Book: Топот бронзового коня



Топот бронзового коня

Топот бронзового коня

    Изд Брокгауза, Ефрона

    Из энциклопедического словаря.

    Т. 85, Спб. 1894 г.

    Юстиниан - знаменитый император Восточной римской (Византийской) империи; правил с 527 по 565 г. после Р.Х. […]

    Юстиниан родился, вероятно, около 483 г. в крестьянской семье захолустного селения в горной Македонии, близ Скупи (нынешней Ускюб, на границе Албании). Долго господствовавшее мнение, что он был славянского происхождения и носил первоначально имя Управды, теперь признается опровергнутым… Возвышением он обязан был дяде своему, императору Юстину I. Сам оставшийся полуграмотным, Юстин понимал значение высокой культуры и позаботился доставить своему племяннику тщательное образование. К моменту воцарения дяди Юстиниан мог уже стать ему ценным помощником. Он быстро прошёл все ступени высшей царской службы, в 527 г. был усыновлён императором и сделан соправителем. В том же году, после смерти Юстина, он без споров наследовал ему на престоле, сумев заранее искусно устранить всех видных соперников и приобрести расположение влиятельных групп общества; церкви (даже римским папам) он нравился своим строгим православием; сенаторскую аристократию он приманил обещанием поддержки всех её привилегий и увлёк почтительной лаской обращения; роскошью празднеств и щедростью раздач он завоевал привязанность столичного пролетариата. Мнения современников о Юстиниане были весьма различны. Даже в оценке Прокопия, служащего главным источником для истории Юстиниана, встречаются противоречия: в одних сочинениях («Войны» и «Постройки») он восхваляет превосходные успехи широких и смелых завоевательных предприятий Юстиниана и преклоняется перед его художественным гением, а в других («Тайная история») резко чернит его память, называя императора «злым глупцом»… Несомненно, в личности Юстиниана негармонично переплетались умственные и нравственные контрасты. Он замышлял обширнейшие планы увеличения и усиления государства, но не обладал достаточными творческими силами для того, чтобы их цельно и полно построить; он претендовал на роль реформатора, а мог только хорошо усваивать не им выработанные идеи. Он был прост, доступен и воздержан в своих привычках вместе с тем, вследствие самомнения, выросшего из успеха, окружил себя напыщеннейшим этикетом и небывалой роскошью. Прямота и известное добросердечие исказились у него мало-помалу коварством и лживостью правителя, принуждённого постоянно отстаивать удачно захваченную власть от всякого рода опасностей и покушений. Благожелательность к людям, которую он проявлял нередко, портилась частой местью врагам. Щедрость по отношению к бедствующим классам совмещалась в нём с алчностью и неразборчивостью в средствах добывания денег для обеспечения представительства, соответствующего его понятиям о собственном достоинстве… Он заявлял притязания на безграничный авторитет, а воля у него была в опасные минуты часто слабая и нерешительная; он подпадал под влияние не только сильной характером жены своей Феодоры, но иногда даже ничтожных людей, обнаруживая даже трусость. Все эти добродетели и пороки мало-помалу объединялись около выступавшей на первый план, ярко выраженной склонности к деспотизму. Под её влиянием его благочестие превращалось в религиозную нетерпимость и воплощалось в жестоких преследованиях за уклонение от признанной им веры. Всё это приводило к результатам очень смешанного достоинства, и ими одними трудно объяснить, почему Юстиниан сопричастен к разряду «великих», а царствование его приобрело такое крупное значение. Дело в том, что, помимо указанных свойств, Юстиниан обладал замечательным упорством в проведении принятых начал и положительно феноменальной трудоспособностью. […] Для выполнения поставленной задачи Юстиниану удалось встретить или отыскать и собрать выдающихся талантами или преданностью сотрудников. На первом месте следует поставить супругу его Феодору, которую он торжественно короновал в 527 г. Она сумела приобрести на мужа сильное влияние, которое дополняло в нём то, чего недоставало Юстиниану в критические моменты - мужества и решимости. Если главного помощника императора по законодательским трудам - Трибониана - нельзя назвать первостепенным политическим деятелем, то он ещё превосходил Юстиниана удивительным трудолюбием и, хорошо понимая все его идеи и цели, с неуклонной верностью проводил его планы. Другой главный советник Юстиниана по высшему управлению государством - Иоанн Каппадокийский, хотя и запятнал себя хищениями и произволом, но был драгоценен для императора как неизменно преданный ему и покорный его велениям администратор. Особенно счастлив был 10. полководцами. Не говоря уже о Велисарии и Нарсесе, которые были боевыми талантами первой величины, можно назвать среди исполнителей военных начертаний Ю., лично никогда не принимавшего участия в походах, таких даровитых и стойких людей, как Соломон и Мунд […]

    Действительность, окружавшая Юстиниана при вступлении на престол, далеко не соответствовала его идеалам… Провинциальное население было разорено худой администрацией, вымогательством чиновников, разбоями, грабительством войска… Столицу постоянно обуревали волнения… В 532 г. разгорелся жестокий мятеж. Начавшись 13 января в форме обычных жалоб императору на притеснения полиции, восстание в следующие дни охватило всю столицу. Бунтовщики требовали смещения главных советников Юстиниана, Трибониана и Иоанна Каппадокийского, а после неудачной примирительной попытки императора мятеж направился уже прямо против него. «Долой Юстиниана!» - такой клич раздавался по городу… Императором был провозглашён Ипатий, глава династии Анастасия. Бунтовщики приняли как девиз слово viка («побеждай!»), которым публика подбодряла возниц во время бегов. Поэтому само движение получило название «ника». Весь город находился в руках восставших. Они предавали его пламени и уже теснили дворец; Юстиниан только энергией Феодоры был удержан от бегства. Опираясь на гипподром как на крепкую базу, мятежники казались непобедимыми, и лишь соединёнными усилиями Велисария и Мунда удалось выбить их из главных позиций, при помощи оставшихся верными отрядов войск. Бунт был подавлен в крови 30 000-40 000 участников его.

    Радуясь победе над внутренними врагами, опираясь на обнаруженную силу своего правительства и войск, Юстиниан решился развернуть обширный план завоевательных предприятий. Он считал делом чести восстановить империю в её прежних пределах, вновь воссоединить Запад с Востоком… Планы императора направлялись прежде всего против вандалов Африки и остготов Италии. Стремясь во что бы то ни стало прекратить войну с персами на востоке, он заключил с Хозроем Ануширваном невыгодный договор… и стал собирать силы для войны с вандалами… Последний вандальский король Гелимер не оказался на высоте положения, и скоро (534 г.), после двух победоносных сражений, Велисарий занял всю страну. Карфаген радостно открыл ему ворота как избавителю от ига. Гелимер и его сокровища попались в руки победителя, Велисарий получил пышный триумф, Юстиниан прозвал себя «африканским и вандальским»; завоёванная Африка образовала особую (третью) префектуру…

    Лёгкость победы, одержанной над вандалами, придала императору решимость обратиться против остготского государства… Сначала война пошла быстро и успешно: Велисарий занял Сицилию и Неаполь. Неудачи привели неспособного короля остготского Теодагада к падению. Избранный на его место Витигес промедлил на севере в Равенне, чтобы, прежде всего, справиться с нападавшими на него франками, а в это время Велисарий овладел Римом. Готы собрались с силами, обложили Рим огромной 150-тысячной армией, и Велисарию пришлось перенести тяжёлую осаду. Только через год прибывшие с Востока подкрепления освободили его от серьёзной опасности. Готы начали терпеть поражения, несмотря на разногласия между Велисарием и присланным к нему на помощь Нарсесом. После удаления последнего Велисарий подступил к Равенне, которая была сдана ему партией знати… Велисарий взял в плен Витигеса и отправил его в Константинополь (540 г.). Юстиниан, под предлогом окончания похода против готов, отозвал Велисария из Италии (император всегда с подозрительностью относился к популярности своего знаменитого слуги) и послал его на Восток против персов, с которыми возобновилась война […]

    Юстиниан завоевал себе прозвище «великого» не одними подвигами полководцев, выполнявших его военные планы. Всемирная его известность покоится ещё больше на громадном законодательном деле, составившем основу правового существования всех новых культурных народов […]

    Характерной для взглядов Юстиниана является его религиозная политика. Человек верующий и убеждённый в том, что правит благодатью Божьей, он придавал существенное значение духовно-нравственному руководству своими подданными. Он хотел, чтобы в единой империи, в которой установлен был им единый закон, существовала единая вера и единая духовная власть, именно его вера и его воля. Он очень любил богословские рассуждения, считал себя замечательным теологом, верил, что Бог глаголет его устами, - и объявил себя «учителем веры и главой церкви», готовым охранять церковь от её собственных заблуждений, как и от нападений противников. Всегда и неизменно он предоставлял себе право диктовать церкви догматы, дисциплину, право, обязанности, словом, превращал её в орган своей высшей (святейшей) власти… Вместе с тем Юстиниан стремится благодетельствовать церкви щедрыми пожалованиями, украшением и постройкой храмов… Главными монументальными памятниками Константинополя явились великолепный собор св. Софии, «чудо чудес», затем - обширный императорский дворец, представлявший собой целый город, укреплённый и изукрашенный, а также знаменитый гипподром […]

    Приближаясь к старости, Юстиниан терял энергию и энтузиазм. Смерть Феодоры (548 г.) была не только сердечным ударом для крепко привязанного к ней императора: она лишила его важной опоры, источника твёрдости и вдохновения. Ему уже тогда было около 65 лет, но он процарствовал до 82-летнего возраста, склоняя понемногу голову перед преградами, которые жизнь ставила его целям… Юстиниан умер в ноябре 565 г., не назначив себе преемника (Феодора оставила его бездетным). Племяннику его Юстину удалось беспрепятственно захватить власть […]


Топот бронзового коня

Михаил КАЗОВСКИЙ


Топот бронзового коня

Часть первая. «ПОБЕЖДАЙ!»

Глава 1

1


    - А скажи, Кифа, это правда, что хозяин твой завтра уезжают?

    Кифа посмотрел на неё сверху вниз, иронично, пренебрежительно, и с коротким выдохом сплюнул наземь шелуху от подсолнечных семечек:

    - А тебе на что?

    - Ты поедешь с ним? - продолжала наседать девушка.

    - Как же без меня! Я слуга ему. Верный оруженосец.

    - И не страшно в такую даль?

    - А волков бояться - в лес не ходить.

    - Так столица ж, Царьград!

    - Вот и хорошо. Самое место Велисарию.

    - Отчего?

    - Коли назван так. Вели-сар. То есть великий царь.

    У неё по лицу пробежала дрожь:

    - Нешто он в цари метит?

    - Ну, в цари не в цари, а высоких званий удостоится обязательно. Помяни моё слово. При его-то задатках!

    Девушка кивнула:

    - Да уж, Бог не обидел, это верно.

    Кифа продолжал:

    - Мы не просто так едем, а к хорошим людям - те помогут определиться.

    - Кто такие?

    - Помнишь ли Петра, что учился у нашего старого господина?

    - Саввин сын?

    - Точно, Саввин. Он теперь в Царьграде под крылом у дяди Устина. А Устин-то в Константинополе - знаешь, кто?

    - Нет, не ведаю.

    - О-о, такая крупная птица! Охраняет царя.

    - Самого царя?!

    - Самого царя. Видит каждый день, словно я тебя.

    - Ух ты, страшно как!

    Он скривился:

    - Что ты всё заладила: «страшно, страшно»!

    - Так ведь царь! Чуть не по его, может посадить на кол.

    - Может, разумеется. А с другой стороны, коль получится ему угодить, милость свою проявит и осыпет богатствами с головы до ног.

    - Угодить-то, пожалуй, сложно.

    - Надо постараться.

    Молодые люди стояли под деревом в яблоневом саду. Солнце бликовало в листве, заставляя щуриться.

    - Значит, уезжаете, - повторила девушка и склонила голову - так, что Кифа увидел на её макушке ровный прямой пробор.

    - А тебе-то что? - снова удивился слуга.

    - Грустно расставаться.

    Парень щёлкнул очередной семечкой.

    - Что, со мной? - и взглянул насмешливо.

    Та пожала плечами:

    - И с тобой, конечно…

    Он присвистнул:

    - Во рехнулась, девка! Ты по ком вздыхаешь? Молодой хозяин не для тебя.

    - Понимаю: не для меня…

    - Выбрось из головы. Даже не мечтай. Или что между вами было?

    Девушка молчала.

    - Было, да? На Ивана Купалу нешто?

    Заслонив лицо рукавом, бедная, заплакала. Кифа растерялся:

    - Вот ведь незадача! Что ты, право! Перестань, перестань, Македония, слышишь? - и неловко обнял страдалицу за плечи. - Ну, кому сказал? Хватит, хватит!

    Но она уже зарыдала в голос и уткнулась носом в полотняную рубаху у него на груди. Проведя ладонью по затылку девушки, Кифа проговорил:

    - Даже если было, так что? Он ведь господин и имеет право… взять себе любую прислужницу… Ты переживать не должна… - Вновь погладил и заключил: - Вот уедем, и забудешь его, выкинешь из памяти.

    Македония подняла лицо, мокрое от слез, и произнесла, сдвинув дуги-брови:

    - Нет, не выкину, не забуду, Кифа. И любить не перестану до конца дней моих.

    Он ответил хмуро:

    - Ну и глупо, девка. Обрекаешь себя на муки.


2


    На другое утро не успело солнце ещё взойти, а к отъезду Велисария из отчего дома было всё готово: лошади осёдланы, вещи собраны, и охрана, выделенная наместником Внутренней Дакии, спешившись, стояла около конюшен, ожидая сигнала.

    Велисарий в последний раз завтракал с отцом. По славянскому обычаю ели суп и кашу, запивали топлёным молоком. Старый Коста происходил из словен, живших на Дунае триста лет. А влюбился и женился на дочке ромея - стало быть, потомка римлян, латинян, что пришли когда-то сюда завоёвывать Дакию и Фракию. Вот и получилось, что у сына в жилах - и славянская, и римская кровь. Но славянской, конечно, больше. Да и выглядел он чистым славянином - златокудрый, голубоглазый, улыбчивый, и румянец яркий проглядывал из-под юношеской редкой поросли на щеках.

    В городе Сердике (по-славянски - Средеце, ставшем столетия спустя после описываемых событий болгарской Софией) Коста был человеком уважаемым: он преподавал детям в знатных семьях гимнастику и основы рукопашного боя, обучал метанию дротиков и стрельбе из лука. В те года эти дисциплины высоко ценились, наравне с античной литературой, древней историей, музыкой, пением и грамматикой латинского и греческого языков. Дом у Косты считался зажиточным, не богатым, но и не бедным. А на улице прохожие, повстречав учителя, неизменно снимали шапку и почтительно кланялись, словно аристократу.

    - Как устроишься, сразу напиши, - говорил отец, доедая кашу. - Коротко, но ёмко: жив-здоров, приютился там-то, занимаюсь тем-то. Чтоб я знал. И не волновался.

    - Обещаю, тятя.

    - Злачные места лучше обходи стороной. Все эти трактиры с голыми актёрками, гульбища и блуд не для доброго христианина.

    Велисарий краснел и кивал согласно.

    - Но с другой стороны, коль ты не монах, плоть свою смирять тоже не пытайся. Заведи рабыню и живи с ней - до женитьбы на приличной девушке.

    - Так и поступлю.

    - Главное, служи честно. Выполняй приказы начальства ревностно. Не ропщи, не дерзи, не отлынивай от неблагодарной работы. И тебя оценят. - Коста вытер полотняной салфеткой губы и усы.

    Сын сказал:

    - Оставайся и ты в добром здравии, отче. Господа молю за тебя. После смерти маменьки нет у меня на свете никого дороже.

    Встав, родитель перекрестился:

    - Царствие ей небесное! Будь достоин маменькиной памяти.

    - Уж не запятнаю, поверь.

    Оба вышли во двор. Кифа, оживившись, резво подвёл коня. Челядь высыпала из дома, глядя на проводы хозяйского сына.

    - Ну, пора, пора, скоро солнце встанет, - начал торопить учитель гимнастики. - Путь в Константинополь неблизкий.

    - Что ж, прощай. И не поминай лихом.

    - Дай поцеловать на дорожку. - Обнял отпрыска с чувством и перекрестил: - Бог тебя храни, мой единственный.



    - До свиданья, тятя. Я надеюсь, свидимся ещё.

    - Тоже уповаю на это. Но на всё воля Вседержителя.

    Велисарий вскочил в седло, Кифа вслед за ним - на свою кобылу. Пятеро охранников были наготове.

    Молодой человек поднял правую руку и махнул прислуге:

    - Люди, прощевайте. Не держите зла, если я кого-то обидел в прошлом.

    Те закланялись:

    - Многие тебе лета! И счастливой дороги в Царь-град!

    Он увидел бледное лицо Македонии, слезы в её огромных глазах и подумал: «Славная моя. Жаль, что расстаёмся. Ты мне подарила столько незабываемых чувств! Мне тебя будет не хватать».

    И она поймала брошенный в её сторону добрый взгляд. И решила: «Все отрину и за ним пойду. Не могу уже без него. Или с ним - или головой в петлю!»

    Мальчики-привратники распахнули ворота. Кавалькада выехала на улицу… На такую родную, на такую знакомую с детства, по которой с матерью ходил в церковь, по которой маму увезли похоронные дроги… Значит, никогда он сюда больше не вернётся? Значит, никогда не увидит этой мостовой, стен, верхушек деревьев? Господи, как больно! Как невыносимо тоскливо раз и навсегда покидать отчее гнездо, всех своих товарищей, прежнюю любовь!… Прыгать, словно в речку с обрыва, в незнакомую жизнь. Не разбиться о подводные камни и выплыть… Не утонет ли? Не затянет ли его смертоносный омут?

    Кифа деловито сказал:

    - Небо мне не нравится. Видно, быть дождю.

    Велисарий посмотрел на далёкие синеватые облака:

    - Уезжать в дождь - добрая примета.

    - Да, но если станем пережидать, не успеем к вечеру добраться до Плендива.

    - Вот ещё чего не хватало - пережидать! А промокнем - не велика беда, не растаем.

    - Ха, промокнем! Если ваша милость простудится, старый господин спустит с меня три шкуры.

    Молодой хозяин насупился:

    - Ты о старом хозяине забудь. От сего мгновения подчиняешься только мне. Как велю - так и делать должен.

    У слуги на лице появилась хитрая улыбка:

    - Ну, само собой, ваша милость.

    - И не смей ехидничать, а не то побью.

    - Буду нем как рыба. Стану открывать рот только для еды.

    - Ох, дождёшься у меня, Кифа!

    Выехали из Сердики. Справа и слева от мощённой серыми булыжниками дороги потянулись холмы, сплошь поросшие буками и грабами. Меж стволов мелькали белые деревянные хатки, крытые соломой. Грозовая туча наползала с востока - именно оттуда, где лежал город Плендив (а по-гречески - Филиппополь, превратившийся затем в болгарский Пловдив), - первая треть их пути в Константинополь.

    На дворе стояло позднее лето 517 года от Рождества Христова.


3


    Византийской империей правил в ту пору Анастасий Дикор [1] (что по-гречески значит «разные глаза», так как у него правый глаз был голубоватого цвета, левый же - коричневато-зелёного)…

    Надо, думаю, пояснить, что же представляло из себя государство, где и происходит действие нашего романа.

    Некогда могучая Римская империя в силу многих внутренних и внешних причин развалилась надвое: на Восточную и на Западную. Центром Запада оставался Рим, сердцем же Востока сделался Византий - древний городок на Босфоре, переименованный позже в Константинополь.

    Обе части хоть и не зависели теперь друг от друга, византийский монарх на словах сохранял верность Риму, не решался присвоить себе титул императора, а по-гречески скромно именовался василевсом (царём), или автократором (самодержцем). И свою страну, наследницу римских традиций, называл Романией, а её жителей - ромеями. Делопроизводство по- прежнему шло на латыни. И на всей территории действовало римское право.

    Территория, кстати, была обширная - от Балкан до южного побережья Крыма, черноморское побережье Кавказа, далее Армения и земли от Евфрата до Малой Азии, Палестина, Сирия и Египет. Административно земли разделялись на множество провинций и на две префектуры, во главе которых стояли назначаемые из центра наместники.

    Постепенно языческие боги - римские и греческие - уходили в прошлое, уступая место христианству, разным его течениям. Возводились церкви и монастыри, возникали епархии. В Византийской империи появились четыре, не зависимых друг от друга патриарха - Константинопольский, Иерусалимский, Александрийский и Антиохийский. А епископ Рима тоже существовал сам по себе, и его, в дань уважения, василевсы Востока называли Отцом или Папой… Даже после того, как Италию захватили пришлые германские племена (варвары), и Западная империя прекратила своё существование…

    Как во все времена во всех странах, жители провинций Востока были недовольны властью центра, часто бунтовали, тем не менее стремились жить в этом центре - очаге культуры, власти, цивилизации. Вот и Константинополь наводнялся не только беженцами с Апеннинского полуострова - бывшей аристократией Рима, не желавшей подчиняться варварским королям, и не только собственно греками из частично ещё языческой Эллады, но и выходцами с Балкан, из Армении, Грузии, Сирии, Египта… А поскольку чёткой системы престолонаследия в Византии-Романии не существовало, василевсами становились те, за кого выступала армия. Значит, во главе государства зачастую оказывался вовсе не коренной житель Босфора и к тому же далеко не царских, не голубых кровей. Например, тот же Анастасий Дикор был незнатного рода, выходец из албанского Диррахия (ныне город Дуррес), средний руки чиновник из администрации прежнего автократора…

    Он к 517 году был уже немощный старик - приближался к девяностолетнему возрасту, плохо видел и плохо слышал, а делами государства за него занимались трое: личный секретарь (по-тогдашнему - мистик) Феокрит, распорядитель дворцового этикета евнух Амантий и начальник охраны - совершенно безграмотный Юстин.

    Вот к нему-то, Юстину (Устину), а точнее, к его племяннику Петру, некогда учившемуся в Сердике у старого Косты, и держал путь семнадцатилетний Велисарий…

    Кавалькада двигалась споро, без задержек: в тот лее вечер заночевала в Филиппополе, на второй день остановилась в Аркадиополе (современном турецком Люлебургазе) и на третьи сутки выехала к Босфору. Впереди выросла стена - неприступная, каменная, с узкими бойницами, полукруглыми башнями и уступом-балконом сверху (сквозь его прорези на возможные штурмовые войска противника выливали кипяток и горячее масло).

    Кифа восхищённо цокнул языком:

    - Вот вам и Царьград!

    Велисарий смотрел, широко распахнув глаза:

    - Потрясающе! Я читал про оборонительную стену Феодосия [2], но никак не думал, что она так великолепна. Будь я даже самим Александром Македонским, а и то не решился бы брать её приступом!

    - Александр бы что-нибудь придумал.

    - Если только военной хитростью, а лоб в лоб не получится.

    Поскакали к Адрианопольским воротам - мощным, в три человеческих роста, дубовым, снизу доверху окованным железом. Спешились и предстали перед охраной: несколько вооружённых мужчин осмотрели их снаряжение и багаж (провозить оружие было запрещено), а чиновник-нотарий в это время изучал их сопроводительные грамоты, делал записи на папирусе, вшитом в толстую книгу, и затем получил въездную пошлину. Наконец путникам позволили следовать дальше.

    Сразу же за воротами начиналась одна из главных улиц Константинополя - Меса. Справа высилась семиглавая церковь Святого Георгия, слева располагались портики Евдома. Все постройки каменные, многие, в подражание античной архитектуре, с мраморными колоннами, расписными фронтонами. А вокруг - сады, сады с буйной зеленью.

    Миновали вторую оборонительную стену - Константина [3] - и оперлись в собор Святых апостолов, где обычно хоронили всех почивших в Бозе монархов Романии. Рассмотрели высокий акведук Валентина, по которому вода из реки Ликос попадала в центральную часть столицы. Задержались у форума Тавра: на одной половине площади шли торги скотом, на другой - рабами. Там и сям кипела многоцветная жизнь: в портиках работали мастерские, у дверей лавчонок выставлялся товар - ткани, продукты, вина, на конях ездили гвардейцы эпарха (градоначальника), наблюдавшие за общественной безопасностью, то и дело мелькали вывески юридических консультаций и ростовщиков, похоронных бюро, книжных магазинчиков и харчевен. А вокруг бурлили толпы народа - иноземные моряки, нищие, бродяги-монахи, уличные артисты, ездили вельможи в паланкинах и бричках с охраной, бегали мальчишки-посыльные и разносчики, предлагали себя гетеры… Тихая Сердика по сравнению с древним Византием выглядела медвежьим углом, краем света! Велисарий смотрел на Константинополь и с тревогой думал, что, возможно, не уживётся в этом людском муравейнике, гомоне и шуме, убежит восвояси и пойдёт по стопам родителя - будет преподавать гимнастику, проведёт жизнь в глуши и покое. Разве мыслимо стать своим человеком в Царьграде да ещё пробиться в какие-нибудь верхи? Уж не замахнулся ли он слишком широко?

    После площади Тавра повернули направо и, не доезжая форума Быка, оказались на улице Мирилеи. Здесь, в красивом особняке с колоннами, проживал Юстин со своей женой и племянником. Путников впустили, приняли радушно, конной охране отвели общую комнату во флигеле для прислуги (переночевав, воины должны были возвратиться обратно в Сердику), молодого же господина и Кифу пригласили в главные палаты, проводили в гостевые апартаменты, предложили умыться с дороги и передохнуть в ожидании хозяев - те вернутся со службы под вечер. Наконец Велисария позвали в трапезную, именуемую триклинием.

    По античной традиции ели полулёжа - на продолговатых кушетках, установленных перпендикулярно к общему большому столу, но у каждого едока был и собственный столик, возле изголовья кушетки. Слуги разносили яства и вина. На высоких треногах полыхали светильники. Пахло мускусом и сандалом.

    Сам Юстин был уже в летах - сильно за шестьдесят, лысый и морщинистый с глазками-щёлочками, из-за дряблых отёчных век. Негустая серая борода выглядела ухоженной. Толстые короткие пальцы шевелились вяло.

    Справа от него возлежал племянник Пётр - небольшого роста тридцатипятилетний мужчина, пышущий здоровьем, и с весёлой улыбкой на пунцовых губах. Он почти не ел и сверлил прибывшего серыми пронзительными глазами. Это сочетание ясности улыбки и колючего холодка в глазах - несколько смущало.

    Слева от хозяина находился тоже молодой человек, старше Велисария года на четыре - с несколько всклокоченной шевелюрой и такой же буйной бородой; он не походил ни на грека, ни на римлянина, ни на славянина и скорее принадлежал к малоазийскому племени исавров - с крупными надбровными дугами, чуть покатым лбом и большими оттопыренными ушами. Звали юношу Сита, и его представили как помощника и оруженосца Петра.

    Пригласив приезжего вместе с ними отужинать, дядюшка Юстин грубовато спросил:

    - Ну, рассказывай, рассказывай, как там старый дьявол Коста? Всё ещё коптит небо?

    Эти слова - «старый дьявол» и «коптит небо» - покоробили гостя, но высказывать возмущение у него не хватило смелости; Велисарий деликатно ответил:

    - Слава Богу, здоров. После смерти маменьки сильно поседел, но старается разгонять тоску бесконечной работой.

    Дядя произнёс:

    - Да, я помню его жену - в молодости была настоящей нимфой.

    Пётр подтвердил:

    - Я застал её уже в зрелом возрасте, но, признаться, и тогда она удивляла всех своим обаянием и чудесным голосом - пела замечательно!

    Сын с поклоном поблагодарил за такие тёплые слова о его покойной родительнице.

    Пожилой хозяин продолжил беседу:

    - Ну, а сам? На каком поприще есть желание проявить себя? Мы в Византии люди не последние и поможем, чем сможем, в твоём продвижении.

    - Я весьма польщён, кир Юстин, вашим добрым отношением ко мне, недостойному. И скажу откровенно: ни к юриспруденции, ни к коммерции, ни к искусствам не расположен. С детства мне хотелось сделаться военным. Слава Александра и Цезаря вдохновляет на великие ратные дела.

    Дядя рассмеялся; как и сам его хрипловатый голос, смех звучал чуть надтреснуто:

    - «Слава Александра и Цезаря»! Эк, куда хватил! Впрочем, это правильно: в юности нельзя не мечтать о многом. Пятьдесят лет назад я с моими друзьями - Дитивистом и Зимархом - в драных тулупах из козьего меха и с гнилыми сухарями в котомке вышли из нашей родной деревни Вердяни близ Сердики. И отправились искать лучшей доли в Царьград… Тоже мечтали завоевать белый свет! Но товарищам счастье не улыбнулось: Дит погиб в битве за Антиохию, Зим скончался от моровой язвы. У меня тоже были мгновения - думал, что конец. Нет, Фортуна не отказала мне в милости. И теперь я на самом верху империи, третий человек, если не второй…

    - И вполне могли бы сделаться первым, - льстиво ввернул племянник.

    Тот поморщился:

    - Прекрати крамольные речи, Петра. При живом-то монархе…

    - Чуть живом, как известно каждому. Скоро его величество нас покинет… Чёртов евнух выпрыгнет из кожи, лишь бы возвести на престол Феокрита. А у нас иная задача - помешать этим гнусным планам и короновать дядюшку.

    - Прекрати, сказал! - в самом деле рассердился Юстин. - Кто-нибудь услышит и донесёт. Не хватало ещё кончить дни в тюрьме. Или же насильно постриженным!

    - Замолкаю, дядя. Вы, конечно, правы: надо соблюдать осторожность. Затаиться и выжидать. До решающего, рокового момента… - Он с улыбкой повернулся к приезжему: - А ответь, Велисарий, ты хотел бы служить вместе с нами - мной и Ситой - в страже его величества? Безусловно, первое время надо будет побегать в рядовых воинах и стоять в простых караулах. Но при нашей с дядей поддержке и твоей исполнительности, думаю, что получишь скорое заметное повышение.

    Юноша расплылся в улыбке:

    - Был бы рад, как никто другой.

    - Жить придётся в казарме при большом дворце, но условия там вполне сносные. На казённых харчах и в казённой экипировке. Раз в неделю отпускают домой, если нет тревоги и чрезвычайного положения. Жалованье хорошее. Сита, подтверди.

    Молодой исавр кивнул взлохмаченной головой:

    - Более чем хорошее, ваша милость. Жалоб не возникает ни у кого.

    Снова заговорил Юстин:

    - Ты пока остановись у меня - места в доме много, и стеснений никаких быть не может. А когда освоишься, денег поднакопишь - если пожелаешь, купишь или снимешь себе жилье; если не захочешь, то живи и дальше, я не прогоню.

    Сын учителя гимнастики весь расцвёл от счастья и не мог подобрать нужных благодарственных слов.

    А затем, лёжа у себя в комнате, долго не засыпал от обилия сегодняшних впечатлений - и от города, и от тёплого приёма в доме новых его друзей. Всё пока складывалось отменно. Но загадывать наперёд было страшно - ведь удачу легко спугнуть сладкими фантазиями. Повороты судьбы - и хорошие, и плохие - надо принимать стойко, со спокойствием мужчины и воина. Так его учил мудрый Коста.


4


    Первые недели выдались нелёгкие: надо было привыкать к строгой дисциплине военной службы, быстро исполнять приказания командиров, сохранять присутствие духа, даже если трёт ремешок на сандалиях, ноют икры после беготни по ступеням оборонительных башен, а товарищи то и дело подтрунивают над твоими промашками. Велисарий терпел, прикусив губу. Он не отличался вспыльчивостью характера и не лез в драку по любому поводу; можно, конечно, дать по морде обидчику - но последствия? Скажут - забияка, башибузук; перестанут доверять, не поручат ответственного задания. Нет, уж если служишь, принимай условия игры: «Я начальник - ты дурак, ты начальник - я дурак». Рядовым проявлять чувства не положено. Вот назначат командиром - другое дело.

    Он любил стоять в карауле на стене большого дворца: перед взором открывался божественный вид, несравненная панорама - море, корабли, небо. По Босфору неслись десятки судов: с хлебом - из Египта, с концами и мёдом - из Крыма, с дорогими тканями и восточными пряностями - из Персии. За Босфором маячили скалы Малой Азии, стены Халкидона с Хризополем. Слева начинался залив Золотой Рог и его бесчисленные гавани, пристани и верфи. Справа высился другой дворец василевса - Вуколеон. Сзади располагался знаменитый константинопольский ипподром…

    Ипподром был особым местом в городе. Созданный когда-то в подражание римским циркам, где в античные времена состязались гладиаторы, он со временем сделался ареной для значительно более мирных действ - лошадиных забегов, выступлений мимов, канатоходцев, акробатов и дрессированных диких зверей. Ипподром собирал народ в дни военных триумфов: полководцы, возвратившись из дальних походов, привозили к трибуне, где сидел василевс, ценные трофеи, а захваченные в плен неприятели, в унижение обритые наголо, шествовали мимо, некоторые ехали на ослах задом наперёд - сев лицом к хвосту… Здесь же, в цирке, проходили выборы нового василевса: высшие чины армии поднимали на щит своего кандидата и показывали народу. А народ кричал: «Auguste!» - значит, доверял. Или наоборот: «Прочь! Другого императора ромеям!» Если кандидат был по нраву, то его облачали в алый плащ автократора и на голову возлагали золотую корону; он считался избранным и отныне именовался богоравным.



    Как и в наше время, на константинопольском ипподроме бушевали фанаты соперничавших команд, только не футбольных, а беговых, скаковых. И поскольку наездники и возничие, чтобы их можно было различать со всех трибун, одевались в форму разных цветов, разумеется, в те же цвета рядились и их болельщики - синие, зелёные, белые и красные. Эти четыре цвета олицетворяли собой главные стихии мира: воду - синие, землю - зелёные, воздух - белые и огонь - красные. В принципе в болельщиках ходило всё мужское население города (женщин на ипподром не пускали), вплоть до василевса, и поэтому партии цирка представляли собой немалую общественную силу, выходящую зачастую за рамки лошадиных соревнований.

    Велисарию приходилось нести караульную службу и тут - у дверей дворца, сообщающихся с императорской трибуной на ипподроме - кафисмой. И однажды он увидел самого императора: Анастасий Дикор - в ярко-красных одеждах, с золотой диадемой на седых волосах - шёл нетвёрдо, вроде бы боясь оступиться, а его поддерживали под локти: справа - секретарь Феокрит, слева - евнух Амантий. Эта троица в свите из сенаторов и охраны выплыла из триклиния [4] большого дворца через медные ворота и затем по галерее проследовала к воротам из слоновой кости, открывавшимся на кафисму. «Слава богоравному! - грянул цирк. - Слава главе ромеев!» Велисарий тогда подумал: «Да, старик в самом деле плох. Эта дряблая прозрачная кожа, тусклый взгляд… Явно не жилец. - И вздохнул. - Но, боюсь, дядюшке Юстину стать монархом не светит. Впрочем, как и мистику Феокриту. Армия неплохо относится к племянникам Анастасия - Прову, Ипатию и Помпею. И за них, как мне говорили, многие сенаторы. Так что замыслам Петра сбыться будет трудно».

    В целом служба молодого человека проходила нормально.

    Накануне одной из увольнительных Сита его спросил:

    - Ну, какие планы на воскресенье?

    Тот ответил, пожав плечами:

    - Никаких особых: высплюсь дома как следует, загляну на гимнастическую площадку, разогрею, разомну мышцы, а потом пойду в баню. Вот, пожалуй, и все.

    - Да, негусто. Как ты умудряешься обходиться без женщин?

    Велисарий покраснел, как мальчишка:

    - От гетер боюсь заразиться чем-нибудь паскудным. А рабыню-наложницу содержать пока не по средствам. И тем более, когда нет собственного жилья!

    Сита согласился:

    - Понимаю, друг. Хочешь, познакомлю тебя с актёрками? Теми, кто танцует по кабакам? Дамы чистоплотные, не гетерам чета, и к тому же принимают у себя, в милой, домашней обстановке.

    Сын учителя вспомнил слова отца: «Злачные места обходи стороной. Все эти трактиры с голыми актёрками, гульбища и блуд не для доброго христианина», - и засомневался:

    - Может, не теперь, чуть позднее, Сита. Вот освоюсь на службе, попаду на хороший счёт и уже тогда…

    У исавра вытянулось лицо:

    - Трусишь, что ли? Уж не девственник ли ты, милый Лис?

    (Имя Велисария было сокращено до короткого прозвища.)

    Он опять потупился:

    - Нет, не девственник. В Сердике осталась одна служанка, с кем я повторил первородный грех…

    - Ну, тем более нечего стесняться! Я живу с одной аппетитной тётенькой, старше меня на шестнадцать лет. Ух, какие штуки проделывает в постели умереть, не встать!… У неё есть младшая сестра в прошлом тоже актёрка, а теперь святоша.

    Ну, почти… потому что на словах только покаяние, а на деле позволяет себя любить нашему Петру. Да, у них серьёзные отношения. Больше тебе скажу: Пётр настолько в неё влюблён, что согласен даже жениться, но ему запрещает супруга дядюшки Юстина - потому что считает невесту недостойной женщиной.

    Велисарий кивнул:

    - Да, я что-то слышал. Мне слуга рассказывал, Кифа. Там, в людской, знают про хозяев больше необходимого.

    - Что же удивляться? Если те хозяева, не стесняясь, предаются любви при рабах, словно при домашних животных! А рабы, в отличие от собак и кошек, могут проболтаться… Ну, не в этом суть. Я могу свести тебя с одной девушкой. Нет, конечно, уже не девушкой - в смысле, что имеет двоих детей. Ей пошёл двадцать первый год. Как её увидишь - сразу влюбишься. Редкой красоты, верно говорю.

    Сын учителя пребывал в замешательстве. Плоть его подталкивала к свиданию, требовала разрядки и расслабления, а душа сопротивлялась и ныла. Он пробормотал:

    - Ты меня смутил, Сита. Прямо змей-искуситель какой-то.

    Тот похлопал друга по плечу:

    - Будет, будет строить из себя херувима. Ежели не в юности, то когда же ещё предаваться соблазнам? Юность нам дана для греха, чтобы было, что замаливать в старости.

    Проглотив комок в горле, начинающий воин спросил:

    - А когда пойдём?

    - Завтра после бани и сходим. Я пошлю с мальчишкой-слугой весточку и предупрежу, что нас будет двое. Пусть и Антонина готовится.

    Велисарий взглянул на него с испугом:

    - Так её зовут Антонина?

    - Да, а что? Не понравилось имя?

    - Имя с двойным значением: «беспечальная» - хорошо, а «беспечная» - плохо.

    - Для любовницы и то и другое необходимо. Ты ведь не жену себе выбираешь, а всего лишь спутницу для утех и неги.

    Возражать было больше нечего, и пришлось подчиниться.

    На другое утро оба мылись в термах, называемых в столице «Зевсксипп» - по огромной статуе Зевса, установленной возле входа. Были в бане и другие необычайные изваяния - Аполлона, Афродиты, Гомера; натуральнее всего выглядел Гомер: он стоял, как живой, словно собирался пропеть знаменитые свои «Илиаду» и «Одиссею».

    Вышли на улицу распаренные, свежие. Подхватили слуг, по приказу хозяев накупивших до этого фруктов, сладостей, вина, сели в бричку и поехали в квартал Пульхерианы близ Золотого Рога, где снимали комнаты многие невысокого ранга служители муз - дрессировщики, акробаты, гимнасты, стихотворцы средней руки, музыканты, художники. Дамы-плясуньи зачастую после выступлений отдавались зрителям-мужчинам за плату; это в Византии было традиционно и считалось вполне естественным. Господа побогаче брали многих артисток на содержание.

    От стены Константина повернули направо и остановились около цистерны, чем-то напоминавшей современные водонапорные башни: из неё вода шла по желобам в жилые дома и смывала нечистоты в сточные канавы.

    Постучали в ворота двухэтажного здания, и привратница им открыла; беспрестанно кланяясь, проводила внутрь. Из покоев выплыла невысокая полногрудая дама лет сорока; тога и туника не скрывали её выдающихся форм; тёмно-русые волосы были собраны на затылке. Сита поцеловал хозяйку в пухлую румяную щёчку и сказал приятелю:

    - Познакомься, Лис. Это моя любимая Комито.

    Велисарий приложил к груди руку. Женщина одарила его ласковой улыбкой и произнесла:

    - О, какой красавчик! Аполлон златокудрый, да и только. Можно позавидовать Антонине. - И, повысив голос, громко позвала: - Нино, где ты там? Поскорее спускайся, гости уже приехали.

    Заскрипела деревянная винтовая лестница. Сын учителя разглядел вначале белые ступни в пробковых сандалиях, складки тоги, золотистый поясок, завязанный выше талии, лебединую шею, завитки смоляных волос за розовым ушком, чувственные пухлые губы, вроде бы надутые, острый нос, черные глаза с поволокой, дуги черных, сросшихся на переносье бровей… Наконец, поистине античная гурия оказалась пред ним - стройная, высокая, с дерзкими насмешливыми глазами за длиннющими тёмными ресницами. Говорила она чуть гортанно, низко:

    - Рада вас приветствовать, господа. Вы и есть тот самый загадочный славянин из Сердики?

    - Почему загадочный? - удивился Велисарий. - Я такой же, как все нормальные люди.

    - Э, не прибедняйтесь, милейший. Вы красивы, как олимпийские боги, и, держу пари, без одежды ещё прекраснее, чем в одежде!

    Все заулыбались.

    - Как зовут вас, бессмертный небожитель?

    - Велисарий, с вашего позволения.

    - Очень напоминает библейского Елизария. Зарик, Арик, нет?

    - Я бы предпочёл просто Лис. Так меня звала покойная маменька.

    Антонина на мгновение опечалилась:

    - Да, моя маменька тоже умерла. Мне тогда было только девять. И меня приютила тётя Комито, да хранит её Небо от напастей! Я ей век буду благодарна.

    - Хватит, хватит о грустном, - перебила Антонину хозяйка. - Сколько можно стоять в дверях? Соблаговолите пройти в комнаты. Там уже накрыто.

    Слуги поставили на столы принесённые угощения, господа легли на обеденные кушетки, женщины подавали яства и напитки, а затем, присев рядом со своими избранниками, потчевали их с руки и, конечно же, лакомились сами. Вскоре от выпитого вина разговор стал совсем бесстыдным, шуточки - солёными, а поступки - дерзкими. Вот уже Комито и Сита принялись целоваться и ласкать друг друга без зазрения совести, совершенно не обращая внимания ни на то и дело появлявшихся слуг, ни на Велисария с новой своей подружкой. Антонина потянула гостя за полу туники:

    - Лис, пойдём ко мне. Наверху спокойнее.

    Тот повиновался.

    Кровь пульсировала в висках, голова немного кружилась. Он подумал: с Македонией было много проще, всё происходило в темноте ночью, вроде само собой, без участия разума; а красавица Нино как-то напрягала его, несмотря на хмель, и заметно смущала.

    По скрипучим ступенькам поднялись наверх. Женщина прильнула к нему, обвила руками, крепко обняла и смачно поцеловала. Заглянула в глаза сочувственно:

    - Ты, никак, дрожишь? Что ли в первый раз?

    Сын учителя искренне признался:

    - Нет, не в первый, но в третий.

    Дама рассмеялась:

    - Это ничего, это пустяки. Ни о чём не думай. Я сама всё сделаю.

    И умелыми, ловкими движениями быстро его раздела. Велисарий стоял перед ней совершенно голый, красный от стыда и совсем беспомощный. Антонина сказала:

    - Ну, приляг, мой милый. Так. Спокойнее. Дайка привяжу кисти и ступни.

    - Для чего ещё? - усомнился юноша.

    - Скоро сам почувствуешь. Не пугайся, больно не будет.

    Вскоре он лежал, обездвиженный, только грудь вздымалась от частого дыхания и зрачки казались увеличенными вдвое.

    Нино поднялась, распустила волосы - и они широкой чёрной волной заструились по белой материи, расстегнула пряжку - и туника начала оседать. Ворот задержался на высокой крепкой груди, но не выдержал и опал, обнажив большие коричневые соски с вздыбленными шариками в центре. Ткань скользила дальше по талии, показала тёмную ямочку пупка, и, когда до лона оставался всего лишь какой-то миг, чаровница кокетливо повернулась к юноше спиной и явила разгорячённому взору Велисария смуглые сферы ягодиц, налитых, упругих. Он заглатывал воздух тяжело, весь отдавшись созерцанию этих прелестей. Между тем Антонина стала приплясывать нагая, двигаясь в странном восточном танце, с плавными, змееобразными извивами рук, талии и бёдер, то вставая на цыпочки, то вращая корпусом, то закидывая голову, выгибая шею. Чёрная полоска на женском месте, элегантно подбритом, узком, то и дело мелькала, появляясь и прячась, откровенно дразня. Наконец, Нино замерла, подняла руки вверх, и приятная дрожь прокатилась по всему её телу, заставляя вибрировать каждый бугорок, каждую овальность.

    Лис уже хрипел, а она не прикасалась к нему. Только прилегла чуть поодаль, чтобы он видел хорошо, и сама с собой начала играть: послюнявив пальчик, провела им по своим соскам, мяла их, оттягивала, щипала, издавая при этом сладострастные стоны; перешла затем к животу, бёдрам и другим заветным местам, возбуждая себя ритмично, даже исступлённо, начала действительно самопроизвольно подрагивать - низом живота, станом, ягодицами, вся заколыхалась, забилась, заходила ходуном на постели, выгибая шею и закатывая глаза, широко оскалившись. Извиваясь в путах, юноша взревел:

    - Не могу больше, Нино, не могу, развяжи меня!

    Но плутовка не подчинилась, а, легко поднявшись, оседлала его верхом и устроила бешеную скачку, будто бы хотела загнать до потери пульса. Оба задыхались, мокрые от пота, обезумевшие, бесстыдные. На лицо Антонины налипали волосы, и она, продолжая скачку, то склоняла голову, то откидывала назад. Наконец, вспыхнувшая в их глазах шаровая молния увеличилась, разрослась безмерно и разверзлась на тысячи сияющих искр, потрясая тела и души; постепенно начала гаснуть, гаснуть, уходить на нет и совсем исчезла, а в телах возникло изнеможение, расслабление и усталость…

    Женщина скатилась с любовника, развязала удерживавшие его тесёмки и прильнула с нежностью. Он её крепко обнял и прижал к себе, ласково шепнул:

    - Кисонька моя, это чудо, чудо, - и поцеловал.

    Улыбнувшись, она спросила:

    - Значит, не жалеешь?

    Он счастливо вздохнул:

    - Нет, конечно! Ты богиня любви, просто Афродита.

    - Ну, а ты просто Дионис. У тебя такие крепкие мышцы. Обожаю мускулистых мужчин.

    Молодой человек посмотрел лукаво:

    - Ну, и много их было у тебя, этих мускулистых?

    Сморщив носик, бестия ответила:

    - Ай, какая разница? Много, мало… Все они забыты. Все они не стоят одного твоего мизинца.

    - Правда? Не обманываешь меня?

    - Я вообще никогда не вру.

    Танцовщица легла на спину, подложила руки под голову и уставилась в потолок; Лис водил загрубевшей от мозолей ладонью по её шарикам-соскам. Произнёс негромко:

    - Расскажи о себе.

    Антонина дёрнулась:

    - Тоже мне, придумал! Ничего не сообщу интересного.

    - Расскажи, пожалуйста. Очень любопытно.

    Нино слегка помедлила, но потом всё же согласилась:

    - Ладно, слушай. Папа мой - сириец из Антиохии. Кто такой? Да возничий на ипподроме. До сих пор в бегах принимает участие. Может, ты и знаешь - старый Леонтий, нет? Ну, не важно. Мы с ним редко видимся. Мама из Ахайи - эллинка. Полюбила его, он её - в общем, понимаешь. Я и родилась. А потом он ушёл к другой. Мама умерла, а меня взяла тётя Комито. Вот и вся история.

    - Нет, а как же дети? У тебя же двое детей.

    - Ну и что, что дети? - женщина пожала плечами. - Залетала по глупости. И не успевала освобождаться.

    - Сколько им исполнилось?

    - Сыну - шесть, дочери - четыре.

    - О, уже большие.

    - Да, смышлёные крохи. Рассуждают почти как взрослые.

    - Кто же их отец?

    Антонина приподнялась на локте:

    - А не слишком ли много вопросов за один раз? Для чего тебе?

    - Просто ты мне нравишься. Знать хочу о тебе побольше.

    - Много будешь знать - скоро состаришься. - И она обвила его шею руками, звонко поцеловала в губы. - Ты мне тоже нравишься. Тёплый и большой. От тебя пахнет по-мужски. Я с ума схожу от подобных запахов.

    Он слегка лизнул козелок её ушка, а она от этого вдруг опять задышала часто, подалась к нему и затрепетала. Велисарий снова лизнул - чувственнее, страстно, запустил кончик языка в лабиринты раковины и добился новых судорог по всему её телу. Чаровница пробормотала:

    - О, как хорошо… Словно ты вошёл в меня снова…

    - Может, повторим?

    - Обязательно, милый… Только отдохну несколько мгновений.

    Так они любили друг друга, бурно, яростно, а потом, не имея сил больше ни на что, задремали в тесных жарких объятиях. И проспали бы долго, если бы служанка, появившись на лестнице, их не разбудила:

    - Господин Велисарий, господин Велисарий! Госпожа Комито с господином Ситой просят вас к себе.

    - Передай, что уже спускаюсь.

    Он поцеловал Антонину в губы, мягко произнёс:

    - До свиданья, лапа. Если не случится наряда, караула и других глупостей, я примчусь к тебе в грядущее воскресенье.

    - Буду ждать, мой хороший, приходи скорее.

    - Обещаешь, что ни с кем не изменишь мне за эти дни?

    Женщина надулась:

    - Как тебе не стыдно! Я не уличная гетера, между прочим. И живу только с теми, кого люблю.

    - Значит, я по сердцу тебе?

    - О, ещё бы, Лис!

    Оба воина возвращались домой в нараставших сумерках. Глядя на товарища, Сита усмехнулся:

    - У тебя такое блаженство на лице - прямо как начищенный золотой сияешь!

    Сын гимнаста ответил:

    - Да, я счастлив, Сита. Ничего подобного раньше не испытывал. Сказка, наваждение просто!

    - Очень рад за тебя, приятель.

    - Твой должник теперь.

    - Ай, какие у друзей счёты! Ты доволен, и это главное.

    - Нет, не говори. Я ценю доброту ко мне и всегда буду благодарен за всё хорошее - и тебе, и Петру, и дяде Юстину.

    Помотав неуёмней шевелюрой, благодушный исавр пробормотал:

    - Ох, уж эти славяне с их велеречивостью! Пылкие создания. Ладно, ладно, не обижайся. Всё идёт, как ему положено. Живы будем - славою сочтёмся.


5


    Неожиданно выяснилось вот что: прежним любовником Антонины был гвардеец Константин - тоже из охраны монарха, старше Велисария на два года, из абазгов (абхазов) с Черноморского побережья Кавказа. Вспыльчивый, заносчивый, он однажды избил сожительницу, заподозрив её в измене, и она, оскорблённая в лучших чувствах, прогнала кавказца. Молодой человек, поостыв, пытался возобновить отношения, но гордячка и слышать не желала о примирении. Константин обиделся, начал распускать о ней недостойные сплетни, утверждая, что он сам её бросил, и, когда узнал, что теперь его пассия благосклонна к выходцу из Сердики, подошёл к нему и сказал:

    - Слышал, Велисарий, угораздило тебя переспать с этой сукой? Ты хороший парень, и хотел бы предупредить: опасайся пить и есть все, что подают в доме Комито.

    - Почему? - спросил сын учителя, сильно побледнев.

    - Ведьмы, ворожеи. Знают секреты тайных снадобий. Подмешают порошок в пищу и вино - потеряешь волю и начнёшь поступать по их прихоти. Я от их колдовства чуть не умер.

    - Быть того не может.

    - Хочешь, на кресте поклянусь? Ведь она отца сына своего тоже уморила. Пол-Византия это знает. Правда, правда. Будучи тринадцати лет от роду, отдалась заезжему фокуснику, а потом с ним сбежала. Кочевала по городам и весям. Научилась от него волшебству, чёрной магии, составлению ядов. Родила ребёнка. А затем мужа отравила, драгоценности хапнула и сошлась с дрессировщиком медведей. Родила от него второго ребёнка, но супруга однажды загрыз топтыгин. И пришлось ей вернуться к тёте Комито.

    Велисарий потрясённо молчал, а абазг увлечённо продолжал разглагольствовать:

    - До меня у неё были Дорофей и Маркелл. Мы её делили с Терентием, а потом, до тебя, но после меня, принимала Каллистрата и Евдокима. Так что не обольщайся, Лис, и не верь в большую любовь Антонины. Ты у неё не первый и не последний.

    Славянин сильно покраснел и ответил глухо:

    - Может, и не первый. Это всё равно, ибо к прошлому ревновать нельзя. Но последний - точно, потому что я задумал на ней жениться.

    Константин даже поперхнулся:

    - Что? Жениться?! Ты в своём уме?

    - Я люблю её.

    - Разве это повод? Женятся, на ком выгодно, а с блудливыми шлюхами, вроде Антонины, просто забавляются… Нет, конечно, если ты намерен сделаться посмешищем у всей гвардии… чтобы каждый показывал на тебя пальцем и говорил: «Вот идёт болван, у которого жена отдавалась любому…»

    Новобранец не выдержал и, схватив собеседника на ворот туники, процедил сквозь зубы:

    - Слушай, ты, грязная свинья, я хотя и младше по званию, но отделаю тебя так, что потом не сможешь иметь детей!

    Тот с усилием отодрал руки Велисария от себя и воскликнул:

    - Отцепись, урод! Прочь с моей дороги. О таких, как ты, не хочу мараться. Но найду способ проучить. Мы, абазги, не прощаем обид.

    - Не грози, не страшно. - Лис глядел исподлобья, тяжело дышал. - И держись подальше от меня и от Антонины. Если я услышу, что опять поливаешь её помоями, точно оскоплю, так и знай.

    - Как бы самому не остаться без причиндал!

    Этот разговор больно ранил пылкого влюблённого.

    Он, конечно, понимал, что его красотка - далеко не святая, а её мастерство в части удовольствий говорит само за себя, но отказывался поверить в неразборчивость своей танцовщицы. Просто Константин, решил Велисарий, злится на потерянную подругу; может, сам когда-то собирался на ней жениться и теперь, отставленный, продолжает негодовать.

    Нино не такая. Легкомысленная - конечно; бесшабашная, заводная - неоспоримо; но не подлая, не коварная и, само собой, не продажная. Не давала поводов заподозрить её в измене. Сохраняет Велисарию верность. Прикипела сильно.

    Но сомнение от слов Константина всё-таки запало Велисарию в душу. Не горело, но тлело. И однажды полыхнуло обжигающим пламенем.

    Перед Рождеством, привезя Антонине в подарок золотое колечко и надев ей на средний палец правой руки, сын учителя с жаром выпалил:

    - Это в знак того, что мы обручаемся.

    Женщина нахмурилась и, стянув драгоценность, отдала назад:

    - Не хочу. Возьми.

    - Что с тобой? - изумился он. - Почему не хочешь?

    - Не желаю замуж.

    - Я тебе не люб?

    - Очень даже люб, ты прекрасно знаешь. Я вообще ни за кого не хочу. Мне моя свобода дороже.

    Юноша сидел и хлопал ресницами. Озадаченно произнёс:

    - Не могу понять… Что плохого в семейной жизни?

    Та взглянула с невесёлой улыбкой:

    - Лучше ты скажи - что хорошего? Рабство и свобода - в этом и заключена разница. А замужество - добровольное рабство.

    Лис проговорил:

    - Если любишь мужа - рабство сладкое.

    - Чепуха. Столько сразу возникает проблем. Столько обязательств! Головная боль - да и только.

    Он обиделся:

    - Ну, конечно, хлопотно: верность сохранять и блюсти себя. А тебе по нраву быть сегодня с одним, завтра со вторым, послезавтра с третьим. Или даже с ними тремя, собранными вместе! Я не верил, дурак, думал, что наветы: Дорофей, Маркелл, Евдоким, Константин, Терентий… Или кто там участвовал ещё? Всех и не упомнишь! Для чего обязательства, лишние проблемы с надоедливым мужем? Много проще бабочкой порхать с цветка на цветок.

    Танцовщица опустила ресницы:

    - Наболтали уже… Константин, наверное? Ну, а кто ж ещё! Я его прогнала - он и бесится. Не мужик, а баба. Ненавижу сплетников… - Облизала губы. - Да, бывала со многими. Разве непонятно? Я живой человек, а не столб с глазами. Полюблю - и дарю любовь. Как тебе сейчас. Но, быть может, привяжусь и ещё к кому-то. Что тогда с тобой делать? Убивать?"

    Велисарий посмотрел на неё с прищуром:

    - Значит, правда, что отца своего ребёнка ты убила?

    Антонина вздрогнула и нахмурилась ещё больше:

    - Нет, неправда. Он был фокусник и колдун, изучал магические свойства веществ. И случайно выпил не из той плошки. Отравился сам.

    - Так я и поверил! Ты колдунья и приворожила меня.

    Нино усмехнулась:

    - Ну, считай, как хочешь. Только я клянусь, что не ворожила.

    Молодой человек поднялся:

    - Клятвы твои пусты. И не стоят выеденного яйца.

    - О, как мы меняемся в настроениях! Только что предлагал жениться, а теперь позоришь.

    Он проговорил:

    - Да, позорю, потому что надеялся, думал, что наветы не имеют под собой основания. И явился к тебе с открытой душой, предложил не терять друг друга. Вместе строить нашу судьбу. Пробиваться к благополучию сообща. Ну, а ты? Вылила на меня ушат холодной воды.

    - Именно: холодной. Поостыть не мешало бы тебе.

    Велисарий отшвырнул кольцо, повернулся и пошёл к двери. Бросил на ходу:

    - Раз не дорожишь мною, то живи как знаешь. Раз тебе свобода твоя дороже.

    Женщина сказала ему вдогонку:

    - Скатертью дорога. Стригунок, цыплёнок. Свататься пришёл. Молоко не обсохло на губах… Может, грудь хочешь пососать? Станется с тебя…

    - Да пошла ты!… - распахнул дверь ногой и убрался, не обернувшись, бормоча ругательства.

    Антонина проводила его грустным взглядом и вздохнула горько:

    - Ну и ладно. Тоже мне, подумаешь, небожитель! На тебе свет клином не сошёлся! - И, уткнувшись носом в ладонь, заплакала.

    А у Лиса на сердце тоже было скверно; завернувшись в плащ, он верхом скакал вдоль стены Константина, миновал Ливадию, спешился на берегу Ликоса и присел на камень. С неба сыпался мелкий дождь. Было ветрено и прохладно. Голые деревья стояли, зябко шевеля поникшими ветками. Тучи плыли низко, чуть ли не касаясь башен-бастионов. Серые волны реки набегали на коричневый влажный песок.

    Молодой человек сказал:

    - Вот и женился.

    Поднял мокрый прут и задумчиво вывел на песке по латыни: «Improbe amor…» Это было начало стихотворной строчки Вергилия: «Improbe amor, quid non mortalia pectora cogis?» («О жестокая любовь, почему ты истязаешь сердца людей?»)

    Вспомнил слова отца, предостерегавшего от соблазнов столицы. Как он там, отец? Как там Сердика, старые друзья? Македония? Для чего Велисарий здесь, а не с ними? Кто решил, что его счастье в Константинополе?

    Сын гимнаста вытер платком лицо и какое-то время сидел с сомкнутыми веками. А затем прошептал:

    - Наплевать. Я не сдамся. Киснуть из-за баб не намерен. Не одна Антонина на свете.

    Взял коня под уздцы, сунул ногу в стремя и, поднявшись в седло, мысленно завершил фразу:

    - А она ещё пожалеет. В миг моего триумфа, наивысшей славы, власти и величия. Брошу взгляд в толпу, стоя в колеснице, и, увидев её, кину подаяние - медную монетку. Большего она от меня не дождётся.

    Стиснув зубы, поскакал к воротам, чтобы поскорей оказаться дома и отвлечься повседневной работой. Но в особняке у дяди Юстина поджидал нашего героя сюрприз. Принимая от хозяина лошадь, Кифа произнёс:

    - Где вы пропадаете? Мы тут заждались. Гости к вам.

    - Кто? - спросил Велисарий, вскинув брови.

    - Век не угадаете.

    Начинающий воин рассердился:

    - Что ещё за игры в загадки? Говори немедля!

    - Извините, извините, я не ожидал, что у вашей милости скверное расположение духа. Но сейчас настроение станет лучше. Прибыла из Сердики Македония.

    Тот опешил:

    - Македония?! Что-нибудь с отцом? Отчего она?

    - Слава Богу, с вашим батюшкой всё в порядке. А она оттого, что желает быть вместе с вами.

    - Ой, уж будто бы! Хватит насмехаться.

    - Никакого смеха. Так и объяснила: без него мне не жить. Любит потому что.

    Просияв, Лис заулыбался:

    - Не обманываешь меня? Точно, любит?

    - Не сойти мне с этого места. Влюблена, как кошка. А и то: прошагать столько стадиев [5] на своих на двоих, по таким-то погодам скверным, с узелком за плечами! Что-нибудь да значит.

    - Где ж она теперь?

    - Дожидается вас в людской.

    - Так зови скорее.

    Ну и Македония! Словно ангел, прилетевший с небес, принеся на крыльях благую весть. Словно противоядие от губительной страсти к Антонине. Велисарий теперь спасён.

    У себя в комнате сбросил плащ, костяным гребнем расчесал спутанные кудри, бороду и усы. Выглянул в окно и увидел, как слуга идёт по двору рядом с хрупкой фигуркой в тёмной накидке на голове. Да она похорошела как будто бы. Или нет, просто повзрослела?

    Дверь открылась. Кифа провозгласил с вальяжностью:

    - Ваша милость… Разрешите доставить…

    Господин махнул на него рукой:

    - Ну, иди, иди. Не мешай, пожалуйста.

    Македония подняла на него глаза - перепуганные, несчастные. Разлепила спёкшиеся губы:

    - Извините за беспокойство… Коли я некстати, возвращусь назад…

    Он шагнул к ней, опустил с макушки платок и провёл ладонью по расчёсанным на пробор светлым полосам. Ласково сказал:

    - Да куда ж назад? По таким-то погодам скверным?

    У неё в зрачках вспыхнула надежда:

    - Значит, дозволяете мне остаться?

    - Дозволяю, само собой. - Обнял её за плечи и прижал к себе. - Здравствуй, дорогая. Как я рад, что решилась ко мне прийти.

    Посмотрела на него всё ещё с сомнением:

    - Правда, рады?

    Ничего не произнося, просто взял и поцеловал горячо. А она ответила, обняла и прижалась страстно.

    В доме у Юстина отнеслись к появлению новой служанки с должным пониманием.


Глава 2


1


    Что ж, теперь пришло время рассказать о Петре.

    У Юстина была сестра по имени Милица, а у той муж - Савватий, или просто Савва. От супруга у неё родились четверо детей, двое из которых умерли в младенчестве, а в живых остались дочка Вигилянция и сын Пётр.

    Обитали они близ Сердики в небольшой - несколько десятков дворов - деревне Вердяне, население которой, давным-давно смешавшись с римскими колонистами, так и продолжало жить двуязычно, говоря и на македонском, и на латыни.

    Пётр отличался цепким умом и прекрасной памятью. Он в четыре года научился читать и писать, даже сочинял сам стишки, знал псалмы на греческом и неплохо пел. Вместе с тем не чурался и физических упражнений, а когда отец отвёз его в школу для мальчиков из зажиточных семей в Сердике, преуспел не только в науках, но и на занятиях по гимнастике у преподавателя Косты.

    А Юстин племянников обожал (у него у самого детей не было), и особенно Петра, поражаясь знаниям отрока и умению складно говорить. Побывав однажды в гостях у сестры, предложил Савве и Милице взять подростка с собой в Константинополь и отдать на обучение в Октагон. Октагоном назывался столичный университет, находившийся в здании, представлявшем в плане восьмиугольник. В университете было два факультета - богословский и юридический; Пётр захотел обучаться римскому праву. Семинары у него в группе вёл профессор Феофил, знавший наизусть чуть ли не все законы - от античного императора Адриана [6] до тогдашнего Анастасия Дикора. А законов насчитывалось несколько тысяч, многие из которых друг другу противоречили, и порой разобраться в этой казуистике на латыни было очень сложно.

    Пётр оказался самым молодым в группе - ведь в 499 году сыну Саввы только-только исполнилось шестнадцать. Занимался прилежно, а отсутствие жизненного опыта восполнял сообразительностью и крестьянской сметкой. Был у Феофил а на хорошем счёту, но не более того, не ходил в юридических гениях. Первым студентом и любимчиком педагогов слыл Трибониан [7] - долговязый нескладный юноша, с крючковатым носом, напоминавшим клюв, и бесцветными близорукими глазами. Он был из провинции Памфилия - из местечка, превратившегося впоследствии в современный турецкий курорт Анталья. Уроженец жаркого края, находил Константинополь прохладным и обычно ходил простуженный, кашляя, сморкаясь и гундося при разговоре. Но имел прекрасные светлые мозги и нередко ставил учителей в тупик заковыристыми вопросами. Мог часами цитировать древних авторов и вообще среди молодёжи слыл занудой. А с Петром дружил, помогая выполнять домашние задания.

    Пётр и Трибониан составляли островок целомудрия у себя в группе: первый - в силу юного возраста и достаточной скромности, а второй - в силу убеждений - презирая все мирские утехи и считая их пустой тратой времени и здоровья. Остальные студенты развлекались, как и положено: собирались на дружеские пирушки, напивались, шалили, пели песни, забавлялись с гетерами и нередко попадали в лапы к ночным гвардейцам, охранявшим порядок в городе. А Трибониан и Пётр избегали этих компашек и держались особняком; многие над ними смеялись, многие считали ослами, полагая, что книжки и лекции никуда не уйдут, а зато молодой кураж навсегда исчезнет с годами, и грешно не попользоваться этим даром природы. На подобные аргументы у Трибониана были веские возражения; промокая влагу, лившуюся из носа, он произносил: «Ровным счётом наоборот, друзья мои. Век мужской долог, позволяет предаваться плотской любви и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят; уж не говоря о вине и вкусной пище - ими можно наслаждаться до самой смерти. А вот память работает в юности несравненно лучше, знания как бы сами запрыгивают в ум; после двадцати - двадцати пяти обучаешься хуже. Значит, надо сначала преуспеть на ниве образования, а уже затем обращать внимание на хорошеньких женщин». Пётр с ним соглашался. Оба сохраняли невинность чуть ли не всё время учёбы в университете.

    В это время дядюшка Юстин продвигался по службе и к моменту окончания племянником Октагона получил должность комита экскувитов - то есть командира императорских телохранителей. Будучи неграмотным, взял Петра себе в помощники и секретари, в чьи обязанности входило оформление всей документации, переписка, наградные листы и прочее. Молодой человек справлялся с работой быстро и имел много времени, чтобы продолжать читать книжки, посещать интересные лекции и встречаться с друзьями. И уже обращать внимание на девушек.

    В первый раз он увлёкся простой цветочницей, торговавшей букетами близ форума Аркадия, и вначале, в качестве предлога для разговора, покупал у неё пионы, а затем, отойдя подальше, их выбрасывал в мусорные корзины. Пётр выяснил, что она живёт с дедушкой-садовником и хотела бы постричься в монахини, но пока не решается. Юноша ей казался важной персоной - в форменном плаще охранника императора и с нашивками на плече, соответствующими немалому чину. И его внимание девушке чрезвычайно льстило. Так что уговорить её прогуляться вместе по морскому берегу не составило большого труда. Поначалу всё происходило невинно - молодой человек декламировал строки из Горация и Вергилия, сыпал именами античных героев и любовно обнимал спутницу за талию. Девушка краснела, опускала ресницы, но убрать его руку не пыталась. А когда они прилегли на траву под дерево, и торговка, вяло сопротивляясь, разрешила оголить своё тело, Пётр неожиданно растерялся, и волнение не дало ему возможности овладеть ею как положено. Распалённая его ласками и словами, барышня буквально молила: «Ну возьми, ну возьми меня… Что ты медлишь? Или ты меня расхотел?» - «Нет, хочу, хочу», - отвечал несчастный, пыжась и потея, но не в силах справиться со своей предательской плотью, не желавшей никак твердеть. Повалился на спину и закрыл глаза со стыда. А цветочница не отстала: попыталась достичь желаемого, показав тем самым, что не так уж несведуща в этой области. Нет, не вышло - Пётр не смог отключить рассудок, превозмочь зажатость и отдаться слепым инстинктам. Девушка, ожидания которой были обмануты, обозвала его недотёпой, слабаком, евнухом и другими не менее обидными словами, скрыла наготу, встала и ушла, запретив проводить её до города. Он вообще и не порывался: продолжат лежать на спине, раздосадованный, убитый. Понимал, что виной всему волнение и неопытность. И ругал про себя Трибониана: надо было не слушать глупые теории чудака-аскета, а с другими студентами постигать азбуку любви. Вот и получил! Вот и оскандалился!

    Год спустя совершил новую попытку сблизиться с женщиной. Это была подруга его сестры Вигилянции - Виталина, крупная и сочная, налитая, как яблочко. Пётр приехал в родную Вердяню - погостить недельку у отца и у матери, навестить своих; заодно развеяться на природе, отдохнуть от службы. И подруга к нему присохла, всячески старалась оказаться у него на глазах, как бы невзначай на ходу задеть грудью или бедром. Он приветливо улыбался, но ответить взаимностью не спешил, подсознательно опасаясь потерпеть фиаско вторично. Даже Вигилянция попробовала вмешаться: «Что ты, Петра, какой-то бука? Девушка страдает, думает пойти за тебя, а в ответ получает неуместные прибауточки». - «Тоже мне, придумала - замуж! Я хочу жену умную, образованную, начитанную. Пусть незнатную, но умеющую отличать Горация от Гомера. А твоя Виталина кто? Телка тёлкой». У сестры на лице возникала презрительная гримаска: «Нахватался в своих столицах разной ерунды, а того понять не желаешь, что такие жены, как Виталина, самые преданные и есть. Да, Гораций и Гомер для неё - пустое место. Но зато хозяйственная, домовитая и к тому же, по всему видно, будет плодовитой. А твои учёные и рожать толком не умеют». Он ей возражал: «Да чего хорошего в этих детях? Плачут и визжат, без конца болеют, пристают с вопросами. А когда вырастают, только и мечтают о твоей смерти, чтобы поскорей получить наследство». Вигилянция отмахивалась в ответ: мол, что с тебя взять, дурака-философа!

    Понимая, что столичный жених уплывает у неё из-под носа, Виталина накануне его отъезда в Константинополь бросилась в решающую атаку: ночью в темноте влезла в открытое окно комнаты Петра и, оставшись без одежд, сиганула к нему в постель. Он вначале перепугался, а затем воодушевился и с немалым удовольствием начал обниматься и целоваться с дебелой отроковицей. Мрак скрывал их тела, и на ощупь, не видя, действовать было проще и намного уверенней. Плоть помощника дядюшки Юстина отвечала на этот раз всем его желаниям, молодой человек воспрял и отважился на главное действо. Но неопытность и тут сыграла с ним роковую шутку: плохо разбираясь в женской анатомии, слишком долгое время провозился, не сумел направить свои конечности в правильное русло, потерял над ними контроль, и натянутый лук выстрелил впустую, не достиг желаемой цели, не доставил ни ему, ни ей полноты удовольствий. Юноша скатился в досаде набок. Виталина спросила: «Что, уже?!» Он пробормотал: «Извини… Напряжение было слишком велико, я не смог совладать с собою…» Та заплакала: «Злой, противный. Не желал меня и оставил в девках…» Пётр пробубнил: «Я желал, желал, истинно желал. Правда, не нарочно…» Но она не верила, продолжала плакать. А потом успокоилась и сказала: «Ладно, так и быть, в церковь под венец я отправлюсь девушкой и отдам тебе свою честь после свадьбы». Но племянник Юстина помотал головой: «Нет, прости, под венцом нам с тобой не быть». - «Как не быть? - чуть ли не подпрыгнула претендентка. - Почему не быть?

    После вот всего, что произошло?» - «Ничего не произошло, - холодно отрезал брат Вигилянции. - Ты осталась девкой, я тебя не взял и поэтому не несу никаких моральных и юридических обязательств. Завтра уезжаю, и расстанемся навсегда». Виталина, глядя в потолок в темноте, грубовато произнесла: «Ах, какая же ты свинья! Обмарал меня с ног до головы, а жениться не хочешь». Он ответил: «А за оскорбление государственного чиновника можешь поплатиться». Жительница Вердяни сказала: «Ну, давай, привлеки к суду. Я во всеуслышанье объявлю, что с тобой как с мужчиной дел иметь нельзя». Встала, натянула рубаху и вылезла из окна.

    Но вторая неудача не расстроила молодого человека: он теперь понимал, что не безнадёжен, что реакция на женщину у него нормальная, что осталось только шлифовать свои навыки. И спустя какое-то время познакомился с девушкой, поразившей его не только красотой, но и остроумием, крайним своеобразием мыслей.


2


    Звали девушку Феодора.

    Встретились они в центре города, возле Царского портика, где располагались книжные лавки и по вечерам, по старинной традиции, собирались библиофилы и философы, чтобы обменяться последними новостями и подискутировать на животрепещущие темы. В частности, в том 511 году обсуждали заговор патриарха Константинополя Македония II [8] против его величества Анастасия Дикора. Заговор был раскрыт, патриарх смещён, уступив место архиерею Тимофею [9], близкому самодержцу по духу.

    В православии того времени было много разнообразных течений, мы о них ещё будем говорить, а пока просто скажем, что глобальные споры происходили между так называемыми ортодоксами и монофиситами. Ну, так вот: Македоний был ортодокс, а его противники - Анастасий и Тимофей - защищали монофиситство.

    И у Царского портика тоже не стихали споры о природе Иисуса Христа: какова она - человеческая? Божественная? Исключительно Божественная или единая человеческо-Божественная? Каково место Иисуса в Троице Святой? И существовала ли Троица до рождения Иисуса?

    Находясь среди полемистов, Пётр обратил внимание на немногих женщин, слушавших дискуссию, и особенно на одну из них - невысокую, хрупкую, в тёмной глухой накидке и простом тёмном пеплуме-плаще. У неё было смуглое, чуть продолговатое узкое лицо с выразительными глазами цвета морской волны - синевато-зеленоватыми. Хорошо очерченные губы плотно сжаты. Вроде не монашка, но такая скромная, аскетичная…

    В это время один из ораторов произнёс:

    - Господа, утверждая, что у Сына Божьего лишь Божественная сущность, вы впадаете в ересь. В том- то и милость Вседержителя, что Он воплотился в человеческом образе, снизойдя до нас и тем самым возвыся нас. Иисус - человек и не человек, ибо Бог. Но не просто Бог, ибо воплотился в образе и подобии человеческом.

    - Это вы впадаете в ересь, утверждая подобное, - вдруг заговорила та самая незнакомка в чёрном. - Иисус не человек, а Богочеловек, и Божественное в нём главенствует. Он не иудей и не эллин, ибо человеческая природа Христа не схожа с нашей. Посему, умерев, смог воскреснуть, не оставив могилы со своим прахом.

    Все взглянули на неё удивлённо. А оратор, которому она возразила, иронично спросил:

    - Кто ты, манихейка?

    (Ортодоксы презрительно называли монофиситов манихеями).

    - Я не манихейка, - глядя исподлобья, отвечала девушка, - а такая же православная, как и вы. Наши споры не доктринальные, а сугубо метафизические.

    Полемист рассмеялся:

    - Ой ли, ой ли? Из-за этих споров патриархи уходят со своих престолов и дрожат троны автократоров. Где ты нахваталась учёных слов?

    - Я не нахваталась, а была просвещена его высокопреосвященством владыкой Севиром в Александрии.

    - А, так ты из Египта… Там оплот манихейства, всем известно.

    - Как вы можете говорить такое, если сам василевс разделяет взгляды Севира? Если новый константинопольский патриарх с нами заодно?

    - Их победа временна. Настоящее православие скоро победит.

    - Ортодоксы не победят никогда, ибо исповедуют ложные теории.

    Оппонент вознегодовал:

    - Замолчи, несчастная. И вообще, как ты смеешь, женщина, возражать мужчинам? Наши споры - не для жидких женских мозгов.

    Сузив губы, та проговорила:

    - Пусть уж лучше жидкие, чем такие высохшие, кок ваши!

    Неё захохотали, отдавая должное остроте её языка. Уязвлённый философ без конца петушился:

    - Нет, вы слышали, слышали, как меня оскорбили? Просто неслыханная дерзость! Как она посмела? По таким тюрьма плачет!

    Но монофиситы живо осадили его, и философу пришлось замолчать.

    На неделю-другую Пётр потерял забавную египтянку, а спустя какое-то время неожиданно встретил у того же Царского портика, но не вечером, а в дневное время, покупавшую в книжной лавке небольшой папирусный свиток. Поклонившись, молодой человек сказал:

    - Разрешите представиться: Пётр, сын Савватия, я служу по ведомству комита экскувитов. Слышал ваши речи на теософские темы и тогда обратил внимание.

    Девушка взглянула на него живо, с некоторой долей кокетства, и в глазах цвета морской волны засверкали искорки. Но улыбка оказалась малообаятельна: тёмный, росший как-то криво верхний зуб-резец придавал её лицу некое зловещее выражение.

    - Я на вас тогда обратила внимание тоже, - честно призналась александрийка. - Почему вы по ходу спора были в стороне и не поддержали меня? Может, побоялись?

    Он ответил прямо:

    - Нет, чего бояться? Просто я не монофисит.

    - Значит, ортодокс.

    - Если вам угодно. Но скорее разделяю ваш первый тезис: все мы православные, и нюансы веры не должны нас разъединять. - Помолчал и добавил: - Больше того скажу: все мы христиане и на этой почве не имеем права не объединиться с римским епископом. Римский епископ нам отец. И когда-нибудь станет нашим единым Папой. Папой всех - христиан бывшей и будущей Римской империи - от Индийского океана на востоке до Столбов Геркулеса на западе.

    Хмыкнув, собеседница подпустила шпильку:

    - О, да вы, сударь, фантазёр!

    - Вы считаете?

    - Прежней империи больше нет. И, боюсь, никогда не будет.

    - Будет, будет, - он взмахнул сжатым кулаком. - Просто должен явиться новый император, сильный, волевой, истинный помазанник Божий.

    Ни основе христианства, на основе единой Церкви он сплотит все народы Рима.

    - Где же этот сверхчеловек?

    - Рано или поздно возникнет.

    Вместе вышли из книжной лавки. Юноша сказал:

    - Я вот вам представился, не хотите представиться и вы?

    - Почему бы нет? С вашего позволения - Феодора.

    - О, у вас соответствующее имя - «Богом данная». Что за свиток приобрели?

    - Это сочинение Гайна, тоже александрийца - очень интересный теософ. Не читали?

    - Отчего же, знаком. Больно агрессивен.

    - Да уж, чересчур. Мой учитель Севир мне ближе.

    - Значит, вы из Александрии…

    - Не совсем… - Девушка помедлила. - Родом из Антиохии сирийской. Мой отец - с Крита, мама - из Антиохии. А когда мне было около пяти лет от роду, вместе с родителями и сёстрами перебрались в Византий.

    - Кто же ваш отец?

    Феодора потупилась. Посмотрела на него как-то нерешительно:

    А смеяться не станете?

    - Отчего я должен смеяться?

    - Люди мы не знатные, не аристократы…

    - Да и я родом из дакийской деревни.

    - Честно?

    - Честно.

    Вдохновившись подобным откровением, новая знакомая сообщила:

    - Папа был смотрителем зверинца при ипподроме.

    Пётр оценил:

    - Неплохая должность.

    - И довольно хлебная. Не такая, правда, как, допустим, у возничего на бегах, но мы жили сытно. К сожалению, длилось это мало.

    - Почему?

    - Папа простудился и умер. Мать сошлась с папиным помощником - думала, ему отдадут отцовское место. Но смотрителем сделали другого. Новый мамин муж оказался пьяницей, а когда напивался, бил её и нас - трёх девчонок. Старшей было девять, младшей - пять, а мне - семь.

    Юноша спросил:

    - А потом?

    Но она, явно пожалев, что ударилась в воспоминания, не хотела продолжать свой рассказ; рассмеявшись и тряхнув головой, отчего из-под накидки выбилась каштановая длинная прядь, отшутилась:

    - А потом - суп с котом! Главное, что меня наставили на путь истинный, я училась у владыки Севира и теперь продолжаю образование. А затем, возможно, уйду в монастырь.

    - В монастырь? Зачем?

    - Чтобы отмолить все грехи.

    - Чьи, свои?

    - И свои, и чужие.

    Он пробормотал:

    - Я вам не позволю постричься.

    Феодора удивлённо подняла брови:

    - Не позволите? Это как понять?

    Проглотив комок, Пётр произнёс:

    - Я женюсь на вас.

    Искры так и брызнули у неё из глаз:

    - Женитесь? Забавно. Вы совсем же меня не знаете.

    - Ну, ещё узнаю. Я не говорю, что сделаю это завтра. В принципе - женюсь.

    - Хорошо, посмотрим.

    Вместе они дошли до храма Пантократора на Платее, говоря о каких-то пустяках - птичках, солнышке, предстоящих бегах на ипподроме, кулинарных вкусах. Девушка сказала, что любит сладкое, но старается есть его поменьше, чтобы не толстеть.

    - - Разве вы склонны к полноте? - с недоверием спросил Пётр.

    - Вероятно, да, потому что мама с годами располнела и сестру Комито не причислишь к худышкам. Л какое ваше самое любимое блюдо?

    - Право же, не знаю. Я к еде вообще равнодушен. Впрочем, и к напиткам. Потребляю необходимый минимум, чтобы не терять сил.

    Посмотрела на него с нескрываемым интересом:

    - Вы какой-то уникум!

    - Разве счастье в пище? Мимолётное удовольствие и естественная потребность. - Он вздохнул, вроде поясняя, что естественные потребности его тяготят.

    - В чём же счастье, по-вашему?

    Сын Савватия ответил не сразу, шёл, задумавшись. Та спросила:

    - Может быть, в любви?

    - Ив любви, конечно, - согласился Пётр. - Но любовь - я имею в виду любовь мужчины и женщины - только доля счастья. Как любовь к ближнему своему вообще, к человечеству, к Богу… Главное - исполнение того, что задумал. Если мечты сбываются - это счастье.

    - И о чём же вы мечтаете, милый друг? - Феодора посмотрела чуть насмешливо.

    Чувствуя иронию, молодой человек ответил обтекаемо:

    - О-о, о многом! О хорошем положении в обществе, состоянии, долгой жизни и красивой, умной, работящей супруге.

    - Всё достаточно реально.

    - В том числе и супруга?

    - Разумеется.

    - Значит, вы согласны?

    - Я? На что?

    - Выйти за меня.

    Улыбнувшись, девушка показала свой кривой тёмный зуб:

    - Говорю же: посмотрим! - И у храма Пантократора вдруг остановила его: - Дальше не провожайте, попрощаемся тут.

    - Вы за что-нибудь обиделись на меня?

    - Нет, нисколько.

    - Отчего же тогда бросаете?

    - Оттого, что хорошего понемножку. Первое свидание слишком затянулось.

    - Что же в том плохого?

    - Надо всё обдумать как следует. Я пока не готова к продолжению наших отношений.

    - Будь по-вашему, но скажите только: где и как я могу вас опять увидеть?

    - Приходите в субботу к Царскому портику. К четырём часам пополудни. Постараюсь быть.

    - Постарайтесь, пожалуйста. Окажите милость.

    Он глядел ей вслед, а она, перед тем как скрыться за углом храма, быстро обернулась и, увидев, что Пётр продолжает смотреть, помахала ему ладонью. И пропала, словно облачко в небе.

    - Феодора… - прошептал помощник комита экскувитов зачарованно. - Кто ты, Феодора? Ангел или дьявол? Вот что непонятно!


3


    Но в назначенный срок новая знакомая Петра не пришла. Ни в субботу, ни в воскресенье. Он теперь посещал Царский портик ежедневно, а потом повторял их маршрут по улицам Артополии, Филадельфии и Месе, поворачивал направо к Вигле, проходил под акведуком, приближался к храму Пантократора и заканчивал путь у Платейских ворот. Не спеша возвращался к себе на улицу Мирилеи. Размышлял: «Вероятно, всё-таки я её чем-то напугал. Видимо, своим заявлением о женитьбе. Ведь она собиралась в монастырь и, почувствовав с моей стороны угрозу этим планам, побоялась откликнуться на мои вспыхнувшие чувства… Или заболела? Всякое случается. Знал бы адрес - хоть записку послал бы с мальчиком. Вот ведь как нелепо сложилось! Не везёт мне с девками!»

    И когда уже последняя надежда иссякла, неожиданно явился караульный гвардеец и доложил:

    - Ваша милость, там, внизу, около дворцовых порот, объявился мальчик, говорит, у него записка для Петра Савватия, что по ведомству комита экскувитов. Не для вас ли?

    Молодой человек напрягся:

    - От кого записка?

    - Не могу знать.

    - Хорошо, проводите его ко мне.

    Мальчик был одет по-бедняцки, в грубые порты, грязную рубаху и сандалии на деревянной подошве; судя по шедшему от него запаху, пацанёнок не мылся много дней. Поклонившись, пролепетал:

    - Честь имею… записка… аккурат для кира Петра…

    - Это я. От кого записка?

    - От одной госпожи… там, на Царском портике… Говорит - отнесёшь записку, принесёшь ответ - дам тебе десяток медных нуммий. Я и согласился.

    - Молодец, что принёс. Ну, давай, давай.

    Развернул трубочку папируса и прочёл по-гречески: «Милостивый сударь! Я надеюсь, что Вы извините моё отсутствие в обусловленном месте в тот назначенный нами час: накануне скоропостижно умерла моя мать, и прискорбные похоронные хлопоты не позволили мне думать о свидании. Но теперь прошло сорок дней, мать уже в раю (свято верю в это), и решила послать Вам весточку о себе. Если Вы, не против вновь со мной увидеться, приходите сегодня к четырём часам, к тем же книжным лавкам. О своём со гласии или несогласии сообщите с мальчиком. Не держите зла! Расположенная к Вам Феодора».


    Сердце его запрыгало у самого подбородка: «Расположенная к Вам!» Это говорило о многом. И вообще - доброжелательный тон письма и само желание продолжить знакомство… Нет, она не такая святоша, как кажется. Просто замечательно. Дело может выгореть.

    Он взглянул на мальчика, ждавшего в сторонке:

    - Я сейчас напишу ответ, погоди немного.

    Взял кусочек пергамента, обмакнул в чернила перо и красиво вывел по-гречески: «Милостивая сударыня! Рад был получить от Вас весточку. Мне уже казалось, что мы больше не увидимся никогда. Обязательно приду нынче к портику. А к сему примите искренние соболезнования по постигшему Вас несчастью; все мы смертны, и один Бог решает, сколько каждому жить на свете. Будьте же здоровы и сносите стойко все, что нам предназначено роком. С неизменной симпатией Пётр».Закрутил в трубочку и скрепил печаткой. Передал посыльному со словами:

    - Вот возьми и от меня медный фолл; отнеси письмо лично госпоже.

    Тот усердно кланялся и благодарил за монетку, обещая выполнить поручение в точности. Проводив оборвыша, молодой человек прогулялся по комнате, посмотрел в окно, выходившее во внутренний двор дворца, где сменялись караульные, и пересчитал деньги в кошельке: их вполне хватало, чтобы угостить девушку обедом в неплохом трактире. Видимо, для нынешнего свидания этого достаточно; не вести же сразу в апартаменты! Торопиться не стоит, надо оценить её настроение.

    Оказавшись в коридоре, он проследовал в приёмную к дяде и вошёл без доклада. У Юстина сидел Амантий - евнух, занимавший должность препозита священной спальни - главный распорядитель всей частной жизни самодержца и тем самым - очень высокопоставленное лицо. Впрочем, вполне конкретное лицо Амантия было безобразно - жёлтое, безбородое, высохшее; у него не хватало нескольких зубов, а оставшиеся росли вкривь и вкось; голосок был скрипучий, резкий.

    - О, прошу прощения за вторжение, - Пётр приложил к груди руку. - Мне казалось, дядя, что вы один.

    - Ничего, входи, - разрешил командир телохранителей. - От тебя не держу секретов. С чем пожаловал, дорогой племянник?

    - С сущей безделицей, даже говорить неудобно при кире Амантии.

    - Говори, не бойся.

    - Я хочу отпроситься со службы на полчаса раньше.

    - Да, действительно, дело пустяковое. Разумеется, разрешаю, можешь быть свободен. Не иначе, как собрался на свидание к бабе. - И комит экскувитов, подмигнув, громко рассмеялся.

    Евнух закивал в подтверждение:

    - Дело молодое, конечно. У тебя, Юстин, нет детей и внуков. Так пускай хоть внучатые племянники скрасят старость.

    - Вот и я о том же. - Дядя взял кувшин и разлил по чаркам, что стояли перед ним и Амантием, тёмное вино. - За твоё здоровье, Петруша. Прояви себя настоящим мужчиной нынче. Не спасуй и надень тушу юной свинки на железный вертел!

    Препозита прямо передёрнуло:

    - О, мой друг, у меня вянут уши от подобных пошлостей!

    - Да какие ж пошлости? - удивился дядя. - Это жизнь. - И махнул племяннику: - Ну, ступай, ступай, не мозоль глаза, мы здесь обсуждаем государственные вопросы…

    Пожилые выпили, а счастливый молодой человек быстро удалился.

    Ходу от Большого императорского дворца до Царского портика было несколько минут, а до четырёх часов оставалось много времени, и влюблённый решил медленно пройтись, чтобы успокоиться и не выглядеть чересчур взволнованным. Миновал галерею Дафны и по лестнице, напоминавшей улитку (Кохилей), он спустился во двор. Обогнул ипподром с левой стороны - там, где высилась Золотая колонна, потолкался в толпе в начале Месы, у бесчисленных лавочек менял, ювелиров, ростовщиков (этот квартал в Константинополе назывался Агриропратией); постоял у колонны Константина на одноименном форуме, от которого шли торговые ряды - Артополий. Город жил обычной суетной жизнью, и никто не предполагал, что сегодняшнее событие - встреча Феодоры с Петром - круто повернёт всю историю Византийской империи. В том числе не знали и они сами. Мало кому известные молодые люди: он - фактически писарь при телохранителях василевса, а она без пяти минут простая монашка… Но пройдёт двадцать лет, и по их желанию, воле, прихоти будут строиться и рушиться города, погибать народы, перекраиваться границы… А тогда, в далёком 511 году, юноша хотел одного - благосклонности этой девушки, и она хотела того же; впрочем, упомянём, что поступками барышни двигало и ещё одно обстоятельство. Прежде чем послать Петру приглашение на свидание, Феодора гадала по внутренностям кур - как её учила одна ясновидящая из Антиохии. И гадание подтвердило: велика вероятность, что Пётр - именно тот мужчина, покровитель, лидер, о котором говорила ворожея. А она предрекла Феодоре: «Ты, молодка, перетерпишь множество невзгод, но однажды встретишь человека, брак с которым вознесёт тебя на вершину мира; будешь в одной постели с полубогом». Пётр - пол убог? Почему бы нет? Ведь простые израильтяне тоже не признавали Мессию в Иисусе из Назарета…

    Сын Савватия прогулялся до Дома Ламп: здесь, в витринах, выставлялись модные одеяния для богачек Византия; повернул назад и едва дошёл до Царского портика, как заметил свою знакомую: та стояла у памятной книжной лавки и с тревогой вглядывалась в толпу - очевидно, выискивая его. Да, она была очень привлекательна (вновь отметил про себя кавалер): хрупкая, изящная, с удивительными глазами цвета морской волны; лишь улыбка немного злая из-за тёмного зуба; но ведь зуб можно выбелить - заплатить лекарю, он и выскоблит…

    - Здравствуйте, сударыня. Не меня ли вы ждёте?

    Мириады искорок вспыхнули у неё в зрачках. Радостно ответила:

    - Безусловно. Я не знала, согласились ли вы прийти.

    - Как, а мальчик-посыльный? Разве не принёс нам записку?

    - К сожалению, мы не встретились. Может, разминулись. Может, не дошёл…

    - Вот мерзавец! Попадись он мне - уши надеру.

    - Ну, не надо так волноваться. Гнев не красит ваше чело. Мало ли какие у парня были обстоятельства - обвинять, не зная, нельзя. Да и Бог с ним совсем. Главное, что наши с вами дороги пересеклись.

    - Полностью согласен. Не желаете ли покушать в трактире? Мы найдём поприличнее, где не собираются пьяные гвардейцы и не пляшут на столах бесстыжие девки.

    Феодора неожиданно изменилась в лице и произнесла тихо:

    - Нет, спасибо. Я не голодна.

    Он истолковал её реакцию однозначно:

    - Бросьте, не стесняйтесь. Если приглашаю обедать, это ещё не значит, что потом потребую непременной близости. Почему молодой человек и девушка просто так не могут скоротать вечер за стаканчиком доброго вина и отведать жаркое с фригийской капустой? В этом нет ничего зазорного. Посидим, поболтаем, каждый расскажет о себе поподробнее… Надо же узнать друг о друге больше.

    Та совсем смешалась. Помолчав, сказала:

    - Я бы предпочла не трактир, а какой-нибудь милый сад. Сели бы под дерево и под сенью крон поболтали вволю.

    - На голодный желудок? Мне-то нипочём, а вот вас не имею право оставлять без приятного лакомства.

    - Что ж, тогда давайте купим вина и сладостей. Там, в саду, и полакомимся.

    - Воля ваша.

    Забрели в мандариновую рощу по другую сторону стены Константина, близ цистерны Мокия. Пётр расстелил на траве свой гвардейский плащ. Улыбнулся по-детски:

    - Про стаканчики мы и не подумали! Неприлично, конечно, но придётся пить прямо из кувшина.

    - Ничего, не страшно. А тем более, что ножа тоже нет. И придётся яблочный пирог рвать руками.

    - А давайте кусать прямо с двух сторон.

    - Этак мы измажемся все в начинке.

    - Велика беда! Рядом Ликос - подойдём, умоемся.

    Весело болтая, осушили кувшинчик, закусили выпечкой. Раскраснелись, перешли на «ты». Сын Савватия, полулёжа, подперев голову рукой, глядя на неё зачарованно, снова попросил:

    - Фео, расскажи о себе подробнее.

    Та ответила с явным неудовольствием:

    - Да куда ж подробнее! Все, что было можно, я уже рассказала.

    Пётр удивился.

    - Ничего себе! Знаю только о твоём детстве и о том, что училась в Египте.

    - Этого достаточно.

    - Нет, позволь. Так несправедливо. Я тебе поведал о своей жизни, о Юстине и Октагоне. Ты должна отплатить мне той же монетой.

    Девушка совсем помрачнела:

    - Никому я ничего не должна. Понимаешь?

    - Ну, прости, пожалуйста, может быть, я выразился не совсем деликатно. Но по сути-то правильно! Получается, хочешь от меня что-то скрыть.

    Посмотрела в сторону:

    - Не исключено, что хочу.

    - Ты меня пугаешь.

    - Если расскажу, испугаешься ещё больше.

    - Ой, ну хватит надо мной насмехаться.

    - Я не насмехаюсь, поверь.

    - Нет, ну, Фео, шутка затянулась. Хорошо: не хочешь - не говори. Мне претит с тобой пререкаться.

    Посмотрела на него с грустью. И сказала медленно:

    - Всё равно узнаешь, рано или поздно… Значит, лучше правду ты услышишь теперь, чем потом резать по живому.

    Он встревоженно приподнялся на локте:

    - Я теряюсь в догадках, Фео… Неужели всё настолько серьёзно?

    - Очень. - Сев немного поодаль, обхватив руками согнутые колени, глядя вдаль, в серые стволы мандариновой рощи, грустно начала: - Мы ушли от отчима вчетвером - мама и три дочки. Старшей, Комито, было девять. Младшей, Анастасо, - пять. Средней, мне, исполнилось семь… Мама зарабатывала как прачка, но таких скудных денег нам хватало только на чёрствый хлеб. И тогда Комито пошла в танцовщицы…

    - Неужели? - воскликнул Пётр с досадой; ведь в то время слово «танцовщица» хоть и не было синонимом слова «гетера», но стояло по смыслу очень близко.

    - Нет, вначале выступала просто в мимансе, а когда ей исполнилось одиннадцать, стала пользоваться вниманием у мужчин-зрителей…

    - Ох, всего одиннадцать! Девочка ещё!

    - Девочка, конечно. И её не брали как женщину. А таким же способом, как и мальчиков при богатых господах… Ты меня понимаешь?

    Сын Савватия весь пылал от смущения. Даже произнёс:

    - Может быть, не надо этих подробностей? Я не знал, что придётся говорить на подобные темы… И тебе тяжело, и мне.

    Но она отрезала:

    - Нет уж, слушай! Лучше горькая правда, чем красивая ложь. - Посопев, продолжила: - Я ей помогала. Гладила одежду для выступлений и таскала на себе реквизит. В десять лет меня тоже взяли в миманс.

    - И тебя! - ахнул Пётр.

    - И меня, - подтвердила девушка жёстко. - Я прошла тот же путь, что и Комито. Поначалу мне даже нравилось: танцы, музыка, дармовая еда, плотские утехи… Много-много плотских утех!

    - Замолчи! Не надо!

    - Слушай, раз просил. Наибольшей известностью пользовался номер с дрессированным гусем. Я плясала на столе обнажённая - лишь лоскут материи прикрывал интимное место. А затем ложилась на спину, запрокинув голову, подложив под поясницу подушку. Ноги были раздвинуты широко-широко… Между ними Анастасо, младшая сестра, помогавшая мне, сыпала зерно. А учёный гусь Гавриил, прыгнув ко мне на стол, склёвывал это просо изо всех моих складочек… Публика ревела в восторге.

    Молодой человек молчал, глядя на неё потрясённо.

    Феодора заговорила вновь:

    - А когда мне исполнилось тринадцать, покорила сердце одного высокопоставленного господина. Щедрый был до безумия. И увёз меня к себе в Пентаполис. Осыпал дарами. Я жила как царица: одевалась в шелка и порфиру, с головы до ног в серебре и золоте, яхонтах и алмазах; ела только на золоте и спала на пуховых перинах… Но потом всё кончилось, он меня прогнал…

    Сын Савватия терпеливо слушал, лишь порой утирая выступивший пот. Собеседница заключила:

    - Я помыкалась по нескольким египетским городам, проедая последние оставшиеся у меня драгоценности. А попав в Александрию, от горячки чуть не умерла. Так бы и случилось, если бы не сестры-монашки из монастыря Святого Георгия, если бы не владыка Севир. После их заботы, утешений, лекарств, ласковых речей, после наставлений на путь истинный я сумела обрести душевное равновесие и поверить в себя. Обрести истинную веру. Подойти к пониманию истинного Бога. И теперь мне ничто не страшно. Ибо у меня есть Он. Тот, Который защитит и спасёт! Да, была настоящей грешницей, падшей женщиной. Но раскаялась и очистила свою душу. И уверена: Он простил меня и помиловал. Ибо отдал за нас, грешных, жизнь земную.

    Наступило молчание. Пётр не знал, что сказать. Феодора несомненно нравилась ему, сильно, колдовски, необыкновенно, но её прошлое потрясло помощника комита экскувитов. Он - и танцовщица, хоть и бывшая? Он - и наложница богатея из Пентаполиса? Можно ли примириться с этим?

    Но на ум пришла сцена из Евангелия от Луки: посещение Иисусом дома фарисея, где Он встретился с кающейся Марией Магдалиной. Та, молясь и плача, облила Его ноги слезами и обтёрла волосами головы своей; целовала ноги Его и помазала мирро. Фарисей сказал: «Знаешь ли, кто она такая? Первая из грешниц, первая блудница!» А Христос рассказал ему притчу: «У одного заимодавца было два должника: один должен был пятьсот динариев, а другой пятьдесят, но как они не имели чем заплатить, он простил обоим. Так который же из них более возлюбит его?» Фарисей ответил: «Думаю, что тот, кому больше простил». Иисус кивнул и закончил: «Я пришёл в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал, а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отёрла; ты целования Мне не дал, а она, с тех пор как Я пришёл, не перестаёт целовать у Меня ноги; ты головы Мне маслом не помазал, а она мирро помазала Мне ноги. А поэтому сказываю тебе: прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит».

    Стало быть, простить? Все грехи Феодоры, все, что было с ней? Предложить начать с чистого листа? Да, тогда она возблагодарит Петра и полюбит. Но способен ли он на такое искреннее прощение - чтоб не на словах, а в душе? И не будет ли всегда у него внутри шевелиться червячок недоверия?

    Он ведь не Христос…

    Господи, но надо же стремиться к идеалу, к образцу, к светочу!

    Наступить на горло собственной гордости и простить…

    А тем более, что она так прекрасна! Маленькой была дурочкой, несмышлёнышем, подражала взрослым, старшей своей сестре, вот и нагрешила. Что она тогда в жизни видела - кроме диких зверей ипподрома и не менее диких нравов миманса? С детства один разврат! Можно ли понять в восемь, десять, тринадцать лет, где добро, а где зло? Оценить самостоятельно? И не соблазниться на подарки богача из Пентаполиса? Но она прошла через тернии, грешными дорогами и смогла в корне изменить свою жизнь, получить образование, встать на путь очищения. Как не поддержать её в этом? Не грешно ли обидеть недоверием?

    И потом говорят, что из бывших гетер выходят самые преданные жены…

    Он спросил её нерешительно:

    - Дети у тебя есть?

    Собеседница наклонила голову низко:

    - Есть. Один, мальчик, сын…

    - Как его зовут?

    - Иоанн.

    - Он с тобой живёт?

    - Нет, остался в Пентаполисе, у отца. - Пояснила тихо: - Я вообще детей не хотела. И, по счастью, чрево моё не могло их выносить, каждый раз выкидывало, а тут… я не поняла… и уже изгонять оказалось чересчур поздно… Гекебол, узнав, очень рассердился… Гекебол - мой тогдашний покровитель из Пентаполиса… В общем, приказал мне, беременной, убираться из его дома. Я ушла… Родила в приюте при монастыре Святого Георгия… Очень тяжело, началась горячка… А когда монашки выходили меня, первым моим вопросом было: «Где сын?» Оказалось, что во время болезни приезжал Гекебол со свитой и забрал младенца. Я, поправившись, поспешила в Пентаполис, но меня не пустили даже за ворота имения. Пригрозили, что натравят собак. Передали слова своего господина: Иоанна воспитает как законного сына и наследника, но с его матерью, гетерой, не желает знаться. Вот и благодарность за мою любовь!

    Сочные, мясистые листы мандариновых деревьев колыхались беззвучно. Воздух был прекрасен и свеж. Всем известно: воздух цитрусовых садов - самый исцеляющий и живительный. По плащу Петра проползла мохнатая гусеница - крайне сосредоточенная, полная желания поскорей превратиться в бабочку. Можно ли сердиться на бабочку, что она когда-то была отвратительной гусеницей? Как сказал сегодня дядя Юстин: «Это жизнь…»

    Пётр произнёс:

    - Фео, ты, исповедовавшись мне, оказала честь… Будь уверена: я не упрекну тебя за твоё печальное прошлое. Путь бывает труден, и порой нельзя пройти по раскисшей дороге, не испачкав обуви. Сидя на обочине, человек остаётся чист, но не познаёт радости движения. Вот поэтому я не постригусь никогда: быть монахом чище, праведней, но скучнее; лучше согрешить, а потом покаяться, но оставить о себе хоть какую-то память… Фео, дорогая, я хочу быть с тобой! Надо счистить с обуви грязь или, если надо, заменить саму обувь, но не посыпать главу пеплом. Надо двигаться дальше! Ибо я уверен: мы с тобой вдвоём будем счастливы! Господи, ты плачешь?

    - Не смотри, не смотри, - отвернулась женщина. - Ты своей добротой… так меня растрогал…

    Он поймал её руку и покрыл поцелуями ладошку - мягкую, изящную, с удлинёнными пальцами, мокрую от слез, - притянул Феодору к себе, обхватил за плечи, заглянул в лицо. Бирюзовые волны, выплеснувшись из глаз, заливали щеки, и на вкус эти волны оказались, как море, солёными. Приоткрытый рот тяжело дышал. Губы, шевельнувшись, проговорили:

    - Петра, милый Петра, если ты не бросишь меня, обещаю, что не пожалеешь до конца своих дней!

    Он губами прикоснулся к её мокрым скулам. И с улыбкой ответил:

    - Слезы точат камень…

    (В этой фразе по-гречески - игра слов: «Реtra» значит «камень»).

    И добавил:

    - Я тебя не брошу. Никогда не брошу. Перед Богом клянусь.

    А она прильнула к нему доверчиво, словно девочка к своему отцу, от которого ждёт защиты, понимания и заботы.


4


    Близость их возникла много позже - месяца четыре спустя; и не потому, что он этого страшился, и не потому, что она предпочла платонизм отношений плотской любви. Просто Феодора сказала: «Если ты согласен на мне жениться, то давай заключим церковный брак и не будем любовниками без венца. Не хочу более грешить». Он отнёсся с пониманием к этим её словам и послал за благословением к отцу. Л пока его письмо шло в Вердяню и ответное - в Константинополь, минул месяц. Но ответ был неутешителен: Савва отказался принять в семью бывшую фиглярку; даже пригрозил: если Пётр женится без благословения, проклянёт. Сын смириться не захотел и отправился в Вердяню добиваться положительного решения лично. Разговор с родителем получился резкий, с криками и руганью, чуть не переросший в побоище. Только женщинам - Вигилянции и Милице - удалось разнять распалившихся не в меру мужчин. Но потом посидели, выпили сливовицы, вроде помягчели, молодой человек рассказал притчу о Христе; Савва слушал его вполуха, дул в обвисшие сивые усы и бубнил упорно: «Шлюхе не бывать у нас в доме. Только через мой труп». Неожиданно поперхнулся, покраснел, захрипел и умер.

    После похорон стали думать: как знамение это свыше можно истолковать? То ли Бог прибрал Савву за его упрямство, устранив тем самым препятствие к свадьбе, то ли наоборот - покарал Петра за его несогласие с отцом? Пётр подвёл итог: «Старший мужчина теперь в роду - дядюшка Устин. Испрошу благословение у него. Если не откажет - женюсь».

    Тут возникло новое препятствие - тётушка Евфимия. Дело в том, что супруга Юстина управляла им, как хотела, грубо и довольно бесцеремонно. Он привёз её много лет назад из похода в Сирию, сделал своей рабыней-наложницей, а затем женился. Звали ту в девичестве Луппикина, а крестили под именем Евфимии. И она командовала старым воякой без зазрения совести. Во дворце императора он считался авторитетом, грозным комитом экскувитов, а в особняке ходил паинькой, тише воды и ниже травы, потакая женщине во всех глупостях. Объяснял это просто: «Каждый должен знать своё дело. Я умею управлять гвардией. Душу вытрясу, а добьюсь от гвардейцев безусловного исполнения моего приказа. Но в домашних заботах - ничего не смыслю. И не надо. Для сего имею супругу. Пусть хлопочет: ей занятие и мне радость». И старался не вступать с Евфимией в споры.

    Посоветовавшись с женой, так сказал племяннику: «Понимаешь, Петра, лично я не против. И могу благословить хоть сейчас. Но Евфимия, увы, запрещает. Говорит, что знает эту всю семейку Феодоры от своей подруги, что доводится кузиной начальнику ипподрома. Дескать, мать у Феодоры была шлюха и детей своих вырастила шлюхами. А в особенности - младшенькую дочь Анастасе. Пляшет голой, а потом отдаётся без разбору именитым гостям. А когда именитые выбиваются из сил, отдаётся их слугам. Ненасытная страшно. Говорит, жалеет лишь об одном: что у женщины только три места для совокупления. Было б больше, выходило б слаще! Ничего себе христианка, да?» Молодой человек нервно произнёс: «А при чём тут Феодора? У неё теперь иной образ жизни, обитает отдельно, с сёстрами практически не общается». - «Да, конечно, - согласился Юстин. - Хорошо, что раскаялась. Но Евфимию разве разубедишь? Если что втемяшилось дуре-бабе в башку, обухом не выбьешь». - «А без тётушки ты благословить не посмеешь?» - зло спросил племянник. Дядя пробасил: «Выбирай слова! Я посмею все, что ни захочу. Но противоречить жене - значит разжигать очаг недовольства в доме. А большой костёр начинается с искорки. И покой в семье - превыше всего. - Помолчал и добавил: - Мой тебе совет: погоди. Поживи с Феодорой так, без венчания. Подбери ей приличный домик, скажем, в Леомакелии - там, где селятся приличные люди - архитекторы, юристы, военачальники. Денег я подкину. А со временем или вы расстанетесь, или вы поженитесь, если моя старуха сменит гнев на милость. Главное теперь - сбить волну, переждать». Пётр был не против.

    Но в ответ обиделась Феодора, заявив, что лучше уж пойдёт в монастырь, чем начнёт блудить сызнова. «Почему блудить? - удивлялся он. - Если не со многими, а с одним, любимым, разве это блуд? Мы с тобой поженимся, обязательно, обещаю, но немного позлее, как позволят обстоятельства, расстановка сил». Девушка смеялась: «Расстановка сил! Милость и немилость ведьмы Луппикины - расстановка сил?» Он проговорил жёстко: «Да, представь себе! Ты пойми, пойми! Дело же не в ней, а в дяде Юстине. Старый обормот подчинён жене. Не имею права с этим не считаться. Должен всеми силами сохранить расположение дяди». - «Для чего? Для карьеры?» - «Для чего ж ещё! - Пётр продолжал тише: - Не сегодня-завтра самодержца не станет. Кто взойдёт на императорский трон? Кто-то из племянников Анастасия? Хорошо. Дядюшка у них на отличном счёту, может стать префектом претория - это власть и деньги… Если автократором изберут Феокрита - выйдет много хуже, но при дружбе с евнухом Амантием мы не пропадём. Ну, а если…» - «Что?» - спросила она. «Нет, боюсь загадывать…» - «Что? Скажи, скажи». - «Ты же умная, можешь догадаться». - «Если дядя сам… при поддержке гвардии?…» Молодой человек резко оборвал: «Т-с-с, молчи! - взял её запястье. - Если дельце выгорит? А? Представь себе. Кем я буду в случае победы?» У неё закружилась голова: «Всем! Практически всем!» - «Ну, а ты при мне?» - «Тоже всем!» - «Значит, есть причины потерпеть, прикусить язык и смириться, чтоб не ссориться с тётушкой и дядюшкой?» - «Безусловно, есть! - Феодора обвила его шею, страстно заглянула в глаза. - Петра, дорогой. Я твоя навек. Поступай, как желаешь. Наперёд согласна». Он поцеловал её с нежностью: «Ты моя единственная любовь. Я тебя сделаю счастливой».

    Приобрёл для будущей невесты скромный особняк с видом на берег Ликоса, нанял слуг и охрану. Приезжал на свидания раз в неделю, иногда чаще. Привозил сладости, вино, и они любили друг друга самозабвенно, пылко, жарко. С Феодорой он уже не выглядел новичком в амурных делах и давно познал искусство обладания женщиной в разных тонкостях и нередко вызывал у своей подруги настоящее восхищение - стойкостью, напором, а порой и изобретательностью. Отдыхая, лакомились фруктами, хохотали, строили заветные, далеко идущие планы.

    Так прошло пять лет. Появился из Сердики молодой Велисарий, сразу приглянувшийся Петру как внешне, так и внутренне; сын учителя гимнастики покорял любого - силой, умом, открытостью. С ним приятно было беседовать и хотелось оказывать всяческие милости. Что Юстин и Пётр с удовольствием делали.

    И однажды на свидании Феодора сказала своему спутнику:

    - Петра, у тебя в гвардии служит славянин Елизарий…

    - Велисарий, - поправил он.

    - Верно, верно. Сита познакомил его с Комито и её воспитанницей Нино…

    - Он мне говорил. Вроде бы полгода длилась любовь, а потом, кажется, случилась размолвка, и они расстались.

    - Комито говорит, что малышка переживает ужасно. Ни о ком, кроме Велисария, слушать не желает. Даже собирается бросить ремесло танцовщицы н пойти по моим праведным стопам.

    - По твоим праведным стопам? - улыбнулся Пётр и поцеловал её прямо в обнажённую грудь.

    - Погоди, не смейся. Я имею в виду самообразование и стремление к очищению.

    - Можно только приветствовать благородный порыв девицы.

    - Но ещё хотела бы примирения с Велисарием. Можешь ей помочь и поговорить с ним?

    Он откинулся на подушки и страдальчески закатил глаза:

    - Нет, боюсь, это невозможно.

    - Почему?

    - У него новая зазноба. То есть - хорошо забытая старая.

    - Я не понимаю.

    - До отъезда в Византий снюхался с молодкой-служанкой, и она теперь приплелась к нему из Сердики. Поселил её в дядюшкином доме в людской и живёт с ней, будто бы с наложницей.

    - Тётушка Евфимия - что согласна?

    - Да, вполне. Ей служанка тоже была нужна. И потом, Велисарий совершенно не собирается с Македонией обвенчаться.

    - И не надо. Пусть вернётся к Нино.

    - О, легко сказать. Сердцу не прикажешь.

    - Не приказывай, не приказывай. Просто поговори.

    Молодой человек поморщился:

    - Для чего мне это? Остальных забот, что ли, мало?

    - Я тебя прошу. Комито беспокоится, Нино расстроена. А тебе - пара пустяков. Он тебя послушает.

    - Ладно, попытаюсь. Только потому, что ты просишь.

    - Уж поверь: награжу тебя любовью по-царски!

    Сын Савватия взял её за талию, притянул к себе:

    - Ты моя владычица, василиса!

    Заключая его в объятия, сладко улыбнулась, показав уродливый потемневший зуб:

    - «Василиса Феодора»? Что ж, звучит заманчиво.


5


    Пётр нашёл Велисария в сторожевом помещении, где гвардейцы, ожидая развода по постам, беззаботно играли в кости. Встали при появлении старшего по званию. Но помощник комита экскувитов разрешил им сесть и позвал своего подопечного перекинуться парой слов на свежем воздухе. Оба вышли и устроились на каменном приступке. Нежный друг Феодоры хоть и был крепкого телосложения, но на фоне ширококостного воина выглядел гораздо тщедушней.

    - Вот что, Лис, - вкрадчиво сказал племянник Юстина. - Як тебе по поручению Антонины…

    - Неужели? - изменился в лице гвардеец.

    - То есть по поручению Комито. Ну, а если ещё точней, то по поручению средней её сестры, Феодоры… Ты ведь знаешь, мы фактически с ней супруги и давно хотим пожениться, но пока не можем… Впрочем, это дело другое. Речь теперь о тебе и об Антонине. Как ты к ней относишься?

    Велисарий разгладил плащ на своём колене. Запинаясь, ответил:

    - Я её люблю… Тоже предлагал пожениться, но она меня осмеяла, мы тогда повздорили и расстались…

    - И теперь жалеешь?

    Сын учителя подтвердил кивком:

    - Коли б знать, что она меня не прогонит, побежал бы с радостью.

    - Несмотря на свою служанку?

    На губах у Велисария промелькнула улыбка:

    - Македония хорошая девушка. Преданная, честная. Но она для меня никто. Провожу с ней время только потому, что аскеза для мужской плоти тягостна, я нуждаюсь в женщине постоянно. Не ходить же к уличным гетерам! Если есть своё, близкое, родное… - Молодой человек вздохнул. - Но любить её не люблю. - Уточнил: - Так, как Антонину… И ещё признаюсь: Македония хоть и любит, но обыденно как-то, чересчур зажато. Делай с ней, что хочешь, а сама ничем не поможет… А зато у Нино!… Эх! Разве же словами можно объяснить!

    Пётр слегка покашлял:

    - Я тебя очень хорошо понимаю. Как в любом искусстве, в деле любви есть свои ремесленники и свои творцы. Нам с тобой, видно, повезло… - Он похлопал парня по плечу: - Нино без тебя тоже извелась. Хочет помириться. Возвращайся к ней.

    Велисарий упал перед ним на колени и воскликнул звонко:

    - Господи помилуй! Я благодарю вас, кир Пётр, за такое ваше участие. Вечным должником буду!

    Неподдельно смутившись, сын Савватия произнёс:

    - Что ты, что ты, встань сейчас же. Если кто увидит? На коленях стоять разрешается только перед Богом или василевсом.

    - Вы почти что Бог для меня и почти василевс!

    - Именно «почти». Носом в василевсы не вышел… Поднимайся, поднимайся, кому велел!

    Но счастливый гвардеец прежде поцеловал край одежд Петра и затем только сел опять на приступок. Сжав кулак, заверил:

    - Я ваш раб всецело. Выполню все, что ни прикажете.

    - Это очень ценно. В скором времени может пригодиться.

    - Вы и кир Юстин, положившись на меня, не раскаетесь.

    Примирение с Антониной получилось бурное. В первую же новую увольнительную Велисарий приехал к дому Комито с целым ворохом алых роз и браслетом с бриллиантом в коробочке. Стоя на коленях, он рассыпал цветы у ступней возлюбленной и проговорил с пафосом:

    - Нино, без тебя мне не жить! Не сердись, прости.

    Молодая танцовщица опустилась на колени напротив и отозвалась с чувством:

    - Лис, любимый, ты не представляешь, как я счастлива, что мы снова вместе. Нас нельзя разлучать надолго. Друг без друга совсем не можем. - Протянула руки, и наследник учителя гимнастики взял её ладони в свои.

    Он сказал:

    - Коль не хочешь замуж, не надо. Я согласен и так. Лишь бы быть с тобой.

    А она ответила:

    - Я согласна быть твоей женой. Но согласна и так, если передумал.

    - Я не передумал. Я не передумаю никогда. - И прижал её к себе крепко. - Милая моя, как же я соскучился!

    - Да, мой ненаглядный, я соскучилась тоже…

    Поцелуям, объятиям и взаимным клятвам не было конца. Свадьбу сыграть решили в первых числах июля 518 года, после получения из Сердики грамоты с благословением от родителя. Но крутой поворот истории не позволил их намерениям сбыться.


Глава 3


1


    У эго величества василевса Анастасия Дикора не было детей, и наследовать ему могли три племянника - Пров, Помпей и Ипатий. Но, признаться, ни один из них не стремился к власти. Тучный Пров занимался торговлей хлебом и свободное время проводил у себя в имении, услаждая слух пением рабынь, а желудок - изысканными яствами. Коротышка Помпей принимал участие в нескольких походах против персов, но всегда на вторых ролях и не проявил себя ни с какой стороны как военачальник. Хуже дело обстояло с Ипатием: нерешительный и бездарный, точно два других его брата, он, в отличие от них, думал, что умеет руководить людьми, и пытался строить из себя великого командира. А противник этого не знал и всё время смешивал ему карты. Посланный на ту же войну с персами, стал причиной нескольких поражений византийской армии, а когда дядя Анастасий бросил дорогого племянника усмирять мятеж полководца Виталиана, мало того что был разбит, но ещё и угодил в плен. Слава Богу, на кораблях подоспели свежие силы гвардейцев во главе с Юстином, разгромили мятежников и освободили Ипатия из-под стражи. Тот не метил на дядюшкин трон, ничего для этого не предпринимал, но любил порой фантазировать на досуге: хорошо бы недолго побывать в тоге императора и вкусить всеобщего почитания и боготворения, поразвлечься и пошалить, но карать и миловать, проводить реформы, враждовать с соседями, расширять границы - Боже упаси! Тут уж никакой державы со скипетром не захочешь!

    И никто из окружения василевса не рассматривал братьев как реальных преемников Анастасия.

    Самым влиятельным при дворе был Амантий, но скопцам не положено надевать корону, и ему приходилось двигать в автократоры друга - Феокрита, мистика - то бишь секретаря монарха. Феокрит происходил из города Фессалоники, по величине второго после Константинополя, из семьи конезаводчика, главного поставщика лошадей в ромейскую кавалерию. Образованный, очень даже неглупый, он умело манипулировал старым самодержцем и фактически уже правил. Но гвардейцы не жаловали его, справедливо называя чистюлей и задавакой. А ведь гвардия - основная сила, возводившая тогда на престол нового правителя. С ней нельзя было не считаться. И Амантий поэтому стлался перед Юстином, всячески задабривал, засыпал комплиментами и подарками. Дядюшка внимал лести благосклонно, от сокровищ никогда не отказывался и не раз клялся в преданности Амантию: мол, конечно, гвардия поддержит Феокрита - а кого ж ещё? Не глупца же Ипатия - говорить о нём было бы смешно! Евнух верил.

    В ночь с 8 на 9 июля 518 года разыгралась страшная гроза. Небо к вечеру стало фиолетовым, а потом и черным, солнце скрылось раньше положенного времени, и Второй Рим погрузился во тьму. По Босфору катились черные громадные волны, налетали на прибрежные камни, разбивались на тысячи серебряных брызг. То и дело между морем и тучами возникал электрический разряд молнии - нервный, быстрый, - освещал на мгновение городские стены, чаек, изумлённо сгрудившихся на песке, и рыбачьи лодки, сложенные днищами вверх. Корабли торгового флота уходили подальше в Золотой Рог, в безопасные гавани. Гром ворчал ещё в отдалении, но его раскаты приближались с каждой минутой.

    В императорском дворце многие молились, призывая Господа пощадить их, грешных, и не колебать твердь земную. Анастасий, лёжа у себя в спальне, спрашивал Амантия слабым голосом:

    - Что, гроза?

    - На подходе, ваше величество, но оракулы наши не узрели в ней ничего тревожного, - успокаивал его евнух.

    Автократор вздыхал:

    - Много понимают твои оракулы… Дармоеды, христопродавцы… Никому не верю. Даже тебе.

    Препозиту священной спальни от подобных слов было больно:

    - Мне-то почему? Чем я заслужил монаршью немилость?

    - Потому что знаю: ты и Феокрит ждёте моей смерти. На другой же день объявите, что решения Халкидона праведны, и начнёте преследовать монофиситов.

    (Надо пояснить: Анастасий отстаивал идеи монофиситства и не признавал решений IV Вселенского собора, прошедшего в Халкидоне в 451 году, на котором это течение в православии объявлялось ересью).

    - Да Господь с вами, ваше величество! - округлял глаза хитрый царедворец. - Мы и в мыслях не держали такого, молимся о вашем здоровье, не желая никаких перемен. Статус-кво нас устраивает вполне.

    - Ну, конечно, устраивает, - продолжал ворчать старый василевс. - За моей спиной проворачиваете грязные делишки, прикарманили небось полказны. Думаете, не знаю? Вот почувствую в себе больше сил, учиню разбор и отправлю Феокрита с тобой в дальний монастырь.

    - Пощадите, ваше величество, - чересчур наигранно взмолился Амантий, знавший, что силы к Анастасию никогда не вернутся. - Мы рабы ваши до конца ваших дней и печёмся исключительно о благе вашего величества и, естественно, о благе Римской империи…

    В это время гром потряс дворец, задрожали стены, и, казалось, небо может рухнуть на землю. Автократор сделался совсем бледен и, слегка приподнявшись на подушках, проговорил:

    - Боже правый, ты караешь меня за что?

    Евнух произнёс:

    - Не страшитесь, ваше величество, просто это гроза над нами. Дальше будет лучше.

    Но монарх не слушал его и молил:

    - Боже правый, смилуйся, прости. Я всегда отстаивал чистоту веры, никого не наказывал попусту и судил по справедливости… Все ромеи при мне жили ладно… Защищал границы империи от набегов арабов и авар. Своего соперника Лонгина я вот не казнил, а всего лишь постриг в монахи. И любил мою любезную Ариадну - искренней, высокой любовью, не замешанной на похоти и животной страсти. Как мы были счастливы!… Господи, прости. Ибо не виновен ни в чём! - Анастасий крестился высохшей, немощной рукой, а в потухших разноцветных глазах - голубом и карем - появились слезинки.

    Совершенно чудовищный удар грома вроде бы явился ответом на слова самодержца. Даже у скопца подогнулись колени, голова инстинктивно ушла в плечи, и глаза полезли на лоб. А с царём случилось и вовсе невероятное: отворив дырку рта - чёрную, беззубую, как земной провал, - вытянулся в струнку, изогнул спину и упал на подушки.

    - Ваше величество… ваше величество… - прошептал Амантий. - Что же это?… Неужели?… - И, отпрянув, завизжал истошно: - Лекаря, лекаря! У его величества обморок!

    Прибежавший лекарь попросил огня, слуги со свечами сгрудились у ложа, врачеватель оттянул веки августейшей особы и попробовал найти пульс. Крякнул и перекрестился. Окружение поняло и тоже перекрестилось. Евнух зашипел:

    - Сохранять спокойствие! Эта новость не должна покидать пределов священной спальни. Слышите? Мы сначала определимся с новым автократором, а уже потом объявим народу. Кто начнёт болтать раньше времени - в глотку получит тигель расплавленного свинца!

    Все заверили его в полной своей лояльности. Препозит отдал распоряжения относительно омовения тела, одеяний и отпевания, а затем вместе с Феокритом оказался у себя в комнатах, и с напором заговорил:

    - Значит, приготовься к выходу на кафисму и провозглашению. Я беру на себя Юстина и его гвардию. Денег должно хватить. Никаких отклонений от намеченных планов. Заблокируем Ипатия и его братьев в их домах, не дадим возможности встретиться с армией. Это главное.

    Феокрит сказал:

    - Надо опасаться Юстина. Он, по-моему, ведёт двойную игру.

    Но скопец только отмахнулся:

    - Ах, оставь! Что за вздор - Юстин! Грубое животное, неуч и мужлан. У него мозгов не больше, чем у кота.

    - А его племянник? У того ума хватит на двоих.

    - Слишком молодой и неопытный. Он пока щенок по сравнению с нами. Мы их обведём вокруг пальца. - И заторопил мистика: надо действовать, не терять ни минуты.

    Выслушав Амантия, дядюшка Юстин исступлённо перекрестился и невнятно произнёс положенные слова типа «прими, Господи, душу раба Твоего Анастасия» и прочее; евнух в нетерпении ёрзал на скамье, ожидая окончания этой молитвы, а потом спросил прямо:

    - Ты, надеюсь, поддержишь Феокрита?

    На лице комита экскувитов, розовом от принятого вина, и слегка бугристом по своей природе, при ответе не дрогнуло ни единой жилки:

    - Ну, о чём разговор, кир Амантий! Я всецело на вашей стороне.

    - А твои гвардейцы?

    - Несомненно, тоже. В большинстве своём.

    - В большинстве? - рассердился скопец. - Ерунда собачья. Все должны поддерживать! Все! Надо выдать воинам внеочередной донатив - жалованье на месяц вперёд.

    Дядя выпятил вперёд нижнюю губу и сказал с сомнением:

    - Где же взять столько лишних либр [10] золота?

    - От меня получишь. Минимальную сумму назови.

    Старый воин задумался:

    - Каждому по десять номисм… значит, тридцать тысяч как минимум… Почитай, четыреста пятьдесят либр!

    - Дам тебе пятьсот. Но сегодня же до полудня мы должны провозгласить Феокрита новым василевсом!

    - Надо - провозгласим!

    Между тем Пётр снова подозвал к себе Велисария и, уединившись с ним на ступеньках, ведших в караульное помещение от центральной башни, с жаром проговорил вполголоса:

    - Слушай, Лис, дело государственной важности… Ты когда-то обещал, что не пожалеешь за меня и за дядю жизни. Помнишь ли такие слова?

    - Помню, разумеется. И не отрекаюсь от них.

    - Очень хорошо. Нынче и проверим. В память об усопшем монархе дядя принесёт для гвардейцев внеочередной донатив - каждому по десять номисм…

    - О, какая щедрость!

    - Да, вот именно. И в разгар воодушевления ты обязан крикнуть: «Кира Юстина в императоры!»

    - Господи, неужто? - обомлел сын учителя.

    Собеседник посмотрел на него испытующе:

    - Или не согласен?

    Тот смущённо пробормотал:

    - Нет, всецело «за», но поддержит ли гвардия? А узнают Феокрит и Амантий… Мне тогда не снести головы…

    - Испугался, значит?

    Велисарий лихорадочно размышлял, представляя, что ему сулит каждый из возможных впоследствии вариантов. В случае провала - неизбежная кара, вплоть до смертной казни за участие в попытке перепорота. В случае успеха - милость Юстина и Петра, всяческие почести. Что же предпочесть? Он собрался духом и произнёс:

    - Да, решиться непросто, но в моём положении выбирать не приходится. Честь не позволяет. Я всё сделаю, как вы просите.

    Улыбнувшись, помощник комита экскувитов потрепал его по плечу:

    - Вот и молодцом. Сита, разумеется, тоже с нами. Надо поговорить с Кириллом - он, конечно, с гонором, но уж больно жаден и за крупную сумму мать родную продаст. Ну, держись, приятель. Жди сигнала.

    Молодой человек кивнул. Понимал, что жизнь его повисла на волоске. Умирать в восемнадцать лет очень не хотелось. Чувствовал в себе силы необъятные для великих свершений, славы, подвигов и богатства. И любви к Антонине. Состоится ли теперь у них свадьба? И увидятся ли они вообще? Ах, как сердце защемило, захотелось взвыть! Но ему нельзя поддаваться страху. Как сказал Юлий Цезарь: «Alea jacta est» - жребий брошен, Рубикон перейдён!

    В это время Сита вместе с двумя десятками верных ему гвардейцев взяли под арест Феокрита и Амантия. Евнух начал биться, угрожать, спрашивать, кто они такие, по чьему приказу сюда пришли. Сита отвечал: «По приказу комита экскувитов. Кир Юстин велел охранять вас бдительно, неусыпно, до провозглашения нового императора». Мистик засуетился: «Тут какая-то ошибка, нелепость. Ведь меня, меня хотели провозгласить!» Но возлюбленный Комито ухом не повёл: «Мне об этом ничего не известно, кир Феокрит. Подчиняюсь исключительно моему командиру».

    А Константинополь, вымытый ночным ливнем, вмиг зашевелился от новости: император умер! Анастасий Дикор отошёл в мир иной! Гвардия покажет народу своего кандидата! Надо спешить на ипподром! И толпа мужчин устремилась к цирку. Несмотря на привычную в таких случаях сумятицу и неразбериху, каждый знал своё место - консулы, сенаторы, видные аристократы занимали трибуны около кафисмы, рядом с василевсом. А простолюдины располагались на трибунах напротив; более того - партия прасинов («зелёных») находилась обычно по левую руку императора, а венетов («синих») - по правую. Каждая партия имела постоянного заправилу (димарха) - он дирижировал своими сторонниками, первым озвучивал лозунги-речёвки для дальнейшего повторения и скандирования. Ждали первых лиц.

    А в казармах у экскувитов всё прошло быстро и по плану: после выдачи денег Велисарий выкрикнул: «Кира Юстина в императоры!» - и гвардейцы взревели с воодушевлением: «Auguste! Auguste!» (то есть «Август! Август!», полностью поддерживая кандидата на августейшую должность). К экскувитам присоединились командиры столичного гарнизона, и Юстина экстренно облачили в соответствующую таким случаям одежду: весь расшитый золотом стихарь-дивустий (род туники), подпоясанный и украшенный регалиями и нашивками василевса - тувиями и кампагиями. На руках понесли к кафисме, и огромный цирк, полный зрителей, взвыл при их появлении. Кандидата в цари подняли на щит и под крики: «Наш новый император кир Юстин!» - показали трибунам. «Синие», будучи приверженцами ортодоксального течения в православии и поэтому недовольные прежней политикой Анастасия, защищавшего монофиситов, тут же поддержали: «Auguste! Auguste!» Нехотя согласились и «зелёные»: «Vivat! Vivat!» Наконец, и весь ипподром грянул одобрительно: «Justinus, vincas!» («Юстин, ты побеждаешь!») В результате компидуктор копьеносцев снял своё позолоченное ожерелье и торжественно возложил на голову дядюшки - этим завершалась «пробная коронация». Без пяти минут правителя увели в Софийский собор, а народ остался ждать завершения церемонии.

    В храме Константинопольский патриарх облачил Юстина в красную хламиду василевса, а затем увенчал императорской диадемой; произнёс благословение и провозгласил помазанником Божьим. Вся присутствовавшая в соборе знать пала перед ним на колени. Новый самодержец был довольно краток; он сказал:

    - Дети мои! Да пребудет с нами Господь! Ибо все мы живы именем Отца, Сына и Духа Святаго!

    И в сопровождении свиты возвратился на ипподром, дабы появиться перед жителями Византия во всём блеске императорских инсигний [11]. А народ приветствовал его стоя, и помпезным здравицам не было конца.

    В тот же день новый автократор распорядился задушить давнего своего приятеля евнуха Амантия и отставленного мистика Феокрита. В самом деле: для чего держать врагов у себя под боком? Дядюшка не мог допустить такое, даже не будучи человеком злым.

    Так 10 июля 518 года началось правление выходца из села Вердяни, совершенно неграмотного шестидесятивосьмилетнего крестьянина, выбившегося в военные…


2


    Разумеется, в каждой случайности есть закономерность. Византийскому обществу в тот момент нужен был именно Юстин - не юнец и не старец, - обладающий не знаниями, но опытом. Сильная рука, ортодокс во всём. Не аристократ и не неженка, не монофисит, не философ. Общество желало возвращения к ценностям Халкидонского собора, примирения с Папой Римским. Не хотело кардинальных реформ - ведь Юстин на реформы способен не был. Богачей, крупных землевладельцев полностью устраивали сложившиеся порядки: и запутанная судебная система, и продажный госаппарат, и свобода обирания населения. За хорошие деньги разрешалось покупать звания и должности. И сколачивать на них несметные состояния. Шла безбожная спекуляция иностранными товарами. Процветала работорговля…

    Да, такой, как Юстин, устраивал большинство. Он и появился.

    На второй день после воцарения дядюшка привёз во дворец жену Луппикину, и Константинопольский патриарх вскоре короновал её как императрицу (василису) Евфимию. А племянника Петра новый самодержец сделал сразу магистром оффиций - то есть фактически правой своей рукой.

    Чем руководил магистр оффиций? Очень, очень многим.

    Был начальником дворца и дворцовых служб.

    Занимался охраной императора.

    Занимался охраной арсеналов Константинополя и контролем над оружейными мастерскими.

    Лично курировал деятельность полиции и дворцовой гвардии.

    Возглавлял четыре императорских канцелярии (скринии).

    Ведал государственной почтой.

    Наконец, по современным понятиям, был главой МИДа, так как именно ему поручалось решать вопросы внешней политики Византии - вплоть до приёма иностранных послов.

    Тридцатипятилетний Пётр взялся за эту работу с энтузиазмом. Он дневал и ночевал во дворце, и у подчинённых иногда возникало ощущение, что племянник царя вездесущ: ведь его практически од- повременно видели и у логофета дрома (управляющего почт и внешних сношений), и у эпарха (градоначальника), и у комита священных щедрот (главного казначея), и у префекта претория (наместника области). Важные пергаменты лично приносил на подпись к монарху. А поскольку Юстин был неграмотен, для него изготовили золотую пластинку с прорезью слова «1е amp;Ъ› (то есть «прочёл»), и стареющий василевс, точно школьник, высунув язык от старания, выводил эти буквы по трафарету.

    А другим помощником автократора, даже более могущественным, чем Пётр, стал глава высшего совета при самодержце, первый юрист империи, называемый квестором священного дворца, видный адвокат Прокл. Много лет назад он победоносно доказал невиновность Юстина в суде - на того состряпали уголовное дело, обвиняя в растрате и желая приговорить к смертной казни, но стараниями защитника дядя был оправдан, и теперь назначил своего спасителя на одну из главных должностей в государстве.

    Сита получил место комита экскувитов. Велисарий же сделался командиром столичного военного гарнизона. Неплохая карьера для восемнадцатилетнего юноши!

    Вскоре он купил особняк в центре города - возле форума Феодосия - и переселил туда Антонину. Свадьбу они сыграли в сентябре того же 518 года, и счастливый новобрачный без раздумий усыновил отпрысков жены - сына Фотия и дочку Магну. А служанке Македонии так сказал:

    - Выбирай сама: или возвращайся обратно в Сердику, в дом к отцу, или оставайся у меня, в свите Антонины. Будешь ей служить хорошо - слава Богу. Но задумаешь нас поссорить, чтобы я вернулся к тебе, а её прогнал, станешь козни строить и наушничать - не спущу, накажу, несмотря на наши нежные отношения в прошлом. Заруби себе это на носу.

    Девушка стояла пунцовая, теребила в руках платок и концом его то и дело смахивала со щёк набегавшие слезы. Пробубнила опухшими губами:

    - Обещаю вести себя смирно. Новой госпоже не перечить. В вашу жизнь не лезть. Потому что понимаю - кто я такая и какое мне место в доме. Лишь не прогоняйте. Быть при вас - высшая для меня награда.

    Велисарий смягчился, взял служанку за подбородок, заглянул в зрачки:

    - Ну, не плачь, не плачь. Верю в твою искренность. Благодарен тебе за все, что меж нами было. Но сама видишь: я - женатый человек и обязан сохранять жене верность. То есть, как - «обязан»? Я люблю Нино и подумать даже не хочу об измене. Словом, шансов у тебя никаких.

    - Понимаю, как же.

    - Всё равно останешься?

    - Коли не прогоните - всё равно.

    - Но ведь трудно будет, ревновать начнёшь… Или нет?

    - Главное - при вас, в вашем доме, - повторяла она. - Совладаю с сердцем-то, как-нибудь осилю.

    - Ой, гляди, бедолага. Я предупредил.

    - Понимаю, как же.

    Л сама думала: «Всё равно ты мой. И моим останешься. Эта шлюха первой тебе изменит. И когда это обнаружится, и когда ей придётся убираться с позором, мы с тобой опять будем вместе. Я умею ждать. Я опять заслужу любовь».

    Антонина отнеслась к знакомству с новой горничной равнодушно, свысока, по-барски: ну, подумаешь, бывшая наложница Велисария, это не опасно; лишь произнесла:

    - На тебе будут наша спальня и детская - чистота, порядок, каждый день свежее белье, свежие цветы. Полотенца, простыни. Свечи в канделябрах. Больше ничего. А не справишься - сразу прогоню.

    - Справлюсь, ваша честь. Я работать умею.

    - Хорошо, работай.

    Госпожа подумала: «Да, мила, но, по счастью, не более того. Просто обаяние молодости. Ей всего семнадцать. Попка ещё тугая, и соски торчат. А пройдёт лет восемь, и она пожухнет. Грудь отвиснет, и живот округлится. Мне бояться нечего. Он меня на неё променять не захочет».

    Словом, зажили под одной крышей. Наблюдая друг за другом исподтишка.

    А у Лиса в начале следующего, 519 года состоялась встреча, ставшая во многом, как теперь бы сказали, судьбоносной. Нет, не с женщиной - для него достаточно было Антонины и Македонии. А с мужчиной, сделавшимся другом, ревностным помощником и надёжной опорой во всех его предприятиях. Их свела случайность.

    Велисарий, окружённый десятком конных телохранителей, возвращался домой после службы, как увидел на улочке, выходившей к Месе неподалёку от Октагона, молодого благообразного человека, явно не бедняка, судя по одежде, опустившегося в пыль на колени, и с ножом в спине, от которого по ткани туники расплывалось коричневое пятно. Человек качался и готов был упасть лицом на дорожные камни. Сын учителя соскочил с лошади и бегом направился к раненому, восклицая громко:

    - Господи, помилуй, что с вами?

    Незнакомец неуверенно поднял голову и взглянул на него мутными глазами (правый слегка косил):

    - Я не ведаю… но мне кажется, что меня убили…

    Говорил он с трудом и дышал с усилием.

    - Чепуха, не бойтесь, - приободрил его военный. - Нож, по-моему, не вошёл глубоко и в спине едва держится. Мы сейчас отвезём вас ко мне домой, и умелый лекарь сделает надёжную перевязку.

    - Право, неудобно… Вы меня не знаете…

    - Разве не христианский долг каждого - помогать ближнему своему в трудную минуту? - И велел охране: - Живо сделайте из плаща носилки. Надо положить его аккуратно. Нож пока вынимать не станем, чтоб не увеличить кровопотерю. Предоставим оперировать медику.

    - Долг… христианский… - повторял раненый, лёжа на животе на плаще. - Бог тебе воздаст, добрый человек… - И забылся, уронив голову.

    Вызванный в особняк Велисария врачеватель превосходно справился с извлечением лезвия, обработкой раны растительным бальзамом и тугой бинтовкой торса. Вскоре у больного дрогнули веки, он пришёл в себя и уставился на людей, собравшихся у постели. Слабо произнёс:

    - Где я? Что со мною?

    Доктор объяснил. Пациент мягко улыбнулся:

    - Да, припоминаю… Вы мои спасители… Я обязан вам до конца моей жизни…

    Лис его заверил:

    - Пустяки и не стоит благодарности. Лучше расскажите, кто же вы такой и каким образом оказались в столь плачевном состоянии?

    Молодой человек поведал: он Прокопий [12], родом из Кесарии - палестинского города, крупного средиземноморского порта, из богатой семьи потомков римского прокуратора Иудеи. Обучался ораторскому искусству и истории у ведущих кесарийских учёных, а недавно приехал в Константинополь совершенствовать свои знания в юриспруденции. Снял жилье в доходном доме рядом с Октагоном. И, поиздержавшись, продал в скупке золотое кольцо, получил приличные деньги и хотел ими расплатиться за комнаты. Но, как видно, грабители проследили за ним и, напав сзади, отняли монеты, а ещё и нож засадили в спину. Слава Богу, что жив остался. Но откуда теперь достать новые средства к существованию, не имеет понятия. Даже с врачом расплатиться нечем.

    Велисарий сказал:

    - Отдыхайте, не мучайтесь, не тревожьтесь. Вы попали к друзьям. С лекарем расплатимся сами. А когда поправитесь, будем думать вместе, как решить сложные проблемы. - И велел Македонии покормить недужного.

    Рана действительно оказалась не опасной и спустя три дня перестала кровоточить. Молодой кесариец встал с постели, начал выходить в сад у особняка и с немалым аппетитом поглощал приносимую ему Македонией пищу. Разговаривал с ней на самые разные темы. Девушка хвалила хозяина и вполголоса поругивала хозяйку за её капризность и взбалмошность. Про детей отзывалась так:

    - Мальчик неплохой, умненький, толковый. А вот дочка - совершенная мать, никого не слушает.

    Иногда просила Прокопия описать Кесарию, Палестину, Иерусалим с Гробом Господним. Тот рассказывал о цветущем крае, о десятках торговых судов, прибывающих из Египта на пути в Византий и наоборот - из Византия и Востока в Африку; о своеобразии населения, состоящего в основном из евреев и арабов, о Стене Плача в Иерусалиме и Святом Огне, возникающем в храме Гроба Господня в ночь на христианскую Пасху.

    - Далеко от Кесарии до Иерусалима? - спрашивала горничная.

    - Около трёх тысяч стадий - на коне два дня пути.

    - Я бы туда поехала, чтоб постричься в монахини, - признавалась служанка.

    - Хочешь в монастырь? - удивлялся он.

    - Не теперь, конечно, а в конце жизни. Чтобы отмолить и свои грехи, и грехи любимых.

    - Много ли грехов-то?

    - Для монастыря хватит.

    Новый собеседник был ей симпатичен - ясное лицо, небольшая каштановая бородка, бархатистый голос. Правда, чуть сутулые плечи и косой правый глаз, но мужчину это не слишком портило. Если бы не Лис, то могла бы в него влюбиться. А при Велисарии - нет, сердце Македонии занято другим, и с Прокопием у неё возможна только чистая дружба.

    Появившийся вскоре командир столичного гарнизона обратился к гостю с деловым предложением: стать начальником его канцелярии и вести с понедельника по пятницу всю документацию, а в субботу - дополнительный выходной, чтобы дать ему возможность заниматься своей наукой.

    - Половина либры золота в год устроит вас? - перешёл к конкретике сын учителя. - Плюс по будням - казённая еда. Жить вы можете во флигеле моего дома - здесь спокойнее, чем в доходном доме, тишина и уединение, а зато всегда окажетесь под рукой, сможем говорить и о службе, и на отвлечённые темы; я люблю беседовать с умными людьми.

    Поклонившись, Прокопий поблагодарил и ответил:

    - Принимаю ваше предложение с радостью. Вы как будто самой судьбой мне посланы. Никогда не хотел превратиться в учёную крысу и глотать пыль архивов. Находиться в гуще событий, чтоб потом их запечатлеть на пергаменте для грядущих поколений - вот моя мечта.

    - Значит, мы поладим, - широко улыбнулся Велисарий. - Предлагаю отметить наше соглашение за кувшинчиком доброго вина. Заодно перейдём на «ты». Вы не возражаете?

    - Я приму за честь. Мы почти ровесники - я немного старше, года на четыре. Но моя учёность - тлен и гиль по сравнению с вашей силой и энергией; чувствую, что вижу перед собой великого человека.

    Начинающий командир замахал руками:

    - Перестаньте льстить. Вы умелый оратор, но среди приятелей пафос ни к чему. Можешь называть меня просто Лис, как мои товарищи.

    - Ну, а ты меня - просто Прок, - согласился тот.

    - Что ж, из нашего знакомства выйдет прок! - скаламбурил славянин («Prokopeo» по-гречески означает «перспективный», «целеустремлённый», «толковый»). И они пожали друг другу руки.


3


    Первые годы правления нового василевса были отмечены усилением ортодоксов в православии и гонениями на монофиситов. Самодержец сместил Константинопольского патриарха Тимофея, монофисита, посадив на священный трон ортодокса Иоанна. Правда, тот вскоре умер, и пришлось призвать ещё одного, даже более консервативного архипастыря - Епифания. Он повёл борьбу по нескольким направлениям - кроме манихеев, принялся преследовать и других еретиков - ариан, павликан, несториан и савватиан; безусловно, не привечал иудеев и язычников (тех, кто продолжал поклоняться Зевсу, Аполлону, Афине и другим олимпийцам). Эти действия заслужили одобрение Папы Римского, и сложились предпосылки для переговоров о единстве Церквей. Так, на Пасху 519 года посетили Константинополь римские епископы, и в Великий Четверг 28 марта тысячи людей поспешили получить причастие из их рук. Торжество идей Халкидонского собора было полным. Кроме этого, старина Юстин, думая о восстановлении прежней империи, совершил акт доброй воли - предложил готам, захватившим Италию и Рим, быть его друзьями и впоследствии, усыновив малолетнего короля варваров Аталариха [13], произвёл в византийские консулы.

    Впрочем, этими деяниями и исчерпывается перечень начинаний византийского самодержца. Больше ничего менять у себя в государстве он не захотел.

    Слишком много пил и от этого довольно быстро дряхлел. А на все попытки племянника побудить царя к преобразованиям отвечал угрюмо: «Это не по мне. Я пожил на свете и знаю: все нововведения пользы не приносят. Надо не новое вводить, а, наоборот, возвращаться к старому. К тем порядкам, при которых был мир и лад». - «Никогда на свете не было ни мира, ни лада, - продолжал упорствовать Пётр. - Вечные раздоры и войны. И поэтому идти следует вперёд, а не вспять. Улучшать работу чиновников, гвардии и Церкви; вся страна должна заработать, словно хорошо отлаженный механизм, на основе единства светских и церковных властей». Сморщившись, Юстин раздражался: «Петра, замолчи. От твоих учёных слов уши вянут. Я неграмотный крестьянин и усвоил одно: не касайся осиного гнезда, и оно даст тебе пройти мимо; только тронь - жди ужасного наказания мерзких тварей. А народ - те же осы. Лишний раз лучше не тревожить. Механизм, как изволил выразиться, худо-бедно работает - ну и слава Богу! Не замай. Потому что любое изменение принесёт одним выгоду, а других - обидит. И обиженные станут шуметь. И пошло-поехало! После сам же костей не соберёшь. Нет, оставь: дай дожить спокойно».

    Точно так же отвечал автократор и на просьбы сына Савватия разрешить ему брак с Феодорой. Схлёбывал вино и ворчал: «Ну, опять заладил! Сказано же было: против воли Луппикины я не пойду. А она человек строгих правил. Видеть своей невесткой бывшую танцовщицу не желает. - Поднимал толстый палец кверху: - И не возражай. Спорить с дядей родным, да ещё и с императором - грех и преступление. Стоит мне чихнуть - и тебя не будет на свете; или жизнь окончишь в монастыре. Так что прикуси язычок. Лучше сядь и выпей за компанию. Мы с тобой родня. И должны не ссориться, а держаться вместе. Если мы поссоримся - всё тогда пойдёт прахом!»

    Возвращаясь в субботу после службы домой (в будни он, как правило, ночевал во дворце), к Феодоре под одеяло, молодой магистр оффиций разражался гневной тирадой - обзывал монарха старым обалдуем п дураком; признавался подруге, лязгая зубами: «Вот клянусь - взял бы шёлковый шнурок от портьеры и на дядиной шее затянул. Руки так и чешутся. Не могу смотреть на оплывшую эту рожу пьяную и свинячьи глазки. Бедная Романия! У такой великой державы на престоле - полное ничтожество!» Женщина пыталась его успокоить: «Потерпи, Петра, потерпи. Не имеешь права говорить своё мнение раньше времени. Должен оставаться дядиным любимчиком. Образцовым племянником, верным его идеям и взглядам. Угождать во всём. Слушаться, кивать. Выполнять каждое чудачество и любую прихоть. Погоди, мы ещё своё наверстаем». Он её нежно обнимал, целовал и спрашивал: «Правду говоришь - точно наверстаем?» - «И не сомневайся. Все мои гадания говорят одно: ты взойдёшь на трон после дяди, став Юстином-младшим - то есть Юстинианом». Хохотнув, повторял с улыбкой: «Юстиниан Первый… Неплохое прозвище. И красивое, и почтительное по отношению к царствующему монарху. Вроде тень Юстина - до поры до времени… - Прижимался к ней, полный благодарности: - Ты моя богиня. Вдохновляешь, учишь. Что б я без тебя делал?» Феодора вторила: «Мы теперь едины. Нас не одолеть никому. Мой Юстиниан… победитель… царь!»

    По совету своей возлюбленной, потихоньку, исподволь, начал собирать верных себе людей. Поручил казну выходцу из Сирии Петру Варсиме, ловкому и хитрому финансисту. А другого Петра - Патрикия из Фессалоник - сделал логофетом дрома. Иоанну из Каппадокии [14] выбил должность логофета стад - императорских поместий. Армянину Нарсесу, евнуху, вверил снабжение армии. Продолжал дружить с Велисарием и Ситой, через них коротко сошёлся и с ещё одним молодым военачальником - командиром конницы племени гепидов - Мундом. Так в руках магистра оффиций постепенно оказывалась вся реальная власть. Главное, к нему хорошо относилась молодая поросль - выходцы из далёких и близких провинций, делавшие карьеру во Втором Риме; юноши считали, что он может стать их главой и лидером; поначалу в шутку, а затем всерьёз называли Юстинианом, несомненным преемником августейшего дяди.

    Но противники тоже не дремали. Патриарх Епифаний относился с предубеждением: называл Петра грешником, так как тот жил в гражданском браке с бывшей фигляркой, да ещё и ярой монофиситкой. И не упускал случая, чтобы донести Юстину на племянника, выставить его в невыгодном свете. Постоянно жаловался и квестор священного дворца Прокл, выразитель настроений большинства сенаторов - пожилых аристократов и противников всего нового; их безумно раздражала пронырливость молодых провинциалов, жаждавших занять лучшие места в государстве. Правда, сам Юстин тоже был провинциалом, но его консерватизм и солидный возраст не внушали сенаторам недоверия, и они считали его своим.

    Император, скучая, слушал обе стороны, откровенно зевал во время докладов, иногда просто засыпал. И не принимал сторону ни тех, ни других. Мудро полагая, что, пока петухи дерутся, он стоит над схваткой как бесстрастный арбитр и ему самому опасаться нечего. Говорил племяннику: «В первую очередь бойся не народа, а знать. Потому что волнения плебса - это просто бунт, подавить который ничего не стоит. Но как только во главе бунта появляется знатный человек, умный, хитрый, да ещё с оружием и деньгами, тут уж не до смеха. Словом, пока я жив, Прокл ничего не предпримет. Но потом… всё возможно!» У Петра на кончике языка повисала фраза: «Значит, паше величество хочет видеть меня собственным преемником?» - и страшился произнести, сдерживал себя. Был безмерно счастлив, удостоившись в 521 году звания консула.

    Помогал дряхлеющему монарху упрочать свои связи с Римом. Даже сочинил от его лица бесконечно доброжелательное послание Папе, где подчёркивалась решимость Юстина возвратить всех еретиков н лоно Церкви. Но ни в коем случае не силой, а разумными доводами: «Подобает длительные ошибки исправлять с мягкостью и снисхождением, - утверждал сын Савватия. - Тот хороший лекарь, кто, вылечивая одну болезнь, не способствует появлению новых». Папа на письмо отозвался с воодушевлением и заверил, что в ближайшее время посетит Византий для дальнейших бесед о преодолении разногласий.

    Но не смог приехать по причине своей скоропостижной кончины. Новый Папа на Босфор не спешил, относясь к Константинополю с подозрением. Снова началась переписка, а зимой 522 года отдала Богу душу Луппикина-Евфимия, и скорбящему василевсу было не до гостей.

    Смерть жены подкосила дядю. У него начался запой, оголтелый, самоуничтожающий, и другой, будь на его месте, просто сразу умер бы от обилия потреблённого алкоголя. Но крестьянский организм выдержал, не сдался, хоть и ослабел сильно. Из угара в мир автократор возвратился бледный, исхудавший, плохо говорящий и туго соображающий. Восстанавливался с трудом. Часто приходил к саркофагу возлюбленной, становился перед ним на колени, плакал и молился. А в беседах с племянником говорил: «Жизнь моя окончена. Без Лулу я никто. Для неё карабкался вверх, для неё работал локтями и расталкивал остальных. Ради слов её: «Ты герой, Юстин, и достоин моей любви». Высшая награда на свете - быть достойным любви кого бы то ни было. Ленты, позументы, сокровища - это всё вторично. Не имеют никакого значения, если умерло главное - любовь». Пётр его просил: «Но теперь-то разрешишь узаконить мою любовь?» Император моргал рассеянно, не совсем понимая, на каком разрешении настаивает племянник. А поняв, бубнил: «Погоди… не время… пусть пройдёт сорок дней хотя бы… Ведь Лулу не хотела этой свадьбы, и тревожить её в раю недостойно. Через сорок дней, как положено, дух её успокоится, и тогда… вероятно… Не забудь мне напомнить».

    Да уж не забыл! В марте 523 года, подавая самодержцу на подпись новые пергаменты, сухо комментировал: это - договор с персами об отходе к Романии завоёванной нами Лазики - где живут сваны, абазги, лазы; это - указ о выплате армии нового донатива; это - указ на выдачу денег для ремонта дворца Вуколеон; это - указ о возведении в патриции некоторых господ…

    - А кого именно? - оживился монарх, выводя по трафарету вздрагивавшей рукой «1е^Ь›.

    - Иоанна Каппадокийца…

    - Это можно, он достойный муж…

    - И его супругу…

    - Тоже хорошо.

    - И Петра Варсиму с супругой…

    - Ладно, я не против.

    - Феодору из Антиохии…

    У Юстина изогнулась левая бровь:

    - Кто такая?

    Пётр покраснел:

    - Ну, с которой… в общем, моя невеста…

    Василевс усмехнулся:

    - Ты опять за старое? Танцовщицу в патрицианки? Не осудят ли сенаторы нас? И его высокопреосвященство?

    Глядя исподлобья, молодой магистр оффиций ответил:

    - Феодора давно ведёт честный образ жизни.

    - Честной манихейки?

    - Нет, она готова вернуться в лоно православия.

    - Не свисти, не верю. Худшей еретички свет не видывал.

    Задрожав, племянник воскликнул:

    - Дядя, дядя!… Ваше величество! Вспомните свою любовь к покойнице Луппикине, царствие ей небесное! Взяли её в походе как военный трофей, а потом женились, сделали патрицианкой, а затем и императрицей! Почему же мне, единственному наследнику, вы отказываете в счастье жить с любимой женщиной? Пусть и грешницей, но раскаявшейся? Любящей меня беззаветно?

    Автократор выслушал его молча, проводя толстым пальцем по блестящему золотому трафарету. Проворчал негромко:

    - Что равнять Лулу с Феодорой? Та была рабыней волею судеб и кому попало добровольно не отдавалась. Поклонялась Троице Святой по канонам православия. А твоя эта шалопутка? Неужели других невест нет в Романии, более достойных?

    Пётр произнёс твёрдо:

    - Мне никто не нужен, кроме моей возлюбленной.

    - Вот осел упрямый, право слово… Ладно, не сердись. Где указ? Давай. Подпишу, согласен. Пользуйся тем, что иных наследников не имею, выбирать не приходится. - И вздохнул устало: - Дураки мы все, кто стремится к трону. Ничего хорошего в императорской власти нет. Даже императоры смертны. И не могут спасти от гибели близких своих. И не могут сделать людей счастливыми росчерком пера… А тогда зачем? Ты ещё не понял… Но когда поймёшь, будет слишком поздно.

    Вскоре сыну Савватия удалось получить благословение самодержца и на брачную церемонию. Празднество прошло скромно, без большого съезда гостей, в дальней церкви Хоры и Влахернском дворце, расположенном возле башни Анемы, где стоят Деревянные ворота. Сита говорил, что, коль скоро по недавнему указу василевса высшие чины и сенаторы могут теперь жениться на бывших танцовщицах, он в ближайшее время обвенчается с Комито, а тем более у них подрастает дочка Софья. Велисарий пришёл с Антониной, и на эту пару - молодых, красивых, весёлых - любовались чаще, чем на жениха и невесту. Впрочем, Феодора тоже была прелестна - в дорогих одеждах, усыпанных жемчугом, в филигранном венце и бусах из рубинов с гранатами. Изумрудные глаза прямо-таки сияли от счастья. А противный зуб оказался выбеленным и не портил улыбки. Ей под стать был молодожён - коренастый, розовощёкий, в тёмно-синем плаще магистра оффиций. И хотя им обоим было немало лет (мужу - сорок, а жене - даже сорок три), выглядели они нестарыми. Он - без малейшей седины, только с намечавшимися залысинами, а она седину закрашивала хной. Гости произносили здравицы, поражаясь изысканности блюд, и плясали в кругу незатейливые свадебные танцы - помесь греческих и славянских. Наконец повенчанных отпустили на брачное ложе, и они, оставшись наедине, долго обсуждали случившееся. Феодора без конца вспоминала:

    - Хор звучал изумительно, я растрогалась от многоголосицы певчих - так возвышенно, с настоящей святостью их псалмы лились. И его высокопреосвященство был на высоте, говорил душевно.

    - Да, и мне понравилось, - соглашался Пётр.

    - Даже хорошо, что дядюшка не пожаловал. Сразу бы пошла суета, беготня, хлопоты ненужные. Как же, василевс! Надо охранять, лебезить, приветствовать… Много шума, а толку чуть.

    - Да, чиновники-хлопотуны надоели. Сколько их вокруг развелось! Я бы уменьшил их число раза в три.

    Женщина сворачивалась клубочком у него под боком:

    - Вот и сократишь в своё время, Юстиниан…

    - Ох, не сглазь, не сглазь, родная. Сплюнь через левое плечо.

    - Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить.

    - Я по деревяшке ещё постучу, по славянской традиции. Древние славяне поклонялись деревьям, из деревьев вырезали божков и, прося у них милостей, ласково постукивали по ним. И произносили: «Ом-хайе!» То есть: «Славься, боже!»

    - Ом-хайе, - повторяла женщина. - Но в тебе ведь славянской крови немного?

    - Четверть будет. Четверть эллинской, четверть ромейской, четверть албанской. Квартерон называется.

    - Говорят, что когда много разных наций намешано, самые талантливые люди выходят.

    Он смеялся, обнимая её:

    - Да уж, мы такие! - Крепко целовал. - Жёнушка моя дорогая. Как же я люблю тебя, заинька, голубка! Каждую твою чёрточку, складочку, прожилку. Так бы и лобзал бесконечно. Кем я был без тебя? Сосунок, цыплёнок. Мало что понимал в жизни. Ты меня вдохновила на борьбу и на славу. Ты дала мне новое имя - Юстиниан. Пусть пока это тень Юстина, по-славянски - «Юстинко». Но ведь часто тень по величине превышает сам объект!

    Феодора тёрлась о его плечо:

    - Ты перерастёшь. И твоя колонна будет выситься на Августеоне - затмевая колонны Константина, Аркадия и Маркиана!

    - Ох, уж размечталась!

    - Так и будет, не сомневайся.

    - Что, опять гадала?

    - Да, немного, но главное - это ощущение. Чувствую всей кожей: от твоих деяний мир оцепенеет, восхитится и застынет благоговейно, словно от семи чудес света.

    - О, твоими бы устами да мёд пить!

    - Хочешь меду из моих уст? - улыбалась красавица, скидывая одежды.

    - Да, ещё бы! Ты теперь моя перед Богом и перед людьми - во имя Отца, Сына и Святаго Духа.

    - Не забудь крест нательный снять, ибо не положено заниматься этим в кресте.

    - Господи, какой же ты праведницей стала!


4


    Наконец договорились о приезде Папы Римского Иоанна I. Старый император даже как-то помолодел, выглядел бодрее и твёрже, сам вставал с постели, ездил на прогулки за город и восклицал: «Если помирю Запад и Восток, то умру спокойно, ибо Церковь единая восстановит и единую Римскую империю». Ни его, ни Петра не смущал неизбежный раскол с монофиситами: ведь коль скоро Константинополь и Рим объединятся на основе ортодоксии, на основе решений Халкидона, то Армения, Сирия, Палестина и Египет, где сильно монофиситство, захотят уйти прочь и порвут с Византием - словом, приобретя одно, потеряешь другое. Но племянник и дядя не хотели видеть этой угрозы. Слово «Рим» зачаровывало их. «Рим», «империя от Босфора до Геркулесовых столбов», «Карфаген», «Сицилия» - это было важнее всех Армений и Сирий, вместе взятых. Даже влияние Феодоры здесь не помогло: муж смотрел снисходительно на её иные религиозные взгляды, но своих не менял ни на йоту.

    Папа приехал летом 525 года. К этому времени Пётр приобрёл столь большое влияние при дворе, что чиновники приходили решать важные вопросы именно к нему, а не к василевсу. Имя Юстиниан было закреплено за ним официально, повелением самодержца. И Юстин нигде на людях больше не появлялся без племянника, зачастую также с его супругой. Вот и тут, на встречу с Иоанном I, выехали грандиозной процессией: автократор со свитой и охраной, Пётр с Феодорой, патриарх со своими иерархами, все сенаторы и прочая городская знать. Отдавая дань уважения понтифику, принимали его сначала вне укреплений Константинополя, чтобы вместе затем предстать перед взорами сгрудившихся на улицах и форумах византийцев (как теперь встречают лидеров иностранных государств в аэропорту).

    Рано утром покинули дворец, миновали Месу, Золотые ворота, удалились от стены Феодосия на несколько стадиев и остановились на берегу одной из бухт Мраморного моря, где стоял на рейде корабль с прибывшим Папой. Разместились под заранее натянутыми тентами и в походных шатрах.

    День был жаркий и солнечный. В ослепительно синем небе проплывали редкие облака. Изумрудное море раболепно посверкивало чешуёй-зыбью.

    Императора обмахивали веерами. Он спросил вина, но, схлебнув, поморщился: тёплое, противное.

    Пётр, заслонившись от яркого света ладонью, вглядывался вдаль: где же гость, отчего не едет? Наконец увидел небольшую лодку с гребцами, отделившуюся от борта парусного судна. Все привстали в ожидании Папы.

    Слуги вбежали в воду, ухватили лодку и втащили на гальку. Приближенные вывели Иоанна I на мохнатый ковёр, предварительно расстеленный на земле. У епископа Рима было узкое длинное лицо, безбородое и морщинистое. Белые одеяния болтались на нём, как на вешалке; на седых редких волосах чудом держалась шапочка-пилеолус. «Прямо-таки ходячие мощи, - промелькнуло в голове у племянника василевса. - Тоже не жилец. Договариваться с ним - только время тратить. Надо бы поставить на святой престол более здорового человека… - И поймал себя на следующей мысли: - Рассуждаю, прямо как действующий царь. Дядя приучил. А ещё не факт, будут ли войска за меня. И сенат. И его святейшество. Расслабляться рано».

    Феодора шепнула:

    - Интересно, кто умрёт раньше - Иоанн или же Юстин?

    Пётр вздрогнул:

    - Господи помилуй! Как не стыдно думать про такое?

    А жена усмехнулась:

    - Разве ты думал по-другому?

    «Да она насквозь меня видит, - внутренне поёжился он. - Может, я женился на ведьме?»

    Между тем византийский самодержец встал с походного трона, установленного под тентом, сделал несколько нетвёрдых шагов к римскому епископу и склонился перед ним до земли. Все не ожидали такого жеста, ахнули, привстали на цыпочки, посчитали даже, что Юстин не в себе и теряет сознание, но монарх распрямил спину без посторонней помощи. Папа осенил его крестным знамением, и они обнялись по-братски. Вздох облегчения вырвался у свиты. Иоанн сказал:

    - Это исторический день. Мы покончим с прежними разногласиями, отречёмся от всех документов, принятых ещё при царе Зеноне, обеляющих манихеев. И заложим основу для восстановления Римской империи. Верю, что придёт час освобождения, и ромейское воинство вступит в Вечный город, а проклятые варвары уберутся в свои пределы. С нами Бог! Значит, и в победе можно не сомневаться.

    Василевс промокнул платком выступившие слезы:

    - Славные слова! Жаль, что мы не доживём до триумфа… Но наследники, те, кто нынче молод, я уверен, доживут и увидят… Надо им помочь - всем, что в силах наших…

    Сев на лошадей, погрузившись в повозки, обе стороны покатили к Константинополю. Папа отслужил литургию в соборе Святой Софии и затем беседовал с православными епископами. В общем, видимость удачи создавалась полная. Но противники ортодоксии были ещё сильны. Феодора писала своему учителю Севиру в Александрию: «Недовольных приездом Папы средь народа немало. Даже слухи ходили, будто он - Антихрист и прилично побить его каменьями, но гвардейцам эпарха удалось навести в городе порядок. Впрочем, это затишье временно. Иоанн и Юстин - немощные старцы, скоро улетят в мир иной, и тогда посмотрим, кто кого победит. Моего супруга я берусь склонить если и не к вере в наши принципы, то, во всяком случае, к пониманию их и лояльности к ним. Обещаю, владыка: торжеству Халкидонского собора не быть; мы посадим в Риме своего Папу и объединим империю на основе истинных идей». А Севир благословил её в ответном послании на благое дело.

    Не прошло и двух лет, как она приступила к выполнению тайных замыслов.


5


    А в семье Велисария в это время тоже произошло важное событие, повлиявшее затем на всю его жизнь.

    Дети Антонины превратились в отроков. Дочке Магне было уже двенадцать, девочка пока не совсем оформилась и стеснялась своих длинных, тонких, неуклюжих, с её точки зрения, ног и рук, но любила прихорашиваться, глядя в металлическую отполированную пластинку, покрытую серебром, подвивать волосы и подкрашивать брови с ресницами. Поговаривала о скором замужестве (в Византии брачный возраст для девочек наступал с двенадцати, а для мальчиков - с четырнадцати лет).

    А её брат Фотий хоть и мог жениться тоже, так как ему исполнилось именно четырнадцать, - о семейных узах пока не думал. Для него кумиром был отчим - Велисарий, мужественный воин, справедливый родитель, рассудительный муж, - и подросток мечтал о военной службе, ратных подвигах, бранной славе. Научился скакать на лошади, метко стрелять из лука и рубиться в рукопашном бою. Математика, геометрия и словесность с Законом Божьим интересовали его значительно меньше. В гимнастической школе он и познакомился со своим сверстником - Феодосием, мальчиком красивым, артистичным и добрым. Тот наоборот, больше тяготел к наукам и книжкам, нежели к физическим упражнениям, но осознавал, что атлетикой заниматься надо, чтобы не закиснуть, и ходил в гимнасию наравне с другими.

    Пареньки сдружились. Вместе готовились к экзаменам, бегали купаться, а в четырнадцать лет в первый раз «болели» на ипподроме (оба стали поклонниками «синих» - венетов). По примеру многих, заказали себе одежды болельщиков - голубые хитоны; часть материи, закрывавшая руку, туго стягивалась у кисти, а оттуда до плеча расширялась, и, когда человек начинал во время забега кричать, подняв руку, весь хитон раздувался, как парус. К этому плащу полагались голубые накидки с красивой каймой, вислые штаны и ботинки с загнутыми носами. Стриглись фанаты скачек тоже по-особому: спереди до висков волосы сбривались, а зато сзади отращивались до плеч и торчали нечёсаными. И подобная мода называлась «гуннской».

    Если Фотий болел по-настоящему, искренне, всем сердцем, то его приятель - больше за компанию, чтобы поддержать друга. Он имел нрав спокойный, миролюбивый и предпочитал беседовать на досуге с проживавшим в доме Велисария ритором и историком Прокопием, исполнявшим обязанности завканцелярией столичного гарнизона и советника командира по юридическим вопросам. Феодосий задавал ему вопросы разного толка - от античной хронологии до воззрений на международные отношения Византии; иногда даже оппонировал, и такие споры очень нравились самому Прокопию. Надо сказать, что мальчик нравился в семье всем: Лису - за хорошее влияние на Фотия, помощь ему в учёбе; Антонине - за изысканные манеры аристократа и отличную правильную речь; Магне - просто как молодой человек, умный, обаятельный, сильный; даже Македонии - по особым соображениям, о которых она не могла распространяться, но имела в виду как главное орудие в мысленной борьбе против Антонины. Сам подросток с удовольствием посещал их дом. И когда с его родными приключилось несчастье, прибежал сразу в особняк товарища - бледный, перепуганный, с округлившимися от страха глазами.

    А событие было в самом деле трагическое: в комнатах у его родителей обвалился потолок, погребя под собой всех живых - мать, отца, двух сестёр и слуг. Лишь один Феодосий спасся, так как находился в это время в гимнасии. Мальчик сдерживал слезы и не мог сдержать, вытирал ладонями и дрожащим голосом повторял:

    - Почему, почему такое? Чем я провинился? Отчего Господь так несправедлив ко мне?

    Антонина с Велисарием и Фотий успокаивали его как могли.

    - Твой отец - сенатор, человек небедный, и тебе в наследство перейдёт немалое состояние, - говорила дама.

    - Ничего мне не нужно, - лепетал страдалец. - Лишь бы маменька и папенька, обе мои сестрёнки остались живы…

    Командир столичного гарнизона брал его за локоть:

    - Боже мой, о чём ты? Их уже не вернуть: Бог дал - Бог взял, сетовать грешно. Надо сохранять мужество. Мы тебя в беде не оставим. Я возьму над тобой опеку, даже, если хочешь, усыновлю. Станешь жить у нас, мы тебе хоть в чём-то постараемся заменить погибших…

    Паренёк смотрел и не понимал, что ему предлагают, отвечал невпопад и твердил, как умалишённый: «Ничего не надо… только бы мои были живы…»

    Но прошёл день-другой, состоялись похороны, Феодосий поселился в доме у приятеля, Велисарий с помощью Прокопия подготовил всё необходимые документы для усыновления и вступил в родительские права (получив, кстати, в полное своё распоряжение крупное имущество - и обширные земли, и стада на них, и кожевенные, ткацкие мастерские). Мальчик понемногу начал оживать, лучше ел, лучше спал и порой даже улыбался. Все к нему относились с нежностью. А хозяйка опекала по-матерински: приходила благословить и поцеловать на ночь, ревностно следила за его гардеробом, потчевала с усердием. Как-то Магна пожаловалась брату: «Маменька заботится о нём больше, чем о нас. Не находишь?» Тот пожал плечами: «Я не замечал. Может быть, и так. Что же в том дурного? Надо поддержать человека в трудную минуту». - «Ну, не так же пылко!» - «Что ты хочешь этим сказать?» Девочка замялась, буркнула в ответ: «Ничего решительно. Просто неприятно». - «Ты ревнуешь, что ли?» - «Я? С чего ты взял?» - но покрылась пятнами от висков до шеи.

    Велисарий тоже не замечал ничего плохого. Он с утра до вечера пропадал в казармах, на плацу, проводил инспекции караулов и следил за строительством новых укреплений. Время было тревожное: император дряхлел, мог уйти не сегодня-завтра, и Петру-Юстиниану приходилось брать на себя ответственность за империю, за народ, а без помощи друзей он не устоит, не удержится на вершине власти. Сита, Велисарий, Мунд, Нарсес - вот его опора. Сила, которую трудно одолеть.

    И Прокопий в своих учёных заботах мало обращал внимания на симпатию Антонины к новичку в доме. Только Македония видела и знала: быть большой беде; но ждала и молчала; думала, что эта беда ей сыграет на руку.


6


    А Юстин действительно очень сильно сдал. Не настолько, правда, как его предшественник Анастасий, находившийся в последние месяцы своего правления в полной немощи, но ходил с трудом, появлялся на людях редко и делами страны интересовался вяло. Продолжал много пить, а в нетрезвом виде или пел старинные армейские песни, или плакал по покойной Евфимии. Летом 526 года с ним случился микроудар, ненадолго отнялись правая рука и нога, затруднилась речь. Только к осени он пришёл в относительную норму, по совету лекарей выпивал только за обедом и довольно скромно, но, как всякий пьяница, переставший получать прежнюю привычную дозу алкоголя, раздражался чаще, нервничал, придирался к слугам, а порою впадал в депрессию, говорил о смерти и молился у образов. В марте 527 года у него был второй удар, тоже не фатальный, но сильнее прежнего, и, хотя рука с ногой вскоре заработали, разговаривал значительно хуже - медленно, нечётко. Глядя на племянника как-то боком, шевелил языком с усилием:

    - Час мой близок, Петра… Нет, не возмущайся и не делай вид, будто не согласен… Все мы смертны, императоры в том числе, и никто не избежит сей печальной участи… В молодости кажется, что в запасе ещё столько времени, и днём больше, днём меньше - всё равно; а теперь дорожишь не днём - каждым выпавшим по милости Божьей мигом… У меня на плечах империя. Но они устали, плечи, скоро обессилят совсем. Принимай дела. Чтобы избежать козней и дворцовых интриг, я желаю сам тебе передать бразды и спокойно благословить на единоличное управление.

    Пётр, взволнованный, взбудораженный дядиными словами, опустился перед ним на колени и поцеловал в грудь (по тогдашней византийской традиции, василевсу целовали не руку, но перси). Дядя потрепал его по щеке:

    - Ух, ты мой красавчик! Умный, хитрый… Думаешь о власти давно. Подбираешь себе соратников, расставляешь всюду своих людей… Знаю, вижу. Полностью согласен… Я случайно оказался на троне. Понимаю, да. Человек неграмотный, грубый, не имеет права распоряжаться такой страной… Но моё правление было необходимо, определено Всевышним, - чтобы проложить дорогу тебе, сделать василевсом тебя. Ты с твоим умом, знаниями, силой - и одновременно гонором, волей к достижению цели - станешь лучшим автократором за историю Рима. Верю в это. Если бы не верил, то не помогал бы. Ты сумеешь победить лихоимство и наладить государственный механизм… навести порядок в хозяйстве и вернуть империи утраченные земли… Не жалей живота своего! И тогда благодарные народы сложат о тебе песни, возведут монументы, помянут добрым словом… А с тобой - и обо мне вспомнят… - От усталости у Юстина смежились веки; их не поднимая, он проговорил: - Подготовь указ. Назначаю тебя моим соправителем. С титулом августа. Все твои дальнейшие распоряжения принимают силу закона, как мои… Но моих отныне, впрочем, не будет. - Приоткрыв глаза, император выдохнул: - Нет, одно распоряжение напоследок издам: я повелеваю упокоить меня в храме Святых Апостолов рядом с саркофагом Лулу. Чтобы нам вовек больше не расстаться…

    Он сидел морщинистый, сгорбленный, совершенно лысый, с несколько перекошенной правой половиной лица. Бедный больной старик, а не повелитель необъятной державы, миллионов жизней.

    Стоя на коленях, Пётр взял его за руку:

    - Дядюшка, родной… Обещаю тебе, что не пожалеешь о своём выборе. Я уже не мальчик и с тобой рядом научился многому, научился ладить с людьми, предугадывать настроения, требовать и миловать. Ты передаёшь империю доброму православному. Я не посрамлю имени Юстина. Ибо - Юстиниан, продолжатель твоего дела, продолжатель твоего рода. Да свершится воля Небес!

    Автократор посмотрел на него печально:

    - Мне-то ничего, я уйду, а тебе будет каково? Главный мой совет: не гони лошадей слишком быстро, Петра. Или сдохнут, кони-то, загнанные рухнут, или понесут и тебя угробят. Осторожней управляй, осторожней. На неспешном шаге. И коней сохранишь, и возницей останешься…

    Слушатель склонил голову:

    - Несомненно, ваше величество… Буду следовать вашему совету во всём. Так благословите на поприще сие!

    Василевс перекрестил его дрожащими пальцами:

    - С Богом, деточка. Жаль, что сестра Милица, а твоя маменька покойная, не увидит тебя на троне. Царствие ей Небесное! А свою сестру Вигилянцию выпиши из Сердики. Пусть живёт с нами во дворце. Вместе с сыновьями. Коль своих наследников не имеешь, передашь правление одному из племянников.

    - Обязательно, дядя, обязательно. И ещё у отца моего, Савватия, есть племянник Герман - мой двоюродный брат. У него тоже дети, я хочу тоже подобающим образом приютить их.

    - Я не возражаю. Только дети от Вигилянции мне дороже, потому как родней.

    Церемония коронации соправителя состоялась 17 апреля 527 года. Пётр предусмотрительно внёс в проект указа и жену Феодору, а неграмотный Юстин начертал «legi», этого не ведая. То есть короновали сразу обоих: муж получил титул августа, а жена - августы. Патриарх возложил им на головы диадемы и венчал тем самым на царство наравне с правящим императором. Вся стоявшая в храме Святой Софии знать пала ниц, распластавшись на полу перед новыми владыками. Вся Восточная империя, весь Второй Рим оказался у ног небогатого выходца из Сердики и трактирной танцовщицы. Но империи нужна была молодая, буйная кровь. Для последней попытки своего возрождения.


7


    Весть о соправлении Юстиниана мало удивила население государства. Люди понимали давно, что племянник придёт на смену дяде, и не возражали. Собственно, провинциям было всё равно: лишь бы центр их не донимал, разрешал действовать, как раньше, брал положенные налоги - и баста. Здесь кипела собственная, совершенно отличная от Константинополя жизнь, правили местные богатеи, со своей армией и своими порядками, зачастую - со своей трактовкой христианства. В той же Александрии, например. Здесь, на берегах Африки, о столице говорили с некоторым презрением - вы там зажрались и витаете в своих эмпиреях, мы практичные и гораздо ближе к народу, знаем, чем он дышит; а народ хочет воли, чтоб его не обдирали как липку; если молодой император поубавит пошлины и поборы, будем за него, если станет драть три шкуры, сковырнём как козявку.

    В этом духе рассуждал Гекебол - крупный земельный собственник, бывший любовник Феодоры. Сидя на террасе своего дворца в Пентаполисе, попинал шербет, утирал усы, и прелестные тёмнокожие рабыни разгоняли тяжёлый жаркий воздух вокруг пего опахалами из павлиньих перьев. Тут же за столом возлежал и гость Гекебола - Имр-ул-Кайс, молодой красавец-араб. Был он царским сынком в изгнании. Племя его - Кинда - подняло восстание и убило папу-царя; сын сбежал и мотался по северу Африки, получая приют у своих богатых друзей, проводя время в неге, ублажая плоть и пописывая стихи на арабском. Молодой гость спросил:

    - Хороша ли собой эта Феодора?

    Гекебол сладко усмехнулся и огладил чёрную бороду с явно проступающей сединой:

    - О, когда-то была девочка-конфетка! Я её увёз из Византия тридцать лет назад. Поселил с собой, окружил заботой, одевал в неслыханно дорогие наряды… А она, будучи уже беременной от меня, отдалась рабу-кучеру. Представляешь? Стерва!

    - Ты её побил?

    - Не побил, но прогнал. А потом, узнав, что она родила в Александрии, взял к себе ребёнка. С ней же не хотел даже видеться. Думал, что пойдёт по рукам, сделается грязной гетерой и окончит жизнь где-нибудь в приюте для нищих. А она… видишь, на какую вершину вскарабкалась! Станет Юстиниан полноправным владыкой, сделает Феодору императрицей, и тогда она сможет совершить со мной всё что хочешь! Представляешь парадокс, Имр? Не насмешка ли судьбы, согласись?

    Кайс кивнул:

    - Жизнь играет с нами и не такие шутки… - Он задумался. - Но в любой странной ситуации есть не только печальные, но и неожиданно приятные стороны.

    - То есть? Объясни.

    - Нашей августейшей чете за сорок?

    - Феодоре должно быть примерно сорок семь.

    - А у них нет детей.

    - Да, я слышал - Бог наследников не дал.

    - Значит, и не даст.

    - Что с того?

    - Очень просто, Гекебол, очень просто. Получается, единственный самый близкий наследник в их роду - Феодорин ребёнок от тебя! Если Юстиниан согласится усыновить Иоанна, тот становится преемником императора!

    У землевладельца выпала из рук виноградина, покатилась по скатерти и свалилась на пол.

    - Иоанн - преемник его величества? - прошептал он толстыми мокрыми губами. - Свят, свят, свят! - и перекрестился. - Скажешь тоже! Нет, не отпущу. Пусть сидит под моим крылом. Тут спокойно и безмятежно. Я умру и отдам ему по наследству все мои богатства. Он ни в чём не будет нуждаться. Вместе с супругой и своим сыном, а моим внуком - Анастасием… А в Византие? При дворе? Всякие интриги, заговоры, зависть. Запросто убьют. Даже если коронуют - что хорошего он получит? Столько сразу головной боли! Государство трещит по швам, могут отделиться Сирия, Армения и Египет. Ибо не признают Халкидонских решений. С севера на Константинополь наседают анты, авары, славяне, с запада - готы и вандалы, а с востока, естественно, персы. Времена Рима миновали. И вставать во главе Второго Рима - чистое безумие.

    - Но Юстиниан же встаёт.

    - Вольному воля, как говорится. Речь идёт о моём единственном сыне: я его Феодоре и вообще в политику не отдам.

    - А спроси у сына - может, он захочет?

    - Не подумаю даже спрашивать, и тебе запрещаю. Или мы поссоримся.

    - Хорошо, не буду. Ты - хозяин, я - твой гость и не должен лезть со своим уставом в твой монастырь.

    - Да уж, сделай милость. А тем более, Ионанн не знает, что его мать жива и стоит на вершине власти.

    - Почему ты скрываешь от него?

    Гекебол сделал крупный глоток шербета, промокнул усы белой полотняной салфеткой и проговорил:

    - Раньше лгал из стеснения - думал, что она уличная шлюха. А потом - по известным соображениям, о которых сказал тебе: пусть не помышляет о троне, о признании родства с императором. От греха подальше.

    - Неужели никогда не раскроешь тайны?

    Тот пожал плечами:

    - Может быть, потом. Перед самой смертью. Не хочу загадывать. - Он слегка поморщился. - Хватит о дурном. Лучше расскажи о собственных планах. Для чего ты сам стремишься в Константинополь?

    Имр ответил просто:

    - Бить челом василевсу и просить помочь возвратить мне отцовскую корону. Цель моя - усмирение мятежников во главе с Бен-Асадом. А взамен присягну императору на верность, поклянусь, что, пока я жив, ни один араб для Романии не враг. Буду защищать южные границы империи.

    - Вряд ли он пойдёт на такую сделку. - И землевладелец зевнул. - Извини, конечно, но Юстиниан, по всеобщим отзывам, просто так ничего не делает. Только из большой выгоды - или для себя, или для страны. А в тебе, ты не обижайся, что за прок? Все арабы, вместе взятые, для империи не угроза.

    Кайс нахмурился:

    - Потому что арабы разобщены, каждый защищает интересы своего племени. Нет пока идеи, объединяющей всех. Скажем, как христианство… Но когда мы её получим, встанем плечом к плечу, создадим единое государство, то никто не сможет противостоять нашему движению.

    - Ну, до этого пока далеко.

    - Надо начинать с малого.

    Гекебол уже не слушал приятеля: он привлёк к себе тёмнокожую рабыню, развязал тесёмочки на её шальварах и освободил от одежд; толстыми кургузыми пальцами в перстнях принялся ласкать прелести красавицы, уложил с собой рядом на кушетку, задышал тяжело от предельного возбуждения и, немало не стесняясь соседа, слился с ней в экстазе; женщина постанывала, оскалясь, прикрывала глаза, и её живот ходил ходуном от приятных внутренних судорог. Распалившись от подобной картины, гость последовал примеру хозяина и ничтоже сумняшеся овладел второй негритянкой; на вершине страсти только задранные кверху розовые пятки её мелькали у него за спиной, словно бы он хлопал маленькими крылышками.

    Постепенно придя в себя, оба улыбались, отдыхали, сопели, с наслаждением пили терпкий шербет. Гекебол сказал:

    - Понимаешь теперь, что такое счастье? Нет ничего приятнее единения с женщиной.

    Имр заметил:

    - Но страна - та же женщина. И владыка, её имея, получает не меньшее удовольствие, а порой и большее…

    - Это извращение.

    - …а литературное творчество? Я, когда создаю стихи, иногда испытываю такое же вдохновение, как когда создаю детей…

    - Чепуха какая-то. Суррогаты любви никогда не заменят саму любовь. Был и остаюсь поклонником женщин.

    Кайс спросил:

    - Хороша ли Феодора на ложе?

    У его товарища закатились глаза от воспоминаний:

    - О, такой искусницы никогда больше не встречал! Но уже прошло тридцать с лишним лет… Что осталось от неё, прежней танцовщицы?

    Собеседник подумал: «По приезде в Константинополь надо бы попробовать… Соблазнить её величество - чем не развлечение? А она и мужа своего, рогоносца, убедит, что помочь мне необходимо. Очень здравый план. Вы ещё узнаете, кто такие арабы, господа!»


8


    Дядюшка Юстин отдал Богу душу 1 августа 527 года, в половине третьего пополудни. Накануне ему приснилась Луппикина в развевающихся белых одеждах, молодая, весёлая, как во время их бракосочетания. Удивлённый супруг обратился к ней с вопросом во сне: «Почему ты радуешься, Лулу? Ты же умерла?» - «Потому, мой милый, - пояснила она с улыбкой, - что сегодня днём ты тоже умрёшь. Мы с тобой наконец-то встретимся - здесь, на Небесах». Он проснулся мрачный, попросил воды, встал с постели, подошёл к окну. Было очень жарко, несмотря на раннее утро, душно, влажно; из окна виднелся треугольник синего моря, а над ним - кусок фиолетового предрассветного неба. «Да неужто вижу это в последний раз - небо, море, каменную стену дворца, подоконник, пальцы? - император озадаченно посмотрел на свои ладони, оглянулся на спальню. - Нынче меня не станет? И подлунный мир заживёт дальше, только я отправлюсь к Лулу? Верится с трудом. И зачем именно сегодня? Может, сон не в руку?» Кликнул кувикулария - евнуха, стражника, почивавшего у дверей:

    - Вот что, Гермоген, позови паракимомена, своего начальника. Впрочем, нет: пусть немедленно разбудят препозита священной спальни. Я желаю одеться и пойти молиться в церковь Архангела Михаила.

    Гермоген попробовал его образумить:

    - Да какое ж в церковь, ваше величество? Половина пятого только. Не вздремнуть ли ещё часочек?

    Старый василевс рассердился:

    - Станешь мне указывать, негодяй? Живо распорядись насчёт препозита. А не то заточу в узилище!

    - Слушаюсь. Бегу!

    Переполошённая свита топаньем и криками разбудила дворец, он задвигался, начал гомонить; сразу сообщили племяннику (тот ещё не спал, потому что всегда ложился не раньше пяти и затем забывался от силы часа на три-четыре). У Юстиниана в недоумении изогнулись губы:

    - Во дворцовую церковь? Отчего так рано? Хорошо, я тоже спущусь. Пусть несут одежды.

    - Доложить ли её августейшему величеству?

    - Нет, пока не надо. Для тревоги не вижу повода. Я сначала должен увидеть дядю. Как он? Встал не с той ноги?

    - Гневается сильно. Очень неспокоен.

    - Уж не заболел ли?

    Увидав Петра, самодержец распетушился:

    - Ты зачем? Вот болваны! Я просил не тревожить никого, кто не нужен.

    Соправитель обиделся:

    - Значит, ты считаешь, я тебе не нужен? Это новость.

    Пожилой монарх сморщил нос:

    - Я в другом смысле, не вообще, а в частности. Можно мне одному помолиться или нет? Для общения со Всевышним не берут посредников.

    - Что-нибудь случилось? У тебя взволнованный вид.

    Тот ответил глухо:

    - Может быть, сегодня помру.

    - Господи Иисусе! Ты увидел во сне что-то неприятное?

    - Почему «неприятное»? Я увидел молодую Лулу, - и Юстин раскрыл то, что ему пригрезилось.

    Сын Савватия объявил:

    - Успокойся, дядя: утренние сны, как правило, не сбываются.

    - Ну, посмотрим, посмотрим. Помолиться надо. Л потом видно будет.

    Посетив церковь, император вымылся в термах, хорошо позавтракал и позвал своего духовника, чтобы исповедаться. Духовник задержался надолго, так как после исповеди говорили на церковные темы и сыграли партию в шахматы (затрикий), где Юстин вышел победителем. Рассмеявшись, самодержец воскликнул:

    - Может, и не в руку! - охнул, покраснел, посинел и упал бездыханный.

    Так в половине третьего дня 1 августа 527 года началось правление императора Юстиниана, прозванного в дальнейшем Великим.

    Он с женой проходил уже обряд коронации, и поэтому вопрос о преемнике старого Юстина не стоял на повестке дня. Тем не менее Пётр повелел соблюсти все формальности: при стечении народа на ипподроме был гвардейцами поднят на щите и под одобрительные крики толпы принял золотую цепь; а затем, повенчанный патриархом на царство, вышел на кафисму - в облачении василевса и держа акакию - бархатный мешочек с прахом внутри как напоминание о недолговечности всего сущего. А глашатаи возвестили:

    - Его августейшее величество Цезарь Флавий Юстиниан, многие ему лета!

    И трибуны отозвались:

    - Аvе, Саеsaг! Аvе, imperator! Vivat nostra civitas, vivat, crescat, floreat! (Здравствуй, Цезарь! Здравствуй, император! Пусть живёт наша держава, пусть приумножается, процветает!)

    Он смотрел на эту ревущую толпу, радостных «зелёных», «синих», «белых» и «красных», на угодливые улыбки приближенных вельмож, на ряды охранников, защищавших его персону, на огромное поле ипподрома, голубое небо, ощущал дуновения тёплого августовского ветра и думал: «Вот момент моего триумфа. Я достиг высшего предела. Сделался единоличным правителем моего цивилизованного мира. Исапостолом - равным апостолам. Можно ли желать большего? - и ответил сам себе: - Можно, нужно. Ибо принимаю империю слабую, плохо управляемую, полудикую. Половину прежней Римской империи. И моя задача - сделать её могучей, просвещённой, незыблемой. Я не я буду, если этого не добьюсь. Чем прославлю себя в веках».

    А толпа ревела:

    - Vivat, vivat!

    Лишь четыре с половиной года пройдут, и тогда те же люди будут обзывать Юстиниана грязной свиньёй и кричать, что напрасно появился на свет Савватий, породивший это исчадье ада. Лишь четыре с половиной года пройдут, и напуганный Пётр распорядится готовить корабли, чтобы убежать из пылающего Константинополя. Лишь четыре с половиной года… Но каких года! Наш рассказ о них ещё впереди.


Глава 4


1


    Имр приехал в Константинополь из Александрии в сентябре 528 года на одном из торговых парусников, привозивших из Египта в столицу хлеб. Судно принадлежало племяннику прежнего василевса Анастасия Дикора - Прову, патрикию, сенатору. Несмотря на видную государственную должность, он, аристократ, не гнушался коммерции и командовал чуть ли не четвертью всех поставок зерна в Византий. Более того, был не прочь спекульнуть: часть его кораблей разгружалась не в гаванях Золотого Рога, а намного раньше, приставала в не указанных предписанием местах, и пшеница оттуда шла «налево», а полученная за неё прибыль целиком оставалась в руках хозяина.

    Капитан корабля Христофор, сам наполовину араб, принял ул-Кайса дружелюбно, по-свойски, угощал вином и болтал без умолку о сегодняшних порядках во Втором Риме. Говорил с апломбом, словно состоял при дворе:

    - Новый царь - не в пример другим. Прост, как мы с тобой. Нос не задирает. Кто к нему придёт с просьбой - обязательно выслушает, посочувствует и велит помочь. Столько дел держит в голове - и не упускает ни одной мелочи. Светлый ум! Главное, о благе царства печётся. Например, ростовщики раньше драли с клиента пятую часть от суммы, а Юстиниан распорядился брать не более, чем четыре-шесть процентов. Очень даже по-Божески!

    - Значит, попасть к Юстиниану несложно? - спрашивал поэт.

    - Совершенно несложно. Надо оказаться в списке у силенциария - человека, ведающего приёмом. Не мешает и «подмазать», конечно: взятки никто не отменял, хоть и на словах с ними борются. Ну, а силенциарий вызовет в своё время.

    Пробуя вино, пассажир задавал вопрос как бы между прочим:

    - И к императрице попасть нетрудно?

    Тот махал руками:

    - Нет, императрица - другое дело. Говоря между нами, бестия приличная. Чуть не по её - распоряжается наказывать, вплоть до заключения под стражу. А сама живёт в роскоши, ест одни заморские блюда и меняет наряды каждый Божий день. А Юстиниан в ней души не чает и прощает все её чудачества. Даже то, что она по-прежнему манихейка.

    - Очень интересно. Есть ли у неё фавориты?

    - Ой, чего не знаю, того не знаю.

    - У Юстиниана-то фаворитки имеются?

    - Думаю, что вряд ли. Он влюблён в свою Феодору по уши. У него в жизни только две пламенные страсти: Феодора и управление государством. К остальному не проявляет ни малейшего интереса.

    - Да, действительно, судя по всему, человек необычный. Постараюсь свести с ним знакомство.

    Капитан кивал:

    - Непременно сведёшь, сомневаться нечего. А тем более ты из царских кровей. Он тебе не откажет. Главное, «подмазать», «ручку позолотить».

    - Что, силенциарию?

    - И силенциарию, и магистру оффиций, и кому только сможешь.

    - А Юстиниану?

    - А ему желательно в первую голову.

    - Ох, уж будто бы, Христофор! Ты, наверное, надо мной смеёшься?

    - Правду говорю. Хоть и василевс, а до денежек, ходят слухи, больно уж охоч. Но не для себя, а для государства, исключительно для казны!

    - Очень любопытно. Много ли берет?

    - Врать не стану, сам-то не давал. Но берет по- крупному. Ты у кира Прова спроси. Он наверняка знает.

    Судно пришвартовалось к пристани в гавани Юлиана (называемой в народе Софианской - очевидно, из-за близости храма Святой Софии). Имр сошёл по трапу на берег впереди двух слуг (те несли его вещи не в руках или на плече, а на голове) и, разглядывая солидные стены укреплений Константинополя и мощёные улицы, устремился в ворота, находившиеся напротив церкви Святого Фомы. За воротами начинался аристократический квартал с пышными садами и изысканными дворцами, примыкавшими к ипподрому с северо-западной его оконечности. За трибунами пламенела в лучах закатного солнца крыша Халки - входа во дворец императора - сплошь покрытая позолоченными медными листами. Зрелище было очень ярким, и вообще столица в этот тёплый сентябрьский вечер выглядела необыкновенно уютной, по-домашнему тихой, расположенной благостно к вновь прибывшим. Купола церквей, зелень крон фруктовых деревьев, разноцветный мрамор дворцов - всё умиротворяло, создавало иллюзию рая земного, безмятежности и спокойствия.

    Особняк Прова тоже утопал в буйной зелени, и охранник-привратник в медной кольчуге под плащом, в шлеме, с саблей в ножнах, представлялся не настоящим, а каким-то игрушечным, несерьёзным. Прочитал рекомендательное письмо на папирусе, завизированное самим Гекеболом, доложил по цепочке, и навстречу ул-Кайсу вышел домоправитель Прова, евнух, милостиво раскланялся, проводил в особняк, показал гостевые апартаменты. Отдохнув с дороги, путешественник отправился на ужин в триклиний, где и обнаружил тучного сенатора.

    Тот был старшим из братьев - сыновей сестры Анастасия Дикора, - самый из них вменяемый и спокойный. Никогда не стремился к государственным должностям и обязанности сенатора исполнял постольку-поскольку, без особого рвения, по необходимости - будучи патрикием и вельможей. Деловая активность занимала его намного сильней: кроме торговли хлебом он распоряжался ещё целой сетью хлебопекарен, в том числе и теми, что снабжали армию; это приносило очень крупные барыши. Но вообще по натуре был ипохондрик, мнительный до безумия и советовался с лекарями о своём здоровье чуть ли не каждый день. А здоровье его в самом деле было неважное - лишний вес, из-за этого одышка и дурное пищеварение. С Имром познакомился года три назад, находясь в гостях у Гекебола в Пентаполисе, и тогда же пригласил к себе в гости.

    Поприветствовал араба, протянув ему ладонь - мягкую, холеную, пригласил прилечь за соседний столик, равнодушно задал вопрос, хорошо ли доплыл, и, не выслушав до конца, начал жаловаться на жизнь:

    - Новый император больно уж шустёр. Прямо не человек, а фонтан какой-то, так и брызжет свежими идеями, из которых многие не на пользу людям. Отказался передать все монетные, оружейные, ткацкие и красильные мастерские в частные руки. Поручил их комиту священных щедрот, чтобы тот вытрясал налоги с глав мастерских - прокураторов. Сделал прокураторами собственных любимчиков. Те ведут себя вызывающе, главы корпораций в панике, не справляются с новыми поборами. А пожаловаться некому - потому что эпарх тоже человек императора и бросает в тюрьму за малейшее подозрение о крамоле.

    - Да, серьёзно, - согласился поэт.

    - Что ты, не то слово! За провинности карают безжалостно. Но, с другой стороны, за хорошую взятку можно и отвертеться. Деньги решают всё. И народ пока в некоем изумлении, выжидает, чтобы уразуметь, как же приспособиться к этим порядкам. Ну, и мы вынуждены тоже… - Он вздохнул. - Проморгали десять лет назад: надо было вместо Юстина сделать императором моего Ипатия. Он, конечно, болван, каких мало, но зато управляем и предсказуем. А с Юстинианом мы ещё поплачем кровавыми слезами! - Вспомнил о приезжем, начал угощать: - Кушай, кушай, выплеснул на тебя наболевшее, а тебе до наших проблем дела нет.

    Начиная трапезу, Имр ответил:

    - Почему же, дело как раз есть. - И поведал о своих планах возвращения себе трона. - Как ты думаешь, есть у меня шансы получить поддержку у василевса?

    Пров слегка помедлил, углубившись в себя, а потом почесал пальцем бритый подбородок:

    - Кто его знает, этого василевса чёртова… Может, есть, а может, и нет. Попытай счастья. Или покори сердце василисы.

    - Василисы? - удивился ул-Кайс, сделав вид, что такой вариант раньше не приходил ему в голову. - Но тогда василевс меня убьёт.

    - Не убьёт, не бойся. Он настолько любит свою супругу, что всецело ей доверяет. «Жена Цезаря вне подозрений!» Пляшет под её дудку. Терпит то, что в вере она не ортодокс.

    Посетитель философски заметил:

    - Я считаю тоже, что любить жену надо за её прекрасное тело, а не за поверья.

    Вечер скоротали неплохо. Взяв кифару, гость исполнил хозяину несколько поэм на арабском. Тот внимал, смежив веки, и, казалось, спал, но по окончании резво открыл глаза и проговорил вполне искренне:

    - Слов не понимаю, но мелодика и ритмика завораживают. Необыкновенно красиво!

    В общем, подружились как следует, и сенатор обещал новому знакомому своё покровительство. На другой день познакомил с евнухом Нарсесом, набирающим влияние при дворе. Он был армянин, а по взглядам монофисит, чем и заслужил благосклонность Феодоры, а, с другой стороны, показал себя отважным военным и умелым переговорщиком, принимая участие в кампании против персов, и ему симпатизировал Юстиниан, сделав правой рукой препозита священной спальни. В этой должности, будучи скопцом, мог бывать беспрепятственно как в покоях императора, так и в гинекее - женской половине дворца, у императрицы. Принял Имра тепло, взял за обе ладони и легко пожал. У Нарсеса чудным пламенем горели глаза, карие, большие, умные, с длинными ресницами под густыми бровями; небольшой нос горбинкой придавал лицу выражение неприступности, но улыбка тонких губ отличалась радушием; звонкий немужской голос и отсутствие волос на щеках говорили о его физическом недостатке (в Византии было принято оскоплять незаконнорождённых мальчиков, чтобы те впоследствии не могли претендовать на законное наследство именитых родителей). Выслушав приезжего, царедворец поведал:

    - Не уверен, что автократор сможет вам помочь в ближайшее время. На счёту каждый медный фолл, вся казна уходит на реформы его величества, а поддерживать вас - значит отвлекать средства.

    - Понимаю, - согласился ул-Кайс. - Но, возможно, получу покровительство от её величества?

    Армянин озадаченно посмотрел на араба:

    - Почему вы решили? Вы знакомы с ней?

    - К сожалению, нет. Но надеюсь познакомиться с вашей помощью. Окажите милость: передайте царице, что привёз привет из Пентаполиса от её внука Анастасия.

    Евнух изумился ещё больше:

    - У её величества - внук?! Я не знал об этом.

    - Тем не менее так оно и есть. Сыну Иоанну тридцать два, внуку Анастасию семь. Замечательный мальчик, резвый, шаловливый. Любит петь и знает много стихов.

    Собеседник продолжал осмысливать сказанную новость:

    - Взрослый сын и внук! Кто бы мог подумать… Впрочем, ничего странного: ей под пятьдесят, а её жизнь до замужества мало кому известна… Интересно, знает ли о внуке монарх? Очень интересно! - Поднял на поэта выразительные глаза. - Безусловно, её величество пожелает с вами увидеться. Я советовал бы одно: никому не болтать о пентаполисских родственниках августейшей особы. Может быть, она не хочет огласки, и тогда придётся избавляться от ненужных свидетельств…

    Имра передёрнуло:

    - Не прикажет ли её императорское величество и меня прикончить за привет от внука?

    - Не исключено. - Тот, откинувшись, рассмеялся: - Ладно, не тревожьтесь, я надеюсь, что не прикажет. Но на всякий случай проявите в беседах сдержанность. Пров, конечно, в курсе?

    - Ни одна живая душа в Константинополе, кроме вас, не догадывается об этом.

    - Превосходно. Вы предусмотрительный человек. Я сегодня же доложу василисе о полученных сведениях и затем сообщу вам о времени аудиенции.

    - С нетерпением буду ждать. - И подумал с опаской: «Кажется, я влез в скверную историю. Если Феодора в самом деле скрывает от мужа прежние свои связи, то меня распорядится уничтожить. Не сбежать ли, пока не поздно? Нет, коль скоро игра по-крупному, жизнь как ставка - обязательная цена. Или пропаду, или одержу верх. Третьего, увы, не дано».

    За ул-Кайсом прислали повозку поздно ночью, к задней калитке особняка, и гвардейцы, призванные сопроводить гостя, проявляли учтивость, что вселяло надежду на достойный приём, а не опасения об аресте. Ехали почти в полной темноте - конники и слуги на запятках предпочли не зажигать факелы. Обогнули пустынный ипподром, миновали Дафну и свернули не к Халке, налево, а к Вуколеону, направо. Видимо, царица, опасаясь встречи с супругом, как известно не спавшим по ночам, предпочла перенести встречу из Большого императорского дворца в близлежащий, поменьше, но зато более уютный. Имра провели по широкой мраморной лестнице, вдоль которой чадили масляные светильники, и фактически передали с рук на руки поджидавшему гостя Нарсесу. Евнух был при параде, в тёмной тоге с нашивками, соответствующими его званию и должности. Поприветствовав араба, армянин сделал знак и увлёк его на женскую половину; здесь практически не было огней, и пустые тёмные коридоры скупо освещались пламенем свечи в канделябре Нарсеса. Около одной из дверей он остановился и костяшкой пальца стукнул по дереву: два коротких удара - два размеренных - снова два коротких. Из-за двери произнесли:

    - Можете войти.

    В небольшой полутёмной комнате пахло мускусом и ещё, кажется, корицей. Свет лампады освещал Пресвятую Богородицу с младенцем, на иконе в красном углу. Чуть поодаль в высоком кресле восседала миниатюрная дама в красной накидке, чем-то напоминавшей мафорий Девы Марии. Две служанки по сигналу женщины, кланяясь, ушли. Евнух доложил:

    - Вот известная вам особа, ваше величество…

    Дама благосклонно кивнула:

    - Хорошо, Нарсес, ты свободен. - И глядела пристально, как служитель покидает апартаменты.

    Визитёр упал на колени и, склонившись до земли, попытался поцеловать стопу василисе. Та проговорила:

    - Встаньте, встаньте, любезный. Нас никто не видит и, надеюсь, не слышит, так что соблюдать все формальности этикета вряд ли нужно.

    Имр ответил:

    - Это не формальности, ваша царственность. Я заворожён вашей красотой и величием. И скорее умру, чем позволю себе подняться. И тем более - посмотреть на ваш несравненный лик.

    Феодора хмыкнула:

    - Ох уж эти арабские поэты! Говорите, как пишете. Я приказываю: встаньте. Нет, не на колени, а на ступни. Вон возьмите лавочку. И садитесь напротив.

    - Я не смею, ваше величество. Раб не должен сидеть в присутствии госпожи.

    - Вы не раб, ибо голубой крови. И садитесь не по собственной воле, что, действительно выглядело бы невежливо, а согласно моему повелению.

    - Слушаюсь и повинуюсь.

    Он и в самом деле смотрел на неё восхищённо - молодой тридцатилетний мужчина, стройный, тёмноволосый, сильный; аккуратная бородка вилась мелкими колечками; сочные пурпурные губы выдавали страстность его натуры; пальцы были изящны не по-мужски, словно специально созданы для кифары. «Вот красавчик! - оценила императрица. - С ним в постели наверняка сладко. И величина носа позволяет надеяться… Господи, о чём я? Не хватает ещё влюбиться на старости лет!» А ул-Кайс думал в свою очередь: «Как она мила! Никогда бы не дал ей сорока восьми лет. Тридцать пять от силы… Главное - глаза. Что за чудо её глаза - изумрудные, точно у лисы, точно море в полдень, точно молодая трава. И ресницы длинные. И рисунок губ - мягких, тонко очерченных… Я-то опасался, соблазнять царицу будет неприятно и придётся действовать через силу, но теперь вижу, что, напротив, сделаю это с удовольствием!»

    Феодора спросила:

    - Значит, вы знакомы с Иоанном и Анастасием? Расскажите о них.

    Посетитель поведал:

    - Оба обитают во дворце Гекебола. Сыну принадлежит целый флигель дома, и его супруга, сирийка, но эллинского происхождения, из приличной зажиточной семьи, сделавшей капитал на продаже рабов из Ливии в метрополию. Очень славная молодая особа, хоть и молчаливая до смешного - я, общаясь с ними несколько лет, перекинулся с ней не более чем тремя фразами. Иоанн красивый, молодой человек, небольшого роста, но крепкий, широкоплечий, помогает отцу в коммерции и готовится стать впоследствии хозяином дела… - Чуть помедлив, добавил: - Он не знает, что вы его мать.

    - Вот как? - удивилась царица.

    - Гекебол сказал ему ещё в детстве, что она… то есть, вы… словом, что его матери нет на свете. Вроде умерла во время родов.

    - А, понятно… Значит, он не хочет меня увидеть…

    - И помыслить не может, что доводится сыном августейшей особе.

    Женщина вздохнула, мягко улыбнулась:

    - Ну и хорошо. Может быть, и к лучшему… Ну, а что Анастасий?

    - Замечательный мальчик. Шустрый, бойкий. И похож на ваше императорское величество.

    - Он единственный ребёнок в семье?

    - Да, вторая беременность кончилась печально - дочка родилась мёртвой.

    Василиса кивнула и опять задала вопрос:

    - Гекебол, видимо, совсем стар?

    Имр замялся:

    - Я бы не сказал. Он по-прежнему большой жизнелюб.

    - Что, как раньше, совращает юных рабынь?

    - Ив больших количествах.

    У императрицы саркастично дрогнули губы:

    - Вот паскудник!

    - Но вообще, конечно, выглядит не самым лучшим образом - и мешки под глазами, и второй подбородок… Впрочем, умолкаю, ибо неприлично поносить человека, приютившего меня на два с половиной года. О друзьях, как и о покойниках: или хорошо, или ничего!

    Феодора заметила:

    - Что же, в благородстве вам не откажешь… Вы надолго в Константинополь?

    - Это будет зависеть от вашего величества.

    - В самом деле?

    - Я надеюсь на покровительство и нижайше прошу о милости.

    Бывшая танцовщица посмотрела с неудовольствием:

    - Вы с какой-то просьбой?

    - С пустяковой, ваше величество: поспособствовать встрече с автократором и замолвить словечко, чтобы согласился меня выслушать без предвзятости.

    Дама покривилась:

    - Ничего себе «пустяковая»! Да такие просьбы стоят очень дорого.

    Он опять упал на колени и молитвенно воздел руки:

    - Назовите цену! Я на всё готов!

    - Так уж и на все?

    - Что ни пожелаете.

    Опустив глаза, женщина ответила:

    - Хорошо, подумаю. Вы живете у Прова? Никуда не переезжайте. Я пришлю за вами, как сочту нужным…

    - Буду ждать с нетерпением! - и, склонившись, поцеловал её туфельку.

    Василиса вспылила:

    - Перестаньте, мы же договорились!… Сядьте на скамью. И скажите прямо, для чего вам нужна милость автократора.

    Имр объяснил без утайки.

    У царицы сдвинулись брови:

    - Непростая задача. Но попробую вам помочь… Ждите от меня весточки. - И склонила голову, чем давала понять, что аудиенция подошла к концу. Дёрнула за шёлковый шнур, и явившемуся Нарсесу повелела проводить гостя к выходу. Беспрерывно кланяясь, пятясь к двери и благодаря, тот покинул комнату.

    Евнух произнёс в коридоре:

    - Судя по всему, разговор её величеству был приятен.

    - Вы считаете?

    - Я уже усвоил: если недовольна, никогда не просит проводить собеседника; иногда, бывает, первая уходит.

    - Значит, есть надежда?

    - Страшно ошибиться, но, по-моему, есть.

    Имра распирало сказать: «Да, она роскошная женщина, распаляет желание, будоражит воображение», - но сдержал себя: говорить подобное царедворцу, да ещё и скопцу, было бы бестактно.

    Попрощались у выхода из Вуколеона. Армянин напомнил:

    - Никому ни слова об этой встрече. Даже Прову. В случае огласки вы рискуете головой. Это не метафора, а прямая опасность.

    - Буду нем, словно изваяние.

    - Хорошо. Ступайте.

    Возвратившись в особняк, Кайс не смог уснуть до утра. Понимал, что роман с императрицей может стоить ему жизни. Но при этом чувствовал, что остановиться уже нельзя и обратной дороги нет.


2


    Пётр-Юстиниан хорошо подготовился к переходу власти в его руки, предварительно расставив на главные посты собственных людей, и поэтому народ в первые недели даже не почувствовал перемен. Но затем перемены начались - и довольно дерзкие. Основными административно-хозяйственными реформами занимался Иоанн из Каппадокии - энергичный, смелый и пронырливый. Он безжалостно сокращал чиновников, реорганизовывал ведомства и следил за сбором налогов. Иногда доходило даже до смешного: Иоанн добился у василевса, чтобы было официально закреплено минимальное расстояние между домами в Константинополе; если расстояние оказывалось меньше, домовладельцам назначался налог (вскоре его прозвали в народе «налогом на воздух»). Византийцы ещё шутили: скоро высморкаться будет молено, только заплатив соответствующую подать на сопли. Шутки шутками, но казна, благодаря Иоанну, прирастала, как тесто на опаре.

    Сам юрист, Пётр затеял и юридическую реформу. Воцарившись единолично, он призвал к себе своего старого профессора - Феофила - и торжественно объявил его главой комиссии по переработке всех законов, изданных владыками Римской империи с незапамятных времён до Юстиниана. Как ни странно, Феофил отказался, оправдавшись неважным самочувствием, но в состав комиссии войти согласился. Что ж, тогда ответственным был назначен Трибониан - однокашник и ближайший друг Петра со студенческой скамьи. Он за эти годы вырос в авторитетного правоведа, лучшего знатока древних кодексов, и с азартом принялся за работу. Утвердили комиссию из десяти законников, что преподавали в Октагоне, и поставили целью уложиться в двенадцать месяцев, чтоб к весне 529 года обнародовать «Кодекс Юстиниана» - свод, переработку прежних правовых актов.

    Не оставил без внимания самодержец и Церковь. Главным его желанием оставалось примирение Римского и Константинопольского епископатов - в первую голову, и Константинопольского с Александрийским - во вторую. Но задача эта казалась невыполнимой: если Константинополь сближался с Римом, то Александрия грозила расколом; и наоборот. Приходилось хитрить и лавировать: император заигрывал с Папой Римским, а императрица, монофиситка, привечала своих единомышленников из Египта.

    Обратил он внимание на военное дело. Чтобы возвратить себе земли прежней Римской империи (всю Италию, Галлию, Испанию и север Африки с Карфагеном), надо было обеспечить тылы на востоке, укрепив границы державы с Персией. Вызвав к себе друзей - Ситу с Велисарием, - автократор сказал:

    - Самый ненадёжный участок на тамошнем фронте - это Армения и Лазика, на которые претендует шахиншах Кавад. Мы должны умерить его аппетиты, отогнать подальше и построить крепости - как оплоты нашего присутствия на Кавказе. Кто из вас готов справиться с поручением василевса?

    Сита слегка поправился, возглавляя императорскую охрану, - отрастил животик и щеки, - а зато шевелюра изрядно поредела и не выглядела, как раньше, всклокоченной. Он был счастлив в браке с Комито.

    Велисарий, напротив, оставался таким же стройным, как раньше, но черты его лица сделались серьёзней и строже. Две упрямые складки пролегли возле губ, несколько морщин появились на лбу и на переносье, голос загрубел. Сын учителя Косты выглядел суровым зрелым мужчиной, и когда негодовал, то смотреть в его глаза, излучавшие ярость, было страшновато. Лис по-прежнему любил Антонину, опекая её детей и приёмного сына Феодосия; слухам о романе жены с Феодосием никогда не верил и грозил, что повесит каждого, кто такие сплетни распространяет.

    На вопрос Юстиниана ответил:

    - Ваше величество, только прикажите, и хоть завтра поведу ромейскую армию на восток. Честно говоря, надоело сидеть в столице. Годы уходят, а душа жаждет острых ощущений.

    Царь приязненно улыбнулся:

    - Уж чего-чего, а острые ощущения я тебе гарантирую - и на западе, и на востоке. Мы не для того приходили к власти, чтобы предаваться неге и удовольствиям. Удовольствия пока подождут. Надо совершить главное. - Резко повернулся к исавру: - Ну, а ты, Сита, что молчишь? Опасаешься покинуть стены Константинополя и нагретую постель Комито?

    Покраснев, начальник царской охраны проговорил:

    - Нет, ну почему же… Для меня желание самодержца - закон… Просто не решаюсь взять на себя ответственность за всю операцию. Если с Велисарием заодно - то другое дело. Вместе понадёжнее.

    Согласившись, василевс заключил:

    - Вместе так вместе, я не возражаю. Собирайтесь в поход. Разработайте планы вторжения в приграничные районы Персии, а потом уточним всё и согласуем. Главная задача: чтобы шахиншах не посмел тревожить Романию больше. Я хочу держать на востоке малые силы, дабы основные бросить на запад. Жду вас у себя через две недели. Корабли готовятся, нужные войска на подходе, скоро выступать.

    Оба полководца покидали Халку возбуждённые, взбудораженные словами императора, обсуждали первейшие задачи. Сита произнёс:

    - Нет, меня не кампания беспокоит. Мне чего? Я человек военный и готов к любому приказу руководства. Жалко Комито. Как она и Соня будут без меня?

    Друг пожал плечами:

    - Забирай с собой. Я, к примеру, намереваюсь взять жену непременно.

    - Не опасно ли? Вдруг противник прорвётся и захватит в плен наших близких?

    - Маловероятно, если будем вести себя дальновидно, выстроим надёжную оборону. И потом сознаюсь: не могу без Нино, должен обладать ею пусть не каждую, но хотя бы через ночь. Изменять ей с наложницей? Не хочу, не стану.

    Велисарий умолчал и ещё об одной причине: не хотел оставлять её в столице с пасынком Феодосием; в слухи он не верил - но на всякий случай лучше обезопаситься…

    Сита почесал в голове:

    - Да, тебе хорошо, у тебя дети взрослые. А моей дочке только два исполнилось. Брать её с собой не могу.

    - И не надо: есть же мамки, няньки. Поручи девочку прислуге.

    - Ни за что на свете! Разлучать её с Комито не имею права.

    - Ну, тогда терпи. Раньше осени не вернёмся - это в лучшем случае. При плохом повороте событий можем задержаться на пару лет.

    - Пару лет! - поперхнулся Сита. - Но ведь на побывку-то можно отъезжать? При отсутствии активных боевых действий?

    - Поживём - увидим.

    В доме Велисария от известия о походе все заволновались. Антонина сказала, что отправится с мужем обязательно, ей давно хотелось поменять обстановку, посмотреть новые края; лишь спросила: а не взять ли мальчиков - Феодосия с Фотием? Им обоим скоро стукнет шестнадцать… Отчим возразил: нет, пока останутся дома, пусть закончат учёбу, возмужают как следует; года через два вновь обсудим. Но зато с Прокопием согласился: надо, чтоб историк поехал и запечатлел на пергаментах все перипетии событий; и к тому же его острый ум, нетрадиционный подход ко всему происходящему пригодятся в кампании; да и поиграть в шахматы будет с кем.

    Феодосий не огорчился, что его не берут, - для чего лишения и невзгоды в неизвестных пределах, если можно пожить в своё удовольствие дома? Да ещё без опеки взрослых? Слишком пристальное внимание мачехи ему надоело. Даже ходят слухи, что у них интимные отношения. Это ложь. Он не мог бы пойти на святотатство. Пусть она не родная мать, тем не менее; и потом - ей тридцать, а ему вдвое меньше; и ещё - навлечь на себя проклятие Велисария тоже совершенно не хочется. Вот и хорошо: взрослые уедут, а они с Фотием погуляют на славу, пошалят и поколобродят!

    Только Фотий сильно огорчился: он хотел в поход, бредил бранной славой и мечтал сделаться таким же, как отчим. Ну и что, что ему всего пятнадцать? Надо опыта набираться с юных лет. А закалке его и силе могут позавидовать взрослые гвардейцы. Нет, несправедливо с ним обошлись. Умирай теперь от зевоты в душных классах и пыльных библиотеках вместо полей сражений; да, в сражениях можно умереть в прямом смысле, но при этом жизнь отдать за великие цели, исполняя волю василевса; а какие такие цели в дурацких штудиях? Как он ненавидит античных авторов, сочинивших никому не нужную бредятину!

    Подготовка снаряжения и судов, тщательный осмотр конницы, завезённого продовольствия заняли несколько недель. Император утвердил стратегические планы, и отплытие состоялось вскоре после Пасхи. Отслужили молебен в храме Святого Петра, погрузились на сотню грузовых и десяток боевых кораблей и отчалили от пристаней Золотого Рога. Провожая взглядом Константинополь, пышную свиту василевса и василисы, всё ещё стоявших на восточном берегу Влахернской гавани, стены Влахернского дворца, празднично настроенный Прокопий думал о том, как ему чудесно повезло в жизни: быть свидетелем эпохи Юстиниана, всех его великих преобразований и участвовать в походе под водительством Велисария и Ситы! Кто ещё из историков сможет похвастаться такой участью?

    По ступенькам на палубу поднялась Антонина - в шерстяной накидке и шерстяном плаще (ветер был прохладный и довольно противный), посмотрела на учёного иронично:

    - Вы такой довольный, кир Прокопий, словно отправляетесь не в военный поход, а жениться.

    Он ответил:

    - Правильно подмечено. Но хочу уточнить: женятся практически все, и в женитьбе нет ничего такого, что могло бы потрясти умы поколений, а военный поход каждый уникален и является событием историческим. Вот и радуюсь этому, как мальчишка.

    - Ну, а как с опасностью? На войне часто убивают.

    - Убивают и в мирной жизни - помните, как меня едва не зарезали из-за нескольких десятков монет? Ну, а что касается моей роли в этой кампании, то она, пожалуй, не намного опаснее вашей. Я советник командира, человек штатский, в боевых действиях не участвующий. Что ж бояться зря?

    Нино усмехнулась:

    - Вас послушать - так для нас двоих это увеселительная прогулка!

    - Будущее покажет. Склонен думать, что пока лишь разминка перед основным развлечением.

    - Вы о чём, простите?

    - Настоящей большой войны в Персии не будет. Шах Кавад немолод, и серьёзно бороться за Армению и Лазику у него недостанет сил. Основные походы ждут нас впереди.

    - Не пугайте меня, пожалуйста, - женщина поёжилась.

    - И не думал пугать, поверьте. Я, наоборот, хотел вдохновить на поддержку мужа, где ни оказался бы он по желанию автократора - в Азии, Европе или Африке.

    Нино отмахнулась:

    - Ну вас, право! Никуда больше не поеду. Персии с меня будет вполне достаточно.

    - Ох, не зарекайтесь. Аппетиты у василевса приличные. А кому же их удовлетворять, как не Лису?

    Волны на Босфоре были немалые, но гребцы работали слаженно, и флотилия хоть не очень быстро, но уверенно продвигалась к Чёрному морю.


3


    Иоанн из Каппадокии по традиции посетил императора ночью, ибо тот не спал до пяти утра. Должность Иоанна называлась «эпарх двора», но фактически мы назвали бы его премьер-министром, так как вся хозяйственная, административная жизнь Романии замыкалась на нём. Он, конечно же, подворовывал и из каждых трёх добытых в качестве налогов монет брал одну себе, и Юстиниан знал об этом, но смотрел сквозь пальцы на проделки приятеля - ради тех, первых двух монет. Для реформ и завоеваний требовались деньги. Колоссальные деньги. И Каппадокиец мог их доставать.

    Иоанн был кругленьким пучеглазым человечком, лысоватым, несмотря на тридцать восемь своих лет, чрезвычайно подвижным и вечно потным; нижняя губа выдавалась вперёд, и поэтому злые языки называли его губошлёпом. Он умел работать, требовать с людей, вплоть до чрезвычайной жестокости, но умел и отдыхать - у себя в загородном дворце с молодыми рабынями и несметным количеством выпитого и съеденного; оргии порой продолжались сутками, но потом эпарх двора поднимался после сна с постели как ни в чём не бывало и с удвоенной энергией отдавался работе. И ещё он был страшно суеверен, обращал внимание на приметы, предсказания и держал при себе целый сонм гадалок. Так одна из них в состоянии транса пробормотала: «Через двадцать лет ты наденешь одежды Августа». Иоанн истолковал данное пророчество как своё возможное восшествие на престол и лелеял эту мечту с вожделением. Стать Иоанном I на константинопольском троне сделалось его тайным навязчивым желанием.

    Он увидел Юстиниана сидящим за столом, сплошь заваленным свитками. Император ночью был без головного убора и в простой хламиде без позументов; то и дело обмакивая перо в чернильницу, что-то быстро писал по-гречески. У Каппадокийца это вызвало удивление:

    - Вы по-гречески, а не на латыни, ваше величество?

    Тот ответил не сразу, не желая прерывать мысль. Завершив фразу и поставив точку, поднял на товарища серые внимательные глаза.

    - Что, прости, я не слышал? А, на греческом? Да, на греческом. Почему мы должны писать документы на латыни, если все в обиходе говорят по-гречески?

    - Такова традиция. Юридические кодексы на латыни, медики пишут на латыни, мы считаем себя Романией, а Романия - это латынь.

    - Я не вижу противоречия. Мы - Романия и останемся Романией до скончания века, ибо восстановим империю в прежних её границах. Правовые термины, медицинские термины на латыни и будут. Для учёных людей нормально, но простой константинополец нас не понимает. Он не понимает царских указов, дремлет во время литургий на латыни. Разве это правильно?

    - Папа Римский с нашим патриархом будут против.

    - Поворчат, поворчат, а потом согласятся. Я ведь исапостол - ты забыл? Выше Церкви, выше всех земных учреждений. Мне никто возражать не смеет.

    Иоанн вздохнул:

    - Я попробую.

    Василевс рассмеялся, отшвырнул перо, заложил руки за голову, потянулся, выгибая затёкшую спину, и сказал:

    - Ну, попробуй, попробуй, губошлёп.

    Подчинённый проглотил прозвище и заговорил сдержанно:

    - Снова о таможне. Ваше величество год назад распорядились упорядочить таможенный сбор - брать октаву со всех товаров, учредив таможни в основных гаванях - Иероне и Авидосе. Но торговцы в ответ на это подняли цены на товары. Из-за цен принялись роптать покупатели. Некоторые навикулярии - судовладельцы - в знак протеста обещают сжечь свои корабли. Может быть, ослабить таможенный гнёт?

    Император нахмурился. Посмотрел на эпарха двора снизу вверх из-под сдвинутых сурово бровей:

    - Отступить? Слабость показать? Никогда.

    - Ваше величество, иногда тактически надо отступить, чтобы в результате выиграть стратегически. Для чего спотыкаться на ровном месте? В данном случае отступление не слабость, а разумный компромисс.

    - Никогда, - повторил Юстиниан. - Всех, кто недоволен, будем карать безжалостно. Недоимщиков - в тюрьмы. Истязать, подвергать страшным наказаниям, пыткам, чтобы запугать остальных. Никаких послаблений никому. Слышишь, Иоанн? Вся империя - как один отлаженный механизм. По-армейски чётко, без разговоров.

    Выходец из Каппадокии покачал головой:

    - В идеале - да, но на практике такого не будет. Люди не гвардейцы, и заставить всех выполнять команды нельзя. Жизнь разнообразнее и сложнее… Уж кого-кого, а меня нельзя заподозрить в мягкости, я последнее отберу у налогоплательщика по закону; но и мне понятно: если перегнуть палку, то налогоплательщик либо помрёт (и тогда уже с него денег не возьмёшь), либо бросится на тебя с ножом (и тогда тебе, зарезанному, будет не до налогов). Надо соблюдать меру.

    - Замолчи, глупец, или мы поссоримся, - холодно сказал самодержец. Помолчав, спросил: - Есть ещё вопросы? Или у тебя все?

    - Нет, пока не все, - продолжал упрямиться Иоанн. - Жалобы идут на Трибониана.

    Удивлённый монарх воскликнул:

    - На Трибониана? Да какие же?

    - Выступая на процессах в суде, зачастую топит невинных и, наоборот, оправдывает преступников. За большую мзду. Выгородит любого, если тот хорошо заплатит.

    - Доказательства есть? Схвачен за руку?

    - За руку не схвачен, ибо все боятся связываться с любимчиком василевса и главой «Комиссии десяти» - Corpus Juris Civilis. Но коль скоро будет ваша воля, то расследование учинить можно.

    У Юстиниана снова потемнели глаза:

    - Воли моей не будет. Доверяю Трибониану полностью. Как тебе, как, допустим, Велисарию или Нарсесу. И не допущу раздоров в наших рядах. Жалобщиков гнать. Непокорных - сечь. Понял или нет?

    - Совершенно, ваше величество.

    - Можешь быть свободен.

    - У меня ещё одно маленькое дельце.

    Самодержец фыркнул:

    - Вот зануда, право! Никакого почтения к Божьему помазаннику. Говорят: ступай - а его не выгонишь!

    - Маленькое дельце, но важное.

    - Ладно, так и быть. Доложи.

    - Мне не нравится тот поэт аравийский - ул-Кайс. Больно уж пройдошист.

    - Ну и что?

    - Ходят слухи, что ему покровительствует… очень покровительствует… женская особа, приближенная к вашему величеству…

    Устремив на него цепкий взгляд, император выпалил:

    - Кто же это?

    Иоанн смешался:

    - Я не смею произнести…

    - Нет уж, говори, коли начал.

    - У меня отсохнет язык.

    - Феодора, что ли?

    Тот согнулся в почтительном поклоне:

    - Не хотел огорчать… но упорные слухи… лучше вы узнаете от меня, чем со стороны…

    Автократор поднялся, заложил руки за спину и прошёлся вдоль стола взад-вперёд. Снова посмотрел на Каппадокийца:

    - Стало быть, болтают? Что, они близки?

    - Ах, увольте, ваше величество, от таких подробностей. По моим сведениям, он приходит к ней на свидания по ночам в Вуколеон. И не реже, чем раз в неделю. Это достоверно. А об остальном - что там происходит внутри - мне сие неведомо.

    - Так узнай! Узнай! - стиснул кулаки император. Но потом быстро передумал: - Нет, не надо. Я уж сам как-нибудь устрою… Хорошо, иди. - Поглядел на кланяющегося эпарха двора и спросил печально: - Как ты думаешь, я рогат?

    Покраснев, вельможа ответил:

    - Не могу помыслить…

    Подойдя к нему почти что вплотную, сын Савватия произнёс мирным тоном:

    - Нет, скажи, как есть. И без церемоний. Просто как мужчина мужчине. Как приятель приятелю. Ты не исключаешь измены?

    У чиновника выступили капельки пота на лбу:

    - Я не исключаю, ваше величество…

    Застонавший Юстиниан отвернулся. Пробубнил чуть слышно:

    - Сука, тварь. Как была гетерой, так и осталась… - И возвысил голос: - Хорошо, ступай. Я тебе не забуду этой услуги. Сделал правильно.

    Дверь за Иоанном закрылась. Пётр сморщился и заплакал горько, словно пятилетний ребёнок. Помнил, как однажды, будучи ещё маленьким, он повздорил с отцом и сказал Савватию: «Ты - дурак!», а отец при всех снял с него порты и отшлёпал звонко ладонью; мальчик убежал на конюшню, рухнул в сено и залился слезами - от обиды и унижения, от безвыходности, бессилия. Точно так плакал и теперь. Повелитель большей части христианского мира. Полубог. У которого в руках миллионы жизней… Жалкий, оскорблённый и опозоренный. Кем? Своей женой! Той, которую он любил больше всех на свете!…

    Вытащил платок из-за пояса, вытер слезы и надсадно высморкался. Зло проговорил:

    - Вышлю в монастырь. И её, и Комито вместе с Антониной. Чтобы духу их не было в Константинополе. Шлюх продажных.

    Сел, закрыл глаза, кое-как отдышался. Снова произнёс для себя самого:

    - Впрочем, может, врут? Искажают факты, чтобы нас поссорить? Феодора - монофиситка, многих раздражает, а её контакты с монофиситами из Египта вызывают гнев патриарха… Не хотят ли её убрать? Опорочить в моих глазах и услать подальше? - Он опять поднялся. - Как я мог поверить? Феодора и какой-то араб? Чушь, нелепица, бред больного воображения. Видел я этого араба. Да, его приводил Нарсес. Плохо помню, что ему хотелось… Кажется, просил денег. Совершенно верно: чтобы я помог подавить мятеж у него на родине и затем располагал им в качестве защитника наших рубежей в провинции Аравия… Надо спросить Нарсеса, чем всё дело кончилось. Видимо, пришлось обещать поддержку. Милый молодой человек, да ещё поэт. Неужели Феодора польстилась? Нет, невероятно. всё- таки она меня любит. И потом - долг императрицы… Женщина с умом даже при минутной симпатии не позволит себе расслабиться… Ну, а вдруг сломалась, уступила чувствам? Господи, как страшно! Ведь она - единственный близкий человек, на которого можно опереться… Если ей не верить, то кому же верить?!

    Взял кувшин с холодной водой (самодержец почти что не пил вина с тех пор, как вступил на престол, - лишь кагор во время таинства причащения; просто не испытывал к вину склонности; и ещё - опасался отравления), быстро наполнил золотой кубок и с немалой жадностью осушил. Вытер губы, сам себе сказал:

    - Я сейчас пойду и проверю. Любопытства ради. Сразу станет ясно. - Кое-как уложил пергаменты в кованый ларец и замкнул ключом, что висел у него на поясе, а чернильные принадлежности бросил в беспорядке. Взял свечу, подошёл к стене, где стояла фальшивая колонна, и нажал на скрытый за ней рычаг. Часть колонны сдвинулась, образуя вход на чёрную винтовую лестницу; освещая путь пламенем свечи, стал спускаться вниз, а затем по тайной галерее перебрался в гинекей - там жила императрица; и опять по винтовой лестнице начал подниматься в её спальню. Этот переход был придуман для того, чтобы слуги во дворце меньше знали об интимной жизни царственных особ.

    Снова сдвинулась часть фальшивой колонны, и Юстиниан оказался в будуаре у василисы. Самодержец прислушался, сделал шаг к высокому ложу под балдахином, отстранил занавеску и взглянул внутрь. Ложе оказалось пустым. У монарха перехватило дыхание, а свеча в руке мелко задрожала. Он почувствовал, как с чудовищной скоростью бьётся сердце. И от пота становится мокрой шея.

    Прошептав ругательства, автократор спустился по чёрной винтовой лестнице на другую галерею - ниже первой - и пошёл не в сторону собственных палат, а к подземному переходу из Большого дворца в Вуколеон, где, как утверждал Иоанн, Феодора встречается с этим арабом. «Главное - застать их врасплох, - колотилась мысль в распалённом мозгу императора, - уличить на месте. И тогда пощады не будет. Кайса - бросить на растерзание диким животным. А её постричь в дальнем монастыре. Где-нибудь в Армении. Пусть якшается со своими монофиситами. Проливает слезы по утраченному могуществу». Начал подниматься по новой лестнице. И, открыв потайную дверь, вышел в задней комнате малого дворца. Миновав узкий коридор, неожиданно столкнулся с караульным-евнухом.

    - Кто здесь? - звонко выпалил тот.

    - Что, не узнаешь своего владыку? - бросил василевс и свечу поднёс чуть ли не к глазам.

    У скопца задрожали губы:

    - Ваше величество… я не ожидал…

    - Он не ожидал!… Все не ожидают, кто надеется избежать кары за грехи… Где укрылись эти мерзавцы? Говори немедля!

    - Кто? - отпрянул охранник.

    - Будто сам не знаешь! Ну, веди, болван, или я велю, чтоб тебя лишили не только достоинства, но и головы!

    Стражник засеменил по большому коридору, а затем на женской половине повернул к одной из дверей. Низко поклонился:

    - Как приказано вашим величеством…

    - Тихо! Замолчи! Дверь открой, - и вошёл в просторную комнату.

    За столом сидела императрица и неспешно лакомилась малиной. На полу, на маленьком пуфике, подогнув ноги вбок, Имр-ул-Кайс играл на кифаре и произносил какие-то слова на арабском. Оба вздрогнули при виде Юстиниана. В воздухе повисла жалобная нота, изданная тонкой струной.

    Феодора встала, и глаза её, расширенные от страха, были словно воды Босфора перед грозой. А поэт упал на колени и застыл, согбенный.

    Самодержец холодно спросил:

    - Как сие понять, дорогая? Почему принимаете посторонних мужчин тайно от супруга? Вы, наверное, предавались блуду?

    Василиса нервно прочистила горло и сказала робко:

    - Блуду? Да Господь с вами! Вы же видели: мы сидели совершенно невинно, полностью одетые, предаваясь исключительно духовным занятиям - пению и стихам.

    - Да, но почему ночью? Не в Большом дворце, а Вуколеоне? Под завесой секретности?

    Женщина ответила:

    - Дабы не тревожить ваше величество.

    Он воздел очи к потолку:

    - Ах, какая трогательная забота! Оба берегли мой покой! - перестал иронизировать и насупился: - Вы преступники оба и должны быть наказаны.

    - Мы преступники? - заломила руки императрица. - Мы преступники? В чём же преступление наше? Может, мы лежали в постели? Находились в опочивальне? Или же катались по полу? Ничего подобного! Слушать музыку и питаться малиной - нынче преступление?

    - Вы, сударыня, безусловно, знаете, что имею в виду.

    - Нет, не знаю, сударь.

    - Хорошо, извольте: просто я зашёл раньше или позже. Либо преступление уже совершилось, либо предстояло. Только и всего.

    Феодора возмущённо воскликнула:

    - Вы не смеете обвинять меня без наличия фактов. Вы, юрист, знаток юриспруденции! Где же ваша хвалёная рraesumptia? Или к частной жизни это не относится?

    Самодержец не выдержал и повысил тон:

    - Да, но почему ночью?!

    - Если ваше величество любит работать по ночам, отчего вы считаете, что другим нельзя?

    - Вы, по-моему, не работали.

    - Отдыхали. Тем более.

    - Женщина и мужчина отдыхают наедине. Ночью, по секрету от мужа. В потайном помещении… Этого достаточно для моих подозрений? Или у меня нет воображения?

    - Ваше воображение слишком пылкое. Между мной и ул-Кайсом ничего противозаконного не было. Я могу поклясться.

    - Даже на кресте поклясться?

    - Даже на кресте.

    Император засопел, но не захотел дальше продолжать. Повернулся и пошёл к двери. Дёрнул за шнурок, вызывая стражу. И, когда караульные появились, сухо приказал:

    - Этот господин должен находиться во дворце под арестом. До особого моего распоряжения. Обращаться с ним следует гуманно, но строго. Если убежит или же умрёт от побоев - посажу на кол каждого из вас. - А когда охрана увела бедного араба, обернулся к императрице: - Следуйте за мной. С вами разговор ещё не окончен.

    Та взмолилась:

    - Петра! Петра! Ну, подожди. Не смотри так мрачно. Ты ведь знаешь: я тебя люблю. Лишь тебя одного и никого боле. Повелителя бескрайней империи, императора-солнце. - Опустилась перед ним на колени. - Ты один в моём сердце. С первого мгновения нашей первой встречи на форуме Константина. И, поверь, до последнего вздоха моего. Не казни, пойми. Мне хотелось развлечься и пощекотать себе нервы…

    - Ах, пощекотать нервы?

    - Слушать любовные песни на арабском, вдалеке ото всех, под покровом ночи - очень необычно… Это же волнует, распаляет кровь…

    - Распаляет кровь! Ты в него влюбилась? - И монарх сгрёб в кулак её волосы на затылке, потянул назад, чтобы заглянуть в лицо Феодоре.

    Василиса продолжала стоять на коленях, смежив веки.

    - Ты в него влюбилась? - повторил самодержец.

    Женщина разъяла ссохшиеся губы:

    - Может быть… чуть-чуть… он такой приятный…

    - Сделала своим… фаворитом?! - он проговорил это слово как-то неуверенно, побоявшись произнести «любовником».

    Быстро открыв испуганные глаза, дама прошептала:

    - Нет, поверь! Между нами ничего не было.

    - Врёшь. Не может быть. Ты сама призналась, что в него влюблена.

    - Но причина не означает следствие. Имр мне нравится как мужчина и как поэт. Ну и что из этого? Разве со всеми, кто нам нравится, надо обязательно ночевать? Разве не существует просто духовной близости? Той невинной полудружбы-полулюбви, о которой говорил нам Платон?

    - Твой Платон был язычник. Я издал указ о закрытии Платоновской Академии в Афинах как рассадника безбожия и неверия.

    - Знаю, одобряю. Но Платон утверждал и здравые вещи. Платоническая любовь существует…

    Автократор отпустил её волосы и сказал брезгливо:

    - Чепуха собачья. «Платонически», как ты соизволила выразиться, стало быть - духовно, безгрешно, - можно обожать что-то бестелесное и абстрактное. Бога, например, или Родину. Там, где есть материя, там и похоть.

    Собеседница его удивилась:

    - А любовь родителей и детей? Есть материя, но нет похоти.

    - Ерунда. Мальчики хотят своих матерей, а отцы - своих дочек. Просто в силу традиций сдерживают себя.

    Феодора потупилась:

    - Тем не менее я клянусь: между мной и Имром ничего противозаконного не было.

    Он мотнул подбородком в раздражении:

    - Ну, не знаю, не знаю. Хватит, поднимайся. И пойдём к себе.

    Василиса посмотрела на него нерешительно:

    - Ты ведь не сошлёшь меня в дальний монастырь?

    - Говорю: не знаю! Я решу позднее.

    - А его не убьёшь? Ул-Кайса?

    Самодержец усмехнулся невесело:

    - Все-таки печёшься о нём… Нет, убить не убью. Но из города удалю непременно. Пусть отправится к Велисарию, повоюет с персами. А потом видно будет.

    Женщина взяла подол его тоги и поцеловала порывисто. Царь поморщился:

    - Ох, ну сколько можно? Ты забыла, что давно не фиглярка, а императрица? Встань. Пошли. - И, не обернувшись, удалился из комнаты. Перепуганная супруга поспешила за ним.

    День спустя страсти улеглись, и, хотя монарх продолжал общаться с царицей резко, даже немного грубо, но наказывать пока не спешил. А она, наконец, поняв, что её свободе и жизни ничего не грозит, успокоилась и повеселела. Лишь спросила у евнуха Нарсеса:

    - Кто вчера ночью посещал императора?

    Тот задумался и ответил твёрдо:

    - Только Иоанн из Каппадокии.

    - Только Иоанн?

    - Совершенно точно.

    - Хорошо, спасибо. Никому не говори о моём вопросе.

    - Как желает ваше величество.

    Феодора подумала: «Значит, Иоанн. Значит, это он донёс обо мне и Имре. Больше вроде некому… - Сжала губы зло: - Берегись, гадёныш. Если Петра со мной не расправится, я с тобой расправлюсь наверняка. Ты у меня подохнешь в монастыре. Так и знай, мерзкий губошлёп!» - а своих обидчиков василиса никогда не прощала.


4


    Накануне отплытия в Персию Антонина велела, чтобы дочка Магна переехала жить к Комито. Подчеркнув при этом: «Так мне будет спокойнее». - «Чем спокойнее?» - удивилась та. «Что тебя не соблазнит Феодосий». - «Очень надо было! - покраснела девушка. - Раньше я сохла по нему, а теперь совершенно нет. Больно уж заносчив». - «Вот и пусть лишится возможности завладеть тобой ненароком». - «Ненароком? - вспыхнула наследница. - Что я - кукла, бессловесная тварь, взять которую ничего не стоит?» - «Ладно, ладно, не кипятись. Поживи у бабки. Скоро мы вернёмся, и тогда будем снова вместе». Но уж если начистоту, мать боялась не за целомудрие дочери: просто не желала искушать дорогого пасынка, сохранить его сердце не обременённым страстями к прочим женщинам, кроме неё самой. Ревновала к Магне. Не хотела упускать юного красавчика.

    А красавчик, говоря откровенно, не вздыхал ни по Магне, ни по Антонине. Дочь казалась ему дурнушкой, чересчур нескладной для её тринадцати лет, а мамаша - чересчур старой для её тридцати. Нет, однажды он случайно увидал из окна, как его драгоценная мачеха, лёжа в гамаке в саду и лениво читая свиток, неожиданно начала водить рукой между бёдрами и затем не только себя довела до экстаза, но и пасынка, возбудившегося от вида оголившихся женских прелестей, бьющихся в конвульсиях, и запачкавшего тунику буйным извержением. Феодосий не любил вспоминать этот эпизод и не думал о сближении с Антониной.

    И его, и Фотия занимали иные чувства. Первое - ипподромные скачки и переживания за своих, за «синих». А второе - их полуночные проделки, выходившие порой за рамки приличий. Но пока родители были дома, оба ещё держали себя в узде. А когда Велисарий с женой и Прокопием, погрузившись на корабли, распрощался с Константинополем, юноши, предоставленные сами себе, ринулись во все тяжкие.

    Одевались они в сине-голубое, в том числе плащи, необъятные шальвары, туфли с загнутыми кверху носами. Под одеждой носили у бедра небольшие обоюдоострые кинжалы (а свободное ношение оружия невоенными лицами было запрещено императорским указом и каралось сурово, вплоть до смертной казни). Делали это больше из бравады, никого не ранив и тем более не зарезав на ипподроме. В общих драках участвовали нередко. Но смертоубийств не было: днём гвардейцы на цирковых трибунах быстро разнимали дерущихся.

    Совершенно иначе всё происходило ночью. И венеты («синие»), и прасины («зелёные») неизменно сбивались в банды (даже не обязательно враждовавшие друг с другом - зачастую смешанные), нападали на случайных прохожих, избивали и грабили, женщин и мальчиков подвергали насилию, все по очереди, иногда и одновременно, а ещё убивали мужчин на спор. Скажем, так. Отловив какого-нибудь несчастного, большей частью нищего, слабого, больного, начинали хвастаться. Феодосий говорил: «Спорим, я убью его с первого удара под сердце?» - «Это ерунда, - говорили другие. - Это каждый может. Ты вспори ему брюхо одним ударом - от лобка до грудины». - «И потом смотреть на его кишки? Фу, какая гадость! Вспарывайте сами». Или Фотий предлагал: «Спорим, я ножом снесу ему голову?» - «Что, одним ножом?» - «Да, одним ножом». - «Спорим, не снесёшь? Надо позвонки ещё перебить». - «Спорим?» - «Спорим!» Фотий, конечно же, проигрывал, оставался весь измаранный кровью да ещё платил проигранные монеты. Но подобные развлечения забавляли всех.

    Власти же смотрели сквозь пальцы на такие проделки молодых негодяев. Ведь в своём большинстве это были отпрыски знатных семейств. Дети сенаторов, крупных землевладельцев тяготели к «синим», дети торговцев и ростовщиков больше сочувствовали «зелёным». По религиозным воззрениям тоже шло разделение: основную массу «зелёных» составляли монофиситы, а у «синих» преобладали, наоборот, ортодоксы. Впрочем, как уже говорилось, убивали и грабили они часто сообща.

    Наконец разгул безобразий переполнил чашу терпения горожан, к императору посыпались массовые жалобы. Надо было что-то решать. Василевс призвал к себе Евдемона - градоначальника (эпарха), в подчинении которого находились в том числе и тюрьмы Константинополя, и велел доложить о ночных разбоях. Бывший командир конницы, тот рапортовал откровенно и чётко:

    - Никакого сладу, ваше величество. Много раз хватали виновных, но родители выкладывали за них кругленькие суммы, и гвардейцы отпускали мерзавцев, даже не допросив как следует.

    - Поменяй гвардейцев.

    - Много раз менял. С новыми происходит то же самое: перед золотом никто устоять не может. А с другой стороны, коренные константинопольцы в гвардию не спешат, и приходится набирать выходцев из провинций - варваров, федератов. А у них своё представление о нравственности…

    Погрозив пальцем, самодержец предупредил:

    - Осторожней, братец: я ведь сам выходец из Иллирика.

    Евдемон, смутившись, проговорил:

    - Извиняюсь, ваше величество, я не вас, конечно, имел в виду…

    - Понимаю, ладно. Что же будем делать с нарушителями спокойствия?

    - Может, отменить скачки?

    - Нет, народ возмутится.

    - Или запретить димы - цирковые партии? Всех, кто будет одеваться в синее и зелёное, сразу штрафовать?

    - Нет, не выход. Для начала выпущу указ, запрещающий борьбу партий. Всех, пришедших на ипподром, тщательно обыскивать и оружие конфисковывать. Провинившихся сечь публично.

    - Ну, а как поступать с юнцами, промышляющими ночами на улицах?

    У Юстиниана озорством вспыхнули глаза:

    - Отпускать, ничего не предпринимая. Лишь записывая, кто они такие и где живут.

    - Как же - отпускать? - удивился градоначальник.

    - Очень просто. Будем привлекать их родителей. Подвергать крупным штрафам и позорным карам. Вот тогда и запрыгают, словно рыба на сковороде. И добьются сами, чтобы их отпрыски больше не шалили.

    - Гениально, ваше величество.

    - Ты не мог додуматься?

    - Да куда уж нам, без такой светлой головы, как ваша!

    - Старый льстец. Хорошо, ступай. И с плохими вестями больше не приходи. Если не справляешься, я назначу другого.

    - Приложу все силы, выпрыгну из кожи, но порядок в городе наведу, клянусь.

    Проводив его взглядом, самодержец подумал: «Вряд ли он потянет. Малость глуповат. На такую должность надо ставить человека хитрее». Евдемон же уходил от монарха расстроенный: «Привлекать родителей, - бормотал он себе под нос. - Ишь, сообразил! Привлечёшь их, как же! Сразу все отвертятся - или через близких влиятельных людей, или через взятки… Тут гуманными способами не выиграешь. Лишь одно средство: убивать виновных на месте преступления, без суда и следствия. Вот тогда десять раз мозгами раскинут, прежде чем идти безобразничать… Но ведь предложить василевсу такое - значит выставить себя юридическим неучем, извергом, не чтящим римское право… Бедная страна! С этим Юстинианом пропадём ни за грош!»

    Между тем указ автократора, запрещающий борьбу партий и о мерах по наведению порядка в ночном городе, был публично оглашён на агоре (площади народных собраний) несколько раз. Разговоров он вызвал множество. Кто-то его хвалил, говорил, что давно пора, надоели эти бесчинства, драки «синих» с «зелёными» и разгул насилия. А другие негодовали: слыханное ли дело - покушаться на вековые обычаи! Скачки скачками, это само собой, но соперничество димов - неотъемлемая часть ипподромных ристаний. Запретить борьбу партий - значит лишить народ половины получаемых удовольствий. Для чего тогда вообще собираться в цирке? Не кричать, не переживать, не скандалить? Что за чепуха?

    И среди друзей Фотия с Феодосием рассудили так: на бега оружие брать не будем, но свистеть, топать и орать с трибун станем, как и прежде. И ночных забав не отменим; выждем пару-тройку недель, чтобы схлынула волна гвардейского ража, а когда обстановка понемногу нормализуется, то начнём промышлять с удвоенной силой. Мы же дети знатных родителей! Пусть попробуют тронуть.

    Но ведь тронули, да ещё как тронули! Дело вышло так.

    Молодые люди, завершив учёбу в мае 530 года, всей компанией завалились в один из крупных трактиров, где обычно гуляла «золотая молодёжь», оттянулись по полной, напились изрядно и задумали тряхнуть стариной - выйти на ночную охоту. С Месы завернули в квартал Леомакелий и на берегу Ликоса невзначай наткнулись на парочку, занимавшуюся на траве любовью. Юношу избили до полусмерти, и его бесчувственное тело сбросили в воду, чтобы то само затонуло. А над девушкой долго измывались, заставляя выполнять все их мыслимые и немыслимые сексуальные прихоти.

    Только одного не учли насильники: парень не погиб, а в реке очнулся, потихоньку выплыл, выбрался на берег, разыскал патрульный отряд ночной гвардии и донёс на преступников. Конные гвардейцы поскакали к указанному месту и накрыли пьяную оргию в самом разгаре. Повязали всех. На верёвках притащили в резиденцию Евдемона, бросили в тюрьму и оставили за решёткой до самого рассвета. Фотия, кричавшего: «Вы, мерзавцы, знаете, кто я такой? Сын Велисария! Феодосий тоже сын Велисария! Если не отпустите нас обоих, то такие неприятности ждите на свои задницы, что потом мало не покажется!» - отметелили страшно, до потери сознания.

    Утром Евдемон допросил всех лично и сказал, что отпустит, если за ними явятся родители. Феодосий ответил, что родители Фотия и его на войне с персами, а из близких - только дедушка Сита: он сейчас на побывке в Константинополе с бабушкой Комито.

    У градоначальника дёрнулась щека:

    - Консул Сита - твой родной дедушка?

    - Не родной, а названый. Антонина, усыновившая меня, много лет назад стала приёмной дочерью Комито.

    - Комито - старшая сестра её величества Феодоры?

    - Совершенно верно.

    - Получается, что императрица для тебя - двоюродная бабушка?

    - Получается так.

    Крякнув, Евдемон сформулировал:

    - Как же вам не стыдно позорить своих родных? Коль дойдёт до самого верха, вас накажут изрядно.

    - Нас накажут, но и вам несдобровать: ведь на Фотии от побоев нет живого места.

    - Успокойся, как-нибудь уладим.

    За приёмными внуками Сита приехал сам. Он за годы войны в Персии сильно изменился - похудел, поседел, а морщины пролегли от носа ко рту. В тридцать пять выглядел на все пятьдесят. Оловянные глаза потемнели. О военной кампании он рассказывал дома скупо: поначалу ромеям сопутствовала удача, взяли местечко Миндуе у персидской границы и восстановили крепость Дару. Но противник, разумеется, возмутился, начались непрерывные стычки, в том числе с армянами, многих ромеи взяли в плен (в частности, двух вельмож из рода Камсаракан - Сита их привёз на поклон василевсу), назревает решительное сражение. Нужно подкрепление.

    Евдемон передал военачальнику двух приёмных внуков со следующими словами:

    - Вы такой уважаемый господин, полководец, консул, патрикий, а ребята пятнают вашу честь. Мы их отпускаем с надеждой, что сумеете сами наказать справедливо.

    - Уж накажем, накажем, не сомневайтесь, - подтвердил собрат Велисария. - Я их увезу в Персию. Приобщу к армейскому делу.

    - Вот и правильно, - согласился градоначальник. - Вырвать пацанов из компании диких димотов - самое разумное. Больно обнаглели. И поверьте моему слову - как военный военному скажу - навести порядок в Византии без насилия не удастся. Только устрашением. Убивать зачинщиков и пособников на месте.

    - Автократор не допустит такого.

    - Если не допустит - сам лишится трона. Недовольство зреет - чувствую своей кожей.

    - Я поговорю с василевсом.

    - Я уже и сам говорил. Не в такой резкой форме, конечно… Он мне приказал навести порядок - а обычными средствами плохо получается.

    - Но сплеча рубить тоже не пристало. Не хватало ещё новых мятежей. Помните беспорядки при Анастасии?

    - Как же, разумеется.

    - Но тогда удалось кончить дело миром.

    - Люди изменились, и теперь их словами не проймёшь…

    Слуги Ситы вывели из камеры Феодосия с Фотием. У последнего на лице было много кровоподтёков, он прихрамывал на правую ногу.

    - Ну, допрыгались, безобразники чёртовы? - проворчал патрикий. - Мало вам ещё врезали. Я бы высек публично, чтобы после встать не могли неделю.

    Юноши молчали. Консул произнёс:

    - Живо в мою коляску! Дома разберёмся.

    Сообщение о том, что обоих он берет на войну, Феодосий воспринял сдержанно, а зато Фотий приободрился и сразу повеселел. Радостно сказал:

    - Все, что Бог ни делает, к лучшему. Надо побыстрее развеяться. Надоел мне Константинополь.

    Названый брат скривился:

    - Скажешь тоже! Там тебе не тихие городские улочки, безоружные нищие, безответные нищенки. Рукопашный с персами - не забавы димотов.

    - Трусишь, что ли?

    - Просто опасаюсь.

    - Положись на судьбу, дружище. Что записано на небесных скрижалях, то и произойдёт. Коль должны погибнуть от руки персидского воина, то навряд ли утонем во время шторма.

    - Ты меня утешил! - кисло усмехнулся приятель.

    - Коль должны умереть в своей постели, не умрём на плахе. Почитай Платона.

    - Да читал я, читал - и Платона, и Аристотеля, и софистов. Мрак один. Безысходность полная. Чувствуешь себя никому не нужной букашкой в страшном, неприветливом мире.

    Тот потрогал заплывший глаз и ответил просто:

    - Мир такой, как он есть, и не в нашей воле поменять его к лучшему. Надо получать удовольствие от того, что уже имеем.

    - Получил удовольствие в тюрьме?

    - Получил урок. И второй раз не наступлю на те же грабли.

    Отплывали в первых числах июня. Сита вёз солидное подкрепление - десять тысяч новых бойцов, лучников и конных. Вместе с пятнадцатью тысячами в распоряжении Велисария это была приличная сила. Впрочем, всё равно у персов сохранялось численное преимущество - тридцать тысяч в настоящее время и наверняка подтянут ещё.

    Вместе с консулом и его назваными внуками плыл ул-Кайс. Император пожаловал арабу титул патрикия и пообещал в случае победы ромеев над персами дать ему войска для похода в Аравию и борьбы за потерянный трон. Имр благодарил, думал, что ночной инцидент полностью исчерпан, Феодоре удалось убедить супруга в чисто дружеском характере их свидания, и монарх сменил гнев на милость. Так, во всяком случае, василиса сказала на короткой аудиенции, при свидетелях, накануне отплытия. Дама подарила ему коробку с празднично расшитой туникой, скупо пояснив: «От меня на память». Он, припав к её туфелькам, жарко целовал их носки. И не мог предположить, что сиятельная чета приготовила ему страшную кончину.

    Разговор у Юстиниана и его жены был такой.

    Он смотрел на неё внимательно, словно бы стремился проникнуть в её мысли, чтоб узнать доподлинно, изменяла она ему или нет. Женщина сидела напротив, словно на иголках, опустив очи долу. Царь спросил:

    - Значит, утверждаешь, между вами не происходило ничего противозаконного?

    У царицы нервно вздрогнули губы:

    - Сотню раз уже повторяла: нет. Даже поклялась на кресте. Разве этого мало?

    - Мало, мало. Мне нужны доказательства посильнее клятв.

    - Да какие? Я не понимаю.

    - Если ты к нему относишься с безразличием, так убей его.

    Побледнев, Феодора подняла веки и уставилась на свою дражайшую половину в замешательстве:

    - Как - убить? Что ты говоришь?

    - Ты разволновалась? Он тебя волнует?

    - Нет, ну почему сразу убивать? Можно же услать, удалить, заточить в темницу на худой конец. Убивать зачем?

    - Он тебя волнует…

    - Имр - такой же человек, как и все, пусть не нашей веры, но создание Божье. Отнимать жизнь у другого человека - тяжкий грех. Ибо заповедь из заповедей: не убий.

    - Ишь, как всполошилась… Значит, что-то было…

    - Нет, пожалуйста, Петра, умоляю тебя. Почему ты не хочешь мне поверить? Между мной и ул-Кайсом - исключительно духовная связь. Никакого блуда, никакой измены.

    Император произнёс, как упрямый мальчик:

    - Докажи. Убей.

    Василиса в отчаянии начала ломать пальцы - гнуть их до предела, щелкая суставами. Прошептала нервно:

    - Как мне это сделать?

    Он ответил не сразу, наслаждаясь паузой:

    - Не клинком, конечно… И вообще не здесь, не в святом Византии… Пусть уедет с миром. Где-нибудь вдали…

    - Отравление? - догадалась она.

    - Да, пожалуй. Только постарайся не вмешивать слуг. Их тогда придётся устранять следом… Что-нибудь придумай. Ты у нас обучена составлению ядов, ворожбе, медитации. Надо так устроить, чтоб никто не понял истинной причины…

    - Если мне удастся, обещаешь не винить меня больше и забыть навсегда о нашей размолвке? - посмотрела она на него смятенно.

    Самодержец вскинул правую руку - характерный жест античных легионеров (перенятый у них фашистами):

    - Слово Цезаря!

    - Так и поступлю, - и владычица снова опустила глаза.

    - Как же мы узнаем, что желание государя осуществилось? - напоследок улыбнулся Юстиниан.

    - Не пройдёт и месяца, как из Персии привезут известие о кончине ул-Кайса.

    - Хорошо, потерпим.

    А когда монарх удалился, Феодора проговорила чуть слышно:

    - Нет, не осуждаю… Он по-своему прав. Он застал супругу с чужим мужчиной и наказывает обоих. Виноват не Петра, а Губошлёп, сообщивший ему на ухо… Имр умрёт, это решено. Быстро, ничего не поняв. Но, в отличие от него, Иоанн будет умирать долго и мучительно, унижаемый, уничтоженный. Да свершится святая месть. Феодора не прощает обид.

    Заказала у белошвеек дорогую тунику, вышитую славным узором. Тайно ото всех, по старинным рецептам, приготовила снадобье: изначально совершенно безвредное, через месяц при соединении с воздухом превращается оно в жгучую отраву, вызывающую язвы кожи, а затем общий паралич. Пропитала снадобьем тунику, уложила в коробку, завязала лентой с красивым бантом. Прошептала: «Господи, прости!» Встала перед иконой, осенила себя крестом, поклонилась низко: «Пресвятая Дева Мария, обещаю Тебе, что смогу искупить этот страшный грех воцарением в Романии истинной веры. Привезу из Александрии моего учителя - преподобного Севира, а иных сподвижников - из Амиды и из Эдессы. Поселю у себя под боком, и начнём убеждать православный мир в ложности идей Халкидона. Приобщим народ. Убедим Папу Римского. Если не удастся, то заменим Папу… Помоги мне, Господи! Не могу поступить иначе, чтобы остаться императрицей. Ибо доля моя такая. Ибо Ты хотел, чтобы я поступила так, а затем раскаялась. Вот и каюсь, Господи. Сохрани же и помилуй мя, грешную!»

    Имр с благоговением принял из рук возлюбленной смертоносный подарок. Обещал надеть отравленную тунику ровно через месяц - в день святой Феодоры, в честь которой крестили василису. Та сидела на троне в драгоценных одеждах, отстранённая, неприступная, в окружении многочисленной свиты. Бросила бесстрастно:

    - С Богом, кир ул-Кайс. Не держите зла. Послужите империи, и империя отплатит вам по заслугам.

    - Преклоняюсь перед вашей добротой, о, владычица…

    И несчастный Имр уезжал в воодушевлении - ведь его задумки были реализованы: он довольно просто соблазнил государыню, пусть всего только раз и довольно нервно, на кресле, но с большим чувством, а монарх, обнаружив их потом вместе, кажется, поверил, что они всего лишь друзья, не казнил и пожаловал титул, обещав поддержку после возвращения из Персии. Что ещё желать? Только не попасть под персидский меч. Ну, Бог даст, отвертится.

    По дороге часто доставал подаренную тунику, любовался её узором и повторял: «Да, она - необыкновенная женщина. И Юстиниана можно понять». Ласково проводил рукой по материи. Жить ему оставалось ровно три недели.


5


    Велисарий был весьма обрадован появлению Ситы с подкреплением и приезду приёмных детей. Обнял их и расцеловал, а потом сразу посерьёзнел:

    - Назревает главная битва. Силы у нас неравные, даже с учётом твоего пополнения - персы превосходят ромеев раза в два. И армяне в большинстве на их стороне, так как полагают, что мы станем, в случае победы, насаждать в Армении ортодоксию силой. Говорят: лучше с персами, те не заставляют молиться своему Богу.

    - Плохо, плохо, - покачал головой соратник. - Кто командует неприятелем? Всё ещё Пероз?

    - Да, Кавад ему доверяет полностью.

    - Шахиншах здоров?

    - Здоровее нашего. Несмотря на свои восемьдесят лет.

    - Ну, в такие годы можно ожидать всяких неприятностей.

    - Нам с тобой надеяться на это не стоит.

    Фотию с Феодосием путешествие по Чёрному морю очень понравилось, оба загорели, выглядели весело, словно собирались не на войну, а на вечеринку. Антонина встретила их радостными воплями, обнимала, тискала, восклицала: «Ох, какие сделались взрослые! Мужики, да и только. Искололи меня щетиной», - и смотрела на приёмного сына нежно. Тот слега смущался и бубнил в ответ какие-то комплименты. Женщина сказала:

    - Только не обманывай. Знаю, что значительно подурнела. Потому что в моём положении дамы не становятся краше.

    Поглядев на её живот, сын родной спросил с удивлением:

    - Ждёшь ребёнка?

    - Да, на пятом месяце.

    - Велисарий счастлив?

    - О, ещё бы! Он мечтал о детях. Сам большой ребёнок. Я имею в виду, в семье. Только не в войсках. Тут недавно посадил на кол двух гепидов за серьёзное нарушение дисциплины.

    - Посадил на кол? Господи Иисусе! - выкатил глаза Феодосий. - Это казнь не ромейская, но варварская.

    - Ну, а сам Велисарий кто? Из славянской Сердики. Может быть, не варвар, но и не ромей… Впрочем, кто из нас истинный ромей? Может, только ты с твоими римскими предками? - Обернулась к Фотию: - Как там наша Магна? Девушка ещё?

    Отпрыск рассмеялся:

    - Полагаю, да. Комито такая святоша сделалась, видно, под влиянием Феодоры, и таскает сестру с моления на моление. Тут не до утех, не до развлечений.

    - Ну, а что Византий? Всё такой же шумный?

    - Даже пошумнее. Много пришлых, нищих - тащатся со всей империи в поисках работы и лучшей доли. Странствующие монахи, батраки без кола и двора… Всё бурлит, кипит, все честят Иоанна Каппадокийца и Трибониана - больно ненавидят обоих. Первого - за поборы, а второго - за произвол в суде…

    - Тётя Феодора здорова?

    - Небо к ней благосклонно. Можешь расспросить знатного араба, что приехал с нами.

    - Отчего его?

    - Слух прошёл, будто он - её фаворит.

    - Господи Иисусе! Тётечка свихнулась.

    - Нет, вообще он красавчик и к тому же поэт.

    - А Юстиниан? Что, пронюхал?

    - Да не знаю я! Может быть, вообще сплетни… Имру дали титул патрикия и услали в Персию.

    - Значит, правда. Надо рассмотреть его повнимательней.

    - Ну, смотри, смотри - только осторожней при Велисарии.

    Нино сморщила острый носик:

    - Фу-у, как можно матери говорить такие слова? - Посмотрела на Феодосия мельком.:- И вообще я женщина на сносях, шалости меня не интересуют.

    Радостно и дружески обнимал молодых людей похудевший Прокопий. Он слегка осунулся, вроде бы подсох, сделался поджарым и ядовитым. Говорил язвительно:

    - Мудрый император Юстиниан! Вздумал облагодетельствовать армянский народ. Братьев во Христе выручить из рабства. А они не желают - вот ведь парадокс! Ибо отрицают решения Халкидона. Никогда добровольно не станут частью ортодоксальной империи. Можно ли насильно сделать счастливыми?

    - Думаю, нельзя, - отзывался Фотий.

    - Вот и я так думаю. Мы положим тысячи людей в этих неприступных горах, зарослях и болотах, а добьёмся лишь одного - ненависти к Романии. - Посопел и добавил: - Все тщеславные императоры дураки. Ибо жаждут всего и сразу. Посылают войска для завоеваний… А на самом деле завоёвывать надо мирно - проникая к соседям книжками, торговлей и учителями детей. Тихо, незаметно.

    Феодосий спросил:

    - Не хотите сказать об этом Юстиниану? Написать трактат, чтобы он прочёл?

    Но Прокопий только скривился:

    - Этого ещё не хватало. Василевс не поймёт да ещё обидится. Нет, друзья мои, я не обучаю сильных мира сего. Я фиксирую на пергаменте их поступки. Иногда с лёгким комментарием. Иногда держу свои мысли при себе. Умный, кто прочтёт, догадается…

    - Значит, вы считаете, что кампания эта гиблая?

    Тот сказал печально:

    - Гиблая не только эта кампания. Римская империя пала. И никто и ничто возродить её не сумеет. Лишь продлит агонию. Я боюсь, что в такой агонии мы погибнем все.

    Но у Велисария были иные взгляды. Скептицизм Прокопия он считал полезным до определённых пределов; слушал, размышлял, но не забывал о возложенной на него самодержцем миссии. Обучал войска, подновлял укрепления, рассылал разведчиков, принимал донесения. К середине лета обе стороны были готовы к битве за крепость Дару. В ней остался небольшой отряд во главе с магистром Гермогеном, охранявший в том числе женщин и детей. А войска ромеев выстроились в поле против армии персов на значительном расстоянии, и никто первым не решался перейти в наступление.

    Неожиданно на нейтральную полосу выехал на коне здоровенный перс - в шлеме и доспехах, со щитом и мечом - и на ломаном греческом крикнул:

    - Все ромеи пугаться? Кто смельчак меня побеждать?

    Велисарий сидел на коне недвижно, и его правая рука - полководец Вуза - тоже. Солнце стояло высоко и палило страшно, словно на раскалённую сковородку неба бросили кусок масла, и оно шипит, расплавляясь и брызгая во все стороны.

    Вдруг из окружения Вузы выехал Андрей - славянин, дальний родственник Велисария, тоже из Сердики, занимавшийся в школе Косты, а затем и сам преподававший гимнастику. Худощавый, гибкий, он казался по крайней мере раза в три легче великана-перса. Проскакав часть нейтральной полосы, натянул поводья и спросил с усмешкой:

    - Что, глупец, напустил в штаны?

    Тот не очень понял и отозвался:

    - Ты такой смельчак? Ты такой блоха. Я тебя давить.

    - Ну, попробуй, тварь. Жирный боров.

    Оба обнажили мечи и, ударив коней пятками в бока, бросились навстречу друг другу. Перс действительно был готов растоптать врага, но ромей ловко уклонился от его чудовищного тарана и, нагнувшись, на скаку рассёк шею лошади неприятеля. Лошадь захрипела, опустила морду и упала в глину, сбросив седока.

    Благородный Андрей не хотел воспользоваться своим преимуществом конного перед пешим, выскочил из седла, ловко приземлился и пошёл на перса врукопашную. Несмотря на разницу в весе, лёгкий славянин оказался много искуснее - прыгал, ускользал от меча противника, вроде бы дразнил, издеваясь, а противник, мокрый от жары, красный от натуги, по-звериному рычал и нечеловеческим образом портил воздух. Наконец, гимнасту это надоело; сделав кувырок, он подбил гиганта; стукнув по колену, оказался у противника за спиной, левой ладонью взялся за лицо, оттянул голову назад и стремительно полоснул лезвием меча поперёк гортани. Из открывшейся раны, забулькав, хлынула кровь. Закатив глаза, богатырь свалился в пыль. А ромей вскочил на коня и под радостные крики соратников ускакал с нейтральной полосы в расположение Вузы. Все его с воодушевлением поздравляли.

    Между тем замешательство в стане персов длилось недолго. Вновь из их строя выехал молодчик - не такой здоровый, как первый, но, как видно, более проворный. И опять крикнул вызывающе:

    - Эй, ромей, подлый ты собак! Выходи на бой!

    Византийцы стояли молча, и никто не решался повторить подвиг славянина. Велисарий не выдержал и проговорил:

    - Что, перевелись смельчаки в Константинополе? Нашу честь никто защитить не может?

    Вдруг ряды расступились, и из строя во второй раз выехал Андрей. Поклонившись военачальнику, весело сказал:

    - Я попробую, ваша милость.

    Лис ответил:

    - Запрещаю. Нет. Ты уже блестяще доказал свою храбрость. И к тому ж устал. Пусть пойдут другие.

    Но гимнаст не повиновался:

    - Ваша милость, я вполне могу ещё биться. Чувствую душевный подъем.

    - Говорю: назад!

    - Полно, ваша милость, жребий брошен.

    - Глупый, ты погибнешь, ибо знает всякий: дважды судьбу испытывать грех.

    - Я не верю в приметы и ворожбу. Будь что будет, - и, не слушая больше возражений, поскакал к новому противнику.

    Тот слегка опешил:

    - Ты? Это ты, ромей?

    Византиец оскалился:

    - Я, конечно. Кто ж ещё?

    - Больше не найти добрый воин'.

    - Ты меня боишься?

    Перс рассвирепел:

    - Я тебя боишься? Я тебя не боишься. Я тебя отомстить за Годжи.

    - Твой Годжи был баран и зарезан был как баран. Тоже хочешь сделаться жертвенным баранам? С удовольствием помогу.

    Славянин увидел, как у неприятеля из-под шлема побежали по щекам две извилистых струйки пота. И пропали в чёрной бороде. А глаза словно налились кровью.

    Развернув коней, начали двигаться по кругу, нанося друг другу удары мечами по щитам. Потный перс ругался на своём языке после каждого промаха и сноровисто отражал наскоки Андрея. У гимнаста, несмотря на браваду, сил, конечно, оказалось не столько много, как в начале первого поединка, он заметно мазал и не так дерзко наседал на бородача. А один из ударов и вовсе пропустил: враг прошиб рукой и клинком дерево и кожу щита и застрял в нём эфесом. А константинополец, чудом избежав поражения в грудь, совершенно смертельного, между прочим, несмотря на кольчугу, быстро обратил удар в свою пользу - дёрнул что есть мочи щит и сволок противника из седла на землю. Спрыгнув вместе с ним, пнул ногой и заставил распластаться под ногами коня. Супостат, пытаясь освободить руку, тряс застрявшим эфесом, но безрезультатно. Византиец сбил с него шлем и вонзил острие меча прямиком в висок. Инстинктивно дёрнувшись, азиат затих.

    И опять ромеи взревели от радости, начали орать:

    - Слава, слава Андрею! Слава победителю!

    Тот скакал счастливый, отпустив поводья, с поднятыми над головой ладонями в знак триумфа, но, само собой, измотанный до предела.

    - Уведите его скорее, - приказал Велисарий, - дайте выпить вина и отправьте в крепость… А не то, чего доброго, он решится на третий поединок!

    Но, по счастью, третьего поединка не было. Персы, потерпев такое глупое поражение, стали отходить. Византийцы смотрели на их отступление с нескрываемой гордостью.

    Вскоре, оставив в военном лагере главным Вузу и второго командира - Фару, Лис вернулся в крепость. Рассказал Прокопию с Антониной о случившемся, посетил термы и поужинал с удовольствием.

    - Где же наши мальчики? - спрашивала Нино. - Почему ты не взял их с собой?

    Полководец отвечал веско:

    - Нечего разлёживать на перинах. Пусть почувствуют тяготы похода и поспят на простой соломе. Не развалятся.

    - А не слишком ли опасно оставлять их в лагере? Персы не предпримут атаки?

    - Нет, не думаю. Мне докладывала разведка: к ним пока идёт подкрепление - около десяти тысяч воинов…

    У Прокопия вырвался возглас удивления:

    - Десять тысяч! И теперь у неприятеля в целом пятьдесят! А у нас только двадцать пять… Может, запросить мира?

    Велисарий вздохнул:

    - Было бы разумно, но ведь персы станут требовать, чтобы мы покинули крепость, а потом они её сроют в тот же миг. Мы лишимся форпоста на Востоке. И не выполним волю Юстиниана.

    - Да, но если потерпим поражение в битве, то и крепости лишимся, и людей погубим. Надо выбирать из двух зол меньшее.

    - Мудрые слова. Я попробую написать противнику предложение о конце военных действий. Вряд ли мы столкуемся, но, по крайней мере, время потянем. И обдумаем план сражения. Подготовь, пожалуйста, черновик, Прокопий.

    - До утра исполню, не сомневайся.

    Разумеется, Антонине не терпелось узнать, как там поживает ул-Кайс, но она боялась этим вопросом вызвать подозрения мужа. Ей араб понравился очень - молодой, красивый, с тёмными волнующими глазами, небольшой бородкой и изящными музыкальными пальцами. Безусловно, не воин, а поэт. Он и спел по её просьбе несколько своих сочинений, и она как хорошая танцовщица оценила их мелодику и гармонию. Сделала ему комплимент. Имр ответил: «Да кому они нужны, мои песни? Вот умру, и никто не вспомнит». - «Разве не имеете их в записанном виде?» - изумилась дама. Тот сказал беспечно: «Что-то есть, что-то у меня в голове. Всё никак не могу систематизировать. И не потому, что времени нет, просто неохота. Записать стихи - всё равно что пришпилить бабочку». Нино заключила: «Попрошу Велисария, чтобы не бросал вас в горнило битвы, а держал в резерве». Но возлюбленный Феодоры запротестовал: «Нет, пожалуйста, не делайте этого. Я приехал сюда не отсиживаться за спинами других, а сражаться по-настоящему. Если заслужу почтение командиров, те меня похвалят Юстиниану, и монарх мне поможет возвратить утраченную корону». Был романтиком не только в поэзии, но и в жизни, верил обещаниям властелинов…

    Лето выдалось знойное, душное, и открытые окна даже вечером не спасали, только напускали горячий воздух и бесчисленных насекомых, приходилось спать на кроватях под пологом, задыхаясь от жары на пропитанных потом простынях. И Прокопий, выполнив приказ командира, написав проект послания с предложением персам о мире, лечь не захотел, с отвращением думая о бессоннице; погасил свечу, запер дверь своей комнатки и пошёл прогуляться по крепостной стене. Здесь дышалось легче. На бездонном, головокружительно большом небе перемигивались яркие звезды. Рыжая луна смотрела лукаво. Караульные ходили от бойницы к бойнице и следили зорко, не крадётся ли коварный противник.

    Сбоку по лестнице на площадку, где стоял, опершись о камень, Прокопий, не спеша поднялся магистр Гермоген. Седоватый, морщинистый, он командовал отрядом крепости и к своим обязанностям относился чрезвычайно серьёзно; юмор вообще был ему не свойствен. Поприветствовав советника Велисария, тут же заявил:

    - Мы упустим Дару в течение месяца. Вот увидите.

    - Велисарий хочет потянуть время и пока провести переговоры о мире, - возразил учёный.

    - Ничего не даст. Сита привёз слишком малое пополнение. Я вообще удивляюсь императору. Если уж сражаться, то по-настоящему. Для чего нужны полумеры?

    - Он считает, что Романии надо расширяться на запад.

    - И совсем напрасно. Мы, Восточная Романия, тяготеем к Востоку, думаем на восточный манер и живём, словно азиаты. Запад нам не нужен, и союза с Западом никогда не получится.

    - У царей свои представления об устройстве мира.

    - Зачастую ложные.

    - Это покажет время.

    Гермоген, почувствовав, что Прокопий не хочет с ним откровенничать, оскорбился. И спросил, глядя исподлобья:

    - Вы меня боитесь?

    - Я? Боюсь? Да с чего вы взяли?

    - Потому что юлите. А на самом деле думаете так же.

    Не ответив впрямую, собеседник проговорил:

    - Сита мне рассказывал, что владыка сильно изменился за последнее время. Прежнего Петра больше нет. Внешне - может быть, он сама учтивость и доброта; а внутри - как голодный волк. Стали пропадать люди…

    - То есть почему? - не понял магистр.

    - Кто-то что-то сказал нелестное о его величестве или, паче чаяния, о её величестве - и внезапно исчез. Где он, что с ним - выяснить нельзя.

    - Вы, должно быть, шутите?

    - Просто передаю слова Ситы.

    - Но ведь это страшно!

    - Вот на всякий случай и держу язык за зубами.

    - Я же не предам!

    - Лучше бы и сами поостереглись. «Запад», «Восток»! Нам какое дело? Мы простые смертные. И задача наша - не воспитывать василевсов, а стараться выжить при любых обстоятельствах и любых правителях.

    - Вы приспособленец.

    - Я историк.

    В это время к персам шло солидное подкрепление. Старый шах Кавад собирался нанести удар по ромеям в двух местах: Лазике и Месопотамии. Знал, что там и там византийцы не выстоят. План его почти что удался.


6


    Феодора с новым приливом сил начала мирить ортодоксов с монофиситами. Написала в Александрию своему духовному наставнику киру Севиру, пригласила приехать в Константинополь и попробовать убедить патриарха Епифания сблизить их позиции. Тот не возражал в принципе, но поездку отложил на неопределённое время, оправдавшись скверным самочувствием, а на самом деле опасаясь за свою жизнь.

    Но зато из Эдессы и Амиды прибыли шесть епископов-монофиситов и по распоряжению василисы разместились в палатах Гормизды (одного из небольших императорских замков) и в монастыре в Сиках. Епифаний встретиться с ними отказался, но когда сам Юстиниан предложил организовать диспут на больные теологические темы, дал согласие скрепя сердце.

    Собрались в начале июля 531 года в той же Гормизде, и монах Зоора выступил с большим теософским сообщением на тему Боговоплощения. Суть была такая: поначалу существовали две природы Христа - Бога и человека; но потом, при Боговоплощении, обе природы слились в новую природу, нераздельную и единую. Так и сформулировал: «Воплощённая природа Бога-Слова, Логоса, есть едина». Утверждал, что Божественное начало во Христе поглотило Его человеческую природу, с самого начала не схожую с нашей. Следовательно, формула, что Иисус за нас «плотью пострадал» богохульственна, так как надо произносить: «Он распят за нас».

    Патриарх Епифаний в краткой ответной речи с ходу опроверг выдвинутые тезисы. Он считал, что Зоора извращает христианство. В том и чудо, говорил Епифаний, что Бог-Отец явлен миру в человеческом облике, снизойдя до телесности нашей, чем возвысил человечество до Божественного уровня. А когда на Бога-Сына снизошёл Дух Святой, человеческая природа не растворилась в Божественной, а наполнилась новым содержанием, Логосом.

    Далее пошли ожесточённые споры, обе стороны не желали пойти на компромиссы. Даже скромная по пытка Юстиниана примирить ортодоксов с манихея- ми кончилась провалом. Император предложил следующую формулу: вместо «Он распят за нас» произносить «один из Троицы пострадавший», - но Зоора не согласился, подчеркнув, что подобная фраза отдаёт теопасхизмом, признающим во Христе плотское начало.

    В общем, разошлись ко взаимному неудовольствию. Феодора утешала супруга:

    - Не переживай, сразу ничего не бывает. То, что встретились и поговорили, шаг вперёд по сравнению с тем, что было до сих пор. Расхождения между нами не доктринальные, а лексические, и когда обе стороны перестанут смотреть друг на друга как на врагов, общие основы приведут нас к согласию в частностях.

    Император вздыхал печально:

    - Ой, не знаю, не знаю, Фео, ты, по-моему, слишком оптимистична. Твой Зоора - городской сумасшедший. У него глаз безумца, одержимого просто. Уж на что я не люблю Епифания, этого зануду и меднолобого, но общаться с ним ничего не стоит, он вполне вменяем и рассудителен. А с монахом этим даже страшно находиться в одном помещении - может искусать.

    - Не преувеличивай, милый. Разреши одно: пусть мои монахи остаются пока в Гормизде и Сиках, проповедуют потихоньку и встречаются с ортодоксами в новых диспутах. Там, глядишь, и Севир приедет. Сделаем вторую попытку.

    Он пожал плечами:

    - Поступай, как хочешь. Я питаю одну надежду: подружиться с Папой и преодолеть наши разногласия с Западом. - Помолчал и добавил: - Расположенность Папы - главное. Он поддержит наши позиции в Риме. И поможет избежать войны с готами.

    - Но они не отдадут Италию добровольно.

    - Путь не отдают, если согласятся быть моими вассалами.

    - А не согласятся?

    - Вот тогда война.

    Феодора заметила:

    - Но для этого нужно столько средств! Денег и людей!

    - Деньги мне добудет Каппадокиец, а людей у нас много, некуда девать.

    Василиса сморщилась:

    - Твой Каппадокиец! Губошлёп несчастный. Не люблю его.

    - Да и я не слишком. Но такой человек нам необходим. Без него не вытрясти всех поборов, понимаешь?

    - Понимаю, конечно.

    А сама подумала: «Эх, напрасно согласилась отравить Имра. Лучше бы расправиться с Иоанном». Вроде угадав, самодержец проговорил с насмешкой:

    - Ты меня обманула насчёт ул-Кайса? Сведений о его смерти нет.

    Женщина ответила, чуть порозовев:

    - Подожди ещё. Месяца пока не прошло.

    - Ладно, подожду. - И переменил тему: - Хочешь, поедем искупаться в море? Я давно не плавал.

    Поклонилась чинно:

    - Как прикажет ваше величество. Мы рабы исапостола.

    - Правильные речи, хвалю.

    Между тем переговоры о мире с персами, как и предполагал Велисарий, ничего не дали. Но зато он воспользовался временной передышкой, чтобы укрепить Дару и расставить войско рационально, уведя восемь тысяч резерва из лагеря и упрятав в засаде. Этим резервом командовал Фара.

    Персы атаковали ромеев в шесть утра. Выбрали такой ранний час не случайно. По обычаю византийцы завтракали в восемь, и расчёт был прост: навалиться на ещё не проснувшегося и голодного неприятеля. Сами персы ужинали поздно и к восходу солнца не испытывали нужды ни в питье, ни в пище.

    Но налёт не задался с самого начала. Ветер дул в лицо воинам шахиншаха, не давая стрелам точно попадать в цель. То же происходило и с копьями: те летели, сразу отклоняясь от намеченной траектории. Да и рукопашная схватка не решила исхода боя: Сита, Велисарий и Вуза не дремали давно, подготовили полки вовремя, и внезапного наскока не получилось. А когда из засады выскочил Фара со своими бойцами, персы в панике побежали. И ничто не спасло их от чудовищного разгрома: конница Вузы, настигая противника, саблями рубила наотмашь, уничтожив около тридцати пяти тысяч человек. А ромеи потеряли не более двух с половиной тысяч.

    Сита предложил широко отметить победу, но у Велисария настроение было иное. Он боялся новых провокаций, так как враг хотя и отброшен, но ещё далеко не разбит, и в любое время можно ожидать контратаки; просто распорядился выдать каждому рядовому по стакану вина с дополнительной порцией хлеба, да и в крепости не устраивал никаких торжеств - лишь обычный ужин в своём кругу. Сита оказался оживлённее всех и провозгласил тост за скорейшее окончание войны в Персии. Гермоген сказал, что хотелось бы, но прогнозы его неутешительны, шах Кавад не отдаст ни пяди своей земли. Вуза тоже считал, что пока рано успокаиваться. А Прокопий деликатно молчал.

    Попросили ул-Кайса спеть. Он, одетый в праздничную тунику, с пафосом ответил:

    - Прежде чем исполнить мои стихи, я напомню, что сегодня День Святой Феодоры - значит, именины императрицы. Предлагаю выпить за её здоровье, мудрой владычицы всех ромеев, яркого светила Романии. Ей желаю посвятить песню.

    Велисарий и Сита переглянулись, так как слышали сплетни об отношениях Имра и василисы, но не стали ничего говорить и согласно осушили кубки с вином. Стихотворцу подали кифару, и араб заиграл нечто проникновенное, мелодичное, чем-то похожее на трель соловья. Все внимали с благоговением. Неожиданно он осёкся, жилы на его шее вздулись, а из горла вырвался дикий хрип; фаворит супруги Юстиниана, уронив музыкальный инструмент, попытался разорвать на себе тунику, вроде бы ему было тесно в ней, и не смог, и свалился наземь. Слуги бросились его поднимать, но отпрянули в ужасе: кожа под одеждой дымилась, источая отвратительный запах. Гости и хозяева повскакали со своих мест и, заткнув носы, бросились кто куда, вон из трапезной-триклиния.

    Отдышавшись на свежем воздухе, Велисарий спросил у Ситы:

    - Как ты думаешь, что сие может означать?

    Тот обмахивался краем плаща:

    - Не могу представить… Понимаю только одно: наш араб скончался не по собственной воле.

    - Получается, что его убили? Кто? Зачем?

    Находившийся рядом Прокопий отметил:

    - Геродот пишет, что примерно таким же способом умертвили финикийского царя Аспаркама: пропитали его тунику снадобьем, поначалу безвредным, а потом, под воздействием воздуха, превратившимся в страшную отраву.

    Лис перекрестился:

    - Свят, свят, свят! Да кому ж это было нужно? Я сейчас не про финикийца, как вы понимаете…

    Гермоген покашлял в кулак:

    - Мало ли кому… Кто-то ревновал сильно, может быть?

    Все взглянули на него изумлённо:

    - Ты считаешь?…

    Тот отвёл глаза и развёл руками:

    - Ничего считать не могу, ибо не располагаю никакими фактами. Высказал догадку, ничего боле.

    Вуза произнёс:

    - Господа, господа, надо сохранять осторожность. Мало ли кому что покажется! Нам судить о жизни августейших особ не по чину. Коль убили - значит за дело.

    Сита возразил:

    - Этак рассуждать, то получится, что убить безнаказанно можно каждого. Существуют законы, нормы, правосудие…

    - На пергаментах - да. Но в реальной жизни?

    - Мы не варвары, между прочим!

    - Кто тебе сказал?

    В общем, смерть несчастного ул-Кайса всех разволновала. Слуги с большими предосторожностями, в кожаных рукавицах, чтобы не касаться отравленной материи, завернули труп в одеяло и незамедлительно положили в гроб, тут же заколотив крышку. Похороны были скромные. Вещи Имра сожгли. И стихи его, дошедшие до нас в некоторых списках, - лишь ничтожная часть сочинённого этой незаурядной личностью - удальца, гуляки, соблазнителя женщин и царя в изгнании.

    Больше остальных опечалилась Антонина: молодой человек ей нравился, и она хотела познакомиться с ним поближе. Думала: уж если тётя Феодора, набожная, сильная, не смогла устоять перед этим херувимчиком, то, наверное, было отчего. И вздыхала: «В Даре скучно, гнусно и тоскливо. Никаких надежд на скорое возвращение. И зачем я решила выйти за Велисария?» Оставалось лишь одно развлечение - юный Феодосий; но его по-прежнему держали в войсках, и жене командующего восточной армией Романии приходилось ждать, разрешат ли Фотию и сводному брату отдохнуть от боевых действий и приехать в крепость, под крыло матери. Случай выдался в середине августа.


7


    Персы отошли и, по-видимому, не имели намерений снова нападать в ближайшее время. Византийский лагерь под Дарой хорошо укрепили, Вуза с Фарой под водительством Ситы регулярно устраивали учения, чем позволили Лису съездить в близлежащий город Амиду, чтобы провести там инспекцию местного отряда. Он боялся атаки с юга и хотел проверить, хорошо ли защищены границы империи по течениям Тигра и Евфрата. А в его отсутствие Феодосий с Фотием попросились у командиров побывать в Даре. Обстановка сохранялась спокойная, конные разъезды докладывали, что противника не видно нигде, и вельможным юношам без труда позволили провести дня четыре за стенами крепости. То-то было счастье!

    Антонина обрадовалась немало, тут же распорядилась разогреть воду в термах, принести свежие простынки и побольше золы (в бане натирались золой, так как мыла ещё варить не умели), а пока молодые люди купались, хлопотала с кухарками, накрывала на стол. Чистых, розовых сыновей проводила в триклиний, пригласила на ложа и сама наливала вино. Те, весёлые, беззаботные, пили, ели и рассказывали разные солдатские байки. Феодосий сказал:

    - Велисария в войсках очень уважают и даже боятся. Первое время относились ко мне и Фотию с подозрением - как-никак сынки командира! Но потом быстро поняли, что не станем доносить по начальству, и уже смотрели по-дружески.

    - Вас не ранило? - беспокоилась Нино.

    - К счастью, нет. Фотию слегка поцарапало предплечье дротиком, но несильно, всё уже зажило.

    - Может, лучше вам служить в коннице? Менее опасно?

    У родного сына вырвался смешок:

    - Да! И грохнуться с коня посреди атаки! Нет, спасибо.

    - Но ведь вы обучались выездке в гимнасии?

    - Не настолько, чтобы воевать в кавалерии.

    Ужин длился долго. Юноши от выпитого и съеденного сильно осовели и едва двигали ногами по пути в свои спальни. Слуги их поддерживали под мышки.

    Антонина, уложив Фотия, ласково поправила простыню и поцеловала в висок. Он спросил сквозь сон:

    - Мы всё о себе, о себе… Ты-то как сама?

    - Хорошо, мой милый. Не волнуйся, спокойной ночи. - И заботливо погасила свечу.

    Вышла, дверь прикрыла. Сделала несколько шагов и, нажав на медную ручку комнаты Феодосия, заглянула внутрь. Там свеча всё ещё горела, а приёмный сын безмятежно спал, разметавшись на постели совершенно нагой. Молодое мускулистое тело, сильный торс и плоский живот, завитки волос на лобке и такое нежное розовое достоинство взволновали женщину. Не смогла преодолеть вожделения, с тихим стоном развязала тесёмки у себя на плече и на талии, сбросила одежду и легла рядом с юношей. Мягко притянула к себе, стала обнимать, жарко целовать и лизать в самых потаённых местечках. Он мурлыкал во сне, поддавался ей, сладко улыбался. Но когда она приступила к главному, вдруг открыл глаза и, увидев всё происходящее, страшно удивился. Приподнявшись, пробормотал:

    - Мама, вы?… Что вы делаете, мама?… Это же грешно…

    - Ничего, ничего, мой милый, - отвечала она, продолжая ласки. - Ты ж мне не родной, а приёмный… Значит, ничего…

    - Нет, а как же папа?… То есть, Велисарий? - слабо сопротивлялся юноша.

    - Папа не узнает… Ты ведь не расскажешь ему? Ну, а я тем более…

    - Нино, Нино, нельзя… - Феодосий откинулся на подушки и страдальчески посмотрел в потолок. - В вашем положении, Нино? Разве можно?

    Женщина взглянула ехидно:

    - Именно в моём положении, славный дурачок! Именно в моём положении - значит, без последствий.

    - Да, но плод? Можно потревожить…

    - Нет, на пятом месяце это позволительно… - И с такой горячностью стала возбуждать его плоть, что приёмный сын, сдавшись ей без боя, целиком отдался сладострастному чувству. Только вздрагивал и шептал:

    - Боже, что мы делаем… Боже, как приятно!… - и кряхтел, и морщился, выгибая шею, скалился, стонал, задыхался и едва не разрывал простыню, смятую, зажатую в его кулаках. Ложе колыхалось от неистовых колебаний, белая набухшая грудь матроны прыгала вверх-вниз у него перед глазами, а кошмарные тени, создаваемые отблесками свечи, корчились по стенам.

    Наконец, спазмы поутихли, и любовники, отсоединившись, не спеша приходя в себя, вытянулись в постели, жаркие и влажные от испарины.

    Антонина прижала губы к его щеке и произнесла томно:

    - Это было великолепно, милый. Я давно не испытывала столь глубокого удовлетворения.

    Юноша открыл сомкнутые веки:

    - Как, а с папой? То есть, Велисарием?

    Женщина ответила несколько задумчиво:

    - Понимаешь, детка… с Лисом я по-прежнему счастлива, конечно… но со временем… даже всё прекрасное приедается…

    - Он тебя берет часто?

    - Чаще некуда. Иногда по четыре раза в сутки.

    - Ничего себе!

    - Я порой даже говорю: погоди, не надо, дай передохнуть - да куда там! Лишь одно на уме, глядя на меня. А начнёшь всё-таки отказывать - сразу подозрения, что ему с кем-то изменяю. Он с годами сделался такой нетерпимый!

    - Потому что привык командовать.

    - Безусловно, да, но ведь я ему всё-таки жена, а не полковая шлюха!

    Вскоре Антонина, одевшись и поцеловав Феодосия на прощанье, выскользнула из комнаты. Молодой человек упал на колени перед образами и, крестясь, долго повторял:

    - Господи, помилуй! Отпусти мне, Господи! Бо нечистый меня попутал, ввёл в искус. Обещаю, что искуплю, что вину заглажу, что не повторю, Господи!

    И напрасно клялся. По натуре собственница, Нино никогда добровольно не отпускала свою добычу.


Глава 5


1


    В доме сенатора Прова встретились три брата - три племянника прежнего императора Анастасия Дикора - старший Пров, средний Ипатий, младший Помпей. На дворе стояла осень 531 года, листья опадали с деревьев, птицы улетали на зимовье в Азию и Африку, а в триклинии было жарко. И от выпитого вина, и от съеденной тушёной свинины у мужчин выступал пот на лицах, часто шла отрыжка. Ужинали, беседовали на единственную тему: как убрать Юстиниана с престола?

    - Ситуация обостряется, - констатировал Пров, утирая лоб полотняной салфеткой. - Недовольны все. Низшие слои замордованы окончательно - дикими поборами и чиновничьим произволом. Денег нет, а без денег не устроишься на работу, и в суде правды не найдёшь. Людям боязно появляться вечерами на улице - или изобьют, или же ограбят, или полоснут лезвием по горлу. Мастерские быстро разоряются, неприкаянных масса, нищие на паперти прямо-таки хватают за тогу. А вчера я видел, как на берегу, возле церкви Святого Акакия, нищенка рожала у всех на глазах, под открытым небом. Мне пришлось заплатить, чтоб её и младенца увезли в больницу для бедных. А властям нет ни до чего дела.

    Тут вступил в разговор Помпей:

    - Бедняки-то ладно, им всегда живётся несладко, потому что плебс. А у нас, у патрициев, разве лучше? Кто считается с нами? Консисторий [15] фактически распущен, на свои заседания собираемся не чаще одного раза в год, да и то без всякого проку. Мы, сенаторы, никому не нужны. Так, отдельные поручения василевса - необременительные, глупые. Все дела вершит один человек. Сам себя называющий полубогом. Этот выскочка из Иллирика, сын простого крестьянина, у которого ромейской крови разве что на четверть! Тоже мне, «исапостол»!

    Третий брат, Ипатий, тоже возмущался:

    - Да о Боге я вообще лучше промолчу. Нас, ревнителей настоящей веры, всюду притесняют, обзывают манихеями. Даже несмотря на высокое покровительство Феодоры.

    - Лучше бы такого покровительства не было: эта шлюха на троне нас компрометирует.

    - Все как на подбор: Феодора - шлюха, Иоанн Каппадокиец - вор, а Трибониан - свинья и мздоимец. Хороша компашка!

    И Помпей тяжело вздохнул:

    - Бедная Отчизна! Кто придёт ей на помощь?

    Пров сказал сурово:

    - Мы должны прийти. Мы, аристократы по крови и духу. И единственные наследники Анастасия.

    - В автократоры? - испугался Ипатий. - Хочешь в автократоры? Заикнись только - он тебя казнит!

    - Кто, Юстиниан? Это обязательно. Мы должны держать язык за зубами.

    - Управлять страной, да ещё такой, как Романия! Столько надо смелости, - продолжал причитать средний брат.

    - Ничего, мы тебе поможем.

    Тот осёкся и смотрел на него в недоумении. А потом пробормотал еле слышно:

    - Это неудачная шутка.

    - Нет, какие шутки, если речь идёт об Отечестве?

    - Я отказываюсь заранее. Не имею сил и способностей для такого подвига.

    - Больше некому.

    - Как, а сам?

    - У меня здоровье не то. Слишком мало двигаюсь, слишком много ем. Даже на коня не взберусь без поддержки слуг. Некрасиво будет.

    - Хорошо, а тогда Помпей, - не сдавался Ипатий.

    - Я?! - откликнулся младший. - Ни за что на свете. Горы золота посулите, а и то сразу отрекусь. Никаких дворцов, никакой власти мне не надо. Главное - семья, дети, внуки. Люди мы не жадные, и моих мастерских, и моих менялен, и моих садов мне вполне хватает для пропитания.

    Пров проговорил:

    - Что вы раскудахтались, словно клуши? Не мужи, а тряпки. «Не хочу, не надо»! В спальне у жены, конечно, спокойнее. Но ещё существует слово «долг».

    - Вот и выполняй свой долг, как тебе он видится. А меня с Ипатием в тёмные делишки не втягивай.

    - Цыц! Молчать! - рявкнул старший брат. - Смена нынешней власти - не афера и не делишки, а святая обязанность честных граждан! - Молча подышав, он продолжил: - Я беру на себя всю финансовую часть и организацию общегородской бучи. А когда время придёт, мы объявим Ипатия новым автократором. Для Помпея резервируем должность попроще - квестора [16] священного двора, председателя консистория.

    Те не знали, что отвечать. Но потом Ипатий деликатно сказал:

    - Хорошо, пускай. Действуй, как задумал. Я тебе доверяю и уверен, что тобой движут наилучшие помыслы.

    А на самом деле подумал: «Ничего у тебя не выйдет. У Юстиниана такая сила, что свалить его вряд ли кто-то сможет. Возмущаться - да, очень даже просто, строить планы тоже. Но реально свергнуть василевса? Детские фантазии».

    Между тем Пров повеселел и кивнул умиротворённо:

    - Наконец-то слышу здравые речи. Ничего не бойся: в случае чего всю ответственность возьму на себя. Вы здесь ни при чём. А зато, если всё получится, после коронации дашь мне монополию на доставку хлеба из Александрии, на изготовление и продажу оружия и на все шёлкоткацкие предприятия. В виде благодарности за мои расходы.

    Будучи уверенным, что проекты старшего никогда не осуществятся, средний обещал:

    - Полная гарантия. Пусть Помпей выступит свидетелем.

    - Что ж, тогда за это не мешало бы выпить.

    Младший поднял кубок:

    - За тебя, Ипатий! Аvе, imperatоr!

    - Auguste! Аuguste! Vivat! - и все трое с воодушевлением чокнулись.


2


    В доме Велисария жизнь текла размеренно. После отъезда Феодосия и Фотия на войну, Магна возвратилась в свои покои, но на улицу выходила только с Македонией, под присмотром Кифы: или в храм, или в гости к бабушке Комито. И однажды там её увидел молодой военный по имени Ильдигер, прибывший с персидского фронта.

    В Персии за год случилось много событий: накануне Пасхи армия Кавада, перейдя Евфрат, вторглась в провинцию Месопотамия и атаковала неприятельские войска. Но для Лиса это не было чем-то неожиданным: он заранее угадал, что, скорее всего, нападения надо ожидать с юга, и держал наготове двадцать тысяч воинов. Первые же стычки показали превосходство ромеев, и противник поспешил обратно к Евфрату.

    В это время в штабе византийцев начались ожесточённые споры: Вуза с Фарой оголтело доказывали, что нельзя упускать врага, надо налететь и добить; Велисарий считал, что Великий Пост измотал христиан и они пока что не в лучшей форме, время для решающей схватки не пришло; Сита сохранял тактичный нейтралитет (он считал, что сразиться можно, но идти на конфронтацию с другом Лисом очень не хотел). Сами же войска начали шуметь и требовать наступления. Велисарию пришлось подчиниться.

    Стычка произошла 19 апреля 531 года в области Коммагена. Несмотря на численное меньшинство, сытые здоровые персы выдержали несколько наскоков оголодавших ромеев, а к исходу дня разгромили правый фланг. Византийцы бросились врассыпную. Командиры подали сигнал к отступлению, но серьёзных потерь избежать им не удалось: конница Кавада уничтожила несколько тысяч разбежавшихся пехотинцев Юстиниана. Только вечер остановил эту сечу: с наступлением темноты персы покинули поле боя.

    В результате обе стороны ничего не выиграли: шах не взял Антиохию, а у Велисария не хватило сил дать врагу достойный отпор.

    Тут 8 сентября от внезапного удара умер шахиншах. По закону, власть должна была перейти к его старшему сыну, Каосу, но отец с ним давно поссорился и в своём завещании указал преемником младшего отпрыска, от другой жены, звали которого Хосров. Более того, много лет назад, опасаясь, что Каос будет интриговать против сводного брата, шах направил в Константинополь посольство к прежнему василевсу - Юстину - с просьбой усыновить Хосрова (мол, Каос побоится выступать против сына византийского императора), и Юстин согласился.

    Стало быть, на троне в Персии волею судеб оказался, говоря формально, названый двоюродный брат Юстиниана! И Хосров, приказав отвести войска от границ Романии, предложил командованию неприятельской армии заключить мирный договор. Велисарий снарядил одного из своих командиров - Ильдигера со свитой - плыть в столицу с донесением императору. Заодно и Сита попросил молодого военного передать жене Комито небольшую грамотку; Ильдигер, естественно, согласился.

    Он происходил из вандалов - варварского племени, век до этого захватившего юг Испании, а потом север Африки с Карфагеном. (Между прочим, до сих пор существует испанская провинция, сохранившая в названии отголосок тех событий: Андалусия - «Вандалузия».) Царь вандалов был союзником, другом и вассалом Юстиниана, и в ромейской армии подвизалось много знатных карфагенян. Были они крещёные, но не православные, а так называемые «ариане» - с точки зрения Константинополя, еретики. Сам же Ильдигер, в целях быстрого продвижения по службе, с ходу перешёл из своей веры в православие.

    Коренастый, рыжеватый и веснушчатый, он приветливо разговаривал с Комито, передал письмо, рассказал, что у Антонины родилась прелестная девочка, окрещённая Иоанниной, или просто Янкой, Феодосий же с Фотием показали себя в битве при Коммагене с хорошей стороны и вполне заслуженно удостоились благодарности командира Фары.

    Посреди беседы доложили о приходе Магны. Девушка вошла и, увидев Ильдигера, неожиданно залилась румянцем, опустила очи, а потом сидела напротив, словно на иголках. Молодой человек тоже был немало взволнован от присутствия нежного создания, сильно напоминавшего Нино в юности. Девушка спросила:

    - Как у маменьки прошли роды? Тяжело?

    Он ответил честно:

    - Я, признаться, не посвящён. Знаю только, что, когда уезжал, мать с малышкой чувствовали себя превосходно.

    - Вы надолго в Византий?

    - Думаю, что нет. Если василевс согласится заключить с шахиншахом мир, то направит полномочную делегацию без задержек, дабы вывести оттуда избыточные войска до зимы.

    - Вы тогда вернётесь в столицу тоже?

    Ильдигер улыбнулся:

    - О, предугадать невозможно. Мы, военные, люди подневольные и зависим от приказов начальства. - Чуть помедлил, а потом заключил явным комплиментом: - В случае моего возвращения, был бы рад вновь увидеться с вашей милостью.

    Магна покраснела, но нашла в себе силы поддержать начатую тему:

    - Я бы тоже не возражала против новой встречи.

    Не была в стороне и бабушка Комито. Провожая гостя, наклонилась к нему поближе и проговорила вполголоса:

    - Вы, по-моему, очень ей понравились.

    Молодой человек, зардевшись, приложил руку к сердцу:

    - Я весьма польщён. Благосклонность падчерицы самого Велисария дорогого стоит!

    - Непременно заходите ещё.

    - Обязательно воспользуюсь вашим приглашением.

    Разумеется, предложение Хосрова о мире было радостно встречено императором. Он давно считал войну с Персией слишком дорогой. Думал о походе на Запад и желал сконцентрировать средства и военные силы для завоеваний в Италии, Африке и Испании. Сделал распоряжение: Сите с небольшим гарнизоном оставаться в Даре, Велисарию с семитысячным войском возвращаться в Константинополь.

    В то же время ситуация в городе складывалась сложная. Участились разбои и поножовщина, недовольных становилось всё больше, а сенатор Пров не сидел сложа руки, и его доверенные лица проводили работу среди димотов - ярых сторонников как «синих», так и «зелёных», тайно раздавали оружие, брали на содержание стасиотов - заправил в партиях ипподрома. Основное возмущение нарастало по двум линиям - экономической и религиозной. Стасиоты и настраивали народ: мол, куда мы идём с этими грабительскими поборами и расколом Церкви? Почему автократор бездействует? Нужен ли такой самодержец? Может, поменять на другого - скажем, на Ипатия, потому что тот - племянник Дикора?… Разговоры на эти темы слышались повсюду. Было достаточно искры, чтобы вспыхнуло всё вокруг - как в прямом, так и в переносном смысле.

    Кризис разразился вслед за Рождеством - в январе 532 года.


3


    Игры на ипподроме открывались 10 января. Цирк был полон, гомонил, бурлил, все собравшиеся ждали появления автократора. Зазвучали трубы и барабаны, вдоль кафисмы (царской трибуны) выстроились гвардейцы его величества, и народ увидел Юстиниана, облачённого в красное, а на голове самодержца сверкала стемма - металлический обруч, изукрашенный золотом, драгоценными каменьями и эмалью, на венце был крест, по бокам - подвески из жемчуга. Василевс казался несколько усталым - за прошедший год он слегка спал с лица; видимо, бессонные ночи и кипучая деятельность по выстраиванию государственной власти отражались на его самочувствии. Или сильно переживал, что ему изменила Феодора? Кто знает! Весть о смерти ул-Кайса царь воспринял достаточно равнодушно и в своих разговорах с императрицей больше никогда не вспоминал об арабе.

    Тот январь был довольно мягкий (мы сказали бы сегодня - «плюсовая температура»), и совсем не влажный, сухой. Иногда даже солнце появлялось из-за войлочных туч.

    И Юстиниан появился в цирке, как второе солнце. Ипподром взорвался: «Аvе, imperator! Vivat, Vivat!»

    Неожиданно с западной трибуны, где сидели «зелёные» и «синие», выделилась группа возмущённых мужчин, явно разгорячённых выпитым, и решительным шагом двинулась к кафисме (находившейся на восточной стороне цирка). Перед рядом гвардейцев люди остановились, и главарь прасинов - разлохмаченный, с длинными развевающимися космами, в грязном зелёном плаще - поднял правую руку и довольно грозно сказал:

    - Многие лета, Юстиниан Август, да будешь ты победоносным!

    Император молчал. Он, по этикету, никогда не снисходил до разговоров с простыми подданными. За него отвечал специальный чиновник, называвшийся мандатором. Это был человек средних лет с грубоватой внешностью выходца из низов; на его плаще выделялись нашивки, соответствующие должности и званию.

    - Что ты хочешь, Мина? - произнёс мандатор.

    - Я желаю защиты его величества.

    - Что с тобой стряслось?

    - Убивают наших. Только что убили торговца дровами в Зевгеме. А до этого - сына Эпагата, ты знаешь. Мы пошли к спафарию Калоподию за защитой, а меня он прогнал, не выслушав до конца. Если нет правосудия в этой стране, мы начнём вершить его сами.

    У чиновника в глазах появилась злость. Он ответил Мине:

    - Прекрати возводить напраслину на спафария.

    - Я не возвожу, правду говорю, августейший. За последние десять дней - двадцать шесть убийств в нашем Зевгеме!

    - Кто же убивает, по-твоему? - удивился мандатор.

    - Ясно кто - венеты. Ты их прикрываешь, и они бесчинствуют.

    - Замолчи, несчастный! - оборвал его представитель Юстиниана. - Или прикажу тебя обезглавить. Здесь народ собрался наблюдать за бегами. Попереживать за своих возничих. Вместо этого вы устраиваете скандалы, драки и резню, а потом сами жалуетесь, будто вас притесняют. Где же логика?

    - Убивают нас не в драке на ипподроме, а исподтишка, тайно, подло. И никто не хочет отвечать за содеянное. Если власть не наводит в стране порядок, мы её заменим.

    - Ты договоришься сейчас!

    - Мне уже терять нечего. Есть предел терпению. Мы молчали, сколько могли. А теперь намерены высказать тебе всё!

    - Я в последний раз говорю: замолчи немедленно. Ты вообще не имеешь права раскрывать рот, ибо не крещён.

    От подобного заявления Мину передёрнуло:

    - Кто, по-твоему, не крещён? Я, по-твоему, не крещён? Я крещён с рождения, я с рождения православный!

    - Ты не православный, а манихей. Манихеи - хуже иудеев.

    Тот позеленел, сделавшись лицом одного цвета со своим облачением:

    - Пресвятая Богородица! Ты назвал меня манихеем, хуже иудея? Ты поплатишься за эти слова, как Иуда!

    У мандатора сжались кулаки:

    - Я велю сейчас тебя заковать, а к утру повесить!

    - Не имеешь права. Ибо только Бог распоряжается нашей жизнью. Ты не Бог, трижды августейший, хоть и представляешься Богом. Ты всего лишь сын иллирийского крестьянина Савватия, про которого я могу сказать лишь одно: зря он появился на свет и родил Петра - попустителя убийц!

    Это было неслыханной дерзостью. Оскорблять императора прямо в его присутствии! И за меньшие провинности многие бедняги отправлялись на виселицу, ведь не зря весь Константинополь кишел доносчиками, а судебные власти зачастую не утруждали себя долгим разбирательством, поиском свидетелей, веря обвинениям, даже анонимным. Ну, а тут - в открытую, на глазах у всего народа!

    Впрочем, не успел мандатор повелеть арестовать Мину, как вперёд вырвались венеты («синие»), и глава их, Флор, заорал на главу «зелёных», потрясая руками:

    - Жалкий манихей и самаритянин! Сам убийца, сам! Сами убиваете, а сваливаете на нас!

    Мина не взглянул на него, продолжая общаться только с василевсом при посредничестве чиновника:

    - Слышишь, августейший? Существует ли предел человеческой низости? Двадцать шесть убитых прасинов. Двадцать шесть! И ни одного венета. Кто ж тогда убийца? Неужели мы сами?

    - Сами, сами! - завизжал Флор.

    - Сами, - подтвердил представитель самодержца. - Вы на всё способны. Нет вам извинений.

    У «зелёного» задрожали губы:

    - Лишнее тому доказательство: в этой стране, с этим автократором не добьёшься правды. Всё подкуплено, всё на стороне халкидонцев. Халкидонцев, не знающих Бога.

    Тут от ярости зашёлся мандатор:

    - Халкидонцы не знают Бога? Ты в своём уме?!

    - Он убийца, убийца! - крикнул Флор.

    Мина тем не менее продолжал:

    - Халкидонцы не знают Бога, ибо покрывают убийц. Лучше быть иудеем, чем халкидонцем. Лучше почитать Зевса и Аполлона! На венетах креста нет!

    - Ах ты, негодяй! - предводитель «синих» бросился на «зелёного» и ударил кулаком по лицу.

    Началась потасовка, общая свалка возле кафисмы, и гвардейцы с трудом растащили дерущихся. Пятеро прасинов, пятеро венетов были арестованы и препровождены в тюрьму к Евдемону (эпарху-градоначальнику). В знак протеста все монофиситы покинули ипподром, и, хотя праздник продолжался, настроение у публики оказалось здорово испорченным, там и сям возникали драки, а Юстиниан, не дождавшись окончательного заезда, тоже ушёл из цирка.

    Проходя по двору Халки, он увидел Евдемона и велел ему подойти. Тот, по этикету, рухнул императору в ноги и поцеловал ему туфли. Василевс велел:

    - Будь построже с этими. Выяви убийц. Мнимых или подлинных - всё равно. Человек семь, не больше. Четверым вели отсечь голову, трёх повесь. В том числе Мину и второго… этого… как его?

    - Флора, ваше величество, - подсказал эпарх.

    - Да, его. Но вначале приговорённым отруби пальцы и води по городу для всеобщего устрашения. Надо подавить беспорядки. Власть должна уметь себя защищать, и чем жёстче, тем лучше. Нам ещё предстоит столько богоугодных дел! И нельзя допустить, чтобы разное отребье отвлекало от них державу. Мы работаем на благо народа.

    - Слушаюсь, августейший. Сделаю по-вашему, - и опять поцеловал ему туфли.

    Да, допросы велись с пристрастием. Евдемон лично присутствовал на пытках - арестованным плющили пальцы молотком на наковальне, вздёргивали на дыбу, ставили на раскалённые угли, заставляли есть кал, жгли интимные места раскалённым железом. После процедур, замордованные, истерзанные, все они сознались во всех преступлениях: убивали, грабили, растлевали - девочек, мальчиков, овец, поклонялись неправильным богам и сквернили храмы. Приговор преступникам вынес лично Трибониан, и бедняг с отрезанными пальцами сразу же повели на казнь. Шли по Месе, и народ по обеим сторонам улицы волновался, шумел, многие кричали - дескать, поделом, хватит безобразий; кто-то наоборот - призывал освободить напрасно приговорённых. Люди сбивались в группки, возникали споры, вспыхивали драки. Слышались отдельные реплики:

    - Автократор во всём виновен!

    - Нет, не автократор, а консул Трибониан. Беззаконник первый.

    - Да при чём тут Трибониан! Иоанна Каппадокийца надо палкой гнать! Всех замучил поборами!

    - Феодору долой, Феодору - манихейку на троне!

    - Господи, помоги Романии!

    Осуждённых вывели за пределы Константинополя, а за ними следовала толпа, всё ещё продолжая скандировать: «Отпустите Мину! Отпустите Флора! Вы не смеете убивать их!» Но гвардейцы, возглавляемые самим Евдемоном, двигались уверенно и не обращали внимания на бунтующих. Перешли по мосту залив и приблизились к монастырю Святого Конона, где стоял помост для публичных экзекуций. А палач в черных одеяниях, с маской на лице, мрачно наблюдал, как выводят смертников, в синяках и ссадинах, истекающих кровью. Пристав зачитал приговор. Настоятель церкви Святого Лаврентия, вызванный специально для такого случая из квартала Пульхерианы, произвёл обряд соборования и прочёл молитву о спасении душ казнимых. Многие в толпе плакали.

    Начали с повешения. К перекладине с тремя петлями подвели Мину, Флора и ещё одного прасина, громче всех оравшего в цирке: «Смерть императору!» Два подручных палача помогли им подняться на квадратные табуреты и надели петлю на шею каждому. Мина прошептал, глядя в небо:

    - Богородица со всеми! - вздувшиеся губы слушались его плохо.

    Над помостом и пустырём зазвенела жуткая тишина. Серые унылые облака проплывали низко. Серое январское море волновалось хмуро.

    Подошедший сбоку палач принялся ногой выбивать табуреты из-под ног висельников. Первым начал корчиться Флор, а за ним - Мина и его товарищ по партии. Неожиданно перекладина, на которой болталась троица, треснула и сломалась. Ахнула толпа. Настоятель церкви перекрестился. Все несчастные сорвались и попадали на помост. Флор и Мина подавали признаки жизни, их подельник испустил дух.

    Евдемон, руководивший расправой, выругался грязно и произнёс:

    - Ни на что не способны, ироды. Даже повесить по-человечески. Начинайте сызнова.

    А народ у помоста вдруг зашелестел, начал наседать и скандировать: «Жизнь! Жизнь! Это Божий промысел! Богородица защищает их! Отпустить! Отпустить!»

    Но градоначальник только огрызнулся:

    - Замолчите, вы! А не то окажетесь тоже на верёвке!

    Отступив, толпа глухо заворчала, и десятки глаз вперились в него с бесконечной ненавистью. Повернувшись к людям спиной, тот опять заорал на недвижного палача и его помощников:

    - Что застыли, черти? Начинайте сызнова, я сказал!

    Топором из помоста вырубили средних размеров брёвнышко, заменили им сломанную перекладину. По второму разу Мина с Флором встали на табуретки, и опять подручные палача помогли казнимым. Те стояли жалкие, вздрагивавшие от холода, грязные, в заляпанной кровью одежде. Подошёл палач. Двинул ногой по каждому табурету. И опять заболтались в воздухе два израненных тела. Бах! - одно из них грохнулось на помост из-за плохо завязанной верёвки. Бах! - упало второе.

    Суеверный ужас прошёл по толпе. Все крестились, двигались, размахивали руками:

    - Отпустить! Прекратить! Небо против казни!

    Растерявшийся Евдемон тоже что-то начал кричать гвардейцам и палачу, но они стояли в недоумении и не знали, что делать. Этой заминкой воспользовался народ: люди хлынули на помост, захватили оставшихся шестерых смертников (Флора, Мину и четверых, ждавших отсечения головы), понесли к воротам монастыря Святого Конона. Появившиеся монахи, испугавшись, отказались впустить толпу. И тогда настоятель церкви Святого Лаврентия, оказавшийся тут же, провозгласил:

    - Я укрою их у себя в храме!

    А восставшая чернь взревела:

    - В церковь! В церковь!

    Храм же находился на другом берегу Золотого Рога. Но идти обратно к Калинникову мосту было далеко, и стократно возрастал риск, что гвардейцы эпарха попытаются отнять осуждённых. Бунтари побежали к морю, принялись хватать лодки, прыгать в них и грести на другую сторону залива. Впереди был священник в развевающейся ризе. Он серебряным крестом указывал путь. И гребцы, глядя на него, воодушевлялись: «С нами Бог! С нами Бог!»

    Вот уже и суша, каменные стены Константинополя, крупные ворота Святого Феодосия, стражники на них:

    - Кто? Куда? Почему толпой? Осади, назад! - но, увидев священнослужителя, отступили, пропустили ораву.

    Люди миновали ворота, близстоящую церковь Святого Феодосия и направились к храму Святого Лаврентия, быстро затекли внутрь.

    - Двери! Закройте двери! - повелел настоятель.

    Служки без вопросов повиновались, щёлкнули засовами.

    Все попадали на колени, начали молиться.

    Мина пришёл в себя и остатками пальцев совершил крестное знамение. Плача, прошептал:

    - Пресвятая Дева! Ты спасла меня! Господи, помилуй! - посмотрел на Флора, скрючившегося рядом, и проговорил: - Флор, дружище!

    Тот взглянул на него мутными глазами:

    - Ты сказал «дружище»?

    - Я сказал «дружище». Смерть нас побратала… Нет отныне «синих», «зелёных». Кончена вражда. Мы теперь друзья, и у нас общий враг - Евдемон, взявший нас, и Трибониан, осудивший нас, и Юстиниан, осенивший казнь!

    - Осенивший казнь… - повторил венет и тоже расплакался. - Мы служили императору, защищали его, а он… отплатил неблагодарностью… да, отныне у нас общий враг!

    И они соединили изуродованные окровавленные ладони без пальцев.

    В это время снаружи храма появились гвардейцы градоначальника вместе с ним самим. Евдемон треснул кулаком по закрытой двери:

    - Именем его величества! Отворяйте быстро!

    Но в ответ не услышал ни шороха, ни голоса. Заключил:

    - Хорошо же, мерзавцы. Вы подохнете там от голода. Церковь окружена. И никто на свете вам уже теперь не поможет.


4


    Самодержец собрал у себя во дворце самых преданных собственных соратников, чтобы посоветоваться, как быть. У него присутствовали: Иоанн Каппадокиец, Пётр Варсима, Пётр Патрикий, Гермоген и Нарсес. Не было только Велисария, незадолго до Рождества вернувшегося из Персии с семитысячной армией. Простудившись в дороге, он отлёживался дома.

    Царь велел всем садиться и открыл дебаты:

    - Я желал бы услышать ваше мнение, господа. Евдемон чрезвычайно обеспокоен. По его докладам, ситуация в городе может выйти из-под контроля. Всюду возникают скопления черни, как прасинов, так и венетов, все они требуют помиловать осуждённых на казнь. К ним присоединяются прочие оборванцы. И отдельным отрядам конных гвардейцев не всегда удаётся пресекать эти безобразия.

    Слово взял Пётр Патрикий. Будучи магистром оффиций, он управлял всеми ведомствами страны и влиял на монарха очень сильно, может, меньше только Феодоры. Говорил всегда чётко, с железной логикой. Горделиво носил крутолобую голову в седоватых кудряшках.

    - Ваше величество, да позволено будет мне сказать откровенно?

    - Разумеется, откровенно, вы здесь для того, чтобы говорить правду.

    - Что ж, тогда не взыщите. Я давно призывал смягчить налоговый гнёт на мастеровых и менял, на купцов и мануфактурщиков. Бедные беднеют, а хозяева разоряются. Те и другие ропщут. Древние говорили: «Cito rumpes arcum, semper si tensum habueris» - «Нельзя натягивать лук до предела, он сломается». Лук уже трещит. Надо ослабить натяжение.

    - Что ты предлагаешь?

    - Первое: помиловать осуждённых. И при этом отправить в отставку осудившего их Трибониана. Вместе с ним уволить с должности Иоанна Каппадокийца, ненавидимого народом. И уменьшить поборы. А иных путей усмирения демоса я не вижу.

    Не успел он закончить, как вскочил Иоанн, весь пунцовый от возмущения и тряся кулаками, начал говорить:

    - Ваше величество, я не столь учен, как Патрикий, но и мне нетрудно процитировать древних. «Ius est in armis» - «Кто силён, тот и прав». Если мы дадим слабину сегодня, завтра будем с вами грузиться на корабли, чтобы убежать из восставшего города. Никаких послаблений. Никаких уступок. Где же Велисарий с его солдатами? Бросить на толпу и рубить нещадно. Знаю, что гепид Мунд со своим отрядом тоже здесь. И гепидов бросить в атаку. Утопить Константинополь в крови. Классик недаром говорил: «Оderit, dum metuant» - «Пусть ненавидят - лишь бы боялись!» [17]

    Неожиданно его поддержал Гермоген, возвратившийся из Персии вместе с Лисом:

    - Да, решительные меры прежде всего. Как говорится, «ferro ignique» - «огнём и мечом». Запретить, распустить все партии цирка, отменить ристания, назначенные на тринадцатое число. Осуждённых казнить. И ещё тех, кто их освобождал. А попа из храма Святого Лаврентия силой постричь в монахи и сослать на окраину империи.

    Автократор молчал, не спеша перебирая ореховые чётки. Гермоген продолжил:

    - А вообще, что касается Церкви, надо положить конец разгулу монофиситов. Мы, конечно, знаем, кто стоит за ними…

    Все в испуге посмотрели на василевса, как он отреагирует на выпад в сторону его благоверной, но Юстиниан сохранял на лице маску невозмутимости.

    - …но когда колеблется почва под ногами, следует выбегать из непрочного здания, чтобы не быть похороненным под его обломками, - заключил магистр. - Надо навести порядок во всём. Беспощадно. Неколебимо.

    - Даже ценой отступлений от норм закона? - глухо произнёс император.

    Гермоген ответил:

    - Цицерон сказал: «Inter arma silent leges» - «На войне законы молчат».

    - Но войны пока нет. Или ты считаешь, что я должен воевать с собственным народом?

    - Не с народом, ваше величество, а всего лишь с кучкой подонков, покусившихся на богоизбранного исапостола. «Legis virtus haec est: imperare, vetare, punire» - «Сила закона в приказании, запрещении и наказании».

    - Ты забыл ещё одно слово, - возразил монарх, - «permittere» - «разрешении». Сила закона ещё и в разрешении. Если всё время запрещать и наказывать, человек взбунтуется. Надо иногда разрешать.

    - Вы склоняетесь к инициативе Патрикия?

    - Я пока думаю. И хотел бы выслушать мнение Варсимы. Ты считаешь, зреющий бунт надо подавить силой?

    Пётр Варсима был комитом священных щедрот (то есть ведал государственными наградами) и считался самым хитрым из окружения самодержца. Выходец из Сирии, он прошёл долгий путь от простого менялы до чиновника высшего ранга державы. На любой вопрос отвечал масляной улыбкой и всегда на словах соглашался с собеседником, но на деле поступал исключительно исходя из здравого смысла и выгоды.

    - Да позволено будет мне сказать, величайший из величайших, о Юстиниан Август! Я рискую не принять точку зрения Иоанна и Гермогена, несмотря на то, что считаю их лучшими сынами Романии. Прибегать к силе надо только в крайнем случае, а, на мой взгляд, до него ещё не дошло. Впрочем, я считаю, что капитулировать перед плебсом тоже не годится, да простит меня Пётр Патрикий, несравненный ритор и дипломат нашего времени. Надо выждать несколько дней. Пусть начнутся Иды, как положено, тринадцатого числа. А до этого времени не казнить укрывшихся в церкви Святого Лаврентия. Сохранять многозначительное молчание. Посмотреть на действия партий цирка. И уже тогда решиться на одну из предложенных ныне мер. - Поклонившись, Варсима сел.

    Василевс посмотрел в сторону Нарсеса, евнуха, примикерия священной спальни, и спросил его мягко:

    - Ну, а ты, друг мой, что молчишь, никому не перечишь и не выражаешь согласия ни с чьими словами? Где, по-твоему, искать выход?

    Евнух встал, и в его армянских миндалевидных глазах можно было прочесть некую весёлость, даже беззаботность. Он сказал:

    - Выход, ваше величество, один: подкуп. Подкупать всех - чернь, сенаторов, монофиситов, иерархов Церкви. Деньги делают чудеса, превращают врагов в друзей, прекращают войны и устраивают браки. Деньги - вот движитель мира! А поскольку денег в казне достаточно, мы сумеем купить спокойствие нашего Отечества. Как говорится, «pecuniae imperare oportet» - «деньгами надо распоряжаться с умом»!

    Ждали итогового слова Юстиниана. Он сидел, как и прежде, погруженный в себя. Небольшая бородка и усы, крупные залысины, уходящие под корону, чуть заметные мешки под глазами. Пальцы перебирали чётки. Наконец, автократор проговорил:

    - Тут немало цитировали древних, процитирую и я: «Festinatio improvida est et caeca» - «Всякая поспешность неосторожна и слепа». «Festina lente» - «Поспешай медленно»! И поэтому я согласен с Петром Варсимой - подождём день-другой. Пусть начнутся Иды, как им и положено. Последим за настроением плебса и патрициев. И уже тогда начнём действовать, исходя из реальной ситуации. - Он с тоской посмотрел в пространство, мимо всех, в точку, видимую ему одному. - Очень не хотелось бы крови. Но готовиться надо и к ней… - Перевёл взгляд на магистра Гермогена: - Поезжай к Велисарию, пусть скорей поправляется, держит наготове всех своих солдат. Пусть снесётся с Мундом. При плохом развитии событий сможем опереться только на них. - Поднял взор на Нарсеса: - Но и деньги, деньги! Мы без денег не обойдёмся. Надо уже готовить кругленькую сумму. Для сенаторов и гвардейцев прежде всего. Купим их лояльность, а тогда и с простым народом договоримся. - Сделал жест рукой, означающий, что беседа окончена. А когда все, склонившись в три погибели, стали подходить к самодержцу для прощального поцелуя в грудь, попросил Иоанна Каппадокийца: - Задержись, дружище, я хочу тебе кое-что сказать.

    Тот повиновался. Остальные смиренно вышли, и монарх произнёс негромко:

    - Будь готов к отставке.

    У эпарха двора отвисла челюсть:

    - Ваше величество… но ведь я… всей душою предан…

    - Знаю, знаю, не гомони. Не желаю этого сам. Но коль скоро придётся сдерживать толпу… Брошу собакам кость - и тебя, и Трибониана… Не волнуйся, дальше простой формальности дело не пойдёт. Переждём немного и вернёмся к прежнему. Ты - выкачивать золото для казны, он - заканчивать свод законов. Лишь бы выиграть время.

    Иоанн поклонился:

    - Понимаю, ваше величество. Подчиняюсь вашей воле всецело.

    - Вот и славно, друг. Пусть Трибониан тоже знает. Мы пойдём на уступки, но зато сохраним главное. Ясно, дорогой?

    - Совершенно ясно.

    - А теперь ступай. Всё решится в считанные дни. Или победим к воскресенью, или, как ты сказал, будем срочно грузиться на корабли.

    - Лучше победить.

    - Кто бы сомневался!

    Проводив взглядом Каппадокийца, император встал с высокого трона из слоновой кости, инкрустированного золотом и сапфирами, подошёл к потаённой двери за колонной и, нажав на ручку, выпустил из маленькой комнаты Феодору. Та взглянула на супруга снизу вверх. Он спросил:

    - Всё сумела расслышать?

    - До единого слова.

    - Кто же прав из нас, как по-твоему?

    - Безусловно, ты.

    Царь невесело улыбнулся:

    - Ну, а если без лести?

    - Петра, ты же знаешь, я в таких вопросах не льщу. Затевать кровавую бойню рано. Но идти на какие-нибудь уступки тоже преждевременно. Может, обойдётся. Будем выжидать.

    Автократор поморщился:

    - Самое противное - выжидать. Сразу оказываешься на пассивной стороне. Василевс должен действовать, проявлять инициативу.

    - Главное искусство управления государством в том, чтобы проявлять известную гибкость, маневрировать, уступать для вида, а затем наносить неожиданный удар. Ежели удар не рассчитан, он приходится в пустоту.

    Самодержец привлёк её к себе и поцеловал с нежностью:

    - Ты моя сударушка… Прозорливее и умнее всех. Без тебя я - ноль.

    - Не преувеличивай, - и она ластилась к нему и мурлыкала, словно кошка.

    - Правду говорю. Мы с тобой единое целое…

    - Что-то мы давно этим целым не были.

    Он вздохнул:

    - Государственные дела заели.

    - Но ведь наша близость окрыляет тебя на новые подвиги. Ты всегда это утверждал.

    - Окрыляет, конечно.

    Феодора обвила его шею руками:

    - Может, перейдём в гинекей, мой бесценный?

    - Было бы неплохо, но хотел бы ещё немного посидеть с документами… После гинекея расслаблюсь, долго не приду в рабочее состояние…

    - Пустяки. Надо отдыхать иногда. Кроме государственного, есть ещё и супружеский долг, ты забыл?

    - Начал забывать.

    - Я тебе напомню.

    И они, скрывшись за колонну, устремились по винтовой лестнице на женскую половину, в спальню Феодоры.

    До решающих событий этого января оставались сутки с небольшим.


5


    Идами, по римским канонам, называли в конкретном данном случае тринадцатый день января, на который были назначены новые заезды на ипподроме. Их обычно намечалось двадцать четыре, каждый по семь кругов. И на первых порах церемония шла своим чередом: выход императора на кафисму, знак его к началу ристаний, крики «зелёных» и «синих», улюлюканье, свист. Неожиданно на правой стороне западной трибуны, где сидели венеты, люди стали скандировать: «Август, помилуй тех, кто спасён Господом!», «Флора на свободу! Мину на свободу!» И отдельные представители «синих» по проходам побежали к царю, яростно размахивая руками, но гвардейцы эпарха преградили им путь, начали теснить, напирать, получилась давка. Тут внезапно с левой стороны той же трибуны бросились на помощь бывшим своим соперникам по заездам прасины - с криками: «Многие лета нашим обоим димам!» - начали сражаться с гвардейцами кулаками и палками. Снова вспыхнула драка. А народ на трибунах принялся орать: «Ника! Ника!» Так обычно подбадривали возничих («Побеждай! Побеждай!»), но поскольку заезды были приостановлены из-за потасовки, восклицания явно предназначались взбунтовавшимся «синим» и «зелёным».

    Император поднялся. Вместе с ним встало всё его окружение. Он глазами отыскал Евдемона, выставил вперёд указательный палец и сказал:

    - Отвечаешь лично. Наведи порядок любой ценой. Говорю тебе прямо: любой ценой. Я устал от волнений в городе. Ты меня огорчаешь.

    - Ваше величество, ваше величество, - суетливо произнёс градоначальник, - означает ли это, что могу ворваться в храм Святого Лаврентия и схватить Мину, Флора с их компанией?

    Но монарх не ответил и торжественно покинул трибуну. Вслед за ним потянулась свита. Иды были сорваны: до конца бегов оставалось два заезда.

    Евдемон причитал:

    - Как же поступить, Господи? Почему я один должен всё решать?

    А сенатор Пров, проходя мимо, переваливаясь с боку на бок из-за грузности, с недовольством заметил:

    - Что тут сомневаться? Автократор велел, чтоб любой ценой. Вот и действуй. Выполняй приказ. - Про себя же усмехнулся злорадно: «Действуй, действуй, глупец безмозглый. Распали страсти. Это мне и надо». Арсенал с оружием, собранный в его доме, был уже наготове.

    Нескольких зачинщиков драки арестовали, но толпа перемешавшихся «синих» и «зелёных» догнала конвой, и гвардейцы, оказавшиеся в явном меньшинстве, быстро отпустили задержанных. Бунтари воспрянули. «Ника! Ника!» - слышалось повсюду.

    С ипподрома люди хлынули на Месу, по пути громя лавочки менял и ростовщиков на Аргиропратии и обычные мастерские в портиках Артополии. Били, крушили, колошматили. Как лавина. Как горный сель… После Амастрианского форума кто-то крикнул: «На Пульхериану! К храму Святого Лаврентия!» - «На Пульхериану! - заревели восставшие. - Вызволим Флора с Миной! Ника! Ника!»

    Прокатились по кварталу Константианы, миновали стену и свернули направо - к цистерне Бона. У ограды церкви Святого Лаврентия натолкнулись на отряды гвардейцев. Те стояли с мечами наголо и имели довольно грозный вид, не суливший бунтующим ничего хорошего. Чернь слегка замялась, потому что быть изрубленным никому не хотелось; но, с другой стороны, масса прибывала, и охранники могли её не сдержать.

    - Жизнь! Жизнь казнимым! - крикнули во вторых рядах. - Отпустите Флора и Мину!

    Командир гвардейцев поднял руку с мечом:

    - У меня приказ! Я его не нарушу. И убью любого, кто попробует подойти к храму.

    - Почему ты желаешь смерти Флору и Мине?

    Командир ответил:

    - Мне они безразличны.

    - Отпусти, отпусти!

    - У меня приказ. Евдемон - начальник. Пусть отменит приказ, и сниму охрану.

    Люди забурлили:

    - К Евдемону! К градоначальнику! Пусть отменит приказ! - и опять со словами: «Ника! Ника!» - устремились обратно в Константиану, к резиденции Евдемона. Здесь, на берегу Ликоса, находилась тюрьма эпарха и его присутствие, тоже охраняемое воинами.

    Бунтари встали за оградой, начали скандировать:

    - Отмени приказ! Отмени приказ! Флора и Мину на свободу! Выйди, Евдемон!

    Но никто не вышел.

    - Он боится нас! - улюлюкал плебс. - Мы его сильней!

    Кто-то выпалил:

    - Поджигай, братва! Пусть горит огнём!

    Тут же, как по волшебству, появились факелы, и толпа стала их бросать в окна резиденции. Вскоре пламя охватило первый этаж, поваливший дым был какой-то бурый и едкий, а восставшие хоть и кашляли, но не уходили, продолжая кричать и прыгать от радости. Но, конечно, не остались в долгу и гвардейцы: кто-то побежал за пожарными, кто-то делал попытки погасить пламя собственными силами, кто-то бросился на виновных в поджоге, вознамерившись их арестовать. Снова вспыхнула драка. Брошенными камнями ранили начальника караула. Тот стоял оглушённый и бессмысленными глазами смотрел, как с его ладони капает кровь, то и дело прикладывал пальцы к ране и как будто бы даже ухмылялся, а потом, покачнувшись, потерял сознание и упал. Так была пройдена черта, за которой жизнь человека не ценилась уже выше медной монетки, та черта, за которой всё дозволено, как сказали бы теперь: полный беспредел. Из толпы, словно из шкатулки с секретом, выпрыгнули хорошо обученные молодчики с боевыми топориками и саблями наголо. И хотя у них не было щитов, а гвардейцы отбивали удары эгидами, наседали как раз восставшие, а охранники вяло оборонялись. Вскоре вовсе дрогнули, развернулись и побежали. Но противники их не пощадили: догоняли и добивали, целясь в незащищённую шею. Было умерщвлено более пятидесяти человек.

    Счастью бунтарей не было предела. Сразу пронёсся спонтанный клич:

    - На тюрьму! На тюрьму! Выпускай братьев-узников!

    Этот лозунг чрезвычайно понравился опьянённым первой кровью громилам, и они, размахивая оружием, двинулись к тюрьме. А за ними - прочие оборванцы. По пути затаптывали оставшихся охранников, танцевали на их обезображенных лицах, тыкали палками между ног. Ликвидировав стражу, принялись сбивать замки с камер. Заключённые всех мастей, в том числе настоящие грабители и насильники, ликовали, обретая свободу, обнимались с венетами и прасинами и вливались в их гущу.

    Наконец опустело последнее помещение, и один из молодчиков, весь в чужой крови, перепачканный сажей от горевшей неподалёку резиденции Евдемона, поднял правую руку - в знак того, что он хочет говорить, и провозгласил:

    - А теперь в тюрьму Халки! Надо выпустить и тамошних бедолаг!

    - Халка! Халка! - подхватили восставшие. - Побеждай! Побеждай!

    С оглушительным рёвом многотысячная толпа потекла по Месе, всё круша на своём пути, поджигая здания, выбивая стекла. Загорелись бани Зевсксипп и странноприимный дом Сампсона, Дом Ламп и бесчисленные книжные лавки. Люди начали раскачивать колонну Константина, но свалить не смогли, лишь побили камнями и измазали нечистотами. Возле ипподрома подожгли храм Святой Ирины, знаменитый портик Августеон; от него огонь перекинулся на другой близлежащий храм - Святую Софию, и она горела, как факел, ярко, мощно, языки пламени дотягиваясь до неба. Следом вспыхнуло здание Сената. Полыхал весь город. Обезумевшие простолюдины с криками и руганью забегали в дома, избивали мужчин и насиловали женщин, будто завоеватели в неприятельском городе. Разгромили управление почт и четыре императорских канцелярии - скринии. Подожгли Халку, и её крыша с позолоченными листами рухнула. А затем отправились вызволять Мину и Флора из церкви Святого Лаврентия.

    Зарево над Константинополем полыхало всю ночь. Многие аристократы в панике бежали - через Мирилею и Форум Быка к гавани Феодосия - и, наняв лодки, устремлялись по морю в Хрисополь, что стоял на другом берегу Босфора.

    Утро наступило в ожидании чего-то зловещего.

    Разумеется, во Дворце император не сомкнул глаз. Совещался с сенаторами, говорил с военными, подходил к окнам и смотрел, как пылает город. Глядя на охваченный пламенем храм Святой Софии, он впервые ощутил страх. Вдруг почувствовал себя совершенно не защищённым. Титулы, цветистые имена - «Цезарь», «Август», «Юстиниан» - вдруг осыпались, превратившись из полновесного слитка в невесомое сусальное золото. Все его благие намерения - укрепление государственной власти, упорядочение законов, собирание всех утраченных Римской империей земель, собирание Церкви из разных конфессий - оказались чуждыми, непонятными простому народу, да и непростому в значительной степени тоже. Жалкий выскочка из Иллирика, Пётр, сын Савватия, появившийся на престоле волей случая… Никому не нужный, кроме Феодоры… Впрочем, вероятно, и ей - ведь она ему изменила с этим арабом?…

    Он стоял у окна и ёжился. Думал: «Не пора ли бежать? Если ещё не поздно… И куда, если разобраться? В Персию, к Хосрову - названому кузену? Нет, опасно. Может быть, в Италию, к Папе Римскому? Но Италия занята готами, а они, хотя и считаются преданными союзниками, могут не потерпеть на своей земле беглого царя из Константинополя… В Африку, в Карфаген, к вандалам? Те считаются союзниками тоже. Христиане, хоть и ариане… Нет, ещё опаснее. Деньги все отнимут, самого заставят уйти в монастырь… Может, в Александрию? Там хотя и гнездо монофиситов, но зато любят Феодору, у неё друзья, и они помогут… Да, скорее всего, в Египет. Надо будет распорядиться, чтобы тайно готовили корабль…»

    За спиной Юстиниана раздались шаги. Обернувшись, он увидел вошедшего Велисария - похудевшего, бледного после лихорадки, но такого же мощного и неколебимого, как и прежде. Хорошо знакомые буйные кудри. Лишь морщинок прибавилось возле глаз и рта. Но такие морщины, как и шрамы, только украшают мужчину.

    Улыбнувшись, Юстиниан протянул старому приятелю сразу обе руки:

    - Друг ты мой сердечный, как я рад, что мы снова вместе! Дай тебя обнять!

    И они по-братски прильнули друг к другу - Лис на полголовы выше автократора и намного шире в плечах.

    - Проходи, проходи, садись, - пригласил хозяин дворца. - Говори, что ты думаешь обо всём об этом? Есть ещё надежда обуздать дикую стихию?

    У военного опустились кончики губ:

    - Я боюсь давать обещания, но попробовать можно. - Не без огорчения он прибавил: - Со стихией совладать проще, а вот с хорошо направляемыми силами…

    Василевс посмотрел на него с тревогой:

    - Заговор, считаешь?…

    - Некоторые признаки… выдают, что плебеями кто-то управляет…

    - Например?

    - Люди с факелами и саблями у тюрьмы эпарха… Это не случайно.

    Император вскочил и прошёлся нервно взад-вперёд вдоль стола. Зарево из окон превращало его белые одежды в тёмно-красные, как и подобает венценосной особе.

    Царь остановился:

    - Кто же, кто? Ты подозреваешь?

    - У меня никто из сенаторов не был - потому как знают, что всегда буду за тебя… то есть, извините, за ваше величество…

    Самодержец поморщился:

    - Ай, без церемоний. Говори, что делать? Сколько у тебя войск?

    - Семь с половиной тысяч. И у Мунда три.

    - Он не подведёт?

    - Нет, не должен.

    - Будьте наготове. Я ещё надеюсь на мирные средства - убеждение, подкуп. Выйду к недовольным с Евангелием. Так когда-то выходил Анастасий, и ему удалось усмирить толпу.

    - Но тогда у толпы не было таких вожаков.

    - Хорошо, посмотрим. - И монарх разлил по чаркам вино. - Выпьем за победу. Чтобы я остался у власти и продолжил начатое дело.

    - За победу, ваше величество.

    - Говорю же: без церемоний, Лис.

    - За тебя, Петра. За твою будущую славу.

    - И твою, дружище. Вместе победим или сгинем.

    - Лучше победить.


6


    В доме у сенатора Прова совещались главные зачинщики беспорядков - сам хозяин и сенатор Ориген, представлявший интересы крупных землевладельцев. По происхождению римлянин, Ориген выступал против массовых поджогов и держался собственного чёткого плана: захватить один из дворцов императора - скажем, в Елениане (к западу от форума Аркадия) - и создать там штаб восставших; подкупить и привлечь на свою сторону основную массу гвардейцев; вынудить монарха бежать - и тогда короновать Ипатия.

    Пров считал, что такая тактика, может, и логична, но чрезвычайно опасна. Раскрасневшийся и взволнованный, потный в силу тучности, он дрожал мокрыми щеками, говорил с придыханием:

    - Нам нельзя терять ни мгновения. Автократор в растерянности и не знает, на что решиться. Надо додавить. Завтра же идти на приступ Большого дворца. Жаль, что этого не случилось сегодня.

    Ориген - стройный, горбоносый мужчина, пальцы в дорогих перстнях - отвечал спокойно:

    - Ошибаешься, Пров, ошибаешься, можешь мне поверить: к краху ведёт не медлительность, а, наоборот - поспешание. Вспомни слова Сенеки: «Ipsa se velocitas implicat» - «Поспешность сама себе задержка». Он, Юстиниан, лидер аппаратной системы; лидер гвардии чиновников, а не военных; боевые действия не по нём. Постарается всё уладить мирно. И запустит своего Велисария только в крайнем случае. То есть дня через три-четыре. Мы за это время упорядочим наши силы и направим волну народного возмущения в нужное нам русло. Три-четыре дня, больше не потребуется.

    - Три-четыре дня! - возмущался Пров. - Ты сошёл с ума! Мы утратим инициативу и дадим противоположной стороне организоваться. Никакого штаба не надо! Штаб уже здесь. Это мы с тобой. Завтра подвезут новую партию оружия. Раздадим толпе и пойдём на приступ дворца.

    - Завтра ни в коем случае. Во Дворце ещё слишком много наших - в том числе Ипатий с Помпеем. В случае приступа будет масса жертв, мы скомпрометируем себя как насильники и убийцы, узурпаторы власти. Патриарх это не благословит. Нет, захватывать надо дворец Елены, в крайнем случае - Плакиллиану. И уже оттуда… действовать уверенно, постепенно… подобрать выпавшую власть…

    Но его оппонент продолжал упорствовать:

    - Мне твоё чистоплюйство, Ориген, поперёк горла встало. «Мы скомпрометируем», «узурпируем»… Да, скомпрометируем, да, узурпируем, ну и что? Ни одно свержение римского тирана не происходило бескровно. Мы уже в крови. И не надо этого бояться. Древние говорили: «Ехtremis malis - ехtrema remedia» - «Для чрезвычайного зла - чрезвычайные меры». Цель оправдывает средства. Победителей не судят, в конце концов.

    Не договорились. Ориген ушёл, заявив, что в завтрашнем захвате Большого дворца он не примет участия. Пров кричал вдогонку: «Ну и черт с тобой! Без тебя обойдёмся, без твоих голубых кровей!» - и послал своё доверенное лицо - евнуха Ефрема - разузнать, не пришёл ли корабль с новой партией доспехов и сабель.

    В то же самое время в доме Велисария женщины готовились к бегству из города - собирали самые необходимые вещи, драгоценности, деньги. Македония помогала одевать маленькую Янку. Антонина уговаривала мужа отпустить и Фотия с Феодосием в качестве защиты и сопровождения. Но супруг был неумолим:

    - Хватит вам вполне Прокопия и Кифы. Да ещё, пожалуй, трёх гвардейцев пошлю. Этого достаточно. Отсидитесь пока в Хрисополе, а потом видно будет.

    - Ну, тогда отпусти ещё Ильдигера - он военный и сумеет принять верное решение в случае опасности. Магна влюблена в него, а он в Магну, и нельзя разрушать их будущие узы.

    Пожевав правый ус, полководец нехотя разрешил:

    - Хорошо, Ильдигер пусть отправится тоже. Я его люблю, он достойный малый.

    - Ну, спасибо хотя бы на этом.

    Рано утром 14 января небольшая крытая повозка и четыре всадника по бокам выехали из ворот дома Полисария. Впереди, завернувшись в плащ, на гнедом жеребце скакал Ильдигер; перед Рождеством он просил у родителей Магны её руки, и помолвка состоялась, свадьбу намечали справить после Пасхи. Под брезентовым пологом на подушках сидели женщины - Антонина, Македония с Янкой на руках и, естественно, Магна. Кифа исполнял роль возничего. С ними не было лишь Прокопия: накануне вечером он категорически отказался покидать столицу, мотивируя тем, что его профессиональный долг - видеть собственными глазами историческое событие.

    Двигались задворками, избегая центральных улиц. Город был в молочной утренней дымке. За спиной у них, в центре, догорали несколько зданий, но ни пламени, ни отблесков его беглецы не видели, только ощущали запах гари. Предрассветная свежесть всё же помогала дышать свободно.

    Миновали особняки Елеферия и благополучно выехали из города сквозь широкие ворота Емельяна, заплатив охране несколько номисм. Море было серым, холодным, чересчур взволнованным для спокойного путешествия, но и не штормящим. Небольшая барка уже ждала у причала в гавани Феодосия. Рядом разгружались две повозки беженцев - близких сенаторов Мунда, Константиола и Василида. Здесь же был и сам Василид. Он сказал Ильдигеру, указав пальцем на корабль, что стоял совсем рядом:

    - Обрати внимание - люди Прова выносят ящики. Интересно, с чем?

    Тот смотрел прищурившись. А потом ответил:

    - Я боюсь, что с оружием.

    - Вот и я боюсь.

    - Может быть, вмешаемся? Вы - сенатор, я - полномочный представитель Велисария.

    - У меня только три гвардейца охраны.

    - У меня тоже три, да ещё по паре у родных Константиола и Мунда. Итого получается десять. Справимся, наверное?

    - Надо попытаться.

    Быстро сформировали вооружённый отряд и подъехали прямо к судну. Выбежал Ефрем - взмыленный, взволнованный, начал верещать тонким голоском:

    - Кто вы, господа? Что вам нужно? Это частная собственность сенатора Прова!

    Василид выступил вперёд:

    - Ты не узнаёшь?

    Секретарь смешался:

    - Как же не узнать, извините.

    - Что там у тебя в ящиках?

    - Не имею понятия. Мне приказано разгрузить и перевезти в дом сенатора, больше ничего. Внутрь не заглядывал.

    - Ну, так мы заглянем.

    Он заголосил:

    - По какому праву? Я подам жалобу Трибониану!

    Василид криво усмехнулся:

    - Можешь подавать. Твой Трибониан будет нынче днём смещён его величеством. - И кивнул напутственно Ильдигеру: дескать, приступай.

    Ильдигер со своими гвардейцами соскочили с коней.

    - Нет, не дам! - кинулся скопец им наперерез.

    Но жених Магны выставил вперёд меч:

    - Осторожней, приятель. Если не хочешь быть заколотым.

    Человек Прова заволновался:

    - Произвол, насилие! Вы ещё пожалеете!

    Между тем гвардеец пропихнул лезвие ножа под забитую крышку ящика, повернул и вскрыл. Взору всех предстали аккуратно сложенные лёгкие сабли.

    - Очень интересно! - крякнул Василид. - Для чего твоему хозяину эти клинки? Он уже не торгует хлебом?

    Секретарь вяло произнёс:

    - Я не посвящён… выполнял приказ… ничего не знаю…

    - Ну, так мы зато знаем, - отрубил сенатор. - Именем его императорского величества ящики конфискованы. И поступят, как им и положено по закону, в распоряжение государства. Делом сенатора Прова я займусь лично. Так его и предупреди, Ефрем. Он не должен отлучаться из города.

    Евнух начал кланяться:

    - Передам, передам, обязательно передам, господин сенатор. Я могу идти?

    - Убирайся живо. И не попадайся мне больше, а не то засажу в тюрьму.

    - Что вы, что вы, как можно! Буду благонадёжнее самой Феодоры…

    - Ты ещё шутить вздумал?

    - Ухожу, ухожу, молчу…

    Ильдигер заметил:

    - Вот откуда уши торчат: Пров и два его брата баламутят димов - спят и видят сделать василевсом Ипатия. Надо доложить Велисарию.

    Василид согласился:

    - Я сейчас возвращаюсь в город, буду во Дворце и пошлю гвардейцев для охраны этого арсенала - чтобы сабли не достались мятежникам. А тебе, Ильдигер, видимо, придётся задержаться на пристани - караулить оружие до прибытия стражи.

    Молодой вандал растерялся:

    - Понимаю, да, но, с другой стороны, Велисарий наказал мне сопровождать его близких…

    - Не волнуйся, с ними ничего не случится: наши барки поплывут рядом, а в Хрисополе будут встречены моими людьми. Ты же к ним присоединишься позже. - И добавил жёстко: - Так необходимо. Это приказ.

    - Слушаюсь, сенатор. Разрешите объясниться с моими дамами?

    - Безусловно, иди.

    Выслушав военного, Антонина поначалу вскипела, стала возмущаться, не хотела отпускать Ильдигера, но потом, под напором аргументов, смирилась. Лишь предупредила:

    - Ждём вас вечером в Халкидоне. Обещайте, что не бросите Магну и меня с крошкой.

    - Свято обещаю. Вы моя новая семья. Я не пожалею жизни за ваше благополучие.

    - Нет уж, не рискуйте напрасно. Дочке нужен здоровый муж.

    Наречённые отошли в сторонку, чтобы попрощаться. Он проговорил пылко:

    - Дорогая, поверь, остаюсь я не по своей воле, а по долгу перед Отечеством. Не сердись, пожалуйста. Появлюсь в Хрисополе сразу, как смогу.

    Девушка взяла его за руку и сказала проникновенно:

    - Я и не сержусь, не переживай. Грустно расставаться, но осознаю, что не можешь теперь поехать. Буду ждать твоего приезда и молиться за твоё здравие.

    Юноша склонился и поцеловал её пальцы. А она свободной ладонью провела по его волосам и произнесла:

    - Милый Ильдигер… Ты мне очень дорог.

    - Ты моя бесценная, Магна…

    Вскоре барки беженцев отчалили от пристани. Молодой военный и семь гвардейцев контролировали ящики с оружием. Василид с оставшимися тремя конниками поскакал в горящий Константинополь.


7


    В то же утро император объявил об отставках и назначениях в своём окружении. Он сместил Иоанна Каппадокийца и Трибониана, ненавистных народу. Место первого занял патрикий Фока, а второго - патрикий Василид. К этим людям относились неплохо как среди аристократии, так и среди мастеровых, несмотря на то даже, что Фока не был православным и открыто поклонялся языческим богам - Зевсу, Аполлону и Афродите. Объявить о перестановках в правительстве поручили мандатору - при возобновлении скачек на ипподроме. Несмотря на пожары и разрушения, самодержец надеялся, что ристания в цирке отвлекут народ от новых бесчинств.

    Но не вышло: не успели начаться соревнования, как димоты подожгли ипподром. Пламя приближалось к кафисме, и монарх спешно удалился. А венеты вместе с прасинами улюлюкали и свистели ему вослед. Раздавались выкрики: «Нового императора ромеям!», «В императоры - Ипатия!»

    Бунтари устремились с полыхающих трибун на Августеон - площадь у Большого дворца. Кто-то призывал подпалить дворец, кто-то предлагал его захватить и повесить Юстиниана на воротах Халки.

    Неожиданно из этих ворот появились трое сенаторов: Мунд и Константиол с Василидом. Первый огласил указ автократора - о Трибониане и Каппадокийце, а второй призвал население города к спокойствию: все налоги будут понижены, а суды заработают по-новому.

    Но патрикиям не поверили. Их призывы шли при нескончаемом гомоне, а потом опять начались провокационные выкрики: «Поджигай! Круши! Ника! Ника!» И толпа, снова возбудившись, стала напирать на парламентариев. Те попятились, всё ещё пробуя утихомирить людей. Ничего не вышло. Чувствуя, что сейчас их просто растопчут, три сенатора скрылись за воротами. Навалившись, бунтовщики принялись колошматить в створки и орать безумно: «Открывай! Или подожжём!»

    Створки распахнулись внезапно. Инстинктивно бузотёры отхлынули. И увидели вооружённых гвардейцев во главе с Велисарием. В золочёных шлемах, со щитами и клинками мечей, те смотрелись довольно грозно. Обе стороны молча глядели друг на друга.

    Первым паузу прервал Велисарий. Он ехидно спросил:

    - Штурмовать? Поджигать? Ну, попробуйте, твари.

    Кто-то из толпы крикнул:

    - Он готов сражаться с собственным народом!

    Командир ответил:

    - Не с народом, а с мразью, коей вы являетесь.

    - Слышали, вы слышали? Он назвал нас мразью!

    И толпа забурлила, завозмущалась. В строй гвардейцев полетели камни и палки. Сразу появились те самые молодчики с саблями, что крушили охрану у тюрьмы эпарха. Тут уж столкновение стало неотвратимым.

    Обе стороны сшиблись, и пошла кровавая бойня. Хорошо обученные, закалённые на войне с персами гвардейцы действовали и смелее, и чётче. Вскоре масса простолюдинов дрогнула, завопила от ужаса, отступила и бросилась врассыпную. Армия Велисария кинулась преследовать бунтовщиков, но её командир приказал ей остановиться.

    Площадь Августеон опустела. Сотня изрубленных, окровавленных трупов оставалась валяться на чёрной брусчатке. Разумеется, больше потерь было у восставших, из гвардейцев погибло не больше десятка. Лис велел войску отступить во дворец и замкнуть ворота. А димоты, уходя по Месе, подожгли Ливернон и стоявшую у портика Константина церковь Святой Акипины. Но такой сплочённой лавины, как прежде, в этот раз уже не было. Люди разбежались по разным кварталам и как будто бы затаились, ждали действий со стороны императора. Император же по-прежнему медлил, всё ещё надеясь, что кровавый урок на Августеоне не пройдёт для мятежников даром.

    Моросил мелкий дождь. Там и сям догорали остатки зданий.

    Город словно вымер, лишь скрипели дорожные возки: это покидали Константинополь те, кто ещё не успел скрыться раньше.

    Весть о разгроме толпы на Августеоне докатилась до особняка Прова сразу пополудни. А до этого сенатор узнал от Ефрема об аресте судна с оружием. И заволновался - может быть, впервые за весь январь. Липкий страх появился в области желудка и пополз вверх вместе с тошнотой. У сенатора вспотели ладони, капли выступили на лбу. Он подумал: «Чёртов Велисарий. Чёртов Василид. С ними император непобедим. Надо удирать, пока не хватились». И, позвав Ефрема, приказал заложить возок.

    - Уезжаете, ваша милость? - удивлённо произнёс секретарь.

    Тот отвёл глаза:

    - Вынужден уехать. Ты же понимаешь.

    - Что сказать киру Оригену, если вдруг появится?

    - Что-нибудь наври.

    - А сиятельным братьям вашим?

    - Ну, не знаю, не знаю, сам придумай! Мне теперь не до них.

    - Вы поедете в гавань Феодосия?

    - Так тебе возьму и скажу! Не твоя печаль.

    - Неужели меня боитесь?

    - Никого не боюсь, кроме Бога. Он, как видно, спасает Юстиниана.

    Провожая хозяина, евнух размышлял, как ему теперь действовать самому. Тоже убежать? Или безбоязненно присоединиться к восставшим? Или, наоборот, проявить лояльность к действующей власти? Скажем, донести ей на Прова? Ничего не выбрав, он остался в особняке и, наверное, сделал правильно, потому что судьба сама за него решила: во второй половине дня появился Василид с десятью гвардейцами и потребовал выдачи сенатора. Побледневший Ефрем ответил:

    - Кира Прова нет, два часа назад укатили.

    - Укатил? Почему укатил? Разве ты не передал ему мой приказ оставаться на месте?

    - Передал, конечно. Это их и напугало больше всего. Вмиг засобирались и сгинули.

    - А куда направился?

    - Мне не доложили.

    - Врёшь, поди.

    - Христом Богом клянусь! Я ещё спросил: «В гавань Феодосия?» А они как рявкнут: «Не твоя печаль!» Очень беспокоятся за свою шкуру.

    - Вот проклятье! - и патрикий даже топнул ногой от негодования. - Хорошо, Ефрем, ты скажи мне тогда такое: что, Ипатий с Помпеем тоже причастны к этой истории с оружием?

    У того вполне достоверно вытянулось лицо:

    - Совершенно не знаю, ваша милость. Я не посвящён.

    - Братья тесно общались с Провом?

    - Нет, в последнее время реже.

    - Кто бывал из сенаторов чаще остальных?

    - Не припомню даже.

    - Все-таки попробуй. Если не желаешь болтаться на виселице.

    Секретарь смутился, опустил глаза, через силу пролепетал:

    - Чаще остальных… тут бывали… кир Ориген…

    - Очень интересно! Кто ещё?

    - Больше никого не припомню.

    - Напрягись, пожалуй.

    - Только он один из сенаторов.

    Василид удовлетворённо кивнул:

    - Ладно, не потей. Этого достаточно. - Быстро развернулся и вышел.

    А скопец остался стоять, так и не поняв до конца, поступил ли он правильно, выдав Оригена, или недостойно.


8


    Ночь и утро прошли тревожно. Новый градоначальник Трифон - вместо смещённого Евдемона - безуспешно пытался сплотить гвардию эпарха, так как его солдаты выходили из подчинения: либо просто отказывались сражаться с толпой, либо переходили на сторону недовольных. Государственная машина буксовала и рушилась.

    Василид поехал задерживать Оригена, но в особняке нашёл только слуг, объяснивших, что хозяева уехали в Халкидон накануне вечером. Между тем Ориген оставался в городе: вместе с некоторыми соратниками заседал в заброшенном доме возле Перивлепты, строя планы захвата Еленианы. Весь вопрос упирался в оружие - у восставших его явно не хватало. Но сенатор надеялся на корабль Прова, не имея сведений об аресте судна. Разгорелись споры о будущем императоре. Кто-то предлагал Прова, кто-то Ипатия, кто-то Помпея. Ориген склонялся к кандидатуре первого: старший из племянников Анастасия - самый волевой и самый практичный; если окружит себя верными людьми, сможет управлять эффективно, отменив реформы Юстиниана, возвратив всё на круги своя. Многие сочли такие доводы разумными.

    Утром скачек не было: власти чистили ипподром, убирали трупы, подновляли трибуны, искорёженные огнём. Конные разъезды, остававшиеся в подчинении у Трифона, караулили Месу, но не целиком, а лишь два квартала, примыкавшие к центру. Именно на этом крошечном пространстве сохранялась ещё фактически власть императора; в остальной части города царствовали хаос и грабежи.

    Бунтари с криками: «К оружию! Прова - василевсом ромеев!» - устремились к его дому. Но, понятное дело, ничего и никого не нашли и остервенело подожгли особняк. Сгрудившись, смотрели, как огонь пожирает стены и крышу. Насладились видом рухнувшего здания и спалили ещё несколько домов. Кто-то предложил захватить дворец Елены, и толпа побежала по улочкам Елеферия, но, увидев, что вокруг дворца выстроена гвардия сенатора Мунда, быстро угомонилась. Ориген сообразил, что без Прова и его оружия наступления не получится, и воззвал к наёмным солдатам, призывая их брататься с восставшими. Но гепиды, составлявшие большинство войска Мунда, плохо понимали по-гречески и брататься не собирались; более того - стали размахивать мечами, явно угрожая самому Оригену. Он осёкся и отступил.

    Разгромив пару кабачков, димы напились, и финалом этого дня сделался пожар в банях Александра, где нетрезвые бунтари учинили оргию с местными гетерами.

    В то же время в императорском дворце Велисарий и Юстиниан делали попытки выправить положение - разослали гонцов в близлежащие города (Регию, Калаврию и Агиру), стягивая в Константинополь верные полки. Кстати, двое из этих гонцов были пасынки Лиса - Феодосий и Фотий. Оба юноши сильно возмужали за последние годы - превратились в красивых крепких мужчин; тот и другой носили небольшие бородки, одевались со вкусом и любили удалые пирушки, где бесстыжие девушки выполняли все их заветные желания. А любовная связь Феодосия с Антониной то возобновлялась, то прерывалась - всё зависело от возможности встретиться тайно от хозяина дома, слуг, рабов, а такие случаи выпадали нечасто.

    Путешествие в Регию заняло у Фотия двое суток. С четырьмя тысячами лучников и конников он вернулся к столице и, по распоряжению Велисария, заблокировал входы в город с северо-запада - от ворот Святого Романа до Влахерн. То же самое сделали и другие войска, в том числе по вызову Феодосия, - никого не впускали в Византий, начиная с Малендийских и кончая Золотыми Воротами. Так что бунтари не могли теперь надеяться на приток свежих сил извне.

    Тем не менее ситуация продолжала усугубляться. За два дня мятежники подожгли и спалили канцелярию префекта Востока, странноприимный дом Евбула (к северу от развалин Святой Софии) и дворец ординарного консула Симмаха. Озверевшие димы начали отлавливать всех чиновников, кто не смог сбежать или же укрыться во дворце императора, убивать, а их трупы сбрасывать в море.

    Днём 17 января Мунд с войсками вышел из ворот Халки и отбросил бушующую толпу от Августеона. Под напором гепидов люди побежали по Месе, кто-то улизнул в боковые улочки, кто-то спрятался в близлежащие церкви, но примерно полторы тысячи, добежав до университета (Октагона), скрылись в нём и забаррикадировали двери изнутри. Две попытки штурма не удались, и тогда Мунд распорядился подпалить «Восьмиугольник». Пламя занялось быстро, и коричневый дым повалил из окон. Основная масса повстанцев сгорела заживо; тех, кто попытался спастись, убивали солдаты Мунда. Сладковатый запах человеческого пепла долго ещё висел над спаленным учебным заведением и его окрестностями.

    От пожарищ пострадала также церковь Святого Феодора во Сфоракии (рядом с храмом Сорока Мучеников) и до основания выгорели портики Аргиропратия.

    Эта акция устрашения потрясла обе стороны. Император бесконечно совещался с доверенными лицами и не мог решиться на уничтожение остальных мятежников; всё ещё лелеял план - выйти с Евангелием на кафисму и призвать заблудшую паству к миру. Гермоген сказал:

    - Но, по крайней мере, надо выкинуть из Дворца двух возможных предателей - как Ипатия, так и Помпея. Если толпа провозгласит василевсом одного из них, этому самозванцу будет просто сесть на трон в Хризотриклинии. Допустить этого нельзя.

    Пётр Варсима с ним не согласился:

    - Нет, наоборот, лучше иметь Ипатия и Помпея у себя под боком. При необходимости взять под стражу или даже убить. А отдав их бунтовщикам, мы тем самым предоставим плебсу нового лидера.

    - Ни Ипатий, ни Помпей не годятся в лидеры, - усомнился Пётр Патрикий.

    - Это будет уже неважно. Пусть не лидером - просто символом, просто знаменем, собирающим силы. Я считаю, что племянников Анастасия отпускать преступно.

    И сановники взглянули на молчавшего самодержца. Выглядел он неважно: похудевший, под глазами - круги, правая щека дёргалась от тика. Несмотря на всё своё честолюбие, царь был человеком богобоязненным, и погибшие в Октагоне полторы тысячи христиан не давали ему покоя.

    Автократор проговорил:

    - Мы склоняемся к мнению Гермогена… Пусть Ипатий с Помпеем убираются из дворца. - Повернулся к Нарсесу: - Друг мой дорогой, сообщи им о принятом нами решении. Проводи до ворот. Проследи, чтобы не остались.

    Евнух поклонился и вышел.

    Государь продолжил:

    - Завтра, в воскресенье, мы предпримем последнюю попытку кончить дело миром. Соберём людей и цирке. Мы к ним обратимся с призывом не доводить пас до крайностей. Если компромисс будет невозможен, то придётся действовать силой.

    Гермоген сказал:

    - Я бы не рассчитывал на успех всепрощенческих проповедей. И боюсь, чернь воспримет добрый тон вашего величества как безволие и слабость.

    Пётр Варсима расценил иначе:

    - Нет, народ устал от бесчинств. А теперь, когда стало ясно, что оружие, купленное Провом, бунтарям не досталось, да и сам Пров сбежал, им рассчитывать больше не на что.

    - Как, а Ориген? - удивился Пётр Патрикий. - Он среди толпы и чрезвычайно опасен.

    - Трифон выловит Оригена не сегодня-завтра.

    - Но пока не выловил!

    В зале появился Нарсес и развёл руками:

    - Ни Помпей, ни Ипатий не желают уходить из дворца.

    - То есть, как это - не желают? - возмутился Юстиниан. - Не желают слушаться моего приказа?

    - Говорят, что пока сами не услышат из уст вашего величества, не пошевелятся.

    - Ну, так мы их пошевелим. Пусть зайдут немедля.

    Вызванные братья бросились к ногам императора, стали целовать его туфли:

    - Пощади, о великий Цезарь Август! - умолял Ипатий.

    - Лучше брось в тюрьму или вышли в монастырь, постриги насильно, - вторил ему Помпей, - но не прогоняй!

    Самодержец сидел нахохленный и сказал, поджимая ноги, чтобы два опальных сенатора прекратили свои лобзания:

    - Что за глупости вы несёте? И чего боитесь?

    - Мы боимся толпы, - честно объяснил младший. - Ориген и ему подобные, при отсутствии Прова, захотят объявить василевсом брата или меня. Мы совсем не стремимся к этому.

    «Так я и поверил, - усмехнулся Юстиниан, думая по-своему. - Вы стремитесь к тому, чтобы вас провозгласили заочно, и провозглашённый был уже во дворце! Хитрый план. Но магистр Гермоген его раскусил. И на вашу удочку я не попадусь». Заявил уверенно:

    - Вы несёте чушь. Ни одна толпа никого не провозглашает насильно. Отправляйтесь к семьям, защищайте свои дома. Нам вы во дворце больше не нужны.

    - Не губи, о Юстиниан! - снова крикнул Ипатий. - Ваше величество проклянёт нас потом всё равно!

    - После и посмотрим. А теперь ступайте.

    Те, понурившись, вышли.

    А довольный царь кисло улыбнулся:

    - Ну и слава Богу, от одной проблемы избавились. Жду вас, господа, завтра утром около кафисмы. Это будет решающий день: или победим, или побежим.

    Пётр Патрикий вымолвил, подражая димотам:

    - Ника! Ника!

    Автократор перекрестился:

    - Да поможет нам Вседержитель! Господи Иисусе, сохрани Романию от позора!


9


    Весть о предстоящем появлении василевса в цирке разнеслась по городу моментально. Всё мужское совершеннолетнее население повалило на ипподром. Партии перемешались, «синие» не чурались уже «зелёных» и наоборот, занимали общие трибуны, страстно спорили, что же будет и решится ли правитель на примирение после стольких кровавых жертв с обеих сторон. Многие считали, что пора заканчивать беспорядки, если власть пойдёт на уступки и послабления; но немало было и тех, кто намеревался продолжать противостояние - вплоть до бегства Юстиниана.

    Ровно в полдень на кафисму вышел император. Ярко-красный цвет его долгополых одежд оттенял бледное лицо. На плече сверкала золотая застёжка в драгоценных каменьях, собиравшая в складки пурпурный плащ. А на голове высилась корона с подвесками. В правой руке он держал Евангелие.

    Стало тихо, люди затаили дыхание, чтобы слышать слова первого из ромеев, называвшего себя исапостолом. Тик на правой щеке монарха выдавал его крайнее волнение. Самодержец, возвысив голос, проговорил:

    - Чада мои возлюбленные! Обращаюсь к вам, как отец семейства обращается к детям. Бог свидетель, я раскаиваюсь в свершившемся. Ибо василевс есмь, и на мне вина. Я не внял жалобам на неправедные действия Калоподия, вызвал недовольство димотов, и события покатились, словно снежный ком, пущенный с горы. И чего мы добились с вами? Наш прекрасный Византий в руинах, гарь и пепел витают над городом. Многие сотни ни в чём не повинных христиан оказались в могилах. Не пора ли остановиться? Я клянусь на Святом Писании, что никто не будет наказан за беспорядки, если вы сейчас согласитесь разойтись мирно; я клянусь отменить все чрезмерные подати, заставляющие тружеников оставаться в бедности; я клянусь также отменить законы, позволяющие сотворять неправедный суд; я клянусь удалить еретиков из храмов. Так начнём же отсчёт с нуля, подданные мои. И простим друг другу. И возлюбим друг друга по-прежнему!

    Те, кто хотел возвратиться к нормальной спокойной жизни, поддержали Юстиниана одобрительным рёвом. Начали выкрикивать с воодушевлением: «Тu vincas, tu vincas!» - «Ты побеждаешь, ты побеждаешь!» Но противников императора оказалось больше. И они забили сторонников оскорбительными речёвками: «Мы не верим в клятвы осла!», «Убирайся с трона!», «Сына Савватия - на кол!», «В василевсы - Ипатия!» Ипподром забурлил, задрожал от воплей, в сторону царя полетели камни и комья грязи, доведённая до крайности чернь хлынула на поле, прорывая ряды гвардейцев.

    Автократор побледнел ещё больше, дрогнул, прошептал: «Всё пропало!» - и стремительно понёсся к выходу из цирка. Это разъярило бунтовщиков окончательно. Понимая, что монарха им уже не догнать и наткнувшись на строй вышедших солдат, люди отошли от кафисмы, быстро развернулись и, горланя, потрясая в воздухе кулаками, устремились к Месе. Тут, на форуме Тавра, по совету находившегося здесь же Оригена, недовольные разделились на две части: первая, с вооружёнными молодчиками во главе (до двухсот человек), бросилась захватывать дворец Плакиллианы, чтобы сделать из него штаб восстания и фактическую резиденцию нового императора. А вторая - около тысячи - побежала к дому Ипатия.

    У ворот особняка бунтари остановились, требуя выхода сенатора. Но на их призывы появилась только Мария, его жена, и, заламывая руки, начала молить вооружённых мужчин пощадить супруга и не втравливать в незаконное дело. Те упорно продолжали вопить: «Скройся, женщина! Не к тебе пришли! Пусть Ипатий выйдет! Или мы возьмём его силой!» Дверь открылась, и возник Ипатий в белых одеждах. У племянника Анастасия точно так же вздрагивала щека, как у самодержца, но не правая, а левая. Он сказал, волнуясь:

    - Успокойся, Мария… Делать нечего, это судьба. Я отправлюсь с ними.

    - Ты не понимаешь! - закричала она истошно. - Ты идёшь на смерть! Вы его не сбросите. Он тебе отомстит!

    Муж ответил:

    - Значит, суждено. Я, по крайней мере, сберегу дом, тебя и детей от погрома и от пожара.

    - Но ведь не ценой жизни?!

    - Может, и ценой. Над собою не властен. Рок меня влечёт. - И шагнул к восставшим.

    Те возликовали и, подняв Ипатия на руки, понесли по Месе к форуму Константина.

    Между тем молодчики Оригена с лёгкостью перебили немногочисленных стражников, охранявших вход во дворец Плакиллианы и, ворвавшись внутрь, завладели всеми палатами. В тронном зале обнаружили золотую цепь василевса, надеваемую им на шею во время приёмов, и послали её вместе с несколькими бравыми мечниками навстречу Ипатию, дабы церемония утверждения нового монарха выглядела законно. Эта делегация обнаружила основную массу мятежников на форуме Константина: все толпились вокруг колонны, наверху которой возвышалась статуя Константина Великого, окрестившего некогда Восточную Римскую империю и провозгласившего греческий Византий новым Римом, дав ему собственное имя - Константинополь. На ступеньках колонны рядом с Оригеном находился Ипатий - несколько растерянный и поэтому довольно неубедительный. Ориген вещал:

    - О народ Романии, о, достойные горожане! Вы согласны провозгласить новым императором сына родной сестры Анастасия Дикора от её мужа патрикия Секундина - кира Ипатия?

    - Да, да, согласны! - одобрял народ. - Аugustе, Аugustе! Тu vincas!

    Подоспевшие мечники передали сенатору золотую цепь из дворца Плакиллианы. По обычаю, новому автократору полагалось возложить на голову диадему, но поскольку таковой не имелось у восставших, Ориген возложил на Ипатия золотую цепь. А толпа взревела от радости, обретя собственного лидера: стае необходим вожак, без его приказов стая превращается в стадо и не знает, к чему стремиться.

    - Говори! Говори! - слышались призывы к племяннику Анастасия. - Мы тебе внемлем!

    Он откашлялся, покраснел и обвёл народ испуганным взором. Глухо произнёс:

    - Добрые ромеи! Благодарен за честь, оказанную мне. Обещаю править вами разумно, руководствуясь теми законами, что достались нам по наследству от Великого Рима!

    - Vivat! Vivat! - согласились константинопольцы.

    - Но для этого надо, чтобы мы смогли оказаться в Большом дворце. Есть ли сила в вас? Есть ли в вас решимость?

    - Есть! Есть! - подтвердили сограждане.

    Неожиданно слово взял Ориген. Он воскликнул:

    - Стойте, господа! Я хочу удержать вас от поспешного шага. Штурмовать дворец без особой подготовки рискованно. Там засели верные Юстиниану войска - под началом Мунда и Велисария. Мы должны разработать чёткий план и к тому же переманить часть гвардейцев - это нелегко, но возможно. Призываю вас идти теперь во дворец Плакиллианы - он в руках наших, там устроим штаб и оттуда поведём народ на решающий бой! А когда дело будет кончено, прежний автократор повержен, мы переведём его величество Ипатия Первого в Хризотриклиний и заставим патриарха провести церемонию благословения на царство.

    Но восставшие требовали немедленных действий:

    - На дворец! Смерть Юстиниану! Прочь неверного с трона! Vivat! Vivat!

    Ориген пытался их утихомирить, но его не слушали. Подхватив Ипатия, понесли прямо к ипподрому, беспрестанно выкрикивая величальные и воинственные лозунги. Хлынули к кафисме, и стоявшие по её бокам гвардейцы присоединились к толпе, что прибавило мятежникам радости.

    - На дворец! Смерть Юстиниану! - повторяли они.

    Осторожный Ипатий предпочёл разведать общую ситуацию. Подозвав евнуха Ефрема, после бегства Прова перешедшего на службу к среднему брату, поручил войти во дворец и узнать, что там происходит. Тот, перекрестившись, отправился.

    Он сошёл с кафисмы по лестнице, примыкавшей снизу к галерее Дафны и по форме напоминавшей улитку (Кохлия), и вошёл в ворота из слоновой кости. Здесь его остановили гвардейцы:

    - Кто такой? Что надо?

    Секретарь ответил: послан своим хозяином Ипатием, находящимся на кафисме и едва удерживающим народ от штурма. Из-за спин гвардейцев вышел Нарсес, облачённый в тогу пепельного цвета, и спросил негромко:

    - Хочешь либр золота, Ефрем?

    У доверенного лица нового монарха пробежали по телу мурашки от вожделения. Ведь на эти деньги можно было выстроить целый особняк! Разлепив губы, прошептал:

    - А за что, за что, кир Нарсес? За какие мои заслуги?

    - Ты вернёшься к бунтовщикам и заявишь твёрдо, что не видел во дворце никого, все давно сбежали, и идти на штурм нет необходимости.

    Посмотрев на него затравленно, порученец выдохнул:

    - Но ведь я могу взять золото и сказать иначе?

    - А тогда мы тебя повесим вместе с твоим Ипатием. Если скажешь так, как велено, сохранишь себе жизнь и деньги.

    - Можно мне подумать?

    - Думай, но быстрее.

    А пока Ефрем размышлял, армянин тайно встретился с Флором и другими несколькими всё-таки верными Юстиниану венетами и раздал им тоже немало денег - чтобы те переманили на сторону законного императора собственных сторонников, уведя их из цирка заблаговременно. Царь потратил на подкуп более пятидесяти либр, но не пожалел бы и больше, лишь бы удержаться у власти.

    Положение оставалось крайне шатким - люди прибывали на ипподром и готовы были идти на приступ. Все гвардейцы, охранявшие Халку, Кохлию и кафисму, перешли на сторону митингующих, и дворец лишился внешнего караула.

    В Хризотриклинии император продолжал совещаться со своим окружением. Он уже не сидел, а ходил вдоль стола, морщась каждый раз, как из окон, даже зашторенных, доносились выкрики: «Смерть Юстиниану! В Цезари - Ипатия!» Круто повернувшись к сенаторам, самодержец спросил:

    - Бьёмся до последнего или убегаем?

    Гермоген ответил:

    - Нет, сдаваться нам не к лицу. Надо выстоять.

    - А сумеем ли? Может, отступить и, собравшись с силами, предпринять затем завоевание города по всем правилам стратегии и тактики?

    Велисарий сказал:

    - Так намного сложнее. Надо действовать здесь и сейчас.

    - Ты даёшь гарантию, что твои и Мунда войска совладают с этой оравой?

    - Я и Мунд постараемся. Но гарантии даёт только Бог.

    Отмахнувшись, самодержец вновь прошёлся вперёд и назад, мрачно приказал:

    - Говори, Варсима. Что ты предлагаешь? Только коротко.

    Пётр отозвался:

    - Если коротко, то - бежать. Корабли готовы, и верхом до них мигом доскачем.

    Автократор посмотрел на другого Петра - Патрикия:

    - Ты согласен, да?

    Тот склонился подобострастно:

    - Редкий случай, когда согласен. Бережёного Бог бережёт.

    У Юстиниана снова задёргалась правая щека:

    - Стало быть, бежать… Жалко!… Невыносимо!…

    Вдруг из-за колонны, где была потайная дверца, появилась императрица. Шла она в царском одеянии - диадеме с подвесками, бархатном оплечье, усыпанном крупными драгоценными каменьями, и в плаще с золотым шитьём по нижнему краю. Щеки её пылали, а глаза были цвета бушующего моря.

    - Феодора, ты? - вроде даже не удивился правитель. - Знаешь, мы склоняемся к бегству…

    - Знаю, знаю! - резко произнесла василиса. - Слышала за дверью. Государственные мужи! Высшее сословие! Испугались кучки обезумевших оборванцев…

    - Ничего себе «кучка», - усмехнулся монарх. - Захватили город и уже готовы выкинуть меня из дворца. - Он вздохнул. - И вообще, прости, политические дела - не для женского разумения.

    У его супруги сузились губы:

    - «Не для женского разумения»! Что ещё остаётся женщине, если у мужчин затряслись поджилки, как у робких юношей? Только двое здесь вели себя лучшим образом - Велисарий и Гермоген. Честь им и хвала! Остальные - тряпки.

    Император даже опешил:

    - Тряпки? Ты меня называешь тряпкой?

    Бывшая плясунья сухо ответила:

    - Разве бегство - не проявление слабости? Да, оно спасительно в сложной ситуации. И, возможно, сохранит нам жизнь и теперь… А потом, потом? Сможем ли прожить, столького лишившись? Не замучим ли себя мыслями, что могли рискнуть и остаться у власти? Власть пьянит сильнее вина. Кто её вкусил, не забудет до конца дней своих. Нам не суждено быть бессмертными, но остаться на троне - в наших силах. Как, лишиться почестей? Потерять вот эту порфиру? Никогда больше не увидеть, как десятки, сотни, тысячи людей падают к твоим ногам, называя равной апостолам? Бросить на полпути начатые реформы? Лучше смерть! Жить в изгнании, презираемыми всеми и не выполнившими миссии своей на земле, предначертанной Богом? Невозможно, невыносимо. Царь не должен заканчивать дни в изгнании. Ведь не зря говорили древние, что пурпурные одежды для царя - лучший саван!

    Кончив говорить, Феодора отвернулась к зашторенному окну и стояла на его фоне почерневшей свечой.

    Тишину нарушил слабый голос Юстиниана:

    - Хорошо… Будь что будет. Видит Вседержитель, я не жаждал крови… Я откладывал бои до последнего. Выходил к народу с Евангелием. И готов был сложить венец добровольно… Нет! Отныне кончено. В том, что говорила её величество, слышались слова Богородицы. - Он поднялся, хлопнув ладонью по подлокотнику трона, бледный, мрачный, но уже созревший для действий. - Я решаюсь на схватку. Велисарий, выводи своих удальцов. Передай приказ Мунду - пусть гепиды выступают одновременно. Вы должны очистить от этого сброда и цирк, и Августеон, и Месу. Беспощадно. Недрогнувшей рукой. Я благословляю тебя. Подойди, мой друг. Дай перекрестить. Помни, что судьба Родины у тебя в мече.

    В это самое время возвратившийся на кафисму Ефрем сообщил народу и новому государю, что дворец свободен, прежняя власть бежала, и Ипатий может перемещаться в Хризотриклиний без боя.

    Многотысячная толпа завопила от радости. С новой силой димоты начали выкрикивать величальные лозунги. Люди танцевали от радости. Мало кто заметил, как немалая часть венетов во главе со Флором предпочла удалиться подобру-поздорову. Не было тут и Оригена, посчитавшего, что его обидели, не прислушавшись к здравым мыслям сенатора: лишь бездарный полководец Ипатий мог позволить народу оказаться в цирке - замкнутом пространстве, неудобном ни для обороны, ни для наступления; слишком всё поспешно и глупо; лишь установив двоевластие - штаб в Плакиллиане против Юстиниана в Большом дворце, - можно было добиться перевеса материальных и моральных сил, действовать расчётливо и наверняка. Но теперь иное - Ориген в этом балагане участвовать не намерен, пусть Ипатий выпутывается один.

    А Юстиниан, отдав распоряжения, не нашёл ничего лучшего, как отправиться во дворцовую церковь Архангела Михаила и молиться о спасении собственной души. Феодора же стояла за шторой у окна в Хризотриклинии, находившегося напротив кафисмы, и смотрела во все глаза, что же происходит на улице, также повторяя одними губами: «Господи, спаси! Господи, спаси и помилуй!» Оба они не знали главного: войско Велисария вышло из подчинения; многие кричали, что не станут биться с безоружной толпой, и намеревались примкнуть к восставшим. Лис воскликнул:

    - Вы клялись на верность его величеству. Он - помазанник Божий. Изменяя ему, вы тем самым изменяете вере. Враг бывает не только внешний, но и внутренний, а враги автократора - наши враги. Мы обязаны их уничтожать. - Помолчал и добавил: - Каждому плачу до пятнадцати золотых.

    Названная сумма быстро поколебала многих. Сомневающиеся сказали: «Пусть твои слова подтвердит монарх, а иначе мы не тронемся с места!» Велисарий вынужден был уйти и разыскивать василевса; прежде он столкнулся с Нарсесом и посетовал на солдат. Евнух обнадёжил: «У меня наличных одиннадцать тысяч - каждому заплатим авансом по три монетки, остальные - потом». Оба вместе нашли императора у дверей церкви. Тот одобрил план и послал мандатора объявить гвардейцам, что его величество обещает в случае победы заплатить не пятнадцать, а по двадцать монет каждому участнику подавления смуты.

    Этот аргумент воодушевил практически всех. Было решено, что гепиды Мунда и его сына Маврикия двинутся напролом - из ворот дворца к лестнице на кафисму, а молодчики Велисария - через двор Дафны, лестницу на второй этаж и стороннюю галерею. Остальные разрозненные отряды во главе с Нарсесом и Константиолом собирались проникнуть на ипподром через боковые ворота.

    Первая атака Лиса кончилась ничем: дверь на лестницу со двора Дафны оказалась запертой, и солдаты, находившиеся за ней, отказались её открыть.

    Что ж, пришлось совершить манёвр - пробираться сквозь развалины Халки и Августеона, по обугленным доскам и разбитым камням. Вышли к ипподрому с северной стороны - к той трибуне, где обычно сидели «синие», и, ворвавшись в ворота Антиоха, ринулись к кафисме, чтобы арестовать Ипатия. Но и здесь наткнулись на караул, перешедший на сторону самозванца. А толпа вокруг возмущалась, оскорбляла гвардейцев, обзывала их манихеями и варварами. Окружённые, разъярённые, те, повиновавшись приказу своего командира, обнажили мечи и безжалостно начали рубить митингующих.

    А гепиды Мунда с Маврикием, тоже не попав на кафисму, обогнули ипподром с запада и проникли в ворота Некра (то есть «Мёртвые», ибо в стародавние времена в цирке проводились отвратительные схватки рабов с дикими животными, и сквозь эти ворота выносили с арены трупы); пехотинцы-наёмники поддержали наступление Велисария, бросившись на толпу. Подоспевшие прочие отряды присоединились к резне.

    Зрелище было жутким. Добивали всех - молодых и старых, и почти никто из бунтовщиков не спасся. Пал, разрубленный от плеча до пояса, предводитель прасинов Мина. Крики, стоны, хрипы, истекающие кровью тела и раздробленные конечности, перепачканные мечи и звериные лица нападавших - всё мелькало в адском калейдоскопе.

    Два кузена Юстиниана - Герман и Вораид - всё-таки сумели взойти на кафисму и арестовать Ипатия вместе с Помпеем. Младший из племянников Анастасия на коленях молил пощадить обоих. Их и не убили - только лишь связали и в сопровождении караула отвели во дворец.

    Ровно через час самое значительное восстание в ранней Византии, получившее у историков название «Ника», было подавлено.

    Ровно через день подсчитали жертвы: в братских могилах похоронили около тридцати пяти тысяч тел.


10


    Весь конец января еле-еле приходили в себя после происшедшего. Отловили сенаторов, так или иначе причастных к восстанию. Оригену удалось скрыться в монастыре далеко в Малой Азии, но имущество его было конфисковано. Пров пришёл виниться, и ему оставили жизнь, но сослали в Египет. Эту участь разделили многие другие аристократы-мятежники.

    Хуже остальных обошлись с Ипатием и Помпеем. Сам Юстиниан думал их сослать, по-христиански простив, но непримиримая Феодора встала на дыбы: убедила супруга, что нельзя оставлять в живых столь опасных противников.

    - Ведь они бы не пощадили тебя, - говорила императрица с жаром. - Вспомни, что кричали тогда с кафисмы! До сих пор сжимается сердце. Ты со мной согласился в решающую минуту, и победа оказалась за нами. Согласись и теперь. Я плохого никогда не советую.

    Да, монарх это знал. И ценил её дар предвиденья. Часто просил гадать специально, как она умела.

    Опустился на колени под образами, сотворил молитву, осенил себя крестным знамением. Встал, вздохнул и сказал:

    - Хорошо, любимая. Выполню твою волю.

    В ту же ночь Ипатий с Помпеем были обезглавлены. Трупы их солдаты выбросили в море.

    Но Марию и Анастасию - соответственно, жён того и другого - не тронули. Лишь велели жить с детьми в загородных имениях.

    Рассчитались золотом с наёмниками и гвардейцами, подавлявшими бунт. Наиболее щедро василевс наградил Велисария, Мунда, Константиола, Нарсеса и Гермогена.

    Чтобы потрафить населению и аристократии, были отменены самые одиозные из налогов и кредитных ограничений; роль Сената в управлении государством стала намного больше, а в число патрикиев занесли ряд разбогатевших плебеев, ставших аристократами не по крови, а по достатку и солидному положению в обществе.

    Впрочем, и гайки подвинтили. Сократили количество игр на ипподроме. Учредили должности претория плебса, в ведении которого оказались тюрьмы и каторги, и спектабиля, зорко следившего за правопорядком в столице. Появился ещё один чиновник - кведитор - с крупным жалованьем в десять либр золота в год, занимавшийся всеми, кто по разным причинам попадал в Константинополь (честным гражданам помогать в разрешении дел и быстрее отправлять восвояси, подозрительных немедленно выдворять, а бездомных бродяг привлекать к общественно-полезным работам - в мастерские, сады, пекарни и прочее). Наконец особым указом были ужесточены кары за производство и продажу частными лицами оружия.

    Начались работы по очищению города от последствий разора. Восстанавливались портики с мастерскими и лавками. Строились новые дома, бани и церкви - разумеется, проекты последних с одобрения патриарха и василевса. Император особенно озаботился храмом Святой Софии. Тот, сгоревший, находится около большого дворца - между Акрополем, ипподромом и Августеоном, - был построен ещё Константином Великим, но теперь стены его чернели рваными кирпичами, кровля после пожара многими местами обрушилась и зияла дырами, купол покосился. Мастера, осмотрев собор, заявили единодушно, что восстановить его в точности будет очень трудно, легче возвести новый. Государь сказал, что подумает.

    У Юстиниана был друг Зинон, обучавший студентов Октагона риторике. А в соседнем с Зиноном доме обитал Анфимий из Тралл - славившийся в столице как искусный механик и строитель. И Зинон часто жаловался монарху на докучливого соседа - без конца что-то мастерит, молотки стучат, пилы воют, никакого покоя; а в ответ на замечания ритора тот не только не прекратил своих безобразий, а, наоборот, сконструировал хитрое устройство: из котла к стенам дома Зинона по трубам поступал пар, заставляя стены вибрировать, молотки били по железу, а специальные зеркала направляли солнечные зайчики в окна - словом, полная имитация землетрясения! Всех домашних перепугал - вот мерзавец! Самодержец смеялся, а потом захотел познакомиться с Анфимием.

    Это был седой господин с длинной клиновидной бородкой, толстым мясистым носом и добрейшими ясными глазами. Говорил, слегка заикаясь. У него в Константинополе оказалось четверо братьев: двое - Диоскор с Александром - выучились на медиков, Митродор преподавал в частной школе грамматику, а Олимпий работал юристом. Сам Анфимий вместе с товарищем - Исидором Милетянином - строил дома и церкви.

    Император сказал:

    - Мне тут объясняли, что Святую Софию легче строить заново. Тоже так считаешь?

    Мастер попросил разрешения осмотреть развалины, а спустя двое суток вновь явился во дворец и с поклоном ответил:

    - Я согласен полностью, ваше величество: храм восстановить невозможно. Да и незачем, если честно: он не представлял интереса ни с архитектурной, ни с инженерной точки зрения. Так, середнячок.

    - Что ты предлагаешь? - с интересом спросил василевс.

    - Мы тут с Исидором прикинули… Просидели над чертежами день и ночь… Если позволит ваше величество, - и достал из-за пазухи свиток.

    - Покажи, покажи.

    Визитёр раскатал папирус. Царь взглянул и не понял даже:

    - Извини, мой друг, а какие пропорции чертежа? Мелкое здание рядом с церковью - это что?

    - Я прошу прощения, но Большой дворец.

    - Как - Большой дворец?! Церковь выше дворца?

    - В полтора раза.

    - Но такого не может быть!

    - Ваше величество полагает, что монаршья власть выше Божьей? - абсолютно бесстрашно отозвался Анфимий.

    - Нет, не в этом дело! Ты не сможешь выстроить столь высокую, грандиозную конструкцию, чтоб она не рухнула.

    - Я берусь. Исидор и я - мы берёмся.

    Автократор покачал головой:

    - Ну, не хвастай, не хвастай. Лучше объясни, как возможно соорудить столь широкий купол? В чем запас прочности? Как устроены арки и колонны?

    Мастер объяснял терпеливо. У Юстиниана даже ком подкатил к гортани. Он разлил по чаркам вино, предложил строителю выпить вместе с ним. И проговорил:

    - Но такого храма мир не видывал!

    - Совершенно верно. Прежний храм Соломона в Иерусалиме и то меньше.

    - Это же восьмое чудо света!

    - Абсолютно правильно. Так он и замышлялся нами. Символом императорской власти Рима.

    - Символом торжества православия на земле! - Государь отпил из бокала и медленно сказал: - Прежде, чем принять окончательное решение, должен посоветоваться с Сенатом.

    - Понимаю, ваше величество.

    - Ведь такую церковь строим не на век, а на несколько.

    - На тысячелетие, - уточнил Анфимий.

    - На тысячелетие… - повторил монарх и задумался. - Интересно, как там будет через тысячу лет? Через полторы? Станут люди лучше? Прекратят завидовать, подличать, убивать друг друга? И наступит ли наконец рай земной?

    Собеседник молчал, понимая, что монарх просто мыслит вслух и не требует от него ответа. Царь проговорил:

    - Будут ли помнить обо мне столь далёкие наши потомки? Если да, то что? Чем войду в историю? Подавлением бунта? Роскошью двора? Или новым сводом законов, примирившимися конфессиями, возрождением Римской империи, храмом Святой Софии, наконец?

    Мастер покивал:

    - Коли выстроим, как задумано, то Святая София обессмертит имя вашего величества.

    Василевс ухмыльнулся:

    - Заодно и твоё с Исидором!

    - Это уж как водится…

    - Хорошо, иди. Разработайте вместе с ним чертежи детально. В разных видах. Изнутри и снаружи. И составьте примерную смету. Где брать камень и как везти. Украшения, позолоту. Сколько потребуется рабочих…

    - Думаю, не менее десяти тысяч.

    - Десять тысяч! - охнул самодержец. - Всем плати, всех корми…

    - Полагаю, на строительстве египетских пирамид подвизалось людей не меньше.

    - Тоже мне, сравнил!

    - Почему не сравнивать, коли создаём чудо света?

    - Да, пожалуй… Ты меня заинтриговал! Неужели сдюжим, Анфимий, неужели у нас получится?

    Выходец из Тралл подтвердил решительно:

    - Дайте только денег, ваше величество, - остальное мы найдём, и закупим, и выполним.

    - Если Сенат одобрит, денег не пожалею, не сомневайся.

    И уже 23 февраля 532 года на торжественной церемонии сам Юстиниан заложил в основание нового храма первый камень. Через сорок дней после грандиозной резни тысячи таких же мастеровых, как и те, что были убиты, принялись сооружать величайший памятник своему правителю.


Часть вторая. СОКРУШЕНИЕ ФАВОРИТА

Глава 1

1


    На пятидесятилетие Цезаря Августа Юстиниана, отмечавшееся в мае 533 года от Рождества Христова, было много торжеств. Съезд аристократии и духовенства из всех префектур, нескончаемые пиры и ристания в цирке, праздничный декор улиц и бесплатная выпивка для народа, шествия и танцы. Целую неделю Константинополь гулял.

    Всем гостям император лично показывал, как идёт строительство нового собора: тот уже поднимался от фундамента, высились первые колонны и остовы стен. Широта и размах задуманного поражали каждого. А монарх, улыбаясь, рассказывал о многих деталях будущей конструкции, проявляя при этом неплохие архитектурные знания, - ясно виделось, что вникал лично, занимался стройкой всерьёз.

    Он вообще производил впечатление человека деятельного, образованного и тонкого. С лёгкостью переходил с греческого на латынь, говорил легко, остроумно, живо. И казался значительно моложе своих пятидесяти лет. Возраст выдавали только залысины, небольшие припухлости под глазами (признак неважной работы почек) и прожилки на крыльях носа. А фигурой, манерами и блеском в глазах оставался совсем не старым.

    Да и Феодора, сиявшая рядом с ним, выглядела прекрасно для своих пятидесяти трёх. Стройная, подвижная, много улыбалась, и её некрасивый в прошлом тёмный зуб, ныне отполированный, выбеленный, общей картины не менял. Изъяснялась только по-гречески, бархатно, приветливо, покоряя собеседников образностью речи, меткими сравнениями, экскурсами в историю.

    Праздник удался. Пышность двора, стройные ряды вымуштрованных гвардейцев, августейшая пара на троне - выглядели более чем внушительно. Создавалось впечатление: это настоящая власть, крепкая, незыблемая, шедшая от Бога. И такой император, как Юстиниан, на своём месте, с ним страна будет процветать.

    К юбилею подоспела и работа Трибониана по переложению наследства древних правоведов. Результат представлял собой потрясающий труд из пятидесяти томов, называемых дигестами. Параллельно продолжалось составление элементарного курса гражданского права из четырёх книг, называемых институциями, - для образования молодёжи в Октагоне и других учебных заведениях. Словом, все четыре части - Кодекс Юстиниана, институции, дигесты и последовавшие за ними законы (novellas leges) - составляли единый Свод (Corpus) права. По своим масштабам эта работа вполне могла сравниться со строительством храма Святой Софии.

    Тем не менее это событие, как и сами юбилейные торжества, не затмили для самодержца главного: подготовки похода Велисария. Оба друга встретились в первых числах июня в Руфининане - загородном имении Лиса на одном из живописных берегов Мраморного моря. Дом-дворец походил на античный храм - облицованный белым камнем, с мощными полуколоннами по фронтону и скульптурами из греческой мифологии, стоящими по бокам. Прежде принадлежал римскому вельможе, убежавшему от варваров с Апеннин под крыло восточного монарха Константина Великого, но потомки аристократа оказались в опале, были истреблены, а имение перешло в казну. И Юстиниан наградил им своего фаворита - за кампанию в Персии и разгром восстания «Ника».

    Лёжа на террасе, лакомились фруктами, попивали вино, разбавленное водой, и вели беседу. Загорелый, мощный, с волевыми складками возле губ и носа, Велисарий, которому исполнилось тридцать три, был в расцвете сил и мужского обаяния, он смотрел на царя без тени смущения, как на равного, как на близкого, доступного в общении человека.

    Глядя на него, император думал: «Он сильнее, чем я. И вполне, при желании, мог бы сбросить меня с престола. Ведь за ним армия. Я держусь его волей. Вдруг поссоримся, и тогда мне несдобровать… Вот и пусть уплывает с армией в дальние края. Расширят границы на западе - несомненная польза! - но и отвлечётся от планов дворцовых переворотов. И позволит нам заниматься реформами дальше. В добрый путь!» Надкусил финик, выплюнул на тарелку косточку и проговорил:

    - Вы должны спасти моего друга Идельриха, выручить из плена. Идельрих - вандал, но союзник нам, и при нём Африка была фактически нашей. Но проклятый Гелимер с братьями сверг его, заточил в узилище и не хочет подчиняться Константинополю. Это означает одно: война.

    - А Сицилия? - задал вопрос Велисарий. - Там пришли к власти неприятели Гелимера. Значит ли это, что они нам союзники? Можно ли использовать Сицилию как плацдарм для выдвижения в Африку?

    Самодержец пожал плечами:

    - До конца не понятно. Я на остров посылал магистра Евлогия. И его принимали там с почестями, как встречают друзей. Но уверенности в искренности дружбы у меня нет.

    Велисарий рассказывал о проделанной им работе: наготове стоят 500 кораблей, из которых 92 - боевые «дромоны» («бегуны») и на них 2 тысячи человек - воины и гребцы. А всего на кораблях 30 тысяч моряков. А вся армия около 15 тысяч - из которых 10 тысяч пехоты и 5 тысяч всадников, в том числе и наёмных. Перечислил основных командиров: Дорофей, Соломон, Иоанн и Кирилл, Феодор Ктеан и Фара. Командир флота - Калодим из Александрии.

    Царь не прерывал доклада стратига [18], молча надкусил ещё один финик. Сдвинув брови, спросил:

    - А не мало ли пехоты и всадников? У вандалов армия, полагаю, больше.

    Лис не возражал:

    - Маловато, конечно. Но откуда взять - без ущерба для обороны, без ущерба для всей казны? Иоанн Каппадокиец, восстановленный вашим величеством в прежней должности, не желал и этих денег давать - говорит, операция бессмысленна, ничего не даст кроме дыр в бюджете и людских потерь.

    Автократор ответил:

    - Ты его не слушай, он большой скептик, человек без фантазии, мыслит эмпирически. Мы должны вернуть себе Африку, Италию, Галлию и Испанию. Мы без них не имеем права называться Римской империей. Нам потомки не простят нерешительность. - Посопел и продолжил: - Разберёшься на месте. В будущем году брошу подкрепление, с кем-нибудь из наших, например - Нарсесом.

    - Было бы неплохо.

    - А Прокопий едет?

    - Непременно едет. Он историк и своими глазами хочет видеть, как мы будем завоёвывать Карфаген. Чтоб запечатлеть на пергаментах.

    - Это очень ценно. Передай, что благословляю его как наследника великого Геродота. - Отхлебнул вина. - Сыновья твои тоже едут?

    - Да, беру Феодосия и Фотия. Смелые и умелые воины. Я всегда могу на них положиться.

    - Зять твой, Ильдигер?

    - Несомненно. Он вандал, но крестился по-нашему, из числа сторонников Ильдериха и желает его вызволить.

    - А возьмёшь ли с собой Антонину с девочкой?

    - Антонину - да, я страдаю без общения с нею, не могу расстаться, а тем более на несколько лет, на которые растянется эта кампания. Но дочурку мы оставим на слуг и Магну. Ведь малышке только два с половиной года, и опасно брать её в дальние края, да ещё в поход. Подрастёт - вызовем к себе.

    Император знал от супруги, продолжавшей поддерживать дружбу с Нино, о преступной связи последней с молодым Феодосием, доводящимся ей приёмным сыном. Феодора не видела в том большого греха и со смехом говорила Юстиниану: «Наш-то Велисарий рогат! Вот умора! Тоже мне, герой!» Самодержец спрашивал себя: «Ну, а я - с рогами? Вероятно, был - милостью ул-Кайса. А ещё? А теперь? Если у тебя жена - потаскуха, то всегда жди с её стороны измены. Но обратного пути нет. Я умру мужем шлюхи. Как и бедный Лис… Не хочу открывать ему глаза на проделки его дражайшей. А тем более - накануне кампании. Пусть узнает сам. Или пребывает до конца дней своих в счастливом неведении…» Вытер губы салфеткой и сказал напоследок:

    - В среду будет напутственный молебен… Я приду, конечно. И хочу тебя попросить об одной формальности. Но чрезвычайно для меня важной.

    - Слушаю внимательно, ваше величество.

    - Просто Пётр. Ты забыл?

    - Благодарен за честь… Пётр.

    - Поклянись на кресте и в присутствии патриарха, что ни при каких обстоятельствах не захочешь захватить место василевса.

    Собеседник вздрогнул, приподнявшись на локте:

    - Ты подозреваешь меня в черных планах? Петра, Петра! Я ли не доказывал полную тебе преданность? И готовность жизнь пожертвовать за любимого государя?

    Тот кивнул, но поморщился:

    - Помню, знаю. И ценю, и вознаградил… Но с течением времени… всякое случается.

    - Я клянусь: никогда, слышишь, никогда не помыслю даже…

    - Вот и поклянись на кресте.

    - Хорошо, если ты желаешь.

    - Да, желаю. Мне спокойней будет.

    - Ты меня огорчил этим недоверием, - Велисарий глотнул вина и, нахмурившись, отвернулся от самодержца.

    - Полно, Лис, - мягко произнёс император. - Не сердись. Повторяю тебе: ничего иного, как пустая формальность. А за это изрядно поощрю: выдам грамоту, по которой наделю тебя правом распоряжаться в походе как бы от моего имени - то есть слово твоё будет равносильно слову Юстиниана. Ну, идёт?

    Полководец оттаял, посмотрел на царя без гнева:

    - Большей чести и вообразить трудно.

    - Значит, договорились.

    После молебна, проведённого патриархом Епифанием, в полдень 22 июня 533 года, судно стратига Велисария отвалило от пристани в гавани Юлиана и примкнуло ко всему военному флоту экспедиции. Выйдя в море, взяли курс на Перинте, где должны были забрать конницу монарха, пасшуюся во Фракии.


2


    Надо, пожалуй, поподробнее рассказать о вандалах. Так именовался союз восточногерманских племён, наводнивший в начале V века нашей эры Галлию, а потом Испанию. Позже часть вандалов переправилась через Гибралтарский пролив и нашла своё пристанище на севере Африки, подчинившись тогдашнему Риму в качестве федератов. (Федератами на латыни назывались народы, жившие по границам империи и оборонявшие государство от набегов извне.) Впрочем, вскоре вандалы нарушили мирный договор, захватили город Карфаген (в современном Тунисе), острова Корсику, Сардинию и Сицилию, а затем напали и на сам Рим, уничтожив и разграбив многие античные храмы и памятники. Именно отсюда и возник термин «вандализм".

    Вытесненные из Италии готами, тем не менее сохранили другие свои владения и опять стали федератами - подчинившись уже византийскому самодержцу. А король вандалов Ильдерих просто звался другом Юстиниана (оба познакомились ещё в студенческой юности).

    В 530 году Ильдериха сверг его двоюродный племянник Гелимер. Впрочем, по доброте не убил, а всего лишь взял под арест и на гневные письма, шедшие из Византия, беззаботно не отвечал. Думал: «Что он может сделать, этот Юстиниан, мнящий себя римским императором? У него война с персами и немало внутренних насущных проблем. Не изыщет средств для дальней экспедиции. А изыщет - армию пошлёт небольшую, слабую, мы её разобьём в пух и прах». Гелимер был отчасти похож на Имра-ул-Кайса: сочинял стихи и любил петь их под кифару, отличался изысканным вкусом и изнеженным телом. Два его брата - средний Цазон и младший Аматта - более воинственные, чем он, подчинялись ему всецело.

    В это время королевство вандалов затрещало по швам. Некто Года, посланный Гелимером на Сицилию и другие острова собирать налоги, объявил себя королём, а свои территории - не зависимыми от Карфагена. И в самой Африке, в Триполи, вспыхнуло восстание местных жителей - православных, притесняемых вандалами-арианами, отрицающими Троицу Святую и считающими, что Бог-Сын ниже по своему положению Бога-Отца. Посланный от имени мятежных епископ прибыл в Константинополь и, попав на приём к монарху, рассказал ему, что видал во сне Самого Всевышнего, ратующего за поход ромеев против вандалов. «Наш Господь благословляет тебя на освобождение православных братьев от позорного ига еретиков, - убеждал он царя. - И Спаситель сказал мне во сне, что ты сделаешься правителем Ливии, разгромив Гелимера!» Император, набожный, вплоть до суеверий, был немало взволнован этим откровением. И, в конце концов, приказал Велисарию снаряжать войска против узурпатора, свергшего Ильдериха.

    Плыли днём и ночью. Чтобы корабли не терялись в море, паруса судов-флагманов выкрасили в красный цвет, а когда наступали сумерки, зажигали на корме фонари-маяки. Подавали друг другу сигналы трубами.

    Самое начало похода омрачилось двумя прискорбными случаями.

    При отсутствии ветра задержались в проливе Дарданеллы и сошли на берег, чтобы размяться. Три наёмника-гунна, перепив вина, начали ругаться друг с другом, в результате чего двое убили третьего. Велисарий, узнав об этом, распорядился предать обоих виновных страшной смерти - посадить на кол. Выступив затем перед армией, он сказал, что такая участь будет ожидать каждого, кто нарушит дисциплину на марше и поднимет руку на своих товарищей по оружию.

    А вторая история выглядела ещё хуже. Иоанн Каппадокиец, занимавшийся снабжением экспедиции, в том числе и продовольствием, экономя, по обыкновению, на чём бы то ни было, повелел печь лепёшки в дорогу ускоренным способом. В результате они, плохо пропечённые, здорово подгнили, и солдаты, питавшиеся ими, начали травиться. В общей сложности умерли едва ли не пол тысячи человек. Велисарий приказал уничтожить все запасы дрянного хлеба и на собственные деньги закупил свежую муку.

    На Пелопоннесе взяли подкрепление, табуны императора, обогнули Элладу и от острова Закинфа до Сицилии плыли шестнадцать дней. Всю вторую неделю мучились от жажды: в бочках стухла пресная вода. Лишь у Велисария не было в питье недостатка, так как Антонина сберегла воду, предварительно разлив её по стеклянным бутылям, а затем закопав в песок в трюме. Командир выдавал спасительную влагу небольшими порциями, чтобы только спасти людей от реальной гибели.

    Бросили якорь несколько южнее города Мессины - рядом с вулканом Этна. Он стоял, потухший, мирный, в буйной зелени своих склонов, и стада коров паслись у его подошвы. Тишина стояла райская, хрустальная, первозданная, лишь по вечерам в траве звенели цикады.

    Велисарий, пригласив к себе верного Прокопия, угостил его вином и сказал:

    - Вот что, дорогой, я хочу с тобой обсудить. Надо мне послать человека в Сиракузы. С поручением закупить для армии продовольствие, а на самом деле разведать, где находится Года, захвативший власть на Сицилии и других островах, и какие новости поступают из Африки, как там Гелимер? Кто бы мог с этим поручением справиться?

    Холостяк-историк мало изменился за последние годы - был такой же крепкий, основательный мужчина средних лет, чуточку сутулый, мало полысевший; только косоглазие портило его внешность, впрочем, не особенно. Промокнул вино на губах полотняной салфеткой и ответил просто:

    - Я, пожалуй, справлюсь.

    Командир не выразил удивления, так как и рассчитывал на подобное заявление. Лишь спросил заботливо:

    - Не боишься, нет? Можно отказаться.

    - А чего опасного? Поскачу я как обычный торговец, мирный человек, безоружный. Потолкаюсь на рынке, посижу в кабачках и послушаю, чем живёт народ. Что-нибудь узнаю, наверное. - Помолчал и добавил: - Я не просто историограф, но и непосредственный участник событий. Разве не прекрасно - самому подталкивать телегу истории, а затем отражать это на пергаменте?

    Велисарий заметил:

    - Лишь бы не попасть под её колеса.

    - Бог захочет - не попаду.

    Но, конечно, больше чем полночи потом не спал, всё обдумывал разные детали предстоящего путешествия. Выбрал тогу попроще, без особой дорогой вышивки, чтоб сойти за небогача, и сандалии надел с пробковой подошвой, приторочил суму к седлу и вскочил на лошадь. Помахал рукой Лису. Тот сказал напутственно:

    - С Богом, дорогой. Жду тебя через пару дней. Дольше мы задерживаться не можем.

    - Послезавтра буду. Коли не убьют, - и, ударив пятками в бока рысака, поскакал на юг, вдоль морского берега.

    Стены древних Сиракуз показались перед ним только к вечеру. В стародавние времена здесь располагалась греческая колония (тут родился знаменитый учёный Архимед), а затем, вместе со всей Сицилией, город завоевали римляне. И теперь он подчинялся вандалам.

    При ближайшем рассмотрении стены действительно оказались старыми, полуразвалившимися, сильно поросшими мхом и некрепкими деревцами. Было видно: кладку не подновляли лет, наверное, пятьдесят как минимум. «Это хорошо, - рассудил Прокопий, - коль придётся воевать с Годой, Велисарию будет легче взять».

    На воротах заплатил пошлину, и никто его не спросил, кто же он такой и зачем приехал (да, в Константинополе после «Ники» было с посещением города много строже). Проскакав по улице Дионисия Великого, он в конце концов оказался в торговых рядах на центральном форуме. Продавцы убирали товары - становилось уже темно, да и покупатели расходились. Спешившись, Прокопий разыскал постоялый двор, уплатил хозяину за ночлег и, поставив своего жеребца под навес, двинулся в харчевню, собираясь поесть. Здесь народу было полно - торгаши с рынка, оборванцы, приезжие и беспутные девки - все они смеялись, гомонили, ели и пили, обнимались и спорили. Пахло жареной птицей, луком, потом и дешёвым спиртным. Оглядевшись по сторонам, наш историк отыскал свободное место в уголке возле очага - хоть и жаркое от огня, но зато укромное - заказал цыплёнка, зелень и кувшинчик вина. Не успел расслабленно вытянуть ноги под столом, как услышал над собой удивлённый возглас:

    - Кир Прокопий, кого я вижу!

    Ойкнул про себя и поднял глаза: перед ним стоял толстый человечек с неестественно красными щеками и заплывшими жиром глазками.

    - Боже мой, Игнатий, ты ли это? - изумился учёный.

    - Точно так, точно так, рад, что вы узнали меня. Можно мне присесть?

    - Да, садись, конечно. Вот не ожидал! Ну-ка расскажи, как тебя сюда занесло?

    Этот самый Игнатий около десяти лет назад обучался юриспруденции в Октагоне, где Прокопий преподавал, и за неуспеваемость был отчислен, подвизался управляющим в доме одного из аристократов, а затем куда-то исчез - видимо, уехал из Константинополя. Значит, не пропал, а искал своё счастье в дальних странах.

    Выпили за встречу, и студент-лентяй с удовольствием поведал свою историю - как он соблазнил дочь хозяина, у которого служил управляющим, как она понесла от него ребёнка, как отец заставил их пожениться, но простить не простил и услал с глаз долой - на Сицилию, чтобы зять управлял его угодьями с виноградниками; здесь они семьёй теперь и живут уже более семи лет.

    - Мне о большем и мечтать трудно, - говорил Игнатий. - Дом прекрасный, нет ни в чём нужды, ни в еде, ни в одежде. Замечательная природа, воздух, море, реки и горы. Необременительная работа, я крестьянам плачу как следует, и они не ропщут, трудятся исправно. Верная жена и славная дочка - никаких забот.

    - Что ж тебя тогда толкает на постоялый двор - в общество купцов и гетер? - спрашивал учитель.

    Тот смеялся игриво, и глаза его превращались в щёлочки:

    - Деловые контакты, кир Прокопий, деловые контакты. Заключаем сделки на осень: кто, куда и сколько повезёт бочек нашего вина. Заодно и шалим немножко… Чтоб не закоснеть окончательно в этой глухомани…

    Со своей стороны, бывший ученик интересовался:

    - Да позволено будет мне узнать, а какими судьбами ваша милость оказалась в наших краях, вдалеке от цивилизации?

    Педагог его уклончиво отвечал:

    - Не могу раскрыть всех моих секретов, ибо нахожусь на особой государственной службе и обязан держать язык за зубами. Объясню одно: послан одним высокопоставленным господином разузнать обстановку в Сиракузах и вообще на Сицилии - где правитель Года? И какие вести из Карфагена о Гелимере?

    Молча поморгав, толстячок взглянул на него в упор:

    - Значит, это правда, что на рейде возле Мессины бросил якорь флот Велисария?

    Поперхнувшись, порученец Лиса закашлялся:

    - Тут уже известно!…

    - Слухами земля полнится. Но бояться вашей милости нечего: здесь кругом свои, мы терпеть не можем вандалов и давно мечтаем о восстановлении Римского владычества. Велисария встретим как освободителя.

    Наконец-то Прокопий начал улыбаться:

    - Ты меня порадовал этими словами.

    - Так и передайте киру Велисарию.

    - И его порадую. Честно говоря, плыли в неизвестность, да и до сих пор ничего не знаем о намерениях узурпатора Гелимера. Да и Годы тоже.

    Управляющий-виноградарь пожевал губами. И сказал задумчиво:

    - Годы на Сицилии нет. Летом он живёт на Сардинии и обычно возвращается к осени. А насчёт Гелимера надо расспросить моряка Улиариса.

    - Почему его?

    - Третьего дня их корабль возвратился из Карфагена. Несмотря на раздоры, между нами торговля продолжается: мы туда возим оливковое масло, а оттуда получаем кварц для стекла.

    - Где ж теперь этот Улиарис?

    - Кто его знает! Надо поискать. Пировал тут с дружками, а потом они взяли девочек и куда-то сгинули. Завтра, вероятно, объявится. Он, пока не спустит все деньги, заработанные в плавании, будет куролесить.

    - Ты поможешь мне его отыскать?

    - Ну, о чём разговор, кир Прокопий! Вы мой лучший наставник. Помню ваши лекции об истории Рима, словно это было вчера. И особо - о Цезаре, Августе и Нероне… Вижу их живыми, ей-Богу!

    - Так давай же, Игнатий, выпьем за римскую историю. Ту, в которой и мы участвуем. Чтобы Рим вновь принадлежал римлянам.

    - За такое, учитель, я скажу по совести, грех не выпить.

    Бывший ученик предложил присоединиться к его компании и пообещал дармовую ночь с абсолютно любой гетерой, что сидит в этом кабачке. Но учёный вежливо отказался, оправдавшись усталостью и желанием выспаться как следует. Тот не возражал.

    Порученец Лиса с аппетитом доел цыплёнка и, поднявшись в отведённую ему комнату, сполоснув лицо из кувшина над тазиком, рухнул на кровать и мгновенно забылся.

    Встал довольно рано, съел на завтрак яичницу с ветчиной и запил её мандариновым соком, вышел в город и отправился в церковь Санта-Лючии, что располагалась неподалёку от торговых рядов. Отстоял заутреню (в римских храмах тех далёких времён не было ещё различия с православием, и на службах тоже стояли, а не сидели), а затем подошёл к священнику - падре Джулиано, длинноносому, с оттопыренными ушами. Испросил согласия на беседу и, уединившись с ним в задней комнатке, рассказал о себе, как есть, - кто такой и зачем приехал. Тот сложил молитвенно руки и воздел очи к потолку:

    - Пресвятая Дева, Ты услышала наши голоса! Молимся всё время о свержении власти ариан, нечестивых еретиков, попирающих нашу веру! - перевёл глаза на Прокопия и добавил: - С Годой стало легче, он католиков не преследует, и сумели возобновить литургии. Но надолго ли? Все они, вандалы, одним мирро мазаны. Если император нас возьмёт под своё покровительство, это будет счастье!

    - Верно говорят - Года на Сардинии?

    - Может, и на Корсике. В Сиракузах, по крайней мере, его не видно.

    - А наместник?

    Джулиано оскалился:

    - Этот не опасен. Бражник и распутник. - Засмеялся мелко. - И особенно охоч до маленьких мальчиков, Господи, прости!

    - Значит, продовольствие и пресную воду на дорогу можем закупить безбоязненно?

    - Совершенно спокойно. Мы почтём за честь оказать услугу армии императора. Лично побеседую с нашими торговцами, и они предоставят скидки. А крестьяне привезут питьевую воду бесплатно.

    - Вы меня вдохновляете, падре.

    - Это скорое избавление от владычества иноземцев вдохновляет нас на самоотверженный бескорыстный труд!

    После церкви порученец Лиса заглянул в Порто Пикколо, чтобы изучить расположение пристаней и убедиться, смогут ли корабли ромеев загрузить нужные товары и не оказаться запертыми в акватории неприятеля. Здесь, в порту, у причала Санта-Лючии, он и обнаружил Игнатия, семенившего рядом с ужасного вида молодым мужчиной - непричёсанным и опухшим.

    - Кир Прокопий, кир Прокопий! - закричал бывший ученик, размахивая руками. - Провидение само помогло нашей встрече. Вот - нашёл Улиариса.

    Правда, он с похмелья и соображает неважно, но на главные вопросы, думаю, ответит.

    На несчастного моряка было больно смотреть - он стоял нетвёрдо, плохо фокусировал взгляд и, пытаясь улыбнуться, складывал губы трубочкой.

    - Не зайти ли в ближайшую таверну и не полечить ли нашего друга парой-тройкой стаканчиков доброго вина? - предложил учёный.

    Улиарис мгновенно ожил, у него вспыхнули глаза:

    - Да, пойдёмте, господа, мне в таверне сделается лучше.

    Подходящее заведение отыскалось неподалёку - у торговых лавочек на форуме Сиракуз. Жадно выпив спиртное - с чмоканьем, урчаньем и вздохами, - парень окончательно пришёл в форму и осмысленно взглянул на историка:

    - С кем, простите, имею дело? Ах, ну да, ну да. Спрашивайте, кир Прокопий, я готов к беседе.

    Тот поторопился задать вопрос, чтоб не пропустить открывшееся окошко в сознании у матроса - после опохмела и до нового опьянения:

    - Расскажи мне о Карфагене. Как там обстановка? Гелимер не ждёт ли нападения с моря?

    Поразмыслив, моряк заверил:

    - Обстановка чрезвычайно спокойная, никаких приготовлений к военным действиям я не видел. Говорили, будто Гелимер - у себя в имении в Гермионе, а Цазона, брата своего, он отправил отвоёвывать Корсику и Сардинию у мерзавца Годы.

    - Стоп, стоп, стоп, - встрепенулся секретарь Лиса. - По твоим словам, флот вандалов ушёл на Корсику?

    - Ну, по крайней мере, большая его часть.

    - Очень интересно! А устройство порта и подходы к городу мог бы описать?

    Парень закивал:

    - Отчего не мог бы? Опишу, как нечего делать. - Он старательно налил в стаканчик вино, взял довольно твёрдой рукой и с большим вкусом выпил. - Значит, порт…

    Но Прокопий его прервал:

    - Нет, не здесь.

    - Нет? А где?

    - Я хотел бы отвезти тебя к Велисарию, чтобы он услышал из первых уст. Не бесплатно, конечно: если согласишься, заплачу семнадцать номисм.

    - Четверть либра? - выпучил глаза пьяница. - Да за эти деньги я один могу сплавать в Карфаген и доставить вам на блюде голову Гелимера!

    - Нет, благодарю, сами справимся. Все, что от тебя нужно, съездить со мной к Мессине и поведать командирам ромейской армии, как им легче захватить город.

    - Завсегда пожалуйста. А когда поедем?

    - Нынче же и двинемся. Только купим для тебя лошадь.

    - Нет, в седле я сижу нетвёрдо.

    - Ничего, придётся. Не везти же тебя в повозке! А двоих мой рысак не выдержит.

    - Ну, тогда накиньте номисму - это будет плата за риск.

    Тут вступил Игнатий:

    - Я накину две - только отправляйся скорее.

    - Хорошо, но кувшинчик-то допить можно?

    - С лошади не свалишься?

    - Если не допью - точно упаду.

    Покидали Сиракузы во втором часу пополудни и поехали по невероятной августовской жаре. Ветерок с моря не спасал, даже камни плавились под копытами у их скакунов, кровь стучала в висках, а по лицам бежали струйки пота. Моряка из-за этого пекла развезло вконец, он качался в седле и периодически восклицал:

    - Ох, мне плохо, мне плохо, кир Прокопий, всё перед глазами плывёт, и, по-моему, сейчас вырвет!

    Тем не менее оба продержались до вечера и, проделав половину пути, мирно заночевали в деревушке у города Катания. А наутро, славно выспавшись, вновь отправились в дорогу. Велисарий встретил секретаря и матроса радостно, усадил за походный столик и попотчевал жареной свининой, купленной неподалёку в Мессине. А потом, пригласив к себе командира флота Калодима, выслушал Улиариса внимательно. Кое-что записывал на куске папируса и заставил моряка начертить основные контуры Карфагенского порта. Удовлетворённо сказал:

    - Это очень ценные сведения для нас. Отплываем завтра поутру. В Сиракузах пополним наши запасы, обогнём Сицилию с юга и возьмём курс на запад, к берегам Ливии. Чтобы высадиться там на исходе августа. Мы должны успеть расправиться с Гелимером до возврата флота вандалов с Корсики.

    Улиарис после завершения совещания попросил Калодима взять его к себе - хочет поучаствовать в этом предприятии. Тот предупредил:

    - Я возьму, коли пить не станешь. Если надерёшься - выкину за борт.

    Пьяница божился, что ни капли не возьмёт в рот. И ему поверили. Как потом выяснилось - зря.


3


    По проекту Анфимия, новый храм Святой Софии должен был представлять собой трёхнефную базилику. «Базилика» в переводе на русский означает «царская обитель», а «неус» - корабль. То есть, иными словами, это «дом владыки мира», разделённый колоннами на три части. По символике: храм похож на корабль, обращённый на Восток, в сторону Иерусалима, где обязано случиться Второе Пришествие. Именно в восточной части находится алтарь (от лат. «аlta аrа» - «высокий жертвенник»). В алтаре - престол, возвышение для Святых Даров (превращение хлеба и вина в Тело и Кровь Господни). К северу от алтаря - возвышение, где готовили эти хлеб и вино для евхаристии. С юга - дьяконник, помещение для одежд и сосудов.

    И ещё из символики: храм - олицетворение неба и земли, купол - небо, а колонны, стены и основание - земля. Полукруглая абсида за алтарём - Вифлеемская пещера, где родился Христос. А престол в алтаре четырёхугольный, ибо вера Христова питает все четыре стороны света. Сам престол - это место Гроба Господня.

    Храм не должен быть особо украшен внешне, но зато изнутри призван поражать воображение верующих - блеском, красотой и величием.

    Этим принципам следовал Анфимий. Он, обученный на классических сооружениях древности, исповедовал теорию зодчего Ветрувия, полагавшего, что в основе любого шедевра архитектуры заложены три «П» - Польза, Прочность, Прекрасное.

    Объясняя свой проект императору, выходец из Тралл говорил:

    - Нефы отделены колоннами. И центральный неф состоит из трёх залов; над центральным, круглым - центральный купол, над двумя остальными - полукупола. Крыша - это четверть шара, а над ней - ещё одна, как бы полумесяцем.

    - Погоди, погоди, - уточнял правитель. - Растолкуй, как ты собираешься возвести столь масштабный центральный купол, и не рухнет ли вся конструкция в одночасье?

    Мастер утверждал, что не рухнет. И показывал чертежи с расчётами: купол опирается на отдельно стоящие четыре опоры с помощью парусного свода; камень в центре купола давит на соседние, далее усилие передаётся на другие и в конечном итоге на опоры.

    - Мы возьмём глину с острова Родос, - сообщал Анфимий, - прочную и лёгкую. Гончары наделают из неё горшки. Проверял самолично: вес двенадцати подобных горшков равен весу одного обычного кирпича. Вот из этих горшков мы и сложим купол. Донышками вверх, а отверстиями книзу. Сила звука в храме будет ими усиливаться в сотни, много сотен раз!

    Самодержец тщательно рассматривал все рисунки. Задавал порой неожиданные вопросы:

    - Сколько колонн в общей сложности?

    - Сто семь.

    - Это совпадение, или ты нарочно выбрал магическое число?

    - Потому и магическое, что оно, по моему замыслу, соответствует числу колонн в святилище Соломона в Иерусалиме.

    - А не мало ли окон? И не слишком ли они узкие?

    - Окон сорок. Шире сделать нельзя, так как в основании купол выйдет менее прочный. Но зато освещение будет ровным даже в пасмурный день.

    - А всего сколько куполов?

    - Девять. Мы покроем их тонкими листами свинца, и ржаветь не станут. А зато изнутри изукрасим чистым золотом.

    - Стены облицуете мрамором?

    - Да, частично, а колонны и пол - целиком.

    - Где возьмёте мрамор?

    - Повезём из провинций.

    И действительно повезли: голубой - ливийский, розовый с прожилками - фригийский, чёрный с белым - кельтский, светло-светло-зелёный - лидийский, просто зелёный - лаконский, густо-красный - египетский, а кроваво-красный и белый - карийский. Не гнушались обирать для Святой Софии и языческие храмы. Например, взяли восемь порфирных колонн нижнего этажа храма Солнца в Баальбеке. Из Эфеса доставили восемь колонн храма Дианы.

    И ещё фрагменты храмов Изиды и Озириса, Солнца и Луны в Гелиополисе, храма Миневры в Афинах, Аполлона Делосского… Из других городов везли храмовую утварь - серебро, золото, драгоценные камни и слоновую кость.

    Каждый Божий день автократор сам приходил на стройку. Отобедав, надевал полотняную простую тунику, голову обвязывал шёлковым платком, с посохом в руке покидал дворец и, минуя Августеон, шёл пешком к возводимому зданию. Забирался на леса и придирчиво оглядывал многие участки работ. Исидор из Милета часто его сопровождал, иногда - Анфимий. С воодушевлением наблюдал, как в четыре каменных постамента (стереобата) заливают внутрь для прочности свинец. Вид работающих людей - сотен, тысяч одновременно снующих, точно муравьи, загорелые обнажённые по пояс тела, мускулы под кожей и мастеровитые руки, что-то долбящие, режущие, строгающие, крайне сосредоточенные лица, скрип настилов лесов, скрип колёсиков тачек, запах свежезамешенного раствора, мраморная крошка под ногами - завораживали монарха, вдохновляли, трогали. «Этот храм, - думал он, - вечная память обо мне. Все умрём, превратимся в прах, а Святая София - «Сонечка» моя - будет выситься. Люди спросят: кто построил её? И получат ответ: император Юстиниан. Или так: император Юстиниан - кем он был? Тем, кто выстроил Софию Святую!»

    Но однажды - осенью 533 года - прибежали к нему со стройки с докладом: два стереобата не выдержали тяжести арки, поднимающейся над ними, и лопнули; Исидор и Анфимий их укрепляют, но другие работы приостановлены. Василевс вполголоса выругался по-македонски (он старался не употреблять бранных греческих выражений, а тем более латинских, но солёные македонские словечки иногда срывались с его уст) и, забыв переодеться в каждодневную «строительную» тунику, в том, в чём был, при параде, поспешил на место происшествия.

    Как уже упоминалось, посреди храма возвышались четыре каменных постамента, связанные свинцом изнутри. Два из них - на север, два - на юг. Сверху они соединялись арками, опирающимися как на постаменты, так и на собственные основания; но у той, злополучной, основание закончено не было, и вся тяжесть пришлась на стереобаты - вот они и треснули.

    Эти пояснения дал Анфимий подошедшему самодержцу. Государь стоял мрачный, сверху вниз, с лесов, разглядывал трещины на камне. Холодно спросил:

    - А свинец-то держит?

    - Держит, ваше величество. Если б не свинец, всё могло бы кончиться худо. Камень мы заменим, это не проблема. Главное - быстрее завершить основание арки, чтобы снять часть нагрузок с этих стереобатов.

    - Да, пожалуй, ты прав. Опираясь на своё основание, арка будет меньше давить на постаменты.

    - Безусловно. При строительстве следующих арок мы учтём неудачный опыт.

    Автократор огорчённо вздохнул:

    - Да, учти, пожалуйста. Ты же понимаешь: если храм не выстоит и твои расчёты окажутся ошибочными, нам придётся тебя казнить. И привлечь к работам иного мастера. А уже столько средств истрачено! Начинать сызнова немыслимо.

    Выходец из Тралл сохранял спокойствие, но глаза от пола не отрывал. И ответил тихо:

    - За свои расчёты ручаюсь. Дело не в расчётах, а в технологии. Поспешили, допустили ошибку. Больше такого не совершим.

    - Мы надеемся на тебя.

    А потом теребил Феодору:

    - Как по-твоему, сей Анфимий - не пустозвон? Не напрасно ли я доверился его чертежам и рисункам? На пергаментах всё красиво и убедительно, а сумеет ли воплотить задуманное? В случае провала сразу превращусь для истории из великого созидателя в жалкого нелепого прожектёра, не сумевшего реализовать ни один из собственных замыслов.

    Василиса произносила задумчиво:

    - Я составила гороскоп собора Святой Софии. Получилось, что у храма два опасных момента при строительстве и один ещё в отдалённом будущем. Если он пройдёт их благополучно, то стоять сможет не одну сотню лет.

    - Дай-то Бог, дай-то Бог… А когда второй опасный момент?

    - Где-то по весне предстоящего года.

    - Надо подготовиться, чтобы встретить во всеоружии… - Он поцеловал её в щеку. - Как я рад, что ты у меня такая. И поможешь, и поддержишь в трудную минуту.

    Женщина слегка поклонилась:

    - Счастье помогать вашему величеству…

    Царь взглянул на неё внимательно:

    - Что-нибудь случилось? Ты всегда обращаешься столь возвышенно, если пришла с намерением что- то попросить.

    - Вы читаете мои мысли… У меня два дела. Первое - публичное, а второе - личное.

    - Начинай с первого.

    - Я хотела бы с помощью юристов подготовить проект закона о правах женщин в нашем государстве.

    Удивившись, самодержец спросил:

    - А чего не хватает ромейским женщинам, по-твоему?

    - Очень многого по сравнению с мужчинами; но нельзя желать всего сразу, надо начинать с малого. Например, почему так несправедливы законы по наследованию имущества, обделяющие женщин? Почему женщина не имеет права подавать на развод в случае неверности мужа, или в случае его неспособности к брачной жизни, или в случае его исчезновения? Наконец, почему нет закона, что карал бы мужчину, соблазнившего девушку, а затем отказавшегося жениться на ней?

    Василевс рассмеялся:

    - Ну, последнее - это чересчур. Неужели же твоя история с Гекеболом до сих пор не даёт тебе покоя?

    Феодора вспыхнула и пробормотала:

    - Речь не обо мне…

    - А по первым двум пунктам ты, пожалуй, права. Я подумаю. Посоветуюсь с нашими законниками, сенаторами… Хорошо. Просьба принята. Ну, а что за личное дело?

    Государыня смешалась ещё больше, но взяла себя в руки и проговорила:

    - Есть один прасин Васиан…

    - Тот, что занимается рыбной торговлей?

    - Совершенно верно, под его контролем больше половины рыбных базаров и лавочек в нашем городе.

    - Помню, помню. Тип довольно приятный и порядок в хозяйстве держит, жалоб я не слышал.

    - Да, в хозяйстве умница, жаловаться грех, но хочу сказать про другое. Мало того, что во время беспорядков выступал за бунтующих…

    - Нет, его участие в мятеже не доказано.

    - …так и до сих пор позволяет себе открыто критиковать начинания вашего величества.

    - Неужели?

    - Да, не так давно на агоре (мне докладывали верные люди) заявлял во всеуслышанье, что отправка армии в Африку - это несусветная глупость, нанесёт казне ощутимый вред и расколет общество…

    - Так и заявлял?

    - …что Юстиниану верить нельзя, так как нарушает собственные слова, возвратив на прежние должности Иоанна Каппадокийца и Трибониана…

    - Вот мерзавец!

    - …что императрица предательница, ибо брак ортодокса с монофиситкой - вероломство…

    Самодержец вскипел:

    - Всё! Достаточно! Слушать эти бредни недостойно моего звания. Поручу эпарху разобраться в существе дела: если обвинения подтвердятся - наказать по всей строгости.

    Феодора добавила:

    - Пусть учтёт и греховное пристрастие Васиана…

    - Что ещё за пристрастие?

    - Тягу к лицам собственного пола.

    - Мужеложство?

    - Якобы живёт с несовершеннолетним мальчиком.

    - Господи, помилуй! Он не человек, а исчадие ада!

    - Вот и я о том же.

    Разумеется, государыня не сказала супругу, что причина её ненависти к знатному торговцу несколько иная: Васиан отверг домогательства самой василисы. Августейшей даме приглянулся этот видный сорокалетний мужчина, балагур, насмешник, независимый ум. Пригласила его тайно посетить Иерон - царское имение в Малой Азии, где императрица часто бывала. Но потенциальный любовник вежливо ответил отказом - мол, болею и никак не могу прийти в себя после хвори. Феодора не успокоилась и велела (при посредничестве евнуха Приска), чтобы Васиан приезжал немедленно, никакие отговорки не принимаются. Но не дождалась… И тогда же поклялась отомстить…

    А эпарх Константинополя - сенатор Трифон - живо взялся за разоблачение Васиана. О готовящемся аресте торговец был предупреждён тайными друзьями и бежал из дома, скрывшись в церкви Архангела Михаила. По житейским и духовным законам, человек, находящийся под святыми сводами, неприкосновенен, но веление императора - выше чести: бедолагу схватили, выволокли из храма, бросили в темницу и пытали на дыбе. Тем не менее обвинить его в государственной измене не получилось; но зато нашли мальчика, за приличную плату подтвердившего, что подследственный его развращал. Суд прошёл слаженно и быстро: Васиана признали виновным и приговорили к отсечению половых органов. Все его деньги, особняк и сокровища оказались в казне. А торговое дело тут же перешло к конкурентам. Феодора торжествовала.

    Тем бы и закончилось, если бы не Приск. Этот евнух, некогда работавший под началом Нарсеса, а затем возвысившись, начал играть самостоятельную роль при дворе и в конце концов сделался доверенным лицом императорской четы, исполняя многие приватные поручения обоих. Васиан ему нравился - остроумием, добрым нравом и умением наладить торговлю; а когда василиса захотела превратить знатного прасина в своего фаворита, взял на себя посреднические услуги. К разочарованию государыни, из её затеи ничего не вышло. Приск посыпал голову пеплом, но особенно не расстроился, так как не был виноват в неудаче. И забыл бы о происшествии, если бы не последующие события - месть её величества и ужасная участь обвинённого. Тут скопец не выдержал и обмолвился, будучи однажды один на один с автократором:

    - Бедный Васиан! Пострадал ни за что…

    Самодержец спросил, шелестя пергаментом и думая о своём:

    - Почему «ни за что»? Разве суд над ним был несправедлив?

    - Да, свидетеля подкупили; клевета его не нашла затем своего подтверждения.

    Царь взглянул на евнуха озадаченно:

    - Погоди, погоди, я не понимаю… Кто, по-твоему, был заинтересован осудить невиновного?

    - Трифон.

    - Почему?

    - Потому что получил указание от Трибониана.

    - А Трибониан тут при чём?

    - А Трибониану велели ваше величество.

    - Я велел только разобраться.

    - Но при этом сослались на её величество.

    - Ну и что?

    - Он пошёл на приём к василисе и обрёл соответствующий настрой. А затем поручил Трифону действовать решительно и сурово. Тот и выполнил.

    Взор Юстиниана сразу помрачнел:

    - Уж не хочешь ли ты сказать, что её величество очернила прасина напрасно?

    - Не могу судить. Знаю лишь одно: Васиан не виновен в преступлении, за которое его покарали.

    - Отчего такая уверенность?

    - Мы с ним были друзья. И у нас общие друзья. Он прекрасный человек, добрый семьянин и не только не изменял жене с мальчиком - Господи, прости! - но и с дамами, возжелавшими его благосклонности.

    Император изогнул бровь:

    - Кто-то покушался на его добропорядочность?

    - Есть такие факты.

    - Объясни.

    - Я не смею, ваше величество.

    - Это мой приказ.

    - Вам они не понравятся.

    - Живо, живо!

    - Участь дурного вестника незавидна у всех народов и во все времена…

    - Гарантирую, что тебя никто и пальцем не тронет.

    Приск перекрестился:

    - Ах, зачем, зачем я затеял этот разговор!…

    - Не серди меня! Излагай, что знаешь.

    - Мне поручено было стать посредником между Васианом и одной высокопоставленной дамой…

    - В чём же состояло посредничество?

    - Пригласить его на свидание к ней.

    - Кто сия дама?

    - Умолкаю, ваше величество.

    - Приближенная Феодоры? Вероятно, опасаешься немилости василисы?

    - Трепещу об одном упоминании о её величестве.

    - Ну, конечно… Хорошо, я сам у жены узнаю.

    Евнух рухнул перед ним на колени:

    - Умоляю, не погубите! Государыня догадается, кто дерзнул обелить Васиана в ваших глазах…

    - Повторяю: ты находишься под моей защитой и тебе опасаться нечего.

    - Я-то знаю, ваше величество: опасаться есть чего…

    - Не преувеличивай.

    Император отправился в гинекей и застал Феодору, гадающую на картах. Оторвав взгляд от столика, подняла на мужа встревоженные глаза - поняла, что Юстиниан явился не в духе. Он тряхнул правой кистью:

    - Прикажи служанкам, чтоб покинули залу. Есть один разговор.

    - Повинуюсь, ваше величество…

    Царь коснулся шторы, посмотрел за окно, как сменяется на стене дворца стража гвардейцев. Подойдя сзади, василиса обняла василевса и спросила ласково:

    - Что-нибудь случилось? Ты не заболел?

    Самодержец взял её запястья в браслетах и разжал объятия. Повернул рассерженное лицо:

    - Для чего ты оклеветала Васиана?

    Государыня вздрогнула, отступила на шаг, и в глазах её промелькнула растерянность. Проглотив слюну, задыхаясь, произнесла:

    - Кто тебе сказал эту чушь?

    Государь ответил:

    - Не переводи с больной головы на здоровую. Мне известно всё. И попытка совратить достойного семьянина, и несправедливая кара.

    - Ложь! Навет! - наконец пришла в себя бывшая актёрка. - Мальчик подтвердил мужеложство…

    Автократор поморщился:

    - Будто я не знаю! Вот задамся целью очернить кого-то и за пять номисм подкуплю любого мальчика с агоры, чтобы дал необходимые показания.

    - Почему ты не веришь мне и поверил подлым интриганам, захотевшим внести раздоры в царскую семью? Кто они? Вероятно, Приск? Ну, конечно, Приск - больше просто некому.

    Он угрюмо хмыкнул:

    - Ты себя раскрыла.

    - Я? Когда?

    - Только что. Между вами и Васианом был посредником только Приск.

    - Между Васианом и кем?

    - Разумеется, тобой и твоей протеже.

    - Кем конкретно?

    - Разве дело в имени? Некая высокопоставленная дама из числа твоих приближенных возжелала тайного свидания с этим господином. А когда у вас ничего не вышло, вы ему отомстили.

    Феодора облегчённо вздохнула: Приск её не выдал! Донеся царю, побоялся произнести главное. Слава Деве Марии!

    Сделав вид, будто опасается его гнева, робко опустив очи и дотронувшись до руки мужа, еле слышно сказала:

    - Было не совсем так… Но детали не имеют значения. Главное в другом: Васиан - гадкий человек.

    Неблагонадёжный. И непреданный. Может, обвинения в мужеложстве были напрасны - я не знаю. Но ругал он меня с тобой принародно, вне сомнений, пол-агоры слышали. А крамола достойна наказания.

    - Но ведь не такого же!

    - Может быть, и худшего. Ибо разжигает у плебса нездоровые страсти. Повторения беспорядков я бы не желала.

    - Ну, а я тем более.

    Государыня улыбнулась:

    - Значит - мир? Что проделано, то проделано, отыграть назад невозможно. Будем дальше жить.

    Император кивнул:

    - Хорошо, забудем. Инцидент исчерпан. И пожалуйста, впредь не потакай своим приближенным, нарушающим Заповеди Господни.

    - Обещаю, милый. - Притянула его за шею и запечатлела на румяной щеке звонкий поцелуй. - Но и ты обещай мне кое-что.

    - Что же, дорогая?

    - Что накажешь Приска.

    - А его за что?

    - За болтливость, чрезвычайно опасную в людях при дворе.

    - Ой, ну перестань. Приск - один из немногих, на которого можно положиться.

    - Нет, нельзя! Видишь - он едва не поссорил нас.

    - Но ведь он сказал правду - Васиана покалечили зря.

    - А кому нужна его правда, если она грозит ладу в царственной семье?

    Самодержец отрезал:

    - Приска я в обиду не дам!

    - Да пожалуйста, разве речь идёт о телесных карах? Просто удали его из дворца. Мы найдём ему хорошую должность в монастыре.

    - Почему в монастыре? Он ведь не монах.

    - Пострижём.

    - Может, он не хочет?

    Феодора закатила глаза к потолку:

    - Кто его об этом спрашивать будет?!

    - Это слишком жестоко, дорогая.

    - Для него в самый раз. Если он останется при дворе, я навеки потеряю покой, и согласия между мной и тобой быть уже не сможет.

    - Ах, ну что ты, право!

    - Неужели трудно выполнить мою просьбу? Или Приск тебе дороже меня?

    Царь признался:

    - Никого на свете не имею дороже, чем ты.

    - Вот и прикажи, как просила.

    - Поступай, как хочется. Я не возражаю. - И поцеловал её с нежностью.

    Так была решена участь евнуха.


4


    Гелимеру пошёл в то лето тридцать первый год. Рост имел высокий, кость широкую, но пристрастие к мучному и сладкому отнимало у его фигуры моложавую стройность. Чрезвычайно заботясь о своём здоровье, Гелимер ежедневно посещал термы, терпеливо сносил манипуляции массажистов, обожал пахучие притирания, аромат, шедший от курильниц. Увлекался поэзией, знал почти всего Вергилия наизусть, сочинял и сам, а затем исполнял свои стихи под кифару. Разумеется, испытывал слабость к противоположному полу, но любовниц часто не менял, ограничившись двумя-тремя женщинами, не больше. Одевался изысканно, в дорогие материи и кожи, украшал себя перстнями, обручами на шее и носил серьгу в правом ухе. Был военным неважным, и армейскими делами занимались два его брата: средний - Цазон и младший - Аматта. Больше всех в семье Гелимер любил именно Аматту - юного, дерзкого и красивого, точно ангел, с голубыми глазами и копной пшеничных кудрей. Старший брат посвятил ему множество стихотворений и песен.

    5 сентября 533 года предводитель вандалов находился у себя в имении в Гермионе (что примерно в 23 стадиях от Карфагена) и удил рыбу на берегу пруда. Ненавидя охоту и считая её жестокой, с детства обожал сидеть с удочкой и следить за колебаниями поплавка. А улов не ел, отдавал своим любимицам - кошкам, обитавшим у него в доме в грандиозных количествах.

    Был рассветный час, солнце едва вставало, и дышалось ещё легко. Слабый ветерок рябил воду. Поплавок совершенно не дёргался.

    За спиной Гелимера раздался шорох, и взволнованным голосом первый секретарь самодержца произнёс:

    - Ваше величество, ваше величество, умоляю о снисхождении…

    - Тихо, Бонифаций, рыбу распугаешь.

    - Рад бы не тревожить, только обстоятельства не дают.

    - Что ещё такое?

    - Прибыл его сиятельство архонт [19] города Силлекта.

    - Для чего?

    - С важным сообщением. Страшным. Невероятным!

    - Ты смеёшься надо мной, Бонифаций?

    - Не посмел бы, ваше величество.

    - Дэ какое ж невероятное, страшное событие может быть в Силлекте, Богом забытом городке? Твердь земная разверзлась? Появился Антихрист? Я не понимаю…

    - Можно сказать, Антихрист.

    - Ты с ума сошёл!

    - Правду говорю.

    - Погоди - кажется, клюёт. - Предводитель вандалов медленно повёл удочкой, собираясь подсечь пойманную рыбу, дёрнул, но крючок из воды выскочил пустой, даже без насадки. - Сорвалась, проклятая!

    Бонифаций деликатно напомнил о себе:

    - Ваше величество, ваше величество…

    - Ну? Антихрист, говоришь? - самодержец взглянул на него игриво. - Господи, мой Боже! Ты никак трясёшься? Бледный весь и потный. Правда, что ль, Антихрист?

    - В некотором смысле.

    - Объясни же, черт!

    - Велисарий с войском.

    - Велисарий?! - выкатил глаза Гелимер. - Да откуда ж тут взяться Велисарию, да ещё и с войском?!

    - Прибыли по морю. Грандиозный флот. Высадились неделю назад в Капут-Ваде. Закрепились, выгрузили оружие. Заняли Силлект. И теперь собираются идти к Карфагену.

    Тут настал черед побледнеть самому монарху. Бросив удочку, он перекрестился:

    - Господи, мой Боже! Вот не ожидал… А ещё Цазон уплыл расправляться с Годой… - Вытер о тунику взмокшие ладони. Резко встал с кресла, на котором сидел. - Черт! А ты ещё мямлишь тут - вместо энергичного, бойкого доклада!

    - Я пытался, ваше величество…

    - Где архонт?

    - Ждёт у вас в триклинии.

    - Ну, пошли скорее! Если это правда, если враг на нашей земле, надо поднимать армию. Где Аматта?

    - Он по-прежнему в Карфагене.

    - А племянник мой, Гибамунд?

    - Охраняет Децим.

    - Это хорошо.

    По широкой лестнице из белого мрамора оба поднялись из дворцового парка в дом и, пройдя анфиладой комнат, оказались в триклинии - зале для пиров и приёмов. Там увидели вставшего при их появлении архонта - крепкого седого мужчину лет пятидесяти пяти, в серой тоге и с серебряной пряжкой на плече, - тот согнулся в подобострастном поклоне.

    - Здравствуй, Лавр, - поздоровался самодержец. - Говори, что знаешь и с чем пришёл.

    - О великий и несравненный повелитель!… - начал визитёр.

    Гелимер поморщился:

    - К черту славословия! Отвечай по сути.

    У архонта пролегла по лбу складка:

    - Велисарий поблизости, ваше величество. Он приплыл на множестве кораблей, высадился на сушу, а суда за ним следуют по морю. Впереди скачет конница - в основном наёмники, федераты. А за ними шествует пехота, лучники. Женщины и слуги остаются в лагере, в Капут-Ваде.

    - Грабежи, насилия по дороге? Местное население в панике?

    - Нет, напротив: оккупанты проявляют к ливийцам крайнее дружелюбие и продукты не отбирают, а покупают. Те довольны. Более того: к нам в Силлект прибыл вначале пеший отряд из пятидесяти человек ромеев; оказались в городе незаметно, вместе с крестьянами, приехавшими на рынок; а затем на торговой площади у собора обратились к народу. Дескать, мы не трогаем мирных жителей и пришли вас не покорять, а восстановить справедливость - возвратить трон Ильдериху, другу Юстиниана. Если не окажете нам сопротивления, ни один человек из местных не пострадает.

    - Ну, и дальше?

    - Знать, священники убедили меня сдаться мирно. Мне пришлось ответить согласием, и для подтверждения нашей лояльности я послал Велисарию ключ от города. Армия ромеев наводнила Силлект…

    - Сколько их всего?

    - Думаю, не больше десяти тысяч.

    - Это хорошо. Как себя ведут?

    - Как и обещали: чрезвычайно спокойно. Отдохнули сутки и отправились дальше - через Лепту и Гадрумет к Грассу. Я же счёл необходимым известить о происшедшем ваше величество…

    - Молодец, за твою самоотверженность я тебя награжу. Не теперь, конечно, а когда мы прогоним ненавистных захватчиков. Бонифаций, запиши, не забудь: выдать Лавру либр золота - сразу по окончании боевых действий. А теперь отправляйся в свой Силлект и замкни ворота - убегая от нас, ни один ромей не должен найти пристанища в вашем городе. А иначе первый, кто поплатится головой, будешь ты.

    - Понимаю, ваше величество. Разрешите в грудку поцеловать?

    - Ну, целуй, целуй. Всё, достаточно, можешь быть свободен… - И когда тот ушёл, обратился к секретарю: - Десять тысяч войск… Ну, допустим, на самом деле двенадцать… Разве это сила? У меня с Аматтой и Гибамундом целых двадцать! Ну, а если с наёмниками-маврами? Тридцать наберём запросто. Троекратный перевес будет обеспечен. - Предводитель вандалов повеселел. - Нет, мне кажется, рано нервничать. Бонифаций, срочно напиши приказание Аматте: в Карфагене оставить отряд не менее двух с половиной тысяч и с отрядом такой же численности выдвинуться к Дециму. Гибамунд пусть обходит слева, чтобы окружить неприятеля. Я отправлюсь следом во главе семитысячной армии и вступлю в бой вторым, со своими свежими силами. Враг не устоит, я не сомневаюсь. Как тебе мой замысел?

    - Гениально, ваше величество. Лишь одно тревожит: каковы будут распоряжения относительно вашего опального дядюшки Ильдериха и его семейства в темнице? Раз ромеи явились его освобождать, он, живой, остаётся их знаменем, целью завоевания; а не будь Ильдериха - нет и предлога для дальнейших боевых действий.

    Гелимер вздохнул:

    - Убивать дядю не хочу. всё-таки двоюродный брат моего покойного батюшки. Мы же христиане…

    - Иногда политика выше веры, даже выше родственных уз.

    - Значит, это дурная политика.

    Бонифаций развёл руками:

    - Мир жесток и несовершенен, ваше величество, и порой приходится исходить из принципа - кто нанёс удар первым, тот и прав.

    Самодержец зажал пальцами виски:

    - Голова даже разболелась… Что им надо, ортодоксам проклятым? Мы, вандалы, сами у себя разберёмся. Я вот отстранял дядю Ильдериха от власти вовсе не для того, чтобы убивать. Пусть себе живёт мирно, под арестом. Нет неё, не дают, Велисарий приехал его спасать и тем самым поставил под удар. А меня загоняет в угол… Но ведь если я убью Ильдериха, Велисарий всё равно не отступит?

    - Думаю, что нет. В этом случае он задумает мстить за невинно убиенного.

    - Получается - убивай не убивай, а сражаться надо?

    - Получается, что так.

    - Для чего тогда убивать?

    - Для спокойствия в тылу и для устрашения неприятеля.

    - Чушь какая-то, ты меня запутал. Жаль, что нет Цазона - он бы посоветовал, как мне поступить.

    - Время дорого, ваше величество, надо снаряжать гонцов в Карфаген и Децим.

    - Хорошо, напиши Аматте - оставляю судьбу Ильдериха на его усмотрение. Пусть решает сам. - Посмотрел на секретаря возмущённо: - И не смей ухмыляться, идиот! Да, вот я такой - не монарх, а поэт, волей братьев возведён на престол. Что ж теперь поделаешь? Составляй донесение. Надо собираться в поход. Мы не пустим Велисария дальше Децима! - Мысленно добавив: «Как я не люблю военного дела! И всю жизнь сражаюсь - неизвестно зачем… А не проще ли сдаться на милость Юстиниана? Если предоставит мне гарантии безопасности?… Нет, Цазон и Аматта меня осудят. А тем более дядя Ильдерих - возвратившись на трон, сразу арестует и, боюсь, церемониться не станет, как я с ним… - Он перекрестился. - Ах, как тяжело! Господи, мой Боже, отчего я страдаю так? Почему не могу жить в спокойствии и безгрешности?» - Позвонил в колокольчик и пришедшему Бонифацию повелел: - Напиши Аматте, чтобы он казнил Ильдериха. Всю его семью! Нет иного выбора. Логика истории выше нас.


5


    Выйдя из Силлекта, Велисарий двинул вперёд себя два отряда конницы - слева во главе с Иоанном из Армении, справа - во главе с гунном Вале: Лис боялся встречи с Гелимером лоб в лоб и хотел заранее быть оповещённым о войсках неприятеля. Продвигались медленнее обычного: по армейским нормативам того времени надо было за сутки преодолевать на марше двести десять стадий, а реально проходили не больше восьмидесяти - сказывалась чудовищная жара, от которой страдали все - люди и кони. Лишь на третий день оказались в Грассе, городке, отстоящем от Карфагена на триста пятьдесят стадий. Но зато отдохнули в нём с наслаждением - пили родниковую воду и срывали сочные апельсины прямо с веток в саду, примыкавшем к резиденции короля. Велисарий в триклинии, полулёжа лакомясь заморскими фруктами, говорил с друзьями и соратниками о будущей операции. С ним беседовали командир пехоты Феодор Ктеан, командир наёмников-гепидов Фара и, естественно, историк Прокопий. У последнего были опасения относительно женщин и охраны, что оставлены ими в Капут-Ваде. Лис ответил:

    - Закрепившись в Дециме, мы их сразу же оттуда возьмём.

    - «Закрепившись в Дециме», - с долей сомнения отозвался Ктеан. - Это будет не так-то просто. Мы пока не встречали на своём пути ни единого воина. Видно, Гелимер не желает распылять силы и сосредотачивает удар на подступах к Карфагену.

    - В мудрости ему не откажешь, - согласился Фара. - Понимает, что перевес у него - больше чем в два раза. Хочет нас втянуть в крупное сражение, где, скорее всего, мы спасуем. Значит, столкновения впрямую надо избегать. И уничтожать неприятеля в разрозненных стычках.

    - Потому и послал вперёд два отряда, - Велисарий опустил в рукомойный тазик, поднесённый слугой, липкие от персикового сока ладони. - В Иоанне уверен, как в самом себе, он не подкачает, все армяне искусные воины и дерутся самоотверженно. Но боюсь за Вале: гунны люди сильные, но подвержены переменам настроения - храбро нападают, а порой не менее резво убегают.

    - Вале их удержит, - защитил наёмников Фара, так как сам тоже был наёмником.

    - Будем уповать. Завтра выдвигаемся к Дециму. Он всего в семидесяти стадиях от столицы вандалов. Если нам удастся в нём удержаться, это будет важная стратегическая победа.

    - Главное, на небе ни облачка, - повздыхал Прокопий. - Всех изматывает жара.

    Между тем отряд Гибамунда налетел на конников Вале. Завязалась яростная схватка, в результате которой гунны победили, уничтожив вандалов полностью, в том числе племянника Гелимера.

    Иоанну пришлось труднее - он столкнулся с войском Аматты, втрое превосходящим группу ромеев. Поначалу константинопольцы дрогнули и уже собирались ретироваться, как вперёд на коне выехал Аматта и слегка оторвался от своей дружины; этим промахом воспользовался Иоанн. Армянин налетел на вандала, сшибся с ним и проткнул мечом. Младший брат короля, обливаясь кровью, рухнул с лошади. А карфагеняне, потеряв руководство, в страхе побежали. Конница Иоанна бросилась вдогонку и, рубя противника саблями наотмашь, доскакала вплоть до Карфагена; но затормозила, не решаясь приблизиться к хорошо укреплённым стенам вплотную.

    По пятам Аматты и Гибамунда следовала армия Гелимера. Сильной, выученной, смелой, ей практически ничего не стоило разгромить Велисария с ходу. Уж не говоря об отрядах Иоанна и Вале. Собственно, к этому всё и шло: впереди ромеев шли федераты - гунны и гепиды во главе с Фарой и Руфином; налетев на передовую конницу неприятеля, те смешались и задали стрекача, побежав по той дороге, где недавно Иоанн рубился с Аматтой. Гелимер, преследуя, вдруг увидел десятки свежих трупов и услышал крики своего ординарца:

    - Ваше величество! Здесь Аматта!

    Предводитель вандалов так неистово натянул поводья, что его лошадь, захрапев, встала на дыбы и едва не выбросила всадника из седла.

    - Где Аматта? Что с ним?

    Но подручный побоялся произнести и стоял растерянный, глядя вниз, на безжизненное тело брата монарха. Гелимер быстро спешился, не прибегнув к помощи стременного, как положено, бросился к безжизненному телу и упал перед ним на колени.

    Выставил вперёд дрожащую руку, прикоснулся пальцами к зияющей ране. Не запёкшаяся кровь всё ещё была тёплой и окрасила ладонь в ярко-красный цвет. Цвет пурпурной мантии самодержцев. Для чего она нужна, эта мантия, если за неё надо заплатить жизнью близкого тебе человека?

    Брат лежал, запрокинув голову, и кадык торчал, словно горная вершина. Приоткрытый рот и потухшие глаза. Спутанные белые кудри. Мёртвый ангел. Ангел с перебитыми крыльями.

    - Господи, мой Боже, - Гелимер зажмурился, и его лицо исказилось от боли. - Ты забрал у меня Аматту. Самого любимого из всех на земле. Это кара мне за тщеславие. За уничтожение Ильдериха и его родни… Я теперь погиб. Небо отвернулось от меня навсегда…

    Он стоял, склонившись, и плакал. И никто не смел нарушить его отчаяния.

    Но когда прошёл час, приближенные всё-таки решились:

    - Ваше величество, армия в тревоге. Надо двигаться, наступать на ромеев, а иначе они прорвутся к Дециму, а потом Карфагену.

    Государь повернул к вельможам заплаканное лицо. Удивлённо проговорил:

    - Армия? Ромеи? А, припоминаю… Это всё пустое…

    - То есть, как - пустое? - недопоняли командиры.

    - Я отказываюсь сражаться. Не могу. Не в силах.

    - Но противники топчут нашу землю. Мы должны с ними воевать!

    - Разве это наша земля? Наши земли в Европе - там, где жили предки, в Алемании и Бургундии. Мы сюда пришли как завоеватели и теперь страдаем.

    - Вы желаете сдаться Велисарию?

    Он обвёл своих подданных неприязненным взором:

    - Я желаю, во-первых, чтобы вы перестали приставать ко мне с глупыми вопросами. Во-вторых, я желаю похоронить Аматту с честью. В-третьих, будет видно. - Встал с колен и сказал прежним сильным голосом: - Отступаем к равнине Буллы, в город Трикамар. Будем там сидеть, ожидая возврата Цазона.

    Все протесты военных, говоривших о том, что бросать Карфаген негоже, что ромеев меньше и они слабее, что нельзя уходить без боя, не произвели на монарха ни малейшего впечатления. Он настаивал на своём, злился и грозил обезглавить всех, кто ему не покорен. Армия вандалов замерла на месте.

    В это время прискакавшие к Велисарию Иоанн и Вале доложили о стычках с неприятелем, смерти Гибамунда с Аматтой и о сведениях, полученных от пленённых ратников: войско Гелимера в нескольких стадиях от Децима. Лис подумал и произнёс:

    - Мы должны напасть на них завтра рано утром, захватить врасплох.

    Не успело солнце выйти из-за пальм Восточного плато, а дорожная пыль под ногами не успела ещё нагреться под палящими лучами светила, как на лагерь вандалов двинулась ромейская армия в полной боевой выкладке: в панцирях, со щитками-поножами до колен, с левой стороны тела - меч, а у некоторых - копье, на ремне за плечами - короткий щит (закрывать лицо и шею) и лук; конники тоже в панцирях и поножах, но ещё и с боевыми топориками, прикреплёнными сзади к сёдлам, командиры под знамёнами-стягами (чтобы стягивать своих в кучу), вместе с трубачами. Быстро преодолели несколько стадиев, разделявших противников, и с воинственными кличами, боем барабанов и воем труб понеслись вперёд на врага, сокрушая всё на своём пути. Схватки были короткими и фатальными для людей Гелимера, не готовых к сражению; вскоре ромеи погнали войско неприятеля на юг, добивая тех, кто отстал или зазевался. Кровожаднее остальных действовали гепиды Фары, саблей на скаку отсекая человеку полчерепа. В этой мясорубке было перемолото более семи тысяч воинов. Гелимеру и его окружению удалось бежать. Лис остановил наступление, и к исходу дня императорский экспедиционный корпус беспрепятственно вошёл в Децим.

    На другое утро к основным силам подтянулись и остатки пехоты во главе с Фотием - пасынком Велисария; здесь же были жены командиров, дожидавшиеся окончания боевых действий в Капут-Ваде. Вместе с Антониной прибыл охранявший её Феодосий; оба на людях обращались друг к другу подчёркнуто сухо, даже вроде холодно, но служанки госпожи знали верно, что она в отсутствие мужа ночи проводила в своём шатре не одна. Безусловно, знал и Фотий. Он однажды сказал приятелю:

    - То, что между матерью и тобой любовь - это ваше личное дело, я ей не судья и тем более не хочу вредить вам обоим. Но пойми: уши и глаза есть у многих. В том числе у рабов и слуг. Вы же их совершенно не стесняетесь, а они могут донести.

    Покраснев, Феодосий ему ответил:

    - Я-то понимаю, но она ничего слушать не желает. Ей, по-моему, даже нравится предаваться страсти, если кто-то смотрит. Эта демонстрация распаляет её, заводит, делает безумной. Мне не по себе.

    - Представляешь, что будет, если Велисарий узнает?

    - Холодею от одной только этой мысли.

    - Он же вас убьёт.

    - Ну, её-то вряд ли - слишком сильно любит. А меня прикончит наверняка.

    - Хочешь, поговорю с матерью?

    - Нет, ни в коем случае! Гнев свой обратит на тебя. Вы и так в последнее время ссорились, а когда станет ясно, что тебе известно о преступной нашей любви, может возненавидеть. И задумает отомстить.

    - Да, с неё станется. Но не делать ничего тоже невозможно. Ты играешь с огнём.

    Феодосий завздыхал:

    - Остаётся одно - бежать.

    - Вот ещё придумал! Бегство во время военных действий? Если схватят, то судить будут по законам военного времени. И повесить могут.

    - Посоветуй, что делать!

    - Постарайся исключить общение с ней. Попроси отца, чтобы перевёл тебя на корабль, под начало Калодима.

    - Велисарий наверняка спросит почему.

    - Ну, наври что-нибудь. Скажем, простудился.

    - По такой-то жаре?

    - Разболелся живот.

    - Это не причина.

    - Ногу подвернул и ходить не можешь.

    - Он же видел, что я приехал здоровый.

    - У тебя на всё отговорки! Делай тогда как знаешь.

    Но судьба сама разлучила любовников: Лис назначил Феодосия и Фотия в пограничный береговой отряд - захватить людей Гелимера, если те попытаются уплыть с посланием короля к Цазону. Антонина злилась, но, во избежание подозрений, не старалась оставить пасынка при себе.

    Между тем военная кампания шла по нарастающей: в полдень 14 сентября армия ромеев вышла из Децима и направилась к Карфагену. У его грандиозных стен оказалась к вечеру. Красное закатное солнце уходило в море, и античный город превращался в чёрную каменную глыбу, мрачную, недобрую. Глядя на неё, Прокопий сказал:

    - Взять её будет очень трудно.

    Велисарий ответил:

    - Напрямую - безусловно. Ну, а если хитростью? Или подкупом?

    - Мы не знаем настроения горожан.

    - Вот и надо выяснить.

    Неожиданно дубовые карфагенские ворота, сплошь окованные черным железом, начали торжественно открываться. Командиры велели воинам приготовиться к выезду боевого отряда противника. И увидели к своему удивлению, что из Карфагена выходит мирная делегация жителей во главе с архонтом и священнослужителями. Те несли хоругви, а старейшины на подушечке - ключ от города. Убедившись, что это не провокация, Велисарий сам выехал вперёд. Сидя на коне, гордо произнёс:

    - Я стратиг Велисарий, говорю и действую от имени и по указанию Цезаря Августа Юстиниана. Что имеете мне сказать?

    Делегация почтительно поклонилась. А седобородый смуглый старик в дорогом хитоне и белой тоге, приложив руку к сердцу, громко возвестил:

    - Я архонт Карфагена Киприан и пришёл сюда с миром. Мы желаем предотвратить грабежи и насилия, неизбежные в случае захвата. Не хотим сражаться во имя Гелимера и вандалов вообще. Ибо их считаем захватчиками, но не вас. Вы - правопреемники римлян. Карфаген был частью великой Римской империи. Мы считаемся подданными её.

    Не вполне ещё ему доверяя, Лис прищурился:

    - Какова численность военного гарнизона?

    - Около двух тысяч. Состоит из вандалов, но они добровольно сложат своё оружие, мы договорились.

    - Где гарантии этому?

    - Видишь среди нас Аспаркама, что назначен Аматтой. Он военный комендант города, и ему гарнизон подвластен.

    Худощавый брюнет поднял руку:

    - Аве, Велисарий, доместик Аспаркам приветствует тебя. Если опасаешься и не веришь нам, то возьми, пожалуй, меня в заложники. Жизнью отвечаю, что никто в Карфагене не поднимет оружия против вас.

    Продолжая сомневаться в столь невероятно лёгкой победе, командир ромеев сохранял молчание. Наконец, ответил:

    - Подождём рассвета. В темноте входить в незнакомый город мы не станем. В том числе для того, чтобы избежать грабежей. По старинной славянской поговорке: утро вечера мудренее.

    Киприан снова поклонился:

    - Как изволите, ваша честь.

    Лис продолжил:

    - И ещё одно: распорядитесь снять решётки и цепи в заливе Мандракия - пусть ромейский флот войдёт в гавань.

    - Будет сделано, ваша честь.

    - Что ж, тогда всё на этом. Волей Господа завтра встретимся на соборной площади Карфагена.

    - Наш Господь всемилостив, мы надеемся на Его защиту.

    Лагерь экспедиционного корпуса был разбит возле городских стен. Караульные жгли костры и внимательно наблюдали, не готовит ли противник тайного нападения. В половине первого ночи прискакал Фотий и взволнованно доложил Велисарию, что суда Калодима заплывают в Кофон - военную гавань. Командир велел:

    - Передай ему: будьте начеку. Не нарвитесь на засаду вандалов.

    - Мы предприняли меры предосторожности.

    Повернувшись к Иоанну и Фаре, находившимся у него в шатре, Лис пожал плечами:

    - Неужели правда? Карфаген сдаётся без боя?

    Армянин ответил:

    - Да, похоже на то. Но победу праздновать ещё рано: Гелимер и его армия далеко не разбиты; мавры непонятно на чьей стороне - могут примкнуть к вандалам; и нельзя к тому же забывать о Цазоне - он вернётся с Корсики и Сардинии и усилит войско своего брата.

    - Безусловно, так, но моральная победа уже одержана: захватить Карфаген - это половина успеха как минимум.

    - И всего за две недели после нашей высадки в Африке! - восхитился Фара. - Даже трудно поверить.

    - Да, пока Фортуна улыбается нам. Не имеем права потерять её благосклонность.

    Ночь прошла спокойно, а наутро начали строиться в боевые порядки, чтоб дисциплинированно, ровными рядами, точно на параде, оказаться в крепости. Велисарий предупредил: никаких безобразий, вымогательств и краж; кто замечен будет в мерзком поведении, сразу же окажется на колу! И солдаты знали: в случае чего он своё слово сдержит.

    Вновь открылись ворота. Тысячи карфагенян вылезли на стены, прибежали к дороге, высунулись из окон близлежащих домов и приветствовали ромеев - криками, здравицами, музыкой. Войско входило в город под барабанный бой. Солнце бликовало на касках. Командиры в разноцветных плащах выглядели величаво. Во главе ехал Велисарий - широченная спина в панцире, золочёный шлем; ясное лицо, светлая короткая борода, синие глаза. Настоящий римлянин-триумфатор. Продолжатель дела Цезаря и Антония. Именно таким покоряются города и страны, мощным, убедительным, праведным. Олицетворяющим сильную руку. И карающий меч.

    Победителей встретила на соборной площади та же делегация. Тут уж Лис не остался на коне - спешился, воспользовавшись помощью стременного, подошёл к архонту и торжественно принял у него ключ от Карфагена. И перекрестился, глядя на собор. Удивлённо проговорил:

    - Отчего закрыты врата у храма?

    Киприан смутился:

    - Понимаете, ваша честь, там засели несколько вандалов - воинов и купцов, опасающихся за свою жизнь. Мы пытались их выманить, но пока что безрезультатно. Обещают поверить только вашему слову.

    - Хорошо, пойдёмте.

    Вместе они приблизились к замкнутым дверям. Аспаркам громко произнёс, обращаясь к тем, кто нашёл прибежище в церкви:

    - Слушайте меня! С вами собирается говорить Велисарий! Мы ему доверяем. Войско ромеев в городе - никого не трогает.

    Голос изнутри пробасил:

    - Вы убили Аматту и Гибамунда. Мы боимся разделить их удел.

    Командир экспедиционного корпуса заявил:

    - Мы убили их в ходе боевых действий, в честных поединках, потому что такова логика войны. Но напрасных жертв нам не надо. Потому что Юстиниан уважает вандалов и послал армию для восстановления справедливости - возвратить власть Ильдериху, другу и союзнику, наказать узурпатора Гелимера.

    - Но Аматта убил Ильдериха со всей родней, - отозвался голос. - Что теперь вы намерены делать?

    - Мы останемся в Карфагене до победы над Гелимером и посадим управлять своего человека. Цель одна - возвратить провинцию Африка под начало Римской империи. А простых людей мы не губим; кто не борется против нас, нам не враг.

    - Поклянись на кресте, что не схватишь нас, если мы покинем стены собора.

    Вытащив из-за ворота свой нательный крестик, Велисарий сказал:

    - Именем Всевышнего обещаю прилюдно, что свободе и жизни вашей мы не угрожаем.

    Воцарилось молчание. Наконец, одна из створок дверей открылась, и наружу вышли человек двадцать - настороженных, перепуганных, щурящихся от яркого солнечного света. Поклонились сдержанно.

    Лис проговорил:

    - Рад, что вы решились. Можете идти по домам. Лишь прошу об одном: не мешайте нам закончить начатое дело. Кто поднимет на нас оружие, будет уничтожен. В этом я тоже клянусь на кресте.

    Снова поклонившись, те заторопились в разные стороны. А стратиг ромеев вновь вскочил на коня и продолжил шествие - вверх, на гору, к цитадели Кирса, где стоял королевский дворец вандалов, или просто Палатий. Здесь, пройдя по широкой лестнице, вдоль которой горели масляные светильники на высоких стойках, он вошёл в широкую залу - хризотриклиний - и поднялся на возвышение с королевским троном. Повернулся лицом к собравшимся, поднял руку:

    - Господа! Мы переживаем с вами историческое событие: Карфаген снова наш! Действуя от имени василевса, символически занимаю этот трон - ибо Юстиниан, но не я должен тут сидеть. Слава императору! Слава императрице! Слава нашей Романии!

    - Vivat! Vivat! - поддержали все.

    Велисарий сел и махнул ладонью:

    - Объявляю суточный отдых. Будем пировать, наслаждаться жизнью. И готовиться к новым битвам. Враг не побеждён до конца. Расслабляться рано.

    В этот вечер возлежали в зале Дельфина - по названию треножника для кубков с вином - и с большим аппетитом пробовали то, что готовили королевские повара для Аматты и Гелимера. А уже под утро командир заглянул в спальню к Антонине. Та лежала, раскинувшись на огромном ложе, застланном шёлковым бельём, под свисающей с балдахина вуалью от мошки, совершенно голая, наглая в своей наготе, и дремала. Он разделся тоже, поднырнул под вуаль, сгрёб жену в охапку, начал обнимать, целовать, а затем с жаром овладел. Та, ещё в полусне, сладко улыбаясь, повторяя его движения, громко прошептала:

    - Феодосий… Феодосий… ну, сильней, сильней, не щади свою любимую мамочку…

    Велисарий замер. Приподнялся и сел на пятки, глядя на неё вопросительно. Антонина приоткрыла глаза, увидала мужа, и улыбка медленно сползла с её уст, словно старая, высохшая кожа с тела змеи. Потрясённо пролепетала:

    - Господи, прости меня, грешную!

    - Феодосий? - грозно спросил супруг. - Ты сказала «Феодосий»? Или я ослышался?

    Возражать было бесполезно, и она кивнула:

    - Феодосий, да.

    - Что бы это значило?

    Тяжело вздохнув, женщина ответила:

    - Мне приснился богохульственный сон. Вроде я лежу, а в опочивальню входит Феодосий. И ложится рядом. И ласкает, целует, возбуждает меня. Я не в силах пошевелиться… и как дурочка отдаюсь его воле…

    Муж неодобрительно засопел:

    - Значит, просто сон?

    - Разумеется. Гадкий, глупый сон. Вспоминаю - и берет оторопь.

    - Почему же ты тогда улыбалась?

    - Разве? Неужели? Как же я могла?

    - Не шути со мной, Нино. Ты ведь знаешь: если выяснится, что это не сон, а вернее, сон - отражение яви, вам обоим несдобровать. Я его посажу на кол, а тебя зарежу.

    - Ой, какие ужасы!

    - Обещаю верно.

    Обвила его шею нежными руками:

    - Не пугай… ну что ты?… страшно так набычился, а глаза прямо налились кровью… Успокойся, не заводись. Я твоя всецело. Можешь делать со мной, что хочешь. Мы давно не пробовали боком. Ты ведь очень любишь эту позицию, - и призывно подняла ногу.

    Лис откинулся на подушки, заложил руки за голову, сказал:

    - Расхотелось что-то. Извини. Вероятно, позже.

    - Ну, не злись, не злись, не ревнуй к моим ночным грёзам. Разве ты во сне не овладеваешь другими женщинами?

    Он слегка смутился:

    - Иногда бывает. Иногда даже с собственной матерью-покойницей.

    - А, вот видишь! Ревновать ко сну недостойно. Ну, иди ко мне. Поцелуй как следует. - Положила его ладонь себе между бёдер. - Чувствуешь дрожание моего амурного места? Как оно страстно вожделеет? Всё исходит сладостным соком?… Так возьми ж меня! Сильно, глубоко!

    Велисарий прижал её к себе:

    - Вправду только сон? Поклянись благополучием Фотия.

    Антонина у него за спиной быстро перекрестила пальцы - средний с указательным - и ответила как ни в чём не бывало:

    - Правда, правда, клянусь.

    - Что ж, на этот раз я поверю… - ив любви был неистов, словно в юные годы.

    На другой же день командиры ромеев осмотрели укрепления города и пришли к выводу, что они в скверном состоянии. Приступили к ремонту сразу, как окончился суточный отдых войск - подновляли стены, наиболее слабые в городском предместье Мегара, выкопали ров и утыкали его дно заострёнными кольями, обнесли палисадом. А 20 сентября пограничный отряд Фотия захватил судёнышко, плывшее с севера, и вандалов, находившихся в нём. Сразу вместе с пленниками поскакал к Велисарию:

    - Эти люди прибыли к Гелимеру от Цазона.

    - От Цазона? Очень интересно.

    Из троих задержанных выступил один - в серой дорогой тоге, явно старший; он назвался доместиком (адъютантом) Цазона и сказал:

    - У меня письмо от его высочества к его величеству.

    - На каком языке?

    - На латыни.

    - Фотий, зачитай вслух.

    И услышал:

    - «Царственный брат мой! Рад тебе донести, что со смутой на севере покончено. Милостью Божьей мои войска заняли Сардинию, взяли город Карналию, захватили дворец узурпатора, разгромили его охрану, а его самого убили. Посылаю отрубленную голову Годы в качестве подарка. А за сим жду дальнейших приказаний: находиться тут или возвращаться на материк? Остаюсь твоим любящим братом и слугой покорным - Цазон».

    Велисарий велел:

    - Всех задержанных зорко охранять, чтобы не сбежали. Мёртвую голову упокоить в земле. И усилить береговую охрану: не имеем права позволять братьям извещать друг друга о ситуации.

    Но, конечно, уследить за всем не смогли. Люди Гелимера пробирались к морю окружным путём, обогнув Карфаген далеко к западу, и в десятых числах октября прибыли на Сардинию. Прочитав послание короля и узнав о трагических событиях в Африке - высадке ромеев, гибели Аматты и Гибамунда и захвате столицы, - средний брат немедленно начал собираться к отплытию. В середине месяца он с войсками тайно оказался на африканском берегу - на границе Мавритании и Нумидии, двинулся к равнине Буллы и на третий день прибыл к Трикамару, где сидел Гелимер со своей армией. Основная часть карфагенской кампании византийцев только начиналась.


6


    В то же самое время у себя во дворце в Пентаполисе умирал Гекебол. Он не дотянул полутора лет до шестидесяти и, ведя всегда неумеренный образ жизни, предаваясь обжорству, пьянству и чудовищному разврату, раньше времени износил свой могучий некогда организм. В пятьдесят восемь выглядел на семьдесят пять - совершенно лысый, обрюзгший, с мешковатой морщинистой кожей, возвышался на смертном одре серой тушей, тяжело дышал, кашлял хрипло, бредил и впадал в забытьё. Прибывший священник причастил его и соборовал. Гекебол вновь забылся надолго, но потом вдруг открыл глаза и проговорил внятно:

    - Где мой сын Иоанн?

    Из соседней комнаты пригласили молодого человека - небольшого роста, правильно сложенного, симпатичного, с чуточку удлинённым матовым лицом. Он, стараясь не стучать подошвами сандалий по мраморному полу, оказался в спальне у родителя, опустился перед ним на колени и спросил, волнуясь:

    - Ты желал меня лицезреть, отец?

    Тот ответил:

    - Да, мой мальчик… Подойди поближе. Прикажи, чтобы остальные вышли вон… Надо пообщаться наедине…

    Слуги с приближенными удалились на цыпочках, а больной посмотрел на отпрыска с умилением:

    - Сядь сюда на краешек… Ты такой красивый… Вылитая мать…

    - «Вылитая мать»! - с жаром повторил Иоанн. - Ты не говорил никогда, кто она такая - сколько я ни спрашивал!

    - Неужели слухи об этом до тебя не доходили ни разу?

    - Я не верю слухам.

    - Нет, а всё-таки? Что болтают люди?

    Молодой человек потупился:

    - Даже пересказывать совестно.

    - Нет, скажи, приказываю тебе.

    - Якобы она… якобы она была танцовщицей… недостойной гетерой… бросила меня… - Он вздохнул. - А впоследствии вышла замуж за какого-то правителя из Европы… Больше ничего. - И взглянул на отца несмело.

    - Знаешь, как зовут её?

    - Нет, не ведаю.

    - Феодора.

    - Феодора… - шевельнулись его губы. - Как царицу ромейскую…

    - Нет, не «как», а именно.

    - Что? - проговорил сын. - Что ты хочешь этим сказать?

    - То, что Феодора, василиса в Константинополе, и является твоей матерью.

    Тот раскрыл глаза широко и перекрестился:

    - Свят, свят, свят! Быть сего не может…

    - Нет, не думай, что это бред, я сейчас в рассудке и твёрдой памяти. Феодора действительно была танцовщицей, я в неё влюбился и задумал жениться, перевёз в Египет. Но она продолжала вести себя плохо, и пришлось с ней расстаться. А родившегося ребёнка воспитать самому. - Гекебол опустил набрякшие веки.

    Иоанн с упрёком спросил:

    Отчего же ты говорил до сих пор, что она мертва?

    Веки умирающего дрогнули и с усилием снова поднялись:

    - Не хотел смущать неокрепшую молодую душу. Поначалу - прошлым Феодоры, тем, что было в ней греховного. А затем - настоящим, взлётом в поднебесье. Ведь она никогда - ни тогда, ни теперь - не питала к твоей судьбе ни малейшего интереса. Писем не писала и не присылала гонцов. Так что не советую ехать к ней на поклон и искать симпатии. Вдруг ей не понравится твой приезд и она задумает тебя извести, чтобы прошлое не цеплялось за её красные одежды?… Поостерегись. Ты семейный человек и вступаешь во владение всеми моими богатствами… - Он помедлил. - Если б не болезнь и скорая смерть, я бы и сейчас признаваться тебе не стал. Но забрать в могилу тайну твоего происхождения было бы нелепо. Вот и рассказал.

    Сын поцеловал его в грудь:

    - Ты всё правильно сделал, папа… И благодарю - за любовь, за ласку, за моё прекрасное воспитание, за образование, за учителей, нанятых тобой, за библиотеку старинных и новых книг… Без тебя не известно, что бы из меня вышло… Ну, а мама? Ей не я, но Господь судья. Вряд ли мне пристало ехать в Константинополь, чтобы предъявлять какие-то там права. Если обходилась без меня столько лет, значит, проживёт и ещё.

    Гекебол одобрил:

    - Мудрые слова! Наклонись ко мне, мальчик мой, я хочу поцеловать тебя в лоб и благословить. - Он перекрестил отпрыска: - Будь разумен и не завистлив. Ты богат, женат, не зависим ни от кого и ни от чего. И живи себе счастливо, не стремись к большему, дабы не потерять меньшего. А теперь ступай. Я устал и хочу вздремнуть. Впереди у меня дальняя дорога. И суровый суд. Не уверен, что мои добрые дела перевесят, но надеюсь на это… Ибо воля Божья на все!

    Иоанн взглянул на него, живого, в последний раз, тяжело вздохнул, поклонился и вышел. А в соседней комнате сел с женой рядом на диванчик, взял её за локоть и, погладив, грустно поцеловал.

    - Как он, что сказал? - обратилась Аникития к мужу.

    - Подтвердил слухи о моей матери.

    - Получается, правда?

    - Правда.

    - Ты теперь поедешь в Константинополь?

    - Боже упаси! Впрочем, зарекаться не стану. Может, не сейчас, а попозже - чтобы познакомить царственную бабку с внуком Анастасием… Пожилые больше любят внуков, нежели детей. Может, и ему повезёт - при дворе пристроиться.

    Женщина мечтательно закатила глаза:

    - Я - невестка императрицы!… Боже мой, как страшно! Но приятно - очень!

    - А пока что не надо распространяться на этот счёт. Будем жить, как жили, не стремясь набиться к кому-то в родство.

    - Безусловно, так. Сыну двенадцать. Пусть вначале вырастет и пройдёт курс наук. А в шестнадцать-семнадцать можно отвезти во дворец.

    - Мы не станем загадывать слишком далеко.

    - Да, вот именно.

    - И не посвятим Анастасия ни во что.

    - Чтоб не возгордился.

    - Если будем живы - решим.

    В комнату вошёл духовник Гекебола и провозгласил:

    - Раб Божий Гекебол отдал Богу душу. Царствие Небесное вновь преставившемуся!

    Иоанн заслонил ладонью глаза и сидел согбенный. Аникития прижалась к его плечу:

    - Ну, крепись, мой милый. Это нам, живым, расставаться с покойным тяжело; а его душе - легче лёгкого: он уже отмучился и летит себе к горним высям, слыша ангельское пение.

    Муж ответил:

    - Да, ему теперь хорошо… Но зато мы осиротели. Он при всех своих слабостях был примерным родителем. И любил меня очень, очень сильно.

    - И тебя, и меня, и внука. Свёкор не умер, ибо кровь его течёт в Анастасии, а затем потечёт в его детях.

    - Получается, смерти нет? - отпрыск Феодоры посмотрел на жену с надеждой.

    А она сказала:

    - Умирают те, кто не оставляет потомства.


7


    Между тем вандалы собирали силы для удара по византийцам. Небольшой отряд вышел из Трикамара и, приблизившись к Карфагену на сорок стадий, развалил акведук, поставлявший воду в город из ближайшей реки. Нет, столица не умерла от жажды, так как пользовалась ещё и колодцами, но нехватка пресной воды чувствовалась сильно, мыться и стирать стало затруднительно.

    Тут ещё начались волнения среди гуннов: кто-то распускал слухи, что ромеи, запрещавшие грабить население, так и не дадут федератам поживиться до конца кампании. Воины кричали: «Что мы привезём в наши семьи? Скромное жалованье наёмника? Не смеётся ли Велисарий над нами?» Участились случаи дезертирства - гунны или убегали вообще, или уходили к вандалам. Центром беспорядков сделался город Силлект, где архонт Лавр подстрекательскими речами полностью разложил отряд гуннов, остававшийся там по приказу командования: этому свидетелем стал Прокопий. Посланный в лагерь в Капут-Ваду за остатками вещей Антонины и прочих дам, он услышал выступление Лавра перед федератами, призывавшего обратить оружие против Византии и помочь восстановить в Карфагене законную власть - Гелимера. Федераты отвечали ему полным одобрением. Тут Прокопий не удержался и, подняв руку, произнёс:

    - Слова! Я прошу слова!

    Все взглянули на него с удивлением:

    - Кто ты, господин, и чего от нас хочешь? - вопросил архонт.

    - Я Прокопий, секретарь и советник Велисария.

    - Знаем, знаем! - забурлила толпа. - Лисов прихвостень. Вздёрните его!

    - Вздёрнуть! Вздёрнуть! - начали скандировать гунны.

    - Пусть вначале скажет!

    - Слишком много чести!

    - Нет, хотим послушать!

    Лавр снисходительно разрешил:

    - Говори, Прокопий. Только коротко.

    - Хорошо, недлинно. Господа федераты! Вы напрасно обижаетесь раньше времени - ведь война с вандалами ещё не окончена. Предстоит атака на Трикамар, и уж там, я вас уверяю, нападавшим будет чем поживиться. Велисарий запрещает грабежи и разбой только в тех местах, где народ сдаётся нам добровольно. Трикамар - оплот неприятеля, и пощады ему не будет.

    Гунны напряжённо молчали. А учёный продолжил:

    - Впрочем, не хотите сражаться - не надо. Вас никто заставлять не может. Главное - не слушайте Лавра и не помогайте вандалам. Если вы поднимете оружие на ромеев, то ромеи вас уничтожат, не испытывая к вам ни малейшей жалости. Вот и всё. Размышляйте сами.

    Лавр не выдержал:

    - Врёт! Пугает! У ромеев руки коротки - не дотянут до Трикамара, да и вас не тронут!

    Но один из гуннов - в необъятных штанах свободного кроя и с нестриженой разлохмаченной головой - оборвал архонта:

    - Тихо, помолчи! - и спросил Прокопия: - Обещаешь передать Велисарию наши пожелания? Мы останемся в союзе с ромеями, если нам дадут разгуляться в Трикамаре, а затем отправят домой со всеми трофеями.

    - Я клянусь Всевышним, - подтвердил историк.

    - Врёт! Предаст! На виселицу его! - бесновался Лавр, но его уже перестали слушать: федераты взяли секретаря под защиту и позволили свободно выехать из города.

    Велисарий, узнав о случившемся, снарядил своего доместика, евнуха Соломона, с небольшим ударным отрядом в Силлект - зачитать перед гуннами приказ, одобряющий их претензии, и расправиться с Лавром. Соломон - безбородый жилистый парень с тонким пронзительным голоском - справился блестяще со своим поручением: усмирил недовольных и прилюдно, на площади, к ужасу солдат и местного населения, посадил архонта на кол. Совершенно голый, с растопыренными ногами, выпученными глазами, тот хрипел и дёргался, захлёбываясь кровью, умирая медленно, мучительно и позорно. Это стало лишним аргументом для федератов: Лис не шутит и с изменниками церемониться не желает. Все рвались теперь завоёвывать Трикамар.

    Ну, а Гелимер в последнее время жил в каком-то нервно-взвинченном состоянии - смерть Аматты и разгром вандалов при Дециме очень повлияли на его психику: он порой горько плакал, а порой сидел, уставившись в одну точку, и никто - ни шуты, ни женщины - не могли развеселить короля. Приходил Цазон - грузный, неприветливый, мрачно глядевший из-под неухоженных кустистых бровей. Говорил хриплым голосом, словно был простужен:

    - Хватит, хватит, братишка, хныкать. Мы к войне слабо подготовились - это верно. И Аматта погиб нелепо - тоже правда. Но пора приходить в себя, собираться силами и вышвыривать ромеев с нашей земли. Нас гораздо больше, чем их. А ещё у нас отряды местных мавров. Плюс отряд из перебежавших к нам гуннов. Велисария опрокинем в море!

    Гелимер смотрел на него печально. Отвечал негромко:

    - Слышал о пророчестве мавританской пифии? Предсказала, что её народу будет плохо от владычества безбородого чужестранца. Но вандалы все бородатые, значит, наше владычество в Африке скоро кончится.

    - Ерунда, - возражал Цазон. - Я не верю в бредни сумасшедших. Даже если правда, то при чём тут ромеи? Ведь они тоже бородатые.

    - Нет, не все. У ромеев много военачальников-евнухов.

    - Ерунда, не думай.

    - Не могу не думать. Я недавно начал поэму о печальной судьбе нашего народа…

    Средний брат воскликнул с негодованием:

    - Не поэмы сочинять надо, а войска, войска готовить к сражению!

    - Это твой удел. Я всегда был плохим солдатом. И кровавые битвы глубоко мне противны. Вы с Аматтой меня заставили сесть на трон. Если бы не вы, я бы оставался любящим племянником Ильдериха, сочинял бы стихи и песни, а Юстиниан не пошёл бы на нас войной. Вы во всём виноваты. Младшенький уже поплатился, а твоё и моё отмщение ещё впереди…

    У Цазона сжимались кулаки, и его голос делался совсем сиплым:

    - Гелимер, опомнись! Стань же королём, наконец! Ты погубишь всех!

    Старший брат не произносил ничего, лишь качался из стороны в сторону, как безумный, и невесело улыбался.

    А в начале декабря он призвал к себе секретаря Бонифация и проговорил доверительным тоном:

    - Вот что, дорогой… Поручаю тебе секретную миссию. Как ты знаешь, Велисарий со дня на день выступит против нас. Мы обречены, ибо Небо невзлюбило вандалов. Как бы ни ярился Цазон, дело наше проиграно. И поэтому приказываю тебе: всё моё состояние погрузить нынче ночью на подводы и везти в город Гиппонегрий. Там перенести сундуки на корабль. Если до тебя дойдёт весть о победе ромеев, отплывай немедленно и вези богатства в Италию, чтоб укрыть надёжно. Вдруг останусь жив? Это обеспечит существование и мне, и моей родне.

    - Непременно, ваше величество, - поклонился тот. - Выполню, как велено. - А себе сказал: «Ну, а если не останешься жив, все твои сокровища будут у меня… В этой ситуации как не пожелать удачи ромеям?» - и едва не подпрыгнул от удовольствия.

    Под покровом ночи шесть телег с сундуками миновали вереницей задние ворота дворца, а потом и ворота Трикамара. Путь лежал на север, к Средиземному морю, окружным путём, мимо Карфагена. Вскоре Бонифаций вместе с обозом прибыл в Гиппонегрий. Сговориться с владельцем одного из судов и перегрузить сундуки на корабль не составило большого труда. В принципе он мог бы уже уплыть, но как человек осторожный не решился на грабёж короля без зазрения совести. «Подожду недельку, - думал секретарь, - вот придёт известие о разгроме наших, и тогда, благословясь, можно будет ехать. Соблюдя формальности. Бережёного Бог бережёт». И ошибся, и продешевил, потому что события стали для него развиваться по иному плану…

    Велисарий выступил из столицы в первых числах декабря. На дворе стояла относительно тёплая зима - непроглядная низкая облачность, небольшой влажный ветер, временами моросящий недолгий дождь, никаких луж и слякоти под ногами. Это благоприятствовало походу: воевать в африканскую жару или непролазную грязь очень сложно.

    Соломона с отрядом в полторы тысячи бойцов Лис оставил в городе, Фотий с Феодосием и его людьми контролировали порт и участок побережья. В Гиппонегрии они захватили корабль Бонифация, отобрали у него все сокровища Гелимера, а секретаря с домочадцами отпустили на все четыре стороны.

    Остальные силы византийцев были брошены на вандалов у равнины Булла.

    В Трикамаре заперлись Гелимер, женщины и дети, а войсками командовал сам Цазон, взявший на себя ведение боевых действий. С братом он поссорился окончательно, обозвав его трусом и слюнтяем, а король ответил, что не отрубает ему голову за подобные оскорбления только по необходимости - а иначе армия останется без верховного командира. Словом, настроение перед битвой у обоих было хуже некуда.

    Византийцы подошли к Трикамару 10 декабря и, завидев лагерь вандалов, остановились. Окопались, выставили дозоры, разместили палатки. Ждали, как воспримет неприятель их появление. Но противник тоже не спешил напасть первым: изучал количество и качество подошедших войск, разрабатывал планы обороны.

    Наконец, рано утром шестнадцатого числа Велисарий приказал выступать. Доложили Цазону, и его дружины выступили тоже. Встали в чистом поле друг против друга - возбуждённые, злые, несколько уставшие от гнетущей неопределённости. Армянин Иоанн со своей кавалерией оказался как раз напротив конницы Цазона. Крикнул:

    - Эй, Цазон! Почему ты медлишь? От медвежьей болезни всё седло в дерьме?

    Тот ответил громко:

    - Как бы самому на надуть в седло, грязный манихей! Пожалеешь, что тебя не кастрировали в детстве, потому что вандалы оторвут тебе яйца!

    - Тоже - напугал! Без яиц прожить можно, а без головы, которую тебе оторвут ромеи, долго не протянешь!

    - Ну, иди, попробуй.

    - Сам попробуй, христопродавец!

    Поругавшись ещё немного, обе стороны наконец бросились в атаку - порубились немного и отступили одновременно, чтобы отдышаться. Иоанн снова крикнул:

    - Что ж ты прячешься за спины рядовых воинов, Цазон? Видимо, робеешь выйти со мной на кровавый поединок?

    Командир вандалов заверил:

    - Нет, считаю ниже своего достоинства.

    - Это не достоинство, а всего лишь трусость. Ты труслив, как заяц! Хуже твоего изнеженного братца!

    И опять обе конницы поскакали лоб в лоб, сшиблись и разъехались быстро, побоявшись обильных жертв.

    Перепалку возобновил Цазон:

    - Эй, армянский ублюдок, ты умеешь ли вообще биться? Или у армян лучше получается задницу ромеям лизать?

    - Кто кому задницу сегодня полижет, это мы сейчас выясним!

    Что ж, как говорится, Бог Троицу любит: в третий раз поскакали друг на друга всадники, и рассерженный Иоанн налетел на родича Гелимера со всего маха, щит пробил копьём, и его древко пропороло Цазону шею. У вандала кровь пошла изо рта, он упал лицом в гриву лошади, а затем и вовсе полетел из седла на землю. Войско неприятеля, потеряв командира, стало уносить ноги. Гунны, перешедшие до этого к врагам, тут же возвратились к ромеям. Воодушевлённые византийцы с ходу взяли лагерь противника и лавиной двинулись к городу. Долго штурмовать не пришлось: хилые ворота были снесены в считанные мгновения. Трикамар пал бесславно, полностью отдавшись воле победителей. Больше остальных зверствовали федераты: убивали всех мужчин без разбора, а детей и женщин, предварительно изнасиловав, уводили в рабство. Велисарий к утру еле усмирил этих варваров.

    Ночь прошла в оргиях и безумствах. Пили за свержение Гелимера, за восстановление римского владычества в Африке. По докладам разведки, жалкие остатки вандалов вместе с королём откатились в сторону горного массива Папуа. Лис определил:

    - Думаю, они уже не опасны. Утром Иоанн пусть поскачет следом. Закрепившись в городе, я приду к нему с подкреплением.

    Распорядился также: тысяче бойцов во главе с Кириллом плыть на Корсику и Сардинию, предъявить тамошним вандалам голову Цазона и установить правление византийцев. Остальным командирам точно так же занять все прибрежные города вплоть до Гибралтара («Геркулесовых столбов»), острова Минорики, Майорики и Эбуса.

    - Господа, мы практически справились с нашей миссией, - улыбался он. - Если подтвердим союз с готами на Сицилии и на всей территории Италии, сможем с триумфом возвратиться домой.

    - Слава Велисарию! - поднимали кубки с вином соратники. - Слава Юстиниану!

    И никто не предполагал, что поход их на Запад в целом будет длиться более пятнадцати лет.


8


    Феодора влюбилась в молодого раба Ареовинда по весне 534 года, проезжая в коляске мимо невольничьего рынка на форуме Тавра. Бросила насмешливый взгляд на сидевших на корточках мавров, и одно лицо её поразило: черные курчавые волосы и едва заметная чёрная бородка, черные глаза, походившие на маслины, и на фоне смуглой, цвета румяной корочки хлеба кожи - ослепительно белые зубы. Василиса приказала возничему задержаться и велела сопровождавшему её евнуху Фаэтету:

    - Сбегай-ка узнай - кто таков и какие деньги за него просят.

    Евнух возвратился и доложил:

    - Это группа рабов из Маврусии. Мальчик - сын какого-то местного царька. Знает по-арабски, латыни и гречески. Около шестнадцати лет.

    - Сколько стоит?

    - Ничего не стоит, ваше величество.

    - То есть почему? - удивилась императрица.

    - Их владелец, работорговец из Александрии, уступает вашему величеству даром. В знак безмерного уважения и признательности за честь.

    Женщина ответила:

    - Хорошо, спасибо. Пусть ко мне приблизится.

    Толстый египтянин, беспрерывно кланяясь в пояс, подойдя, распластался в пыли перед царской коляской.

    - Встань, - сказала Феодора. - Вот возьми этот перстень. Думаю, что ты не продешевил.

    - О, какое счастье! - он воздел руки к небу. - Я, несчастный, не достоин столь бесценного дара…

    - Замолчи, не кудахтай. Как зовут раба?

    - Ареовинд.

    - Он смышлёный парень?

    - Более чем.

    - А покладистый?

    - Ангельский характер.

    - Позови его.

    Юноша упал на колени, а хозяин зашипел на него:

    - Туфельку целуй, дурень!

    Василиса остановила:

    - Нет, Ареовинд, это ни к чему. Как ты оказался среди рабов?

    Он проговорил:

    - Жили мы в Бизакии, а когда пришли ваши… мой отец помогал вандалам. И его убили. И его, и моих старших братьев. А меня и сестёр повезли в Александрию на невольничий рынок.

    - Понимаю, да. Что ты можешь делать по дому?

    - Все, что ни прикажете.

    - Передам тебя в подчинение управляющему моим загородным имением, будешь у него на посылках. - И махнула евнуху: - Посади на козлы рядом с возницей. Во дворце поручи папию [20] - пусть сегодня же переправит в Иерон. Вечером доложишь.

    Глядя в спину юноше, ехавшему спереди, улыбалась внутренне: да, она в свои пятьдесят четыре года не чужда ещё увлечений; смуглый мальчик ей доставит несколько счастливых мгновений, подзабытых в пресной её жизни… Петра посещает опочивальню редко, иногда реже, чем раз в месяц. Может быть, завёл кого из молоденьких? Нет, попытки императрицы выследить супруга кончились ничем. Он, казалось, начисто забыл об интимной жизни, думая только о работе - о строительстве храма Святой Софии - «Сонечки», о налогах, Сенате, Церкви, войнах. У неё тоже голова болит от насущных вопросов подданных - веры, положения обездоленных, всяческих дворцовых интриг, но любовь - это же прекрасно, почему надо избегать сексуальной близости? После Имра-ул-Кайса у царицы не было посторонних мужчин. А теперь вот немного пошалит с новым фаворитом. Так, чуть-чуть, просто ради смеха. Почему это Антонине можно забавляться с Феодосием? Феодора ничем не хуже. Разве василисы не имеют права на своё маленькое счастье? А Юстиниан ничего не проведает. И она всё устроит так, что комар носа не подточит. Происшедшее с арабским поэтом научило государыню многому - будет впредь умнее.

    В общем, Ареовинд укатил во дворец в Малой Азии, а владычица вроде не спешила к нему, выжидала, приглядывалась и прислушивалась, вызнавала, нет ли сплетен на этот счёт. Вроде обошлось. Мало ли рабов покупают на рынках! У сиятельной четы их несметное количество, стоит ли обращать внимание на какого-то юнца-мавра? Вот и хорошо.

    Тут сбылось пророчество, данное самой Феодорой по осени - новый инцидент при строительстве храма. Под угрозой обрушения оказались несколько колонн, не выдерживающих нагрузки. Дело в том, что опять стали торопиться с возведением арок-лоров, вся конструкция не успела достаточно просохнуть, и из верхних частей колонн начали выскакивать камешки. По поверхности побежали трещины. Император, рискуя жизнью, сам помчался на леса посмотреть, что же происходит на самом деле. Снова не надел на голову шёлковый платок, как обычно. Так и стоял простоволосый, глядел не мигая на потрескивающую кладку. Исидор и Анфимий говорили наперебой в своё оправдание: мол, расчёты верные, просто не учли влажную погоду, и раствор сохнет медленнее, чем надо. Государь ответил:

    - Понимаю и не сержусь. Прекратите пока работы на данном участке, подоприте колонны брёвнами, ждите высыхания.

    - Слушаемся, ваше величество.

    - Если переживём эту неприятность, больше ничего опасного не произойдёт. - Медленно пошёл по ступеням вниз. - Купол до конца года не начнёте?

    - Можем не успеть. Но уж по весне - обязательно.

    - Сколько лет уйдёт на мозаики и другие отделочные работы?

    - Года два, не меньше.

    - Вот бы к юбилею нашей свадьбы с императрицей!

    - Мы стараемся, ваше величество, но вы видите - обстоятельства порой выше нас.

    - Будем молиться Господу, чтобы обстоятельства больше не мешали. - И подумал грустно: «Доживу ли до освящения храма? По гаданиям, должен. Но лукавый не дремлет и всегда старается палки в колеса вставить. - Автократор сошёл с лесов и отправился обратно в палаты. - Как же я устал! После тех проклятых волнений плебса - ни минуты отдыха. Опасаюсь не успеть выполнить задуманное. Но ведь так можно надорваться. Нервы на пределе. И о Феодоре совершенно забыл. Уж не помню, сколько не бывал у неё в алькове. Месяц, два? Надо навестить… Может, вместе поехать на тёплые воды Бруссы? Но опасно оставлять без присмотра столицу. Даже на неделю не отлучишься. Что ж, повременю. Совершу все, что намечаю, а потом уж, под старость… поживу в своё удовольствие…»

    Ближе к вечеру заглянул в спальню василисы. Та лежала и слушала, как придворная дама, ей читает поэму «О Святом Киприане» - сочинение Евдокии, императрицы, жившей более чем за век до описываемых событий: дочь преподавателя риторики из Афин - Леонтия - стала государыней, выйдя замуж за самодержца Феодосия II Каллиграфа, а окончила жизнь в изгнании, в Иерусалиме, будучи обвинённой мужем в измене.

    - Дивные стихи, - заметил Юстиниан.

    - Дивные, но грустные, - отозвалась супруга.

    - Видимо, предчувствовала судьбу - что умрёт далеко от дома.

    - Я предчувствую тоже.

    - Что же ты предчувствуешь, дорогая?

    - Что умру я дома, но от злого недуга.

    - Господи, помилуй! Ты же обещала, что не станешь гадать о моей и своей кончине?

    - Я и не гадала. Это так - наитие.

    Он присел на край её ложа:

    - Но лет двадцать ещё протянем, по крайней мере?

    - Ты протянешь, наверное, целых тридцать. Я, увы, вдвое меньше…

    - Не пугай, родная. Пережить тебя? Ни за что на свете!

    - Ах, на всё воля Божья, милый. - Феодора отпустила служанок, притянула мужа к себе и устроилась у него под боком. - В шестьдесят пять ты ещё, пожалуй, сможешь заново жениться на ком-нибудь.

    Император не выдержал и сказал сурово:

    - Прекрати, однако! Шутка чересчур затянулась.

    - Я и не шутила.

    - Всё равно не надо. - Царь провёл ладонью по её волосам, стянутым заколками. - Солнышко моё. Ты моя единственная любовь. После Господа Бога и Пречистой Девы Марии ка тебя молюсь.

    - Если в самом деле молишься, отчего мы редко ночуем вместе?

    - Так не потому, что забыл или разлюбил. Знаешь, что работаю по ночам. А под утро устаю и не хочется тревожить тебя во сне.

    - Нет уж, не стесняйся, тревожь. Мне порой бывает удивительно грустно засыпать в постели одной.

    - Приходи ко мне в такие минуты.

    - Я не смею, Петра.

    - Нет уж, приходи.

    В эту ночь доставила ему удовольствие, а сама получила мало. «Да неужто слабеет? - размышляла она. - Вроде бы не должен пока. Нет, определённо я вовремя заимела Ареовинда. Пригодится на чёрный день».

    Этот день выпал очень скоро.


9


    Гелимер провёл на горе Папуа боль трёх месяцев. В первые пять дней после Трикамара он успешно уходил от погони, возглавляемой Иоанном. А на день шестой Иоанн был убит: пьяный Улиарис (тот, которого на Сицилии отыскал Прокопий и который напросился матросом на судно Калодима, а затем пошёл воевать в пехоту) захотел застрелить из лука экзотическую пёструю птицу на дереве, промахнулся и попал командиру сзади в шею. Армянин скончался в считанные мгновения. Велисарий судил убийцу, согласился с тем, что трагедия случилась без злого умысла, и оставил пьянице жизнь, но велел публично отрубить ему правую руку по локоть. И вернулся в Карфаген, а преследовать Гелимера приказал гепидам во главе с Фарой.

    Тот пытался штурмовать Папуа, но бойцы-вандалы сохраняли ещё воинственный дух и отбили атаки быстро; Фара потерял сотню человек и решил взять противника измором, полностью блокировав гору.

    План блестяще удался. К марту у сидельцев подошли к исходу продукты, а воды было крайне мало, так что многие не только завшивели, но и зачервивели. Гелимер и сам страдал - у него от гноя слипались веки. А однажды он, чувствительный поэт, стал свидетелем грустной сценки. Двое мальчиков - малолетний сын Цазона и его приятель - жарили лепёшку из остатков муки, замешенной на дождевой воде; первым влажное горячее тесто, не дождавшись, выхватил из огня племянник и отправил в рот; а приятель сразу же вцепился ему в волосы, кулаком ударил под дых, вытащил лепёшку изо рта и съел. Потрясённый увиденным, самодержец написал письмо Фаре, спрашивая, каковы условия почётной капитуляции? Фара ему мгновенно ответил: если Гелимер сдастся добровольно, Велисарий гарантирует ему жизнь, титул патрикия и поездку в Константинополь ко двору императора. Заодно вернёт королю больше половины его богатств, взятых у секретаря Бонифация.

    Гелимер в ответном письме поблагодарил за проявленное ромеями благородство и сказал, что подумает над их предложением; а пока просил передать ему хоть немного хлеба, губку - протирать больные глаза, и кифару - сочинить жалостливую песню о своей печальной судьбе. Фара выполнил его просьбу и прислал не только хлеб, но и мясо, овощи, фрукты, сладости.

    В третьем своём послании предводитель вандалов снова выразил благодарность за дары и заверил, что готов отдать себя в руки победителей, если за слова Велисария поручится архонт Карфагена Киприан. Безусловно, и это требование с лёгкостью исполнили: привезли архонта к горе, тот поднялся к сидельцам и пропал на несколько часов. А затем спустился в сопровождении Гелимера, всей его дружины и оставшихся в живых родичей. Самодержец вёл себя, словно сумасшедший - то смеялся, то плакал, но, в конце концов, по дороге в Карфаген успокоился и предстал перед Велисарием, сохраняя достойный вид. Византийский командир не скрывал своего воодушевления, но отнёсся к побеждённому непредвзято, только обращался, разумеется, не «ваше величество», а всего лишь «ваша честь». Пояснил с улыбкой:

    - Вашу честь разместят в Палатии, но, уж не взыщите, под надёжной охраной. Отдохнёте, подлечитесь, а в начале апреля вместе поплывём к нам в Константинополь.

    - Как со мной и моей родней поступит Юстиниан?

    - Как и было обещано, возведёт вас в патрикии и позволит жить в Малой Азии, где-нибудь в Галатии. Но как частному лицу.

    - Если не секрет, кто останется править в Карфагене?

    - Мой доместик, евнух Соломон.

    - Евнух?! - побледнел Гелимер.

    Лис взглянул на него недоумевающе.

    - Да, а что такого? Человек он толковый, неплохой военачальник и снискал наше общее доверие.

    - Безбородый евнух… - продолжал бубнить бывший самодержец. - Предсказание пифии сбывается…

    Накануне отъезда взбунтовались мавры, подстрекаемые местными архонтами из вандалов: не хотели платить ромеям налоги. Велисарий бросил на них войско во главе с Соломоном, а затем послал подкрепление - гуннов и фракийцев. Общими усилиями недовольство было подавлено, а налоги полностью взысканы.

    Отплывали 12 апреля. Вместе с Велисарием возвращалась треть ромейской армии и его родня: Антонина, Феодосий, Фотий, Ильдигер. На прощанье Лис выстроил бойцов, остающихся в Африке, и сказал тепло:

    - Воины! Друзья! Поздравляю вас и себя с великой победой. Пало владычество вандалов в Ливии, длившееся девяносто лет. Побережье наше! Будем расширять владения к югу, но потом, как решит Цезарь Август Юстиниан. А пока задача - удержать уже завоёванное, подавляя смуту, собирать налоги и готовиться к предстоящим походам - на Сицилию и, возможно, саму Италию. Помните одно: все мы воины Священной Римской империи и должны в едином порыве возвратить ей былое благополучие. Карфаген - это лишь начало. Продолжение воспоследует. Так попросим же у Господа нашего Иисуса Христа, чтобы дал нам силы побеждать врагов так же быстро и относительно легко. Слава Риму! Слава Юстиниану!

    - Vivat! Vivat! - грянули воины.

    Корабли отчалили от Кофона. Море было синее, безмятежное, доброе. Карфаген растворялся в дымке утреннего тумана. Чайки суетились над мачтами, истово кричали, словно удивлялись, что ромеи уходят восвояси, не обосновавшись надолго. Велисарий думал: «Возвращусь ли сюда ещё? Честно говоря, не хотелось бы. Надо двигаться дальше, завоёвывать для империи новые пространства. Африка - пройдённый этап. То, что не доделано мною, пусть доделают остальные». Лис не знал, что спустя два года обстоятельства заставят его вновь появиться в этой гавани.

    Но, в отличие от него, Гелимер твёрдо знал: он домой больше не вернётся. Не увидит Мегару и Старый город, не уснёт в своей кровати в Палатии, не пройдётся по парку, не половит рыбу в своём пруду, не услышит шума болельщиков на ристаниях в цирке Карфагена… Никогда! Это страшное слово «никогда» - и отчаяние, связанное с ним, ибо «никогда» сродни смерти: человек не в силах победить смерть, умерев, больше не воскреснет, не соприкоснётся с реальным миром, с близкими, родными - никогда, никогда! Глядя на полоску уходящего берега, бывший предводитель вандалов не скрывал горьких слез. Плакал, несмотря на боль из-за не прошедшей ещё глазной хвори. И шептал вспухшими губами: «Родина, прощай. Братья мои, прощайте. Мой народ, извини меня, не сумевшего победить врагов. Я бездарно начал своё правление и бесславно его закончил. Значит, на роду так написано. Понесу мой крест дальше. И молиться стану за мою бедную страну».


10


    В доме Велисария был переполох: в Золотом Роге корабли императорского флота, возвратившиеся из Африки! Значит, надо ждать хозяйку с хозяином, Феодосия и Фотия, зятя Ильдигера! Срочно всё прибрать, вычистить, помыть. Суетился Кифа, командуя остальными слугами, Македония тоже хлопотала, одевая четырёхлетнюю Янку в новую шёлковую тунику, приговаривая при этом:

    - Папенька и маменька прибыли, надо не ударить в грязь лицом и предстать пред ними во всей красе.

    Девочка серьёзно спросила:

    - Маменька не будут ругаться за разбитую мною чашку?

    - Да не будут, пожалуй: чашек в доме много.

    - Может, ей не скажем?

    - Я-то не скажу, ну а ты - как хочешь.

    Иоаннина горестно тряхнула светлыми кудряшками, и её глаза, светло-голубые, как у самого Лиса, сделались печальны:

    - Мне сказать положено. Потому как родителей обманывать - это грех.

    Тридцатитрёхлетняя Македония утешающе погладила воспитанницу по щёчке:

    - Ты обманывать и не станешь: просто промолчишь.

    - Да, а если хватятся? И начнут искать? Выйдет много хуже.

    - Ну, тогда скажи. Мать родная - и за чашку-то не прибьёт.

    - Не прибьёт, наверное. - Откровенно призналась: - Маменьку боюсь много больше, чем папеньку. Он хоть и суровый на вид, а гораздо добрее.

    У служанки вырвалось:

    - О, ещё бы! Твоего отца нельзя не любить!…

    Девочка взглянула на женщину:

    - Ты его тоже любишь?

    Та мгновенно опустила глаза:

    - Ну, а как иначе? Он же мне хозяин, я ему должна подчиняться…

    - Подчиняться - одно, а любить - другое. Я вон маменьке тоже подчиняюсь, а не люблю.

    Македония ахнула:

    - То есть как - не любишь? Что ты говоришь?

    - Нет, люблю, конечно, ибо Богом завещано почитать родителей. Но отца люблю много-много сильней.

    - Вот ещё придумала! Ты мала ещё этак рассуждать.

    - Может, и мала. Я не рассуждаю, я чувствую.

    Первым делом Велисарий, сошедший на берег, поскакал во дворец на приём к императору. Проезжая мимо строящегося собора Святой Софии, поразился его величию - хоть и купола ещё не было, но колонны и стены высились уже в полный рост, намечая контуры будущего шедевра. И вообще происшедшие за год изменения в городе - заново отстроенные или восстановленные после «Ники» дома - сразу же бросались в глаза: чистотой побелки, свежестью, гармонией. В этом ощущалась весна - и не столько в климатическом, сколько в философском, метафорическом смысле. Обернувшись, Лис обратился к Ильдигеру, ехавшему следом:

    - Красота-то какая! Город как расцвёл!

    Зять ответил:

    - Да, его величество никому не даёт жить спокойно, и везде жизнь бурлит. Так приятно ощущать себя частью этой кутерьмы!

    - «Кутерьмы»! - усмехнулся командир. - Это, брат, не кутерьма, а великое время. Время Юстиниана! Так в анналах и напишут историки - вроде нашего чудака Прокопия.

    - Хорошо, скажу по-иному: быть частицей эпохи Юстиниана - счастье.

    - Счастье и нелёгкое бремя. Чтобы соответствовать, надо самому становиться вровень.

    Нарушая этикет, самодержец вышел навстречу Велисарию не в пурпурной, а серой тоге и без позументов, по-обыденному, без помпы. Не позволил пасть ниц, а приблизил к себе и обнял, по-христиански трижды расцеловал. Восхищённо отметил:

    - Загорел-то как! Прямо мавр.

    Велисарий весело улыбнулся:

    - Так из солнечной Африки приплыли, а не из туманного Альбиона!

    - Африки, Африки, - промурлыкал царь и, довольный, прищурился, словно кот на завалинке. - Африка теперь наша. И заслуга в этом твоя!

    Лис почтительно поклонился:

    - Не моя, но наша.

    - Будет, будет скромничать. Именно твоя. Я уже отдал распоряжение, чтобы провести твой триумф по примеру римских императоров. Отчеканим памятную монету, где мы будем с тобой вдвоём, а по кругу надпись: «Велисарий - слава римлян». И назначу тебя следующим консулом.

    Тот склонился ещё подобострастнее:

    - О, такая честь! Ваше величество, мне неловко, право…

    Но монарх только отмахнулся:

    - Не лукавь, мой милый: почести по заслугам.

    - Я ведь не один победил - победила армия, командиры и воины.

    - Никого не обижу, всех вознагражу. Ну, пошли, пошли, выпьем за победу. Нынче по-простому, так, без церемоний, а уж в день триумфа - по этикету.

    Возлежали в триклинии, а Юстиниан задавал множество вопросов и с охотой отвечал на вопросы Велисария: положение в империи в целом неплохое, персы со своим новым шахиншахом Хосровом сохраняют мир (Сите не приходится с ними воевать); кочевые арабы на юге представляют небольшую опасность - все они язычники, нет единой веры, значит, нет объединительной силы; и на севере ни авары, ни славяне, ни анты не беспокоят. Всё внимание теперь к западу. И особенно - к Апеннинам. Готы, захватившие Рим, на словах остаются вассалами императора, но на деле постепенно выходят из подчинения. Не исключена новая война.

    - А Церквям удалось договориться? - спрашивал стратиг.

    Самодержец отрицательно качал головой:

    - Патриарх Епифаний слышать не желает об объединении с монофиситами. Да и Папа Римский Агапит [21] со своей стороны лютует, не идёт ни на какие уступки. Мы-то с Феодорой видеть Папой хотели Вигилия [22], но не получилось. Ничего, есть в запасе средства: пригласили Агапита посетить Константинополь, он приедет вскоре, тут-то на него и надавим…

    - Ой, на Папу?

    - Ну, подумаешь, Папа! - дёрнул плечом монарх. - Он судья Церкви, я же - судья и церковникам, и мирянам. Значит, выше. Цезарь и Папа в одном лице.

    Велисарий внутренне поёжился от подобной самоуверенности, раньше не проявлявшейся с такой откровенностью, но решил воздержаться от комментариев. То, что Юстиниан говорил и действовал много жёстче и много решительней, за последние два года после «Ники», было очевидно. Царь почувствовал, что пора становиться автократором в полном смысле этого слова, полубогом, деспотом, для которого существует только собственное мнение. И от этого Лису делалось тревожно. Он ведь помнил, что во многом сам, своими руками сотворил Юстиниана - и возвёл на престол, и помог удержаться, и теперь множит его славу. Значит, и ответствен - перед совестью, перед Господом. А простит ли Бог Лису появление маленького тирана? И простит ли народ Романии?

    Император взглянул внимательно:

    - Что задумался? Не готов завоёвывать Италию?

    Полководец отогнал от себя неприятные мысли, улыбнулся широко, как обычно:

    - Так не завтра же, я надеюсь, ваше величество?

    - Я надеюсь тоже. Уповаю на благоразумие готов. Посылаю на днях в Равенну Петра Патрикия, чтобы он уладил наши разногласия. Если не удастся - вот тогда кампания.

    - Видно, через год…

    - Да, не раньше. Отдохнуть успеешь. Антонина как?

    - Слава Богу, не жалуюсь. А её величество в добром ли здравии?

    - Иногда хандрит, но по большей части пребывает в спокойствии. С нетерпением ждала возвращения младшей подруги.

    - Да, они похожи - Феодора и Антонина, - согласился Лис.

    - Обе шлюхи, каких свет не видывал! - бросил тот и расхохотался. А потом, видя потрясённое лицо собеседника, даже подмигнул: - Мы-то жёнушек своих знаем, верно? Ну, шучу, шучу. Не сердись. - Саркастично закончил: - Наши с тобой супруги - выше всех похвал и почти святые! Только крылышек за плечами не хватает. Да благослови их Господь! - и перекрестился.

    День спустя состоялся грандиозный триумф Велисария. Ранним солнечным утром около его дома грянули трубы и ударили барабаны. Полководец вышел из дверей на мраморное крыльцо, устланное красным ковром. Был одет в белый плащ с красной оторочкой, на плече - красный ромб как знак ближайшего приближенного императора, белые с красным мягкие полусапожки.

    - Аvе Веlisarios! - грохнула дружина. - Vivat! Vivat!

    Лис приветственно вскинул правую руку и задорно выпалил:

    - Радуемся, друзья! Это наш триумф. Это слава нашей империи. Впереди новые бои, и один лишь Бог знает, кто из нас уцелеет в них. Но сегодня мы живы, молоды и счастливы! Будем веселиться!

    В окружении воинов в праздничных одеждах шёл пешком по Месе, а толпа по обеим сторонам улицы, полная энтузиазма, без конца выкрикивала здравицы в его честь, словно позабыв кровавую бойню на ипподроме два с половиной года тому назад; людям нравятся сильные и злые, добрые и слабые вызывают у них презрение.

    Так процессия дошла до конюшен цирка, где великого триумфатора поджидали побеждённые: Гелимер в пурпурной мантии короля и его приближенные. На повозках размещались трофеи: золотые троны, сундуки с россыпью драгоценных камней и утварью, несколько тысяч талантов серебра, золотые статуи и посуда, в том числе и сокровища, что вандалы захватили при набеге на Рим (а туда попали из Иудеи - сын Веспасиана император Тит [23] захватил в 70 году Иерусалим и разрушил его.)

    Началось величественное шествие по ипподрому. Велисария усадили в золотое кресло, пленные вандалы подняли его на руки и торжественно понесли вдоль трибун. По бокам шли и ехали многие соратники: Киприан, Валериан и Мартин, Фёдор Ктеан, Фара и Терентий, некоторые другие, победившие в этой войне. Дальше следовал Гелимер со свитой. А в конце везли взятые богатства. Цирк скандировал стоя. Лис приветствовал византийцев поднятой рукой и бросал народу серебряные монеты, шитые золотом пояса, брошки из слоновой кости. Музыканты играли бравурную музыку.

    Наконец, приблизились к царской кафисме. Велисарий и Гелимер выступили вперёд, пали ниц, распростёршись у ног Юстиниана. Император их поднял, сделал жест рукой, и подручные сдёрнули с поверженного вандала красный плащ самодержца. А мандатор от имени государя заявил:

    - Милостью Божьей ты становишься просто аристократом и тебе даруются земли в Галатии, можешь отправляться туда со своими близкими.

    Побеждённый нервно спросил:

    - Да, но мне обещали титул патрикия?

    Наступила пауза. Тишину нарушил сам василевс, пренебрегнув церемониалом:

    - Ты его получишь, если перейдёшь в православие.

    Гелимер молчал. На его худом, безжизненно белом лице явственно читались растерянность, внутренняя боль, ущемлённая гордость. Он проговорил:

    - Я плохой военный, проигравший мою страну, робкий человек, предпочётший плен уничтожению, но не вероотступник. Мы, вандалы, почитаем пресвитера Ария и не будем поклоняться некоей мифической Троице. Ибо есть только Бог-Отец - и Ему Одному бьём земные поклоны - вместе с подобносущным Сыном.

    Императора от этих слов передёрнуло:

    - Убирайся прочь, нечестивец и еретик! Убирайся к себе в Галатию - чтобы я не слышал о тебе боле ничего!

    Гелимер, поклонившись, присоединился к своим родным, и они довольно быстро скрылись в одной из арок, сообщавшейся с Халкой, а потом и с царским дворцом. Но на них уже никто не смотрел.

    Самодержец прилюдно обнял Велисария и, как полагается, возложил на него лавровый венок, выкованный из золота. Да, таких почестей удостаивался не каждый полководец! Ликованию военных и простых граждан не было границ. Начались выступления конников, дрессировщиков диких зверей и канатоходцев, а шуты веселили публику, показывая комические сценки. После представления для народа выкатили бочки бесплатного вина, а верхушка удалилась с кафисмы на монарший пир. Лежаки государя и Лиса были расположены рядом - голова к голове - так же, как когда-то у дядюшки Юстина и его племянника Петры… Все отметили это совпадение. И доброжелатели рассудили: автократор доверяет первому стратигу, превратив его во второго человека империи. А завистники истолковали иначе: тот, кому больше доверяют сегодня, завтра превратится в первого изгоя. К сожалению, последние оказались правы… Но тогда, в начале лета 534 года, единение было полным. Продолжались праздники целую неделю.

    У императрицы застолье проходило отдельно - с жёнами военачальников. Пировали тоже до утра, а затем Феодора пригласила Антонину съездить вместе в термы - освежиться и поплавать, ублажить тело. Та, естественно, согласилась.

    Бани Зевсксипп только ещё отстраивались заново, и сиятельные дамы покатили в другие - бани Александра, тоже разрушенные во время «Ники», но уже открытые, так как были более компактны (и не менее комфортны). Облицованные голубым мрамором, термы предназначались только для высоких особ. Стража состояла из одних евнухов. За царицей с подругой ухаживали несколько десятков рабынь в небольших набедренных повязках: раздевали, провожали в основной зал с бассейном, поливали тёплой и холодной водой из кувшинов, натирали кожу золой, а затем, смыв, пахучими маслами, помогали купаться, делали массаж, угощали вином и фруктами, пели под кифару. А подруги откровенно болтали, не стесняясь посторонних ушей. Василиса спросила:

    - У тебя с Феодосием - всё? Или продолжается?

    Та слегка поморщила носик:

    - Как сказать? По-разному. Я по большей части при муже - так что понимаешь, не до шалостей тут. Удалось побыть вместе раза три-четыре, не больше. Мальчик очень переживает.

    - Ну, а ты?

    - Я, конечно, тоже. Он такой… нежный, ласковый, деликатный, что ли… С ним себя ощущаю олимпийской богиней… и такие чувства испытываю, как ни с кем другим…

    - Да неужто с Велисарием хуже?

    - Он в любви мужлан. Ненасытен и груб. Словно зверь, навалится, выпучит глаза и рычит от страсти.

    И насилует, насилует без конца - я уж успеваю раз десять побывать на вершине судорог, устаю от однообразных движений, вымокну до нитки, а супруг всё никак не может опустошиться, продолжает и продолжает - веришь ли, однажды около часа без перерыва дёргался. Я едва не потеряла сознание!

    - Ничего себе! Да об этом можно только мечтать! - сладко улыбнулась императрица.

    - Нет, когда не часто - то ладно. Он же лезет каждое утро и каждый вечер. Иногда даже днём!

    - Уф, с ума сойти!

    - А зато Феодосий - весь такой душистый, шёлковый, и волосики на лобке прямо женские, мягкие, пушистые, потереться щекой и то приятно! И во всём тебе подчиняется, делает, как хочешь.

    - Фотий знает о ваших чувствах?

    - Думаю, что знает. Но относится сдержанно. И, конечно, мужу ничего не расскажет.

    - А рабы и слуги не выдадут?

    - Вряд ли: побоятся. Знают, что тогда им не жить. Я таких обид не прощаю.

    - Дело же не в них, а в тебе. Отомстить доносчикам отомстишь, а союз с Велисарием рухнет. Для чего тебе?

    - Разумеется, незачем. И тем более, Лиса я люблю. Пусть по-своему, по-особому, но люблю. Он отец моего третьего ребёнка. И вообще опора, эгида, источник благополучия. Феодосий же - просто развлечение, говорящая кукла, прихоть - и не более.

    По ступенькам сошли в бассейн, окунулись в тёплую голубую воду, начали плескаться и нежиться. Продолжая беседу, Феодора сказала:

    - Я тебе завидую, Нино.

    У подруги вытянулось лицо:

    - Господи, помилуй! Ты - мне?! Ты, императрица, повелительница страны, мне завидуешь? Быть того не может.

    - Может, может. - Василиса вздохнула. - Не в большом, конечно, а в малом. В частной жизни. Я себе позволить прихоть вроде твоего Феодосия не имею права. Да и мой в алькове - говоря по правде, не Велисарий!

    Антонина посмотрела сочувственно:

    - Но зато остального в избытке - деньги, слава, власть. Пусть Юстиниан слабоват на ложе, но велик в другом! Он творит историю, вровень с Цезарем, Августом и Константином! Быть женой такого мужчины - счастье.

    Та заметила философски:

    - Иногда мне кажется, что могла бы променять всё величие монаршего положения на простой домашний очаг, где отец семейства не заботится обо всём народе, а всего лишь о жене и о детях. Этого порой так мне не хватает! Интересно, жив ли мой единственный сын? Я бы очень хотела увидеть внука…

    - И за чем дело стало? Снаряди кого-нибудь с тайным поручением в Пентаполис. Пусть разведает и тебе доложит.

    - Ох, не знаю, не знаю, надо ли. Вдруг дойдёт до Юстиниана? Что тогда подумает? Пожелает ли принять внука при дворе?

    - Почему бы нет? Он ведь принимает участие в детях своей сестры и внучатых племянниках?

    - Это совсем другое. То - родные племянники, у меня же - потомки моей добрачной связи с Гекеболом. Надо понимать!

    - Ну, не привечай внука при дворе, помогай негласно.

    - Я подумаю… И вообще, если снаряжать человека в Египет, то настолько преданного, что не выдал бы меня государю даже в пыточной камере.

    - Уж само собой. Например, Фотий. На него можно положиться.

    Феодора взглянула на неё с интересом:

    - Ты согласна попросить сына?

    - Совершенно без колебаний. Я и он с радостью готовы услужить вашему величеству.

    - В случае успеха я вознагражу его щедро!

    - Поплывёт и так - по моей просьбе, и желая сделать приятное василисе.

    - Значит, поговоришь?

    - Сразу, как увижу.

    - Хорошо, пусть отправится не позднее конца июня. Я поеду на несколько недель отдохнуть - тут недалеко, возле Халкидона, буду жить во дворце Герея, в Иероне. Приезжай туда с добрыми вестями.

    - Непременно, ваше величество.

    Император не стал препятствовать ежегодному желанию государыни съездить в их имение в Малой Азии - погулять, развеяться. Лишь предупредил: «Не сиди подолгу на солнце. Это плохо влияет на кожу и на внутренние органы». Та ответила: «Я и так не вылезаю из тени». Он заулыбался: «Ну, в моей жизни ты всегда на свету, это каждый видит».

    Сам дворец Герея походил на Эдемский сад: в зелени, фруктовых деревьях, цветниках и фонтанах с декоративными рыбками. По лужайкам разгуливали павлины и ручные косули. Меж листвы распевали яркие птицы. Многочисленные рабы охраняли покой господ и стремились выполнить каждое желание. Здание из белого мрамора было так устроено, что внутри сохранялась прохлада даже в изнурительный зной. А специально оборудованные купальни позволяли плавать в морских волнах совершенно нагими - без опасности оказаться на виду у чужих людей (а рабов, этих говорящих животных, не стеснялся никто).

    Распорядок дня не казался оригинальным: пробуждение около полудня, омовение, умащение тела и другие косметические процедуры, поздний завтрак, разговоры с приближенными дамами, иногда - с заезжими монахами, выбор завтрашнего меню, сон, прогулки по саду, игры с домашними зверушками, чтение вслух прозы и поэзии, иногда - прогулки на лодке, поздний то ли обед, то ли ужин и невинные эротические забавы: танцы обнажённых рабынь, раздевания атлетически сложенных рабов, сцены-имитации лесбийской и гетеросексуальной любви. В этих представлениях принимал участие и Ареовинд. Феодора вроде в полудрёме наблюдала за ним - как играют его мышцы под смуглой кожей - на груди, спине, ягодицах, ощущала сладкое томление у себя в чувствительных точках, но не шла на близость, вроде опасаясь чего-то. Бога? Мужа? Может быть, всего вместе…

    Но однажды сказала евнуху Фаэтету:

    - Вот что, у меня секретное поручение для тебя. Есть жена одного сенатора - без имён, конечно! - так она влюбилась в нашего красавчика Ареовинда. Надо сделать так, чтоб они встречались, только он не видел её лица. Оборудуй спаленку на втором этаже - в комнате без окон, в той, в которую ведёт потайная лестница из моих покоев. Ясно? В полночь приведёшь туда раба и закроешь двери на ключ, пусть сидит на ложе в полной темноте. Вскоре к нему поднимется моя доверительница, и они проведут час любви. А когда она скроется, тот подаст сигнал, и ты его уведёшь. Хитроумный план, ты согласен?

    Фаэтет поклонился:

    - Как и все, что придумывает ваше величество.

    - Значит, исполняй. К вечеру доложишь. Если ночью выйдет, как намечено, я тебя отблагодарю по- царски.

    - Будет сделано, уж не сомневайтесь.

    Накануне обеда евнух доложил: спаленка готова, молодой человек оповещён и препятствий для свидания нет. Государыня сказала сурово:

    - Но, надеюсь, ты и он - оба понимаете, что язык вам следует держать за зубами?

    - О, ещё бы!

    - Если кто-то проговорится, слухи поползут, то велю бросить вас в темницу, из которой не бывает возврата.

    - Не тревожьтесь, ваше величество, всё останется в тайне.

    - Ну, смотри, смотри.

    От застолья в этот день она отказалась, мотивировав головной болью, и велела принести лёгкие закуски в опочивальню. Прилегла, но заснуть не смогла, встала, занялась вышиванием, бросила, попросила одну из дам почитать ей из Квинта Смирнского - по мотивам гомеровских сюжетов, - перебила на середине, отослала прочь. Удивилась сама себе: «Я волнуюсь, как девочка накануне первого свидания. Что со мной такое? - и подумала с горечью: - Может, потому, что вот это моя последняя страсть? Мне уже пятьдесят четыре, а не за горами и старость. Если верить картам, протяну ещё не более пятнадцати лет… Страшно умирать! Но, с другой стороны, без влюблённости, будучи старухой, жить не стоит. Лишь влюблённость горячит кровь, шевелит мысли, заставляет сердце биться учащённо. Живы только те, кто способны ещё влюбляться! - Опустилась на колени под образами: - Пресвятая Дева! Как мне поступить? Убояться Страшного Суда и не изменять мужу? Или напоследок испытать давно забытое наслаждение? Испытать, удовлетвориться - и постричься в монахини, не в прямом смысле, а по образу жизни? Согрешить - а потом очиститься, отмолить, загладить свою вину, пребывая в богобоязни и святости? Ах, как тяжело делать выбор! Разум заставляет навсегда отречься от плотских утех, а душа и тело подвигают к прелюбодеянию. Искушение слишком велико! Этот раб такой сладкий, непорочный, кожа без морщин, ягодицы сильные. И в глазах огонь. Словно адский пламень! Так и жжёт, всю испепеляет. Я горю, горю! Господи, спаси!»

    Вроде бы решила не ходить на свидание. Вроде успокоилась, позвала служанок, чтобы приготовить себя ко сну. Те омыли её ступни в розовой воде, расчесали волосы, наложили на лицо творожную маску, облекли в ночной балахон. Уложили под балдахин и задули свечи - лишь одну оставив на мраморном столике (Феодора не любила спать в полной темноте, опасаясь перепутать сонные кошмары с реальностью.) Василиса поначалу забылась, но когда на башне дворца протрубили полночь, вдруг вскочила на ложе и перекрестилась. Быстро прочитала «Отче наш» и опять упала головой на подушки. Опустила веки. И открыла. И села. И спустила ноги, погрузив их в домашние меховые туфли. Облизала пересохшие губы. Встала, подошла к мраморному столику и взяла свечу. Подошла к портьере и нажала потаённую ручку. Часть стены отъехала, образуя тайный ход. Феодора осветила каменные ступеньки винтовой лестницы. И шагнула навстречу своему счастью. Или гибели?

    Перед спальней на втором этаже загасила пламя. В темноте приоткрыла дверь. Заглянула внутрь, ничего, естественно, не увидев, шёпотом спросила:

    - Есть тут кто живой?

    И услышала тоже шёпот:

    - Я, Ареовинд.

    Сердце колотилось у горла, ноги почти не слушались.

    - Протяни мне руку, я боюсь упасть, - еле слышно проговорила царица.

    Несколько мгновений не могли друг друга найти. Наконец, их пальцы соприкоснулись. Он сказал негромко:

    - Ложе рядом, следуйте за мной.

    Взяв её под локоть, проводил к одру. Василиса нащупала перину, села, развязала тесёмки у себя на груди. И освободилась от лишней теперь материи. Усадила юношу рядом, провела ладонью по его телу - он был тоже наг. Не спеша скользнула по живо ту и нашла рукой то, к чему стремилась, - сокровенное, тёплое, упругое. Не сдержавшись, радостно воскликнула:

    - О, какая твердь! - опустила голову и поцеловала.

    Раб не смог сдержать сладостного стона. А императрица себя не помнила и проделывала такое, что в приличном обществе рассказывать не пристало. Словно бы клубок, перекатывались оба по ложу, отдаваясь друг другу по-всякому, в самых фантастических вариантах, бесконечное количество раз, потные и липкие от потоков мужского семени. Задыхаясь и теряя сознание. Содрогаясь телами вплоть до экстатических судорог.

    Вдруг она остыла, отстранилась и отодвинулась. Мавр удивлённо спросил:

    - Что-нибудь не так?

    - Нет, - произнесла владычица тихо, - но уже достаточно. Больше не хочу.

    - Мы ещё когда-нибудь встретимся? - в голосе его прозвучала боль.

    - А тебе понравилось? - улыбнулась женщина, облачаясь в ткань.

    Он признался скромно:

    - О, ещё б не понравилось! В первый раз такое.

    - И, возможно, в последний. Ничего не обещаю заранее.

    - Я вовек не забуду вас.

    - Нет уж, лучше забыть, пожалуй. Главное, не дай тебе Бог кому-нибудь разболтать.

    - Буду нем как рыба.

    - Ну, прощай, мой мальчик, - быстро поцеловала, угодив в скулу, соскользнула с ложа и на ощупь добралась до секретной дверцы. Запалить свечу было нечем, и пришлось идти по каменным ступеням с осторожностью, чтобы не свернуть себе шею.

    Наконец, оказалась у себя в спальне. Прилегла на одр, дёрнула за ленту с прикреплённым к её концу колокольчиком, вызывая караульного евнуха. Тот вошёл немедля. Приказала ему:

    - Принеси огня. У меня погасло.

    А когда мрак в опочивальне рассеялся, распорядилась мягче:

    - Позови Агафью. В горле пересохло… Пусть подаст вина, фруктов и холодной баранины. И побольше хлеба!

    Разлеглась на подушках, сладостно прикрыла глаза и произнесла одними губами:

    - Хорошо-то как! Лёгкая истома… каждая клеточка моего организма насыщена… и поёт, и нежится… Господи, прости! Отчего так устроено в мире: все греховное приносит крайнее удовольствие, и наоборот - от всего святого тошнит?

    Мелко рассмеялась, а потом велела появившейся со снедью служанке:

    - Разбуди Гликерью и кого-нибудь ещё из рабов - надо согреть воды: после трапезы я хочу помыться.

    - Мыться, ваше величество? В половине третьего ночи? Не ослышалась ли я?

    Государыня рассердилась:

    - Не ослышалась, не ослышалась. Как хочу, так и поступаю. Живо исполняй, а не то получишь у меня на орехи!

    Так Юстиниан сделался рогатым во второй раз.


Глава 2


1


    Более пятидесяти лет до описываемых событий племя готов обитало во Фракии - к югу от Дуная - было оно воинственным и сильным. Правивший тогда в Византии император Зинон, опасаясь их нашествия на Константинополь, заключил с предводителем готов Теодорихом [24] договор о союзе, наименовал консулом и направил на запад - отвоёвывать Италию у германца Одоакра [25]. Теодорих осадил резиденцию неприятеля в городе Равенне и, не в силах одолеть, согласился пойти на переговоры. Порешили так: оба будут властвовать здесь на равных. Но во время пира в честь благополучного завершения боевых действий Теодорих заколол Одоакра кинжалом. Начал править единолично, хоть и подчинялся формально Зинону (в знак своей покорности принял титул не императора, но короля, на латыни - rex).

    Впрочем, вскоре он скончался скоропостижно: на одном из пиров выпил слишком много вина, и ему почудилось, что копчёная рыба на столе, смотрит на него глазами Одоакра, открывает рот и зовёт с собой в преисподнюю. Страшно испугавшись, Теодорих умер от разрыва сердца.

    Сыновей король не оставил, и наследником трона сделался его восьмилетний внук. А фактически стала править дочка Теодориха - Амаласунта.

    Женщина неглупая, энергичная, первым делом она подтвердила свои верноподданнические чувства императору Византии и установила с Константинополем добрые отношения. Это ей позволило не бояться собственного кузена Теодата, предъявившего права на верховную власть. Их вражда длилась долго, наконец удалось прийти к соглашению: королём объявлялся Теодат, а Амаласунта, оставаясь регентшей малолетнего сына, продолжала править.

    Всё бы ничего, да судьба несчастного мальчика не сложилась удачно. Мать давала ему неплохое образование и пыталась воспитать в богобоязненном духе, но коварная свита отвлекала подростка от учёбы, предлагая взамен военную подготовку и сомнительного свойства утехи. В результате к шестнадцати годам он погряз в пьянстве и разврате, тронулся умом и погиб, так и не успев повзрослеть.

    Теодат тут же бросил Амаласунту в узилище, находившееся на острове посреди озера Вульсина, что в Тоскане. Женщина послала слёзное письмо на Босфор. Император, получив плач о помощи, вызвал своего магистра оффиций, дипломата и ритора Петра Патрикия и велел ему плыть в Италию, чтобы навести там порядок - приструнить Теодата и, конечно, вызволить из темницы дочку Теодориха. Заодно договориться о прямом правлении василевса на Сицилии и в Тоскане.

    Пётр прибыл на Апеннины, и его корабль пристал в порту Равенны на Адриатическом море. Встретить полномочного представителя автократора вышел сам король - сорокадвухлетний толстый человечек с совершенно белыми водянистыми глазами и какой-то бурой бородой, поседевшей не равномерно, а отдельными прядями. Гость и хозяин обменялись приветствиями, но смотрели недобро, вроде ожидая подвоха. Отобедав, перешли к серьёзным переговорам.

    Первым делом византиец потребовал отпустить дочку Теодориха. Во-вторых, предложил подчиниться Константинополю целиком: rех выплачивает ежегодную дань (золотой венец в триста фунтов) и по первому требованию выставляет до трёх тысяч готских дружинников в распоряжение василевса. В-третьих, не имеет права никого казнить или награждать без согласования с императором, при молении в церкви первым следует называть Юстиниана, а потом уже Теодата, и везде ставить только парные статуи: справа - Юстиниан, слева - Теодат. Наконец, в-четвертых, вся Сицилия и Тоскана, переходят под прямое правление константинопольского монарха. Если же король будет возражать, государь пришлёт Велисария, чтобы тот низверг непослушного гота.

    Теодат поёжился, словно бы замёрз в своей королевской мантии, и ответил тихо, что не воин, а философ и сражаться с Юстинианом не хочет; что согласен на все условия, кроме одного. Теодат заявил, что не отпустит Амаласунту, ибо это страшная змея, всех опять поссорит и запутает дело; пусть пока сидит в замке, а уж время рассудит их.

    Пётр спросил:

    - Но, по крайней мере, ваше величество гарантирует, что её не убьют?

    Оживившись, племянник Теодориха закивал:

    - Безусловно, так. Ни один волосок не упадёт с головы принцессы, будь она неладна, Господи, прости!

    - Надо зафиксировать это письменно.

    - Хоть сейчас готов.

    После Равенны представитель Юстиниана побывал в Риме и официально пригласил Папу Агапита посетить Византий. Тот с готовностью согласился.

    Словом, через месяц благодушный Патрикий вместе с Папой и подписанным договором отбыл восвояси.

    Между тем партия противников подчинения Италии императору (а число таких людей среди готов было велико) предъявила королю ультиматум: или он порывает с Константинополем, или освобождает трон. Испугавшись, Теодат быстро сдался и отрёкся от составленных с Петром документов. В ту же ночь наёмные убийцы ворвались в королевский замок, где сидела Амаласунта, и зарезали её.

    Что ж, теперь война стала неминуема.

    И реакция ромейского самодержца не заставила себя ждать. Первым делом Юстиниан отдал распоряжение Мунду, находившемуся с войсками в Далмации (современные Словения и Хорватия), перейти в наступление, чтобы захватить итальянский север. Параллельно заключил договор с королём франков о союзе и нейтралитете при войне с готами; франки (галлы), получив богатые подношения, обещали не вмешиваться. Наконец, снарядил армию и флот, во главе которых поставил Велисария. Цель была такая - высадиться на Сицилии, захватить остров, а затем юг Италии. Мунду с Велисарием двигаться навстречу друг другу, выкинуть Теодата из Равенны, оккупировать Рим и провозгласить на всём Апеннинском полуострове власть Романии. Операция началась в июне 535 года.


2


    К этому времени Фотий, побывавший в Египте с тайным поручением от императрицы, вместе с матерью отправился во дворец Вуколеон и предстал пред государыней. Та сидела на троне в пышных одеждах, золотой диадеме в волосах, от которой, словно струи дождя, вниз бежали ниточки жемчуга. Говорила Феодора спокойно, словно речь шла вовсе не о близких ей людях. Подняла посетителей с колен, разрешила стоять напротив и спросила бесцветным голосом:

    - Ты давно прибыл из Пентаполиса?

    - Накануне вечером, - снова поклонился молодой человек.

    - У него хорошие новости, ваше величество, - не смогла сдержаться и вклинилась Антонина.

    - Подожди, не перебивай, - укорила её царица. - Оказался ли ты в доме Гекебола?

    - Да, легко.

    - Видел ли его самого?

    - Нет, увы, Гекебол отдал Богу душу позапрошлым летом.

    Феодора перекрестилась:

    - Царствие небесное!… Жив ли сын его?

    - Слава Господу, заправляет всеми делами покойного батюшки.

    - Как он выглядит?

    - Симпатичный мужчина средних лет, может быть, излишне упитанный, а глаза зелёные, как у той, что его наградила жизнью.

    Государыня взмахнула рукой:

    - Без имён, без имён, любезный!

    - Понимаю, ваше величество, и не уточняю.

    - Он по-прежнему женат?

    - Да, имеет тринадцатилетнего сына Анастасия.

    - Вы общались?

    - Я назвался купцом из Константинополя, и меня приняли радушно. Иоанн показал дворец, залу для приёмов и библиотеку, где как раз в это время педагог занимался с мальчиком. И меня представили.

    - Опиши его.

    - Смуглый, тёмноволосый и глаза карие. Тонкое лицо. Вместо буквы «р» произносит «г».

    - Но вообще смышлён?

    - Да, по просьбе отца прочитал стишок Григория Назианзина [26], очень выразительно.

    - Говорит по-гречески чисто?

    - С чуть заметным александрийским акцентом.

    - Это ничего. - Василиса помолчала. - Был ли разговор с Иоанном… о его происхождении?

    Улыбнувшись, Фотий ответил:

    - Я пытался выяснить, что он знает об этом, и пришёл к убеждению, что, скорее всего, знает правду, так как всячески избегал касаться скользкой темы.

    Феодора не смогла скрыть волнения:

    - Уж не собирается ли ехать в столицу? Чтобы шантажировать… высокопоставленных родичей?

    - Нет, сказал, что в ближайшее время у него на уме только выправление дел в многочисленных хозяйствах отца. Вот когда Анастасий вырастет, может, и отдаст его на учёбу в Октагон. Но не раньше.

    Антонина вновь позволила себе высказаться:

    - Опасаться нечего, ваше величество: по рассказам Фотия, Иоанн боится Константинополя больше, чем мы Иоанна.

    Феодора нахмурилась:

    - Тут никто никого не боится, заруби себе это на носу. Что ты позволяешь себе? Забываешь, детка, перед кем стоишь?

    У жены Велисария начала вздрагивать верхняя губа:

    - Ах, простите, ваше величество, если я превысила… меру допустимого…

    - Вот и смолкни. - И опять обратилась к Фотию: - Ты уверен, что Иоанн не появится?

    - Я ему советовал. Может быть, излишне категорично, но хотел убедить как следует, чтоб не сомневался.

    - Что же ты сказал?

    - Что его вероятные попытки обнародовать родственные связи с сильными мира сего могут кончиться чрезвычайно прискорбно, создавая угрозу жизни и свободе. Как ему, так и его семье. Он перепугался и, по-моему, понял.

    Государыня удовлетворённо кивнула:

    - Буду рада, если так получится. И ещё раз напоминаю: никому ни ползвука, ясно? Если я узнаю, что в народе или при дворе обсуждают тему… Иоанна и его матери… оба вы падёте первыми жертвами моего гнева.

    Антонина затрепетала:

    - Что вы, что вы, ваше величество! Преданность моя и Фотия безграничны…

    Василиса отцепила крупный драгоценный камень от одной из подвесок у себя на груди:

    - Подойди ко мне, мой бесценный друг. На, возьми награду за твою помощь в этом деле. Деньги за него выручишь отменные. Сможешь, я считаю, даже справить свадьбу.

    Принимая подарок и целуя подол платья императрицы, молодой человек ответил:

    - Нет, пока жениться не собираюсь.

    - Отчего же так?

    - Предстоит поход против готов, и отец берет меня с собой.

    - Ну, а ты взял бы молодую жену. Велисарий же наверное возьмёт Антонину?

    Но родительница Фотия возразила:

    - Нет, увы, я должна остаться в Константинополе. Снова жду ребёнка.

    Феодора чуть её не спросила: «Интересно бы узнать, от кого?» - но при сыне сдержалась. Лишь взмахнула рукой, что обозначало: можете идти. Но когда они попятились к двери, бросила вдогонку:

    - А женить я тебя женю. Даже знаю, на ком: на единственной дочке Иоанна Каппадокийца - Евфимии.

    Тот остановился и пробормотал потрясённо:

    - Но простите, ваше величество, ей ведь лет пятнадцать, не больше?

    Государыня пожала плечами:

    - Ну и что с того? Между прочим, по нашим законам, брачный возраст девочки наступает в двенадцать, мальчика - в четырнадцать лет. Это раз. Я хочу иметь своего человека в доме Иоанна, чтоб держать его под контролем, - два. И, в конце концов, просто сделать тебе приятное. Фимка не дурнушка, а скорее хорошенькая. И к тому же - самая богатая невеста империи.

    Он стоял и хлопал ресницами. Нино прошипела, подтолкнув его в бок:

    - На колени, дурень. И благодари.

    Молодой человек, очнувшись, повиновался.

    А потом, выйдя из покоев, крякнул:

    - Привалило «счастье», ничего не скажешь!

    - Чем ты не доволен? - удивилась мать. - Партия отличная.

    - Просто неожиданно очень. Холостой, холостой - и вдруг женатый.

    Сборы ка войну оттеснили на задний план мысли о задуманном браке. Велисарий следил за формированием войск - общей численностью более семи тысяч, - подготовкой конницы и вооружения. Из его ближайшего окружения ехали: Ильдигер, Прокопий и Фотий. Феодосий оставался с беременной Антониной - по её просьбе. Муж вначале напрягся, не хотел уступать, но она устроила настоящую истерику, плакала, кричала: «Ты не смеешь подозревать, что тебе не верна! Это гадко, подло! Я ношу под сердцем твоего второго ребёнка. И в ответ вместо благодарности получаю такой удар!» Тот просил жену успокоиться, чувствовал себя негодяем и молил о прощении. Разрешил приёмному сыну задержаться в Константинополе до родов, а затем приехать на театр военных действий вместе с Нино.

    Накануне отплытия Иоанн Каппадокиец, поставлявший армии продукты, встретился во Влахернской гавани с Лисом и спросил его откровенно:

    - Что ты думаешь о затее императрицы - поженить наших отпрысков?

    Полководец возвышался над ним на целую голову, был могуч и строен, а эпарх двора выглядел на его фоне некрасивым отъевшимся коротышкой, с оттопыренной нижней губой. Мало кому он внушал симпатию, в том числе и Лису. Тем не менее, стратиг произнёс:

    - Честно говоря, не в восторге - но не потому, что мы с тобой не друзья - это дело десятое, раз тебя уважает государь, значит, уважаем и мы, - а поскольку между молодыми людьми нет взаимной симпатии. Я сторонник браков по любви.

    Иоанн презрительно надул щеки:

    - Скажешь тоже - браки по любви! По любви - любовницы, а не жены. В брак вступать надо по расчёту, чтобы было выгодно с точки зрения капитала и дальнейшего положения в обществе. По таким позициям лично у меня возражений нет. Но душа болит за другое - девочка моя слишком уж юна. Только в августе справит пятнадцатилетие. Совершенный ещё ребёнок, в куколки играет. А поди ж ты - сразу хозяйкой в доме! Да ещё и рожать… Ты не обижайся, но попробуем отложить? Хоть на годик-другой?…

    Велисарий ответил:

    - Лично я не против, но не будет ли злиться василиса?

    - От неё всего можно ожидать. А тем более, что она меня ненавидит. Если б не защита его величества, гнить бы мне давно в каком-нибудь отдалённом монастыре.

    - Знаешь, что, - предложил военный, - а давай поступим следующим образом: до похода в Италию проведём не свадьбу, а всего лишь помолвку. Так сказать, с испытательным сроком в год. Если молодые к следующему лету не поссорятся (и родители тоже!), можно обвенчать.

    У Каппадокийца заблестели глаза:

    - Просто гениально! Это лучший выход. Как в старинной пословице: волки сыты и овцы целы.

    - Значит, по рукам.

    Фотий согласился с лёгким сердцем: мало ли событий произойдёт за двенадцать месяцев! Да ещё при том, что они едут на войну. Вот когда вернутся - видно будет. Разорвать помолвку много легче, чем законные узы брака. Время, как говорится, покажет!

    Торжества провели за четыре дня до отплытия. Гости и родня собрались во дворце Иоанна: особняк стоял севернее Акрополя, возле церкви Святого Дмитрия, посреди огромного цветущего сада. Пиршественный зал в этот раз вместил и мужчин, и женщин, но они возлежали отдельно - сильный пол, так сказать, в «партере», слабый - на «галёрке»; только молодые сидели посредине на троне, пить и есть им не полагалось.

    Рассмотрев невесту, Фотий повеселел: девушка выглядела лучше, чем ему казалось когда-то; слава Богу, мало что взяла от отца - носик милый, губы не такие здоровые, пальчики изящные. Без конца краснела и все время отводила глаза, словно опасалась пересечься с женихом взглядом. Он, когда совсем успокоился, сделал первую попытку завязать разговор:

    - Скоро отплываем в Италию.

    Евфимия утвердительно наклонила голову:

    - Да, мне папенька давеча рассказывал…

    - Буду во главе конного отряда.

    - Конным, верно, легче, чем пешим?

    - Это уж зависит от ситуации. Раньше я сражался в пехоте, но потом овладел верховой ездой в совершенстве.

    Дочка Иоанна всё-таки решилась и тревожно посмотрела на будущего мужа:

    - Но ведь вы не погибнете, Фотий?

    Молодому человеку сделалось приятно: и вообще от вопроса (значит, он ей не безразличен!), и от собственного имени, ненароком слетевшего с этих нежных уст. Улыбнулся и произнёс:

    - Может, и погибну. На войне всякое случается.

    Наречённая искренне воскликнула:

    - Ах, прошу, умоляю, не пугайте меня, пожалуйста!

    Тот пожал плечами:

    - Будто вы не знаете, что такое война!

    - Представляю, конечно, но в какой-то дымке, чисто умозрительно… В нашем доме нет мужчин-военных. И теперь… со всей очевидностью… Разве вам не страшно?

    Прежде чем ответить, несколько мгновений подумал.

    - Раньше было страшно. А теперь в основном привык. Накануне не по себе, а включившись в общее дело, как-то забываешь о вчерашних тревогах.

    Вёз конца волноваться вредно - паникёрам не место в армии.

    Девушка сказала чуть слышно:

    - Постарайтесь не рисковать попусту.

    Он спросил:

    - Значит, огорчитесь, если меня не станет?

    Взглядом упрекнула его:

    - Разумеется, огорчусь, буду горько плакать. Сами понимаете. Мы ведь не чужие теперь. всё-таки жених и невеста. - Тяжело вздохнула. - И молиться Пресвятой Богородице каждодневно буду за вас.

    На душе у Фотия разлилось такое тепло, что ему без труда далась следующая фраза:

    - Я в Италии напишу вам письмо и затем передам с оказией.

    - Чрезвычайно обрадуюсь. И отвечу незамедлительно.

    Гости поднимали кубки за молодых. Велисарий, лёжа голова к голове с Иоанном, говорил, что надеется на молниеносный удар по врагу:

    - Думаю, кампания завершится быстрее, чем в Африке. Разница большая: там вандалы и мавры, зачастую подозрительно относящиеся к ромеям, здесь наоборот - население ждёт прихода византийского войска и конца владычества готов. Мы сметём неприятеля без больших потерь.

    Но Каппадокиец отзывался не столь оптимистично:

    - Дай-то Бог, дай-то Бог, но боюсь, война встанет нам недёшево. Италийцы к эллинам и варварам относились всегда по-разному, так что повсеместной поддержки можете не ждать. А тем более, Папа Агапит - ставленник Теодата и не хочет военных действий.

    Лис парировал:

    - Папа в Константинополе и не может влиять на события прямо. Он фактически у нас под арестом. Если надо, император его сместит и посадит своего человека - Вигилия.

    - Я бы поостерегся. Может выйти раскол Церквей.

    - Он уже идёт - между ортодоксами и монофиситами…

    Иоанн продолжил:

    - …между православными и арианами, несторианами, павликанами, богомилами, монтанистами, савватианами… Так ещё не хватало между нами и Римом!

    Но стратиг только отмахнулся:

    - Я уверен, что италийцы будут нас встречать как освободителей. Хочешь, об заклад будем биться - к лету следующего года мы отпразднуем новый мой триумф?

    - Не люблю пари, это не в моих правилах.

    Велисарий захмыкал:

    - Просто ты боишься! Ставлю тысячу либров золота.

    У того глаза вылезли на лоб:

    - Ничего себе! Это же семьдесят две тысячи солидов!

    - Испугался?

    - Если проиграю, не расплачусь.

    - Хорошо, твоя ставка?

    У эпарха двора заблестела лысина от пота:

    - Я не знаю, право… Ты меня смущаешь. Ладно, будь по-твоему: тысяча либров и ни фолла меньше. Всё равно я выиграю, и тебе платить.

    - Мы ещё посмотрим!

    И Прокопий разбил их рукопожатие.


3


    Весть о высадке армии Велисария на Сицилии Теодат получил в июле и схватился за голову: он за две недели до этого бросил своих лучших полководцев в Далмацию - воевать против наступавшего с севера Мунда и его сына Маврикия. Как и чем сражаться на два фронта, гот не знал. Суеверный и мнительный по натуре, он пошёл в синагогу к раввину Симону бен Лазару, слывшему на всю Равенну провидцем, и велел ему погадать, что же будет с ними в дальнейшем. Иудей велел собрать тридцать поросят, запереть их по десять штук в трёх отдельных комнатах, на одной повесить табличку «Готы», на второй - «Италийцы», а на третьей - «Ромеи» и держать без воды и корма неделю. И затем посмотреть, что же получилось. В результате в комнате «готов» выжили только два поросёнка. «Италийцы» остались все, но у половины из них вылезла щетина. А «ромеи» не пострадали никак. Теодат впал в уныние, проклинал себя за убийство Амаласунты и прикидывал, как бы по примеру Гелимера сдаться в плен на выгодных условиях.

    Между тем два события резко изменяли его настроение к лучшему.

    Первое случилось в Далмации: оба войска, готов и ромеев, встретились в районе Салона (там, где нынешний Хорватский Сплит), Мунд вошёл в город и послал сына с группой переговорщиков - об условиях сдачи армии неприятеля. Но враги сдаваться не собирались, захватили Маврикия и убили. Разъярённый Мунд бросился в наступление, обратил готов в бегство, но и сам погиб. Так сбылось пророчество римской ясновидящей: «Africa capta mundus cum nato peribit» - «Когда будет завоёвана Африка, мир сгинет со своим потомством» (дело в том, что гепидское имя «Мунд» совпадает с латинским словом «мир», то есть, значит, сгинет не мир, а Мунд и рождённый от него!).

    В то же самое время к Велисарию прибыл из Карфагена человек от евнуха Соломона: в городе восстание, армия бунтует. Федераты выступали по трём причинам: им задерживали жалованье - раз, не раздали земельные участки, как обещали, - два, и к тому же запрещали проводить церковные службы по арианским канонам - три. А ещё из Константинополя в Ливию тайно приплыли четыреста вандалов, некогда сопровождавших Гелимера, и теперь готовят убийство Соломона, чтобы вновь прийти к власти.

    Поначалу Лис не слишком озаботился этими проблемами (все-таки считал для себя главным наступление с Сицилии на Неаполь) и послал на подмогу Соломону небольшой отряд во главе с Мартином и своим полномочным представителем - Прокопием.

    Те попали в Карфаген в самый разгар событий. Заговорщики-вандалы и восставшие федераты объединились, выбрали своим главарём Феодора из Каппадокии и напали на королевский дворец - Палатий. Перебили охрану, умерщвляли всех, не жалея ни стариков, ни женщин, но войти в домовую церковь, где укрылся Соломон со своими близкими, тем не менее не решились. И как раз ударил отряд Мартина: конники прорвались из гавани в центр города, заняли Палатий и освободили скопца. Тот вначале возблагодарил небо, но когда узнал, что в отряде освободителей только двести пятьдесят человек, снова загрустил и сказал печально:

    - Дело гиблое, так как у противника - несколько тысяч.

    - Надо убедить Феодора не сражаться против нас, - предложил Прокопий. - Я его знаю лично, он человек разумный, к императору относится с уважением.

    - Что ж, попробовать можно, - согласился Мартин.

    Дом Феодора находился в стадии от центра - на границе старого города и Мегары. Пятьдесят конников-ромеев окружили его и блокировали охрану. Главарю мятежников ничего не оставалось, как пойти на переговоры. Предложил гостям отобедать в триклинии. Но ромеи, побоявшись отравления, сухо отказались и потребовали немедленно прекратить беспорядки.

    Феодор - худощавый мужчина с чёрной бородой и одним левым глазом (правый, рассечённый саблей в бою, вытек и зарос) - отвечал спокойно, даже улыбаясь слегка:

    - Это невозможно при всём желании. Армия взволнована и на грани срыва. Успокоить солдат мог бы Велисарий, но, как видно, у него иные заботы.

    Соломон спросил:

    - Хорошо, если ты не против, мы тебя назначим командиром военного отряда города и посадим в Палатии. Сами же отправимся на Сицилию - привезти сюда Велисария.

    - Обещаете, что, придя сюда, он меня не казнит?

    - Слово аристократа и магистра.

    - Возражений нет.

    Под покровом ночи сели на корабль, попрощались с Феодором и отплыли на триста стадий. Но затем, оказавшись в безопасности, развернулись и пристали на границе Ливии и Нумидии. Здесь Мартин с небольшой охраной сошёл на берег и отправился к Валериану за помощью. А Прокопий и евнух взяли курс на Сицилию.

    Велисарий, конечно, в первую минуту был разочарован неудавшейся миссией историка, проклинал Соломона, федератов и вандалов вместе с Феодором, но довольно быстро взял себя в руки и сказал:

    - Делать нечего, надо ехать в Африку. Я беру с собой Ильдериха, сто его копьеносцев и, естественно, Соломона.

    У Прокопия вытянулось лицо:

    - Как, и всё? Против нескольких тысяч бунтовщиков?

    - Пару тысяч наберём из ратников Валериана и Мартина, думаю, достаточно.

    - Чересчур рискованно, консул.

    Лис опять взорвался:

    - Да, и что с того?! Не могу оголять Сицилию! Мне ещё Италию завоёвывать с этими людьми!

    - Если вы погибнете в Карфагене, завоёвывать Италию будет некому.

    - Ладно, не накаркай! - успокоился и проговорил без надрыва: - Оставляю тебя, Прокопий, вместе с Фотием. Главное - не допустить разложения армии. В случае опасности шли