны в речку бросил. Лови скорей.

Я так рот и разинул. Бросился бежать, а мой двоюродный брат Али за мной.

— Ах ты, собака, — слышу голос Али, — я тебя защищаю всегда, а ты… — Я бегу что есть силы, знаю, какие тяжелые кулаки у моего двоюродного брата, недаром его так боятся ребята из верхнего авала. Я слышу стук босых ног Али и готов разреветься. Вот–вот он настигнет меня.

И т–ут вдруг откуда ни возьмись Хажа. Гонит корову в стадо. Остановилась и громко так крикнула: «Ох, ребята! Посмотрите‑ка туда». Я остановился, остановился и Али. А Хажа стоит между нами и так удивленно смотрит вверх в сторону верхнего авала, что и мы невольно глаза таращим.

— Чего там? — не выдержал наконец Али. А сам, как кот на мышь, смотрит на меня. Вот–вот бросится. — Уходи с дороги!

— Там, — заикаясь, говорит Хажа, — там Раиса Семеновна в окно смотрит, а ты в одних трусах. Не стыдно?

Я знал, что Али очень нравится наша молодая учительница Раиса Семеновна, но, оказывается, и Хаже это известно. Али растерялся, оглядел себя, словно только сейчас увидел, что стоит в одних трусах. Потом посмотрел на окно Раисы Семеновны и, прячась за деревьями, побежал к реке. «Я тебе покажу, погоди только», — оглянувшись, погрозил он мне кулаком.

Ох, как я обрадовался. Теперь‑то я знал, ничего мне не будет от Али: пойду к нему вечером и все объясню. Расскажу, как этот верзила Абулгасан меня надул, он на нашего Али зуб имеет, это я точно знаю. Смотрю в прищуренные, с хитринкой глаза Хажи, спрашиваю с удивлением:

— Это ты нарочно?

— Конечно, — говорит. — Иначе он побил бы тебя. А в Раису он влюблен, я же знаю. Вот и стесняется ее.

И откуда только Хажа знает про Али? Я‑то думал, что только нам с Халичей известно о его любви к молоденькой учительнице. Он ей даже стихи пишет. Мечтает быть летчиком, как Байдуков', и прилететь к нам в аул на самолете. «Прилечу, — говорит, — и женюсь на Раисе Семеновне». Он дрова ей ходит рубить, и крышу от снега очищать, и в магазин за керосином с ее бидончиком бегает. Год назад она временно жила у них в доме и всегда шутила, что он — ее жених. Вот Али и влюбился на самом деле. Нам с Халичей он все уши о ней прожужжал: и какая она красивая, и какая веселая, какие песни знает. Он носил ей цветы с гор, и они всегда стояли у нее на столе. Рассказывал он нам о своей любви под большим секретом и каждый раз предупреждал никому об этом не говорить, пока он не прилетит в аул на самолете. И мы — кровь из носа — клялись никому об этом ни звука. А вот Хажа, оказывается, все знает.

С того дня я подружился с Хажей, оказывается, она не такая уж тихоня, как я раньше думал. Я теперь часто подбегал к ней на перемене, предлагая побегать вместе, но она только отмахивалась. Сидит, бывало, в углу школьной веранды, наблюдает, как ласточки гнезда вьют или в школьном саду копается. В салочки ни за что не уговоришь ее играть. Как‑то я подбежал к ней.

— Салочка, салочка, — кричу. Мы играли в это время.

— Не хочется мне. — Хажа как‑то виновато взглянула на меня. — Посмотри‑ка, маленькие, а такой большой кусок тащат, — кивнула она на муравьев. — Смотри‑ка, смотри, что делают! — На пути муравьев был «овраг» шириной сантиметра в четыре. Но они, несколько муравьев, сцепившись друг с другом, сделали мостик, и другие по нему начали быстро переходить. Хажа бросила муравьям хлебные крошки. Я неосторожно наступил на одного из них. — Ой, что же ты, разве не видишь? — Хажа с упреком посмотрела па меня.

— А зачем они нужны? — шмыгнув носом, спросил я.

— Дедушка Абдурахман говорил мне, что все живые существа нужны.

— Вот тоже, сказала. Тогда и волки нужны.

— Дедушка Абдурахман говорит, что без волков овцы бы стали болеть. Сам знаешь, волки чаще всего задирают отстающих от стада, больных барашков.

В сторожке дедушки Абдурахмана Хажа чувствовала себя как дома. Возилась с ягнятами, курами. Мне это не очень‑то нравилась, я к зверям был равнодушен, а из птиц меня интересовал только беркут, я потом расскажу почему, а деревья меня занимали только те, на которых росло что‑нибудь съестпое. Больше всего я любил ходить за крыжовником, собирая по дороге яйца горных фазанов. Я искал фазаньи гнезда между кустов крыжовника и радовался, когда находил в них сразу несколько пестрых яичек. Еще я любил слушать рассказы деда Абдурахмана о боях диких зверей и о его приключениях в лесу. Отдохнув, дед Абдурахман любил рассказывать о встречах с медведем, волками. «Э, милые, много повидал ваш дед на своем долгом веку. Без малого шестьдесят лет в лесу, мальчонкой еще лесничить стал. Сколько тут браконьеров переловил. Любили некоторые туров пострелять, да лес почем зря рубить. Их к порядку призывал».

Слушая деда Абдурахмана, я тоже мечтал поймать браконьера и привести его в сельсовет. «Вот, мол, на что способен Султан». Однако зверей я боялся. Недаром же дед Абдурахман говорил, нто в наших лесах водятся и медведи, и рыси, а однажды он даже повстречался со львом. Да, да, с настоящим львом. Правда, лев тот был очень старый, ослепший, лежал себе, притаившись за кустами, и ждал, что ему Аллах поесть пошлет. Дед Абдурахман наблюдал за ним, спрятавшись за скалу. Мимо бежала отбившаяся от стада коза. Дед крикнул, чтобы спугнуть ее — беги, мол, а она, глупая, бросилась прямо туда, где лежал лев. Ну, он, не будь дурак, прыгнул и схватил козу. Дед Абдурахман часто ходил в то место посмотреть на льва. Лев так и лежал там за кустами, тихо, словно дремал. А потом вскоре умер. Дед снял с него шкуру, она и теперь лежит у его кровати. Других львов дед не встречал и говорил, что это, наверно, был последний лев в наших лесах…

Хажа держала в руке палочку и учила туренка прыгать через нее. Прыгнет — получит чурек.

Когда мы привели раненого туренка в сторожку, он сначала ничего не хотел есть, не брал и чурена.

— Совсем плох, бедняжка, вряд ли выживет, — говорил тогда даже дед Абдурахман.

— Обязательно выживет, — чуть не плача, отвечала Хажа. — Я его выхожу, дедушка.

У Абдурахмана были всякие лечебные настойки. В аптеке он никогда ничего не покупал, а лечился своими средствами. «Еще дед мой травы знал, от всех болезней есть в природе средства, да только не всякий знает, где его взять», — говорил Абдурахман. Когда у него болел живот или ломило поясницу, он лечился березовыми почками. Собирал их весной, когда они смолистые и ароматные, сушил, а потом настаивал на водке. Этот настой втирал в суставы и пил, если болел живот. Вот этим самым настоем и начала лечить Хажа своего туренка. Натирала рану на ноге и аккуратно обвязывала ее тряпкой. Потом, сидя перед туренком на корточках, просила: «Ну, миленький, поешь чурека, поешь и поправишься». И действительно:! не прошло и недели — туренок стал щипать траву, пить овечье молоко, за которым Хажа ходила в горы к чабанам.

Вскоре туренок уже с удовольствием ел чурек и пил студеную воду из источника. А на вторую неделю уже стал, прихрамывая, ходить возле дома. Первое время Хажа привязывала его к крыльцу веранды, боясь, что он убежит или полезет в будку. Галбац и тот прибьет его. Старый пес дедушки Абдурахмана Галбац, что по–аварски значит лев, не любил, когда его беспокоили. Туренок лишь издали поглядывал на Галбаца. Тот сначала лаял на него для порядка, как на чужака, но потом привык к туренку и перестал обращать на него внимание. Тогда Хажа стала пускать туренка свободно гулять по двору. Туренок скачет возле будки Галбаца, а тот, положив голову на лапы, смотрит, как резвится туренок. Галбац буркнет иногда что‑то про себя, отчего туренок испуганно прыгнет в сторону, а потом снова уляжется поудобнее и дремлет. Постепенно Галбац по–стариковски привязался к туренку, стал ласкаться к нему. Пойдет Ханш с туренком за водой к источнику и Галбац за ними, словно бы оберегает их. А если, случалось, он задремлет, и Хажа с туренком одни уйдут за водой, Галбац, проснувшись, вскочит и беспокойно бегает по двору, ищет туренка, обнюхивает все углы и, забыв об еде, пойдет по следу навстречу им. А встретив Хажу и своего любимца, сначала делает обиженный вид, не отвечает на ласки Хажи и заигрыванья туренка, но вскоре забывает об обиде и, полаяв для порядка, поругавшись, снова приходит в хорошее настроение.

Вот и сейчас Галбац и туренок греются на солнышке, и когда я, запыхавшись, ворвался во двор, Галбац недовольно тявкнул, что, мол, нарушаешь наш покой.

— А где же крыжовник? — спросила Хажа.

— Я… я его рассыпал, — задыхаясь, ответил я. — Там рысь и тур дрались!..

— Рысь?

— Да. Сам видел. Я сначала спал, а потом проснулся и вдруг...

— Во сне, наверно, видел? — засмеялась Хажа.

— Да нет же. Рысь туренка загрызла, а тур напал на рысь.

— Ой! — испуганно воскликпула Хажа, все еще с недоверием глядя на меня.

— Пойдем, покажи.

Галбац, сквозь дремоту прислушивавшийся к нашим словам, вдруг поднялся, словно понял, о чем шла речь.

Мы пошли на место происшествия.

— Вон там, — показал я на видневшуюся из‑за скалы поляну.

Хажа первая подбежала к растерзанному рысью туренку.

— Вай–вай! Бедный! Уйдем скорее отсюда, Султан. Ведь рысь и нашего туренка может убить.

— Не вернется она. Тур ей живот распорол.

— Не обманываешь меня?

— Наверно, на этот раз не обманывает, — услышали мы сзади знакомый голос деда Абдурахмана. — Случается иногда такое — тур на рысь нападает. Редко, но случается. — Он стоял над нами худой, высокий, и его папаха касалась верхних веток сосны. Узкое морщинистое лицо было темным от многолетнего загара, и оттого особенно белой казалась седая щетинистая борода.

— Дедушка! — обрадовалась Хажа. Около него мы чувствовали себя вне опасности.

В ауле рассказывали, каким сильным был в молодости дедушка Абдурахман. Я много слышал о нем от нашей бабушки. Рос он без отца. Старшие ребята, случалось, подсмеивались над ним. «С чего это он так вверх растет, словно тополь?» — «С сыворотки», — отвечали со смехом другие. Своей коровы у матери Абдурахмана не было, вот и работали они на чужом поле. Кто чурек даст, кто молока, а кто и просто оставшуюся после творога сыворотку.

Абдурахман рос тихим, терпеливым мальчиком. Когда кто‑нибудь от нечего делать задирал, бывало, его, он не обращал внимания, так бык равнодушен к укусам мухи. Абдзщахман не обращал внимания на обидчиков.

Мать задевало это. «Что ты, сынок, больно терпеливым растешь? — частенько с упреком говорила она ему. — Другие над тобой смеются, а тебе хоть бы что. Не давай им спуска».

Абдурахман молча слушал мать, не возражал ей. А как‑то вдруг выпал случай, и мать убедилась, что сын ее далеко не трус.

Сосед собирался резать быка. Его надо было сначала уложить, связать. Сосед позвал мужчин, в том числе и Абдурахмана. Он только вернулся с гор от чабанов. Сбросив бурку с плеч, один пошел на быка. Мать что‑то закричала ему с веранды, но Абдурахман лишь рукой махнул. Смело подошел к быку и, схватив за рога, так скрутил голову, что разъяренный бык не устоял на ногах, упал.

Тогда мать поняла, что сын ее такой спокойный и невозмутимый от избытка силы. С тех пор уже нпкто не решался задевать Абдурахмана, побаивались, а в ауле прозвали его «Абдурахман–бык». Когда случались тяжелые работы, звали его, знали — Абдурахман никогда не откажется помочь.

Когда в горы пришла революция, Абдурахман стал помогать красным партизанам. Однажды он вез им оружие. Запряг быков, положил в подводу винтовки, а сверху — сено. На беду в лесу сломалась арба. Абдурахман выпряг быков, а сам стал рубить жерди для починки арбы. Тут‑то на него и наскочили белые бандиты. Главарь их, Далгатбег, остановил своего коня.

— Эй ты, верзила, почему не в войсках имама? Что у тебя в подводе?

— Сено везу, сам видишь, — спокойно ответил Абдурахман.

— Сено, говоришь! А под сепом что у тебя? Откуда едешь? — бряцал оружием Далгатбег. Четверо бандитов, окружавших его, готовы были броситься на Абдурахмапа. — Откуда идешь, болван? — орал Далгатбег.

Абдурахман легко поднял одной рукой колесо арбы, которое н четверым нелегко было поднять, и показал в сторону аула.

— Оттуда иду.

Бандиты растерялись.

— Куда идешь? — голос Далгатбега уже не был таким уверенным: он со страхом посмотрел на великана.

— Туда, — сказал Абдурахман, подняв второе колесо.

Бандиты, поняв, что шутки с этим силачом плохи, поторопились убраться прочь. А позже, узнав, что этот великан провел его, Далгатбег кусал локти, клялся, что сам расправится с Абдурахманом, попадись он ему. Говорят, даже готовил специальную пулю для Абдурахмана. Да сам вскоре попал в руки к партизанам.

И вот теперь я смотрю на деда Абдурахмана, на его ссутулившуюся, худую фигуру и с удивлением думаю: неужели это он совершал когда‑то такие чудеса? От того «великана-быка» будто и ничето не осталось. Разве что длинные худые ноги. В одном его шаге четыре моих помещалось. Да, да. Я любил мерить моими шагами его следы, оставшиеся после дождя на мокрой траве. Дедушка Абдурахман говорил, что в магазине он никогда себе сапог не покупал, нет их на его ногу. Только сельский сапожник, горбатый Зубаир, шил ему их. А потом уж он сам чинил их и носил долго, долго…

Мы стояли над растерзанным рысью турецком.

— Надо его похоронить, — сказала Хажа, снизу вверх, словно на макушку дерева, посмотрев на деда.

— Зачем хоронить. Для Галбаца возьмем, — предложил я.

— Не станет Галбац есть его, — сказала Хажа.

— Не расстраивайся, внучка. Закон зверей такой — сильный на слабого нападает. Закопаем мы его, а волки или какой другой зверь вытащит его да съест, пусть уж лучше Галбац съест. Мясо это как раз для него, мягкое, зубов‑то ведь у Галбаца нет.

Хажа грустно гладила по шее своего туренка.

— Не отходи от меня. И тебя может рысь загрызть, — говорила она ему.

— А что ты делать станешь, если на тебя рысь нападет? — спросил я Хажу.

— Я? Я? Я дедушку позову. Его все звери боятся. Правда, дедушка?

— Да кто ж их знает — боятся они или нет. Я‑то их никогда не боялся. Да стар вот теперь стал.

— А правда, дедушка, что ты медведя одним ударом кулака убил? — спросил я.

— Конечно, правда, — ответила за него Хажа. — Дедушка знаешь какой сильный был!

— Медведя я убил, правда, не кулаком… — стал рассказывать дедушка случай, о котором я уже слышал от бабушки.

…Это было уже после гражданской войны. Абдурахмана назначили тогда лесником. Однажды он возвращался домой и вдруг услышал во дворе яростный лай собаки. Не Галбаца, конечно, его тогда и на свете не было. «Что это пес так волнуется, забрался, что ли, кто?» — подумал Абдурахман, входя во двор. В руках у него был топор, которым он рубил сухие ветки для топки. Подходит к дому и видит: дверь с петель снята, а в доме хозяйничает медведь. Его хорошо было видно в открытое окно. Медведь задел стоявшее на печке ведро, и оно с грохотом опрокинулось на него. Это обозлило незваного гостя. Он схватил горячую железную печку (эту печку Абдурахман привез как трофей из города Темир–Хан–Шупе, когда оттуда прогнали белых бандитов) и вышвырнул ее в открытую дверь. Боль в обожженных лапах вызвала новый взрыв гнева у зверя. В это время и подбежал Абдурахман. Разъяренный медведь с ревом бросился на него. Удар топора, нанесенный впопыхах, не причинил зверю большого вреда, а Абдурахман, задев за что‑то ногой, поскользнулся и упал. Выручила его собака. Она сзади вцепилась зубами в медведя, тот, взвыв, повернулся на какое‑то мгновение. Его оказалось достаточно Абдурахману, чтобы собраться с силами. Когда зверь вновь бросился на него, Абдурахман нанес ему мощный удар топором. Медведь отпрянул и упал замертво…

4

Мы возвращались с места происшествия в сторожку. Тропинка вилась между кустарником, то вырываясь на полянки, то пропадая под высокими гладкоствольными дубами. Вот она вышла к зарослям осины, молоденьких березок и лип. На березах дедушка кое–где подвесил стеклянные баночки, подвязав к стволам, — из маленьких надрезов в коре капал сок. Им Абдурахман поил нас и пил сам.

— От него в человеке сил прибавляется, — говорил он. И мне действительно начинало казаться, что от выпитого сока я становлюсь сильнее.

Дед Абдурахман присел отдохнуть у своего любимого места, на выступе скалы, куда недавно еще приходил наблюдать старого льва. Теперь лев умер, и Абдурахман смотрел туда, где, блестя на солнце, серебристой нитью тянулась Аварское Койсу. Вдоль берега реки бежало шоссе, по которому редко когда проезжали машины. Покажутся время от времени навьюченные ослы или какой‑нибудь всадник проедет в аул. Абдурахман долго смотрел на дорогу. О чем он думал тогда? Может быть, о своем сыне Хасбулате, который уехал по этой дороге на фронт и от которого уже давно не получал он никаких вестей. Раньше я тоже любил смотреть на эту дорогу, она проходила и мимо нашего аула. Мне казалось тогда, что в один прекрасный день я увижу, как едет по ней с войны отец, веселый, весь в орденах. Но теперь я уже не смотрел на дорогу.

Откуда‑то издалека, со стороны Сталь–горы глухо прогремели орудия. Там рвались бомбы, и по ночам небо озарялось вспышками рвущихся вдали снарядов.

— Дедушка, фашисты и сюда придут? — опрашивала Хажа, прижимаясь к Абдурахману.

— Не придут, внученька. Скоро под Сталинградом наши Гитлеру шею сломают.

— Дедушка, ребята рассказывают, что Гитлер — людоед. Он людскую кровь пьет? Правда это?

— У всех фашистов руки в крови. Да скоро эти руки им поотрубают, — он сжал кулаки. — А Гитлера судить будут. Не уйдет от наказания.

— Его наши солдаты поймают? Может быть, даже наш дядя Хасбулат его схватит, правда, дедушка? — говорила Хажа. Девчонка и есть девчонка. Думает, Хасбулат главный на фронте, будто, кроме него, никаких других командиров нет. Правда, ее дядя, Хасбулат, действительно храбрый, шестьдесят фашистов уничтожил, да только Гитлера, конечно, поймает какой‑нибудь настоящий герой…

— И дядя Хасбулат, — говорит дедушка, и серые глаза его становятся грустными. — Э, сбросить бы мне сейчас эдак годков двадцать, повоевал бы я вместе со своими сыновьями, не сидел бы здесь в лесу. Я бы этого самого Гитлера, как того медведя… топором рубил.


В теснинах гор: Повести


Вдруг залаял Галбац. Из‑за деревьев появился странного вида человек. Грязный, оборванный. Нечесаная сальпая борода свисала клочьями до самого пояса, на голове — вытертая пожелтевшая серая каракулевая папа–ха, поверх линялой рубашки — старая солдатская шинель с разорванной полой. На ногах — рваные чарыки, из них во все стороны топорщилась трава, которой они были набиты. За спиной у человека болтался почти пустой холщовый мешок.

— Хи–хи–хи, — вдруг визгливо засмеялся он. — Так вот где твоя крепость, Абдурахман–даци. Хи–хи–хи. А я из Мекки иду. Хи–хи–хи.

— Из Мекки? — Абдурахман сурово взглянул на оборванца. — Что? Хаджи[19] стал? Не место там для подлецов, чтоб тебя черти взяли. — Дед Абдурахман повернулся к нему спиной.

Только теперь я узнал в оборванце дезертира Чупана, который, как я слышал, сошел с ума.

— Хи–хи–хи, — засмеялся Чупан. — А пророк со своими асхабами кишмиш ест. — Хи–хи–хи. Привет тебе от деда Халида. Он на райском там кладбище сторожем. Хи–хи–хи.

— Иди с глаз долой, — Абдурахман сердито отстранил его от себя. Ему неприятно было, что Чупан произносит имя его покойного друга. Еще отец рассказывал мне о его друге Халиде. Было это в то время, когда в горах появились первые колхозы. Много бандитов, бывших богатеев бродило тогда по нашим дорогам. Как‑то в то время Абдурахман заболел. Наверно, первый раз в своей жизни. Болезнь его была от молнии, рассказывал мне отец. Абдурахман шел как‑то к себе в лесную сторожку, была сильная гроза. Вдруг молния ударила в мощную сосну, Абдурахман был как раз рядом с ней. Он упал и потерял сознание. Нашла его жена. Он едва дышал. Привезли его в аул и по совету знахаря деда Давуда закопали в землю, одна голова торчала. Так и лежал он почти суткп, пока врачи из района не приехали. Они вылечили Абдурахмана, он быстро стал поправляться. А пока он болел, лес сторожить назначили его друга, известного в ауле охотника Халида. Был он не таким сильным, как Абдурахман, но таким же бесстрашным. Однажды он пошел в обход и увидел, как бандиты рубят лес и грузят его на подводы. Видно, узнали, что грозный Абдурахман заболел, и решили использовать удобный случай. Наверно, думали, что Халид не станет с ними связываться. Халид был один, а бандитов — человек пять. Но Халид не испугался и потребовал, чтобы бандиты следовали за ним в сельсовет. Порубщики стали было совать ему деньги, но он их нс взял, а стал наступать на бандитов. Тогда один из них схватил топор и ударил Халида. Нашли его через неделю, закопанным в лесу. Абдурахман очень переживал смерть друга, и теперь воспоминание о его гибели было для него тяжело. А этот ненормальный Чупан словно специально растравлял его.

— Ай, ай, ай, — голосил Чупан, — Абдурахман–дади сердится. Ай ай ай. — Он волчком кружился перед нами, дико вскрикивая, пускался в пляс, хлопая себя по бокам. — Хлопайте Чупану, хлопайте — Он женится на лесной королеве.

— Ведьма — тебе жена, — отворачиваясь, сказал Абдурахман.

— Не любит меня Абдурахман–даци, не любит, не любит, — задыхаясь, тараторил Чупан. Он почесывал заросшую щеку, а налитые кровью, злобные глаза его боязливо косились на Галбаца. Тот следил за каждым его движением.

— Чего тебе надо в лесу? — оборвал Чупана дед.

— Ха–ха–ха! Отдай Абдурахман мою королеву. Отдай, отдай! Вот тебе приданое, — и он высыпал из мешка шишки, огрызки яблок.

— Эх, Чупан, Чупан. Родная мать и та от тебя отвернулась, — устало сказал Абдурахман.

— Мать похороню скоро, — деловито заявил Чупан, запуская в нос грязный палец и выкатывая глаза. — Вот будет байрам. Приходи, Абдурахман, халву есть, ха–ха–ха, — подпрыгнул Чупан.

— Уходи, — махнул дед, — не то Галбаца натравлю.

— Хорошая собачка Галбац, хорошая собачка, — ненормальный попятился в сторону, боязливо оглядываясь на собаку. Вдруг, когда Чупан уже ушел довольно далеко, до нас донесся его крик, словно на него волки напали.

— Наверно, его убили, — сказала Хажа, но дед Абдурахман только рукой махнул.

— .Отчего он такой? — спросил я Абдурахмана, хотя уже слышал кое‑что о Чулане от аульских мальчишек.

— Трус он. Еще до войны все от армии увиливал, а как война началась — дезертиром стал. Всякие ядовитые травы ел, табачный раствор пил, чтоб по негодности не призвали, ну вот и отразил, говорят, себя, с ума спятил. Жена ушла, родная мать прокляла. В горах не прощают труса.

— Трус, а в самую глушь леса пошел, — сказал я. — Что он? Зверей не боится?

— Он в глушь и не пойдет. Хоть и придурковатый, а дорогу безопасную знает: по опушке леса. А там вдоль реки до самого аула дойдет, как стемнеет. Днем‑то ему прохода нет от сельских ребят,

5

Появление Чулана испортило настроение деду Абдурахману. Обычно вечерами он играл нам с Хажей на пандури или рассказывал всякие случая из своей жизни, но сегодня, поужинав, дедушка молча сел к горевшей на столе лучине и, надев очки, развернул замусоленную газету, которую постоянно носил во внутреннем кармане старой гимнастерки. В этой газете было написано о его сыне Хасбулате. Лучина сухо потрескивала, излучая слабый свет, и мы с Хажей пристроились рядом с Абдурахманом, хоть и знали, что дед вряд ли будет что‑нибудь рассказывать сегодня.

— Мне нравилось сидеть вот так вечерами при свете лучины. В ауле у пас была, как и у всех, коптилка, но керосина для нее чаще всего не было, и мать торопилась засветло состряпать что‑нибудь на ужин и гнала меня спать, да и какой интерес сидеть в темноте. А вот у деда Абдурахмана были хорошие сосновые лучины, и после темных ночей в ауле они казались мне лучше любой лампочки. Мы с Хажей держали по очереди лучину, а дед про себя читал о своем сыне. Мы хорошо знали, о чем там написано, ведь Абдурахман не раз читал нам газету вслух. Хажа знала статью наизусть, и она первая рассказала ее мне, когда я приехал сюда, в сторожку. Тогда я даже удивился, как она складно говорит, будто стихи читает.

«…Это случилось возле маленького осетинского села, — говорилось в этой статье. — Наш эскадрон торопился преградить путь гитлеровцам, которые, перебравшись через реку, намеревались ударить по нашим с фланга. И сын дагестанских гор Хасбулат тоже торопился к реке со своим пулеметом. Добравшись до реки, он замаскировал свой пулемет в кустарнике, залег и стал ждать. Вот первая вражеская автоколонна приближается к реке. Первая машина ворвалась на мост, вслед за ней вползает вторая… И тут заговорил пулемет Хасбулата. На врагов обрушился град пуль. Раздался страшный взрыв — загорелась первая машина: пуля угодила в бензобак. Застигнутые врасплох фашисты выскакивали из стоявших сзади машин и в панике разбегались кто куда. Но снайперский огонь Хасбулата достигал их всюду. В этом бою отважный пулеметчик уничтожил шестьдесят гитлеровцев, сжег три вражеских машины…» Дальше говорилось о том, где родился Хасбулат, кто его отец и какой он скромный парень…

Дед Абдурахман читал, и постепенно лицо его светлело, мне даже казалось, что он вдруг помолодел. Вот встанет сейчас молодой сильный Абдурахман, возьмет винтовку и скажет: «Пойду фашистских гадов бить». А в лесу тихо шумел ветер в листве, посвистывали ночные птицы, где‑то вдалеке слышался вой волка, а небо над лесом то озарялось от далеких взрывов, то опять становилось черным. Вдруг над самой сторожкой послышался шум мотора самолета. Мы с Хажей выскочили во двор.

— Как думаешь, это наш самолет? — взволнованно спросила Хажа, вглядываясь в огоньки самолета, мерцавшие в темном ночном небе.

— Кто его знает… Может, и немецкий, — сказал я.

— Это наш. По мотору слышно, — тихо сказал, выйдя на крыльцо, Абдурахман.

Иногда к нам приезжала моя сестра Маседо. Она считалась невестой Хасбулата. Обычно она рассказывала о новостях на фронте, а сама ждала от дедушки новостей о Хасбулате.

— Целую неделю в ауле не была. И газет мы в горах давно не получали. Как там? — Она испытующе глядела на деда.

Я‑то знал, какими новостями она больше всего интересуется, — конечно, письмом от Хасбулата. Прямо она об этом дедушку никогда не спросит, стесняется. А Абдурахман, бывало, тоже с нетерпением ждет Маседо, а стоит ей появиться, как сначала внимательно посмотрит на нее — не встревожена ли чем? И тоже ждет от нее новостей о сыне.

Так, таясь друг от друга, тревожились они об одном человеке, дед — о сыне. Маседо — о женихе.

— Ты осторожней, Маседо, — говорил дед на рассвете, когда моя сестра седлала коня, собираясь обратно к себе в горы. Сейчас даже и днем небезопасно в дороге. Дегертиры‑то — они хуже зверей.

— Я, папа, сама зверь против таких. — Она всегда звала деда Абдурахмана папой. — За меня не бойтесь, — сказала Маседо, похлопывая коня по шее. Конь ее хромал на одну ногу, оттого его и не взяли на фронт, а оставили чабанам.

— Знаю, знаю, ты у нас смелая, Маседо. Только понапрасну‑то не горячись. Смолчи лучше, — вздохнул дед. — Был, помню, со мной случай. Давно еще, эдак лет пятьдесят назад. Возвращался я однажды с нагруженным ослом с поля по горной тропе. Тропинка узкая, двоим не разойтись: внизу река шумит, сверху — скала. Вижу вдруг: навстречу мне наиб[20] Абдула верхом на коне. Откуда его только черт принес. Будь на моем месте кто другой — несдобровать бы бедняге: этот Абдула чуть что сразу в ход плеть пускал. Но меня‑то он сразу узнал. Посмотрел на палку, которую я в руке держал, стоит молчит: знает, значит, что обиду я не потерплю. Ну и я молчу. Так и стоим. А потом он говорит: «Прошу тебя, Абдурахман, пропусти меня, очень тороплюсь». Ну, что же — раз по–хорошему просит. Взял я осла, поднял на скалу: «Проходи, — говорю, — да больше не попадайся мне на дороге». А погорячись я тогда — одному из нас купаться в речке. А река у нас, сама знаешь, шутить не любит. Так что: не горячись зря, дочка, береги себя.

— Не беспокойтесь, папа. — Маседо, как джигит, вскакивала на коня. А дед Абдурахман, с восхищением смотря ей вслед, качал головой: «Десятерых парней стоит наша Маседо. Да больно горяча, боюсь я за нее».

Я тоже гордился своей сестрой. И скучал по ней. Теперь мы редко виделись с ней: только в те дни, когда она приезжала к нам. Да и в такие дни мне не удавалось вдоволь поговорить с ней, она обычно старалась помочь дедушке по хозяйству и была занята. Хаже повезло: она спала вместе с Маседо на сеновале, они болтали и смеялись чуть ли не до рассвета. Иногда Маседо, пригладив мои торчавшие во все стороны вихры, спрашивала:

— Ну, как, джигит, не скучаешь здесь в лесу? — Она ласково заглядывала мне в глаза. — Ничего, ничего, осенью вернешься в аул, в школу уже будешь ходить. Все хорошо будет.

— А вы уже не пойдете в школу? — спрашивала Хажа.

— В школу — нет. Буду в техникум поступать — зоотехником решила быть: очень я к барашкам привязалась, — улыбалась Маседо.

— У вас, у молодых — вся жизнь впереди. Война кончится — тогда хоть в техникум, хоть в институт поступай. Вернутся орлы с фронта, но надо будет женщинам чабанить. Да и лесник молодой, глядишь, найдется, — сказал дед Абдурахман.

— Вы еще тоже не старый, папа. И другого лесника нам не надо, — сказала моя сестра.

— Рассказывают, как одному андийцу, у которого украли осла, посоветовали: проси, мол, своего Аллаха, чтобы он помог найти твоего осла, Андиец ответил: «Характер своего Аллаха я лучше знаю, без десяти туманов теперь и он не поможет найти мне осла». А как я молод, Маседо, я и сам знаю. Мне бы сейчас быть дома в ауле у очага, нянчить внуков да рассказывать им, какую и горькую, и радостную жизнь я в лесу прожил, а пе сидеть здесь в старой сторожке. Да что поделаешь… Молодые на фронте воюют, а нам, старикам, здесь воевать надо, народное добро стеречь…

6

Меня разбудили солнечные зайчики. Они скакали по макушкам деревьев и, переломившись там, врывались через маленькое окошко к нам в комнату, играли на потемневшей от копоти неровной стене, на наших постелях, горьковато пахнувших полынным сеном. Вчера Хажа с дедушкой набили матрацы свежим сеном, спать было легко и прохладно. Оттого, наверно, я и спал так долго. Минуту я еще лежал, смотрел, как играют солнечные зайчики. Видно, ветер качал верхушки деревьев, вот солнечные лучики и прыгали по стене. Вместе с ними в комнату врывалось пение лесных птиц, — и они радовались ясному дню. До меня донесся со двора негромкий разговор. Я узнал голос бабушки Салтанат, жены Абдурахмана.

— Еще вчера письмо получила… — говорила она деду. — Всю ночь глаз не сомкнула, едва утра дождалась — и сразу к тебе: радость‑то какая.

— Бывало, раньше ты и ночью ко мне прибегала, Салтанат, — голос у деда был веселый, видно, в письме были хорошие новости.

— Будет тебе, Абдурахман. Дожить бы, сыновей дождаться. Сердце по ним изболелось. Давно ли Хаобулат наш по скале ползал, а теперь вон, воюет.

— Еще как воюет, вон какой герой. И весь в меня.

— Дай, Аллах, ему выжить в этом аду, — вздохнула Салтанат. — Ничего ведь в жизни еще не видел. И свадьбу еще не играли…

— Ничего, Салтанат. Еще какую мы ему свадьбу сыграем, увидишь. Сам на ней с тобой плясать буду. А невеста у него хорошая.

— Ой, забыла совсем, — спохватилась Салтанат. — Ведь и Маседо письмо есть. Вот оно.

— Покажи, покажи. Твердое. Наверно, и ей фотографию прислал.

— Нехорошо, Абдурахман, чужое письмо открывать.

— С чего ты взяла, что я его открывать буду. Просто так посмотрю сверху, — заворчал дед. — Точно фотография. На свет вижу. Вот такое время пришло, Салтанат: жених невесте письмо шлет да еще свою фотографию прикладывает. А в наше‑то время на нареченную и взглянуть нельзя было, не то чтоб ей писать или говорить с ней. Помнишь, как мы с тобой в поле встретились. Я тогда сено косил. Помню, дождь пошел, ну я и укройся под стогом, а тут ты с сестрами прибежала, и тоже — к тому стогу от дождя прятаться. Да меня и увидела. Помню, даже в лице изменилась. Сестры смеются, устроились возле меня, а ты отбежала эдак шагов десять, стоишь под дождем, платье к телу прилипло, а под стог не идешь. Сестры зовут: иди, мол, промокнешь. Я не выдержал, выскочил из‑под стога и в лес убежал. Тоже, видать, застеснялся. А мне бы схватить тебя в охапку да рядом с собой посадить, пусть все радуются на жениха с невестой.

— Ой, — вскрикнула бабушка. — Стала бы я около тебя сидеть. Да со стыда б сгорела. Да и сестры бы меня засмеяли: с женихом до свадьбы сидит — видано ли.

— Эх, Салтанат, Салтанат. Одни воспоминания от этого остались, — Абдурахман поднялся и заглянул в комнату. Я зажмурил глаза, будто еще сплю. Слышу, как дед снимает со стены свой старый пандури, тихо пробует струны и идет на веранду. И вскоре оттуда послышались негромкие звуки — я хорошо представлял, как дед, склонив набок голову, закрыв глаза, сидит на ступеньках веранды и, перебирая струны старого пандури, думает какую‑то свою думу.

Еще бабушка рассказывала мне, что в молодости Абдурахман был лучшим танцором в ауле и неплохо пел, играя себе на пандури. Когда он служил в партизанском отряде легендарного Атаева, его пандури был всегда с ним, висел за спиной рядом с винтовкой. Когда выпадали недолгие часы отдыха после жарких боев, Атаев слушал Абдурахмана. А нередко Абдурахман играл в походе, сидя в седле, и партизаны слушали его. Пандур в двух местах был пробит пулей, и дед еще давно заклеил эти места кожаными заплатками.

И теперь дед частенько снимал свой пандури со стены, усаживался на ступеньках веранды и, перебирая тонкие струны, негромко пел. Чаще всего это были грустные песни, и слова в них были какие‑то печальные. Спев, дед сидел молча, опустив пандури на землю, и о чем‑то думал. Но сейчас в его песне не было грусти, Абдурахман играл что‑то бойкое, радостное, и, слушая его через открытое окно, я мысленно переносился в ту беззаботную довоенную пору, когда отец работал в поле, а я играл с мальчишками на гумне. Мне виделся наш тогдашний дом, и мама, она готовит гуду из свежего творога, которое я так люблю. Я даже чувствовал его запах.

Я прислушался к словам. Дед пел о легендарном Хаджи–Мурате, о Шамиле, о том, какими храбрыми воинами были они, как любили они родные горы. Потом он запел о наших бойцах, как смело сражаются они против ненавистных фашистов.

Я выглянул на веранду. Бабушка Салтанат плакала, вытирая глаза кончиками платка. «Ненаглядный ты мой (это она о Хасбулате), и где ты теперь?»

Проснулась на сеновале и Хажа. Быстро спустилась по ступенькам па веранду, обняла бабушку Салтанат.

— Ой, бабушка пришла! А от кого письмо?

— От Хасбулата, внученька, — Салтанат опять всхлипнула. Хажа быстро пробежала глазами письмо, она очень хорошо читала, наверно лучше всех в классе.

— Так чего же ты плачешь, бабушка? Дядя Хасбулат жив и вот даже фотографию прислал.

— Ой, внученька. Тревожно мне за него, отчаянный он у нас, ох, отчаянный, — и вдруг бабушка с удивлением взглянула куда‑то наверх и воскликнула: — Пришел! Смотри, Абдурахман, он пришел! — Она так радовалась, что мне на минуту даже показалось, что это Хасбулат появил–ся где‑то рядом. Я с удивлением обернулся и увидел, что на старом рассыпавшемся пне стоит наш беркут. Несколько дней назад он вдруг исчез из сторожки, и мы решили, что он уже больше никогда к нам не вернется. Наверно, думали мы, погиб где‑нибудь в драке, или просто надоело ему жить в сторожке, и он улетел к своим собратьям. А он, поди же ты, вернулся.

Этот беркут был не обычный. Дедушка Абдурахман рассказывал, что беркут поселился у него еще прошлой весной. «Сижу, — рассказывал он, — как‑то под вечер на веранде, играю себе тихонько на пандури, вдруг по земле вроде бы тень какая мелькнула. Поднял я голову, смотрю — беркут надо мной круги описывает, все ниже норовит спуститься. Смотри же ты, думаю, что бы это такое значило? Положил пандури на ступеньку, смотрю — беркут выше поднялся. Неужели, думаю, беркут музыку слушать спускался? Взял я в руки пандури, ударил погромче по струнам. Беркут опять ниже спустился, сел на землю, на меня серьезно так смотрит. И вдруг сделал прыжок ко мне. Ну, тут я понял: это ему музыка понравилась. С тех пор и повелось: стоит мне сесть на крыльце с пандури, как беркут словно из‑под земли появляется. Сядет где‑нибудь поблизости и замрет. Слушает. А потом и совсем у меня поселился. Может быть, когда‑то он ручным был, вот и привык к музыке».

Мы потом тоже привыкли к беркуту, хотя и поглядывали на него с оепаской на его массивную, с острым изогнутым клювом голову и горящие хищные глаза. Беркут ел мясо из рук деда, пил воду, налитую для него в деревянную тарелку.

Галбац сначала долго не хотел признавать крылатого пришельца, косо смотрел, когда тот прыжками разгуливал около дома, но потом с его пребыванием в сторожке смирился и перестал обращать на него внимание.

Хажа боялась, как бы беркут не убил ее туренка, но беркут даже не обратил внимания на ее любимца, когда тот доверчиво резвился около него. Казалось, беркута интересовали лишь дед и его музыка. «Старый он, как и я. Вот стариковская душа к стариковской и тянется», — говорил мне дед, когда я огорчался, что беркут ничего не берет из моих рук. Этот беркут был очень гордый, любил, взлетев на старый пень, поглядывать вокруг себя — слово бы проверял, все ли в порядке в его доме. Птицы, завидев его, скрывались в деревьях, не решаясь петь. Когда дед ходил проверять лес, беркут летел с ним, словно охранял своего хозяина. Возвращались они вместе. Дед сядет на крыльце отдохнуть, и беркут тут же, недалеко от него устроится.

— Ну что, дорогой, устал, наверно? — вытягивая свои длинные худые ноги, говорил дед. — Вот так и живем. Да уж скоро, видать, отходимся. Стары мы с тобой.

Беркут, будто понимая, спокойно сидел, поглядывая на деда то одним, то другим глазом. А когда дед уходил в дом, беркут, поднявшись высоко над сторожкой, летел в сторону гор, видно, охотился там. К вечеру он возвращался.

— Дедушка, разве беркут понимает тебя? — с удивлением спрашивала Хажа.

— А как же. Обязательно понимает. Какой ни на есть зверь, пусть даже самый страшный хищник, а как однажды с человеком подружится, так уж навсегда этой дружбе верен останется, без человечьей‑то ласки не сможет жить.

И мы верили дедушкиным словам. А когда три дня назад беркут вдруг исчез, нам стало грустно, особенно деду. Он все смотрел в небо, несколько раз принимался играть на пандури, но беркут не появлялся.

— Наверно, погиб, — грустно говорил дед. И когда вдруг теперь беркут прилетел и уселся на своем привычном месте, дед очень обрадовался. — Посмотри‑ка, Салтанат, никак у него сбоку кровь запеклась.

Он встал, отложил пандури и подошел к беркуту.

— И в самом деле — кровь. Так ты воевал, дружок? Зачем тебе в твои‑то годы в драку лезть, сидел бы возле меня. Вот и я теперь не воюю. Прошло, говорят, твое время, Абдурахман. Ну‑ка, дай посмотреть, что там у тебя. — Он приподнял крыло беркута.

— Ничего страшного, дружок. Рана, правда, загноилась немного, ну да ничего. Вылечим. — Дед принес из дома настойку из березовых почек и протер беркуту рану. Беркут виновато поглядывал на деда, переступая с одной лапы па другую.

— Ой, боюсь я его. Глаза‑то вон так и сверкают. Смотри, Абдурахман, как бы он тебя клювом не ударил, — сказала Салтанат.

— Не ударит.

— Ну, да как знаешь, мне пора: кукурузу полоть надо, да теленок что‑то захворал. Да и в саду работы невпроворот. Весна. Она, вон, не ждет. Знай только поспевай. А чуть за чем не углядишь, — и пропало. Вон вчера: речка чуть корову Загидат не унесла. У нас сейчас этот, глухой Абдула пасет, ну, и не углядел. — Салтанат заторопилась. — Ой, да чуть не забыла. — С письмом‑то к Маседо как быть. Может, сам ей в горы отнесешь?

— Схожу сегодня. Мне все равно в те края надо: кто‑то на днях здоровую сосну около харчимского берега срубил, очистил, бревно приготовил. Похоже, сегодня за этим бревпом пожалует.

— Смотри, Абдурахман, из‑за бревна не губи себя. Неровен час — нарвешься на какого подлеца. Немало их сейчас по дорогам ходит, дезертиров всяких. Злые они. Слыхала я тут, будто скоро конец придет колхозам, война‑то вон куда зашла.

— Вранье это! — рассердился дед. — Кто это такие хабары разводит? А войне конец скоро. Это я тебе точно говорю.

— Дай‑то, Аллах, — вздохнула Салтанат. — Теперь чего только не наслушаешься. Ну, пойду я, а письмо — на вот, отдай Маседо. Она, бедняжка, тоже, поди, ждет от него весточки.

— Бабушка Салтанат, давай мне письмо, я отнесу, — крикнула Хажа. — Мне давно хочется к Маседо сходить.

— Вай, девочка моя! Куда тебе через лес идти, не приведи, Аллах, что случится. Не пускай их, Абдурахман. Дети ведь еще, — она жалостливо посмотрела на Хажу, потом на меня.

— Ступай, Салтанат. Ничего с ними не случится. Иди. А мы тут что‑нибудь придумаем,

7

Дедушка Абдурахман проводил нас до трех сосен–сестер. Три одинаково стройные красавицы сосны стояли почти вплотную одна к другой, словно сестрички. За ними начинался кустарник, через который тропинка вела прямо по скалам в горы.

— Подниметесь к источнику, вниз не смотрите, шагайте только вперед, — глуховатым голосом говорил Абдурахман.

— Дедушка, ты за моим туренком присмотри, он, бедняжка, наверно, будет скучать без мепя.

— Ладно, ладно, присмотрю.

Мы с Хажей заторопились.

— Обратно‑то этой же дорогой ступайте, — напутствовал нас дед. — Да не задерживайтесь. Письмо Маседо отдайте и айда домой. — Он долго смотрел нам вслед, стоя у сосен–сестер, и беркут парил над ним.

Вскоре мы с Хажей поднялись к источнику, названному когда‑то Саратским. Рассказывают, будто однажды, еще в старые времена, через этот перевал девушку по имени Сарат вез богатый жених к себе в другой аул. Они ехали верхом на конях, и лицо невесты было закрыто шалью. Богач вез Сарат не по доброй воле: в родном ее ауле остался любимый, но родители не хотели выдавать дочь за бедняка. Когда кони добрались до источника, Сарат попросила у жениха разрешения напиться из родника родного аула. Сошла с коня, да и бросилась вниз со скалы: она предпочла умереть, чем быть с нелюбимым. С тех пор, говорят, и зовется этот источник Саратским. Вода в нем студеная, зубы стынут. Двумя глазками пробивается вода из скалы, звонко падая на камни.

— Это глаза Сарат, — сказала Хажа. — Говорят, с тех пор плачут они.

— Все это выдумки, — заявил я. — И никакой Сарат, наверно, не существовало. Источник как источник. И никакие это не глаза.

— Тебе, Султан, лишь бы поспорить. Всегда ты не веришь ничему. А мне вот бабушка говорила, что это случилось, когда она еще девчонкой была. А Сарат была очень красивая, наверно, как твоя сестра Маседо.

— Ладно. Пошли. Да вниз не смотри, голова закружится, — сказал я, сам боясь взглянуть вниз, в пропасть. Тропинка вилась в скалах, время от времени она становилась такой узкой, что приходилось держаться за выступы. По этой тропе чабаны едут на конях в горы. При одной мысли об этом у меня слегка закружилась голова и пересохло в горле. Я вдруг представил, как наша Маседо скакала здесь ночью в аул, когда узнала о «черном» письме. Храбрая Маседо у нас.

— Знаешь, — болтала, не унимаясь, Хажа, — здесь однажды пастух вниз сорвался, его, говорят, так и не нашли.

— Да хватит тебе выдумывать, — наконец рассердился я. Мне и так было страшно, а она — со своими случаями. — Перестань болтать! — кричу я, боясь повернуться к ней. Она осторожно ступает следом за мной и болтает без умолку. — Дома так молчишь, а здесь разболталась, когда нельзя.

— Так я ж нарочно, чтоб дорога быстрее прошла, — едва слышно говорит Хажа. — Когда говоришь, не так страшно, — призналась она.

— Тогда про что‑нибудь хорошее рассказывай, а то заладила — кто как упал, да кто шапку уронил.

— Хорошо, Султап, я не буду больше. Только ты не кричи, мне и так страшно, прямо дрожу вся. Дай руку…

Мне понравилось признание Хажи. Оказывается, и ей страшно.

— Маседо рассказывала, как здесь один пьяный чабан. вниз сорвался, — сказал я, не замечая, что тоже начинаю говорить про страшное.

— А что, если навстречу нам кто‑нибудь пойдет? — испуганно сказала Хажа. — Не разойдешься здесь. И в эту самую минуту послышался лай собак и крик чабанов. — Страх сразу прошел, а дорога, казалось, стала шире. Мы сделали еще несколько шагов, и перед нами открылась зеленеющая долина, будто мы неожиданно оказались на большой плоской крыше. Это и была стоянка чабанов. Поднимался к небу дым от костров, — чабаны готовили завтрак. Кругом — отары овец. Долина пестрела цветами, а там, дальше, снова начинались горы, сверкали на солнце снежные вершины, оловянными струями текли из‑под снега родниковые воды, с шумом низвергаясь вниз, торопясь слиться в одну бурную реку. Над лениво бродящими овцами парили орлы, высматривая добычу — ягненка или горного фазана. Гнезда орлов — высоко в скалах, а сюда, в долину, они прилетают охотиться.

Усталые за ночь собаки, завидев нас, сначала лежали смирно, но, когда мы подошли совсем близко, вскочили было и залаяли. Но удаман Али прикрикнул на них, и они снова мирно улеглись на своих местах. Али держал за шею большого барана, а молодой чабан Хаджи–Мухамед забинтовывал барану ногу.

— Смотри‑ка, кто к нам пожаловал, Хаджи–Мухамед, — улыбаясь, сказал Али. — Ну и ну. Добрались? — Он с удивлением разглядывал нас.

Еще не так давно, до войны Хаджи–Мухамед вместо с нами, ребятами, играл на аульском гумне, он был старше меня лет на шесть. А теперь он чабанил вместо ушедшего на фронт отца.

Хаджи–Мухамед перевязывал барану ногу, а вид у него был недовольный.

— Надоело мне с этими баранами возиться. Уйду отсюда. На фронт поеду, — говорил он.

— Эка загнул. На фронт. Годами еще не вышел, — усмехнулся удамап Али. — Здесь тоже фронт, только трудовой.

— Трудовой… — ехидно протянул Хаджи–Мухамед. — Ни орденов, ни славы. А я хочу как Хасбулат воевать.

— Заладил — воевать да воевать. Тебя и в восемнадцать в армию не возьмут. Винтовку держать пальцы нужны. — У Хаджи–Мухамеда пальцы на правой руке были оторваны во время взрыва патрона. Когда это случилось, ему было лет десять. Где‑то нашел он тогда старый патрон от охотничьей винтовки и ударил по нему камнем. Патрон неожиданно взорвался у него в руках, и с оторванными пальцами Хаджи прибежал домой. «Хорошо еще, что всю руку не оторвало, а то и совсем убить могло», — делая ему тогда перевязку, сказал врач.

— Раз овец стричь могу, значит, из винтовки тоже смогу стрелять, — упрямо твердил Хаджи–Мухамед. Видно, они не первый раз спорили иа этот счет с Али, и удаману нравилось поддразнивать простодушного Хаджи–Мухамеда.

— Да тебя и по росту в армию не возьмут, — смеялся Али. — Вон какой длинный. В кавалерию‑то уж точно не возьмут, ноги по земле будут волочиться. С такими длинными руками тебе только в пекарне работать, удобно хлебы в печь забрасывать. Нет уж, браток. Лучше уж тебе чабанить. Что? Правду я говорю, ребятки? — обратился он к нам.

— Верно. Еще раньше, когда в войну играли, мы из‑за тебя всегда проигрывали, — сказал я Хаджи–Мухамеду. — Отовсюду тебя видно было.

— Ха–ха–ха, — смеялся удаман Али. А Хаджи–Мухамед зло смотрел на меня и даже кулаком погрозил. Но я не обиделся на него. Мне вспомнилось, как раньше мы беззаботно играли в войну на аульском гумне. Хаджи еще тогда приклеивал усики, изображая Гитлера, а мы его ловили. Бабушка говорила, качая головой: «Не играли бы вы, дети, в войну, разве других игр мало».

Но мы не слушали ее. А когда действительно пришла война и стали приходить похоронные — мы больше в войну не играли…

Я засмотрелся, как Хаджи перевязывает ногу барашку. Барашек дергал ногами, стараясь вырваться, — наверно, ему было очень больно. Но Хаджи–Мухамед держал его крепко.

— Ой! — вскрикнула вдруг Хажа. Не успел я обернуться, как почувствовал сильный удар сзади по мягкому месту. Я не удержался и упал, больно ударившись головой. Поднялся, чуть не плача от боли, смотрю с удивлением кругом: кто же это ударил меня из‑за спины? И вижу: совсем рядом со мной — серый козел с огромными шишкастыми бровями. Стоит с воинственным видом: вот–вот снова бросится.

— Ах ты, проклятый! Опять из сарая вырвался, — закричал Хаджи–Мухамед. — Второй раз петли с двери срывает. Надо зарезать его.

— Что ты, Хаджи. Такого красавца и — зарезать, — возразил удаман Али. — Сколько лет здесь в вожаках ходит, и теперь вон другому места не хочет уступать. Вот и бесится от зависти. Хажа, отойди от него.

А Хажа стояла перед козлом и стыдила его.

— Ишь ты, злой какой! Чего на Султана набросился? Не стыдно? — А козел, нагнув голову, гордо поводил рогами, бил копытом землю и, казалось, вот–вот бросится на Хажу. В это время послышался стук копыт: со стороны гор вихрем скакал верховой. Козел замер на месте. А верховой, ловко спрыгнув с седла, подошел к нам. Только теперь я узнал Маоедо.

На ней была черная папаха, высокие сапоги, на плечах — черная бурка, из‑под которой виднелась рукоять отцовского кинжала с серебряной насечкой. Эта форма очень шла к ней. «Наша Маседо — настоящий джигит», — с восхищением подумал я. Мне вдруг вспомнился день, когда провожали на фронт молодых чабанов. Они уезжали все вместе — Хасбулат, Омар и Салих. По всему аулу слышался тогда плач их матерей и сестер. Дед Абдурахман провожал чабанов вместе со всеми. «Деритесь храбро, джигиты, — помню, говорил он тогда. — Слава одного — весь род славит, и аул, и все горы наши, а позор лишь одного — для всех горцев позор».

Маседо стояла тогда в толпе аульских девушек и так же, как все они, молча подавала руку ехавшим на фронт чабанам. Я помню, как она покраснела, когда к ней подъехал Хасбулат. Мне вдруг показалось, что она закричит, заплачет, но она лишь молча пожала руку Хасбулата, с тоской поглядела вслед ему. Хасбулат на перевале повернул коня, последний раз помахал рукой. Я понял, что он прощается с Маседо.

В тот же день, придя домой, Маседо заявила матери, что едет чабанить в горы. Мама плакала, никак не хотела ее отпускать. «Женское ли это дело, дочка? Да и незамужняя ты, что люди говорить будут? — сердилась мама. — Виданное ли дело — одна среди мужчин!»

«Сейчас все мужские дела женщины делают, — отвечала ей Маседо. — В колхозе у нас совсем чабанов не осталось, инвалиды да старики чабанят. А я себя в обиду не дам, не волнуйся». — Маседо решительно надела отцовскую папаху и сняла со стены шашку.

Мама побежала к деду Абдурахману, чтобы он уговорил Маседо остаться дома, не уезжать в горы. Я увязался тогда за ней. «Отца дома нет, вот она и надумала, — жаловалась мама. — С мужчинами хочет чабанить. Хоть ты, Абдурахман, образумь ее», — плакала она. Дед Абдурахман молча выслушал маму, а потом взял ярлыгу[21] Хасбулата, подал маме и говорит: «На‑ка вот, передай ее Маседо. Да скажи ей, что одобряю ее решение. А о чести ее не беспокойся. Маседо — настоящая горянка и честь свою где хочешь сохранить сумеет».

Так и поехала Маседо в горы. Надела отцовскую бурку, пристегнула к ремню кинжал, вскочила на хромого коня, которого дал ей Абдурахман, и ускакала. Издали даже и не видно было, что конь хромает, так ловко скакала на нем моя сестра, любой джигит мог бы позавидовать ей.

И вот теперь, соскочив с того же хромавшего на правую ногу коня, она отогнала неподвижно стоявшего козла и подошла к нам. Козел гордо повел головой, словно удивился, кто это посмел согнать его с места, и взглянул на меня своими маленькими глазками. Ух, как я его ненавидел. «Хоть бы волк тебя разодрал, — с досадой подумал я. — Опозорил меня перед чабанами».

— Что ты носом шмыгаешь. Козел обидел? — улыбнулась мне Маседо.

— Кто ж еще! Мы и оглянуться не успели, как он к нему подлетел. Не козел, а шайтан, — сказал Али.

— Беда с этим козлом, — поддержал его и Хаджи–Мухамед. — И на чабанов бросается, и коз обижает. И отару чуть не погубил, повел к пропасти. А эти глупые бараны чабана так не слушаются, как его.

— Пошлем его в аул, пусть в заготовку сдают, — сказал Хаджи–Мухамед.

— Старый он. стал, капризный, — сказал Али. — А бывало, один, без чабана отары водил. Однажды во время пурги отару к стоянке вывел. Тогда уж думали — пропали бараны… А он вывел. Хороший был вожак… Эх, — Али поднялся,

8

— Ну? Зачем пожаловали? — с улыбкой глядя на меня с Хажей, спросила Маседо. Но лицо у нее было встревоженное, я сразу заметил: наверно, волнуется, чувствует — мы принесли какое‑то известие.

— Письмо вам, тетя Маседо, — сказала Хажа. Она достала конверт из‑за пазухи, где бережно держала его, чтобы не помялась фотография, и протянула моей сестре. Я считал, что мне неудобно передавать сестре письмо от ее жениха. Маседо взяла письмо, и глаза ее, похожие на спелые вишни, радостно блеснули. Я невольно залюбовался ее пушистыми темными ресницами, приподнявшимися, когда она читала, словно крылья ласточки. Очень красивая была наша Маседо. Нос у пее тонкий, с едва заметной горбинкой, губы словно спелые абрикосы, шея длинная, загорелая, а овал лица удивительно нежный.

Маседо читала, забыв обо всем на свете, не замечая больше ни нас, пи удамана, то улыбалась, то хмурилась.

А я глядел па нее и вспоминал почему‑то тот день до войны, когда к нам пожаловал дед Абдурахман с председателем колхоза Мухамедханом. Они и раньше частенько заходили к нам, но в тот день они были не простыми гостями. Я почувствовал это по тому, как мать начала готовить праздничный хинкал, а меня послала в магазин за вином. Почувствовал я это и по смущенному виду Маседо, которая не выходила почему‑то из своей комнаты, делая вид, что читает, а на самом деле все прислушивалась к чему‑то, взволнованно гляделась в стоявшее у стены зеркало.

Я с любопытством прислушивался к разговору, который вел с гостями отец. Сначала говорили об урожае, о трудоднях, — мне это было не интересно, но я не уходил, чувствуя, что пришел Абдурахман с председателем пе за тем, чтобы говорить о колхозных делах.

— Да… — вздохнул наконец, обращаясь к моему отцу, дед Абдурахман. — Не знаю, как и начать, дорогой Ислам. Хоть и не первый раз хожу по такому делу, а все не научился. Да и правду сказать — одно к другим ходил, а то к тебе. Люблю тебя с тех пор, как вместо партизанили с тобой в гражданскую войну, тогда ты вот каким голопузым мальчонкой был, н дом твой для меня родной. Вот и не хотелось бы из него уходить теперь как из чужого.

— Чего там тянуть, Абдурахман, говори сразу, с чем пришел, — подбодрил его председатель Мухамедхан. — Ислам — свой человек.

— Ах, нелегкое это дело, Мухамедхан, быть сватом своего любимого сына. Последний он у меня, — махнув рукой, сказал дед Абдурахман. — Так вот, Ислам, с чем мы к тебе пожаловали. У тебя — дочь, у меня — сын. Неплохо бы нам породниться. Хочешь, чтоб мой сын стал и твоим сыном и братом твоему сыну, отдай Маседо за него. Ну, а уж не отдашь, — тоже не обижусь. Такое уж это дело — каждый поступает по своему желанию. Не зря говорят — коли собрался замуж дочку выдавать или сына женить, уйди, закройся за семью замками да обмозгуй все как следует. Тогда и решай. В таком деле просчет дорого может молодым обойтись, — ведь раз и навсегда семью создавать.

— Да ты, Абдурахман, настоящий дипломат, вон какую мораль развел, — засмеялся Мухамедхан. — Не в первый раз хожу с тобой сватом, да первый раз ты вдруг этак разговорился.

— Одно дело за чужого человека сватать, а другое — за своего, — проговорил Абдурахман. — Другим и соболезнование выразить легче, а вот когда тебе выражают, тут горе‑то и почувствуешь по–настоящему.

— Ну вот… Что ты вдруг о соболезновании, когда мы пришли по такому, можно сказать, радостному делу: у тебя сын — орел, а у него дочь — красавица. Любой джигит счастлив будет жениться на ней. Что там говорить — достойная пара, — громко говорил Мухамедхан — наверно, специально для того, чтобы Маседо в другой комнате слышала.

— Какими бы хорошими они ни были, Мухамедхан, — сказал отец, — а судьбу их мы самовольно решать не вправе. Что до меня, то о лучшем зяте, чем Хасбулат, я и не мечтаю. Но коли дочке он не по душе, тут уж, пусть дорогой Абдурахман мне простит, — слова дать не могу.

— А без ее согласия мы и сами не желаем взять у тебя слова, — сказал Мухамедхан. — Да она дома, наверно, зови. Чего откладывать.

— Ой! — вырвалось у моей матери. — Да она при вас стесняться будет па такой вопрос отвечать.

— Чего ж ей стесняться. Девушка она самостоятельная, сама свою судьбу решать будет. Маседо! — крикнул он.

Маседо вошла тихо, опустив глаза. Щеки у нее горели.

— Вот какое дело, дочка, — начал Мухамедхан. — Хотим мы задать тебе одпп вопрос. Хочешь сейчас отвечай, хочешь потом, да только просим тебя — надолго не откладывай! Согласна ли ты выйти замуж за сына Абдурахмана — Хасбулата? Не стесняйся, прямо скажи.

Маседо подняла Голову, посмотрела на отца, потом на Абдурахмана. Ох, как трудно было вымолвить одно это слово, на носике у нее даже капельки пота выступили.

Мне вдруг показалось, что она скажет «нет» и убежит, но она сказала:

— Я согласна, — и вышла. Все облегченно вздохнули. «Спасибо, до–ченька», — крикнул ей вслед Абдурахман. Мама прослезилась, а Мухамед–хан, поудобнее усевшись на диване, довольно сказал:

— Ну что ж, мои дорогие. Теперь не грех и выпить по одной. Дай, Аллах, здоровья нашим детям. Пусть счастливы будут.

— Будьте счастливы, дети мои, — сказал Абдурахман и тоже выпил.

Маседо и Хасбулат должны были пожениться осенью сорок первого года. В нашем ауле свадьбы обычно играют осенью, когда весь урожай собран, а бараны откормлены. Проводив трудовой год, аульчане любят повеселиться. Был бы лишь предлог к этому. А уж где и повеселиться, как не на свадьбе.

Мать начала уже потихоньку шить для Маседо белое свадебное платье, готовить одеяла и кувшины. Шесть кувшинов, шесть одеял, шесть подушек — почему‑то все у нас делают по шесть.

Дед Абдурахман тоже не терял времени даром: ремонтировал свой старый дом, стелил новые полы в двух комнатах, которые предназначались новобрачным. Одну из них моя мать и старая Салтанат даже измерили, чтобы заказать в размер ее ковер. Его должны были соткать к осени.

Я тоже с нетерпением ждал этого дня. Мне вообще нравилось повеселиться, погулять на свадьбах, а уж на свадьбе собственной сестры тем более. Я представлял, как соберется в нашем дворе чуть ли не весь аул. Как будет играть на своей знаменитой зурне Нурмагомед, как придут за моей сестрой друзья жениха. Но тем летом началась война, а с ней кончились и наши ожидания свадьбы. И теперь вот Хасбулат шлет Маседо письмо с фронта. «Интересно, что он там пишет? Может, о том, как ходил на разведку и взял «языка»? Или о том, как дрался один на один с фашистом? Это он, наш Хасбулат, может». Маседо опять улыбается чему‑то, читая письмо, и тайком от нас смотрит на фотографию. Хажа, вот что значит девчонка, теребит Маседо за руку, просит показать фотографию. «Ну, с чего ты взяла — никакой фотографии нет, — улыбаясь, говорит Маседо. — Ну, мне пора за отарой. Вы ступайте, а то дедушка волноваться будет».

— Уже домой?

— Пора, пора, Султан, к вечеру только доберетесь.

— Идите, ребятки, поживей. В горах ночью лучше не ходить, — сказал и удаман Али. — Нате‑ка вот свежего сыра деду возьмите. Скажите — старый приятель садам шлет. Скоро, мол, война кончится, пойдем с ним на отдых. Сыновья вернутся, заменят нас.

Мы завернули душистый сыр в платок Хажи и нехотя отправились в обратный путь.

— Ступайте как пришли, иначе заблудитесь, тропинки путаются, — крикнула вслед нам Маседо и поскакала к отарам.

— Ну вот и обратно отправили. А мне так хотелось с ягнятами поиграть.

— Вот еще, — буркнул я. — Забыла того козла? Он так и ждал, чтобы опять на меня налететь. — Я почесал ушибленное место.

Тропинка бежала вдоль альпийских лугов. От аромата альпийских цветов немножко кружилась голова. Слышалось еще со стороны отары блеянье овец, крики чабанов, а издали, со стороны ущелья громыхали орудия — там шла война.

— Дедушка говорил, что скоро война кончится, и мой папа вернется, — сказала Хажа.

— А мы с мамой после войны обязательно найдем могилу отца, — проговорил я. — В том письме сказано, что она — в каком‑то осетинском селе. — Мои слова заглушил шум моторов. Прямо над нами, сверкая на солнце, низко летели два самолета. Казалось, они вот–вот коснутся земли.

— Ой! — воскликнула Ханса. Она даже пригнулась. — Смотри, красные звезды на крыльях. Наши! Надо же — какие храбрые… Ой, Султан, как мне тоже хочется вот так летать.

— Где тебе! Девчонкам только телят пасти. А вот я, может, даже стану летчиком. Если захочу. Как Чкалов буду.

— А в аул тогда прилетишь?

— В наш?

— Ну да. В какой же? Возьмешь меня с собой?

— Сначала я буду воевать, а когда война кончится, тогда прилечу за тобой, — шмыгнув носом, сказал я.

— Скажешь тоже, — недоверчиво посмотрела на меня Хажа. — Ты вед* еще маленький, такой же, как я. Пока вырастешь, уж всех фашистов разгромят. И даже самого Гитлера повесят.

— Мне бабушка говорила, — ска–зал я, — что Гитлера посадят на осла задом наперед и повезут по веем аулам. Все будут плевать ему в лицо, а дети станут бросать в него камни. А уж потом его повесят.

— Ой! — воскликнула вдруг Хажа и прижалась ко мне.

— Ты чего?

— Посмотри, посмотри — они дерутся. — Хажа показывала рукой куда‑то в сторону. Я обернулся. На скале дрались козлы. На какую‑то минуту они отпрянули друг от друга, а потом вновь столкнулись, сшибаясь рогами. Далеко был слышен стук их рогов. Козлы яростно бились, стараясь сбросить один другого в пропасть, расходились и снова бросались в бой.

И тут вдруг я узнал в одном из них своего обидчика, того самого старого козла с шишкастыми бровями. Против него стоял высокий черный козел со скрученными рогами.

Мы по дат л и поближе к ним.

— Ой, они убьют друг друга. Надо их разнять, — зашептала Хажа.

А я стоял и с удовольствием смотрел на это зрелище. Я и раньше видел, как дрались козлы, но такой азартной драки еще не видел никогда. Сначала мне казалось, что серый одолевает черного, потому что черный то и дело норовил уйти, а серый упорно его преследовал и опять бил рогами. Вот они стоят, скрестив рога, и налитые кровью глаза серого козла — мне его виднее — горят от злости. Вдруг черный сильным рывком отпрянул назад и нанес серому страшный удар. Серый с криком отлетел.

— Давай его, давай! — в азарте кричал я. Черный мне нравился все больше. Вот он снова бросился на моего обидчика, приподнялся на задние ноги и еще раз с налета ударил серого рогами. Тот не удержался и полетел в пропасть.

— Вай! — закричала Хажа. Тут, крича что‑то, прибежал и Хаджи–Мухамед, прискакала Маседо.

— Вай! Погиб старый вожак, — вздохнула сестра. — Все твоя беспечность, Хаджи–Мухамед. Погубил старого козла, — ругала она молодого чабана.

— Старый да глупый, — шмыгнул носом Хаджи–Мухамед. — Сидел бы себе спокойно в стойле, а он — нет, прибежал к отаре и ну — нового вожака задирать. А новый не дурак — на глазах барашек позориться. Вот и сцепились.

— Что ж ты вовремя драку не остановил? Ведь видел, как они к пропасти мчались, — ругала Хаджи сестра.

— Да надоел мне этот серый со своими капризами! Давно хотел его проучить. Только не думал, что этот новый так с ним разделается.

— Будешь отвечать перед правлением, — поворачивая коня, сказала Маседо.

— Я его, что ли, убил? Он сам на рожон лез, а мне отвечай! — сердился Хаджи–Мухамед. — Он от старости совсем из ума выжил, вот и лез ко всем. Сами за него отвечайте, а я вообще уйду. На фронт поеду! — он бросил ярыгу.

— Ну, ладно! — смягчилась Маседо. — Если надоело тебе пасти овец, иди к удаману и сдавай отару, а то отвечать будешь за каждую потерянную овцу. Эх, ты… Правда, говорят, непутевый, — уже ласково сказала сестра. — А вы что тут делаете? — прикрикнула она на нас. — А ну домой — живо! Видите, тучи какие. — И на самом деле на краях скал, откуда ни возьмись, застелился туман. Словно ночевал где‑то в пещере, а теперь вот вылез и ползет к вершинам. Маленькие облачка, сливаясь друг с другом, быстро росли и, поднимаясь, окутывали небо.

— Ой, пойдем скорее! Дождь скоро начнется, — дернула меня за руку Хажа.

— Это здесь в горах дождь будет, а внизу — ясно. Видишь! Бежим лучше посмотрим старого козла.

— Жалко мне его, — вздохнула Хажа. — А как мы туда спустимся?

Я дорогу знаю. Еще давно с Хаджи–Мухамедом за крапивой туда ходил. Там у красных скал самые первые подснежники бывают.

— Ну пошли, — согласилась Хажа. Уж лучше бы она не соглашалась! Тогда бы мы не свернули к тому покрытому мелким кустарником ущелью, на дне которого бежит, далеко отбрасывая брызги, горная речка. Тогда бы мы не оказались там…

Держась за руки, мы спускались все ниже, к краю леса. За нами тянулись серые дождевые тучи. Они быстро бежали, гонимые ветром. Осторожно ступая, мы скоро очутились у самого края пропасти. Там лежал разбившийся серый козел, а над ним стояли две собаки. Нам показалось, что собаки рвали тело козла, стараясь оттащить его подальше к кустам.

Мы вышли из‑за камней и хотели уже было подойти ближе, как собаки подняли морды.

— Волки! — вырвался у меня крик. Мы стояли, боясь пошевелиться. Правда, мы находились выше их, и под ногами у нас были камни. Но ведь можно и промахнуться. А волки, обнажив клыки, уже шли прямо на пас. Их было трое: одного мы сначала не заметили. Те двое, которых мы заметили сразу, видно, не подпускали его к козлу, и теперь третий, улучив момент, бросился к своей жертве и вырвал большой кусок мяса. Тогда один из двоих побежал обратно к нему, а другой шел на нас.

— Ой! — прижалась ко мне Хажа. Она вся дрожала.

— Не кричи! Он поймет, что мы боимся, — шепнул я, тоже дрожа от страха. Волк подходил все ближе, в два прыжка может оказаться рядом с нами: убьет меня, потом Хажу, — от страха я весь вспотел. А Хажа лишь молча жалась ко мне.

Я схватил большой камень и, размахнувшись, что было силы бросил в волка.

— Уходи! Ну! — Волк остановился в нерешительности. Но тут рядом с ним появился второй, а потом и третий.

— Ой, они окружают нас! — закрыв лицо руками, кричала Хажа.

— Бери камень! — крикнул я и сам схватил первый попавший мне под ноги. Я силился внушить себе храбрость, но коленки у меня так и дрожали. Вот первый волк с раскрытой пастью уже совсем близко. Говорят, когда волки неожиданно обнаруживают отару, они иногда забывают открыть пасть от растерянности и долго топчутся возле баранов, а не сразу задирают их. А вот когда они нападают с открытой настью, каждый из них может задрать на ходу нескольких баранов. Вспомнив об этом, я снова схватил камень. «Ударю прямо в открытую пасть». И тут вдруг раздался выстрел. Один из волков, перекувырнувшись через голову, с воем покатился по земле. Двое других бросились прочь.

Мы с Хажей растерянно оглянулись: из‑за кустов вышел незнакомый мужчина в серой солдатской шинели, в пилотке, в кирзовых сапогах. Он был молодой, темное лицо заросло щетиной. Положив пистолет в кобуру, он, прихрамывая, подошел к нам.

— С волками воюете?

— Они чуть не убили нас, — ответила дрожащим голоском Хажа. Но она уже успокоилась. — Если бы не вы, дядя…

— Да уж, если бы не мое ружье, туго бы вам пришлось. С камнями против волков не пойдешь, — сказал он, доставая кисет с табаком. — Кто же вы такие будете?

Мы сказали. Солдат прищурил зеленоватые глаза.

— А! Так, значит, знаменитого старика Абдурахмана внуки? Как же он отпустил вас одних в такую даль? Или удрали?

— Мы в горах, где отара, были. А там хотели на мертвого козла посмотреть… А вы кто, дядя?

— Солдат я… С фронта в отпуск еду. А зовут меня Серажутдин.

— Спасибо, дядя Серажутдин, — сказала Хажа, опасливо смотря в ту сторону, куда скрылись волки. — Хорошо, что у вас ружье было. Они и вас могли задрать.

— Оружие мое надежное, подарок командира полка, — усмехнулся солдат.

— Можно я посмотрю?

— Посмотреть можно, а вот баловаться им не стоит.

Я взял в руки блестящий револьвер. На рукоятке было высечено: «Бойцу Серажутдину за храбрость. От комполка Майорского».

— Вы фашистов били? — спросил я.

— Фашистов да вот еще волков, — засмеялся он.

— А мой дядя Хасбулат тоже шестьдесят фрицев из своего пулемета уничтожил, — хвает–алась Хажа.

— Хасбулат, говоришь? Это не младший ли брат Юсупа?

— Да… Юсуп — мой напа. А вы откуда их знаете?

— Ну и ну… Дочка, значит, Юсупа? А где ж их отец, знаменитый Абдурахман?

— Дедушка в лесу. Он нас сейчас дожидается. Пойдемте с нами, дядя Серажутдин, — пригласил я. Мне хотелось спросить его, не видел ли он на фронте моего отца, ведь на войне, говорят, из разных аулов люди встречаются, но солдат шел о чем‑то задумавшись, опираясь на палку, и мне неловко стало его беспокоить расспросами.

Подходя к сторожке, мы еще издали увидели на тропинке деда Абдурахмана. Он уже, наверно, начинал волноваться и вышел нам навстречу. Увидев с нами хромавшего солдата, он очень удивился и, приставив козырьком руку ко лбу, внимательно всматривался в Серажутдина.

— Ваалейкум салам, — отвечая на приветствие солдата, сказал Абдурахман и подал Серажутдину большую темную руку.

— Дедушка, дядя Серажутдин нас от волков спас, там в ущелье. Они уже почти набросились на нас, а дядя выстрелил вот из этого своего ружья и убил их, — опередив меня, тараторила Хажа. Ух, и злился я на нее — мне самому не терпелось все рассказать дедушке, а она всегда вперед меня лезет. Я дернул ее за косу, и Хажа замолкла на полуслове.

— Там козел со скалы упал, а волки… — начал было я, но дедушке сейчас было не до моих рассказов: он пригласил хромого солдата в дом, подал ему подушку и, усадив у очага, подал всем нам дымившуюся уху.

— Да… вот ведь какие дела. Как же ты шел раненый? Отчего в госпиталь не лег?

— В город я торопился. Семья у меня там оставалась. Да не нашел там никого: в городе в это время голодно было, вот они и перебрались в аул. Сейчас вот туда направляюсь. Этой дорогой я не зря пошел: слово дал Юсупу — буду в его краях, родным от него привет передать.

— От сына моего, Юсупа, привет? — забеспокоился дед и ближе придвинулся к солдату. — Жив он?

— Я видел его живого.

— Аллах милостив! Как он там? Может, тоже ранен? — торопил солдата Абдурахман. — Шутка ли. До войны еще мы его со старухой на службу проводили, перед самой войной письмо получили, и все… не было больше ни слуху ни духу. Уж год как старуха моя извелась совеем. Где же ты видел‑то его?

— В окружении, дед.

— В окружении? Вон как… Сынок, сынок… Сердцем чувствовал — не погиб… Живой, где ж сейчас‑то он?

— Где сейчас, сказать затрудняюсь, дед. А встречался я с ним далеко отсюда, в Белорусских лесах. Там я до войны на границе служил. Немцы напали неожиданно, стали мы отступать. Я шел в паре с одним украинцем. Пробирались с ним лесом, болотами, набрели, наконец, на дом какого‑то лесничего. Устали, дальше идти‑то сил нет. Слышим, в доме голоса. И чтоб ты думал, дед, по–аварски ругаются. Я тут последние силы собрал, ворвался в дом. Вижу: сидят трое солдат и картошку едят. Руки вверх — кричат, чуть было не прикончили меня. А я им по–аварски: что, мол, черти, своих не узнаете? Тут твой Юсуп встал и меня обнимать. Сам обросший, грязный. Давно, видно, отступал. Ну, отдохнул я, сил поднабрался, говорю им: «Ну что ж, ребята, не пристало нам, аварцам, тут сложа руки сидеть. Пробиваться к своим надо». Собрал я за три дня целый взвод, меня командиром выбрали, и мы двинулись. Да только недалеко ушли. Напали на немецкую заставу, нас — только взвод, а их — наверно, целый полк. Ну и взяли они нас в плен. Привели в лагерь. Русских — отдельно от нас, мусульман, посадили. Потом нас одному хозяину–немцу передали. Работайте, сказали, пока ваш Дагестан от большевиков не освободят. Ничего не поделаешь, дед, стали мы работать. Сыты, обуты, и ладно. Да и от войны подальше, — Серажутдип украдкой взглянул на Абдурахмана. — Да ведь душе неймется. Как‑то говорю Юсупу: бежать надо. К своим пробиваться. А он меня уговаривает: сиди, мол, куда теперь бежать: у немцев — сила, скоро всю Россию захватят, а там и весь Дагестан. Зря, мол, только рисковать будем. Ну все‑таки я его уломал. Ночью выбрались мы из барака, убили караульного и побежали полем к лесу. Там отсиделись немного н — дальше. Добрались эдак до железной дороги. Тут нас заметили и с той и с другой стороны. С одной немцы стреляют, с другой свои — партизаны. Юсуп меня ругает на чем свет стоит: все, говорит, из‑за тебя, погибай теперь ни за что ни про что. Так, думаешь, говорит, нам партизаны и поверят, ежели живыми до них доберемся. Тут же к стенке и поставят. И зачем я только, дурак, тебя послушал? Добрались мы перебежками до леса, решили ждать ночи. Издали, с той стороны, где партизаны, слышим нас окликают то по–русски, то по–немецки: пароль спрашивают. Без пароля, мол, лучше не подходите. Мы что есть силы кричим: свои, мол, мы из плена бежим, а пароля не знаем. А нам в ответ: знаем мы таких. Давайте пароль или ни с места! Не имели, мол, права в плен сдаваться. Ну, Юсуп опять на меня напал: видишь, говорит, не поверят нам. А я ему— свое! Идем вперед, будь что будет. Расскажем им все, должны они понять. А он — ни в какую идти не хочет. Ну, говорю, смотри сам: я пойду и, коли жив останусь и доберусь до твоего аула, передам, что попросишь. Так мы и простились. Я побежал вперед, к пар–тизанам, а он на месте остался. Ползу, а сам думаю: наверно, сейчас меня сзадп Юсуп окликнет. Много так прополз, обернулся — пет его. Значит, думаю, остался все‑таки. Вокруг меня пули свистят: партизаны стрельбу открыли, вот тут меня в ногу и ранили. Схватили, привели в штаб. Долго расспрашивали, поверили. А как поправился немного, опять на фронт пошел. Да опять не повезло: в ту же ногу немцы ранили, пришлось в госпитале отлеживаться. А комполка меня к награде представил и револьвер вот подарил, — Серажутдии опять украдкой взглянул на дедушку. Абдурахман сидел мрачный, ссутулившийся и молчал.

— Ну, а Юсупа так и не видел? — наконец спросил он, поморщившись. Глаза его глубоко запали, он устало прикрыл их рукой и тяжело вздохнул.

— Юсупа больше не видел. А вот обещание, данное ему, сдержал: иначе б вы меня здесь не видели. — Серажутдии глубоко затянулся дымом папиросы, продолжая внимательно смотреть на деда. — Ничего, дед, Юсуп везучий: верю, жив останется.

— Спасибо, — сказал дед и, сгорбившись, вышел, словно этот солдат принес ему «черное» письмо об Юсупе. Зато мы с Хажей все еще приставали к солдату.

— А сколько вы фашистов убили? — приставала Хажа.

— Фашисты тоже люди, и неглупые, они всякому там голову свою не подставляют, — отвечал Серажутдии.

— Дедушка говорит, что фашисты хуже зверей, они детей и стариков даже убивают, — недовольно сказал я. — Их уничтожать надо всех.

— Ну, конечно. А ты вот в лесу сидишь и даже волков и тех уничтожать не можешь, — с усмешкой сказал Серажутдии, сплевывая папиросу.

— Вот только вырасту, тогда им покажу, — сжав кулаки, сказал я. — Они моего отца убили…

— Да ну? Вот как, — прищурившись, сказал Серажутдии. Он почти не слушал, что я говорю, а внимательно разглядывал висевшие на стене пандури и винтовку деда. — А много людей из вашего аула убито? — спросил он.

Я насчитал больше десяти.

— Наверно, в ауле и мужчип теперь нет? — сказал Серажутдии.

— Одни старики да Хаджи–Мухамед, и он на фронт собирается, — сказала Хажа.

— Кто это — Хаджи–Мухамед? — спросил солдат.

— Да чабан. Длинный такой. У него на руках пальцев нет, вот его на фронт и не берут, — торопливо ответила, перебивая меня, Хажа.

— Без пальцев, говоришь? — засмеялся почему‑то Серажутдин. — А до Килдиба отсюда далеко? — вдруг перестав смеяться, спросил он.

— Нет. Рядом, за рекой. Там тоже мужчин нет. Одни старики.

— Килдибские женщины как увидят чужих мужчин, так с крапивой нападают, — сказала Хажа. — А еще там сумасшедший Чупан живет, Смеется так: ха–ха–ха, громко, громко. И пляшет.

— Сумасшедший? — заинтересовался солдат.

— Ну да, конечно, — кивнула головой Хажа. — Говорят, он на фронт не хотел идти, все прятался, а потом с ума сошел.

— А–а… — неопределенно протянул Серажутдин.

Дедушка Абдурахман, тяжело ступая, поднялся на веранду за кисетом табака.

— На‑ка вот, дед, попробуй мой, — сказал солдат, протягивая свой кисет. — Крепкий. Ты уж, извини, дед, если я твой покой нарушил. Знал бы, не заходил.

— Да… не обрадовал ты меня. Трое у меня сыновей. Среднего убили, младший воюет как герой, а вот Юсуп — старший. Не ожидал я. Лучше б… — Он взглянул на Хажу и замолчал.

— А вы, дед, суровый… Сидя здесь, легко судить, а нам так нелегко доставалось, — недобро взглянув на деда, сказал солдат.

— На войне никогда легко не бывает… И я воевал. Две войны прошел. В империалистическую рядовым был, а как в аул вернулся — тут гражданская случилась. Измену и трусость мы не щадили. Враг — он есть враг.

— Небось и сам ты, дед, в те годы многих порубал? — прищурившись, спросил Серажутдин.

— Не считал. Некогда было.

— И тебя б, дед, не пощадили, если бы попался.

— Это уж конечно, — кивнул дедушка. — Со многими здешними богатеями были у меня в те годы счеты. Жил тут до революции один местный царек. Дарбшнем звали. Богатый был. Своя харчевня, дом что дворец, а уж земли… Хоть и богатый был, а жадный. Как и все богачи. Был у нас с отцом тогда единственный конь. И вот как‑то сорвись он с привязи да уйди за ворота. В самый раз на поле Дарбиша попал. Ну, потравил малость, густо там кукуруза росла. Работник Дарбиша коня поймал и запер у хозяина на конюшне. Я узнал, прихожу к Дарбишу, прошу отдать единственного коня, а за потраву осенью расплатиться. Да куда там. Дарбиш меня со двора палкой погнал. «Откуда, мол, у вас, босяков, деньги возьмутся. Вас самих надо в телегу запрячь». А коня не отдал. Что делать? Залез я ночью к нему в конюшню, нашел своего коня. А он избит так, едва двигается. Повел мутными от боли глазами, узнал меня и жалобно так заржал. У меня аж сердце закипело. Можно ли так животное мучить. Веду его к воротам, да тут дарбишевские работники на меня накинулись. Человек шесть. От злобы такая во мне сила взялась, разбросал их в две минуты как котят. А тут на крики их сам Дарбиш с сыном из дома выскочили. Сунул работнику здоровый мешок из‑под кукурузы, тот его на меня и набросил. Остальные мерзавцы тут же навалились, связали. А Дарбиш еще сынка своего паршивенького такого науськивает: ну‑ка, сынок, дай ему хворостиной как следует, так его, голодранца. Как волк волчонка учит. Ну, думаю, негодяй, жив останусь, лучше мне не попадайся. А ведь попался…

— Кто? — вздрогнув, вдруг спросил Серажутдин.

— А Дарбиш тот. Уж во время гражданской. Я тогда в партизаны ушел, за свою правду воевать. Немного нас еще тогда было вначале, но зато народ отчаянный. Вот как‑то стою в карауле, вдруг вижу обоз: присмотрелся — точно Дарбиш на своем коне с серебряной уздечкой. Рядом с ним сын на кобыле. А сзади — работнички баранов гонят. Видно, на базар. Выхожу им навстречу. Дарбиш узнал меня сразу и — за пистолет. А рука аж дрожит. «Ну, — говорю, — хозяин, не пора ли нам счеты свести?» — Дарбиш выстрелил, да промахнулся. А я и кинжала вынимать не стал, больно чести много было для него. Для такого и палка хороша. Свалил его с коня одним ударом. Пополз он по земле, прощения просит. А сын его, помню, Назиром звали, плачет, словно баба какая. Жалко мне его стало. «Ладно, говорю, ступайте, я лежачих не бью».

— Душно у вас что‑то, — сказал Серажутдин, расстегнув пуговицы гимнастерки, и вышел.

Дед снял со стены пандури и, присев на ступеньки веранды, тихо тронул струны. Раздался глухой жалобный звук, словно кто‑то царапнул кору дерева. Дед играл свою самую грустную песню, и беркут, появившись вдруг невесть откуда, сидел на своем обычном месте и, грустно опустив голову, одним глазом внимательно смотрел на деда. Даже резвый туренок Хажи вдруг замер в углу сарая и мелко дрожал, печально глядя на нас. Может, вспомнил он дни, когда был вместе со своей матерью в стаде диких туров. А мы с Хажей тихо сидели, слушая грустную песню и боясь пошевелитьсящтобы не нарушить думы деда Абдурахмана.

9

К вечеру пошел мелкий дождь. В лесу рано смеркалось. Абдурахман, взяв кувшины, отправился к источнику: гостя полагалось угостить студеной водой. Вернулся он вместе с бабушкой Салтанат. Бабушка направлялась к нам в сторожку и встретила деда на тропинке. Оказывается, она уже знала, что у нас гостит солдат.

— Откуда же ты узнала, что у меня гость? — спрашивал ее удивленный Абдурахман.

— А вот и узнала, — подбоченясь, говорила бабушка. — Земля‑то слухом полнится. Хаджи–Мухамед мне рассказал.

— Вот ведь какой, — покачал головой Абдурахман. — Просил его никому не говорить.

— И мне?

— И тебе.

Накануне вечером Хаджи–Мухамед заходил к нам проститься с Абдурахманом: он уезжал на фронт. Дедушка уговаривал его не торопиться: чабаны тоже сейчас очень нужны, но Хаджи не хотел ничего слушать. Он твердо решил ехать. «Я, дедушка Абдурахман, очень уважаю вас и всегда слушался, а вот на этот раз не могу. Не пустят на фронт, сам доберусь», — горячо говорил Хаджи–Мухамед. Он с завистью смотрел на пистолет Серажутдина, на котором красовалась серебряная надпись.

— Что, солдат? Ведь, правда, доберусь? — приставал оп к Серажутдину.

— Доберешься, — равнодушно ответил тот, затягиваясь дымом.

От Хаджи–Мухамеда Салтанат и узнала о солдате.

Теперь, усевшись рядом с Серажутдином, бабушка донимала его расспросами: «Где ты его оставил? От меня, солдатик, ничего не скрывай. Мать все знать хочет». Но Серажутдину, видно, не хотелось больше рассказывать. Бабушке так и не удалось узнать от него больше того, что она узнала от Хаджи–Мухамеда. А самого главного не знал и тот: что Юсуп остался в плену, не захотел уйти к партизанам.

Я видел, как переживает дедушка Абдурахман. Он как‑то сразу ссутулился, лицо у него потемнело, глаза глубоко запали.

— Что с тобой, Абдурахман? — допытывалась бабушка. — Чувствую, что‑то скрываешь от меня, или заболел?

— С чего ты взяла?

— И воду вон все пьешь, словно горит у тебя что внутри. И куришь часто.

— Говорю тебе— из‑за детей волновался. Понесла их нелегкая к ущелью, нет чтоб той же дорогой возвращаться, какой я велел. Хорошо, вот он подоспел, — дедушка кивнул в сторону Серажутдина. — Следующий раз — смотрите у меня, — кричал на нас дедушка. Но я‑то знал, не о том он сейчас тревожится.

Прискакала и моя сестра. Увидев с порога сидевшего к ней спиной солдата, она сначала чуть было не вскрикнула от радости — наверно, подумала, что это Хасбулат вернулся, но, разглядев чужого, смутилась, робко подошла и подала руку: «С приездом!» И села в сторонке. Хажа подбежала к ней, обняла.

— Ой, Маседо, нас чуть волки не убили, — торопливо начала она.

— Недаром на душе у меня было неспокойно, как они ушли, — взволнованно говорила Маседо бабушке. — Словно сердце что недоброе чувствовало, места себе не находила. Не выдержала, отпросилась у удамана и — сюда. Как же вы так, а? — говорила она, прижимая к себе Хажу. Я хоть и очень любил сестру, но такие телячьи нежности презирал. Как и подобает настоящему мужчине, молча слушал, о чем говорят женщины.

Серажутдин то и дело взглядывал на Маседо, и по его толстым губам скользила едва заметная улыбка. Он щурил хитроватые зеленые глаза, пуская к потолку кольца сизого дыма.

— Я сначала подумал — какой‑то джигит приехал, а вы, оказывается, девушка, — сказал он, обращаясь к Маседо.

— Да, вот и девушкам теперь пришлось мужскую одежду носить да чабанить, чего только война не делает, — вмешалась бабушка.

— И то верно. А быстро немцы к нашим горам подошли, — сказал Серажутдин, затягиваясь папиросой.

— Быстрый дождь, быстро и перестает, — заявил дедушка, недовольно взглянув на Серажутдина. — Сюда, к горам, мы немцев не пустим.

— Слышала я — близко уж они, — сокрушенно вздохнула Салтанат. — Говорят, Гитлер для Дагестана уж имама назначил и мюридов.

— Помолчи, Салтанат, — дедушка уж совсем рассердился;— Где ты только такие хабары собираешь, хотел бы я знать. Видели мы этих имамов и мюридов. В двадцатых годах прочили нам найти одного такого имама. Да только поймали его наши в Чечне и убили как собаку.

— Уж и сказать ничего нельзя, — обиделась бабушка. — Не сама придумала, в газетах, говорят, напечатано.

— Напечатано… — буркнул дедушка. — Газету умеючи читать надо. И я читал. Да только совсем не то там сказано. А то, что, мол, фашисты хотят заманить мусульман райскими обещаниями, сулят им всякие блага, независимость и имама. Да только, мол, нельзя верить этим лисьим хабарам. Конечно, что говорить — и у нас в горах найдутся такие, кто бы хотел старые времена вернуть. Недобитое кулачье и наибские сынки. Они‑то ждут не дождутся, когда колхозов не будет и фашисты расправятся с коммунистами. Да только таких раз–два и обчелся. О них и говорить нечего. А народ наш крепко за Советскую власть стоит.

— Эх, дед. Народ‑то — он тоже разный, как деревья в густом лесу, — медленно сказал Серажутдин.

— Конечно, разный. Рядом с большим дубом, глядишь, и кривая сосна растет, — недовольно сказал дед и направился к выходу.

— Вот и я тоже говорю, — вмешалась было бабушка Салтанат, но дед строго взглянул на нее. — Не болтай, старуха, всякую ерунду.

— Вай! Опять я виновата. И молчу виновата, и говорю — виновата, — вздохнула вслед ему бабушка. — Ой, Маседо, чует сердце — о чем‑то тревожится старый. Да только мне сказать не хочет. Вот и серчает. А все, наверно, из‑за вас, пострелов, — погрозила она мне пальцем. — Ишь, вздумали — козла смотреть.

— Ну, мне пора, — сказала, надевая папаху, Маседо.

— Куда же ты в такую темень, дочка! — остановила было ее бабушка.

— Нельзя, тетя Салтанат. Сейчас там каждый чабан на счету. В такую ночь волки не спят. Ну, до свиданья, — и она ловко вскочила в седло.

— Подождите. Я вас провожу, — крикнул, вставая Серажутдин.

— Спасибо, я сама доеду. А к нам в горы приходите, милости просим. Расскажете, как там на фронте. Удаман Али будет доволен. — Маседо ехала не торопясь, и Серажутдин, прихрамывая, шел рядом, взяв коня под уздцы.

— Что это солдат‑то? Никак, за пашей Маседо ухаживает? А ты сидишь, старик, — недовольно сказала вслед им бабушка. — О чем они там говорят?

— Помолчи, старая, — отрезал дед Абдурахман. — Не такая наша Маседо, чтоб Хасбулата на такого вот променять. Постыдись, чего придумала: Маседо подозревать.

— Да и не подозреваю я… Сказать ничего нельзя. Думаю, может, об Юсупе он что ей расскажет. Что от нас скрывал.

— Ничего он больше не расскажет. Что знал, то уж сказал…

— Ну и девушка, — возвращаясь, говорил Серажутдин, щуря зеленоватые глаза. — Прямо джигит. Одна в такую ночь поскакала. Имя какое странное у нее — Маседо.

— Сына моего невеста, — поджав губы, сообщила бабушка, ставя на стол дымящийся хинкал, — У меня все невестки хорошие.

— Маседо наша — молодец, — сказал, усаживаясь за стол, дедушка. — А Маседо — значит золотая.

— А почему, дедушка, ее так назвали? — вдруг заинтересовалась Хажа.

— Э, внученька, это целая история.

— Дедушка, расскажи, — приставали мы с Хажей. — Какая история?

Серажутдин, зевая, отсел к окну, а мы с Хажей примостились около дедушки.

— Ну так и быть, расскажу, — сказал он. — Да только после этого — сразу спать. Договорились? — Он устало прикрыл глаза ладонью, словно вспоминая. — В двадцатые годы партизанили мы в горах, за новую власть воевали. Были мы в одном отряде с Исламом, отцом Маседо. Твоим отцом, — дедушка прижал меня к себе. — Ислам тогда еще почти совсем мальчонкой был. Вот однажды днем прискакал к нам в отряд верховой. В бурке, в папахе, на поясе кинжал. Смотрим, никак не поймем — неужто Салим? Разведчик наш. Как же так? Ведь погиб он, сами хоронили. А может, думаем, брат его? Уж очень похож. Да нет, говорят, у него брата. Двое их у матери было: он, Салим, да сестра, годом его младше. Кто такой, спрашиваем? А он — ведите меня к командиру. Что ж, привели к командиру. А похожий на Салима — вдруг папаху долой. Тут мы и ахнули: косы из‑под нее упали, да по плечам и рассыпались. Вон оно что: джигит‑то— девушка. Командир нахмурился: «Мы женщин в отряд не берем». А она на своем стоит: «Возьмите, я должна отомстить за брата. Лучше мне в отряде воевать, чем одной. А домой, не отомстив, я не вернусь». Командир головой качает: «Милая девушка, не женское это дело — воевать. Дни у нас сейчас горячие: некогда сабли в ножны ставить, некогда винтовки охладить. Куда тебе в такое пекло. Вижу: и па коне хорошо сидишь, и оружие держать умеешь, да только все равно — не место тебе среди мужчин-». Тогда девушка взглянула в небо, увидела высоко парящего ястреба и выстрелила. Да так точно: ястреб прямо к ногам командира упал. «А теперь, говорит, пусть кто‑нибудь из твоих джигитов выходит со мной на саблях драться».

Командир долго смотрел на красивое лицо девушки и наконец спросил: «И откуда ты взялась такая? Как твое имя?» — «Маседо», — отвечает. «Маседо? — удивился командир. — Золотая, значит? Не ошиблись, наверно, когда тебе такое имя давали. Ну, что ж, джигиты, — обратился он к нам, — возьмем Маседо в наш отряд?» Мы, конечно, хором: «Возьмем!» Очень нам всем она понравилась. Такая красивая и такая храбрая. Каждый из нас старался понравиться Маседо, отличиться в бою, чтоб командир похвалил перед девушкой.

Был у нас в отряде один такой Билал. С виду красивый парень, но уж очень болтливый. Что и говорить: умел зубы заговаривать, такое сочинит — ребята и уши развесят. Да только поганый оказался человек. Тогда‑то мы этого не знали. Так вот, стал я замечать: этот Билал все возле Маседо крутится, всякими хабарами ее развлекает. Эх, думаю, жаль, если она свое сердце этому Билалу отдаст: не нравился он мне. Мало разве, думал я, настоящих ребят в отряде.

Маседо часто ходила в разведку. Брата своего она действительно заменила: тот тоже был разведчик бесстрашный. И никогда, бывало, с пустыми руками ие вернется. Ценные сведения приносила. Однажды трудно нам пришлось: засели мы в ущелье в окружении банд Гоцинского. Надо было срочно пробраться в другой отряд, просить его командира прийти нам на помощь. Вызвалась идти Маседо. Ехать надо было по горной дороге над пропастью, другие пути были отрезаны солдатами Гоцинского. Выехала Маседо ночью. Одолела самый опасный участок дороги, проскочила незамеченной. В долине увидела чабанов, стороживших отару. Собаки, почуяв неожиданного верхового, насторожились, залаяли. Чабаны удивились: кого это несет в такую пору? Не шайтан ли? А Маседо прямо к ним: «Асалам алейкум! Принимаете гостей?» — «Ваалейкум салам, — отвечают ей чабаны. — Спина гнется у тех, кто не любит гостя. Грейся, нам огня не жалко. И места на траве хватит, а дом у тебя с собой», — показали они на ее бурку. «Спасибо, но ночевать не могу. Тороплюсь, — ответил верховой, то есть наша Маседо. — Лучше, земляки, скажите, как мне добраться до Верхнего Коло?» Чабаны переглянулись. «А кто ты такой? — спрашивают. — Не знаем, стоит ли тебе дорогу показывать на Коло». — «Неужели не узнают? Это хорошо. Значит, и враги не узнают», — и Маседо сняла папаху. Чабаны так и ахнули: «Это же наша Маседо!» Стали они уговаривать ее подождать до утра. «Утром проводим тебя». Но Маседо не согласилась, до утра надо было добраться до хутора, где стоял отряд. Чабаны только головами покачали: разве уговоришь Маседо. «Осторожней поезжай, — напутствовали они, — пропасть там впереди. Не сорвись. А как до нижнего хутора доберешься, скачи быстрей вперед. Там — бандиты Гоцинского стоят».

В пропасть Маседо не сорвалась, но из нижнего хутора вырваться ей не удалось, уже рассветало, и караул Гоцинского заметил всадника. И тут бы не узнали ее, если б не тот самый Билал. Три дня назад перед тем, после боя возле Унцукуля, исчез он: думали мы, что погиб, а он, оказывается, перебежал к Гоцинскому, который в свое время послал его к нам лазутчиком. Когда Маседо привели в штаб, Билал сразу узнал ее. Сам вызвался допрашивать. Но Маседо лишь плюнула ему в лицо и не сказала ни слова. Тогда он расстрелял ее на берегу Койсу. Думал, что никто из нас не узнает о смерти Маседо. Да только совсем скоро нам все стало известно. Вскоре судили мы этого шакала суровым революционным судом. А Маседо осталась у нас в сердцах. Вот и отец твой, — сказал, обращаясь ко мне, дедушка, — назвал твою сестру в честь ее — Маседо — золотая, значит.

* * *

Есть у меня одна проклятая привычка: утром чуть свет, когда особенно хочется спать, просыпаюсь я по малой нужде. Лет до семи, помню, мама, бывало, ругала меня, когда я делал свое дело прямо в постели. Тогда сквозь сон мне казалось, будто стою я на полянке, где никого нет, и отправляю свою нужду. До сих пор помню, как что‑то теплое пробегало по телу, и просыпался я только тогда, когда лежал весь мокрый. Но уже до того мне не хотелось вставать, что заодно я припускал и еще, да так и лежал, притворяясь спящим, пока не подсыхал матрац. Стыдно мне было за свою слабость.

И долго еще со мной это случалось. И вот теперь, живя в сторожке деда Абдурахмана, я больше всего боялся этой своей привычки. Вдруг проснусь, а постель вся мокрая. Со стыда сгоришь перед Хажей. Вот от этого‑то страха я и вскакивал здесь каждый раз чуть свет, как от выстрела.

И в тот день так же вот проснулся. Смотрю, и Серажутдин не спит, рукой под подушкой у себя шарит. Убедился, наверно, что пистолет на месте (я видел, как он его туда с вечера положил), успокоился, опять лег. А я потихоньку вышел во двор и думаю: отчего это он так рано вскочил и вид у него испуганный? Может, на войне привык вот так, озираясь, от взрывов просыпаться. И теперь, наверно, ему показалось, что он на войне. А когда увидел, что в сторожке и все кругом спят, и уснул. Решив, что, наверно, так оно и есть, я вернулся в комнату, пролез под одеяло, но уснуть больше не мог. Скоро за окном рассвело, запели первые птицы, и встала бабушка. Она всегда вставала раньше всех, когда ночевала в сторожке, хотя дедушка и ворчал на нее. «Чего тебе здесь‑то не спится, старая, — говорил он обычно. — Ведь тут ни коровы нет, ни двор чистить не надо. Спи себе». Но бабушка только рукой махнет: «Не могу я утром долго спать, не привыкла». И находила себе работу: чистила кастрюли или, тихо разговаривая сама с собою, пряла нитки или ходила за водой к источнику. Вот и в тот день она, как обычно, встала рано, зажгла огонь в очаге и, поставив кастрюлю, вышла. Вслед за ней вышел и дедушка.

— Что‑то тебе не спится, старый? И ночь всю ворочался, — глядя на деда, спросила бабушка. — Или тревога какая?

— Теперь спокойных нет. Время не то, — ответил дед.

— Ох, Абдурахман. Всю‑то жизнь я в тревоге прожила: то ты партизанил, не знала, дождусь ли, то вот теперь сыны воюют, покою и нет. От Юсупа‑то ничего нет, ни письмеца.

— Иди‑ка лучше, Салтанат, вари хинкал. Мясо, что осталось, все положи. Гостя кормить надо.

В это время во двор вышел и сам гость.

— Эх, хорошо тут у вас, — потягиваясь, сказал Серажутдин. — Недельку бы в такой тишине отдохнуть.

— Да и живи, милый, отдыхай, — сказала бабушка. — Оставайся хоть месяц, потешь стариков.

— И то правда, отдыхай, — сказал и дедушка. — Сегодня вот на охоту пойду. Дичь будет.

— Хотелось бы, да надо домой поторапливаться. Хоть мать у меня не родная, радоваться мне не будет, да все‑таки.

— Вот и оставайся, — повторила приглашение бабушка. — Жены‑то у тебя нет?

— Не успел, мамаша. Я ведь еще до войны в армию уехал, как и ваш Юсуп, думал вернусь, после службы свадьбу сыграю. И невеста у меня была, красивая, вроде вашей Маседо.

— А что ж с ней?

— Да не дождалась. В письмах‑то ждать обещала, в любви клялась, а как война началась, и года не ждала. За какого‑то лейтенанта вышла.

— Да… — покачала головой бабушка. — Да ты не горюй, сынок, теперь девушек‑то красивых много останется без женихов…

* * *

Серажутдин второй день гостил у нас в сторожке. Днем бабушка Салтанат ушла в аул, а мы с Хажей собрались идти в лес за ягодами. С нами вызвался пойти и Серажутдин.

— Пойду‑ка я, пожалуй, с вами. Давненько в горной речке не купался. А вы купаетесь?

— Я купаюсь, а Хажа боится, — с независимым видом ответил я.

Незаметно подошли мы к речке. После ночного дождя вода помутнела, камешки на дне едва виднелись.

— Знаете, здесь вода какая вкусная. Попробуйте, — сказал я солдату.

— Мутная она.

— Это ничего. Все равно вкусная, — я зачерпнул ладонями воду и стал пить.

Вдруг тишину нарушил знакомый крик: «Га–га–га… Ха–ха–ха–ха», — это был сумасшедший Чупан.

— Ой, опять здесь он, — испуганно сказала Хажа п прижала к себе увязавшегося за ними туренка, — каждый раз сюда теперь приходит. Чего ему только надо?

— Кто это? — удивленно подняв брови, спросил Серажутдин.

— Да сумасшедший тут один. Чупан, — сказал я. — Хажа его боится.

— Да… Он в меня камнями бросает и кричит как Тарзан.

— Интересно было б на него взглянуть, — сказал Серажутдин.

— Он теперь сюда за водой ходит для чабанов, — сказал я, показав рукой на водопад, куда чабаны иногда гоняли отары на водопой.

— Он в нашу Маседо влюблен, вот ей воду и таскает, — заявила Хажа.

— Ха–ха–ха, — рассмеялся Серажутдин. — И она его любит?

— Что вы! Очень он ей нужен. Сумасшедший. Она — невеста нашего Хасбулата, — гордо заявила Хажа.

«Га–га–га… Ха–ха–ха» — снова услышали мы.

— Ой, он совсем близко. Давайте мы с Султаном спрячемся, а вы ему навстречу ступайте, — предложила Хажа. — Вас он не тронет, он мужчин боится. А как кого с винтовкой увидит, прямо весь задрожит. Вы его не бойтесь, у него только борода страшная.

Мы с Хажей спрятались за выступ скалы, так что Чупан нас не видел, а Серажутдин пошел ему навстречу. Прыгая как козел по ступенькам в скале, Чупан с кувшином в руках направлялся к водопаду. В отверстие скалы нам он был хорошо виден. Вот сумасшедший поднял голову и вдруг заметил Серажутдина. Кувшин застыл у него в руке, он замолчал и какую‑то минуту стоял неподвижно, а горящие как угли глаза его внимательно смотрели на солдата. Черная борода шевелилась на ветру. Он был босиком, в одной рубашке.

— Назир! — вдруг негромко сказал он и, бросив кувшин, шагнул к Серажутдину.

— Что этот дурак кричит? Птицу, что ли, какую увидел? — громко крикнул нам Серажутдин.

Мы вышли из своего укрытия, а Чупан вдруг запрыгал, заулыбался.

— Да, да, птица! Птица! Вон она! — кричал он, показывая куда‑то рукой, где никакой птицы не было. Зато совсем с другой стороны стрелой вылетел из травы вспугнутый горный фазан. Серажутдин выхватил револьвер и выстрелил. Птица, перевернувшись в воздухе, косо начала падать вниз. В этот момент из‑за выступа скалы показалась Маседо. Наверно, она и спугнула фазана.

— Эй, дурак, беги, притащи фазана, а не то — вот это видел? — Серажутдин потряс пистолетом.

— Сейчас, сейчас, я~ больше не буду кричать, — заторопился, улыбаясь, Чупан.

— Зачем вы его так? — подходя, упрекнула солдата Маседо. Она была без бурки, в свитере и шароварах. — Он ведь безобидный. Сошел с ума, а злые языки говорят про него всякое: будто не хотел на фронт идти. Только я в это не верю. Он услужливый и нам, чабанам, помогает как может.

— Шайтан с ним, этим твоим дураком, — положив револьвер в кобуру, — сказал, усмехаясь чему‑то, Серажутдин. — Пусть красавице чабану воду таскает.

Маседо покраснела. Глаза ее с упреком смотрели на солдата. Серажутдин, взяв из рук Чупана фазана, передал его Маседо.

— Это вам в подарок.

Маседо взяла фазана, посмотрела на подбитую красивую птицу. Шея была прострелена умело, голова висела на коже.

— Жаль ее, птенцы, наверно, в гнезде остались, — сказала Маседо.

— Вот не знал, что вы такая жалостливая. — Серажутдин облизал толстые губы и, прищурив зеленоватые глаза, усмехнулся. — А ваши глазки разве мало джигитов ранили? Вот их пожалеть стоит.

— Скажете тоже, — недовольно пробормотала Маседо. — Хажа, возьми фазана, пусть бабушка хинкал сварит. — Она взяла кувшин, наполнила его водой и собралась уходить.

— А вы хинкала побольше варите, вечером в гости к вам нагрянем, — крикнул вслед ей Серажутдин. — А ты что, дурак, рот разинул, — прикрикнул он на Чупана, — ступай помоги девушке воду через скалу перенести.

— Я сейчас, ха–ха–ха, — гримасничая, запрыгал Чупан.

— Я тут покупаюсь, а вы пока идите в лес за ягодами, — громко сказал нам Серажутдин. — Да на меня не оглядывайтесь, купаться буду в чем мать родила. Как оденусь, крикну вам.

— А когда Маседо безо всего купалась, я караулила, — начала было Хажа, но я резко дернул ее за косу.

— Ты чего? — чуть не плача, захныкала она.

— Болтать научилась, как бабушка Салтанат.

— А ты зато ворчишь, как дедушка.

Незаметно мы подошли к лесу. Хажа юркнула под куст.

— Ой, смотри‑ка. Наверно, здесь гнездо фазана было… яички тут.

— Теперь фазаньи яйца есть нельзя, в них уже птенцы растут. Идем ягоды собирать.

— А солдат злой какой‑то. Правда? — вдруг сказала Хажа.

— Солдаты все злые бывают, они ведь с фашистами воюют.

— Но тут же нет фашистов… И зачем он фазана убил…

Мы дошли до серых скал. У подножья их росли могучие сосны, а выше стелился мелкий ельник. В выступах скал было полным–полно кисло–сладких ягод с черно–синим отливом.

— Иди сюда, тут ягод полно, — крикнул я.

— У тебя уж губы черные, — смеялась, глядя на меня Хажа.

— А у самой, у самой‑то, — дразнил я ее.

— Ой! — вдруг вскрикнула Хажа и отскочила в сторону. Чуть ли не из‑под ее ног вылетел орел и взмыл в небо. — Может, тут гнездо его? — в испуге спросила Хажа.

— Давай посмотрим. — Я начал осторожно спускаться.

— Тут же пещера, — крикнул я. Только подойдя вплотную, можно было заметить вход в пещеру: он был прикрыт большим, хорошо обтесанным камнем. Словно кто‑то нарочно обтесал его и пригнал к скале так, что он как навес прикрывал вход в пещеру. Я обошел камень и заглянул внутрь пещеры. Она была очень широкая. — Там что‑то лежит, — сказал я, не осмеливаясь войти внутрь один.

— Пойдем посмотрим.

Хажа спрыгнула ко мне и, присев на колени, тоже заглянула в пещеру.

— Вай! — воскликнула она, точь–в-точь как бабушка. — Тут можно целую отару спрятать! А помнишь, нам дедушка как‑то рассказывал о пещере в серых скалах? — сказала вдруг Хажа. — Он еще тогда партизаном был и в ней скрывался с раненым другом. А враги прошли рядом и их не заметили.

— Наверно, это та самая пещера, — тоже вспомнив рассказ деда, взволнованно сказал я.

— Вай! Сюда кто‑то идет! — Хажа испуганно прижалась ко мне. Я поднял голову, боясь увидеть идущего прямо на нас льва или рысь, чувствуя, что какой‑то зверь стоит за спиной и притаился, увидев нас. И как же я обрадовался, увидев удивленно смотревшего через кусты нашего туренка.

— Это же он! крикнул я.

— Кто? — испугалась Хажа. — Ой, туренок, хороший мой. Зачем ты прибежал? — А туренок подошел, потерся о плечо Хажи и как ни в чем не бывало зашел было в пещеру. — Не ходи туда! — Хажа изо всех сил держала рвавшегося туренка, но тот уже прогуливался по пещере, и вдруг под копытами у него что‑то звякнуло.

— Банка какая‑то, — сказал я, заглядывая в пещеру. Держась за мою руку, туда вошла и Хажа. Она подняла банку. Это была консервная банка, ко дну которой прилип еще свежий кусок мяса. — Смотри‑ка. Кто‑то недавно открыл. Наверно, орел мясо и доедал здесь. А мы его спугнули.

— Ой! — дернула меня за руку Хажа. — Там лежит кто‑то в глубине. — Мы прошли глубже в пещеру. Под брезентовым покрывалом лежало что‑то твердое. Мы сдернули брезент. В ящике аккуратно сложенные лежали бинокли.

— Чье это?

— Не знаю.

— Давай уйдем. Скорее. Скажем дяде Серажутдину. Может, он знает.

— Я один бинокль возьму. — Мне не хотелось уходить с пустыми руками.

— Не надо. Пойдем скорей, — волновалась Хажа.

— А может, тут склад у шпионов? — предположил я. — Помнишь, учительница рассказывала, как…

— Вай, вай, пошли скорей, Султан. — Она дернула за собой туренка.

Я взял бинокль, и мы вышли. Поднялись на скалу, все смотрим вокруг — не следит ли кто за нами. За каждым кустиком нам что‑то мерещится. Поднявшись на вершину скалы, мы немного успокоились: тут, если кто и идет — видно, и кричать отсюда лучше. Хотя если и кричать, ни дедушка, ни Маседо нас отсюда не услышат, не услышит и Серажутдин. Он далеко остался. Приставил я к глазам бинокль и посмотрел туда, где речка. Сначала ничего не увидел, одни круги. Я повращал стекло. Вот уже что‑то можно различить. Деревья, трава, а вон и речка… А вот и Серажутдин. Но только что это? Он сидит с Чупаном. И они о чем‑то говорят. Чупан не гримасничает как обычно, а понимающе кивает Серажутдину головой. Я, не отрываясь, смотрел в бинокль. Теперь я уже хорошо пригляделся к тем, кто сидел у реки. Они говорили, близко нагнувшись друг к другу, как давние знакомые. Серажутдин протянул Чупану руку, и тот, встав, торопливо зашагал в сторону своего аула. Серажутдин разул ноги и опустил их в воду, значит, он и не думал купаться, просто обманул нас…

— Что ты там так долго смотришь? Дай и мне, — дернула меня за рукав Хажа.

— Пошли скорее к дедушке, — заторопился я.

— Зачем? Мы же обещали Серажутдину вместе вернуться.

— К нему идти нельзя. Пошли, потом объясню. — Мне хотелось как можно скорей рассказать обо всем увиденном дедушке. — Ты знаешь, как отсюда быстрей до сторожки дойти?

— Через сосен–сестер…

— Бежим, — схватил я ее за руку.

— Да не тащи меня. Не туда, вот сюда…

Дедушка сидел на веранде и заряжал ружье.

— А где же солдат? Вы вроде б вместе ушли, — увидев нас, спросил дедушка.

— Дедушка, что мы нашли, — начала было Хажа, но я перебил ее и рассказал все, что увидел в бинокль. Удивленная Хажа во все глаза смотрела на меня.

— Вот оно что. Сразу он мне не понравился. И знакомое вроде что‑то в лице есть, а не припомню никак.

— Дедушка, Чупан его сразу узнал и окликнул. А мы думали он птицу зовет так.

— Как? — насторожился дедушка.

— Ой, никак не вспомню, — наморщив лоб, силилась припомнить Хажа.

— Он крикнул — Назар, — выпалил я.

— Назар? Назар… — дедушка встал. — Гм… Назир! Вот как, наверно?

— Правильно, дедушка, Назир! Назир, — обрадовавшись тому, что вспомнила, закричала Хажа.

— Так… Вот откуда я его знаю. Ах, подлец. И об Юсупе все врал.

— Что об Юсупе? — не понимая, встревожилась бабушка. — Солдатик об Юсупе что‑нибудь говорил еще?

— Солдатик… Никакой он не солдат, — глаза у дедушки потемнели, — хуже отца оказался. Продался…

— Кто продался‑то, Абдурахман? Объясни, ради Аллаха, — причитала бабушка.

— С Юсупом он, конечно, встретился, — вслух рассуждал сам с собой дедушка. — Встретился, окаянный. Может, и в плену. Да только знаю — сын мой Родине не изменит, в жилах его моя кровь течет. Может, этот подлец и убил его.


В теснинах гор: Повести


— Абдурахман, скажи мне, ради Аллаха, жив Юсуп? — перебила его бабушка.

— Это, Салтанат, мы у того гостя спросим, а пока на губах замок повесь. А то все дело погубим. Давай, неси посылку.

— Какую, посылку?

— Ты яге хотела Хасбулату посылку послать. Вот я сейчас и пойду, сдам ее в райцентре на почту. Ну, дети, никому ни слова. Ступайте, следите за пещерой. Смотрите, осторояотей. Он не пощадит, если узнает, что обнаружен. Лучше б, если вы бинокль там оставили. Ну да что теперь делать.

— Я ему говорила, — надо положить, — начала было Хажа.

— Ну ладно. Спрячьте бинокль, чтоб оп его не видел. Придет, спросит где я, скажите посылку в райцентр понес.

10

— Ой, Султан, я устала, — жаловалась Хажа. Мы сидели на огромной сосне и, развернув ветки, наблюдали за пещерой, по очереди глядя в бинокль. Прошло уже, наверно, больше четырех часов, а около пещеры так цикто и не появлялся.

— Может, и не придет никто. А мы тут сидим, сидим, — вздохнула Хажа.

— Придет, — уверенно сказал я. — Там точно шпионы скрываются. Дедушка же сказал, что бинокль не наш, заграничный. А тот ящик, наверно, рация. По ней шпионы всякие сведения передают.

— А если он придет, что мы будем делать?

— Следить за ним.

— А если он ящик возьмет и пойдет?

— Следом пойдем. — Я переложил бинокль в другую руку и уселся поудобнее.

— А вдруг он нас заметит?

— Не заметит. Замолчи.

Хажа вздохнула.

— Есть как хочется. Бабушка, наверно, уже хинкал сварила…

— Ну, ступай к бабушке, — разозлился я. У меня самого все в животе подвело от голода, а она — о хинкале.

— Я боюсь одна идти.

— Тогда молчи. — А сам подумал: как бы бабушка не сказала Серажутдину, если он придет в сторожку, что в лесу появился какой‑то шпион. Тогда он сразу все поймет и может даже убить бабушку. Но об этом я не сказал Хаже.

— Ой, — вскрикнула Хажа. — Руки устали держаться, не могу больше.

Пришлось спуститься вниз отдохнуть.

— Все‑таки ты зря бинокль взял. Может, пока мы дома были, шпион уже приходил в пещеру и заметил, что там кто‑то был.

— Если бы я бинокль не взял, мы бы и не знали сейчас ничего. — А сам подумал: «Может, и в самом деле лучше положить бинокль? Вряд ли шпион уже приходил. Тогда он придет и будет спокойно себе сидеть в пещере. За это время приедут из райцентра и его поймают. А если он теперь вот придет и уйдет, куда мы за ним пойдем? Да и стемнеет скоро. Как же быть? Пожалуй, лучше всего положить бинокль обратно. И скорее, пока не поздно».

— Бежим в пещеру! — шепнул я Хаже.

— Зачем?

— Надо положить бинокль.

— Ой, Султан. А вдруг он придет, когда мы класть будем.

— Я пойду один. А ты будешь сидеть в кустах и наблюдать кругом. Если кто появится, сразу свистнешь, и я убегу.

Хаже понравилось мое предложение, но, когда мы уже почти подошли к пещере, она заявила:

— Давай пойдем вместо в пещеру, положим и убежим, а то я боюсь здесь одна стоять. — Что с ней поделаешь. Идем, никого вроде не видно.

Стало уже темнеть. Я вошел в пещеру, за мной — Хажа. Смотрим — где же ящик? Он ведь почти у самого входа стоял?

— Может, он дальше? — говорит Хажа. В темноте я лишь слышу ее голос.

— Нет, он точно тут был, — шарю я руками. И вдруг совсем рядом слышу тяжелые шаги. — Хажа! — кричу я, но в этот момент что‑то тяжелое стукнуло меня по голове, и я упал.

— Султан! — словно сквозь сон слышу я голос Хажи. Она плачет и трясет меня за плечи. — Султан! Вставай скорей! Нас закрыли.

— Что? — не понимаю я. — Что закрыли? — Я стараюсь поднять голову, но она словно свинцом налита.

— Вход в пещеру завалили!

Глаза уже привыкли к темноте. Сквозь щели заваленного камнем входа сочился слабый свет. Я пополз к входу, ощупал его руками: всюду неподвижный камень.

— Они тот камень–навес взорвали и завалили вход, — плача, сказала Хажа. — Что теперь нам делать?

— Тихо! — шепнул я. Хоть в голове у меня все еще гудело, я отчетливо услышал разговор у входа в пещеру. Приложил ухо к щели. Голос Серажутдина я узнал сразу. Вторым, наверно, был Чупан, но его голос узнать было нелегко.

— Лучше дождаться, когда стемнеет. Да и отдохнуть надо. До утра горы перевалим, — говорил Серажутдин. — По разным дорогам пойдем. Вместе нельзя. Сюда я шел с одним. Так нас заметили. Едва открутился.

— С кем шел?

— Да из местных бывших. Кажется, только притворялся нашим. Сомнение меня взяло, в ущелье его прикончил. Да и ты хорош. Чуть не выдал меня при первой встрече: «Назир, Назир», — передразнил он Чупана.

— Я ж не знал, что они рядом. Обрадовался тебе. От радости и обалдел. Думаешь, легко сумасшедшим притворяться. Эх, устал я… Сколько раз к врачам таскали. Я все смеюсь да танцую. А сам думаю: долго ли еще ждать‑то? Когда ж немец наконец сюда придет? Эх, устал я. Во, где у меня злость к этим Советам сидит. Как отца в двадцать седьмом раскулачили, так как есть все поотнимали. И сегодня помню, как их мать моя проклинала. Потом — что ж, ничего не поделаешь. Ты вот там был, а я здесь. Пришлось от отца родного отказаться да в колхоз пойти. Да ждать своего часа. Когда тут наш объявился да сказал — тебя ждать надо, я сумасшедшим и заделался. Не то б на фронт упекли. Не дождался б тебя. Мстить, мстить надо. Они вон мои поля пашут, с моих баранов шерсть стригут, а я сижу и сделать ничего не могу. Эх, устал я. Вся надежда — придут немцы, новую власть установят. Стану наибом. Маседо в жены возьму… Красавица. Хоть и не из наших, да ничего. Кнутом‑то дурь выбью, как женой станет.

— О–о! У тебя аппетит неплохой! — усмехнулся Серажутдин. — У нее, говорят, жених — коммунист. И не робкого десятка.

— Немецкая пуля его достанет! А не то и здесь прикончим. Сила‑то еще есть, а? Как я сегодня старика‑то свалил. А он здесь когда‑то силачом считался.

— Здоров был старик. У меня с ним свои счеты. Вчера едва сдержался, когда он о моем отце рассказывал. Едва не выстрелил в него. Ну, думаю, подожди, рассчитаюсь скоро и за себя и за отца. Вот и рассчитались. Как он сегодня в район‑то спешил… О нас сообщить хотел. «Куда, спрашиваю, торопишься, дед?» А он ласково так: «В район посылку несу». Ну, тут я его к пропасти тесню, не пускаю. Попался, старый черт. Догадался он, не окажись ты рядом — не осилить бы мне его. Еще силен был.

— Да, повезло тебе, что вас я увидел. Не зря бежал.

— Спасибо тебе. Ловко ты его в спину толкнул. Как думаешь — готов он? Или, может, жив>, старый черт.

— Куда там! Пропасть‑то какая! Оттуда никто не возвращается. Если и река его не унесла, то кто его там найдет. Будь спокоен. А теперь и эти попались. Поорут да перестанут, — слышно было, как Чупан сплюнул.

— Пригодился мой динамит. Думал, так и брошу без дела, — сказал Серажутдин. — Теперь в чеченские леса надо двигать. Позже сюда придем и заберем все.

— Одни?

— Почему одни. С десантом. Место тут — в самый раз. Плохо, что быстро сматываться приходится — надо бы людей надежных в ауле подыскать. Чтоб десант встречали.

— Тут, брат, таких нет. Здесь другая сила нужна.

— Ничего, придет время — в железный кулак их зажмем. Немецкие оккупационные власти опорой нам будут. Тогда не одна Маседо будет у тебя и у меня… А она, между прочим, не из робких.

— Мне такие нравятся.

— Она, видно, жалеет тебя. Даже защищать стала передо мной. Действительно дурачком тебя считает.

— Ничего, полюбит, — убежденно заявил Чупан.

— Ну, пора уходить.

Хажа, прижавшись ко мне,, плакала. На какую‑то минуту она замолкала, прислушиваясь к разговору, а потом снова начинала всхлипывать. А я, прильнув к щели, прислушивался изо всех сил, хоть и очень болела голова, а звон в ушах не проходил. Камень в щели нагрелся от моего дыхания.

— Кричи, пусть они нас выпустят, — всхлипывая, дергала меня за руку Хажа.

— Так они и выпустят, — я опять прильнул к щели.

— Смотри‑ка, Назир, добыча к нам сама идет, — услышал я голос Чупана.

— Да это туренок той девчонки. Пристрелить его надо, а то по нему найдут этих щенков. Он за девчонкой как тень гоняется. Нет, не стреляй, ножом… Вот так.

Видно, он броском ножа убил туренка, слышен был лишь хриплый крик и шум падения.

— Ловко ты его, — сказал Чупан. — Захватим его с собой, в дороге жрать нужно.

— Что там? — спрашивала меня сквозь слезы Хажа, но я не ответил ей.

После их ухода мне вдруг стало еще страшней. Я вспомнил песню бабушки о молодом чабане, который погиб в пещере вместе со своей отарой. Он укрылся там от града, а скала обвалилась и закрыла ему выход. Два дня пел чабан, надеясь, что кто‑нибудь услышит его. А на третий голос его охрип, а голодные бараны стали есть друг у друга шерсть. На третий день, говорилось в песне, ничего уже не слышно было из пещеры. Чабана с отарой нашли, но было уже поздно. Когда я слушал эту песню, мне всегда бывало грустно и жалко молодого чабана.

А теперь вот мы сами закрыты в пещере, и никто не слышит нас. Помню, когда умирала бабушка, она велела поднять ее. Положили ей под спину подушки, и она немного приподнялась, словно сидела. «Ты зачем так?» — спросил я тогда. «А вот смерть придет, увидит, что я сижу, да, может, обратно и уйдет, подумает: есть еще у бабушки силенки». А нас никто и не поднимет даже. Мама будет искать нас в лесу и на речке, подумает, что мы утонули… и дедушку Абдурахмана они убили. Он‑то знал, где эта пещера и нашел бы нас. «Дедушка, дедушка…» — чуть не плача, думал я.

— Что нам делать? — всхлипывая, говорила Хажа. — Ну придумай что‑нибудь.

А что тут придумаешь. Кричи — не кричи, все равно никого рядом нет.

— Слышишь, что‑то шумит, — говорит Хажа.

— Это река. Кто сюда ночью пойдет. Тут и днем‑то никого не бывает. — Я думал, как бы мне немного успокоить Хажу.

— Помнишь, — говорю я, — как в сказке «Али–баба и сорок разбойников» есть какие‑то слова? Скажешь их — и двери в скале откроются.

— Помню. «Сим–сим, открой ворота», — всхлипнув, сказала Хажа. Она перестала плакать и немного успокоилась. А я мучительно вспоминал какую‑нибудь сказку, чтобы рассказать Хаше, но как назло в голову ничего не приходило.

— Слышишь? Кто‑то идет, — опять сказала Хажа.

— Это деревья от ветра скрипят. Видно, дождь будет.

Вдруг за стеной отчетливо послышался чей‑то стон и хрип. Я прильнул к щели. Теперь ясно слышалось глухое урчанье какого‑то большого зверя.

— Хажа! Там зверь огромный! — обернувшись, крикнул я.

— Какой?

Зверь заревел громко, протяжно.

— Медведь! — Хажа схватила меня за руку, и мы притаились у стенки пещеры. И вдруг огромная каменная глыба, закрывавшая нам выход, откатилась, и медведь, с диким ревом ринулся в пещеру и упал около нас. Еще не совсем понимая, что произошло, мы бросились бежать. У входа чуть не поскользнулись на луже крови. Наверно, медведь был ранен и пришел умирать в пещеру. Этим и спас нас. Но об этом мы подумали позже, а тогда, держась за руки, мы мчались без оглядки к стоянке чабанов. Не чувствуя боли от ударов о камни, забыв об осторожности, мы неслись по тропинкам, по которым и днем нелегко пробираться. Маленький тусклый серп месяца не мог осветить дорогу, да и он то и дело скрывался за тучами.

Громкий лай собак у стоянки чабанов заставил нас наконец остановиться. Одна из собак, очень похожая на моего Галбаца, прямо так и подлетела к нам.

— Алмас, ко мне! — услышали мы голос Маседо. — Кто там? — крикнула она в темноту.

— Это мы! — ответил я.

Только теперь Маседо разглядела нас.

— Откуда вы? Что случилось?

— Убежали шпионы… В пещере закрыли нас, — торопливо начала Хажа.

— Какие шпионы? Где!

Я все рассказал.

Маседо заторопилась. Приведя нас в хижину чабанов, она сняла со стены кинжал, накинула бурку. Винтовка была у нее в руках. Быстро вышла п привела коня. На шум подошел удаман Али.

— Что это вы в такой час? Может, с дедушкой что случилось? — встревожился он.

— В ауле враги, Али. Тот хромой солдат — совсем не солдат, — Масе–до быстро седлала коня. — А Чупан — с ним заодно. Не сумасшедший он вовсе. Я догоню их, — она вскочила в седло.

— Маседо! Остановись! Я сам! — кричал удаман Али, но стук копыт все удалялся, и скоро Маседо скрылась из вида.

— Ну и девушка! Джигит! Ну‑ка, молодцы, возьмите мою ярыгу, айда к отаре, помогите старикам, в такую ночь волки не дремлют. И надо же было и этому Хаджи–Мухамеду уйти с гор.

— А вы куда, дядя Али? — спросила Хажа.

— Пойду сообщить в район. Абдурахман‑то где?

— Они его в пропасть сбросили. В Адскую долину, — едва сдерживая слезы, сказал я.

— Ах, негодяи, и на старика руку подняли. Ну, ничего, они от нее не уйдут.

Мы до утра стояли у отары, помогая старым чабанам, Гусейну и Кади. Уставшая Хажа успула в бурке деда Гусейна. Она вскрикивала и вздрагивала во сне. А я все бегал вокруг отары, а в мыслях гонялся вместе с Маседо за шпионами. То настигал их возле перевала и стрелял в них, то они стреляли в меня.

Едва дождавшись рассвета, я разбудил Хажу, и мы заторопились в сторожку, к бабушке. «Вдруг шпионы и ее убили?» — беспокойно думал я, но Хаже ничего не сказал.

Подойдя к нашей сторожке, мы с удивлением остановились. Возле нее стояло несколько оседланных коней, а за столом, окружив бабушку, сидели вооруженные люди в гражданской одежде. Бабушка плакала, сокрушенно качая головой: «Вай, вай, беда‑то какая…» Увидев нас, она привстала.

— Ненаглядные вы мои. Хоть вы‑то живы… — и снова расплакалась.

— Дядя, надо скорей шпионов ловить. Они там, за перевалом, — взволнованно заговорила Хажа.

— Их поймали, дочка. Ночью поймали, — успокоил ее высокий седой военный.

— А Маседо где? — спросил я. Только тут я с тревогой заметил ее хромого коня, привязанного к старому дубу. Со рта у него медленно стекала белая пена.

— Маседо в больнице. Молодец она и вы молодцы, — сказал седой военный.

— Вай! Невестушка моя! — плакала бабушка Салтанат. — Беда‑то какая!

— Расскажите, как их поймали? — попросила Хажа у седого военного.

И он рассказал нам о том, что произошло ночью.

Зная, что враги постараются перевалить до рассвета за горы, Маседо поскакала наперерез им к горному перевалу через ущелье. Дорога шла краем пропасти. Маседо не ошиблась. Непрошеные гости, усталые, с тяжелой ношей, на рассвете поднялись к перевалу. При тусклом свете Ма–седо хорошо разглядела их: впереди шел Чупан, а сзади хромой «солдат». Они тоже заметили верхового, остановились.

— Ни с места, стрелять буду! — крикнула Маседо. Только тут они узнали ее.

— А, это ты, Маседо? Не ждали тебя здесь в такой час, — сказал как можно спокойнее хромой.

— Это она меня поджидает! Ха–ха–ха! Бери свои вещи, я тебе не грузчик, — он бросил мешок хромому. — Вот моя хозяйка! Ха–ха–ха, — смеялся Чупан, приближаясь к Маседо. — Я за водой пойду. Хинкал будем варить, ха–ха–ха.

— Назад, мерзавец! Назад, говорю! — крикнула Маседо, направляя на него дуло винтовки. — Давно было пора раскусить тебя! Ну, ничего, я тебя не выпущу.

— Ты, Маседо, добрая, красивая. Вспомни, как я воду тебе таскал, — он подходил все ближе. Еще шаг — и он бросится на нее. Маседо выстрелила. Чупан, вскрикнув, упал. И в этот момент Назир бросил нож. Удар пришелся Маседо в грудь, под сердце. Она выронила винтовку и, выдернув нож, толкнула ногой коня. Опешивший было конь рванул и стрелой помчался по перевалу. Над плечом Маседо пролетела пуля. Стрелял хромой лишь раз, видно боялся выстрелом обнаружить себя. Очевидно, был уверен, что и та рана для Маседо смертельна. А она, зажимая одной рукой рану, другой держась за уздечку, — все погоняла коня. Торопилась, боясь, что враг уйдет. Конь принес ее в аул Килдиб. Маседо толкнула калитку первого же дома. Из дома выскочила женщина — вдова солдата. Теряя сознание, Маседо успела сообщить ей, что перевал переходит враг. Та велела дочери помочь девушке, а сама побежала к председателю сельского Совета. Тот быстро собрал старых партизан, и они направились к перевалу. Но их уже опередил оперативный отряд района. Али уже успел все сообщить. Назира окружили и поймали…

А Маседо лежала в сельской больнице. Сердце не было задето, но она потеряла много крови. Так сказал дежуривший около нее врач.

— Состояние у нее пока тяжелое, — сказал седой военный.

— Отвезите меня скорей к ней, — волновался я. — Пусть у меня кровь для нее возьмут.

— Там и без твоей крови обойдутся, — сказал военный. — Сейчас тебя отвезут к Маседо. А теперь вспомни‑ка, что эти двое, — он имел в виду Назира и Чупана, — говорили о дедушке Абдурахмане?

Я рассказывал, а бабушка плакала.

— Бедный мой, и похоронить‑то тебя не смогу, косточек твоих не соберу… Бай, беда‑то какая…

Плакала и Хажа. Не будь здесь посторонних, и я бы, наверно, не сдержался, но сейчас я крепился изо всех сил. Наш дедушка Абдурахман и теперь бы десятерых таких, как Чупан и Назир, уложил, если б они его не перехитрили… Я все пытался представить, как дедушка лежит мертвый, и никак не мог.

— Ой, смотрите, наш беркут! — крикнула вдруг Хажа. Все посмотре‑ли в ту сторону, куда она показывала. Старый беркут медленно летел над лесом.

— Наш беркут! Наш беркут! — радостно кричала Хажа.

— Смотрите‑ка, у него что‑то в клюве зажато, — сказал седой военный.

Но беркут, сделав несколько кругов над нами и видя стольких незнакомых людей, не стал спускаться во двор, а полетел к скале и, сев там, глядел на нас. Я бросился в комнату и вынес пандури. Вот когда я пожалел, что не умею играть на нем. Военные удивленно смотрели на меня.

— Что‑то ты не вовремя играть собрался, — сказал мне один из них.

— Он прилетит сюда, если пандур услышит, — объяснила за меня Хажа.

— Вот оно что, — седой военный взял пандури у меня из рук.

— Играйте, он и спустится, — вытирая глаза, сказала и бабушка Салтанат.

Седой военный уверенно провел по струнам, и мне вдруг почудилось — будто дедушка Абдурахман сидит, как обычно, на своем любимом месте на веранде и перебирает струны. Беркут, услышав музыку, покосился в нашу сторону, поднялся в воздух и стал спускаться к нам. Сел на крыше, и теперь все хорошо видели кусок белой окровавленной материи у него в клюве.

— Да это, оказывается, не простой беркут, — сказал седой военный. — Он, кажется, известие принес. Только вот как его достать?

— Можно я возьму? — вскочила Хажа. — Только вы играйте, а то он улетит. — Она ловко вскарабкалась на крышу, что‑то ласково говоря беркуту. Тот косил на нее глазом и не улетал. Хажа тихо подошла к нему, продолжая ласково говорить с ним. Беркут переступил ногами, словно устраивался поудобнее, и опустил белый кусок материи. Схватив его, Хажа быстро спустилась к нам. Это оказался кусок рубахи дедушки Абдурахмана. На ней кровью дедушка писал, что находится между белыми камнями в Адской долине и не может двигаться. Буквы, написанные кровью, были огромные и шли вкось: видно, рука у дедушки дрожала.

Через час дедушку привезли в сторожку. Все тело у него было разбито о камни, а правая нога сломана. Оказывается, он упал в бурный поток. От холодной воды он вернулся в сознание и, зацепившись за бревно, взобрался на маленький островок, лег между камней, не в силах двигаться. «Смотрел я, — рассказывал дедушка, — на небо, на облака, думал — в последний раз. Но не хотелось умирать, не узнав, пойман ли враг. Как дать о себе знать! Тут, думаю, промеж камней и не увидит меня никто. Вдруг вижу в небе — беркута. Не мой ли, думаю, знакомый? А может, это Азраил летит в образе беркута душу мою забрать? Ну, ему‑то, думаю, не покажу, что ослаб. Собрался с духом да хотел песню запеть. А из груди — один хрип, да и только. А беркут, гляжу, все ниже спускается. Смотрю — точно, мой беркут. Обрадовался я ему. А он сидит, на меня смотрит. Тут я и сообразил. Отодрал от рубахи клочок, царапнул об камень палец, да и кровью написал. И что бы вы думали? Понял меня мой беркут. Клочок в клюве зажал и полетел…

Вот и кончилась эта история. Маседо так и не смогли опаоти, рана была слишком глубокой. Похоронили ее на сельском кладбище, и Хасбулат, вернувшись с фронта Героем Советского Союза, посадил на ее могиле вишню. Каждой весной стоит она в белом убранстве, словно невеста. Десять лет спустя, когда у Хасбулата родилась дочь, он дал ей имя Маседо, а родившегося через год сына назвал Абдурахманом. Дедушка Абдурахман умер уже после войны, прожив почти сто лет. И сейчас его помнят в горах, а знаменитый его пандури бережно хранит сын.

Все это я вспомнил, встретив маленького Абдурахмапа на узкой сельской улице. Загорелый, радостный, он вихрем помчался дальше, а мне хотелось крикнуть вслед ему: «Счастливой тебе жизни, мальчик, расти таким, каким был твой дед…»

ОТЦОВСКИЕ САПОГИ

В теснинах гор: Повести

1

Каждому свой аул кажется самым лучшим, но скажу вам от чистого сердца, во всей Аварии не найдешь красивее моего Гандыха. Слева от него протекает красавица Силик, белая как молоко, на вид тихая, спокойная. Правда, стоит пройти хорошему дождю, и она пожелтеет, потемнеет, разольется широким потоком, выплеснется из русла и бросится на кукурузные поля, что вокруг. Летом она холодная, а зимой теплая–теплая, потому и мельницы у нас работают круглый год. Из всех соседних аулов приезжают к нам молоть пшеницу и кукурузу.

В холодный зимний день видно, как легкий белый пар стелется над рекой, это потому, что у подножья Силинской горы впадает в нее вода из горячего источника. С севера Гандых ограждают от бурь и ветров невысокие горы с волнистыми вершинами — Сили, сплошь покрытые сосновыми лесами, а на западе и юге аула раскинулись яблоневые сады. Говорят, раньше здесь были непроходимые леса. Моя бабушка, пусть она теперь наслаждается в раю, как говорят старики, ибо нелегкую она жизнь прошла, часто рассказывала мне легенду о появлении нашего Гандыха.

Говорят, давным–давно, лет триста тому назад, у одного богатого кородинского (есть в Аварских горах такой аул) купца заболел единственный сын. Кого только не приглашал купец к больному — из старого Дербента прибыл известный лекарь, из Грузии знахарь, но никто не вылечил Гаджи–Али — так звали сына. Как‑то один мудрый старик посоветовал купцу увезти сына в горы, пусть, мол, больной напоследок подышит воздухом родных гор, попьет сладкой воды из горных источников. Купец так и сделал. Вот однажды пришли они к нашим горам и остановились на ночлег. Положили слуги купца носилки с больным под дикой яблоней, а сами развели костер. Наступила ночь. Совсем близко из леса доносился вой голодных шакалов, где‑то рядом бурлила река. Вещ ночь не спали слуги — сторожили коней, а купец спал в своем шатре. Рано утром проснулся купец, вышел из шатра и глаза протер — не поверил глазам своим. Стоит у яблони сын и улыбается первым солнечным лучам, пенью птиц, игре утреннего ветерка в зеленой листве. «Что за чудо! — крикнул купец. — Мой Гаджи–Али выздоровел за ночь! Он стоит на собственных ногах и улыбается». А сын обратился к нему: «Отец, я впервые спал спокойно и видел чудесный сон! Будто красавица в белой шали прибежала с гор с кувшином на плече и подала мне напиться».

«Вот, молодец, тебе целебная вода. Выпей и станешь здоровым, как будто мать заново тебя родила». Взял я кувшин у девушки, выпил. Просыпаюсь утром и хвори, как не бывало!»

Закричал от радости купец: «Это горный воздух и вода вылечили тебя, сын мой!» Схватил он кирку и ударил в то место, где спал больной. «Тут я построю дом для тебя!»

Созвал купец каменщиков, плотников и построил дом у подножья горы.

«Смотри, отец, как Сили стоит она под небом». Так и нарекли гору, а Сили по–аварски значит столб, подпорка.

На радостях стал купец всех звать к себе. «Приезжай ко мне, — говорил он, — я нашел райскую долину в горах». А по–аварски «ко мне» звучит как «ган дыхе». Стали съезжаться люди со всех сторон, построили дома, развели сады, стали распахивать землю. Встречные спрашивали их, куда, мол, путь держите, добрые люди?

— Идем к купцу, зовет ган–дыхе, отвечали те. И постепенно слились два слова в одно и получилось «гандых». Так и стал называться наш аул.

— Суровой была, внучек мой, жизнь горцев, — рассказывала бабушка, — каждый аул что крепость. Трижды дотла поджигали Гандых враги. То Тамерлан, то Надиршах, а в последний раз турки. В четвертый раз чуть было не сожгли нас деникинцы, да, хвала Аллаху, партизаны не дали. И снова заново поднимались стены домов, рождались сыновья, и Гандых жил и живет! Только жизнь‑то у него теперь совсем другая, и солнышко по–другому греет, и птицы другие песни поют. Ох как завидую я вам, внуки мои, что жизнь вам радостная, счастливая досталась. Правда, досталась она кровью отцов и дедов. Посмотри вон на наши Сили — там в скалах штыком написаны имена тех, кто сложил свою голову в гражданской войне. Там прочтешь и имя своего дедушки Султан–Ахмеда. Шестерых деникинцев уложил он в неравном бою, раненого, истекающего кровью, захватили его враги и потащили на расстрел — сам он идти не мог. Все помню, внучек, как вчера это было. Я стояла и смотрела, как он принял смерть. «Не плачь, Апидат, не показывай слезы врагам, из нашей алой крови вырастут цветы новой жизни!» Это были его последние слова! А еще посмотри, внучек, на ту каменную доску, что стоит под самой аркой у аула. Золотыми буквами там написаны имена тех, кто погиб в последнюю войну. Есть там и имя твоего дяди, среднего моего сына, Ананды. Даже могилки его я не видела, знаю только, погиб он, освобождая Прагу. Друзья прислали мне его ордена. А имя его дали тебе, будь достоин его, Апанды!

Да, да, меня зовут Апанды, что значит, ученый, почетный. Правда, с ученостью у меня слабовато, четверки — редкие гости в моих тетрадках. А единственная пятерка стала позором для меня. Дело в том, что я переделал ее из единицы.

И сначала так здорово получилось! Получил я кол в школе, пришел домой и раз — исправил на пять.

Наутро, перед школой, снова пятерку на единицу переправил. И так трижды переделывал я единицу, пока бумага, видно плохая, на том месте не порвалась. Пришлось засунуть дневник в дымоход. Да как нарочно, бабушка вздумала развести огонь в очаге, там и нашла. Что было! Мама на меня кричала: «Ты позоришь меня (ее тогда как раз орденом наградили), что из тебя получится только!» И отца упрекала, что он не следит за моим поведением. Отец попробовал было защитить меня: «Сам не лучше учился, ребенок, что с него возьмешь!» Он у меня добрый, шутник. Но в тот день родители поссорились не на шутку.

В общем, с учебой у меня слабовато пока. Мама горюет — ну что за ребенок! В 12 лет уже отца перерос, обувь ему покупаю 42–го размера, а ума мало! И что с ним дальше будет! Ну, я насчет ума не беспокоюсь — накоплю как‑нибудь, а вот с ногами действительно нехорошо получается. Мало того, что большие они у меня, так еще любые ботинки прямо горят на них. Как скажет бабушка, самые крепкие босоножки на второй же день рвутся. Принесешь чинить, а мастера смеются: «Что же Аллах тебе ноги смастерил из остатков всяких, видимо, нужного материала не хватило!» Им — смех, а мне — слезы. Пойду в драмкружок или на праздник в новых туфлях, ста шагов не сделаю, так начинают жать, проклятые, что или кричи, или босиком иди! А попробуй в них танцевать или бегать!

А уж как «День черешни» подходит, заранее начинают расстраиваться! «День черешни» — это праздник такой у нас, когда первая черешня поспевает. Со всего района к нам съезжаются гости. Играет зурна, все ноют, танцуют, веселые, нарядные. Мы, школьники, идем в сад собирать черешню. В прошлом году надел я новые ботинки, старые совсем развалились и отправился в сад. И, как вы думаете, тут же ноги стали гореть, как в огне. Пришлось разуться и ходить босиком, а там колючек всяких полно. Все веселятся, поют, пляшут, а я весь праздник на поляне просидел — иголкой колючки вытаскивал из ноги. А одна колючка так засела, что две ночи мне спать не давала. Пришлось к доктору идти и нарыв резать. Ох–хо–хо, как больно было! Врагу своему такого не пожелаю!

2

В тот день возвращался я из Магди, есть такой хутор на берегу Сили. Когда‑то он принадлежал какому‑то Магди, а теперь там пасут колхозную отару. Впереди легко и быстро шагал Микаил, а я, как всегда, плелся сзади, хромая на левую ногу в больших кирзовых сапогах отца. Микаил ворчал, что я задерживаю его, что вертолет вот–вот должен показаться над ущельем, а мы еще и близко‑то к нему не подошли. Я тоже злился на него — сам виноват — придумал эту «чуял рики».

— Не я виноват, а твои обезьяньи ноги, — угадал мои мысли Микаил, — надо же в таких сапогах ходить на хутор!

Да, легко ему говорить! Ботинки носит 36–го размера. А меня только сапоги и спасают. Отцовские, каждый по 5 килограммов весом!

Вчера пригласили нас чабаны на свой праздник «куй биччай». Аул наш в районе считается передовым — и шифер почти на каждой крыше, и электричество, старики ни одной передачи по телевизору не пропустят, а вот старинные праздники справляются. Так что праздников у нас много — и старые, и новые.

Весна начинается праздником «Первой борозды», потом — «Праздник уборки», «День черешни» — я уже рассказывал, и, наконец, «Вечер начала зимы». Мы, ребята, его больше всех любим. Все собираются на вершину Сили, берут с собой хворост, стручки сухие, сено для костра. На всю Аварию полыхает гандыхский костер! Мы сидим вокруг, радуемся зиме, песни поем, а когда костер разгорится — жарим в золе картошку. Такой вкусной картошки дома не поешь!

А осенью, перед отправкой отары на зимние пастбища, чабаны проводят праздник «куй биччай». Отбирают лучших породистых овец и пускают их в отару, чтобы был ранний окот. Все, чьи бараны в отаре, к вечеру собираются у чабанов и начинается пир. Праздник открывается состязанием чабанов. Чабаны становятся в ряд, берут из отары по одному барану и по команде старшего начинают стрижку. Кто пострижет быстрее всех, да притом и красиво, аккуратно, тому почет и уважение. Затем чабан должен быстро и правильно зарезать барана и освежевать его. Победителя состязаний выбирают тамадой пира.

Вот и вчера был такой пир. На ковре у хутора Магди собрались чабаны и аульчане, взрослые и дети. Столько было всего вкусного, фруктов, сладостей, что глаза разбегались, но больше всего мне понравились чабанские сарисы, это такая колбаса из бараньих внутренностей. Тамада сам распределяет ее каждому гостю, а гость при этом должен говорить какой‑нибудь шутливый тост в адрес чабанов, а если не мастер говорить, то должен спеть или сыграть и сплясать в честь чабанов, а если и этого не умеешь, то хоть петухом кукарекай, только не молчи и не стой, как истукан.

Старый Муса–Хаджи, вечный сторож колхоза (вечный потому, что сколько я живу на свете, он всегда сторожем), взял у тамады сарисы и рог гапдыхского красного вина (да, да, у нас и виноградное вино есть — сами гонят) и произнес такую речь:

— Желаю дорогим чабанам никогда не видеть перед своим домом три кареты. — Все переглянулись между собой, какие еще кареты выдумал старый Муса, уж не рехнулся ли старик?

А вечный сторож усмехнулся в усы и продолжал:

— Карета «скорой помощи» — раз, карета милиции — два и карета пожарной команды — три! — И довольный выпил рог. Все засмеялись, захлопали, а Муса–Хаджи добавил: — Все сегодня перед нами есть — пусть беднее этого не будет у чабанов на обеденном ковре. Пожалуй, не хватает только моченых груш тети Муминат.

— Да, — вздохнули все, вздохнули, потому что знали, что Муминат раздает свои чудесные груши только раз в году — 20 марта и еще лишь тому, кто заболеет в ауле. Я быстро представил себе маленькие моченые груши на тарелке. В прошлом году, когда я простудился и тяжело заболел, добрая тетушка Муминат прислала мне несколько своих груш. Я до сих пор помню их вкус. Слаще меда. В ауле говорят, что никому, старая, не раскрывает секрета их обработки, а держит в закрытых кувшинах где‑то в подвале.


В теснинах гор: Повести


Впрочем, я вскоре забыл о моченых грушах и даже о халве с орехами, так искусно приготовленной нашей соседкой Хавой. Запел Султан–Мурад, а когда он поет, то забываешь все — так говорят взрослые. И действительно, вижу я, Микаил даже на халву не смотрит, как заслушался.

Султан–Мурад пел, похаживая по ковру, держа в руках бубен, высокий, стройный. Пел он старинную аварскую песню о семи братьях и сестре. Очень я люблю эту песню, и готов слушать ее тысячу раз! В ней поется о том, как Надиршах напал на Дагестан и никак не мог взять одну крепость. А крепость защищали семь отважных братьев и сестра–красавица Вавсарат. Хитрый Надиршах подослал к девушке старуху. Старая карга расписала красоту и смелость шаха, говорила, что, если Навсарат станет его женой, кончатся войны и братья девушки будут друзьями, а не врагами шаха.

Юное сердце Навсарат воспламенилось любовью, и она согласилась помочь иноземцу. По указке старухи сестра налила в ножны братьев соленую воду и обрезала тетивы луков. Утром, когда полчища Надиршаха начали штурмовать крепость, схватились братья за луки и увидели, что обрезаны тетивы, а сабли не могли они вынуть из ножен — заржавели. Один за другим погибали братья, и поняла тогда сестра, что жестоко обманута. Бросилась она к ногам последнего, оставшегося в живых брата и рассказала все как было. Не простил сестру брат, схватил он изменницу, вскочил на коня и ринулся сквозь вражеские ряды вниз, в пропасть. Много–много лет прошло с тех пор, а люди и теперь проклинают неверную сестру, ведь предательство страшнее смерти.

Очень здорово пел Султан–Мурад; я так живо представлял себе старинную крепость и звон мечей, и коварного Надиршаха. Малик толкнул меня в бок, и я оглянулся.

— Пошли поиграем в «конокрадов»! — прошептал он мне в самое ухо.

— А как же халва?

— Успокойся! Она уж давно в моем кармане. Победишь — всю получишь! — Мы потихоньку выскочили из комнаты и спустились в долину. Кинули жребий. По жребию «конокрадом» стал я. Игра заключалась в том, что «конокрад» должен был скрыться где‑нибудь поблизости — в кустах, за камнями, а остальные должны искать его. Не найдут — значит, все поочереди таскают героя на спине — как на коне. А кто быстрее всех будет бегать, того и выбирают «конокрадом». Он прячется, и все начинается сначала. Если же «конокрада» найдут, то уже он должен на своей спине таскать нашедшего.

— Не забывай, Апанды, — говорил мне Микаил, — не найдем тебя, — покатаешься на нас, да и халвой закусишь.

И я бросился наутек. Искал среди больших камней, кустов, где бы спрятаться понадежнее. Поблизости был маленький хутор. Я продирался через колючки и попал в сад. Прямо передо мной росло большое ветвистое дерево. Что‑что, а уж на деревья я мастер взбираться! Правда, отцовские сапоги мешали, но хоть и с трудом, я надежно скрылся в густой листве ветвей. «Тут уж никто не найдет меня!» — радовался я. Луна освещала все вокруг, и я хорошо видел, как ребята ищут меня в кустах.

— Эй, эй! — вдруг крикнула Хабсат. — Я видела, как он забрался в сад тети Муминат!

«Вот, чертенок, — ругнулся я про себя, — следила, косоглазая, за мной». А глаза Хабсат действительно раскосые, сама она отчаянная, всегда вьется около мальчишек и ни в чем им не уступает.

Вижу, перелезает девчонка через забор и направляется прямо к моему дереву.

«Все равно не найдешь, — подумал и так затаился, что и кашлянуть боюсь. — Лишь бы ветка выдержала, не подломилась!»

— Вот бы сюда овчарку Муса–Хаджи, она бы быстренько нашла «конокрада», — говорил Малик. Он уже тоже под моим деревом очутился.

— Вот чую, чую, что он где‑то близко, — не унимается Хабсат, — не мог же он уйти дальше, там ведь собака тети Муминат знаешь какая злюка. Ананды ее ух как боится!

«Ах ты… уж я тебе покажу потом», — пообещал я Хабсат. Надо же, эта девчонка все про меня знает. Ей что, на нее не нападала собака Саид–бега. На правом бедре у меня до сих пор след от ее зубов. Было это в позапрошлом году. Послала меня бабушка к бабушке Нуцалай за нюхательным табаком. Дело было вечером, дом Саид–бега стоит на самой окраине аула, сам он пастух, много месяцев в горах, а мать его, Нуцалай, живет в нижнем этаже, прямо во дворе. Я просунул руку в щель и открыл ворота Саид–бега. Зашел под темный подвес, и вдруг рядом раздался такой лай, что до сих пор, как вспомню, поджилки трясутся. А она, эта проклятая собака, как вцепится в мои штаны. Я закричал, заплакал. На шум выбежал Саид–бег (он, оказывается, только накануне вернулся с гор) и оттащил свою собаку. Уж не помню, как я до дома своего добрался, и про табак, конечно, забыл. Бабушка, бедная, к знахарке побежала, а мама доктора привела. И начались мои мучения — каждый день уколы. Вот с тех пор я и не могу слышать собачьего лая.

И главное, когда я в сад к Муминат полез, совсем забыл, что и у нее овчарка водится. Ноги и руки мои задрожали, и тут, как назло, раздался оглушительный собачий лай. Это старая Муминат услышала наши крики и вообразила, что воры к ней в сад забрались, вот и спустила с цепи собаку. Бросилась она на ребят, а я с дерева заорал, что есть силы: «Подождите меня, меня подождите, я тут, я сейчас…» Да не тут‑то было. Кубарем свалился я с дерева и провалился сам не знаю куда. Лежу в полной темноте, а наверху слышу лай, крики. А я лежу, как в могиле, в сыром подземелье, бока болят, нога ноет, на одной, чувствую, сапога отцовского нет, видно свалился, когда я с дерева летел.

«Черт с ним, с сапогом, а вот как выбираться отсюда?» Позвать на помощь тоже боюсь, вдруг овчарка прыгнет на меня сверху.

«Во всем Микаил виноват, придумал эту дурацкую игру, что вот теперь делать?»

А между тем звуки надо мной стихли, наступила зловещая тишина.

«Вот так полежу, полежу и умру, — думал, — и никто не догадается, где я». И так мне себя жалко стало, что слезы сами покатились из глаз. Шарю руками туда, сюда и вдруг наткнулся на какие‑то кувшины, закрытые глиной. А вокруг солома, много–много. Привстал я на четвереньки, подполз к кувшинам, а от них такой знакомый запах идет. И вспомнил я, как тетя Муминат свои знаменитые груши мне приносила, когда я болел. И как меня бабушка кормила ими.

«Ага, так это же кувшины с мочеными грушами! Это же подвал Муминат! Значит, я прямо с дерева к ней в тайник попал!»

Каждый год, двадцатого марта, когда появляются первые почки на деревьях, собирает Муминат всех Магомедов к себе в сад. Усаживает ребят под дерево и угощает своими знаменитыми мочеными грушами. Ее восемнадцатый сын Магомед геройски погиб в сорок втором году где‑то на Украине. С тех пор Муминат переселилась на хутор, никогда не снимала траура. Под старой яблоней, посаженной еще отцом Магомеда в день рождения сына, сидела она ночами и плакала. Будто шуршанье листьев рассказывало ей повесть о сыне. Люди считали ее помешанной. Но Муминат была в здравом уме и продолжала ухаживать за садом, ведь ее Магомед любил сад и учился на агронома. Однажды, в день получения похоронной — 20 марта собрала старая всех мальчишек по имени Магомед и устроила им угощенье, и так продолжается до сих пор. Люди в ауле привыкли к этому и не находили в этом ничего странного.

«Так вот в этих кувшинах находятся груши Муминат! Ох, какие же они вкусные. Вот где, оказывается, они хранятся». Все эти бессвязные мысли промелькнули у меня в голове. «А как же все‑таки отсюда выбраться?»

Не знаю, сколько просидел я в подвале, мне во всяком случае казалось, что целую вечность.

Вдруг сверху слышу чей‑то шепот:

— Ананды! Ананды!

— Здесь, здесь, — шепчу, узнав Микаила.

— Что ты там делаешь?

— Моченые груши ем!

— А ну, кидай и мне! Вот хитрый!

— А сколько тебе, кувшин или два?

— Ты еще смеешься! Сиди тогда, пока Муминат тебя не обнаружит! Овчарка у нее знаешь какая?

— Где она?

— Кто? Старуха?

— Овчарка.

— Мы прогнали. Ночью, когда незаметно кидаешь мелкие камешки, знаешь как собака боится.

— Ничего не знаю. Протяни что‑нибудь, чтобы я мог выбраться отсюда.

— Давай сначала груши!

— Кувшины закрыты.

— А ты открой их.

— Если старуха узнает?

— Откуда ей! Домой пошла и овчарку на цепь посадила. Давай, давай, ты груши кидай, а потом мы аккуратно дырку эту травой закроем!

Ох, нелегко было открывать крышку кувшина. Как свинцовая, прилипла эта глина. Но камнем я разбил ее и бросил Микаилу несколько груш. Он только командовал сверху— «еще, еще!». Знал, что он хозяин положения.

…Когда мы появились у чабанской стоянки, ребята удивились:

— А мы думали, вы домой убежали! Искали, искали вас и не нашли. Хабсат и Салимат с дядей Хаджибеком в аул ушли, а мы остались. Вот разведем костер и будем бараньи головы жарить.

— Не достанутся вам головы! — засмеялся Микаил, он до того объелся мочеными грушами, что даже вкусные бараньи головы его не привлекали сегодня. — Вы же убежали, испугались овчарки Муминат.

— Нет, мы не убежали, это вы сами скрылись нарочно. Мы свою долю пожарим, — решительно заявил Рашид. Все ребята его поддержали, и нам ничего не оставалось, как согласиться,

4

Утром я проснулся от боли в ноге. Посмотрел, а на колене ранка, правда маленькая, но колено распухло, вокруг ранки краснота. Султан–Ахмед достал из своей чабанской сумки йод, марлю и перевязал рану. И пошутил еще:

— Разве такие царапины заслуживают внимания мужчины!

Распрощавшись с чабанами, мы отправились домой. Ребята побежали к шоссейной дороге прокатиться на попутной машине, а мы с Микаилом спустились по тропинке в сторону аэродрома. Он на самом плато в пяти километрах от нашего аула. Я забыл рассказать о нем. Построили аэродром в прошлом году, бульдозерами пробивали дорогу на плато. Раньше аульчане добирались до города на машинах, а теперь все, кто едет в город, или на зимнее пастбище, во время окотной компании, сенокоса, летают на вертолетах до Махачкалы, а уж оттуда на автобусе.

«Полчаса в воздухе, — и ты в городе, ну, чем не птица!» — радовались аульчане. Мы с Микаилом еще ни разу не летали, зато каждый ясный день, когда из‑за Седло–горы появлялась черная точка, бежали к нам на веранду. Иногда вертолет делал круг над Гандыхом.

«Это гостям показывают наш аул», — говорили тогда старики. А уж гостей у нас побывало немало, особенно после того, как у горы Сили образовалось огромное озеро. Были гости из Чехословакии, Польши, даже одни — длинный, рыжий, в очках — из Швеции. Он ходил по нашим маленьким улицам, заходил в дома, и что самое удивительное — разговаривал по–аварски.

Вот чудеса‑то. Оказывается, этот чудак–ученый изучает аварский язык.

Все повторял по–нашему: «Вах! Вах!» — что значит — «удивительно».

Мы только утром вспомнили, что сегодня должен был прилететь старший брат Микаила. Он тоже ученый, историк, кажется. Преподает в университете. А в этом году хотел отдыхать в родном ауле. И жена с ним приедет. Микайл в душе надеялся, что брат привезет ему резиновую надувную лодку. Вот почему мы и спешили на аэродром. Хотели вовремя успеть встретить брата.

— Быстрее, быстрее, — торопил Микаил, — видишь, уже вертолет показался. — И действительно, над ущельем замелькала черная точка. А потом послышался и звук мотора — слабый, как жужжанье пчелы.

— А ты точно знаешь, что брат сегодня прилетит? — вдруг засомневался я.

— Точно, точно, — заверил меня Микаил. — Я сон вчера видел. Знаешь, когда во сне едешь на красном коне, бабушка говорит, все желанья исполнятся!

— Так ты из‑за сна…

— Не только сон, брат и в письме писал, что скоро будет дома.

На аэродром мы успели вовремя. Но Айдимир из вертолета не вышел.

Тут были другие люди: двое в шляпах — их ожидала черная «Волга». Колхозники заняли места в автобусе и уехали. Осталась только незнакомая женщина в соломенной шляпе, а с ней мальчишка нашего возраста. Женщина долго говорила с Абдуллой — работником аэродрома. Тот рукой показал ей в сторону нашего аула.

— Честное слово, это тетя Хабсат с двоюродным братом Тимуром, — сказал Микаил.

— А ты откуда знаешь?

— Посмотри на мальчишку, у него и ласты, и медная трубка, а это, — Микаил показал на большой сверток, — надувная лодка. Говорила же Хабсат, что тетя должна приехать с сыном, вот они и везут ей ласты и лодку. Точно они.

— Пошли к ним, поможем, а то ведь это все тяжелое. — Дернулся я в сторону Хабсатовой тети, но Микаил удержал меня за локоть.

— Ты что, сдурел? Помогать им, еще чего не хватало. Видишь, они идут в Гандых. Пошли вперед, — и мы побежали впереди. Не знаю сам, но я немножко побаивался Микаила. Стыдно, конечно, признаться в этом, но это так. Получилось так, что со второго класса я как‑то подчинился Микаилу, хотя и ростом был выше его, да и не слабее. Правда, в драках я нередко уступал ему, очень он был цепкий, юркий. Глаза его, маленькие, черненькие, становились в это время злыми, и он, как петух, мог целый час бороться, изматывая силы противника. В нем была удивительная уве–ренность в себе, никогда не отказывался он драться даже со старшими и редко уходил побежденным. Его самоуверенность вызывала во мне странную неуверенность. Кроме того, он был сообразительнее меня на всякие каверзы и подвохи, из любой неприятности выходил е честью. Я так привык к нему, что в конце концов иногда даже против своей воли шел на поводу у него, как глупый теленок.

Вот и сегодня. Мне очень хотелось помочь тете Хабсат, но я поплелся за Микаилом. Они шли сзади, мы хорошо слышали их веселый смех, громкий разговор.

«Будто ровесники, — завидовал я Тимуру. — Моя мать никогда так со мной не разговаривает. Всегда ей некогда, особенно в последние годы, когда выбрали председателем колхоза». Как завидовал я этому мальчишке!

— Ишь, маменькин сынок. Без ее юбки ни туда ни сюда. Видали мы таких!

Но вот мы подошли к развилке дорог. Звонкий голос женщины окликнул нас:

— Ребята, дорогие, скажите, по какой дороге нам идти в Гандых?

Микаил с готовностью стал показывать дорогу.

— Вот по этой, тетя. Пойдете прямо, спуститесь в ущелье, потом поднимитесь в гору, а за ними Гандых.

— Спасибо, ребята, — и они повернули совсем в другую сторону. Я смотрел на Микаила. А — он улыбался, узенькие глаза его недобро блестели.

— Пусть топают, так им и надо.

— Зачем же ты обманул их. Потом узнают, нам стыдно будет.

— Ха–ха–ха, стыдно, пусть Хабсат будет стыдно, что не встретила свою тетку. Приезжают тут всякие дышать нашим воздухом, кататься на надувных лодках в нашем озере.

Ну, что ему на это скажешь? Все равно ничего не поймет. Только пожалел я впервые, что у развилки дорог нет дорожных указателей, как в городе, например.

Не учли дорожные мастера, что найдутся такие, вроде нас, что покажут неверный путь.

Впрочем, скоро я забыл об этом. Нас догнал колхозный «газик», возвращающийся из райцентра.

— Машина председательши едет, — сказал Микаил. — Эх, была бы моя мать председатель, везде бы на ее машине ездил. А тебя она никуда не берет.

— А я не люблю ездить, — соврал я. В самом деле, хоть по старой аульской привычке «газик» называют председательским, на нем у нас ездят все, кому не лень. Если надо кого в райцентр в больницу доставить, хоть в сельской больнице есть своя грузовая машина, ездят па «газике», на учительское совещание опять на председательской машине. Говорят, раньше до самого города сутками шли люди пешком, теперь же, как удивляется мой дедушка Залимхан, пройти одного шага не хотят пеш–ком. Уж и грузовая машина им плоха, подавай председательский «газик».

Шофер, дядя Меджид, ворчит:

— Балует твоя мать колхозников. Ни мне, ни машине отдыха нет. Кто не придет просить — всем дает машину, будто конь, который никогда не расседлывается, стоит он — «газик». Вот был председатель Исмаил, •кроме него, никто в машину не садился. «Я глава колхоза, и только я должен ездить на машине», — отвечал он каждому. Машина, как новенькая, стояла у дома Исмаила. А теперь на что она похожа, грязь вытереть с нее некогда!

…Вот и теперь сидит в машине старая птичница Хадижат. «В райцентр, в больницу ездила», — догадываемся мы. Сын ее электрик в прошлое воскресенье со скалы упал. Тетушка Хадижат улыбается, значит, все в порядке, ничего страшного. Шофер увидел нас, затормозил.

— Эй, ребята, залезайте!

Мы не заставили себя упрашивать. Уселись рядом с почтальоном, безруким Магомедом. Он хороший человек и инвалид, ему и надо ездить, а Хадижат могла бы и по телефону справиться о сыне, не обязательно машину в райцентр гонять!

Магомед достал из своей сумки телеграмму и подал ее Микаилу. А телеграмма‑то от брата. Сообщает, что опять не сможет приехать, у жены мать заболела, уезжает в Ленинград. Микаил сразу скис. Заворчал:

— Женился на ленинградке, и в прошлом году ездил туда, и в этом тоже. Хоть бы лодку догадался прислать мне с кем‑нибудь…

Домой я добрался усталый и сразу же улегся спать — ведь на чабанском пиру не уснешь, да и нога побаливала. Дедушка Залимхан призязал к райе кусок бурки, смоченной соленой водой. Это старинный испытанный способ. Сказал, что к утру всю боль как рукой снимет. Но я уснул, как убитый, и никакой боли не чувствовал.

А утром… но все по порядку. Наш новый дом стоит в самом центре аула, я сплю на втором этаже. Окно в моей комнате большое, да еще маленькая застекленная веранда. Открыл я глаза и вижу: окна распахнуты, хотя утро довольно прохладное, и на веранде стоит мальчишка в майке и занимается зарядкой. Я сразу узнал его. Сначала подумал, не приснился ли уж он мне? Протер глаза. Нет, все наяву. По радио как раз идет зарядка — раз, два, три, и мальчишка, которого мы вчера так бессовестно обманули, держит в руках мои гантели (отец привез мне их в прошлом году из города) и старательно проделывает все упражнения. А’я‑то так и не занимался с ними, забросил их, а он нашел и вот — пожалуйста. Как же попал к нам этот мальчишка? Тут только я заметил против моей койки раскладушку, а на стуле пиджак и брюки. Значит, мы с ним всю ночь провели вместе. А я ничего не слышал и не видел.

За стенкой, слышу, мать разговаривает с незнакомой женщиной. Ага, это его мать!

— Зачем меня рисовать, Раисат, — это мать говорит. — Лучше уж нарисуй хорошего чабана или полевода.

— Нет, именно вас, передовую женщину — председателя, орденоносца, я хочу нарисовать.

«Вот оно что, — догадался я. — Она художница!»

— Не обращай, Раисат, внимания на ее слова, — вмешивается в разговор отец. В его голосе скрывается усмешка, слышу я. — Моя Шамсият очень любит, когда о ней лестно говорят, когда ее в кино показывают. Рисуйте ее.

— Вот, мужчины, — засмеялась мама, — завидуют, что женщины их заменяют в любом деле. Раньше ведь женщинам с мужчинами за одним столом сидеть не разрешалось. У нас говорили, ум в подоле, как только встаем, он падает, только им, папахам, можно было все. Когда в первый раз Гоаршу у нас выбирали в правление, все кричали: «Что может сделать платок?» А теперь мы их держим в узде. Я, Раисат, ни одного мужчину не оставила ни в бухгалтерии, ни на складе, только одного зама и держу, тот башковитый дядя.

— Сами мы виноваты, что дали вам всю власть. Эх вы, женщины, пропадете без нас!

— Вижу, вы шутник, — засмеялась Раисат. А я‑то знаю, что при госте они шутят, а потом одни станут спорить. Мать скажет: «Зачем ты, Абдурахман, при куначке меня журил, все славе моей завидуешь?»

— Нет, Шамсият, не завидую, боюсь, как бы не заболела ты болезнью зазнайства. Слишком уж лесть любишь! Прямо сияешь вся, когда кто‑нибудь начинает хвалить тебя. Неужели ты и вправду веришь, что колхоз держится на твоих плечах, как мир на рогах быка?

— Во всяком случае все, что возможно, я делаю, — в голосе матери уже слышится раздражение. — А вот тебе почему‑то больно становится, когда чужие люди меня хвалят.

— Пусть колхозники хвалят, — отвечает отец. — Тебе нужна ие лесть, а правда. Я ведь твой муж и друг, не могу не сказать тебе откровенно все, что я думаю, что вижу.

— Ты, значит, считаешь, что я незаслуженно получила орден? Какой ты злой.

— Нет, дорогая, я добрый, но ты знаешь, наш аульчанин Мухучи, оказывается, своего сына, прежде чем послать на мельницу, бил хворостиной. Лучше, мол, раньше бить, чем потом. Я хочу тоже, чтобы ты еще лучше была, чтобы не воображала, будто вое сама тянешь колхоз вперед.

— Разве я ничего не стою? Ни я ли тяну колхоз вперед? Где еще такой порядок есть, чтобы в конце каждого месяца колхозник получал зарплату, где такая кукуруза…

— Хватит хвастаться, — прерывает ее отец. — Во многих колхозах теперь деньги выдают колхозникам. И кукурузу эту, которая поспевает через три недели, правда, ты обновила. А на самом деле же у нас, на наших полях ее сеяли еще до колхозов, только была бы забота. Ты, молодец, как хороший агроном нашла семена и опять восстановила. Но сеяли, обрабатывали, вырастили ее те же колхозники. Ты с ними разделяй славу. Иначе привыкнешь все приписывать себе. Кто‑то, умный человек, сказал, что «слава — товар дорогостоящий, приобретается большой ценой, но сохраняется плохо». Помни это.

— Ты, ты злой, — кричит мама сквозь слезы, — всегда портишь мне радость…

Примерно такой разговор я слышу почти через каждую неделю в доме. И я удивляюсь,, что они, как маленькие, ругаются. А дедушка одобрительно кивает головой: «Это необходимо, — говорит он мне. — Пусть поругаются. Иначе, если и твой отец начнет ее хвалить, то мама на самом деле может считать себя ангелочком. А ангелы по земле не ходят, а по небу летают». Раз так, то пусть, хоть и неприятно мне слушать, когда они спорят…

До каких пор я буду притворяться спящим. Все равно ведь надо вставать и поздороваться с этим нахальным мальчишкой, который в чужом доме чувствует себя хозяином, взял мои гантели и физзарядкой занимается. Интересно, это для «показа» он делает (как отец упрекает маму «ради бога, не делай ничего для показа»), или он борец, футболист? А что он скажет про вчерашний обман? Видимо, им нелегко было таскаться по ущельям в соседний аул. Стыдно, конечно, какие бы ни были, гости есть гости, их уважать надо. Вот бы я приехал в город, спрашиваю встречного как пойти в спортивный магазин, а он мне показывает совсем в другую сторону. Каково? Никогда от этого Микаила добра не жди. Зачем только я послушал его.

— Пора вставать, — подходит ко мне мальчишка, закончив зарядку. — Я же знаю, ты не спишь. Тебе стыдно за вчерашнее, да?

«Вот уж сверхнахальство! Прогнать бы его», — думаю я.

— Ты кто такой?

— Я Джамбулат, лет — десять, вес — тридцать пять килограмм. Как тебя зовут? — спрашивает он в свою очередь и протягивает руку.

— Ананды, — отвечаю.

— Хорошее имя, — ученый, значит.

— Пока не ученый, но непременно буду им, — отвечаю назло.

— Если так долго будешь спать, вряд ли из тебя алим получится. Где тут у вас знаменитое озеро? Я хочу искупаться в нем.

«Сразу озеро потребовалось ему», — думаю. Отвечаю:

— Там утром прохладно.

— Ничего, я не боюсь холода! Сколько градусов?

— Я не измерял. Хорошо плаваешь?

— Хорошо бы не сказал, но плаваю метров… Кто это такой?

В это время на веранду поднялся с посохом в руках, в старой черкеске с газырями мой дедушка Залимхан.

— Мой дедушка, — отвечаю. Но больше ничего не успел сказать, Джамбулат пошел навстречу дедушке.

— Здравствуйте, дедушка Зелимхан, — и подает руку. — Как вы поживаете?

— Ваалейкум салам, сынок, ничего живу, доживаю свои годы. Это ты наш кунак? Как ехалось?

— Хорошо доехали, дедушка, — подмигнул мне Джамбулат. Я съежился, вот паршивец, скажет дедушке, как мы обманули их, а тот ни за что не простит мне этого. — Дороги у нас прямые, спутать невозможно.

— Да, да, дороги теперь широкие, не то что раньше, ишакам разойтись невозможно бЫло. Как, молодец, тебя зовут?

— Джамбулат! Наверное, слышали о поэме Коста Хетагурова «Патимат», есть там мальчик Джамбулат. Вот мама дала мне его имя.

— Хорошее имя, — сказал дед. — Да и рука у тебя крепкая, как у кузнеца, не то, что у нашего Апанды, нежная, будто никогда, кроме чурека, ничего не держала.

— Я физкультурой занимаюсь, дедушка, — гордо ответил Джамбулат, — утром встаю с отцом, занимаемся зарядкой, потом на море идем. Хочу на следующий год записаться в школу борьбы Али Алиева.

— Борцом хочешь быть? Молодец. И Али прославил нашу Родину. Говорили, он и турка, и грека, и японца на лопатки положил. Вот это орел!

— Я борцом, может, не буду, но борьба пригодится везде. Хочу пограничником. Брат мой служит на границе.

— Вах, вах! — удивляется дедушка. — И нашего Апанды возьми с собой, когда пойдешь в пограничники, — шутит дедушка. И он заходит в комнату, где мать с матерью Джамбулата беседуют.

— Когда он ослеп? — спрашивает меня Джамбулат.

— В окопах Сталинграда, немцы применяли, оказывается, ослепляющие газы, а он, отчаянный, шел в атаку, бил фашистов, а потом вдруг глаза начали гореть, слезы капать и тут же ослеп. Его привезли домой в сорок втором, прямо из госпиталя медсестра приехала с ним, один бы и до дома не добрался.

— Видно, он смелый человек.

— О нем песни поют в горах. Он с германцами воевал в четырнадцатом году. Получил Георгиевский крест. Вернулся в семнадцатом году в аул большевиком и начал рубать кулаков, мюридов лжеимама, всяких сволочей — врагов Советской власти. Первый орден боевого Красного Знамени в горах был вручен. У него дома шашка висит — подарок самого Буденного. А другой дедушка, дедушка по отцу, тоже был у меня героем гражданской войны. Звали его Султан–Ахмедом. Деникинцы расстреляли его у речки Сили. Там памятник ему поставили…

Говорил я, говорил о дедушках, пусть знает, каких деревьев я фрукт. А то слишком задирает нос этот кунак, подумаешь, физзарядкой занимается!

— А мой дедушка первый генерал в Дагестане, слышал, наверное, как его солдаты водрузили знамя над рейхстагом, — отвечает Джамбулат. «Вот, — думаю, — брехун».

— Я не слышал о таком генерале. Недавно мой отец привез книгу Жукова, я там что‑то не нашел о твоем дедушке ничего.

— Он во время войны полковником был. Генеральское звание ему перед отставкой дали.

«Ага, — думаю, — поймали хвастливую птицу». Но не успел порадоваться я, на улице появилась Хабсат.

— Здрасти, — сказала она кунаку и обращается ко мне: — Я иду телят пасти к озеру, ты не идешь купаться, Ананды?

— Нет, — отвечаю. И так смеются ребята, когда я с Хабсат иду вдвоем, женихом и невестой дразнят. Оказывается, по старинному обычаю, наши бабушки договорились о нашей женитьбе. Ведь раньше, как только рождались дети в Гандыхе, их тут же сватали. Хорошо, что хоть этому обычаю дали в ауле отставку. Чтобы я на Хабсат женился, да никогда этого не будет…

— Подожди, девочка, я пойду к озеру, — говорит Джамбулат. — Сейчас подкреплюсь и сразу отправимся. А то этот мой кунак боится холодной воды.

Будто кипятком меня ошпарили! Ох, какой нахал все‑таки этот мальчишка. Ну, посмотрим. А Хабсат рада–радешенька, что приезжий мальчик хочет пойти с ней на озеро.

— Поторапливайся, я буду ждать,

5

— Ты куда так спешишь? — крикнул Микаил. Он играл в футбол с маленьким братом.

— Ушли на озеро...

— Кто ушел?

— Да этот приезжий мальчишка, которого мы вчера обманули. Оказывается, мать‑то его художница, приехала рисовать. У мальчишки ласты и лодка.

— С кем же он ушел?

— С Хабсат.

— Ха–ха, с твоей невестой?

— Вот тебе «ха–ха». — Я обиделся и пошел.

— Подожди. Мы еще покажем им, — пообещал Микаил и побежал домой. Он принес две маленьких доски и топорик. — Вот сделаем весла и назло им будем кататься на старой лодке.

— Да она же привязана.

— Отвяжем, зря, что ли, я щипцы взял, — он хлопнул по карману.

На балкон вышла мать Микаила тетя Чакар.

— Опять уходишь, лодырь, наказанье мое, — запричитала она. — Ни в чем не помогает.

— А ну ее, — махнул рукой Микаил. — Еще помогать ей, что я, ишак?

Когда мы пришли на озеро, там уже было полно народу. Кое–где горели костры, это приезжие из города готовили завтрак себе. Со всех сторон озеро окружали горы. В позапрошлом году тут свалилась целая гора и запрудила горную речку. Так и появилось наше озеро, на высоте две тысячи метров над уровнем моря. Приезжали сюда ихтиологи, ученые по рыбному делу, хотели запустить в озеро форель, есть такая рыба, очень вкусная, но что‑то потом об этом не вспоминали. Были разговоры на собрании колхозников, что, мол, надо построить на берегу озера ашбаз и гостиницу для приезжих на отдых. Ведь какой доход имел бы колхоз! Этой весной бригада каменщиков, которыми руководит мой отец, заложила уже фундамент. Да на этом и кончились строительные работы. Столько еще всего нужно колхозу! И двор для скота, и пекарня в ауле. Решили строить гостиницу в следующем году.

— Вот они, — показал мне Микаил рукой на Джамбулата и Хабсат. — Ишь, выбрали самое удобное место для купанья!

— Вот бессовестная твоя невеста, с чужим купается! — засмеялся Микаил.

— Какая невеста! — обиделся я и отвернулся в сторону.

Хабсат в полосатом купальнике бросается в воду, хохочет, заливается. И телята ее пасутся тут же, около озера. Ведь Хабсат своей матери помогает на ферме. Мать ее известная телятница. В прошлом году ее портрет был напечатан в «Правде». Ведь она участница Всесоюзной выставки.

— Ну, не злись, не злись, — толкнул меня в бок Микаил, — держи топор, давай прилаживай весла, а я пока лодку от цепи освобожу. Лодка была старая–старая, ее еще ихтиологи притащили в позапрошлом году. Все глубину озера измеряли. Потом они уехали. А лодка так и осталась привязанной на цепи. Ключ хранился у старого Мусы–Хаджи. Они с дедушкой частенько катались на ней, молодость вспоминали.

— Эхе–хе, — говаривал дедушка, — нам Аллах не создал такого озера, мы мальчишками в речке купались. Проклятый фашист лишил меня света, не могу видеть такой благодати!

Обычно он лежал на дне лодки, грел на солнышке старые кости, а Муса–Хаджи, он помоложе, греб. Бывало, приезжали из города большие начальники, и тогда Муса–Хаджи тоже катал их на лодке. Но это было прошлым летом, а теперь у всех почти резиновые, надувные, и только, пожалуй, мы с Микаилом изредка вспоминали старушку; искоса поглядывал я на Джамбулата. Вот счастливчик. А Хабсат‑то какова! Надела ласты, маску, плавает себе, как ни в чем не бывало, да еще задорно кричит нам:

— Эй, вы, бросьте это старое корыто, идите к нам, у нас и лодка резиновая есть!

— Иди ты со своей лодкой, — ворчит Микаил. — Ножом бы ее разрезать! — А я думаю: «Зачем ножом, — если бы вчера знал, что она в мо–ей комнате лежит, честное слово, украл бы и спрятал! Пока этот нахал Джамбулат не уехал, никому бы не показал». А Микаил кричит мне: — Давай, заканчивай весла, что так долго возишься, я уже освободил лодку.

Мы оттолкнули ее от берега, только отцовские сапоги меня опять подвели — я в яму провалился.

— Смотри, куда ноги ставишь, жердь несчастная, — разозлился Микаил. — Снимай теперь их, пусть высохнут, да лодку толкай, и сам в нее садись.

Я снял мокрые сапоги, положил в лодку и изо всех сил навалился на корму. Еле–еле лодка сдвинулась с места. Микаил греб изо всех сил. Я с трудом вскарабкался в нее.

— Ох, проклятая, воду пропускает, не сообразили пластилину с собой взять, трещины замазать.

— Что же делать? Может, вернемся, ведь плавать‑то мы не умеем, — нерешительно сказал я.

— Уж сразу и испугался, — разозлился Микаил. — Вот назло им будем кататься. Знаешь, что я придумал? Ложись спиной на дно и не пускай воду. Здорово?!

— Сам ложись, командир какой нашелся! — буркнул я, но, поразмыслив, понял, что, пожалуй, друг прав. Я разделся и лег, упираясь спиной в дно пашей посудины.

— Эй, вы, на старой кляче, мы сейчас вас догоним! — услышали мы совсем рядом голоса Джамбулата и Хабсат.

Микаил даже плюнул от досады. Он с такой силой приналег на весла, что наша «кляча», сама себе удивляясь, сделала бешеный скачок. И надувная лодка, предмет черной зависти, осталась позади.

— Ге–ге–е, эй вы, там, на грелке! — закричал во все горло Микаил.

— Рано запели! — закричала Хабсат.

— Я тебе… — начал было Микаил, да вспомнив, что девчонка не одна, осекся.

Рывок, еще рывок, лодку бросало из стороны в сторону, сапог, отцовский сапог, уже почти просохший на солнышке, бултыхнулся в воду. Я принялся его ловить, не обращая внимания на ворчанье Микаила.

— Вот дался ему этот паршивый сапог, да оставь ты его, не качай лодку. — Совсем близко уже слышался хохот Хабсат. Вредная девчонка какая!

«Сейчас догонят», — только подумал я, и лодка перевернулась. С невероятным шумом и плесками мы рухнули в воду. Я вынырнул, рядом из воды торчала голова Микаила, маленькие узенькие глаза его превратились в большие и круглые. В них застыл ужас.

— Держитесь, ребята! — закричали с берега. Чьи‑то руки подхватили пас и с силой потянули за собой.

— Работай, работай ногами, цепляйся крепче за меня, — слышал как во сне знакомый чей‑то голос, но с перепугу не сразу сообразил, что это Джамбулат.

Бормотал:

— Сапоги, сапоги мои…

— Да не думай ты о сапогах. Я тебе их обязательно разыщу! — Он потянул меня к лодке, и вдвоем с Хабсат они втащили меня в нее.

— Вот упрямые какие, чуть не утонули! — Я хотел было осадить глупую девчонку, но тут вода хлынула из меня, здорово, значит, я ее нахлебался!

Хабсат подхватила меня под мышки, хотела помочь, но я ее оттолкнул.

— Оставь меня в покое. Где Микаил? И сапоги мои…

— Микаила дядька приезжий вытащил, вон уже на берегу сидит, а сапоги Джамбулат ищет.

Вижу, торчит вверх дном на середине озера наша лодка, а около нее медная трубка мелькает. То появится, то исчезнет. А потом вдруг из воды показалась голова Джамбулата. Плывет к нам и толкает перед собой какой‑то темный предмет. Пригляделся, да это же мой сапог!

— На, забирай, — кричит мне, — а я за другим отправляюсь!

— Дались ему эти сапоги! — услышал я голос Микаила.

Мы уже совсем у берега были, а он на берегу нас поджидал.

— Из‑за них мы и перевернулись. Моя кепка на дне, а он, видите ли, без сапог жить не может!

Оглянулся я на него. Ругается, значит, все в порядке, жив–здоров.

А в это время опять Джамбулат вынырнул со вторым моим сапогом, и опять ушел под воду — кепку Микаилу искать.

— Молодец Джамбулатик! — говорит Хабсат. — И плавать умеет, и рисует, а уж книг сколько прочитал! Посмотри‑ка, — и протягивает мне листок бумаги. А там нарисовано, как Микаил сталкивает в воду старую–престарую лодку. И так здорово, что я засмеялся. Действительно, молодец, небось у матери научился.

А Хабсат уже нос задирает:

— Я тоже научусь рисовать.

— Учись на здоровье, — отрезал я, — кому только нужны твои рисунки. Вот я буду доктором или космонавтом.

— Ха–ха–ха, — рассмеялась Хабсат. — А моряком не хочешь быть? Плаваешь уж больно здорово. В отцовских сапогах и в космос полетишь? Ха–ха–ха! Да с такими ногами тебя никуда не примут.

— Ух и злючка же ты! Не буду с тобой разговаривать.

— Ну и не разговаривай! Уж и пошутить с ним нельзя. Жених, называется!

— Я жених, ах, ты… Да я… да ты… — я так разозлился, что хотел уж выпрыгнуть из лодки, подальше от этой занозы.

А она смеется, заливается:

— Ха–ха–ха! Смотрите, он не хочет жениться на мне! А ты думаешь, я выйду за тебя, длинного, как жердь, трусливого, — как заяц! Вот Джамбула тик что надо!

Ну, уж это слишком! Прямо из лодки я прыгнул в воду. Хорошо, что неглубоко было и близко от берега. За мной прыгнула и Хабсат.

— Вот дурной! — кричала она мне вдогонку. — Я же это от злости. Ты хороший, Ананды. Твой дедушка ведь и мой дедушка. — Она еще что‑то кричала, но я не слушал. Я гордо уходил от нее, как подобает мужчине, вернее, шлепал по воде к берегу. Пусть знает, что я тоже могу обижаться и не прощать обиды!

…Долго пришлось нам с Микаилом сушить на солнце одежду. Думал, больше не подойду к Хабсат, но она сама подошла к нам. Микаил принес горячий шашлык и бутылку лимонаду. Это туристы угостили его, а он нас. А шашлык, правда, был очень вкусный, особенно после такого купанья. Мы валялись на траве, ели шашлык, попивали сладкую воду и чувствовали себя самыми счастливыми на свете. Хабсат с Джамбулатом что‑то колдовали на озере. Они что‑то кричали с лодки, я еле–еле расслышал:

— Ананды, Апанды! Присмотри за телятами, мы туг форелей ловим!

— Пусть провалятся твои телята, — пробурчал я, но на всякий случай посмотрел, что они делают. А телята не дурачки, досыта наелись травы и отдыхали в тени большого камня.

— Форелей наловят! Видали таких хвастунов!

И как же мы оба удивились, когда увидели в руках Хабсат веревку с нанизанными на ней полосатыми рыбками. Мы чуть оба не лопнули от зависти! Микаил тут же собрался уходить.

— Пошли, Апанды, мы и так опаздываем, — а сам подмигивает мне, мол, у нас тоже свои секреты есть.

— Что бы придумать такое необыкновенное, как бы нос утереть Джамбулату?

— А что придумаем? Вот лодку, может, вытащить на берег, а, Микаил?

— Кому нужна эта рухлядь. Пусть плавает в воде. Мы новую смастерим. У меня дома и доски есть.

— Для лодки специальные доски нужны, — говорю я ему, — чтобы воду не пропускали. Вот бы спасательные круги найти, помнишь, в кино? На пароходе такие круги?

— Спасательные круги, говоришь? — Глаза Микаила заблестели. — У тебя, брат, тоже голова работает. Круги мы достать не можем, живем не на пристани, а вот камеры обязательно найдем.

И нам сразу стало веселей. Микаил даже запел. Так с песней пришли мы в аул. И вдруг видим. В тени грушевого дерева, большое дерево, старое, стоит моя мать с початком кукурузы в руках, а Раисат напротив сидит на таком складном маленьком стульчике и рисует ее на большом полотне в рамке.

— Подождите еще, Шамсият, я сейчас вас отпущу, вот несколько минут, сделаю набросок руки, и все. Вот так… Хорошо. — Это Раисат говорит.

Мы потихоньку встали за спиной Раисат, смотрим и понять ничего не можем, черным карандашом какие‑то наброски сделаны. Мать увидела меня, закричала:

— Где же кунак твой? Мы вас к обеду ждали.

— Кунак форелей ловит, — отвечаем. Раисат засмеялась.

— Ни есть, ни пить ему не давай, лишь купаться да рыбу ловить! Целыми днями пропадает на море. Сколько всяких увлечений у наших ребят! Разве мы так росли!

— Наш‑то только улицей да кино интересуется, — возразила мама. — Говорю ему — иди к отцу, научись стенки складывать. А он мне: «Не собираюсь каменщиком быть, хочу космонавтом». А ведь небось знает, что и космонавты не сразу космонавтами стали. И на заводе работали, в армии служили, а Валентина Терешкова была ткачихой.

А мне так обидно стало — родная мать чужой женщине такое говорит про меня. Прав отец — других критиковать легче. Сама небось любит, когда ее хвалят. Хотел им сказать, что я тоже в армии сначала собираюсь служить, эх, да разве они поймут! Я повернулся и ушел прочь.

А Микаил еще завидует мне.

— Важная птица! — говорит.

— А, — махнул я рукой, — подумаешь художница!

— Да я не о художнице говорю.

— О ком же?

— О твоей матери.

Знал бы он, как она к единственному сыну относится. Колхоз ей дороже всего.

— А что, плохо руководит колхозом? Кто первым в районе вместо трудодней деньги выдал колхозникам, кто протянул в ауле линию электропередачи, кто два урожая кукурузы в год собрал, кто по долинам реки Сили сады развел, кто?

— Ну, конечно, твоя мать. Все успехи приписывает себе. Без нее, думаешь, не могли бы этого сделать?

— А что ж твой дядя Узаир не делал, когда председателем был? Дом себе построил вместо колхозного клуба? Поэтому его и сняли.

— Никто его не скинул, сам ушел по собственному желанию. И дом добровольно отдал, понял ты это, длинношеий? — Глаза у Микаила стали совсем узенькими и злыми, очень уж задели его мои слова о собственном дяде. Уже хотел было полезть в драку, но в это время на улице показался мой отец.

— Эй, петухи, что это вы так громко выясняете? — засмеялся он, на ходу вытирая руки о рабочий фартук. Он не остановился, видимо, очень спешил куда‑то. Лицо Микаила мгновенно стало другим — веселым, ласковым, умел он прикидываться добреньким.

— Значит, сегодня в кино, билеты беру я, — и похлопал меня по пле–чу. Вот хитрец! А я вот так не умею. И всегда мне как‑то делается не по себе. «Прикидывается львом, а на деле трусливый шакал», — хочется мне сказать ему в таких случаях. Но язык не поворачивается. Неужели я его боюсь?

…Вечером мы пришли в клуб пораньше и заняли наши всегдашние места. До начала еще оставалось минут двадцать, и мы болтали о том о сем, будто и не было никакой ссоры. Одна мысль только не давала мне покоя: уж очень нехорошо я с Джамбулатом поступаю. Все‑таки он мой кунак. «Уне он бы наверняка так не сделал, если бы я у него в' городе жил. Не оставил бы меня дома и не ушел бы сам в кино со своими дружками!» А все Микаил виноват, забежал на веранду, показал билет, пошли скорей, и я двинулся за ним, как привязанный. Джамбулат в это время с дедушкой беседовал, я проскользнул мимо, мол, не заметил его. Настроение мое испортилось. Даже предстоящая картина не радовала, а ведь «Приключения неуловимых» я готов был смотреть до бесконечности. Ох, как стыдно. Так я казнил себя и ругал, как вдруг кто‑то толкнул меня в спину. Обернулся, а сзади улыбается Хабсат и рядом Джамбулат.

— Разве горцы так поступают? Оставил гостя дома, а сам в кино? — Это, конечно, Хабсат ехидничает.

— Так вы же рыбу хотели жарить, — прикинулся я простачком.

— Уж пожарили и тебе принесли, — Джамбулат протянул мне бумажный сверток. Он был теплым. Я развернул его, там лежали две рыбки. Ох, как они пахли! Весь наш ряд потянул носом в мою сторону. Тут уж мне совсем стыдно стало. «Подожди, не ешь, сейчас свет потушат», — шепчет мне Микаил, а у самого глаза сверкают, как у кота. — Клуб у вас очень хороший, — говорит Джамбулат, — ничуть не обижаясь, — лучше даже, чем в городе.

— Знаешь, Джамбулат, раньше кино крутили в бывшей мечети, а осенью туда складывали сено, и всю зиму на крыше картины показывали.

— Вот мать Апанды как стала председателем, так сразу и построила этот клуб. Во всем районе нет такого клуба, — похвалилась Хабсат.

— А знаете, что нужно сделать? — предложил Джамбулат. — Стены разрисовать, ну хоть историю аула в картинках показать.

— Вот здорово! — ахнули мы. А Джамбулат дальше развивал свою мысль:

— Представляете, нарисовать крестьянина с сохой, потом его на трактор посадить, сельский праздник. А на другой стене — героев гражданской войны. Как в музее было бы!

— Послушай, а если твоя мама нам клуб разрисует? — серьезно говорит Хабсат.

— Могла бы, конечно, и мы, пионеры, ей помогли бы, но только ведь мы должны скоро уехать, ведь мне в школу.

— В следующем году обязательно приезжай к нам, хорошо?

— Может, и приедем, не знаю только, как у мамы работа сложится, неизвестно.

— Ой, вот, наверное, интересно быть художницей! — позавидовала Хабсат. — Мне тоже хочется научиться рисовать. Вот твоя мама говорила» что все рисунки на тканях тоже художники делают…

Тут погас свет, началась картина, и наш разговор прервался.

«Надо же, обо всем знает, с Раисат уже успела наговориться! Вот нахальная девчонка!» — думаю и себя ругаю. Ведь я тоже мечтал когда‑то стать художником. В стенгазете мои рисунки самыми смешными были. Кого я только не рисовал: и прогульщиков, и лентяев. Только в этом году меня из стенгазеты вывели, с позором. Редактор Махмуд подозвал меня как‑то и говорит — в следующем номере изобрази, пожалуйста, да посмешней себя и своего дружка Микаила — как вы с субботника удираете. А дело было так. Моя мать привезла из питомника целую машину маленьких тополей. Пусть, мол, красуются на улицах Гандыха. И пионерская дружина объявила субботник по очистке и озеленению аула, каждый пионер обязался посадить по деревцу.

Вот в разгар работы подходит ко мне Микаил и шепчет: дело есть. Смотрю, а у него целая сумка пустых бутылок — дядя Узаир дал. Улизнули мы потихоньку и отправились в магазин. Сдали бутылки, купили себе халвы. Ох, и было же нам за это! Вот так и вывели меня из редколлегии, и кто‑то другой нарисовал нас. Правда, у меня бы лучше получилось, но все равно все смеялись и долго издевались над нами. А мне было опять горько, что я такой слабовольный и никак не могу отказать Микаилу. Газету эту повесили в классе в день родительского собрания. И мой отец присутствовал. Он меня и не узнал бы, да большие сапоги выдали. Дома после собрания мне устроили хорошую нахлобучку.

— Я и так занята целыми днями, неужели ты не можешь заняться воспитанием сына? — упрекала мать отца.

А отец ей:

— И тебе не мешало бы, Шамсият, на семью побольше уделять внимания. Я понимаю, ты руководитель колхоза, но ведь сын‑то твой! — Словом, начался обычный спор, и дело кончилось тем, что наказали‑то меня по очереди оба! Вот и ищи справедливость!

6

Когда мы вышли из кино, было уже темно. Моросил мелкий дождь.

— Пошли домой, — сказал я Джамбулату.

— Пошли, — ответил он. — Но сначала давай проводим Хабсат. Страшно в такой темноте одной идти.

— Ха–ха–ха! — засмеялся Микаил. Он включил свой фонарь и осветил наши лица. — Смотри‑ка — городские порядки у нас свои устанавливать хочет. Может, еще в коротких юбках ходить научишь наших девчонок, а своему кунаку Ананды порекомендуешь волосы до плеч носить, так, чтобы его с девчонками путали. Ха–ха–ха. Чудаки вы там, в городе. Жаль только, ваши моды нам не подходят.

А между прочим, дорогой товарищ, — возразил Джамбулат, — проводить девочку до дому — это не мода.

Девочка? Ха–ха–ха. Иди, Апанды, проводи свою невесту до дому. Там у калитки и ручку поцеловать ей не забудь.

Ну тебя! — разозлилась на него Хабсат. — Язык у тебя длиннее, чем у тети Зарипат. Подрезать бы его ножницами.

— Я тебе покажу как Зарипат! — взбеленился Микаил, но не решился. Он знал, Хабсат себя в обиду не даст, да и этот городской мальчишка чего доброго в драку полезет. Видел, как тот плавает, сила у него, наверняка. Уж лучше хитростью его взять. Да, да, именно так и думал Микаил. Я уж научился читать его мысли. — Иди, иди, проводи девочку, — махнул он рукой кунаку, а меня взял под руку, — пошли, Апанды.

Мы дошли с ним до развилки дорог. Микаил жил в верхней части аула, а я в средней. Он отправился своей дорогой, а я своей. Перед домом чабана Султан–Ахмеда мне стало страшновато. Вдруг он уже спустился с гор домой, а вместе с ним и собаки. С чабанскими собаками шутки плохи, я уж это на себе испытал. Остановился и стал прислушиваться — было тихо, неожиданно впереди загорелся огонек папиросы. Шаги… а это пьяный Узаир, дядя Микаила, прошествовал откуда‑то домой. Шаги его затихли, и я опять остался один. Снова прислушался. У дома чабана будто все тихо. Подобрав на дороге большой камень, я отправился дальше. Дождь усилился. Стало совсем темно. Так, в кромешной тьме, останавливаясь и вздрагивая от каждого шороха, я добрался наконец до своего дома. Я подошел к воротам, странно, они оказались открытыми. И в то же мгновенье что‑то большое, мягкое молча бросилось мне в ноги. Чабанская Собака наверняка караулила меня у дома или по пятам за мной кралась. Я дико закричал и что есть силы трахнул ее камнем по голове. Как подкошенная она рухнула на мокрую землю. Одним прыжком я очутился у себя на веранде, сердце бешено колотилось, трясущимися руками я открыл дверь веранды и зажег свет. Я оглянулся на своего поверженного врага и… При свете, падающем из окна веранды, я увидел не страшного клыкастого зверя, а косматого барашка нашей соседки Зарипат, гадальщицы Зарипат, длинный язык которой известен всему аулу.

Все местные новости знает Зарипат, не зря у нас говорят: хочешь разнести весть по аулу — шепни Зарипат, да еще прибавь, что это секрет. Не пройдет и часа, а уж весь аул от мала до велика узнает твои новости. Еще весной привела она в дом барашка, кормила и поила его, хотела к осени зарезать. Неужели я убил его. Что же теперь будет? Я поднялся к себе, быстро разделся и юркнул под одеяло. Джамбулат уже был дома, но не спал, а читал книгу. И тут поднялся такой шум, что все соседи выскочили на свои веранды. Это Зарипат причитала о своем барашке. Сквозь стоны и плач она успевала еще ругать свою ближайшую соседку — птичницу Хадижат, считая, что это ее рук дело.

— Пусть все невзгоды падут на твою голову, Хадижат, чем мой барашек помешал тебе?

— Что ты болтаешь, Зарипат, — оправдывалась Хадижат, о каком барашке ты говоришь?

— Вот у твоих ворот лежит мой красавец, — вопила Зарипат. — И мою корову ты не оставляешь в покое, и теленка, или хвалишь, чтобы их сглазить, или проклинаешь. Что за наказанье быть твоей соседкой!

Хадижат возмутилась:

— Заткнись, болтушка, а то возьму нитки и зашью твои губы. На что мне твоя дурная овца? Это мне Аллах послал наказанье — тебя иметь соседкой. Бедный Сурхай, представляю, каково ему было слушать твою болтовню, потому и сбежал.

Ух, что здесь началось! Уж и про барашка Зарипат забыла. Такие проклятия посыпались на голову Хадижат и на голову Сурхая. Сурхай — это беглый муж Зарипат. Три года как он уехал на Чиркейгэсстрой и больше не вернулся.

Я зарылся головой под подушку, но вопли Зарипат доносились еще долго. Постепенно все стихло, и аул опять погрузился в сон. А я долго ворочался в постели, наконец заснул, но и во сне чья‑то собака гналась за мной, а я удирал, оставив на поле боя отцовские сапоги. Проснувшись, я первым делом бросился к сапогам — на месте ли они. Да, они спокойно стояли на своем месте. Постель Джамбулата была пуста. Солнце давно уже взошло, лучи его купались в лужах, оставленных вчерашним дождем, блестели на шиферных и железных крышах, а на веранде Зарипат висела баранья шкура. Я одевался. Я уже собрался сойти вниз, как вдруг — что такое? На стене рисунок приколот, а на рисунке я длинный, глаза крупные от испуга, в здоровенных сапогах (они‑то и подсказали мне, кто нарисовал) сражаюсь с маленьким барашком. Присмотрелся я, а у барашка собачья голова. Меня холодной водой будто окатили. Ай да Джамбулат! Откуда же он узнал все. Неужели следил за мной, шпионил!

Я со злостью сорвал со стены рисунок и порвал его на мелкие кусочки.

— Что ты там делаешь, Апанды, мой мальчик? — спросил дедушка Залимхан с веранды. — Физзарядкой занимаешься?

— Гантели выжимаю, — ответил я.

— Занимайся, занимайся, закалка — хорошая штука. Бывало, мы Зимою снегом натирались, когда в партизанах были. Ни насморк, ни простуда нас не брали. Видно, этот наш кунак не из ленивых, встает рано, по радио зарядку делает. Вот сейчас с твоим отцом отправился, говорит, может, помочь надо, и посмотреть интересно, как каменщики работают.

— Пусть камень на его голову упадет, — говорю тихо, чтобы дедушка не слышал.

— Апанды, а Апанды, какая оказия вчера случилась. Хадижат от злости барашка у Заринат камнем убила. И откуда такую злость люди берут? Все у них есть сейчас, живут светло, хорошо, все за них машины делают, а злость в сердце осталась.

— И что же теперь будет, дедушка? Суд?

— А кого судить? Хадижат отказывается. Свидетелей нет. Я утром ходил к ним, хотел помирить. Так Зарипат говорит: пусть Хадижат мне барашка отдает, и слова те, обидные, что вчера сказала, обратно берет. И Хадижат клянется, что не она убила. Кто же это мог сделать — ума не приложу. Кому помешало бедное животное?

— Может, дедушка, сам упал барашек и разбился, — схитрил я.

— Ну, что ты, откуда же ему упасть на гладкой улице.

— А может, кто‑нибудь убил и притащил сюда.

— Не думаю. Кто это мог сделать? Бывало, раньше коней уводили, кровника убивали, но на безоружного не нападали. Если встречали врага без оружия — говорили ему: «Иди, вооружись, я хочу биться с тобой!» Это по чести, а тут невинную скотину убивать. Плохой человек это сделал.

На душе у меня стало опять скверно. Отвернулся я от дедушки— стыдно мне и сам себе противен. А тут дверь открывается и заявляется сама Зарипат. И ко мне:

— Апанды, сынок, ты бы написал мне заявление в суд, у тебя почерк, наверно, хороший.

— Зачем тебе суд, глупая? — говорит дед. — Мы и так уладим дело, по–соседски.

— Нет, Залимхан, я это дело так не оставлю, — затрещала Зарипат, — до Москвы дойду, а управу на Хадижат найду. Все напишу: и какие родители у нее были, какие родственники…

— Зачем тебе это? — улыбается дедушка. — Самой потом стыдно станет за эти жалобы. Ведь Хадижат — хорошая женщина.

— Хорошая?!

— Ты лучше, конечно. Об этом не может быть разговора. Только скажу тебе, она не виновата.

— Так ты считаешь ее не виноватой, а ты знаешь…. — И пошло, пошло. Не остановить теперь Зарипат.

Я воспользовался моментом и выскользнул на улицу. Не хватало еще заявление писать в суд!

Ох, что же я натворил? Если дедушка узнает, отец, мать, позор мне! Вдруг Джамбулат им расскажет. А может, он уже отцу все рассказал? С чего же он вдруг с ним потащился? Скорей к отцу. Что бы ни было, буду отказываться. Как бы Микаил поступил? Все свалил бы на Джамбулата, мол, он убил, а на него наговаривает.

Отец со своей бригадой строил на окраине аула пекарню. Теперь у аула собственная пекарня будет. Отца я увидел еще издали, он стоял на подпорке с молотком в руках, а рядом вертелся Джамбулат.

Отец знал свое дело. Люди говорили: «Золотые руки, настоящий сын Султап–Ахмеда». А дед Султан–Ахмед был известный во всей Аварии каменщик. В ауле и сейчас показывают стены домов, сложенные дедушкой. Такие они ровные и гладкие. И человек он был хороший, добрый, с радостью обучал других своему мастерству. Султан–Ахмед тесал над–гробные камни, они и сейчас стоят на кладбище, охраняя покой умерших. Когда нагрянули деникинцы, богач Темирхан выдал им раненого партизана Султан–Ахмеда. Мой отец родился на третий месяц после его гибели. Был он последним сыном в семье, и когда вырос, взял в руки молоток деда.

Нашу школу построил мой отец. Там, в стене есть большой тесаный камень, а на нем написан год постройки и в углу маленькие буковки С. — А. X. Это значит Султан–Ахмед Хочбаров. Я очень горжусь, когда вижу такие буквочки на стене клуба или на отдельных домах. Но самому мне не хочется быть каменщиком. Отец часто говорит: «Прежде всего что нужно человеку в жизни? Хороший дом». Я согласен с отцом, но профессия каменщика кажется мне уж очень заурядной, а я хочу в жизни совершить что‑нибудь героическое, необыкновенное. Эх, скажете, какой герой — собак боится! Ну, что же, стану взрослым и бояться перестану, и врать не буду, и уж такое совершу, что не только на тесаном камне, а во всех центральных газетах будет моя фамилия напечатана, и портрет, конечно, — Апанды сын Султан–Ахмеда из аула Гандых! Да, все это мечты, а в действительности стою я сейчас перед отцом и стараюсь догадаться — рассказал ему Джамбулат о моем позоре йли нет?

— Ага, пришел наконец отцу помочь, — улыбнулся он, и по его доброй светлой улыбке понял я, что ничего он не знает, что за птица его сын.

— А вот и кунак твой, он уже с утра трудится.

— Ему надо, они много мороженого едят даром в городе, — смеется молодой каменщик отца Саид. Он только что из армии вернулся, оказывается, и там учат строить стены, возводить мосты. Вот он сразу и пошел в бригаду к отцу.

— Ив городе даром мороженое не едят, — отвечает Джамбулат.

— Чем же ты зарабатываешь, — не унимается Саид.

— Я пока родителям помогаю, а вот окончу восьмилетку, пойду в художественное училище.

Саид обернулся ко мне:

— А ты, герой, кем будешь, нам на смену придешь?

Я не успел ответить, как Джамбулат перебил меня:

— Апанды охотником надо быть, меткий глаз у него. — И засмеялся. У меня прямо дух перехватило: «Все пропало, сейчас расскажет». Но тут вмешался отец:

— Охотник — это не профессия, одна забава.

— Я пошутил, — опять засмеялся Джамбулат. — На, Апанды, передай отцу камень, — а сам отправился за раствором.

Я скорей схватил камень, — целый день, думаю, работал бы, не разгибая спины, только бы никто ничего не узнал. Украдкой я делал ему знаки руками — молчи, мол, а он только плечами пожимал, ничего, мол, не понимаю, о чем ты? Старался он изо всех сил, я невольно засмотрелся, как умело и ловко обращался он с раствором и камнем, подражая в движениях отцу и Саиду. «Ну надо же, что за парень, всем он интересуется, все умеет». Я тоже работал на совесть, куда и лень пропала. Заметил, как отец, довольный, подмигнул Саиду, — смотри‑ка, мой тоже не промах! И мне вполголоса, чтобы Джамбулат не услыхал:

— Хороший парень, наш кунак, не мешало бы тебе подружиться с ним, видишь, в городе тоже не все ребята одинаковые! А этот стоящий, что надо. Поедешь в город учиться, а у тебя там друг будет. Хороший друг — дороже любого клада!

Джамбулат кричит:

— Давай, Апанды, соревноваться Ты с Саидом, а я с твоим отцом. Будем у них в помощниках, и сами научимся стены класть. Идет?

Я не успел ответить — раздался знакомый свист. Это Микаил. Вот уж некстати. Я сделал вид, что не слышу, но разве он отстанет. Еще громче свистит, по–соловьиному. На нашем языке — у него важное дело ко мне. Пожалуй, выйду на минутку. А он уж стоит, ждет меня у ворот Амирхана. Улыбка во весь рот.

— Скорей беги за мной, — прошептал он и быстро двинулся в сторону колхозных строек. — Узнаешь — обрадуешься, — говорил на ходу Микаил, — посмотрим еще, кто над кем будет смеяться, Хабсат над нами, или мы над ней. Подумаешь, чем хвалится. Джамбулат, видите ли, свою надувную лодку собирается ей оставить.

— Ну, что ты придумал? Говори скорей, а то неудобно кунака оставлять одного.

— Ха–ха–ха, одного! У твоего кунака лучший друг — девчонка. Хорош, нечего сказать — мужчина, называется. Еще ты не знаешь, что он о тебе болтает! — Я остановился как вкопанный. Что?! Неужели о моем позоре. А вдруг и Хабсат уже знает, и Микаил…

— Что болтает?

— Потом, потом расскажу тебе. Сперва сделаем то, что я придумал. Узнаешь — ахнешь! Помнишь, о чем мы вчера с тобой договаривались? Ох, и голова у тебя, Апанды, как тыква. Мне за тебя приходится думать. Ничего не поделаешь, верный друг. А у меня и верно, совсем пустая голова стала, одна только мысль и засела в ней.

— Не вспомнил? Ка–ме–ра! Я ее нашел. Только надо вытащить ее потихоньку. Твоя Хабсат лопнет от зависти!

— Какая она моя! — обозлился я.

— Понимаю, понимаю. Решил раз и навсегда — на этой нахалюке ты никогда не женишься. Скажу тебе как друг — правильно решил. Вернешься из космоса — выберем самую лучшую тебе невесту, а пока слушай: за этим забором, в гараже (мы остановились у колхозного гаража) новенькая камера. Я поднялся на телефонный столб еще утром — будто исправить что хотел, и все высмотрел. Там только и сидит Муса–Хаджи. А камера лежит на правом крыле грузовика с камерой ГАЗ-51.

— А как же мы ее возьмем? — уже с интересом спросил я.

— Ты пойди к этому, старому ишаку Мусе–Хаджи и скажи ему, что его твой дедушка зовет. Они ведь закадычные друзья. Наври, что дед мед из ульев снимает, потому и просит зайти. Муса–Хаджи все дела бросит и побежит, а нам того и надо. Я перелезу через стену и камеру заберу.

— Ишь ты, какой хитрый, а что я деду потом скажу, и отцу, и матери?

— Да, пожалуй, ты прав. Надо придумать что‑нибудь другое, — согласился Микаил.

Муса–Хаджи ровесник моего деда и давно уже на пенсии. Но дома с Умакусум он изнывал от скуки без дела, и снова пошел работать — сторожил колхозный склад и гараж. Дали ему винтовку, правда, между нами, ребятами, ходили слухи, что она не заряжена, и, надуваясь от важности порученного дела, расхаживал он за высокой стеной своих владений. Нас, ребят, он и близко не подпускал, да что ребят, даже с шоферов он требовал путевку. Обычно Муса–Хаджи сидит у склада, закрыв ворота на ключ, и строгает свои ложки. Делать их он большой мастер. Эти ложки дарит он потом приезжим, туристам, вспоминайте, говорит, Гандых.

А уж молчун он какой! Спросит кто‑нибудь его — не видел ли моего осла, Муса–Хаджи? Старик обычно отвечает: не видел, я караулю колхозный склад, а не твоего осла. Станет мужа упрекать Умакусум:

— Видел же ты осла, почему не говоришь.

А тот свои доводы приводит:

— Если бы я сказал, что видел, мне задали бы вопрос, где видел, когда видел, куда пошел, зачем домой не привел. А у меня времени нет зря болтать. Я сторожу колхозное добро.

Вот какой человек был Муса–Хаджи. Мой дед часто говорил, что такого верного друга у него в жизни не было. И вот теперь мы собирались его обмануть. Уйти бы мне от Микаила, а ноги не идут, чего я прилип к нему?

— Ага, придумал, — закричал Микаил, — Ты скажешь, что Умакусум умирает.

— Ну, это уж слишком.

— Ну, мол, плохо ей. Разве ты не знаешь, что почти каждый день к Умакусум врача вызывают. У нее же астма. Старик сразу поверит, а ты потом объяснишь — шел мимо дома и услышал, как тетушка Ума стонет, и прибежал сообщить.

Это мне показалось убедительным. Мы ведь действительно шли мимо их дома, могло это ведь случиться, что я слышал ее стон. Она и так трудно дышит, когда поднимается по лестнице.

— Ну как, пойдет?

— Пожалуй, если… — я не успел договорить, как сзади нас довольно явственно хрустнула ветка. Мы разом оглянулись. Никого. Прислушались. Все было тихо. Наверное, послышалось.

— Говори тише, — прошептал Микаил, — а то мы так кричим с тобой, за километр слышно. Ты иди, побегай сперва немножко, пусть старик подумает, что ты сразу оттуда. А я за деревом спрячусь, пока его спина не покажется за той стеной.

Я отошел от гаража, пробежался и как закричу!

— Дедушка Муса–Хаджи! Дедушка Муса–Хаджи!

— Что случилось, сынок?

— Тетя У маку сум заболела.

— Ой, ой, беда с этой старухой, — слышу встревоженный голос. Муса–Хаджи бросил нож с незаконченной ложкой и слышу, идет к воротам. — Спасибо тебе, сколько раз я ей говорил: не ходи за водой, не подметай двор. Нет, не слушает, моя старая, спешит на тот свет. — Так говорил он все это, будто делился с кем‑то. — А ведь все это у нее от того, что в молодость большие вязанки сена на спине таскала. Я то на гражданской, то с фашистами бился, а она тут надрывалась, бедняжка, кормила, поила детей. А ведь Какая здоровая да красивая женщина была моя Умакусум.

Муса–Хаджи запер гараж и заковылял к дому, как вдруг, словно снег на голову, откуда‑то появился’ Джамбулат. Красный, всклокоченный и злой–презлой. Так вот отчего хрустнула ветка!

— Дедушка, дедушка, — закричал он, — не беспокойтесь. Ананды обманывает тебя.

— Что ты говоришь? — не понял Муса–Хаджи. — Разве так обманывают старых людей? — Он бессильно опустился на камень. — Зачем, дети, так зло шутить?

— Они хотели камеру украсть. Я слышал, как они сговаривались.

— Камеру украсть? — вдруг вскочил Муса–Хаджи.

Он рысцой побежал к гаражу, схватил винтовку.

— Где они?

А мы были уже далеко. Впереди мчался Микаил, а я в отцовских сапогах трусил сзади.

— Вот, проклятый, — шипел он, — все испортил. — Ты говоришь, кунак. Ябеда он, а не кунак. Подожди ж, я тебе этого не прощу. Так здорово все придумали… — Микаил сжимал кулаки, скрипел зубами от злости. А я не знал куда деваться от стыда. За один день дважды опозорился. Я ужасно злился на Джамбулата. «Еще хотел дружить с ним! С этим ябедой. Подкрался к нам, как шпион, и все подслушал. Мало того — старику рассказал! Нет, нет, непременно проучить его, — решил я тоже.


Прошла неделя. С Джамбулатом мы виделись только по вечерам. Днем я старался не попадаться ему на глаза. Даже в школу ходил несколько раз — с учителем труда мы красили парты в классе, доску, стол. Скоро ведь зазвенит звонок — и прощай каникулы! Иногда с Микаилом мы бывали на озере, но держались в противоположной стороне от Хабсат и Джамбулата.

— Эх, окунули бы мы этого паршивца разок–другой, да ведь он плавает здорово! — признался Микаил. А я про себя добавил: «Окунул бы ты, если б сам хоть на воде держался!»

А Джамбулат вел себя как ни в чем не бывало. Освоился в ауле, как будто родился здесь. Все его интересовало, даже на кладбище ходил с матерью — узоры на памятниках изучал. Дедушка мой в нем души не чаял, еще бы! Кто еще часами мог слушать его воспоминания, меня‑то не заставишь — я давно их выучил наизусть.

А вчера тетя Заира хвалилась, что городской мальчик ей водопровод починил. Золотые, говорит, у него руки.

И вдруг Микаил мне предлагает:

— Давай поможем тете Заире. Картошку копать, ведь у нее совсем никого нет. — Я удивился, как это в голову ему такая мысль пришла? Уж что‑что, а такое придумать совсем не похоже на моего друга. Уж не заболел ли он?

Но все объяснилось очень просто.

Оказывается, ребята из нашего класса еще раньше решили помочь старой Заире. Старушка жила на окраине аула, в большом ветхом доме бывшего кулака Османа. Дом был огорожен толстыми стенами из тесаного камня, во дворе и вокруг него росли фруктовые деревья. В два этажа с огромными колоннами походил он на крепость. Железная крыша была вся в заплатках, ведь ее чинили каждую весну — очень уж много лет этому дому.

Здесь и жила одинокая Заира, маленькая сгорбленная старушка с доброй улыбкой. Перед домом был участок, на котором росли кукуруза и картошка. Аульчане помогали Заире обрабатывать землю, а свой урожай она раздавала. Когда в ауле умирал кто‑нибудь, старуха помогала чем можно близким покойника.

А сегодня мы пришли к ней с мотыгами копать картошку. Хабсат предложила разделить все поле на участки, чтобы каждый обрабатывал свой, но Микаил закричал на нее: «Вместе будем копать, я твоих порядков не знаю». И начал работать.

— Не ссорьтесь, не ссорьтесь, ребятки, — запричитала Заира, — кто как хочет, пусть так и копает, а я пойду вам поесть приготовлю. — И она засеменила к дому. Вскоре из комнат донесся запах чуду с сыром, и у нас слюнки потекли, каждый представил себе как скворчит по сковородке румяный душистый чуду.

— Что же Джамбулат опаздывает, — забеспокоилась Хабсат, — я же говорила ему.

— Может, нас и нарисует? — предложила Шумайсат, самая хорошенькая девочка из нашего класса.

— И рисовать он умеет, и работать, ой, девочки, если бы вы видели, как он рыбу ловит. И меня научил, — расхвасталась Хабсат. — Говорил, когда уедет, надувную лодку с удочкой оставит мне.

Болтушки эти девчонки, болтают, болтают, только работать мешают. Я со злостью ударил мотыгой и раз — картошка пополам. Я быстро бросил ее, чтобы не заметили, в общую кучу. А куча наша общая — я, Малик и Саид работаем отдельно — поднимается все выше и выше. Пот катится градом, но мы не останавливаемся, не хватало отставать от этих противных девчонок. Работаем молча. Вдруг Хабсат как закричит:

— Джамбулат явился!

Подумаешь, радость какая! Джамбулат говорит, что задержался в нашем школьном музее.

— Ну как понравился? — спрашивает Шумайсат.

— Бедноват. Можно больше экспонатов собрать, у вашего аула такая история богатая, столько событий здесь произошло, столько героев. Я бы на вашем месте…

— Вот шпион, — шепчет мне Микаил, — и музей наш проверил, теперь будет в своем городе нас критиковать.

— Приезжают тут всякие, — говорит он громко, ни к кому не обращаясь, — советы дают. Мы сами знаем свою историю.

Джамбулат обернулся:

— Вы‑то сами знаете, а надо и другим рассказать. К вам много туристов приезжают, пусть смотрят, удивляются. На примере Гандыха можно всю историю Аварии показать.

— Приезжают, приезжают, — проворчал Микаил, — между прочим, к нам и шпионы приезжают.

— Какие шпионы, где шпионы? — удивилась Хабсат.

— Хорошо смотри — увидишь, — вставил я.

Джамбулат повернулся, взял мотыгу у Хабсат и начал работать.

— Вот бы сейчас проучить его, — шепнул мне Микаил.

— Подожди, пусть Хабсат уйдет, а то еще крик поднимет. А потом надо придумать что‑нибудь. Ведь за здорово живешь не дашь по шее. — Хабсат как будто подслушала нас, повертелась и ушла в дом, Заире помогать. А тут и повод подвернулся. Маленький братишка Саида — Хизри, обжора и плакса, вечно таскался за старшим братом. Вот и сейчас он сидел в тени под яблоней и что‑то жевал. Вдруг рожица его исказилась и поднялся такой рев, что мы втроем бросились к нему.

— Может, пчела укусила?

— Что с тобой? — спросил Саид.

— Картошка! — давясь слезами, еле–еле выговорил Хизри. — Картошкой вот тут ударили. Вай, вай, моя голова, — и он снова залился слезами.

— Я знаю, кто это сделал, — Микаил повернулся к Джамбулату. — Это ты в него кинул. Я сам видел, — и он толкнул Джамбулата в грудь. Тот покачнулся, но не упал. Лицо его стало растерянным.

— Что вы, ребята. Я маленьких не обижаю.

— Нет, ты, — не унимался Микаил. — Что же ты стоишь, Саид, твоему брату чуть голову не рубили…

— Скажи, зачем ты это сделал? — Саид схватил Джамбулата за ворот рубашки.

Джамбулат засмеялся:

— Да, что вы, с ума сошли, что ли?

— Он еще смеется, — Микаил бросился на парня. Оба упали и покатились по распаханной земле. И тут раздался истошный крик Хабсат:

— Ой, смотрите, смотрите, разбойник Зурканай скачет к нам, а за ним красный партизан!

Мы с Саидом обернулись. Ну, насчет скачки, конечно, Хабсат преувеличила.

По мощеной улице аула трусили два всадника. Впереди восседал на маленькой, но шустрой колхозной кобылке «неизвестный». Черная бурка накинута небрежно на плечи, башлык, а лицо закрыто маской. Даже Хизри ясно, что это разбойник. Его догоняет на рослом коне красный партизан в буденовке. В руках у партизана настоящая шашка, точь–в-точь, как у моего дедушки.

Пока мы глазели на диковинных ряженых, Джамбулат и Микаил вскочили на ноги одновременно. Почему‑то Микаил раздумал продолжать драку, да и не к месту она сейчас была. За ряжеными бежали мальчишки и девчонки, из домов вышли поглядеть на зрелище старики.

— Эй, Муса–Хаджи, останови, ради Аллаха, свою бешеную кобылу, — закричал партизан дедушкиным голосом. — А то сельсоветский конь сбросит меня, старого черта, на землю!

Муса–Хаджи с опаской обернулся:

— Как же мне остановить ее, ты же убьешь меня, бесстрашный партизан, гроза бандитов, Залимхан из Гандыха… Вот посадили меня на кобылу на смех людям и заставили прикинуться Черным Зурканаем, да еще хотят, чтобы я остановился. Думаешь, мне своя голова не дорога?!

— Голова твоя теперь дешевле гнилой груши, подлый разбойник, не уйти тебе от мести партизан, — грозно выкрикивал дед, трясясь сзади. — Вот увидишь, я одним ударом оторву ее от туловища. Хоть и почти слепой я, но сердцем чую вражий запах, и рука у меня не дрогнет!

— Вай, вай, вай, люди добрые, будто воскресли те грозные дни, — причитала Заира, стоя у порога дома. — Остановите их, чего доброго, прольют кровь эти сумасшедшие старики. Рехнулись оба.

— Кого я слышу? Это ты, прекрасная Заира, лучезарная моя, вот я украду тебя и ускачу в темные леса, горные пещеры, будешь служить мне, бедняцкая кровь! — закричал «Черный Зурканай».

— Я тебя топором изрублю, вор и разбойник. Думаешь, те времена наступили опять, если я женщина, то легко возьмешь меня. От удара женщин не молоко будет течь, а твоя кулацкая кровь, — отвечала мужественная Заира и побежала за топором.

— Вот как заговорил этот разбойник с безоружными женщинами, храбрец, я тебя, — хотел поднять саблю «красный партизан», но тут подоспели люди, которые, хохоча, бежали за всадниками. Впереди всех тетя Раисат. Она вся сияла:

— Вот, молодцы! Как хорошо у вас получается. Я уже вижу свою картину. Как я благодарна вам!

— Оставь, хорошая, благодарность себе, — сказал, снимая с лица черную маску, Муса–Хаджи. Маленькая его кобыла уже стояла у дома Заиры. Еле–еле удерживал ее старик. — И в шутку не хочется превращаться в разбойника. Пусть кто‑нибудь другой, помоложе оденет эту проклятую одежду.

— Муса–Хаджи, — просила Раисат. — Не ради меня, а ради искусства.

— Муса–Хаджи, — вмешалась и моя мать. Она только подоспела. — Раисат долго не задержит вас.

— Ни одной минуты не хочу в этой шкуре видеть себя.

— Лицом разбойник будет похож не на вас, а на того самого Зурканая, — уверила Раисат старика. — В нашем школьном музее его фотография есть, я лицо с нее сделаю. А мне надо с вас писать внешний облик разбойника, обстановку. Понимаете?

— Что ты стонешь, как баба? — вмешался дедушка. — Думаешь, слепому мне легче держаться на коне? Еле–еле держу поводья, и конь чувствует, что я постарел. Но раз нужна людям такая картина, будем сидеть в седлах. Покажем, что наши старые кости еще нужны хоть на что‑нибудь.

— Тебе хорошо, Залимхан, ты в своей собственной партизанской форме. Ты ведь знаешь, как я ненавидел этих разбойников, бандитов — всех врагов Советской власти, как я их рубал.

— Все помню, поэтому и люблю, и дружу с тобой до гроба, старый черт. Помню тебя на таком же ретивом коне, с саблей в руках. Как ты бежал по крутому склону гор с кличем «За Ленина!» на бандитов, на наиба Фатаха. Я в; едь не вижу, какой ты в одежде разбойника.

— Хоть это хорошо, — успокоился Муса–Хаджи. — Ну, начинай, художник, рисовать нас, — обратился он к Раисат. — Раз нужно, так буду в шкуре самого дьявола. Только долго не мучай нас, стариков. А ты, прекрасная Заира, принеси стул для художницы, что это ты с топором? Будто в самом деле перед тобой тот самый разбойник, а не друг твоего мужа, славного Гасан–Гусейна.

7

— Где этот Гасан–Гусейн теперь? — спрашивает Джамбулат моего слепого деда.

— На кладбище лежит, сынок, но имя его осталось в наших сердцах. Настоящий джигит был, первый коммунар нашего аула и верный друг бедняков. Пусть твоя мать рисует нас, а я поведаю тебе о нем, — дед выпил холодной воды из балхарского кувшина и, сидя в седле, начал свой рассказ.

Дедушкины истории я все наизусть знал. Любил я их слушать, особенно тихими зимними вечерами. Даже про кино забывал, так заслушивался. Дедушка говорил то тихо, как бы вспоминая, неторопливо подбирая слова, то вдруг голос его креп, начиная звенеть, и тогда я живо представлял себе картину боя где‑нибудь в ущелье, слышал звон шашек, ржанье лошадей, гортанные выкрики.

Про Гасан–Гусейна я тоже не раз слышал. Семнадцатилетним парнем он был сослан в Сибирь наибом Фатахом. Не человек, а зверь был этот наиб, иначе — начальник округа. Дом его находился в Гандыхе — уж очень понравился ему наш аул. Был он щеголь, носил шапку из самого дорогого каракуля, чуху с газырями, широченные галифе и блестящие сапоги. На позолоченном ремне болтался у него тапанча — пистолет, почему‑то все его называли германским. За голенищем сапога — тугая плеть. Когда проходил он по улицам аула, люди пугливо жались к стенкам, торопились уступить дорогу наибу. Попробуй, посмотри не так или не склони голову, уж Фатах найдет причину, накажет непокорного.

Власть в его руках была огромная. Около него вечно крутились два чухбы–телохранителя, как услужливые собаки, готовые выполнить любое его приказание. Чухбы развлекали господина разными хабарами, не гнушались и доносить на крестьян. По вечерам они сидели у его постели, рассказывали сказки, пока сон не окутывал глаза наиба, и тогда на цыпочках уходили из дома, молясь Аллаху, чтобы властителю снились только хорошие сны.

Вот так и жил Фатах, среди раболепия и праздности. Два раза в году собирал он дань с бедняков. Отвозил ее губернатору в Темир–Хан–Шуру. Однажды у источника увидел он черноглазую Заиру. «Откуда эта красавица?» — спросил наиб.

Верные его чухбы доложили с готовностью, что Заира дочь Али–Булата, живет на хуторе с теткой, сестрой умершей матери. В ауле появляется редко, поэтому господин и не видел ее. Есть у нее и жених — сын мельника— Гасан–Гусейн.

— Знать не хочу никакого жениха, приведите ее сегодня к вдове Зутаржат, — приказал Фатах.

В тот же вечер Заира исчезла из аула. Разозлился наиб, такого непослушания он еще не видел. Велел он оседлать лошадей и тут же помчался на хутор. Услышав стук копыт, Заира почуяла недоброе и спряталась в стоге сена. С гиканьем ворвались Фатах и его верные чухбы во двор. Весь дом обшарили, а красавицу не нашли. Рассвирепевший наиб раздумывал, что бы еще предпринять, как вдруг опять послышался стук копыт и на взмыленном коне появился Гасан–Гусейн. Под буркой у него прятался кинжал.

— Асалам алейкум, наиб, — обратился он к Фатаху. — Какие неотложные дела привели тебя среди ночи на этот хутор?

Ястребом взглянул на парня наиб и испугался — сколько ненависти увидел оп в ответном взгляде.

— А ну, связать чертова сына, — крикнул Фатах своим телохранителям. Те бросились было к Гасан–Гусейну, но сильный удар палки отбросил их назад.

— Ах вот ты как! — Наиб сам двинулся к непокорному и в то же мгновенье отпрянул назад, взвыв от боли — палка и на этот раз пригодилась Гасан–Гусейну. Но как устоять одному против троих? В конце концов жених Заиры был связан крепкой веревкой и увезен прямо в Тамир–Хан–Шуру. Наиб сочинил дознание — акт о злых замыслах «бунтаря». Шариатский суд был не долог. Приговор — Сибирь.

Позднее дедушка спрашивал друга, почему он не вынул кинжал в ту страшную ночь. Гасан–Гусейн отвечал: «Эти шакалы не достойны кинжала. Палка им была в самый раз!» Было это уже в семнадцатом году. Друзьям рассказывал он, как встретился с Лениным в далекой сибирской ссылке, как воевал с белыми в Иркутске, на Дону, подавлял чехословацкий мятеж на Урале. Сюда Гасан–Гусейн вернулся с особым заданием — поднять горцев на борьбу с лжеимамом Гоцинским и полковником царской армии Алихановым. Вместе с дедушкой он организовал из бедняков партизанский отряд. А в это время Фатах во главе банды головорезов из сынков богачей спешил на помощь Гоцинскому. Ох, как испугался он революции в России. Виданное ли это дело— свергнуть царя — помазанника божьего с престола! Этак вся голь почует свою силу и тогда конец прежней жизни.

По склонам гор, по узким ущельям двигались партизаны по пятам банды Фатаха. Однажды отряд уже почти напал на след бандитов. Засели они в чеченском селе, это были уже жалкие остатки разбойничьей банды. Всех перебили партизаны, но сам Фатах в женском платье позорно бежал, бросив своих на произвол судьбы. Ходили слухи, что скрылся он в Грузии, а позже переправился в Турцию. Но это никого уже не интересовало.

С красными знаменами вернулись в родной аул партизаны устанавливать Советскую власть. Секретарем партийной ячейки стал Гасан–Гусейн, председателем комитета бедноты дедушка, а крестьянским комитетом руководил Муса–Хаджи.

— Вот этот самый Муса–Хаджи, дорогие мои, — мой верный друг, — улыбнулся в усы дедушка, — а сейчас разбойник Черный Зурканай. Вот, вот что с ним только сделала Раисат! — Дальше дедушка рассказывал так: — Мы отобрали землю у богатых, конфисковали мечети, скот забрали в крестком и раздали беднякам. А в один из осенних дней сыграли свадьбу Гасан–Гусейна и Заиры. Ох, какая красивая была невеста! Как сейчас вижу ее в белой шали, красном платье. Сидит она среди подруг, и ярче звезд горят ее глаза от счастья. Мы все вчерашние красные партизаны, при всем своем оружии сидели с женихом за праздничным столом. Стол этот не ломился от угощений — первая свадьба первого коммуниста не похожа была на свадебное торжество богачей, но уж веселья было хоть отбавляй! Играли зурна и барабан, песен перепели — не в счет, а Муса–Хаджи и танцевал, и стрелял в воздух в честь жениха и невесты. А уж когда Заира вышла в круг танцевать с Гасан–Гусейном, показалось мне, будто солнце взошло во двор, птицы на лету замерли — засмотрелись па нее, такая она была красивая и счастливая!

— Да уж совсем захвалил меня, старый! — застыдилась тетя Заира. Лицо ее зарумянилось от смущения и сразу помолодело, будто и впрямь вернулось то далекое время.

— Не стыдись, Заира, ты свою красоту берегла с честью, — ответил дед и продолжал: — Вслед за первым большевиком, мы тоже сыграли свадьбы. Мечтали мирно трудиться, укреплять Советскую власть. Но враги не дремали. Однажды ночью стуком в окно меня разбудил Муса–Хад–жи. Увидев его, я понял, не зря пришел, нюх был у него на врагов, что у овчарки на дичь. Не зря же командир всегда посылал его на разведку. Показывает он мне, мол, возьми оружие, — кажется, пришел Фатах. При одном его имени от злости дыбом стали мои волосы. «Не может быть?» — «Ночью, — говорит, — выхожу во двор: что‑то подозрительно лаяла собака Османа. Я не верил ему, вижу, прикидывается кулачье дружком Советской власти, а зло на душе таит. Потому у меня к нему особый глаз. А сегодня явился к нему ночной гость. Сам Осман открыл ворота. Повел коня во двор, потом в задней комнате свет зажег и сразу спустил шторы». — «Откуда же ты знаешь, что Фатах пожаловал? Может быть, какой‑нибудь торговец?» — «Нет, Залимхан. Нюх меня не обманывает. Я его тень даже могу отличить. Это он. Окружим дом». — «Так сразу нельзя, — говорю, — посоветоваться бы с Гасап–Гусейном, разбудить и других». — «Спешишь — людей насмешишь». Я пошел будить бывших партизан, а Муса–Хаджи остался на карауле.

Осман был единственным, кто остался из рода того купца, который основал аул Рандых. Кто в город перебрался, кто барановодом сделался, переселился в кумыкские степи, а Осман — сын Абдурахмана — сосал кровь бедных горцев долгие годы. В основном он занимался, как и предки, торговлей. Ездил в Бухару, Самарканд, привозил каракуль, шил из него папахи, продавал и в городе, и в горах. Жадный и скупой он был. Папахи сам шил. В горах держал маленькую отару овец — голов двести не больше. Осеньщ туш двадцать висело на его веранде. Во дворе было два коня, три коровы и все видимое богатство. Остальное он копил в золоте. Даже дом себе не мог построить долго. Только когда подрос сын — Зурканай, а имя это означает — мечь всемогущего, начал Осман строить дом. Построил его как крепость. «На мое богатство взирают все, а в селе у меня нет братьев, должен сам на себя надеяться», — говорил он друзьям. Ни одного каменщика или плотника из аула не взял, хитрый, всех привез из города. После постройки тоже домой никого из сельчан не приглашал, если кто приходил в гости, принимал его на застекленной веранде. И работников у него бывало совсем мало, а в одно время никого не держал, кроме одного чабана. За конями и быками ухаживал сам или заставлял сына. Так что, никто не знал расположеппе его комнат. Услышав о революции, стал он внимательным к соседям, односельчанам, раздал им по одному барашку, будто на садака — жертвоприношение — по умершей матери и целую арбу мануфактуры распределил сиротам. Кое‑кто сказал, что Осман не зря расщедрился, свихнулся, мол, и тут на удивление всем, он выдал за бедняка — бывшего своего чабана дочь Меседо. Итак, Осман сделался «средним» крестьянином. И когда у нас в бедняцком комитете шла речь о том, у кого что конфисковать для кресткома, никто не указывал на Османа. Будто не было в ауле такого богача. Кроме того, его зятек теперь активно выступал на собраниях за бедноту, хотя жил он под одной крышей с Османом. Так что и на дом Османа не показывали люди, как раньше: никому он не мозолил глаза.

Вот каким хитрецом оказался Осман. Мы догадывались, что в душе он таит вражду против Советской власти. Хоть сам никогда и не служил в войсках имама — и тут он схитрил: «Я не трону никого, и меня не трогайте». В ауле поговаривали, что зять его отвел в отряд Фатаха десять голов овец и несколько бурдюков вина. Скрывал же он, подлец, у себя лазутчиков Деникина и Алиханова. И богатство, накопленное годами, превратил в золото и спрятал где‑то в надежном месте. Все это^знали мы — большевики села и ждали лишь момента уличить коварного врага. Это чувствовал, наверное, и Осман, все старался завести дружбу с нами: то, бывало, приходил на очаг, обычай был раньше собираться зимой у кого‑нибудь на вечеринку, где женщины пряли шерсть, лущили кукурузу, а мужчины хабарничали, рассказывали сказки. Так вот до революции он и не знался с нами, ведь у него все приезжие торговцы или Фатах бывали в гостях. А после победы Советской власти не обходил он нас. Придет, сядет среди других, сам помалкивает, а слушает, что люди говорят, и одеваться он стал как и все, даже еще беднее. Приглашал односельчан к себе в гости. То мне, то Гасан–Гусейну обещал шапки сшить, словом, готов был на все, лишь бы его не трогали, не вспоминали старое.


В теснинах гор: Повести


Дедушка помолчал, погладил усы и продолжал:

— Как сейчас, помню тот роковой вечер. Большевики аула окружили дом Османа, а мы втроем: я, Гасан–Гусейн и Муса–Хаджи — зашли к нему во двор. Ворота были закрыты. Мы постучали, на веранде появился Осман, зевая и потягиваясь. «Кто там в такой поздний час пожаловал?» — спрашивает, а у самого голос дрожит. Гасан–Гусейн отвечает: «Вот пришли, Осман, к тебе в гости, побеспокоили тебя». — «Я сейчас, товарищи, — говорит, — только оденусь». — «Нам просто так кое‑что спросить», — говорю ему. Но он тут же нырнул в дверь, а Муса–Хаджи каким‑то образом, мастер был на эти дела, открыл ворота. Вошли на веранду, потом в комнату заглянули, и вдруг грянул выстрел. Это Фатах выскочил в окно, а в него стрелял один из наших. Бросились мы туда, где раздавались выстрелы. «Вот он, бывший наиб», — кричит Муса–Хаджи.

Во дворе, под той айвой умирал Фатах, в руках у него еще дымился револьвер. Рядом дрожащий Осман: «Он насильно ворвался, я хотел вам сообщить, товарищи, но подлец не выпускал нас из дому. Клянусь Аллахом, я ни в чем не виноват».

«Пошли с нами, там выясним, виновен ты или нет», — сурово сказал Гасан–Гусейн, и сам пошел посмотреть путь. Послышался еще выстрел и стук копыт коня. Будто тень большой птицы мелькнула и пропала. «Зурканай убежал», — закричали ребята. Выскочил во двор Гасан–Гусейн, вскочил на коня Фатаха и поскакал за сыном Османа. За ним Муса–Хаджи и другие. Мы трое остались около умирающего наиба. Умирал он тяжело, стонал, катался по земле, не хотел оставлять эту землю. «И так долго ты ходил по ней, тяжело ей было от твоих грязных сапог, теперь целуй ее, подлец», — говорил я, но Фатах ничего не ответил, да и не было у него сил ответить. А там, в стороне леса, слышны были крики, стук копыт и выстрелы. «Как бы Гасан–Гусейн не прозевал, — думал я. — Зверь в лесу хитрее становится, мояшт быть, не надо было гнаться за ним, по–том все равно поймали бы». Наконец Фатах скончался. Но я все еще стоял у его мертвого тела. Слышу, возвращаются ребята, возвращается и конь, на котором ускакал Гасан–Гусейн: как увидел при лунном свете коня без ездока, будто огонь опалил мне сердце. «Где Гасан–Гусейн?» — кричу. «Не нашли его. Только конь бродил по поляне». — «Не может быть», — говорит кто‑то сзади меня. Это Осман подал голос. Был он белее бумаги от страха. Видимо, догадался, что сын его стал убийцей. Я выбежал во двор, сел на коня, помчался в сторону леса. За мной и Муса–Хаджи на кресткомовском коне… Конь сам нашел Гасан–Гусейна. Лежал он в кустарнике, в руке револьвер, а лицо его было в крови. Мы бросились к другу. «Не уберегли такого человека!» — сжимали мы кулаки, и оба поклялись отомстить страшной местью за его гибель. Всю ночь и весь день гонялись мы за Зурканаем, но его и след простыл.

А к вечеру хоронили всем аулом Гасан–Гусейна. С маленьким трехлетним сыном на руках вдовой осталась красавица Заира. Народ бросился к дому Османа — он был временно заточен там. Люди хотели разнести его в щепки, этот проклятый дом, сжечь его дотла вместе с хозяином, но мы не позволили. «Османа будут судить по советским законам, а дом мы конфискуем и поселим туда семью погибшего товарища». Так и сделали. Правда, Заира долго противилась. «Не хочу я жить в кулацком доме», — говорила она. Долгие ночи проводила вдова, плача и горюя, с ребенком на руках па могиле мужа. Но прошло время, люди добрые помогали ей во всем, и мы уговорили ее переселиться в османовский дом. «Ради сына ты должна крепиться, в память Гасан–Гусейна расти сына добрым и здоровым, как его отец». И постепенно успокоилась Заира, заросла глубокая рана, работала она, воспитывала сына.


А разбойник Зурканай как в воду канул, хотя ухо и глаз мы держали востро. Между тем наступила новая жизнь. Лучшие земли — бывшие поля богачей и мечети крестном роздал беднякам, а то, что осталось, перешло в так называемое «Товарищество». Теперь крестьяне сообща обрабатывали землю, пасли скот. Вместо мечети мы открыли клуб, хотя на первых порах неграмотные темные аульчане и слышать об этом не хотели. Мулла имел большое влияние па верующих. В аул приехали первые учителя, и люди потянулись к грамоте, к свету. Только самые отсталые еще ворчали и проклинали новые времена, а молодежь сразу пошла за нами, хоть и трудно было ломать сразу все дедовские порядки.

Помню, как впервые люди увидели патефон. Привез его избач Ахмед, молодой веселый паренек. Собрались все, недоумевают, что можно ждать от какого‑то ящика. И вдруг полилась из ящика чудесная музыка, запела Патимат из Закара, а пела она так, что глухой заслушается. И тут выходит старая Аша — мать Мусы–Хаджи и слезно просит Ахмеда:

— Зачем держишь Патимат в неволе, выпусти ее из ящика, дай нам посмотреть на нее.

Ну, тут, конечно, кто подогадливее, засмеялся, а кто и согласился с Ашей. «Выпусти, — говорят, — певицу, Ахмед, а то сами сломаем ящик». Еле успокоились. Каждый день в ауле теперь приносил новости. А как телефон проводили, все не верили, что, мол, как это голос побежит по проводам? Теперь‑то наши внуки и телевизору не удивляются, а их деды и представить себе такого не могли.

В общем, дел в ауле было пропасть. Я после смерти Гасан–Гусейна стал секретарем партячейки, а Муса–Хаджи председателем сельского Совета.

Прошло три года, и вдруг до нас доходят слухи, будто в Андийских горах на дорогах Чечни появился разбойник по кличке «Черный». Обычно он нападал на горцев, шедших по лесным дорогам в Чечню на ботлихский базар. Не сиделось нам дома, оседлали коней и в милицию. Так и так, говорим начальнику, хотим ловить разбойника, что‑то подсказывало нам, что это наш старый знакомый. Начальник милиции принял нас хорошо, сказал, что оперативная группа уже готовится к операции. Мало того, незадолго два милицейские, переодетые в одежду горцев, отправились на ослах в сторону Чечни. Там этот проклятый Черный обезоружил их и был таков, даже лица его толком невозможно разглядеть — так молниеносно он действует. Правда, один из милицейских мельком заметил, что Черный — парень красивый, с тонкими черными усами и лицом, будто выбитым из бронзы. Но и эти, на лету схваченные приметы, утвердили нас в мысли, что это за птица. Черный — это Зурканай, разбойник и убийца, злейший враг трудового народа.

— Торопиться с выводами не будем, — охладил нас начальник милиции, — но оставлять эту пакость на свободе — позор всем нам. Включайтесь быстро в отряд Махсуда и действуйте. Только предупреждаю, — никаких самовольных шагов, подчиняться приказу. Ну, счастливого пути! И так мы всем отрядом поехали ловить банду Черного. Прямо скажу, хвастун был этот Махсуд великий! Правда, парень был храбрый, пули не боится, но уж больно бесхитростный и горячий. «Они узнают Махсуда!» — говорил он и никаких советов не принимал в расчет.

Шли мы медленно, тщательно прочесывали лес. В одном месте даже заметили недавнее пребывание людей. Кто же может в темном лесу ночевать, кроме разбойников? Но больше пока ничего обнаружить не удалось. Значит, пронюхал Черный, что идет отряд, и скрылся в надежных местах.

В те годы уже шли слухи о начавшейся на плоскости коллективизации, кое–где в горах создавали коммуны, раскулачивали богачей. Их недовольством и пользовались бандиты. Они скрывались в домах раскулаченных, и знали, что их не выдадут. На одном хуторе мы опять было обнаружили следы, правда, двадцатидневной давности. Оказывается, ночью нагрянули разбойники и сняли мед из ульев. Хозяйку с маленьким сыном они связали, бросили у дома. При свете факелов женщина увидела, что лица разбойники прятали под масками. Больше мы ничего не узнали. В одном из ближайших аулов убили председателя сельского Совета. Мы бросились туда. Но оказалось, что это дело рук кулацкого сынка. Мы советовали Махсуду устроить слежку из бедных и честных людей, чтобы в каждом ауле, в каждом хуторе были помощники, но он не соглашался.

— Что мы не мужчины, и не можем поймать эту жалкую банду! — петушился Махсуд.

Наконец, потеряв всякую надежду, мы вернулись в Ботлих. Тут приходит к нам старый чабан и говорит, что видел кучку подозрительных людей в Ботлихе. Обложили мы дозорами базар. И что же оказалось? Двое из банды Черното торговали в тот день бурками. Да, видно, как‑то узнали они про нас. Среди торговцев бурками поднялась суматоха — кричали, что бурку украли, в этой‑то неразберихе враги и скрылись. Мы заподозрили, что кто‑то нарочно устроил эту суматоху, арестовали двоих, но они оказались честными людьми.

Наступила осень, сельхозработы в разгаре, а мы с Мусой–Хаджи вернулись в родной аул ни с чем. Правда, предполагали мы, что Зурканай мог появиться в ауле в любое время, дома у него немало отцовских богатств спрятано, да и родная сестра там.

Мы обыскали весь дом, но золота не нашли, а оно было, это мы точно знали. На допросе старый Осман клялся, что нет у него ничего за душой, но все помнили, каким скопидомом он был, как копил свое богатство, наживал на бедняках. Конечно, не хотел, старый шакал, передать все Советской власти. Где‑то спрятал золото, и, видимо, один сын и знал об этом. Наверняка золото приведет Зурканая в) аул.

Мы надежно охраняли Заиру с сыном: этот разбойник мог и ей мстить. Переселили к Заире старого отца. Как раз напротив дома Османа в доме Мусы–Хаджи сделали временно контору Совета с таким расчетом, чтобы активисты по очереди дежурили днем и ночью, не сводя глаз с кулацкого дома. Мы предупредили всех, кто жил на хуторах, мельницах, кто чабанил в горах и на равнинах, чтобы немедленно сообщили в случае появления подозрительных людей.

И вот однажды весной (было это р тысяча девятьсот тридцать первом году) вечером, когда я только что вернулся с поля, прибежал к нам сын Заиры и сказал, что мать просит «кувшин бузы для кунака». Это был наш условный знак, наш пароль. Значит, в доме кто‑то появился, я дал мальчику полный кувшин бузы, а сам, сунув в карман пистолет, отправился вслед за ним, да наказал жене срочно сообщить об этом Мусе–Хаджи.

— Вот и братец мой двоюродный явился, — спокойно встретила меня Заира. Я кивнул человеку, сидевшему на коврике. Он ел суп, пил бузу, и, казалось, его только это и интересовало. Он бросил на меня мимолетный тяжелый взгляд из‑под густых бровей и опять уткнулся в миску. Одет он был плохо, сверху старой чухи висел кинжал, а карман оттопыривался, не иначе, как там лежит тапанча. В стороне лежали хурджины.

— Салам алейкум, — говорю, — с приездом.

— Ваалейкум садам, — ответил кунак и встал, чтобы подать мне руку, а рука была грубая, крепкая и, видимо, год воды не видела. Сели мы, молчим. Думаю: «Опытная, видать, птица». Бузы я своей отведал. Спрашиваю, куда путь держит кунак. А он плетет что‑то насчет хунзахского базара, мол, сам из Тляроты, приехал кочну продавать. Устал, говорит, по дороге и вот зашел в первый попавшийся дом. Спасибо, хозяйка оказалась добрая да приветливая: «Отныне будешь моей куначкой, всегда рад буду у себя видеть».

Тут заходит и Муса–Хаджи. Кунак немного растерялся, но ненадолго. Опять встал, подал руку и Муса–Хаджи. Сел, но вижу, будто на гвоздях сидит или на раскаленных угольях. А Муса–Хаджи так запросто спрашивает:

— Откуда, говоришь? Из Тляроты? Как там мой кунак поживает, Асадулла. Я ведь с ним дороги строил.

— Шив Асадулла, добрый человек, — не моргнув глазом, отвечает | кунак.

— Жив, говоришь, — Муса Хаджи усмехнулся в усы. — Значит, вернулся с того света?

Кунак приподнялся.

— Ты садись, садись, — говорит Муса–Хаджи, делая вид, что достает табак из кармана. — Его ведь бандиты зарезали в Цунтинских горах.

— Не знаю, о каком Асадулле вы спрашиваете, у нас их несколько, — отвечает гость, но голос его дрожит.

— А о том, самом, — и Муса–Хаджи вытащил тапангу и направил его на кунака. Тот вскочил, но я тоже не зевал, бросился на него. Мы связали ему руки крепко, вынули из его кармана тапанча, сняли с пояса кинжал и усадили.

— Ха–ха–ха! — вдруг засмеялся кунак.

— Что ты ржешь, как конь? — спросил я.

— Ничего, скоро заплачет, — сказал Муса–Хаджи.

— Как же не смеяться, когда вы — работники милиции — меня связали, как разбойника. Мы ведь за одной и той же сволочью охотимся. Эх, вы.

Мы немного растерялись:

— А чем ты докажешь, что работаешь в милиции.

— Развяжите руки, покажу документы, я уже третий год за проклятым Черным слежу и никак не могу поймать.

— Не развяжу, Муса–Хаджи, не верю я ему, — говорю, — глаза у него «кошачьи, предательские.

— Тогда возьмите сами из. моего внутреннего кармана, — говорит кунак.

И действительно, в кармане лежала потрепанная, пожелтевшая бумага с печатью, штампом. В ней говорилось, что Ахбердилав Мухума является работником милиции. Мы посмотрели друг на друга. «Ничего не понимаю, — говорит Муса–Хаджи, — значит, своего брата разоружили».

— Все равно я не верю ему. Если бы он был работником милиции, к нам, в Совет сначала пришел бы. Надо справиться у начальника. Пока не развязывай его. Стой в карауле, а я пойду позвоню в район.

— Вам же хуже будет, я вам потом не прощу этого, — говорит кунак.

Но подозрения у меня не прошли. Пришел в Совет, телефон не работает, значит, отрезали, сволочи, где‑то в лесу. Послал срочно на коне человека к начальнику, рассказал, что поймали такого‑то. К вечеру приехал сам начальник. И как вы думаете, обманул нас бандит. Долго он упирался, но потом все‑таки раскрылся. Его послал сам Черный — Зурканай в разведку. Особенно его интересовал отцовский дом: кто там, как можно незаметно проникнуть туда. Лазутчик должен был к обеду вернуться в лес.

— Упустили время, — досадовал начальник, — Днем Черный был где‑то недалеко. Неужели сразу не могли сообщить мне. — Но как ему сообщить, когда телефон не работал, а посланцу надо было пройти целых двадцать километров до райцентра. Оседлали мы коней и отправились в лес: может, недалеко удрал Зурканай, может, поймаем. На краю леса я встретил своего десятилетнего сына, который пошел в лес с бабушкой за дровами. В лесу мальчик заметил горного тура. Он был, как уверял мальчик, ранен. Оставив бабушку на дороге, сын побежал за туром. Не знает, сколько бежал, как из лесу ему навстречу вышел огромный медведь. Он вскрикнул от испуга, попятился, а медведь все шел на него. Вот–вот зверь должен был настичь его, оставалось несколько шагов, как раздался выстрел, и медведь заревел и упал, а потом скатился вниз и замер. Тут сын заметил наездника. Испуганный мальчик, не поворачиваясь, побежал в аул.

«Неужели этот разбойник спас моего сына?» — удивился я. «У него, видать, что‑то человеческое еще осталось на сердце», — отозвался кто‑то. «Зато на его руках кровь Гасан–Гусейна и многих активистов. За мной!» — дал команду начальник милиции.

Мы дотемна искали Черного в лесу. Искали следы его коня. Но начало темнеть, и ни Черного, ни его следов мы не нашли. Вернулись в аул, опять допрашивали пойманного: оказывается, с Черным целая шайка из семи человек — беглые воры и убийцы, а поддерживают их в аулах кулаки. Сам Черный с шайкой сидит на одном месте. После каждого привала он укрывался в грузинских горах. Еще мы узнали, что Черный мечтает уехать совсем за море — в Турцию. Но что‑то задерживает его. На чужбине с пустыми руками нечего делать, нужно золото. «Значит, в доме его интересует золото, оно все‑таки есть, но где?» — недоумевали мы.

«Надо разрушить дом, камня на камне не оставить, — предложил Муса–Хаджи. — Мы для Заиры построим новый дом».

Но мы возразили: «Если мы разрушим дом, тогда совсем отрежем путь Зурканаю в аул. А он рано или поздно обязательно должен явиться сюда. Так что, будем зорче следить».

8

На самом деле, потом почти год ничего не слышно было вокруг о разбойниках. Но мы ни на день не забывали, что он может появиться в ауле, что это затишье обманчивое, что Черный — Зурканай хитрый и коварный враг. В ауле шла подготовка к объединению земель, а овцы уже были сведены в общую отару колхозников. Председателем колхоза избрали меня, а председателем Совета остался Муса–Хаджи. У него появился третий сын, а у меня — дочь. Построили школу, клуб и колхозную канцелярию. Жизнь в ауле со дня на день становилась зажиточнее и веселее. Люди строили новые дома — добротные, красивые. В клубе показывали кинофильмы, и все гандыхские мальчишки готовы были хоть каждый день смотреть «Чапаева». Казалось, наступили тишина и покой — живи и радуйся новой светлой жизни. Но мы‑то знали, что еще немало всякой нечисти ходит по нашей земле.

И вот тревожная весть -— у гондохцев угнали овец. У шали хитро, все продумали, напали ночью на стоянку отары, а чабана–караульщика заранее уговорили — был он из кулацкого рода. Начальник милиции позвонил нам, он был уверен, что это опять дело рук Черного. Оказывается, мельник из аула Гондох еще прошлой ночью видел у речки подозрительных всадников. Через час прибыл к нам оперативный отряд, и к утру мы двинулись в горы на место преступления.

Председатель коммуны и удаман — завфермой рассказали нам, как было дело. Оказывается, бандиты прихватили с собой и лучшую чабанскую собаку — Алмаса, а уж он‑то наверняка повел бы нас на след исчезнувших овец.

— Какой пес был, — причмокивал языком удаман, — особый нюх имел на волков и воров. Ни барашка не потеряет. Отстанет глупый баран от отары, Алмас сядет и ждет терпеливо, пока чабан не спохватится и не вернется. Этот кулацкий сын знал, что делал. Перво–наперво собаку увел!

— Говорил тебе, сколько раз говорил, не доверяй ему, криводушный он человек, — упрекал председатель удамана, но начальник милиции прервал его:

— Времени нет на разговоры, спешить надо, пока воры далеко не ушли.

А Муса–Хаджи тем временем что‑то искал в траве. Подозвал меня:

— По следам идти надо, возьмем какую–никакую овчарку, все равно привыкла она к баранам, след возьмет! Я пойду с ней впереди, а вы–следом за мной, только прячьтесь за кустарниками. Главное, чтобы они нас раньше времени не заметили. Уж если не бандитов, то чабана обязательно поймаем: не мог же он с тридцатью баранами за ночь наши горы перемахнуть.

Так и сделали. Муса–Хаджи с собакой ушли по следу. Я на всякий случай на расстоянии нескольких шагов за ними, остальные рассыпались цепочкой.

Мы обшарили пещеры, лесные полянки, то след теряли, то снова находили, иногда сомнение нападало — по тем ли следам идем, тех ли баранов ищем.

Думаем: «Что бандитам тридцать баранов! По два могут положить на коня и ускакать. Может, на перевал надо ехать — нам устроить засаду, если только они еще не успели раньше нас его перемахнуть».

Солнце палило вовсю, пот градом катился по нашим лицам и спинам. Попробуй‑ка то подняться на вершину горы, то спуститься в ущелье, — сами знаете, какие наши горы!

Вдруг в тени большого утеса я заметил стадо. Старый чабан испуганно поднялся нам навстречу. Мы поприветствовали его, поздоровались с ним за руку.

— Давно тут, дед? — спросил начальник милиции.

— А всю жизнь, — усмехнулся чабан, — ночую в пещере, днем чабаню.

— Барашки‑то чьи?

— Мои, сына, зятя.

Я вдруг понял, почему так испугался дед. Он, видимо, принял нас за бандитов, мол, уведут баранов и не пикнешь. Страшные тогда были времена.

— Послушай‑ка, добрый человек, — вступил я в разговор. — Не бойся нас. Мы друзья, а не враги. Сами ищем баранов коммуны. Этой ночью увели их бандиты, вот мы и хотим спросить тебя, не заметил ли ты ездовых или конных со стадом?

Дед успокоился, оглядел нас и хитро прищурился:

— Видел я кое‑что из своей пещеры. Воя за ту Шайтан–гору утром перевалили несколько всадников. И баранов они вели. Живые еще были.

Ох и обрадовались мы! Молодец дед, помог нам. Тронулись мы в дорогу, к Шайтан–горе, а чабан нам вслед кричит:

— Вы сразу не езжайте туда, — у бандитов хитрости много. Наверняка дозоры на дороге оставляют. А барашков до перевала зарежут. Туши легче таскать.

— Верно говоришь, старик, — засмеялся начальник. — Мы, пожалуй, обождем здесь, а Муса–Хаджи покажет нам себя, каков он знаменитый разведчик.

Муса–Хаджи отправился по горной тропинке, на которую указал старик, в обход к утесу. Оттуда открывалась долина, и все было видно как на ладони.

Мы с нетерпением ждали условного сигнала. Сигнал мы заметили примерно через полчаса, и по склонам гор поскакали к Мусе–Хаджи. Он уже бежал нам навстречу.

— Слезайте с коней, пешими пойдем туда, — говорил он, задыхаясь от волнения. — Они там, режут баранов. Вокруг поставили трех дозорных, на одного я чуть не напоролся. Он совсем рядом тут, у этого утеса, а двое по той стороне, у опушки леса.

Решение приняли быстро — снять дозор без шума, подойти поближе и молниеносно уложить остальных. Главное, чтобы бандиты не успели взяться за оружие.


В теснинах гор: Повести


Распределили задание. На передний утес пошел Муса–Хаджи. С другой стороны отходить нужно было через отвесную скалу. Сделали длинную веревку из ремней и привязали ее к скале. На всякий случай двое еще держали за конец. И вот по очереди, осторожно, стараясь не шуметь, начали спускаться к опушке леса с левой стороны. Потом поползли по густой траве. Крапива обжигала лицо, руки, живот, но на это никто не обращал внимания. Одна мысль была у всех — наконец‑то долгожданная встреча с бандитами. Вот уже и голоса стали слышны, и отдельные слова уже можно разобрать. Кровь бросилась мне в голову, когда я увидел сквозь ветви кустарника наглое, сытое, красивое лицо Зурканая. Того самого, с кем когда‑то играли мы в детстве в «бурдигвай», купались в ледяных маленьких горных речушках. Еще тогда, в детстве, единственный сын богатого отца, он был заносчив, груб, хвастлив. Мы, аульские мальчишки, с завистью смотрели, как он жевал конфеты, привезенные отцом из города, а мы их и вблизи не видели, как скакал на собственном вороном коне. «Что же, Аллах все дал одному ему?» — говорил маленький Муса–Хаджи — сам‑то он ничего не имел, кроме старых–престарых штанов, доставшихся ему от старшего брата.

Я вам долго все это рассказываю, а тогда в одно мгновенье промелькнули у меня все эти мысли. Вот он передо мной, мой кровный враг, убийца лучшего друга, ненавистник нашей трудовой Советской власти.

Спокойно свежевал он барана, изредка перебрасываясь словами с остальными бандитами. Вдруг Зурканай повернулся в мою сторону и к чему‑то прислушался. Неужели хрустнула ветка? Или просто почуял зверь, что оказался в западне. Да, жаль, что не лицом к лицу встретился я с ним. Выскочить бы на поляну да высказать ему бы вое, а потом биться на шашках. Но не мог я рисковать жизнью своих товарищей и сидел, притаившись, и ждал сигнала начальника. Пальцы на затворе, на прицеле он, Зурканай. В этот миг раздался свист, и я спустил курок. Он не успел даже руку протянуть к маузеру, приподнялся, сделал движение в сторону и рухнул на землю. Потом поднялся, держась за грудь, хрипя что‑то, сделал шаг, еще — я опять выстрелил. Как подкошенные, дико крича, падали бандиты, сраженные нашими пулями. Кто‑то даже успел выхватить оружие, но выстрелить никто не смог. Я выскочил из засады, выхватил шашку из ножен и подбежал к Зурканаю.

— Это ты за спиной нанес мне удар, проклятый большевик, — прошептал он, стиснув зубы, — как я вас всех ненавижу! Если бы ты мне встретился в лесу вместо сына своего, ты бы узнал, как бьется мужчина.

— Мужчина не воюет с безоружными, как это делал ты, кулацкое отродье! — закричал я. — По–звериному жил, как зверь и подохнешь, — не выдержал я. Но Зурканай уже не дышал. Мертвые глаза его смотрели в небо, на коршуна, который уже кружился над нами, предвкушая добычу.

Так бесславно копнилась жизпь Черного — Зурканая, впрочем и всей его банды. Поздно ночью привезли мы тела разбойников в райцентр, составили акт и похоронили в общей могиле. Прошли годы, многое забылось уже, но черные дела Зурканая в ауле не забыли, и ни одного новорожденного с тех пор не нарекли Зурканаем. Даже имя его оказалось проклятым.

Тут бы и конец моему рассказу, если бы не случилось еще одно происшествие. Покончив с разбойниками, мы вернулись по домам, но не прошло и месяца с того дня, как убил я Черного — Зурканая, как прибежала на рассвете в мой дом Заира взволнованная и испуганная.

— Он приходил, приходил! — говорит она дрожащим голосом.

— Кто он, — не понял я спросонья.

— Зурканай проклятый. — Ну, думаю, бедная женщина помешалась.

— Послушай, Заира, вот этими руками я прикончил его, убийцу твоего мужа. Спи спокойно, Гасан–Гусейн отомщен.

— Ты не убил его, он жив! Проснись же, Залимхан! — кричит Заира. — Он ночью приходил за кладом и копался в огороде.

Ну, вижу, что дело обстоит иначе, Заира в здравом уме. Быстро оделся и отправился к ней. По дороге она мне все рассказала. «Просыпаюсь под утро. Корова моя вот–вот отелится, так, думаю, посмотрю, что с ней, встала и вышла на веранду. Вдруг слышу, кто‑то киркой стучит в огороде. Присмотрелась — кто‑то в земле копается. Бурка в стороне валяется, — Зурканай! Я чуть не закричала. Вернулась потихоньку в комнату, взяла винтовку Гасан–Гусейна, ноги у самой дрожат, а рука твердая!

— Стой, — кричу, — вот тебе за мужа! — и выстрелила. А он схватил бурку и убежал».

Слушаю ее и верю и не верю. Пошли на огород. Смотрю под деревом айвы действительно земля разрыта. А вот и кровь! Значит, попала все‑таки, молодец Заира! На кирке, на земле кровь, свежая кровь.

— Скорей разбуди моего друга Муса–Хаджи, — кричу я, а сам взял у нее винтовку, зарядил и иду по следу. Тут успел и Муса–Хаджи и другие подойти. Соображаем, кто же это был и что делал под айвой?

— Раненый далеко не уйдет, за мной! — Муса–Хаджи.

И в самом деле, мы нашли его недалеко от речки, на стоге свежего сена. Оказалось — это один из разбойников шайки Черного — Зурканая. В тот день, когда мы окружили шайку, его послали за хлебом к знакомому мельнику. Это его и спасло. Когда вернулся, скитаясь по горам, лесам, вспомнил он, что Зурканай рассказывал ему однажды про золото отца. Вот и не выдержала разбойничья душа, захотел сам раскопать клад Османа.

Мы сдали разбойника в милицию, а сами вернулись и начали искать клад. И нашли. Только не под айвой, а под двумя яблонями. В маленьком железном сундучке лежали золотые монеты, браслеты, кольца и бриллианты. Мы сосчитали, составили акт и сдали добро в Госбанк…

9

— Вот и кончился мой рассказ, — сказал дед.

— Слава Аллаху, что наконец кончился, — ответил Муса–Хаджи, — замучился я совсем в этой шкуре и на этом седле.

— Еще немножко, прошу вас, аксакалы, — взмолилась тетя Раисат, — основа картины почти готова. Больше я вас так долго не буду мучить, всего по два часа в день.

— Как — еще?! — удивился Муса–Хаджи.

— Всего три дня, — ответила художница.

— Будь мужчиной, Муса–Хаджи, — сказал мой дед, — ведь раньше сутками мы сидели в седлах, даже спали.

— То было, Залимхан, когда мы молодые были…

— Теперь все обедать, — приказала Заира.

— Может, к обеду и бузы дашь, добрая хозяйка? Давно соскучились мы по твоей бузе.

— И буза найдется, Залимхан, и вино есть, пожалуйста, родные, в комнату.

Мы, дети, сели отдельно, а дедушка, Муса–Хаджи, Раисат и Заира уселись за другим столом. Чего только тут не было — и чуду с мясом и с творогом, и колбаса с хинкалом, и фрукты, в тарелках даже моченые груши Муминат. Мы начали есть, а дед поднял рог, полный бузы.

— Что ты делаешь, Залимхан, обойдемся без тостов, выпей и поскорей дай мне рог, — сказал Муса–Хаджи. — Я продрог в этой одежде разбойника.

— Как не выпить без слов, Муса–Хаджи. Может быть, нам больше не придется пить бузу, а слова сердечные останутся невысказанными. Итак, дорогие мои, за что бы я хотел поднять этот рог? Он, конечно, такой же, как все бычьи рога. Но раньше считали, что весь мир стоит па этих рогах — на рогах быка, если, значит, тронется бык, разрушится мир. А я скажу, мир стоит не на рогах, а на дружбе. Ты не смейся, Муса–Хаджи. Мы знаем, дерево держат корни, а человека людская дружба. Вот мы с тобой дружим столько лет, скажи ты мне, могли бы так прожить свою жизнь, если бы не дружили. Нет, дорогие. Дружба — самая крепкая крепость, самый надежный мост между сердцами, и самый богатый человек тот, кто богат настоящими друзьями. Был у нас еще друг, звали его Гасан–Гусейн. На его могиле мы клялись быть верными этой дружбе и после смерти. И старались не нарушить клятву. Конечно, добрейшая Заира хранила верность дружбе мужественнее, чем мы, мужчины. Она была верным другом ему в жизни, верной, хорошей матерью для его сына. И когда Родине грозила опасность, она провожала на ратный подвиг сначала мужа, потом сына. Будь здорова, Заира! Я склоняю свою седую голову перед тобой, женщина гор, перед дружбой нашей…

— Слава богу, — сказал Муса–Хаджи, принимая у него рог. — Я не мастер говорить, но раз мой старый друг, Залимхан, велит, скажу: выпью я за этих молодцов — наших детей. Чтобы они выросли честными, достойными отцов и старших братьев, и даже немножко лучше нас…

При этом он смотрел почему‑то на меня, а у меня кусок чуду застрял в горле. Думал, вот–вот скажет Муса–Хаджи. И деду и Раисат — всем станет известно о нашем с Микаилом поступке. Но, к счастью, старик кончил тост и опорожнил рог.

«Хорошо, что про меня он не сказал, — думал я, когда возвращался домой. — Все‑таки добрые люди, эти старики! А как они воевали с бандитами, с фашистами! Ничего не боялись, даже тетя Заира стреляла в разбойника. А я собаки боюсь». Из моей головы не выходил рассказ дедушки. Я и раньше слышал о Черном Зурканае, знал о подвигах отцов, но так подробно дед никогда не рассказывал об этом событии. Вот бы написать об этом, чтобы ребята все знали. Тетя Раисат рисует картину, она ее увезет для выставки, а вот если бы в нашем музее ее поставить. Слышали, что говорил Джамбулат: «Аул, говорит, у вас, прямо скажу, исторический, а музея нет», — и прав он. Надо будет в школе на первом же собрании дружины поговорить об этом.

С этими мыслями лег я спать. Во сне вижу точно такую же картину. Только я, на старой колхозной кобыле сижу, одет разбойником, а на сером коне, в форме красного партизана сидит Джамбулат. У него за поясом маузер, а в руке сабля и гоняется он за мной.

«Посмотрим, Черный Зурканай, я голову отрежу тебе, кулацкое отродье!» — кричит он. А я толкаю в бока кобылу, бьют ее плетью, хочется ускакать от погони, скрыться за Шайтан–горой. Но старая кобыла еле тащится. И досадно мне, что пришлось играть в разбойника. Я кричу: «Не хочу быть разбойником, хочу партизаном. Давай поменяемся!»

«Чего ты струсил, вынимай саблю, если ты мужчина», — говорит Джамбулат. А Микаил стоит на утесе и хохочет: «Вот с тебя скоро слетит голова, бедный Ананды, и во сне не повезло ему. Опять он в отцовских сапогах!» — говорит он. Откуда ни возьмись и Хабсат со своими телятами. «Давно надо было его наказать! Трус и обманщик он!» — Не успеваю ей ответить, как стук копыт коня настигает меня. Смотрю, на мне кирзовые сапоги. Надо же такому случиться, кобыла споткнулась, и я рухнул на землю. Джамбулат того гляди догонит меня. «Я тебя убью сейчас, как собаку, разбойник!» — размахивается он саблей. «Не убей, мы же играли», — говорю, не все же бегу от него. «Нет, мы не играли, ты и есть разбойник: ты украл у старой Муминат моченые груши, ты убил барашка Зарипат, ты обманул старого партизана Муса–Хаджи! Вот за все я отомщу тебе!» Размахнулся он шашкой, я закрываю лицо и кричу, и от собственного крика просыпаюсь. «Ох, как хорошо, что все это только приснилось», — думаю я. После такого сна каким дорогим казались мне и это утро, и эти солнечные зайчики, что играли на стенке, и этот дом, в котором я живу. Даже мой кунак.

Смотрю, он сидит за столом и что‑то рисует. «Опять небось меня, — начинаю я злиться. — Если так, то я его тоже изображу!»

Джамбулат встал из‑за стола и куда‑то вышел. Я вскочил с постели. На столе лежит большой кусок полотна, туго натянутый на доску, на нем черным карандашом изображены бравые джигиты со звездами на папахах— красные партизаны. «Для клуба рисует», — догадался я. Схватил карандаш и нарисовал в уголке художницу с кистью в руках. Карандаш послушно шел по полотну, и я не заметил, что кто‑то наблюдает за мной.

— Вах! — закричал Джамбулат. — Ты же здорово рисуешь!

— Скажешь — здорово, рисовал когда‑то для стенгазеты.

— Зря бросил. Значит, не только обманывать умеешь старших людей, не только барашков убивать…

— Шпион ты, Джамбулат. Везде следишь за нами и доносишь, разве это не подлость?

— В данном случае — нет. Вы же видели, как этот старик чуть не умер от испуга, когда вы сказали о жене. Он еле–еле двигался, и за сердце хватался. А ты кричишь ему, жена болеет. Разве так можно?

— Мы шутили.

— Хороша шутка, ничего не скажешь. За одно это тебя падо было исключить из пионеров. И уж за то, что убил барана.

— Я ведь его ненарочно убил.

— Ненарочно, это я знаю, но зачем же ты не рассказал Зарипат, что случайно убил. Все из‑за тебя перессорились.

— Я боялся, — признался я.

— Зачем бояться. Раз случилось так, то сразу надо говорить правду. Так привыкнешь, можешь любое преступление совершить и свалить на других.

Мне стало стыдно и очень тоскливо.

— Вероятно, я смогу теперь сказать прайду, — тихо проговорил я.

— Хочешь мы вместе пойдем к Зарипат и расскажем все.

— Надо подумать. — Почему‑то его слова не злили сегодня меня. — Но как ты узнал, Джамбулат, что это я убил барашка?

— Я еще вечером, когда ты потихоньку зашел в комнату и лег, чувствовал, что‑то неладное с тобой: совесть у тебя не чиста. Видел потом, когда на улице поднялся спор, ты вдруг укрылся с головой, не трогай, мол, меня. А утром я встал рано, посмотрел на место происшествия и заметил следы твоих сапог. Хоть там много было следов, я их узнал среди всех. Правда, это были мои догадки. А потом нарисовал тебя, думаю, посмотрю, сможет совесть заговорить у тебя? Вижу, ты приходишь к нам (мы с твоим отцом стенку строили) бледный, боишься, как бы я отцу не разболтал.

— Почему же ты отцу не рассказал?

— Зачем? Я не ябеда. Лучше будет, когда сам расскажешь. Ведь я хотел дружить с тобой.

Я не знал, что и отвечать. Все правильно. Честно говоря, впервые понравился мне Джамбулат. Хотел что‑то ласковое сказать ему, но язык будто прилип к гортани.

— Всегда подводят меня эти отцовские сапоги, — говорю. Больше ничего не сказал. — Ноги, видишь, какие у меня.

— Ты лучше размер свой дай мне, я куплю в городе тебе ботинки и пришлю.

— Новые ботинки не подойдут. Одна мука от них.

— Тогда надо заказать по ноге сапожнику.

— Придется, видно, — уныло согласился я. — А ты что, клуб наш хочешь оформить?

— Мы все на следующий год будем его оформлять, и ты будешь рисовать, а другие пусть нам помогут.

— Я — рисовать? Ты шутишь?

— Нет, — ответил он. — Ты должен, Ананды, на художника учиться, у тебя же получается. Мама! — позвал он. — Посмотри, как Ананды рисует.

Пришла тетя Раисат, посмотрела на мой рисунок.

— Это ты меня тут изобразил? — улыбнулась она.

А Джамбулат спросил:

— Как, мама, получится из него художник?

— Думаю, да. Только надо, Ананды, учиться. Много и упорно учиться. Закончишь семилетку, приезжай к нам в художественное училище имени Джамала.

— Вот видишь? — обрадовался Джамбулат,

10

Здесь, пожалуй, я расскажу об одной особенности наших гандыхцев.

Стоит в Гандыхе сшить кому‑нибудь модный костюм или купить новую мебель, как все, словно угорелые, помчатся по магазинам и ателье — подавай и ему костюм из последнего журнала мод или тахту на ножках. Однажды, когда телевизионная вышка у нас еще только строилась, учитель Наби привез телевизор из города. Что тут началось! Все бросились к завмагу, а тот только руками разводил — подождите немного, закончат вышку, тогда и поеду за телевизорами. Да, куда там! Гандыхцы упрямый народ — сами поехали в город. В общем, к моменту открытия вышки, почти в каждом доме вся семья сидела перед собственным телевизором.

В прошлом году киномеханик Магомед — он у нас мастер на все руки — провел домой водопровод. Сначала гандыхцы только посмеивались, посмотрим, мол, что из этой затеи выйдет, как по кривым улицам воду проведешь. А Магомед все‑таки провел воду прямо на кухню, и теперь его красивая жена не ходила к источнику с кувшином на плече.

Тут уж аульчане не устояли — обратились в сельсовет с предложением на собственные средства купить трубы. А воды источника разве хватит на всех? Вот и пришлось Совету проводить водопровод в аул от самых дальних источников. И вода сама вошла в каждый дом. Теперь и в баню‑то аульскую почти никто не ходит — дома моются.

Как‑то раз увидели гандыхцы в райцентре щекарню. Заявили в колхозе — давайте построим свою собственную. Надоело на одном хинкале сидеть — хотим белого хлеба, готового. И что же, построили и пекарню!

Мы, ребята, тоже не отстали от старших. В позапрошлом году приехал из ремесленного училища на каникулы брат Саида. Увидал на школьно