Book: В объятиях принцессы



В объятиях принцессы

Джулиана Грей

В объятиях принцессы

© Juliana Gray, 2004

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Хольштайнский собор

Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф, Германия

Октябрь 1889 года


Поспешно вызванный сотрудник похоронной конторы перепутал туфли на ногах ее мужа, и Луиза могла думать лишь о том, что их необходимо поменять местами.

Бедный Петер не должен отправиться в лучший мир, имея на правой ноге левую туфлю, а на левой – правую. Хотя в каком-то смысле это очень уместно. И прекрасно характеризует Петера. Этот высокий худой нескладный мужчина с большими, слегка оттопыренными ушами и в очках с толстыми линзами, вечно уткнувшийся в книгу, никогда, по крайней мере до их свадьбы, после которой Луиза наняла для него хорошего лакея, не надевал носки одинакового цвета. Его галстук постоянно окунался в суп, правая манжета – в чернила, а во время их брачной ночи в прошлом июне он…

Впрочем, это не важно. Он все понял сам, заглянув в книгу по анатомии. Но все равно он был ее мужем, принцем-консортом Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, и заслуживал внимания. Он должен выглядеть достойно, а не так, словно ноги отрубили и поменяли местами.

Луиза сделала знак священнику.

– Да, ваше высочество? – тихо прошептал он.

– Позаботьтесь, чтобы принцу-консорту правильно надели туфли, прежде чем начнется публичное прощание.

Священник покосился на пару гробов, стоящих у алтаря Хольштайнского собора.

– Конечно, ваше высочество, – проговорил он.

Выполнив свой долг по отношению к Петеру, Луиза обратила внимание на другой гроб, в котором лежало тело ее отца, легендарного князя Рудольфа. Он был потрясающе красивым, решительным и энергичным мужчиной. Правда, он так и не сумел произвести на свет законного наследника мужского пола, и вовсе не потому, что не старался. И четыре жены, каждая из которых была моложе предыдущей, не смогли ему в этом помочь. Рядом с ним его зять казался карликом. Плечи князя Рудольфа были в два раза шире, шея – толще, бедра – массивнее. Даже его нос был устремлен вверх с большей уверенностью в себе. Его погребальные одежды были отделаны мехом горностая, а туфли, конечно же, не были перепутаны.

«Проснитесь! Встаньте! – Луиза мысленно обратилась к мужчинам, лежащим в гробах. – Вы не можете быть мертвы. Еще два дня назад вы прогарцевали на роскошных конях по двору и, выпив по прощальному кубку вина, поскакали по опавшей листве в Швайнвальд. Вы подгоняли коней, вдыхали прохладный чистый воздух. Вы были живы».

Живы.

Мужчины, лежащие в гробах, оставались неподвижными. Ни одна ресница не дрогнула. Лица были застывшими, словно восковые маски.

Справа от себя Луиза услышала сдавленное рыдание. Наверное, это Стефани, ее младшая сестричка. Эмили всегда вела себя со сдержанным достоинством, не показывая своих чувств.

Снова послышались рыдания, на этот раз за спиной Луизы.

Одна из плакавших женщин, несомненно, была баронессой фон Карпельтунель. Все знали, что ее муж, барон, является отцом только двух из ее пятерых детей.

И словно прорвалась плотина – придворные дамы и горожанки, пришедшие в собор, чтобы проститься с королевскими особами, громко зарыдали. Их голоса эхом отражались от стен Хольштайнского собора. Официальные возлюбленные, случайные любовницы и многочисленные безымянные девицы, которых князь Рудольф использовал как удобные инструменты для получения чувственного наслаждения, оплакивали его уход на небеса.

Луиза перекрестилась и поднялась с колен. Теперь она стала правительницей Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа и была обязана прекратить столь недостойное проявление эмоций.

Она кивнула священнику и подошла к гробам.

В соборе громко зазвучал орган – подарок герцога Олимпии, брата первой английской супруги князя Рудольфа, по случаю бракосочетания сестры. Луиза остановилась рядом с гробом отца. Возможно ли, что в этом не утратившем своей красоты теле больше нет души князя Рудольфа?

«Auf wiedersehen», – мысленно проговорила она и сама удивилась тому, что обратилась к отцу по-немецки. В семье говорили только по-английски. Князь Рудольф учился в Англии, его супруга была англичанкой, и они обычно каждое лето проводили в Англии, навещая родственников.

Но последнее прощание было произнесено по-немецки.

Auf wiedersehen. До встречи.

Сестры стояли за спиной Луизы, ожидая своей очереди отдать последнюю дань уважения отцу. Луиза перешла ко второму гробу.

Петер. Ее старый друг. Ее супруг. Зимой, последовавшей после смерти в родах четвертой жены князя Рудольфа, отец как-то раз призвал Луизу в библиотеку и сказал, что отказался от надежды произвести на свет наследника и потому сделает ее наследницей престола, – по этому поводу будет проведена соответствующая государственная церемония. Ей придется сразу выйти замуж, чтобы народ не сомневался в сильном лидерстве, равно как и в том, что престол не останется без наследника.

Да и какие подданные не порадуются королевской свадьбе?

Отец выбрал для нее Петера, и Луиза не возражала. Она знала его всю свою жизнь – сына принца соседнего Баден-Черрипита. Парень был очень милым, во всяком случае, в сравнении с большинством других джентльменов, и довольно красивым, если, конечно, убедить его прибегнуть к услугам лакея. Да и какой смысл возражать? В конце концов, она – принцесса и всегда знала, что принадлежит государству, народу Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, а не себе. Такова была цена ее привилегий. Ее долг. Она же не жалуется, что по утрам должна вставать и одеваться. Или дышать.

Луиза всмотрелась в застывшее лицо Петера, в его худое тело, облаченное в пышные погребальные одежды, и почувствовала холодную ярость. Петер тоже выполнял свой долг. Он женился на ней, выдержав скучнейшую трехчасовую церемонию, переехал в Хольштайнский замок, без жалоб взял на себя обязанности принца-консорта.

И только для того, чтобы нарваться в лесу на засаду. Его застрелили, словно бродячую собаку, и бросили умирать.

Рядом с ней тихо плакала Стефани, уткнувшись лицом в белый кружевной платочек. Плечи Эмили сотрясались.

И только Луиза не плакала. Слез не было. Она не хотела терять время на бесполезную скорбь.

«Auf wiedersehen», – мысленно сказала она Петеру, отвернулась и пошла по центральному проходу собора, не глядя по сторонам. Ее сестры и группа священнослужителей поспешно направились за ней.

Воздух был прохладным, как это всегда бывает ранней осенью. Вдали над крышами возвышались увенчанные шапками снега Альпийские горы. На площади перед собором собрались тысячи людей. Луизу встретили зловещим молчанием. Интересно, это их дань уважения погибшему принцу или они не одобряют ее в роли новой правительницы? Что владеет толпой на Соборной площади – почтительная симпатия или возмущенное недовольство?

В некотором отдалении ожидала длинная вереница карет. Луиза направилась к самой первой из них – карете принца Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, – которая теперь по праву принадлежала ей. Карете было уже двести лет, но каждый год ее заботливо ремонтировали и подкрашивали под бдительным присмотром главного кучера. Бархатной обивкой занимались специально обученные швеи. Лакей открыл дверцу и помог Луизе подняться по ступенькам. Она села на мягкие подушки. Одна.

Впрочем, она была не совсем одна. Прятавшийся среди подушек на противоположном сиденье Куинси поднял голову и жалобно взвыл. Его тонкий хвостик несколько раз стукнул по подушке.

– Чего ты ждешь? – Луиза протянула руки, и маленький корги прыгнул ей на колени. – Ты дрожишь, бедный малыш. Успокойся, все в порядке.

Карета тронулась. Через окна Луиза видела двух сопровождающих ее верховых. Их парики курчавились, золотые галуны сверкали. Осеннее солнце заливало мостовые, кирпичные стены жилых домов и магазинов, строгие римские колонны городской ратуши, элегантный мраморный фасад новой гостиницы…

Луиза выпрямилась и потянулась к окну. Сидящий на ее коленях дрожащий Куинси снова нервно взлаял. Она машинально погладила песика.

Недавно построенный отель «Хольштайн» располагался на Баденштрассе.

Эта улица вела не к замку, а от него.

Она постучала по крыше:

– Эй, вы!

Ответа не последовало.

Она постучала еще раз.

Карета набирала скорость. Скакавший за левым окном верховой пустил лошадь с медленной торжественной рыси в галоп. Только сейчас Луиза обратила внимание на грубые черты лица под белым париком и церемониальной шляпой.

Это лицо было ей незнакомо.

– Что случилось, Куинси? – Она посмотрела на испуганную собачонку, а потом снова в окно. Куинси вскочил на тоненькие лапки и визгливо залаял. Луиза обняла маленькое тельце собачки одной рукой, а другой потянулась к дверной ручке. Когда ее пальцы коснулись гладкого дерева, карета резко свернула за угол. Теперь было очевидно, что они направляются к выезду из города, к открытой дороге и Швайнвальду, где были убиты ее отец и муж.

Эта мысль была последней. Центробежная сила бросила ее к противоположной стенке кареты, Луиза сильно ударилась головой и потеряла сознание.

Глава 1

Лондон

Ноябрь 1889 года


Граф Сомертон откинулся на спинку стула и уставился на побледневшего мужчину, стоящего на краю антикварного ковра перед его столом.

Конечно же, тот стоял. Всякие мелкие сошки не должны чувствовать себя комфортно в его присутствии.

Граф позволил напряженному молчанию зажить собственной жизнью, стать третьим существом, присутствующим в комнате, сгущающимся облаком ожидания.

Мужчина беспокойно переминался с ноги на ногу. По его щеке, вдоль тонкого вертикального шрама, медленно стекала капелька пота.

– Вам жарко, мистер Нортон? Мне кажется, что здесь довольно прохладно, но, если хотите, можете открыть окно.

– Нет, спасибо. – Голос Нортона отвратительно дрожал.

– Может быть, немного шерри? Чтобы успокоить нервы?

– Нервы, сэр?

– Да, мистер Нортон. – Сомертон улыбнулся: – Точнее, ваши нервы, поскольку я считаю, что никто не может прийти с докладом о таком грандиозном провале, как ваш, не чувствуя хотя бы легкой нервозности. – Его голос разил, словно кинжал.

Нортон судорожно сглотнул. Его адамово яблоко дернулось.

– Сэр…

– Слушаю вас. Что вы хотите сказать? Сэр, я проявил вопиющую некомпетентность и понимаю это. Или, может быть, сэр, мне ничего не известно о фатальных последствиях неудачи в этом деле. – Он снова улыбнулся: – Так просветите же меня скорее, если вам не трудно, мистер Нортон.

– Сэр… Да, мне очень жаль, что я… в ходе…

– Вам жаль, мистер Нортон, что вы позволили моей жене, графине Сомертон, женщине, совершенно не сведущей во всевозможных уловках и ухищрениях, прошлой ночью каким-то образом ускользнуть от вашего старательного наблюдения. – Граф подался вперед и забарабанил пальцами по столу: – Иными словами, сбежать от вас, мистер Нортон.

Нортон достал из кармана платок и вытер пот с висков. Его узкое и совершенно не примечательное лицо – такая внешность очень полезна, учитывая выбор профессии, – стало землисто-серым.

– Сэр, я осмелюсь предположить, что леди Сомертон… что ваша супруга умнее, чем…

Сомертон громко стукнул кулаком по столу:

– Она моя жена, Нортон, и она сбежала от вас.

– Сэр, за все недели, что я вел за ней наблюдение, леди Сомертон не вызвала никаких подозрений. Она никуда не ездила – только к своей кузине леди Морли…

– Которая, несомненно, ей во всем помогает. И она время от времени следила за мной, разве нет?

– Да, но…

– Это значит, что у нее нет ни благоразумия, ни понятия о приличиях.

Массивная челюсть Нортона задвигалась. Он опустил глаза и принялся изучать антикварный ковер.

– Сэр, я чувствую…

– Вы чувствуете? – рявкнул Сомертон. – Вы чувствуете, мистер Нортон? Позвольте заметить, что ваши чувства не имеют ничего общего с моими делами. Моя супруга, графиня Сомертон, состоит в любовной связи с другим мужчиной. Причем я считаю, что она переписывается с ним уже очень давно, возможно, со дня нашей свадьбы. Ваша задача – единственная задача, которую я поставил перед вами, лучшим сыщиком Лондона, – получить доказательства этой связи и принести их мне. Вам платят не за то, чтобы вы чувствовали.

– Сэр, я…

– Посмотрите на меня, мистер Нортон.

Эразм Нортон, самый ловкий и грозный убийца на Британских островах – известно, что он убивал одним точным ударом в голову, – поднял глаза и взглянул на собеседника. На короткое мгновение в груди графа мелькнуло нечто вроде сожаления.

И исчезло.

– Поверьте мне, мистер Нортон, – сказал Сомертон самым любезным тоном, на какой был способен. – Я прекрасно вас понимаю. Она очень красивая женщина, не правда ли? Красивая и грациозная. Глядя, как она невинно улыбается или занимается своими обычными делами, ни за что не подумаешь, что она может опозорить кого бы то ни было, не говоря уже о собственном муже. Я вижу, что вы тоже оказались под действием ее чар, и вряд ли могу вас за это винить. Я и сам совершил такую же ошибку, быть может, даже более тяжелую – ведь я женился на ней. – Слово «женился» он не проговорил, а прорычал.

– Если мне будет позволено сказать, сэр…

Сомертон встал.

– Вам платят за то, чтобы вы отбросили все чувства, мистер Нортон, все ошибочные представления и сделали дело. Иначе мне придется подумать о средствах, с помощью которых ваши чувства можно будет насильственно извлечь из вашего некомпетентного сердца. – Он подался вперед и понизил голос: – Вы меня поняли, мистер Нортон?

– Но, сэр! – Нортон встрепенулся и стал похож на возмущенного попугая. – Она невиновна! Я могу поклясться жизнью!

– Невиновна? – взорвался Сомертон. Всю жизнь он боролся со вспышками неконтролируемой ярости, и теперь от прилагаемых титанических усилий его даже бросило в жар. – Я вас правильно понял, Нортон? Вы хотите сказать, что я ошибаюсь в отношении собственной жены?

Нортон открыл рот и сразу закрыл его.

– Не то чтобы вы ошибались, сэр… Это не вполне правильное слово… Просто я…

Сомертон медленно обошел стол. Нортон замолчал, следя глазами за передвижениями графа.

Сомертон остановился в нескольких дюймах от долговязой фигуры Нортона. Они были примерно одного роста. Вблизи их можно было принять за братьев – оба высокие, крепко сбитые, мускулистые. А их физиономии могла бы назвать приятными только беззаветно любящая мать.

Вряд ли кто-то взялся бы утверждать, что женщина, давшая жизнь Сомертону, была таковой.

– Мистер Нортон, – сказал он, – по-моему, наш разговор затянулся. Или вы выполните свою работу, или вернете все полученные вами деньги. Другого варианта нет. Мы уже работали вместе и раньше, и вам хорошо известны мои правила.

Темные глаза Нортона сверкнули. Он дважды моргнул.

– Вы можете идти.

Нортон повернулся и направился к двери. Сомертон провожал его взглядом, пока мужчина не подошел к двери, и снова его окликнул:

– Да, еще одно, мистер Нортон.

Тот замер, ухватившись за дверную ручку.

– Я заметил, что вы позволили леди Сомертон время от времени следить за мной по вечерам, когда я занимаюсь делами. Это опасное занятие.

– Я ни на секунду не упускал ее из виду, сэр, находился к ней так близко, как только можно, не обнаруживая себя, – сказал Нортон от двери.

– Позвольте мне прояснить один момент: если с головы леди Сомертон упадет хотя бы один волосок, вы умрете, мистер Нортон. Я сделаю это лично. Вы меня поняли?

Нортон еще крепче сжал дверную ручку, словно опасался, что его унесет ледяным ветром, исходившим от Сомертона.

– Я вас понял, сэр.

– Прекрасно.

Лорд Сомертон снова сел, больше не обращая внимания на посетителя. Дверь открылась и закрылась, тихо скрипнув, и в комнате воцарилось молчание. Глубокую тишину нарушало только ритмичное царапанье пера Сомертона – он заканчивал письмо, от которого его отвлекло появление Нортона.

В дверь постучали.

Граф поставил свою подпись, внимательно прочитал написанное, промокнул чернила на странице и только после этого ответил:

– Войдите.

В дверном проеме показался лакей:

– К вам мистер Маркем, сэр.

– Мистер Маркем?

– Претендент на должность секретаря, сэр. – Голос лакея едва заметно повысился на слове «сэр», превращая утверждение в вопрос. И слуги, и пэры королевства, как правило, прибегали к этой голосовой уловке, обращаясь к лорду Сомертону. Он никак не мог понять почему.



– Пусть войдет.

Сомертон сложил письмо, вложил его в конверт и сам написал адрес. Ему надоела эта скучная и отнимающая много времени работа. Хорошо бы новый претендент оказался подходящим малым. Впрочем, надежда на столь благополучный исход была слабой. По непонятной причине ему катастрофически не везло с секретарями.

Лакей растворился в полумраке холла. Сомертон взял список, подготовленный час назад, – еще одна работа, от которой ему очень хотелось бы освободиться, – и поставил маленькую галочку напротив слова «Ирландия». В списке осталось еще два слова: «секретарь» и «жена».

Теперь он займется первым. О втором граф предпочитал не думать.

В камине потрескивали угли. На этой неделе в Лондоне стало прохладнее и привычные миазмы желтого тумана сделались гуще, окутывая плотной завесой улицы и здания столицы, – миллионы дымоходов выбрасывали столбы дыма во влажную атмосферу. На следующей неделе предстоял переезд в Сомертон-Хаус на рождественские праздники. Каждый день охота, каждый вечер выпивка. Бесстрастное лицо супруги за столом, монотонный голос сына, отвечающего «да, сэр» или «нет, сэр» на немногочисленные вопросы, которые Сомертону удавалось придумать.

В общем, все как обычно.

Дверь открылась. Сомертон сцепил пальцы.

– Ваша милость, мистер Маркем.

В комнату вошел молодой человек.

– Доброе утро, мистер Маркем. – Сомертон взглянул на часы, стоящие на каминной полке. – Надеюсь, час для вас не слишком ранний.

– Вовсе нет, ваша милость. Спасибо за то, что согласились встретиться со мной. – Мистер Маркем вошел в круг света, отбрасываемого лампой, и что-то в животе Сомертона дрогнуло.

Несварение, должно быть.

Все претенденты на должность личного секретаря графа Сомертона были молодыми людьми. Но этот оказался моложе всех. Ему было никак не больше восемнадцати лет. Простой черный шерстяной костюм выглядел на его мальчишеской фигуре слишком свободным. Лицо было удивительно гладким, без каких-либо намеков на усы или бороду. Темно-рыжие волосы тщательно уложены и покрыты толстым слоем помады. Симметричное лицо этого мальчика с тонкими изящными чертами было изысканно красивым.

Но в его движениях не было ничего мальчишеского. Расправив узкие плечи, он прошагал к центру ковра, остановился и сообщил твердым звучным альтом:

– Я пришел на собеседование. Хотел бы занять место вашего секретаря.

Сомертон отложил ручку, проследив, чтобы она лежала строго перпендикулярно краю стола.

– Знаю, мистер Маркем. Вчера я прочитал ваши рекомендации. Их довольно много для такого молодого человека. Удивительно много.

– Надеюсь, вы удовлетворены, сэр, – заявил юноша.

Самоуверенный и дерзкий маленький ублюдок.

Не то чтобы Сомертон считал самоуверенность недостатком. Секретарь должен подходить к своей работе с убежденностью. Именно это качество способно распахнуть перед ним многие двери. Самоуверенный человек легко сделает то, что не удастся робкому.

Но, разумеется, самонадеянность никогда не должна проявляться в отношении к нему, лорду Сомертону.

Граф с интересом взглянул на юношу:

– Не сомневаюсь, мистер Маркем, что атташе посольства в Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофе был вами очень доволен. Насколько я понял, вы оставили это место из-за политической революции?

Последовало секундное колебание.

– Да.

Сомертон покачал головой:

– Надо же такому случиться. Правитель убит, наследницу похитили прямо с похорон. Есть какие-нибудь новости о пропавших принцессах?

– Боюсь, что нет, – ответил мистер Маркем. – Говорили, что они вроде бы уехали с гувернанткой к родственникам в Англию, но это всего лишь слухи. Точно ничего не известно.

– Очень жаль. Должен вас предупредить, что мои требования, вероятнее всего, несколько выше, чем в отсталом, погрязшем в коррупции и преступности германском княжестве.

Что это? Неужели в глазах мистера Маркема вспыхнуло негодование? Но юноша быстро с ним справился, и его лицо стало таким же невозмутимым, как прежде. Еще одно очко в его пользу. Умеет контролировать эмоции.

– В этом несчастном государстве, – холодно проговорил он, – самым строгим образом соблюдались все церемониальные и дипломатические процедуры. Могу вас заверить, что я сведущ во всех аспектах обязанностей секретаря.

– А я могу вас заверить, мистер Маркем, что обязанности моего секретаря отличны от тех, с которыми вы сталкивались раньше.

Маркем удивленно моргнул.

– Но мы, пожалуй, начнем с самого начала, чтобы не подвергать слишком большому испытанию вашу чувствительность. Итак, я начинаю работать сразу после завтрака, который вам будут подавать в комнату. Лично я не люблю компанию ранним утром, а мой личный секретарь не ест за одним столом с прислугой.

– Понимаю.

– Вы приходите в эту комнату в половине девятого. Мы работаем до десяти. Потом сюда подают кофе, и я принимаю посетителей. Это ваш стол. – Сомертон указал на маленький столик, стоящий под прямым углом к его столу. – Вы остаетесь в комнате и делаете записи переговоров, если я не прикажу иначе. Надеюсь, вы умеете писать быстро?

– Я недавно освоил азы стенографии, – уверенно ответил юноша.

– Сюда нам приносят ленч, после чего вы можете распоряжаться своим временем, но обязаны выполнить все поручения ко времени моего возвращения домой – к шести часам. Затем мы работаем еще два часа, и на этом все, поскольку я начинаю одеваться к ужину. Я всегда ужинаю вне дома. Вы можете поесть в столовой, хотя, вероятнее всего, будете в одиночестве, потому что ее милость ужинает в детской с нашим сыном. – Сомертон поздравил себя с тем, что его голос прозвучал совершенно спокойно.

– Я понял, сэр. Значит ли это, что вы одобряете мою кандидатуру? – спросил юноша, слегка наклонив голову. Какие у него высокие скулы! Очень украшают утонченное лицо. Маркем стоял, гордо выпрямившись, держа руки за спиной. Королевская осанка!

«Удивительный… необычный мальчик», – подумал Сомертон.

Он встал.

– Одобряю, мистер Маркем? Ничего подобного. Но мне очень нужен секретарь. А вы, похоже, единственный человек, достаточно дерзкий, чтобы занять это место.

– Судя по всему, вы оказались в трудном положении, сэр?

Эти слова были сказаны так легко и невыразительно, что Сомертону потребовалось время, чтобы понять их смысл.

Что за черт? Мальчишка действительно это сказал?

Трудное положение? Какая наглость!

Сомертон расправил плечи:

– У вас одна неделя, мистер Маркем, чтобы доказать свою компетентность и полезность. Могу добавить, что на этой должности еще никто не задерживался больше двух месяцев. Если вам удастся завоевать мое… какое слово вы употребили, мистер Маркем?

Юноша улыбнулся:

– Одобрение, лорд Сомертон.

– Так вот, если вам удастся завоевать мое одобрение, – фыркнул граф, – то будете получать неплохую сумму – двести фунтов в год, выплачиваемую равными частями в конце каждого месяца.

Две сотни английских фунтов. Целое состояние для нуждающегося молодого человека, делающего первые шаги по карьерной лестнице. Небось это превзошло самые смелые его ожидания. Вряд ли юнец рассчитывал на что-то большее, чем сотня в год. Сомертон вгляделся в лицо Маркема, ожидая увидеть удивление и радостную благодарность.

Не дождался.

Уголки полных розовых губ юноши чуть дернулись.

– Две сотни фунтов? – переспросил он с непередаваемым выражением. Таким же тоном он мог сказать «две сотни выпотрошенных ящериц». – Неудивительно, что секретари у вас не задерживаются надолго, ваша милость. Пожалуй, удивляет то, что вам вообще удается найти претендентов.

Сомертон вскочил:

– Что вы себе позволяете, молодой человек! Две сотни фунтов – это даже слишком щедро.

– Простите, лорд Сомертон, но факты говорят сами за себя. Я – единственный претендент на должность. Очевидно, две сотни фунтов – недостаточный стимул для амбициозного молодого человека, чтобы вытерпеть такого властного, требовательного и холодного деспота, как вы. – Юноша подошел к столу и коснулся длинными изящными пальцами его края. – Позвольте мне сделать встречное предложение. Я буду в течение недельного испытательного срока, начиная с завтрашнего дня, исполнять обязанности вашего личного секретаря. Если условия работы меня устроят, я соглашусь выполнять ее и дальше за триста фунтов в год, выплачиваемые еженедельно авансом. Разумеется, речь идет о полном пансионе.

И наглец, не моргая, уставился на Сомертона. Юноша оставался невероятно… нереально спокойным. На его красивом юном лице не дрогнул ни один мускул.

– Боже мой, – потрясенно пробормотал Сомертон, чувствуя, как пульсирует в висках кровь. Он откинулся на спинку стула, взял ручку и принялся рассеянно вертеть ее в руке. Слава богу, рука не дрожала.

– Итак, сэр? – напомнил о себе юноша. – Мое время ограничено.

– Вы можете идти, мистер Маркем. – Граф махнул рукой в сторону двери.

Юноша выпрямился:

– Хорошо. Желаю удачи, сэр. – Он повернулся и направился к двери воистину королевской походкой, словно возглавлял государственную процессию.

Сомертон дождался, когда он взялся за дверную ручку.

– Да, мистер Маркем. Будьте любезны, скажите дворецкому, чтобы он завтра рано утром организовал доставку ваших личных вещей. Займете комнату рядом с моими апартаментами.

– Сэр? – Наконец-то в голосе невозмутимого юнца прозвучало удивление.

Сомертон взял чистый лист бумаги, положил перед собой и улыбнулся:

– Подозреваю, вы прекрасно подойдете властному требовательному и холодному деспоту.

Луиза закрыла дверь кабинета и привалилась к ней спиной.

Сердце билось громко и часто, словно она только что закончила пробежку вокруг сверкающего чистого Хольштайнского озера. Спасибо накрахмаленному белому воротнику и галстуку, иначе этот человек – Сомертон – своими уверенным проницательными черными глазами непременно заметил бы, как пульсирует жилка у нее на шее.

На нежной женской шее.

Его взгляд, казалось, мог проникнуть под любую маску. Появись у него хотя бы малейшие подозрения, он бы ее уничтожил.

Услышав: «Вы можете идти, мистер Маркем», – Луиза почувствовала, что мир вокруг рушится.

Ну а потом – «Займете комнату рядом с моими апартаментами». При этих словах ее охватило… что? Страх? Облегчение? Предвкушение?

Когда Луиза была маленькой – еще до того, как ее юбки стали длиннее и горничные начали укладывать волосы в замысловатые прически под драгоценной тиарой, – отец часто брал ее с собой в Швайнвальд выслеживать оленя. Они отправлялись ранним утром, когда над влажной травой еще клубился серебристый туман и только цокот копыт разрывал звенящую осеннюю тишину. Тогда Луиза и научилась быть терпеливой, слушать и наблюдать. Она внимательно следила за движениями отца и старательно их копировала. Она была Дианой, девой-охотницей, мудрой и отважной.

Так продолжалось до октябрьского дня, когда ее лошадь захромала и сбросила юную всадницу. Происшествие осталось незамеченным, и знакомые деревья и кустарники Швайнвальда неожиданно стали чужими и страшными. Луиза кричала, свистела, звала на помощь, изо всех сил стараясь не поддаться панике и отчаянно сжимая поводья лошади. В это время из-за кустов вышел черный медведь и остановился в каких-то двенадцати футах от нее.

Они бесконечно долго смотрели друг на друга, она и медведь. Луиза, конечно, знала, что не надо на него таращиться. Необходимо смотреть в сторону и медленно уходить. Но в тот момент все нужные знания вылетели у нее из головы. Она не могла бросить хромую лошадь. Ей некуда было отступать – вокруг не было ничего похожего на убежище. Поэтому она с вызовом уставилась на медведя и не отводила взгляда, как ей показалось, целый час, хотя, вероятнее всего, прошло не больше минуты.

Луиза на всю жизнь запомнила абсолютную черноту медвежьей шерсти. Только в том месте, где на зверя падал чудом проникший сквозь крону деревьев солнечный луч, шерсть отливала золотом. Она помнила его внимательные темные глаза, круглый нос, покрытый узором линий, – как кончик пальца. Она помнила запах гниющей листвы и дуновение свежего ветерка, ласкающего лицо.

Тогда она подумала: «Я умру или буду жить?»

– Сэр, вы пришли к моему отцу?

Луиза вздрогнула и отошла от двери.

Перед ней стоял маленький темноволосый мальчик и с любопытством ее разглядывал. Его черные глазки были в точности такими же, как у лорда Сомертона.

– Простите… – пробормотала она.

– Мой отец. – Мальчик кивнул в сторону закрытой двери. – Вы собираетесь зайти к нему, или он уже вышвырнул вас вон?

– Я… я только что закончил собеседование с лордом Сомертоном. – Луиза с недовольством поняла, что мямлит и запинается. Дети всегда заставляли ее нервничать. Они, казалось, все видели, все замечали, и Луиза не могла угадать, что происходит в их головах. А этот ребенок был хуже остальных. Он взирал на нее с откровенным любопытством и без улыбки, а его глаза были слишком похожи на те, которые буравили ее на протяжении всего собеседования. Она чувствовала, что должна что-то сказать, ничего не смогла придумать и спросила: – Вы – сын лорда Сомертона?

Мальчик кивнул.

– Филипп, – представился он и с важностью добавил: – Лорд Килдрейк.

– Понимаю.

– Думаю, он уже вышвырнул вас вон. Ничего страшного. Встряхнитесь. Так мама всегда говорит. Встряхнитесь и попробуйте еще раз. Позже. Когда у него будет хорошее настроение.

– Понимаю.

Юный лорд Килдрейк вздохнул, намотал на пальчик прядь волос, подергал ее и снова вздохнул.

– Проблема в том, – сообщил он, – что он никогда не бывает в хорошем настроении.

Со стороны холла послышались шаги. И голоса. Дворецкий отдавал приказы. Женщина – наверное, леди Сомертон – позвала мальчика.

Он не бывает в хорошем настроении. Никогда.

В тот далекий день Луиза выжила, но не потому, что сразила медведя силой взгляда. Тогда лесная тишина неожиданно наполнилась стуком копыт, и на поляне появился князь Рудольф на белом скакуне. Он поднялся на стременах, бросил поводья, вскинул ружье и на полном скаку застрелил медведя.

Луиза взглянула на маленького мальчика. Он уже утратил к ней интерес, испустил еще один вздох и медленно побрел на голос матери, продолжая накручивать на палец свои мягкие локоны.

Ее отец мертв. Ее муж мертв. Ее сестры и гувернантка где-то прячутся.

Она осталась одна.

Луиза решительно выпрямилась и поправила рукава. Надо делать свое дело, и будь что будет. Другого варианта все равно нет.

Глава 2

В день пятнадцатого дня рождения отец графа Сомертона наконец обратил внимание на сына.

– Становишься мужчиной, мой мальчик? – буркнул он. – Вы только посмотрите, какие у него широкие плечи!

Лорд Сомертон – тогда просто Леопольд, виконт Килдрейк – засиял от переполнявшей его гордости. Днем раньше он приехал из школы на каникулы, но, кроме дворецкого, который организовывал его поездку, никто в доме не заметил его появления.

– Да, сэр, – сказал он.

– Тебе уже четырнадцать, не так ли?

– Сегодня исполнилось пятнадцать, сэр.

– Сегодня? Боже правый! – Граф слегка наклонил голову. – Должно быть, ты уже вовсю ухлестываешь за горничными?

Юный Леопольд почувствовал внезапный страх, как будто отец прочитал его самые сокровенные мысли. Не то чтобы он действительно совратил хотя бы одну горничную – он бы никогда не осмелился вторгнуться на территорию отца, – но с удовольствием посматривал на них издалека. Полные груди, круглые попки и… Он сцепил руки за спиной и что было сил впился в них ногтями. Неуправляемое молодое тело слишком явно реагировало даже на мысли о женской плоти.

– Нет, сэр, что вы!

– Нет? – Граф озадаченно хмыкнул. – Ну, тогда пойдем со мной.

Было уже десять часов вечера, и Леопольд, поужинав в одиночестве в огромной столовой, направлялся в свою комнату, чтобы лечь спать. (Мать той ночью собиралась успеть на три разных бала и поужинала в своей гардеробной во время двухчасовых сборов.)

– Да, сэр, – сказал он и вышел из дома вслед за отцом к ожидавшей у крыльца карете. Они вместе поехали в любимый бордель отца, где Леопольд лишился девственности, отдав ее пухлой сорокалетней шлюхе, а его отец в это время в соседней комнате испустил дух от удара.

Память человеческая причудлива. Леопольд почти ничего не помнил о своем первом плотском акте, зато так никогда и не забыл, как две проститутки, ублажавшие отца, голыми ворвались в его комнату, отчаянно вереща: «Он мертв! Он мертв! Господи, помилуй!» Леопольд помнил, что на отце были рубашка и штаны, спущенные до щиколоток. Тогда мальчик споткнулся и упал рядом с кроватью, а его сорокалетняя шлюха, тоже голая, хрипло засмеялась:



– Значит, теперь ты граф, малыш, а твое семя во мне. Ха-ха!

Он покраснел от унижения и гнева. Отцовы проститутки продолжали визжать и рыдать, но тут наконец подоспела хозяйка заведения, быстро привела в порядок женщин, организовала тайный визит дружелюбно настроенных полицейских инспекторов, извинилась перед новым графом Сомертоном и выразила надежду, что он будет посещать Гарриет и других ее девочек не реже, чем его отец.

Он так и делал.

Гарриет и сейчас сидела перед ним – другая Гарриет, намного моложе и симпатичнее, но такая же опытная. Ее фиолетовые юбки закрывали ноги до самых кончиков пальцев, а платье на пышной груди было застегнуто на все пуговицы. Так она была одета по случаю дневного времени. Корсетных дел мастерица, должно быть, превзошла саму себя, потому что талия Гарриет казалась такой же тонкой, как ее шея.

Женщина открыла бутылку бренди, щедро плеснула его в чай и тщательно размешала напиток хорошо отполированной ложечкой из шеффилдского серебра. Держа в руке бутылку, она вопросительно взглянула на Сомертона, но тот покачал головой.

– В ответ на ваш вопрос могу сказать следующее. – Гарриет сделала большой глоток чая и одобрительно кивнула. – Его милость за последние две недели несколько раз посещал мое скромное заведение, но с ним никогда не было вашей супруги.

– Ты видела всех его спутниц? И хорошо их рассмотрела? Она, разумеется, постаралась изменить внешность.

Гарриет взглянула на него с терпеливой снисходительностью – подобные взгляды Сомертон ненавидел больше всего на свете.

– Да, сэр. Я всегда встречаю всех его спутниц и тщательно их рассматриваю. И на прошлой неделе, и на позапрошлой… и раньше.

Перед графом стояла нетронутая чашка чая. Напиток уже почти остыл – последний едва заметный завиток пара поднялся с поверхности и растаял в воздухе. Он подался вперед:

– Совершенно очевидно, она оказалась слишком умной для тебя.

– Со всем моим уважением, сэр, могу ответственно заявить: нет. – Гарриет смотрела на него прямо, и речь ее звучала уверенно и твердо. Она всегда говорила медленно, тщательно выговаривая слова, чтобы скрыть выдающий ее низкое происхождение ист-эндский акцент. Прежде чем выкупить бизнес у первой Гарриет, она была лучшей девушкой в заведении, по-настоящему добродушной проституткой, которой нравилась ее работа. Она была осторожной с новичками и необузданной с регулярными посетителями, и потому к ней хорошо относились и те и другие. Теперь она твердой рукой управляла заведением и принимала клиентов, только если они были девственниками, то есть юных, нервных и требующих к себе особого отношения.

Сомертон хлопнул ладонью по столу:

– Она должна была где-то засветиться. А как насчет других заведений?

– Ничего, сэр. Понимаете, Пенхэллоу регулярно обходит заведения – он постоянен как часы. Иногда успевает побывать за ночь в двух или трех. Но он ни разу не приводил с собой даму. Я бы знала. Иногда он появляется с приятелями, и они развлекаются с нашими девушками, как и все порядочные джентльмены. – Закончив фразу, она опустила глаза на чашку, взяла ее и сделала сразу несколько глотков.

Сомертон насторожился. Он допрашивал сотни людей, как правило, при значительно менее благоприятных обстоятельствах, чем эти, и точно знал, когда его собеседник скрывает какой-нибудь важный факт.

Или скорее пытается скрыть. Потому что Сомертон всегда докапывался до правды.

Тем или иным способом.

Он вытянул ногу и поправил острую, как лезвие бритвы, складку на брюках, расположив ее точно посередине колена. Все его чувства обострились, мускулы наполнились силой, готовые к использованию.

– Приводит друзей? Развлекается с девушками?

– Да, сэр.

– И так каждую ночь?

– Не каждую, – поспешно уточнила женщина. – Думаю, три-четыре раза в неделю.

– Значит, регулярно. Достаточно регулярно, чтобы считаться хорошим клиентом, не так ли? Которого тебе не хотелось бы потерять.

Гарриет безразлично пожала плечами:

– У меня до фига клиентов.

Сомертон мысленно поморщился, услышав столь очевидное просторечие.

– Но я подозреваю, что щедрый молодой человек, такой, как Роналд Пенхэллоу, платит лучше, чем многие, разве не так?

– Он платит довольно хорошо, но не хуже и не лучше других. – Губы Гарриет сжались в прямую линию. Создавалось впечатление, что она не хочет, чтобы из ее рта вырвалось на волю что-то лишнее. Она схватила чайник и наклонила его над чашкой, чтобы долить чаю.

За мгновение до того, как из носика полилась горячая вода, Сомертон перегнулся через низкий стол, взял тонкую фарфоровую чашку с блюдца и поднес к свету.

– Хорошая вещь, – сказал он. – Очень хорошая. Твой бизнес, вероятно, идет неплохо, да, Гарриет?

– Терпимо. Спасибо.

Он вернул чашку на место – подставил под дрожащий в женской руке чайник.

– Превосходно. Рад слышать. Полагаю, я тоже внес небольшой вклад в повышение твоего благосостояния.

– Конечно, сэр. Надеюсь, я отработала все ваши деньги.

– Отработала, моя дорогая Гарриет? – Граф засмеялся. Это был тот самый смех, который однажды заставил мужчину, сидевшего напротив него за столом – крепкого, здорового, энергичного и довольно-таки кровожадного мужчину, – лишиться чувств и с глухим стуком рухнуть со стула на пол.

– Сэр, я рассказала все, что знаю.

– Это правда, Гарриет? – Сомертон взял чайник, снял крышку и заглянул внутрь. – Но ведь я просил не об этом. Мне нужны свидетельства. Надежные свидетельства, которые будут приняты в суде, если возникнет такая необходимость, доказывающие давнюю преступную связь моей жены с ее любовником, лордом Роналдом Пенхэллоу, братом герцога Уоллингфорда. – Произнеся эти слова вслух, граф почувствовал горечь во рту. Он представил себе лорда Роналда и Элизабет, кружащихся в танце по бальному залу. Это было шесть лет назад. Сомертон был потрясен выражением обожания, с которым она взирала на своего Адониса, и чувством глубочайшего удовлетворения, которым светились глаза Пенхэллоу. Тогда Элизабет была в розовом платье, словно усыпанном лепестками роз. Оно мягко светилось, когда Пенхэллоу, кружа партнершу в вальсе, увлек ее через открытые французские двери на уединенную веранду.

Гарриет сказала:

– Но таких свидетельств не существует, сэр. Я навела справки. Они ни разу не встречались. Его милость…

Сомертон резко вскочил, опрокинув стул.

– У его милости много друзей, сэр. Последние недели я внимательно за ним наблюдала. – Гарриет посмотрела на упавший стул, потом подняла глаза на Сомертона. Она выпрямилась, ее взгляд был спокойным и уверенным.

Граф почувствовал, как в горле что-то дрожит.

– Ты у него в кармане, не так ли?

– Он платит мне за проведенное в заведении время, как и любой другой клиент.

– И ты что-то от меня скрываешь.

Скулы Гарриет порозовели.

– Я храню его секреты, так же как и секреты любого другого клиента. К вам они не имеют никакого отношения.

– Ты признаешься!

Она встала, держась немного скованно, как женщина, у которой слишком туго затянут корсет.

– Лорд Роналд Пенхэллоу не встречается с вашей женой, сэр, ни здесь, ни в каком-либо другом месте. Это факт.

Сомертону так сильно хотелось ее ударить, что кулаки непроизвольно сжались. Мысленно он видел взлетающие и опускающиеся руки, слышал плач матери и ее крики: «Филипп, прекрати!» А отец продолжал наносить удары, твердя: «Ты шлюха, шлюха, грязная тварь. Ты позволяешь ему трахать себя в собственной спальне!» А сам Сомертон, тогда маленький мальчик, стоял, парализованный страхом, забившись в угол, где его никто не видел, бессильно следя за происходящим, чувствуя удары отца на своем теле и слыша плач матери в своей груди.

Гарриет внимательно наблюдала за графом. Она, несомненно, знала, как обходиться с мужчиной, охваченным страстью.

– Это хорошая новость, – примирительно сказала она, – независимо от того, верите вы или нет.

– Дура, – буркнул граф. Ярость постепенно утихла. Он разжал кулаки и пошевелил пальцами.

Женщина пожала плечами:

– Один из нас глупец, это точно.

Сомертон с шумом втянул в себя воздух. Над его головой ритмично скрипели половицы и мужской голос выкрикивал слово, которое граф никак не мог разобрать. Лицо Гарриет расплывалось перед его глазами.

– Спокойно! – сказала она, обошла чайный стол и подняла упавший стул. – Идите домой и поговорите с женой. Насколько мне известно, она очень милая леди и верна вам. Она непременно снова полюбит вас, если только вы дадите ей шанс.

Сомертон подошел к двери и открыл ее.

– Она никогда меня не любила, – сказал он и вышел в обитый пурпурным бархатом холл, а оттуда в стылую лондонскую ноябрьскую ночь.


Яркое электрическое освещение кафе резало глаза. Луиза остановилась на пороге и растерянно заморгала, тут же заработав неслабый толчок в спину.

– Да проходи же ты, недоумок, – рявкнул кто-то ей прямо в ухо.

Она отпрянула в сторону. Ее нервы и без того были на пределе после долгой дороги и адской толкотни на вокзале. Мимо пробежал встрепанный мужчина с «Дейли мейл» под мышкой и стал в очередь к прилавку. Луиза сморщила нос. Запах теплого хлеба и чая окутал ее, словно плащом.

Рядом со скрипом отодвинули стул.

– Мой дорогой мистер Маркем. Садитесь и выпейте чаю. Вы выглядите измученным.

Луиза повернула голову. У соседнего стола стоял худощавый тщедушный мужчина и с ожиданием смотрел на нее. Справа от него за столом сидела массивная дама в совершенно невероятной шляпе, украшенной по меньшей мере тремя разными видами фруктов из папье-маше. Мужчина широко улыбался. Женщина казалась недовольной.

Луиза глубоко вздохнула, закрыла зонтик и подошла к столу.

– Мистер Динглби, – сказала она, сняла шляпу и положила ее на стол. – И миссис… миссис… – Она закашлялась. – Простите, мэм, не знаю вашего имени.

– Миссис Дьюк, – громогласно объявила женщина, едва шевельнув губами, покрытыми яркой багровой помадой.

– Миссис Дьюк, конечно. – Луиза поклонилась, чтобы скрыть непрошеный смешок, скрививший губы, несмотря на плохое настроение.

Она с самого начала была против этого плана. Ей трудно было даже представить, что дяде удастся это провернуть. Она не верила, что такое может быть – что августейший герцог Олимпия, великий хитрец и кукловод, когда речь шла о людских делах, высоченный мужчина с надменным герцогским лицом, действительно переоделся женщиной. Он стал крупной неповоротливой особой в ужасной шляпе, наложившей на лицо столько грима, что хватило бы труппе Гилберта и Салливана на все летнее турне, а краской для волос можно было покрасить портовый склад.

Получилось довольно-таки забавно – этого нельзя было не признать.

– Мы, похоже, не привлекаем к себе внимания, – заметила Луиза. Она опустилась на стул рядом с герцогом и едва не задохнулась, уткнувшись лицом в огромное, украшенное ярко-красными перьями боа.

– Я всегда говорила, что надо скрываться у всех на виду, – сказала миссис Дьюк, поправила боа и поднесла к губам чашку с чаем, кокетливо оттопырив мизинец.

– Чай выглядит превосходно, – тихо сказала Луиза.

Мистер Динглби решительно ткнул миссис Дьюк в бок.

– Мэм?

– О! – воскликнула она, поставила чашку и потянулась за чайником. – Что это со мной? Где мои манеры? Сливки или сахар, мистер Маркем?

– И то и другое, пожалуйста.

Интересно, где герцог Олимпия нашел женские перчатки такого размера, чтобы налезли на его лапищи? Луиза зачарованно следила, как он ловко наливает чай, потом сливки и добавляет сахар.

Мистер Динглби кашлянул:

– Итак, мой друг, насколько я понял, ваше собеседование прошло успешно и вы скоро приступите к работе в одном из семейств Белгравии?

– Совершенно верно. – Луиза приняла чашку из затянутой в перчатку руки миссис Дьюк. – Я так благодарен вам за то, что вы порекомендовали меня такому хорошему и доброму работодателю. Я перед вами в долгу.

– Помните, мистер Маркем, – сказала миссис Дьюк, – лучший наниматель – это сильный наниматель. Вы определенно преуспеете с его милостью.

– Преуспею? – Луиза сложила губы бантиком. – Что это значит? Какая-то американская фраза?

– Это деловой термин, – сказал мистер Динглби. – Его должен всегда иметь на вооружении амбициозный молодой человек вроде вас.

– Вот как. – Луиза покосилась на свою бывшую гувернантку, чей аккуратный черный костюм и узкие плечи являли собой разительный контраст с экстравагантностью миссис Дьюк, словно газетный лист рядом с одной из невероятных новых французских картин. – Кстати, есть какие-нибудь новости о моих братьях? У них все в порядке? Они преуспевают? Я правильно употребил термин, мистер Динглби?

– Да, вполне. – Мистер Динглби взял кусок хлеба и густо намазал его маслом. – Наш прилежный Тобиас с большим энтузиазмом взялся за обучение своего юного подопечного, весьма испорченного малого, я должен отметить. А наш энергичный юный Стивен – вы не поверите! – всерьез увлекся правом. Я очень доволен.

– А их наниматели? Что они за люди? – Вопрос прозвучал немного резче, чем хотелось Луизе.

Мистер Динглби улыбнулся хитрой кошачьей улыбкой:

– О, могу вас заверить, ваши братья хорошо устроены. Просто отлично. Вам не о чем волноваться.

– Мистер Динглби, я старший брат… глава семьи. Конечно, я волнуюсь. Так было всегда. – Луиза уставилась на манжеты своей рубашки, белые и накрахмаленные, с ничем не примечательными оловянными запонками, которые скорее поглощали, чем отражали свет множества газовых ламп вдоль стен. Девушка снова подумала об ответственности, тяжким бременем лежащей на ее плечах. Она отвечала за сестер, за свой народ. Но пока была бессильна. Она ничего не могла сделать – только горевать и ждать, пока мистер Динглби, ее бывшая гувернантка, и миссис Дьюк, герцог Олимпия, пытаются выследить убийц ее отца и мужа.

Она сделала глоток чая и поставила чашку на блюдце.

Это невыносимо. Вся ситуация невыносима! Она, принцесса Луиза, проводит время, как обычный клерк, барахтается в импровизированном спасательном поясе, в то время как Динглби и Олимпия стоят у руля и ведут корабль.

– Ты слишком важна, – очень тихо сказал мистер Динглби.

Луиза подняла глаза:

– О чем вы?

– Вы трое, и особенно ты, мой дорогой мистер Маркем, очень важны. Поэтому мы прячем вас здесь, переодетыми в мужское платье. Здесь, где никто не станет вас искать. – Глаза гувернантки были полны сострадания. Луиза вздохнула и снова уставилась в чашку.

– Мы – опытные профессионалы, мой мальчик, – фальцетом проговорила миссис Дьюк. – И знаем, что делать. Доверься нам.

– Опытные профессионалы? – Луиза скользнула взглядом по фруктам из папье-маше, по багрово-красным губам миссис Дьюк. – Довериться вам?

– Ты еще не родился, мой дорогой, а я уже знал, что, когда рубят лес, щепки летят, – глубокомысленно изрекла миссис Дьюк.

– И куда дует ветер, – добавил мистер Динглби и откусил изрядный кусок хлеба. На масле остались следы розовой помады.

Луиза тряхнула головой, залпом выпила чай и встала.

– Не знаю, какого черта вы задумали… – Оказалось, что иногда очень приятно не стесняться в выражениях. – Но только мне точно известно одно: я не смогу выносить общество его светлости больше месяца. К Рождеству один из нас непременно убьет другого. Имейте это в виду.

Мистер Динглби встал:

– Превосходно, мистер Маркем. Вижу, мы, как всегда, единодушны. Очень рад, что у вас появились такие превосходные перспективы. – Он напялил на голову коричневую фетровую шляпу. – А теперь, если вы окажете любезность и проводите вашу дорогую старую тетушку…

– Старую? – возмутилась миссис Дьюк, дернув себя за рыжий локон на затылке. – Что значит старую? Да мне всего лишь сорок, и ни днем больше, грубиян!

– Тетушку? – растерянно переспросила Луиза.

– Вашу очаровательную тетушку в ее апартаменты, – продолжил мистер Динглби и похлопал себя по карманам: – Буду вам очень признателен. У меня, знаете ли, дела. Нужно идти.

Луиза перевела глаза на миссис Дьюк:

– В ваши апартаменты, мэм?

– В Баттерси, мой милый мальчик. Там я купила себе с помощью вашего дорогого дяди уютный маленький домик. – Миссис Дьюк подняла свое массивное тело со стула и протянула Луизе руку, с которой свисало боа. – Там все оборудовано по последней моде. Есть водопровод и уборная с настоящим фарфоровым унитазом…

– Дорогая миссис Дьюк! – Мистер Динглби схватил затянутую в перчатку лапищу и весьма чувствительно дернул. – Был очень рад повидаться с вами. Мистер Маркем? – Он повернулся к Луизе и энергично пожал ей руку. – Всего вам хорошего.

– Всего хорошего, – проговорила Луиза, но мистер Динглби уже пробирался между столиками, помахивая черным зонтом. На столах, мимо которых он проходил, дребезжала посуда.

Миссис Дьюк взяла Луизу под руку:

– Мой дорогой мальчик, не надо стоять столбом и ловить мух. Лучше найти экипаж. Нам необходимо кое-что обсудить. – Она склонила утяжеленную фруктами голову к уху Луизы и шепнула: – Наедине.


– Вы хотите, чтобы я для вас шпионила?

Луиза говорила тихо, чтобы не услышал кучер.

Миссис Дьюк просунула руку под шляпу и с удовольствием почесалась.

– Проклятый парик! Голова постоянно чешется и потеет. Чертовски неприятно, но что поделаешь…

– Дядя! – Они ехали по набережной. Вокруг громко свистел промозглый ноябрьский ветер, и Луиза была рада на какое-то время сбросить маску.

Олимпия тяжело вздохнул и негромко ответил:

– Шпион – всего лишь слово, дорогая. Для вульгарных умов и жаждущих сенсаций газет. Им не нужны нюансы. Знаешь, я сейчас с удовольствием бы выпил стаканчик бренди. А ты?

– Как это ни назови, – сказала Луиза, – но я не могу обыскивать письменный стол Сомертона посреди ночи, подглядывать в замочную скважину и все такое. И, помимо всего прочего, меня никто не учил таким делам.

– Тем лучше, – сказал герцог. – Никто не разоблачит любителя. Это профессионалов, как правило, убива… ловят.

– Кроме того, если Сомертон как-то связан с бандой убийц, захвативших мою страну, я отказываюсь терять время на ваши игры. Я хочу выяснить, кто убил отца и Петера, и добиться, чтобы их настигло правосудие. И не желаю бездарно проводить время в чужом доме в Белгравии, вынюхивая и выискивая то, не знаю что. – Луиза изо всех сил стукнула кулаком по сиденью. Оно оказалось мягким, и должного эффекта эта мера не произвела.

– Подобные вспышки гнева, дорогая, раньше тебе были не свойственны, – мягко проговорил герцог.

Девушка рассеянно потерла занывшую руку. Несмотря на мягкость сиденья, она больно ударилась.

– Я зла. И расстроена. Вы мне ничего не говорите, хотя, я уверена, что-то знаете.

– Мне известно очень мало. Когда при родах умерла твоя мать, царство ей небесное, я решил, что должен послать кого-то охранять твои интересы. И отправил мисс Динглби – своего лучшего агента, имей это в виду.

– Да, мне это известно. Вы говорили…

– Совершенно верно. Именно она вскоре сообщила мне о существовании группы анархистов, членов Революционной Бригады «Свободной крови», проклятой общеевропейской организации, весьма сложной по структуре и использующей изощренные методы. Они, как ты знаешь, ответственны за многие преступления и покушения на высокопоставленных лиц, и…

– Я говорила тогда, когда вы впервые рассказали мне об этом, и повторяю сейчас: если мы все это знаем, почему не возвращаемся в Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф и не отдаем их под суд? – Почувствовав боль, Луиза опустила глаза на свои руки. Она так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони.

Олимпия спокойно ответил:

– Потому что тебя убьют в течение одного дня. Эти люди уже создали марионеточное правительство, а члены Братства выполняют для него функцию тайной полиции. Их лидером стал некий местный тип – житель Хольштайна, явный отморозок, не брезгующий ничем. Возможно, он за что-то обижен на твоего отца. И даже Динглби не сумела установить его личность. В Англии полно агентов, занятых поисками принцессы Луизы. Нет, возвращение сейчас невозможно. Здесь ты в большей безопасности. У Сомертона полно недостатков, но он не дает в обиду своих людей. Мы с Динглби разработали план. Когда придет время, мы тебе все расскажем. Ты – приз в большой игре, и мы не можем тобой рисковать. – Герцог шумно вздохнул. – Пока не время.

– Да, конечно, я буду в большей безопасности, суя нос в личные дела графа. – Экипаж резко повернул, Луиза хотела ухватиться за кожаную петлю, чтобы удержаться на месте, но не успела и со всего размаху врезалась в объемистую фальшивую грудь миссис Дьюк, украшенную фиолетовыми перьями. При этом ей показалось, что суровые черные глаза проникли прямо в ее череп и прочитали все мысли.

– Ведите себя прилично, мистер Маркем, – громко заявил герцог и помог девушке обрести равновесие. Его облаченная в шелк грузная фигура не сдвинулась с места. Он был, словно Дуврская скала, неподвластен времени, приливам и спешащим извозчикам. – В любом случае ты не будешь никуда совать нос. Ничего подобного. Просто держи глаза и уши открытыми и хорошо выполняй свои обязанности. Увидишь или услышишь что-нибудь интересное – немедленно сообщай.

– Сообщать? Но как? Когда?

Экипаж въехал на самую высокую часть Вестминстерского моста, и на мгновение перед ними показался весь Лондон, покрытый серой дымкой: вьющиеся ряды домов, разноцветные крыши, молочно-белая Темза с пятнышками кораблей. Прозрачный воздух и яркие краски германской осени остались в другом мире. В другой жизни.

– Мой дорогой мальчик. – Олимпия стал плотнее натягивать перчатки, двигая толстыми пальцами. Перчатки оказались качественными. Выдержали. – Ты в Лондоне. Ты – амбициозный молодой человек, желающий преуспеть в своей профессии. Каждый приличный юноша считает своим долгом регулярно навещать свою любимую тетушку, разве нет?

Глава 3

Дворецкий лорда Сомертона был в шоке.

– Собака, сэр? – в ужасе вопросил он, а его брови взлетели на лоб и вроде бы даже устремились выше – к потолку. Правда, эта цель была для них недостижима, поскольку потолок холла Сомертон-Хауса, украшенный замысловатой лепниной, имел высоту не менее двадцати футов.

Куинси, чувствующий себя в полной безопасности на руках у хозяйки, неодобрительно тявкнул.

– Это корги, – объяснила Луиза. – Мальчик. Зовут Куинси. Я, конечно, сам буду о нем заботиться. Потребуется только помощь кухарки, поскольку он весьма разборчив в еде.

– Кухарка! – фыркнул дворецкий.

– Да. Персонал в консульстве Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, где мы жили, души не чаял в собаке. И с питанием у нас не было никаких проблем. Надеюсь, ваши люди тоже обладают необходимыми навыками.

– Не сомневайтесь, мой персонал эффективен во всех отношениях, но…

– Вот и хорошо. А теперь проводите меня в мою комнату. Его милость сказал, что я буду жить рядом с его покоями. Вы же понимаете, мы будем проводить много времени вместе. – Луиза направилась к лестнице, оставив свою большую дорожную сумку на сверкающем мраморном полу.

Главное – уверенность. С раннего детства она запомнила слова отца, не устававшего напоминать о важности уверенности в себе. Что бы ты ни делала, действуй уверенно, повторял князь Рудольф. Люди идут за уверенным человеком. Сомнение – погибель для лидера.

Ну, в данный момент она никого не вела за собой, разве что Куинси. Но принцип был действительно полезным в жизни – в этом она уже имела неоднократно возможность убедиться.

Дворецкий поспешно обогнал ее, чтобы показать дорогу. Поднимаясь по лестнице, Луиза машинально поглаживала шелковистую шерстку Куинси. Они миновали площадку второго этажа, где располагались гостиные и библиотека. Спальни оказались на третьем этаже.

Луиза была знакома с обычаем английских аристократов иметь разные – смежные – спальни. Поэтому с удивлением обнаружила, что, когда граф Сомертон говорил о смежных комнатах, он нисколько не погрешил против истины. Отведенное ей помещение явно предназначалось для графини. Это была большая комната, оформленная в голубых и желтых тонах, выходящая окнами в сад. К ней примыкали гардеробная и вполне современная ванная. Пара дубовых дверей вела предположительно в спальню графа. Дворецкий молча следил, как Луиза ходит по комнате, разглядывая шелковый полог большой кровати и блестящий полировкой чиппендейловский комод.

– Подойдет, – в конце концов сказала Луиза, – хотя цвета мне не очень нравятся. Моя комната в консульстве была оформлена лучше. У вас есть горячая вода? – она кивнула в сторону ванной.

– Разумеется! – негодующе воскликнул дворецкий. Как его зовут? Она всегда хорошо запоминала имена слуг, но с этим вышла осечка. Что-то простое и распространенное… Робертс?

Вошел лакей с ее сумкой в руках. Луиза улыбнулась сначала ему, потом дворецкому.

Джонсон. Вот как его зовут.

– Превосходно. Спасибо, мистер Джонсон. Не беспокойтесь, я сам распакую вещи.

– Как скажете. – Лакей, поклонившись, ушел, а хмурый дворецкий задержался у двери: – Это все, сэр?

– Да. Еще раз спасибо.

Дворецкий поклонился – скорее слегка кивнул – и тоже вышел.

– Ваша милость! – послышался его голос из коридора.

Ему ответил тихий женский голос. Луиза напрягла слух, но не смогла разобрать ни слова. Она быстро выглянула и, прежде чем Джонсон закрыл дверь, успела заметить самую красивую женщину, которую ей когда-либо доводилось видеть, а ведь ее третья – и последняя – мачеха, упокой, Господи, ее душу, была удивительной красавицей. Но эта женщина… У нее были темные волосы, глаза… Луиза не успела определить их цвет, но они были определенно очень большие и необыкновенно притягательные. Розовые губки имели совершенную форму, а фигура…

Луиза обнаружила, что стоит неподвижно и таращится на закрытую дверь. Куинси спрыгнул на пол, сунул носик в узкий просвет между полом и дверью и заскулил.

– Мужчины, – пробормотала Луиза.

Без десяти минут шесть Луиза вошла в кабинет графа Сомертона и с удивлением обнаружила, что хозяин уже сидит за столом и что-то пишет. При ее появлении он поднял голову и окинул таким зверским взглядом, что у девушки перехватило дыхание.

– Сядьте! – граф кивнул на маленький столик.

Луиза прошагала к своему месту и опустилась на плетеный стул. На столе лежал конверт, на котором было начертано имя – Маркем. Она взяла ножницы, лежащие справа от пресс-папье, и надрезала конверт.

Там лежала десятифунтовая банкнота.

– Недельная плата, выплаченная авансом, – сообщил лорд Сомертон, не поднимая головы, – с небольшой добавкой на текущие расходы. Чтобы можно было нанять извозчика и все такое. Иногда вам придется ездить по городу с поручениями.

– Хорошо, сэр. – Луиза положила деньги под пресс-папье, бросила конверт в корзину для бумаг и спросила: – Начнем?

Ответа не последовало. Сомертон закончил писать, сложил листок, положил его в приготовленный конверт и отодвинул в сторону.

– Закройте, пожалуйста, дверь, мистер Маркем, если вам не трудно.

Луиза подошла к двери, которая оказалась чуть приоткрытой, и плотно закрыла ее.

– Заприте на замок, – сказал Сомертон.

Она выполнила указание.

– Необходимо, чтобы вы закрывали дверь и запирали ее на замок каждый раз перед началом работы. Будет лучше, если вы запомните мое требование и станете делать это без напоминаний.

– Да, сэр. – Луиза вернулась на место.

– Ну а теперь приступим, мистер Маркем. Начнем с обычной переписки. К сожалению, без нее не обойтись. – Сомертон говорил сухо и быстро. – Первое письмо – моему поверенному. Это ответ на запрос, который находится у вас на столе, – самое верхнее письмо в стопке. Дата – двенадцатое ноября 1889 года.

– Сэр, сегодня четырнадцатое ноября.

– Да, но мы датируем письмо двенадцатым числом. «Дорогой мистер Таунс. Примите мои глубокие извинения за задержку с ответом на ваш запрос, направленный мне три дня назад. Боюсь, я ничего не знаю о деле, с которым вы ко мне обратились, и, более того, подозреваю, что ваша жалобщица руководствуется низменными мотивами. Поэтому предлагаю вам отказать ей со всей решительностью, а если это письмо попадет к вам слишком поздно, чтобы предотвратить кризис, на который она ссылается, сообщите о наших сомнениях ее ближайшим живым родственникам. Искренне ваш, Сомертон». Какие-нибудь комментарии, мистер Маркем?

Луиза положила ручку.

– Никаких, сэр, – сказала она, глядя на письмо. – Разве что оно очень короткое.

– У меня мало времени, мистер Маркем. Можете передать мне письмо на подпись. Остальные бумаги у вас на столе – приглашения на то или иное мероприятие. Ответите на них одинаково – вежливым отказом. После этого отправитесь в Министерство иностранных дел и получите список всех пароходов, которые приходили в Англию из балтийских государств за последний год.

– Простите…

Сомертон явно удивился:

– Я сказал, что мне необходим список всех пароходов, которые приходили в Англию из балтийских стран, скажем, начиная с первого января этого года. По-моему, я выразился вполне ясно. Надеюсь, вы ничего не перепутаете.

– Я только хотел бы знать, зачем…

– Вы здесь не для того, чтобы задавать вопросы, мистер Маркем. Просто делайте, что вам говорят.

Лицо графа оставалось невозмутимым, словно маска. Оно ничего не выражало, кроме разве что некоторого удивления. Должно быть, его очень удивил тот факт, что Луиза осмелилась задать вопрос. Это выражение было Луизе знакомо. Она нередко видела его на лице отца, взиравшего так на советников, помощников, секретарей, жен и побочных дочерей.

Выражение предполагало полный контроль над человеком, на которого был устремлен взгляд.

На мгновение в Луизе проснулось властолюбие. Она представила, как отбрасывает галстук и накрахмаленный воротник и сообщает этому наглому выскочке, холодному тирану, что ей доводилось командовать армией. (Если говорить честно, это была очень маленькая армия, но все же достаточная, чтобы взять штурмом один конкретный лондонский дом и пленить его владельца.) Она опустила глаза и уставилась на ручку, которую сжимала в руке так сильно, словно хотела выжать из нее чернила.

Мгновение прошло, она успокоилась.

– Конечно, сэр. Ваши мотивы – совершенно не мое дело. Однако я оставляю за собой право отказаться выполнить ваше распоряжение, если посчитаю его аморальным или незаконным.

– Нет абсолютно ничего нелегального в законном запросе, адресованном законному агентству демократически избранного правительства. – В голосе графа звучала странная нотка. Это могло быть раздражение или изумление.

Луиза подняла глаза на нанимателя.

– Конечно, нет. Вы – пэр королевства, лорд Сомертон, а не преступник. Осмелюсь предположить, у вас никогда не возникало неподобающих мыслей.

– Я полагаю, мистер Маркем, вам следует заняться приглашениями, – буркнул граф и вернулся к работе.

В Министерстве иностранных дел все двери были закрыты.

Ей следовало это предвидеть. Обычный человек прекрасно знает, что нет смысла приходить темным ноябрьским вечером – в половине восьмого – к правительственной конторе, рассчитывая, что стоит только постучать в дверь, назвать свое имя и дело, по которому явился, и тебя немедленно проведут внутрь. Луиза растерянно оглядела мраморный фасад со строгими рядами окон и мысленно обругала себя за непонимание таких элементарных вещей. Подавляющее большинство человечества не обращается к правительству в любое время дня и ночи.

– Могу я вам помочь, сэр?

Луиза повернулась так резко, что едва не свалилась со ступенек. За ее спиной стоял маленький человечек, одетый в толстое пальто и до подбородка укутанный в теплый шерстяной шарф. Небольшой клочок всегдашнего лондонского тумана, казалось, прилип к его шляпе, надвинутой на лоб так низко, что глаз почти не было видно.

Он протянул руку, словно собирался поддержать ее под локоть, но, увидев, что она устояла на ногах, руку убрал.

– Я не хотел пугать вас, сэр.

– Ничего страшного. – Она чувствовала себя до крайности глупо. Надо же, принцесса Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа растерялась перед жалким клерком. Гордо выпрямившись, она спросила: – Не могли бы вы сказать, когда эта контора открывается утром?

– Открывается утром, сэр? – Он открыл рот, потом снова закрыл его и тихо хихикнул: – Вы пришли от лорда Сомертона, сэр?

Луиза заколебалась:

– Откуда вы знаете?

Мужчина полез в карман и достал сложенный листок бумаги.

– Это для вас.

– Но я… – Она взглянула на листок в своей руке. – А как вы…

Только человечек уже отвернулся и ушел. Луиза растерянно провожала его глазами до тех пор, пока он не растворился в густом тумане. Спохватившись, она хотела пойти за ним следом, но сразу поняла, что это бесполезно.

Она развернула листок, поднесла его к лампе и прочитала:

«Понсонби-плейс, 11.

Кеб на углу Хорс-Гардс-роуд».

Она поднесла бумагу к лицу, зачем-то понюхала ее и внимательно всмотрелась в написанные аккуратным почерком буквы. Рука Сомертона? Возможно. Но сказать это определенно она не могла.

Хорс-Гардс-роуд. Она посмотрела вдоль улицы, которая вела к Хорс-Гардс-роуд – по ней стелился туман, – потом снова на записку. Что бы это значило? Какое-то шпионское задание? Вряд ли такое пристало принцессе. Ей следует немедленно вернуться в свою милую комнату на Честер-сквер, прижать к груди Куинси и заснуть.

С другой стороны, ее охватило странное чувство… Как это называется?.. Что-то связанное с кошками.

Любопытство – вот как это называется.

Что ждет ее на Понсонби-плейс, 11? И что еще важнее, с какой целью граф Сомертон втянул ее во что-то непонятное?

«Ты не должна задавать вопросы».

Луиза сложила записку, положила ее в карман и быстро пошла по улице. Впереди уже вырисовывался силуэт кеба.

«Делай, что должна делать, и будь что будет».

Глава 4

Сначала Луиза решила, что произошла какая-то ошибка. Дом номер 11 в Понсонби-плейс ничем не отличался от своих унылых собратьев. Все они были когда-то оштукатурены, но теперь штукатурка во многих местах отвалилась, открывая старые рыжие кирпичи. У всех были одинаковые скромные крылечки и скучные черные двери. Рядом с каждой темнело подъемное окно.

Улица была тихой и пустынной. Сгустившийся к ночи едкий туман обжигал легкие. Она повернулась, чтобы приказать кучеру подождать, но кеб уже быстро катил прочь под аккомпанемент громкого стука колес. Кучер явно стремился побыстрее оказаться в более оживленном районе.

Открыв рот, Луиза проводила взглядом удаляющийся экипаж. Сердце тревожно забилось.

Пожалуй, она поступила неосторожно.

Как это случилось? Она, женщина сдержанная и ответственная, особа королевской крови, никогда в жизни не поступала неосмотрительно.

Она окинула взглядом свой черный мужской костюм. Ну, по крайней мере до недавнего времени она всегда действовала обдуманно и осторожно. Но потом ее похитили прямо в королевской карете, и она чудом сбежала, стукнув своего стражника по голове государственным скипетром, символом королевской власти. Тайком вернувшись во дворец, она составила с помощью мисс Динглби план, вместе с сестрами покинула дворец и в конце концов согласилась на… не просто неосторожную – безумную затею герцога Олимпии с переодеванием.

Что стало с ее жизнью? Ее воспитывали, чтобы управлять страной, пусть и маленькой. Она с младенчества знала свои обязанности перед семьей и народом. Где это все теперь?

Луиза вдохнула наполненный туманом воздух и зашагала по ступенькам к двери дома номер 11. Стук дверного молотка, казалось, разнесся по всей улице.

Ответа не последовало.

Она постучала еще раз.

Отойдя от двери, Луиза попыталась заглянуть в дом через окно – между занавесками виднелась небольшая щель.

Она представила себе, как возвращается на Итон-сквер и, стоя перед графом Сомертоном, сообщает ему, что дома никого не оказалось и поручение она не выполнила. Иными словами, это испытание – а в том, что это не что иное, как испытание, Луиза не сомневалась – она провалила.

Она взялась за дверную ручку.

Дверь открылась.

Нет, она, конечно же, не станет входить в дом, словно простая взломщица, воровка, действующая под покровом ночи. До такого позора она пока не дошла.

Распахнув дверь, Луиза вошла в темную прихожую.


Со своего места в гостиной граф Сомертон наблюдал, как одетая в черное фигура осторожно переступила порог и огляделась.

Неожиданно у графа сильно забилось сердце, что его немало удивило. В горле застрял комок. Возможно, все дело было в невинности молодого человека, его пугливой грации. Подумать только, он все-таки явился сюда, понятия не имея зачем. Когда в последний раз Сомертон чувствовал себя невинным? Уже и не вспомнишь. Пожалуй, тут уместна аналогия с оленем. Диким животным, осторожно идущим вперед и еще не чувствующим человека.

Пожалуй, его жена, когда он ее впервые увидел, была такой же. По крайней мере тогда ему так казалось.

Он сделал знак рукой.

Эразм Нортон выступил из-за дверного косяка и левой рукой обхватил тонкую шею Маркема.

Надо отдать должное мальчишке – он не закричал. Его тело напряглось, пальцы вцепились в сильную руку Нортона, но потом он выдохнул и расслабился. Словно ждал именно этого.

– Кто вы? – громко спросил он.

– Забавно, – рыкнул Нортон. – Поскольку я в любой момент могу сломать твою тощую шейку, думаю, у меня больше прав задавать вопросы. Кто ты такой, черт возьми?

– Меня зовут Маркем.

– Ну и какого черта тебя сюда занесло, Маркем?

Последовала короткая пауза.

– Я ищу список судов.

– Что ты несешь, парень?

– Я ищу список судов, вошедших в британские порты из балтийских стран за последний год, – уверенно сообщил Маркем, словно не замечая руки, угрожавшей сломать ему шею.

Нортон сжал руку сильнее и слегка встряхнул юношу.

– Придумай что-нибудь получше, чертов доносчик. Какие такие суда?

– О чем вы? Я пошел в Министерство иностранных дел, чтобы раздобыть список, но получил записку, думаю, от моего работодателя, ехать сюда и поехал.

– Кто твой работодатель?

– Это не ваше дело.

Сомертон всегда гордился умением владеть собой. Он мог долго сидеть неподвижно, дыша очень тихо и контролируя каждую мышцу. Тем не менее, услышав эти простые слова – кто бы мог ожидать от мальчишки такой лояльности? – у него перехватило дыхание. Он вздрогнул и слегка пошевелил плечами. Нортон уловил движение и вгляделся в темноту, ожидая какого-нибудь знака, который не заставил себя ждать, и правой рукой достал нож.

– А вот ножичек утверждает, что это мое дело.

– А я говорю, что нет. – Маркем вроде бы даже усмехнулся. – Если у вас нет списка, значит, нам больше не о чем разговаривать. Отпустите меня немедленно!

– Я отпущу тебя, когда захочу… если захочу, – прорычал Нортон. – Тебя послал Сомертон?

– Отпустите меня!

– Нет смысла вырываться, Маркем. Тебе же будет больно.

– Вы ничего мне не сделаете. Иначе мой наниматель вас убьет.

– Значит, это все же Сомертон?

– Я этого не говорил. – Маркем вонзил ногти в руку Нортона и попытался вывернуться.

– Перестань ерзать! Только сам себе причинишь вред.

– Отпустите!

– Да тише ты! Успокойся и послушай меня. Я знаю, что ты пришел от Сомертона. Этого достаточно. Я удвою сумму, которую он тебе платит. За это тебе придется всего лишь иногда приходить сюда и сообщать, что он делает, приносить копии его писем и списки лиц, с которыми он встречается.

Маркем напрягся.

А Сомертон почувствовал внезапно навалившуюся на него тяжесть. Заныло сердце. Он закрыл глаза, ожидая ответа мальчишки.

Проклятый юнец! Почему Сомертону так важно, предан он ему или нет? Всегда можно найти другого секретаря, потом еще одного. В Лондоне полно юных клерков, мечтающих занять место рядом с могущественным хозяином.

Но этот… У него такие гладкие щеки, серьезные карие глаза. И он так отчаянно храбрится, старательно противится натиску Нортона, который втрое больше и сильнее его.

Сомертон закрыл глаза.

Невероятно, но Маркем рассмеялся:

– Пошел к черту!

– Я утрою сумму.

– Хоть удесятери. Не поможет. Дело не в деньгах. Кем ты меня считаешь, старый баран? Отпусти меня немедленно, или ты проклянешь день, когда появился на этот свет.

– Прокляну день… – Последние слова Нортона заглушило недовольное ворчание. Сомертон открыл глаза. Он заметил движение, в руке Нортона блеснул нож…

Нет, в руке Маркема!

Сильный удар сотряс дом – это могущественный британский убийца рухнул на деревянный пол.

– Дьявол… – пробормотал он.

Маркем наклонился и прижал нож к горлу Нортона – к адамову яблоку.

– Кое-чему я все же научился у отца.

– Мои яйца, – простонал Нортон.

– Уверяю тебя, с ними все в порядке. Когда вернешься домой, приложи к ним холодный компресс.

Сомертон почувствовал, что его бросило в жар. Странно. До этого он все время, незамеченным наблюдая за сценой, ощущал ледяной холод.

– Правда, это лучше сделать как можно быстрее. Я имею в виду вернуться домой и приложить холодный компресс. – Мальчишка снова стал изысканно вежливым. – Если, конечно, в вашем распоряжении, сэр, нет списка балтийских судов, заходивших в британские порты в течение последнего года. Если же он у вас есть, нижайше прошу отдать его мне. – Маркем говорил спокойно и уверенно. Как будто сам Всевышний стоял у него за плечом и одобрительно кивал.

В первые несколько секунд все существо Сомертона рвалось ему на помощь. Он удержался лишь благодаря своему хваленому самоконтролю. И логике. Маркем прав. Нортон ничего ему не сделает.

Иначе Сомертон его убьет.

А что теперь?

Сомертон изумленно взирал на Эразма Нортона, поверженного тщедушным юнцом.

А паренек, однако, смел. И решителен. Ангел мести.

– Нет у меня никакого списка, – прошипел Нортон. – Иначе я бы его засунул в твою тощую задницу.

– Что ж, – усмехнулся Маркем, – тогда я ухожу. Это я возьму с собой. – Он показал Нортону нож.

И, переступив через лежащего Нортона, направился к двери.

Через мгновение тяжелая дверь с громким стуком захлопнулась.

Сомертон вышел из тени и пошел к поверженному убийце. Нортон лежал, тяжело дыша, – тело в комнате, ноги в прихожей. Граф задумчиво уставился на неудачливого убийцу:

– С вами все в порядке, мой друг?

Нортон не шевелился.

– Кажется, меня сейчас стошнит.

– Вам следовало быть осторожнее. Теперешняя молодежь способна на самые неожиданные поступки.

– Какой мужчина бьет своего соперника по яйцам? Это не по правилам! Нечестно! Должно же оставаться хоть что-то святое! – Нортон перекатился на бок, и его вырвало.

Сомертон достал из кармана носовой платок – кусочек чисто-белого полотна без каких-либо меток – и бросил Нортону. После этого он в глубокой задумчивости уставился на дверь.

– Действительно, какой мужчина?

– Это не по правилам! – снова заныл Нортон. – Он мог искалечить меня на всю оставшуюся жизнь.

– Все будет в порядке, – сказал Сомертон и направился к двери. – В конце концов, вы, мой друг, наемный убийца, а не викарий. Каждый получает то, что заслуживает.

Прежде чем Нортон успел ответить, Сомертон открыл дверь, сбежал по ступенькам, огляделся и заметил в конце улицы тонкую фигуру Маркема и еще одну фигуру, вышедшую из-за угла дома и явно догоняющую мальчишку.


Луиза не могла точно сказать, когда почувствовала присутствие Сомертона в стигийских глубинах дома на Понсонби-плейс. Он не сделал ни одного движения, не издал ни единого звука. Но она ощущала, что он там, в темноте, стоит и наблюдает за ней.

Он наблюдал за ней и охранял ее. В ту самую минуту она поняла, что можно не бояться старого дурака, схватившего ее за горло. Сомертон мог отозвать его щелчком пальцев.

Ей осталось только правильно сыграть свою роль.

Шагая по темной улице и с удовольствием подставляя разгоряченное лицо ночной прохладе, она улыбнулась, вспомнив искреннее удивление бандита. Как он заворчал, прозевав ее неожиданное движение, и как подкошенный свалился на пол. Она снова оказалась лучшей. Она победила.

Возбуждение все еще горячило кровь. И ночь вокруг казалась не такой темной, а туман не слишком густым.

Может быть, поэтому она обратила внимание на шаги за спиной на мгновение позже, чем следовало.

Моментально развернувшись, Луиза выхватила оружие, успела заметить широкие плечи, грозную физиономию, оскаленные зубы, и ее тело со всего размаху врезалось в забор.

Еще одна проверка, подумала она и тут же в панике поняла, что на этот раз опасность вполне реальна. Этого бандита никто не нанимал.

Лица Луизы коснулось горячее и зловонное дыхание, она почувствовала холодную сталь, прижатую к шее.

– Выворачивай карманы, приятель, – прорычал бандит ей в ухо. Только теперь Луиза поняла, что крепко зажмурилась.

Открыв глаза, она быстро проговорила:

– Но у меня нет денег.

– Я сказал, выворачивай карманы, иначе это сделаю я.

С большим трудом Луиза заставила руки двигаться. Вывернув карманы, она продемонстрировала их пустоту.

– Видите? Ничего нет.

Это было правдой. Она не носила с собой денег. Ей это никогда не приходило в голову. Вся ее наличность – несколько шиллингов и шесть пенсов, а также новенькая десятифунтовая банкнота лорда Сомертона – лежала на комоде в ее комнате на Честер-сквер. Только носить с собой деньги и тем более тратить их было для нее внове и пока не вошло в привычку.

Глупо, конечно. Как она собиралась добраться до дома без денег? Получается, что такие элементарные вещи знает любой мужчина, женщина и даже ребенок, но только не она, принцесса Луиза.

– Снимай пальто.

– Я не сделаю такой…

Шею пронзила резкая боль.

Луиза начала лихорадочно расстегивать пуговицы.

– Быстрее!

Пальто упало на мостовую. Грубые руки мужчины стали обшаривать сюртук. Луиза услышала звук рвущейся ткани, потеряла равновесие и упала, больно ударившись головой о железный столб забора. В полубессознательном состоянии она ощутила, как мужчина оседлал ее и принялся рвать на ней одежду.

– Так, а что это у нас такое? Золотые часы?

– Нет.

Но он уже сильно дергал цепочку. У Луизы закружилась голова. Физиономия бандита расплывалась перед глазами. Она попыталась встать, но мужчина не позволил. Теперь он обшаривал карманы жилета. Боже мой! Он обнаружит…

– Чтоб я провалился! – воскликнул он.

– Отдай!

– Ты – маленький лжец. Хотел утаить это от старины Неда?

Луиза набрала в легкие воздуха.

– Помогите! – закричала она. – Кто-нибудь, помогите!

– Замолчи!

– Помогите! Грабят!

Нож снова оказался прижатым к ее горлу. Луиза в ужасе заметила, что вторая рука бандита поднялась и мясистый кулак размером с ее голову нацелился прямо ей в лицо.

Она изо всех сил старалась вывернуться.

– Нет!

Кулак начал опускаться.

Она закрыла глаза и повернула голову. На мгновение перед ее мысленным взором появилось лицо отца. Он смотрел на нее с грустью и неодобрением, как в детстве, когда она шалила.

Секундой позже тяжесть, навалившаяся на ее тело, исчезла, словно кто-то убрал с нее мешок зерна.

Завыла собака. Послышалось несколько глухих ударов.

Луиза не сразу сообразила, что больше никто не прижимает ее к земле. Она открыла глаза и попыталась сесть.

Грозный бандит беспомощно болтался в воздухе, поднятый могучей рукой лорда Сомертона, а кулак другой руки методично врезался то в челюсть, то в туловище вора.

– О боже, – пробормотала она.

Избиение прекратилось. Сомертон разжал руку, и бандит свалился на мостовую, словно мешок с мусором. Хотя вряд ли графу когда-нибудь приходилось выбрасывать мусор самому.

«Мешок» чуть пошевелился и глухо застонал.

Сомертон выпрямился и отряхнулся.

– Вам, юноша, повезло. Вы еще живы.

– Слава богу, – тихо проговорила Луиза и медленно встала, держась за забор. Все тело болело.

Сомертон повернулся к ней:

– Сегодня явно не ваш день. Вы целы?

Его голос был спокойным, пожалуй, даже ледяным. Она не видела его лица, не могла рассмотреть выражения. А ей очень хотелось знать, сочувствует он ей или злится или им владеют другие, неведомые ей эмоции. Его массивная темная фигура заслоняла тусклый свет единственного фонаря и казалась густой тенью. Другая тень, поменьше, грудой лежала у его ног.

– Я цел, – сказала она. Осторожно потрогав затылок, убедилась, что, хотя голова болит, крови нет. Уже хорошо.

Сомертон склонился над поверженным врагом.

– Военные трофеи, – сказал он и поднял часы и кольцо, которые бандит вытащил из ее карманов. – Похоже, вы сегодня не первая его жертва. Чертовски хорошее кольцо. Часы намного проще. Это ваши?

– Да. – Она протянула руку.

– Держите. Мой экипаж за углом. Через полчаса будем дома. Экономка позаботится о ваших ранах. Я вижу небольшой порез на шее, но крови больше нет. Она перевяжет, если надо. – Он расстегнул две верхние пуговицы на пальто и убрал кольцо во внутренний карман.

Слушая его уверенный и безразличный голос, Луиза начала успокаиваться. Она убрала часы с порванной цепочкой в карман жилета, подняла с мостовой пальто и отряхнула. Хорошо бы еще руки перестали дрожать.

Сомертон молча ждал. Сохраняя непроницаемое выражение лица, он наблюдал, как Луиза надела пальто, напялила на голову слегка пострадавшую в схватке шляпу. Словно она просто споткнулась и упала во время прогулки, а не пострадала в столкновении с уличным грабителем. Как будто ничего необычного не произошло.

Впрочем, для Сомертона, возможно, так оно и было.

– Вы можете идти? – осведомился он. На грабителя он даже не взглянул. Тот лежал на мостовой, периодически испуская жалобные стоны. Граф не стал дожидаться ответа Луизы. Лишь только вопрос слетел с его губ, он повернулся и быстро зашагал по улице.

Луиза от возмущения покраснела. Двигаясь мелкими перебежками, она догнала графа и выпалила:

– Если я могу ходить, то вовсе не благодаря вам.

– Прошу прощения? А мне казалось, что я только что спас вам жизнь, юноша.

– Это самое меньшее, что вы могли сделать, после того как устроили столь глупый фарс.

Они свернули с Понсонби-плейс на Каустон-стрит. Впереди на обочине стоял экипаж.

– Приношу свои извинения за простоту экипажа. Карета с гербом весьма неудобна для подобных развлечений.

– Значит, это было развлечение?

– Ну, тише, тише. Все хорошо, что хорошо кончается. – Граф подошел к экипажу и постучал в дверцу. Дремавший кучер подскочил, успел поймать слетевшую с головы шапку и спрыгнул, чтобы открыть дверь. – После вас, – без намека на улыбку заявил Сомертон.

Несколько мгновений Луиза раздумывала, не послать ли его к черту. Она и сама доберется до дома.

– Ради бога, Маркем, – поморщился граф. – Не будьте бабой. – Сомертон достал из кармана перчатки – очевидно, он снял их перед схваткой – и натянул на руки.

Луиза одарила его самым высокомерным взглядом, на какой была способна, и залезла в экипаж.

Граф поднялся за ней. Карета дернулась и жалобно заскрипела под тяжестью его веса. Дверца захлопнулась. Раздался свист кнута и голос кучера. Лошадь медленно тронулась с места и шагом потащила экипаж с пригорка.

– Я вижу, вы не собираетесь извиниться, – не выдержала Луиза.

– Извиниться? – В голосе графа прозвучало искреннее недоумение. – За что?

– За то, что из-за вас меня едва не убили.

– Вам не грозила опасность.

– Тем не менее у меня весь воротник в крови, адски болит голова и на теле множество ссадин.

– Пустяки. – Граф величественно сложил руки на груди.

– Возможно, для вас это пустяки, но я отказываюсь мириться с таким варварским обращением.

На некоторое время воцарилось молчание. Было слышно только ритмичное постукивание колес. Луиза думала о своем кольце, лежащем в жилетном кармане Сомертона.

Как, черт возьми, его вернуть?

– Могу заверить, у меня на службе с вами ничего больше не случится.

– Как вы можете это обещать?

– Даю вам слово.

Луиза не смогла придумать достойного ответа на это заверение, произнесенное низким торжественным голосом. С абсолютной убежденностью. Они сидели рядом. Ее нога были прижата к его ножище, как тонкий побег к стволу дерева. От него исходило тепло, наполнявшее ее энергией.

Кольцо ее отца. Государственный перстень, передававшийся от одного принца Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа другому, как символ верности своему народу. Она носила его на теле как талисман. Ну и дура! Принцесса Хольштайна не удосужилась подумать об опасностях, подстерегающих прохожих на ночных лондонских улицах.

Луиза посмотрела в окно. Пимлико остался позади. Они въехали в Белгравию. Еще пара минут, и экипаж подъедет к городскому дому лорда Сомертона, роскошному и безопасному. Характерная черта Лондона – близкое соседство богатства и нищеты. Они всегда рядом. От одного до другого всего лишь шаг.

Она должна получить перстень, пока Сомертон не рассмотрел его как следует. Граф не сможет не узнать герб Хольштайна.

Луиза глубоко вздохнула. «Сохраняй спокойствие, – сказала она себе. – Дождись удачного случая. Эмоции – плохой помощник».

Позади остался вокзал Виктория. Движение стало интенсивнее. Вокруг сновали большие и маленькие экипажи, коляски и омнибусы. Кучер завернул за угол, и неожиданно все вокруг стало спокойным, красивым и величественным. Ярко светили фонари. Это был другой мир, другое время.

– Значит ли это, что вы намерены оставить меня на службе? – спросила она.

– Оставить? – удивился Сомертон. – Конечно.

– Но я же не прошел испытание.

– Боюсь, я не совсем понимаю.

– Испытание. Вы решили проверить мои способности. Я же не смог принести вам список балтийских судов.

Сомертон постучал в крышу. Открылся лючок в передней стенке экипажа.

– Остановите здесь. Дальше мы пойдем пешком.

– Хорошо, сэр.

Экипаж съехал на обочину и остановился. Может быть, попробовать споткнуться, упасть на него, выходя их экипажа, и тайком вытащить кольцо?

Но его пальто застегнуто на все пуговицы, и сюртук под ним тоже. Да и у нее нет никакого опыта карманных краж.

Сомертон полез во внутренний карман за деньгами. Через мгновение они будут на улице и войдут в дом. И она не увидит графа до утра.

Кучер взял деньги. Дверца открылась. Луиза собралась с духом:

– Так что, ваша милость? Вы намерены не придать значения моей неудаче?

Сомертон спрыгнул на мостовую и повернулся к ней:

– Мой друг, список балтийских судов не имеет никакого отношения к делу.

Луиза встала, подошла к дверце, сделала вид, что споткнулась, и вывалилась из экипажа, протянув руки к груди графа, чтобы схватиться за его одежду. Но его длинные руки подхватили ее и поставили на ноги. Она подняла глаза. Лицо Сомертона находилось лишь в нескольких дюймах от ее лица. В мертвенно-белом свете фонаря, закрепленного над дверцей, оно напоминало лицо призрака.

– Вы завоевали мое доверие, мистер Маркем, – сухо сообщил он. – Постарайтесь не обмануть его.

Глава 5

Городской дом графа Сомертона не был освещен, хотя вряд ли было больше половины девятого. Дверь открыл бледнолицый лакей, одетый в элегантную серую ливрею. Секундой позже появился дворецкий.

– Ее светлость дома? – нейтральным тоном спросил Сомертон.

– В данный момент она наверху – в детской, сэр. Могу я взять ваши пальто и шляпу?

– Нет. Пусть сейчас же подадут мой экипаж. Я уезжаю. – Он махнул рукой в сторону Луизы. – А миссис Плам пусть немедленно обработает царапину на шее мистера Маркема.

Дворецкий покосился на Луизу, и его глаза чуть-чуть расширились.

– Конечно, сэр.

Луиза вздернула подбородок:

– В этом нет никакой необходимости, мистер Джонсон. Я вполне могу сам о себе позаботиться. Дверь в сад уже заперта?

– Нет, мистер Маркем.

– Мне нужно погулять с Куинси. Пожалуйста, проследите, чтобы дверь не заперли до нашего возвращения.

Граф обернулся к ней:

– Куинси? Кто это, черт возьми?

– Моя собака, сэр.

– Ваша… что?

– Собака. Корги. Воспитанная и обученная. Мы неразлучны. – И она взглянула на графа с уверенностью, которой не чувствовала.

Создавалось впечатление, что воздух вокруг него наполнился энергией, – странно, что не появились молнии.

– Не припоминаю, чтобы я давал разрешение на собаку в этом доме, мистер Маркем.

– Видите ли, ваша милость, по опыту я знаю, что можно достичь большего, прося извинения, а не разрешения.

Дворецкий издал странный сдавленный звук, и в холле воцарилась гробовая тишина. Даже часы на каминной полке не осмеливались тикать.

Мало-помалу прищуренные глаза Сомертона вернулись к своему нормальному состоянию, плечи расслабились.

– Вижу, мистер Маркем, с вами у меня будет еще много хлопот. Надеюсь, вы окажетесь их достойным.

– О, в этом можете не сомневаться, сэр. – Луиза наклонила голову.

Сомертон поправил перчатки. В полумраке холла его скулы казались выше, а глаза – темнее.

– Я не желаю ни видеть вашу собаку, мистер Маркем, ни чувствовать ее запах. И уж тем более я не желаю ее слышать. Надеюсь, это понятно?

– Да, сэр.

– Это все.

Не приходилось сомневаться, что последними словами он велел ей убираться с глаз долой. Луиза повернулась и, не сказав ни слова, направилась к белеющей в темноте мраморной лестнице. За ее спиной хлопнула дверь. Сомертон ушел.

И унес в жилетном кармане государственный перстень Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа.


На площадке второго этажа стояла женщина. Одной рукой она держалась за перила, другая покоилась в складках домашнего платья.

Луиза остановилась и поклонилась:

– Леди Сомертон, я полагаю?

Женщина сделала шаг вперед и оказалась в пятне света, отбрасываемого единственной лампой, горевшей в коридоре. Ее красота была настолько совершенной, что леди Сомертон, казалось, принадлежала к некому другому миру. Воздух вокруг нее был насыщен нежным ароматом роз.

– Добрый вечер, – проговорила она. – А вы – новый секретарь его милости?

– Да. Меня зовут Льюис Маркем.

Взгляд графини остановился на шее девушки.

– Вы ранены!

– Пустяки. – Луиза лихо пожала плечами, сразу почувствовав острую боль и головокружение.

Леди Сомертон вздохнула:

– Вы ничуть не лучше, чем мой пятилетний сын. Идите за мной. Раны необходимо немедленно обработать. – Она отвернулась и быстро пошла вверх по ступенькам.

– Но я не…

– Это не просьба, мистер Маркем.

Ее манера общения напомнила Луизе о мисс Динглби. Она зачарованно смотрела, как графиня идет вверх по лестнице, – нет, пожалуй, не идет, а плывет, словно у нее не ноги, а крылья. И даже не оглядывается, не сомневаясь, что ее распоряжение будет неукоснительно выполнено.

Луиза снова пожала плечами – ну что за день сегодня! – и пошла за графиней.

– Куда мы идем? – спросила она, когда леди Сомертон не остановилась на третьем этаже и направилась выше.

– В детскую. У меня там мази и пластыри. Они постоянно необходимы моему сыну.

– Разве у вас нет няни для таких случаев?

– Есть. – Поднявшись еще на этаж, леди Сомертон остановилась и оглянулась на Луизу: – С вами все в порядке? Вы не очень уверенно держитесь на ногах.

– Все хорошо.

Графиня снова пошла вверх по лестнице.

– Полагаю, он устроил для вас маленькое приключение. Вам пришлось кого-нибудь убить?

– Я… нет. – Луиза запнулась. – Хотя, возможно, было бы лучше, если бы убила.

– В вас есть сила духа. Уверена, вас ждет большой успех. Возможно, вы продержитесь даже до Сретения, если повезет. Ну вот, мы пришли. – Графиня достала из кармана связку ключей, открыла дверь, повернулась к Луизе и прижала палец к губам: – Тише, я его только что уложила.

Луиза на цыпочках прошла за леди Сомертон через темную детскую. Слева от себя она увидела мебель – стол, стулья, письменный стол. Очевидно, мальчик играл здесь днем. В противоположной стене виднелась открытая дверь в другую комнату, в которой было совершенно темно. Без сомнений, юный лорд Килдрейк там изволил спать.

Леди Сомертон повела ее в детскую ванную, плотно закрыла дверь и включила свет. Луиза невольно прищурилась. Свет газовой лампы в выложенной белой плиткой ванной комнате показался невыносимо ярким.

– Боже мой, как много крови, – ужаснулась леди Сомертон.

Луиза потрясенно наблюдала за женщиной, которая сосредоточенно перебирала какие-то баночки и тюбики. Даже при столь резком раздражающем освещении, обнажающем все недостатки, ее красота казалась нереальной: нежная кожа была мягкой и бархатистой – без единого изъяна, скулы тронуты румянцем, а ресницы – таких длинных ресниц попросту не бывает! Ее лицо очаровывало, заставляло забыть обо всем и вызывало лишь одно желание – смотреть на нее вечно.

Супруга лорда Сомертона. Кто она? Какая? Любит ли мужа?

А он ее?

Очевидно, они не испытывают друг к другу никаких чувств, иначе Луизе не выделили бы ее комнату. Но как мог Сомертон – пусть даже он бесчувственный чурбан – не влюбиться в это неземное создание, пахнущее розами? В женщину, которая отказывается от всех лондонских развлечений ради того, чтобы самой уложить сына в постель? В богиню, которая замечает ничтожного клерка и ведет его в спальню сына, чтобы самой обработать раны?

Луиза представила угрюмую физиономию Сомертона. Вот он запечатлевает поцелуй на розовых губках жены. Его тело прижимается к ее телу. Он трогает ее. Целует.

Картина оказалась на удивление неприятной, и Луиза даже потрясла головой, чтобы избавиться от видения. Зря она это сделала, потому что боль вспыхнула с новой силой. Да, Сомертон – крайне неприятный человек. Она всегда старалась избегать подобных типов.

Она снова покосилась на графиню, которая упорно что-то искала. Возможно, эта женщина недостаточно умна для Сомертона. Красивая оболочка, пустая внутри.

Впрочем, какое ей, Луизе, дело до брака Сомертона.

– Вот, нашла! – воскликнула графиня. – Если вы расстегнете воротник, мистер Маркем, я смочу эту салфетку горячей водой и промою вашу рану.

– Я вполне могу…

– Юноша вашего возраста понятия не имеет, как самая на первый взгляд пустяковая ранка может воспалиться и даже загноиться. Осмелюсь предположить, если бы вы не встретили меня, то отправились бы спать, даже не умывшись.

– Вовсе нет! – возмутилась Луиза и невольно охнула, когда графиня приложила горячую салфетку к ее пострадавшей шее.

– Сидите спокойно. Рану надо промыть. Удивительно, какая у вас нежная кожа! Я…

Луиза оттолкнула ее руку:

– Достаточно!

– Но я же не…

Луиза выхватила у нее салфетку и повернулась к зеркалу.

– Если позволите, я все сделаю сам. – У нее отчаянно колотилось сердце. О чем она только думала, позволив графине рассматривать свою нежную женскую кожу! Как же ей не хватало Эмили! Они привыкли подолгу разговаривать по вечерам, готовясь ко сну, поверять друг другу свои маленькие тайны.

Только графиня Сомертон – не ее сестра.

Боль в голове и плечах усилилась.

– Что ж, по крайней мере вы все делаете тщательно, – сказала леди Сомертон. Луиза подняла глаза и увидела в зеркале графиню, которая внимательно за ней следила.

Слишком внимательно.

Она отложила салфетку.

– А теперь, пожалуйста, мазь, ваша светлость, – сказала она.

– Вы весьма самоуверенный молодой человек, – заметила графиня. – Я дам вам это. – И она протянула Луизе баночку.

– Что это?

– Здесь несколько составляющих, среди них – мед. Предотвращает воспаление. Надо сначала немного намазать, а потом приложить марлю и забинтовать.

Луиза осторожно смазала ранку на шее. Для такого количества вытекшей крови ранка была очень маленькой – не более сантиметра. Пока она накладывала мазь, вытекло еще немного крови.

– Давайте я помогу вам, мистер Маркем, – сказала графиня. – Вам будет трудно правильно наложить бинт. – В голосе леди Сомертон слышалось веселое изумление.

– Нет, спасибо, я справлюсь. – Луиза схватила бинт и несколько раз обмотала вокруг шеи. Посчитав, что все сделала правильно, она завязала его и всмотрелась в свое отражение. Да, она далеко не красавица. Слишком большой нос, черты лица резкие, подбородок упрямо выступает вперед. С другой стороны, все это даже хорошо для принцессы, выдающей себя за мужчину.

Она обернулась к леди Сомертон, ожидая встретить взгляд, исполненный презрения и раздражения. Мальчишка-секретарь не может обращаться с графиней как с ровней. Но ее милость спокойно улыбалась. А ее глаза, большие и синие, почему-то казались старше, чем их хозяйка.

– Спасибо, ваша милость, – искренне сказала Луиза. – Приношу свои извинения за некоторую резкость. Поверьте, у меня сегодня был ужасный день.

Леди Сомертон кивнула, и слабая улыбка исчезла с ее губ.

– Ничего страшного. Поверьте, я вас прекрасно понимаю.

Луиза застегнула воротник и завязала галстук.

– Тогда не буду вас больше беспокоить.

– Я провожу вас. – Графиня погасила свет и открыла дверь. Они быстро прошли через детскую, вышли в коридор, и графиня снова заперла дверь на ключ.

– Почему вы запираете его в детской? – удивилась Луиза. – Не боитесь, что с ним может произойти какая-нибудь неприятность? – Вопрос слетел с ее губ раньше, чем Луиза поняла, что не должна была его задавать.

– Нет, – спокойно ответила леди Сомертон. – Я сплю в соседней комнате, из которой есть своя дверь в спальню сына. – Женщина улыбнулась и протянула руку: – Спокойной ночи, мистер Маркем.

– Спокойной ночи, ваша милость.


Луиза проснулась от звука разбившегося стекла.

Она резко села, уронив книгу, которую так и продолжала сжимать в руке. Она вовсе не собиралась спать. Погуляв с Куинси, Луиза попыталась открыть сначала дверь в комнату Сомертона, а потом дверь между их комнатами. Обе оказались надежно запертыми. Значит, она не сумеет воплотить в жизнь свой план – спрятаться под кроватью графа, дождаться, пока он уснет, и… Луиза искренне надеялась, что он еще не успел как следует рассмотреть ее кольцо.

Потом она решила, что дождется его прихода и постарается чем-то отвлечь его внимание – устроит шум, граф отправится выяснять, что случилось, а она проскользнет в его комнату и…

Смелость города берет, любил говорить ее отец.

И вот теперь она неожиданно проснулась среди ночи, словно школьница, заснувшая над учебниками. Дверь между их комнатами все так же закрыта, а перстень Хольштайна остается в руках графа Сомертона.

Все же она не создана для такой работы.

Луиза потянулась и прислушалась. Видимо, граф вернулся. Но в его комнате было тихо. Что-то разбилось, и опять наступила тишина. Может быть, ей приснилось?

Нет. Вот скрипнула половица, и раздался еще какой-то тихий звук. Ворчание?

Куинси высунулся из-под одеяла и навострил ушки.

– Ш-ш-ш, – зашипела Луиза и погладила песика. – Он не любит собак.

Куинси высвободился и спрыгнул с кровати. Его когти громко цокали по деревянным половицам. Он подбежал к двери между комнатами и принюхался. В это время под дверью появилась полоска света. Куинси насторожился и тихонько тявкнул.

– Тихо, Куинси, вернись! – шепотом окликнула собачку Луиза.

Песик заскулил.

Луиза спрыгнула с кровати. Это действо существенно облегчила мужская пижама в синюю и белую полоску. Этот предмет одежды она всегда предпочитала женским ночным одеяниям. Куинси поднял лапу и стал царапаться в дверь.

– Перестань! – негромко воскликнула Луиза. – Иначе нас обоих отсюда вышвырнут. – Наклонившись, она подхватила собачку на руки.

На это Куинси громко залаял.

– Тихо, Куинси! – Она попыталась зажать ему пасть, но песик стал яростно вырываться. Он размахивал коротенькими лапками и извивался тщедушным тельцем.

С другой стороны двери послышались тяжелые шаги. Куинси визгливо тявкнул, и ему, наконец, удалось вырваться из рук Луизы. Как раз в это время дверь распахнулась, и на пороге появился граф Сомертон, одетый только в темно-красные пижамные штаны. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Глаза метали молнии.

Глава 6

– Какого дьявола… – начал Сомертон.

Куинси проскочил между ногами графа, напоминавшими стволы деревьев, и вбежал в его комнату.

– Куинси! – Луиза протиснулась мимо разъяренного графа в его покои и застыла в немом изумлении.

Комната напоминала монашескую келью. Здесь не было ни мягких восточных ковров и изысканной мебели из темного дерева, ни картин в богатых позолоченных рамах и замысловатой лепнины на потолке. Камин был украшен резным мрамором, но на полке стояли только простые медные часы – такие вещи обычно используют офицеры во время военных кампаний – и громко тикали. Книжный шкаф у одной стены был забит книгами. Еще в комнате было два деревянных стула и умывальник.

И конечно, кровать – простая, узкая, даже не кровать, а койка, – застеленная кипенным бельем. На ней в данный момент возлежал корги с выражением абсолютного удовлетворения на пушистой мордочке.

– Куинси! – Луиза вышла из ступора, подбежала к спартанской койке Сомертона и подхватила песика. Он разочарованно взвизгнул и принялся извиваться всем своим маленьким тельцем, чтобы вырваться на свободу, но Луиза держала его крепко. – Непослушная собака! – шептала она ему на ухо. – Ты очень плохая непослушная собака!

Она медленно повернулась и направилась к своей двери, готовясь встретиться с яростью Сомертона, который уже, вероятно, раскалился до такого же цвета, как его шелковая пижама.

Он стоял молча, держа одной рукой другую. Всегда аккуратно зачесанные темные волосы упали на лоб. Луиза старалась не смотреть на его обнаженную грудь, на которой – этого она не могла не заметить – не было ни грамма лишнего жира. Она просто была очень большой – акры бархатистой оливковой кожи покрывали бугрящиеся мышцы. Мужчина казался совершенно неприступным.

– Мне очень неловко, – тихо сказала Луиза.

– Думаю, это самый необычный первый день работы в истории моих личных секретарей, – сообщил граф.

– Прошу вас простить Куинси. Он услышал шум и забеспокоился.

– Он создает такую суматоху всегда, когда тревожится?

– Я уже почти успокоил его, когда вы открыли дверь, – сказала она. – Вы еще больше испугали его, когда ворвались, чтобы обрушить на меня молнии вашего гнева.

Сомертон нахмурился:

– Молнии гнева?

– Да. Если бы вы не решили вмешаться, он бы сразу успокоился.

Хмурое выражение исчезло с физиономии графа. Он вздохнул и пошел к двери.

– Вы меня неправильно поняли, мистер Маркем. Я открыл дверь не поэтому.

Луиза судорожно вздохнула. Его спина оказалась не менее впечатляющей, чем грудь, – широкой и мощной, а лопатки были размером с суповые тарелки. Ниже она решила не смотреть. Это неприлично – смотреть на другого мужчину, когда Петер… Боже правый! Подтянутые упругие ягодицы, прикрытые красным шелком.

Она закрыла глаза.

– А зачем?

– Просто у меня произошла небольшая неприятность, и мне нужна ваша помощь.

– Неприятность? – Она открыла глаза. Граф подошел к ней, правой рукой прижимая к левой белую салфетку. – Что случилось?

– Я наливал себе виски. Стакан выскользнул из руки и разбился. Я порезался. Вот и все. Если вы окажете мне любезность и подержите салфетку, я забинтую руку.

Луиза испуганно уставилась на салфетку. Сквозь нее уже начала просачиваться кровь.

– Сэр!

– Вы пока можете отпустить собаку.

Луиза ослабила хватку, и Куинси спрыгнул на пол. Он подбежал к Сомертону, уселся возле его босой ноги на натертый деревянный пол и, задрав голову, уставился на нового знакомого.

– Какого черта он делает? – поинтересовался Сомертон.

– Кажется, вы ему понравились. – Луиза прижала пальцами марлевую салфетку и наклонила голову, чтобы спрятать улыбку. – Даже представить себе не могу почему.

– Нахальный мальчишка!

Луиза не могла сказать, кого граф имел в виду, ее или собаку, но не осмелилась спросить. Вместо этого она сфокусировала взгляд на белой повязке и не поднимала глаз, пока Сомертон бинтовал руку. От него сильно пахло виски. По непонятной причине запах не был неприятным.

– Вы ловко накладываете бинт, – сказала она. – Со знанием дела.

– Я прожил на этом свете сорок лет, мистер Маркем, и время от времени зарабатывал небольшие царапины. Если вы уберете указательный палец, я быстрее закончу.

– Как вы уронили стакан?

– Случайно.

– Странно. От осколков не может быть такой раны.

– Ну, вот и все. Могу я попросить вас завязать узел, мистер Маркем?

– Конечно. – Луиза завязала аккуратный узелок. – Я только что делал то же самое для себя.

– Насколько мне помнится, я приказал экономке вам помочь.

– Я хотел обойтись собственными силами, но в конце концов мне на помощь пришла леди Сомертон.

Луизе показалось, что граф перестал дышать. Во всяком случае, запах виски стал намного слабее.

– Да?

– Да. Она была очень добра.

Сомертон отвернулся и зашагал к столу с напитками. На полу сверкали осколки. Они были довольно далеко от стола, зато близко к стене, словно кто-то швырнул в нее стакан.

– Она бывает очень добра к тем, кого любит.

Куинси вскочил, и Луиза наклонилась, чтобы взять его на руки.

– Не ходи туда, Куинси. Порежешь лапки.

– Она перевязала вам рану, мистер Маркем?

– Нет, я сделал это сам. Не люблю, когда вокруг меня хлопочут.

– Правильно. Хотите выпить?

– Нет, спасибо. – Луиза переступила с ноги на ногу. Увидев, что Сомертон налил в стакан большую порцию виски и поднес его к губам, она сказала: – С вашего позволения я вернусь в постель.

– Как? – Сомертон, так и не сделав глотка, уставился на нее. – У вас нет вопросов? Вы не хотите знать, почему моя жена спит наверху в детской, а не в комнате, которую занимаете вы? Почему я при каждом удобном случае не укладываю это соблазнительное создание в постель? Ведь вы же не станете отрицать, что моя супруга – удивительно красивая женщина.

Луиза покраснела.

– Да, она очень красива. Но это ваше личное дело.

– Мое дело. Вы чертовски правы. – Сомертон захохотал и несколькими большими глотками осушил стакан. – Очень метко сказано, мой друг. Хотя, строго говоря, это не совсем мое дело. Или совсем не мое? Но вы идите спать, мистер Маркем. – Он махнул пустым стаканом в сторону двери. – Возвращайтесь к себе и ложитесь в постель, мистер Маркем. Говорят, люди с чистой совестью спят спокойно и крепко. Наслаждайтесь этой возможностью, пока можете.

Что-то в его голосе – непонятное холодное отчаяние – заставило Луизу поступить наоборот. Она подошла к кровати Сомертона, посадила на нее Куинси, потом, не глядя на графа, опустилась на корточки у стены и начала собирать осколки.

– Что вы делаете? – полюбопытствовал граф.

– Не хочу, чтобы вы снова порезались. – Она осторожно складывала крупные осколки на ладонь и, подобрав все, бросила их в умывальник – корзины для мусора в комнате не нашлось.

– В этом нет никакой необходимости. Лакей утром все сделает.

Сомертон был сильно пьян. Он тяжело дышал, запах виски опять усилился.

Она взяла мягкую мочалку для умывания и принялась собирать ею мелкие осколки.

Граф сделал шаг к ней и остановился.

– Перестаньте! – рыкнул он. – Вам за это не платят.

– Лучше сделать это, чем зашивать вам ногу среди ночи.

– Я сам могу все зашить.

Он был такой большой, горячий и сильный… Луиза побоялась, что он услышит отчаянное биение ее сердца, заметит, как пульсирует жилка на шее.

Она попыталась думать о Петере, вызвать в памяти его образ. Нельзя забывать, что она вдова, потерявшая мужа меньше двух месяцев назад. И несмотря на это, стоит рядом с полуобнаженным мужчиной и тщетно старается успокоить сердце, часто и громко стучащее под повязкой, стягивающей грудь. Да еще кожу покалывает, и мысли расплываются.

Что она чувствует, возбуждение или стыд?

Разве можно разобрать? Она никогда не испытывала ничего подобного с Петером. Петер, милый Петер, был ее дорогим другом, веселым и приятным в общении. Об их интимных ласках по ночам она почти ничего не помнила. Всякий раз по утрам оба делали вид, что ничего не было. Чтобы не испытывать неловкости.

Но все же она не может предать его память. Ее долг – уважать усопшего супруга, и она не поддастся сексуальному влечению всего лишь через несколько недель после его безвременной кончины.

Луиза выпрямилась.

– Хорошо. – Она с показным безразличием пожала плечами и протянула графу мочалку: – Убирайте за собой сами. Сами вино…

Она замолчала на полуслове, заметив на краю умывальника маленький круглый блестящий предмет.

Государственный перстень Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа.

– Сам… что?

Луиза с трудом оторвала взгляд от кольца.

– Сами виноваты, в конце концов. – Все это было для нее внове. До того судьбоносного октябрьского дня она не знала подобных забот и доверяла слугам уборку всех обрывков и осколков в своей жизни.

– Вы пристыдили меня?

Луиза чуть придвинулась к умывальнику.

– Вряд ли кто-то осмелится пристыдить вас. Тем более я.

– Вы ошибаетесь. Для меня важно ваше хорошее мнение. Уж не знаю почему.

– Вероятно, это влияние виски, которое вы пьете. – Она кивнула на столик с напитками.

К ее огромному разочарованию, граф не проследил за ее взглядом.

– Возможно. Но в вас, Маркем, есть что-то такое… Я должен был уже дюжину раз вас уволить, но почему-то не сделал этого. Признаюсь, что оскорбления, за которые я должен был вас рассчитать, меня забавляют.

Пусть говорит.

– Оскорбления? Я вас оскорбил? – Луиза сделала еще один шажок.

Сомертон опустил глаза и стал загибать пальцы:

– Ваша дерзость, отсутствие уважения, неподчинение прямым приказам…

– Я не дерзок.

– Ваша собака.

Услышав слово «собака», Куинси поднял голову.

– Моя собака тоже вас оскорбила?

Уголком глаза она видела кольцо, притягивающее ее к себе словно магнит. Им невозможно не восхищаться. Завтра утром, когда граф протрезвеет, а утреннее солнце избавит его от меланхолии, он рассмотрит кольцо, увидит надпись, прочитает ее. Его острый ум, несомненно, сложит вместе частички головоломки.

Луиза прикинула расстояние. Осталось два шага. Может быть, три.

Сомертон рассеянно вертел в руке стакан.

– Да, ваш пес тоже оскорбил меня. Он напоминает мне вас – так же не уважает старших.

– Это потому, что у него нет старших. А так это пес высочайших моральных принципов.

– И потом… – Сомертон снова взмахнул пустым стаканом и отвернулся. Луиза сделала еще два шажка к умывальнику.

– Что потом? – спросила она.

– И потом, мне кажется, я знаю, почему все вам прощаю, – тихо проговорил он, глядя куда-то в сторону. – Потому что честного, прямого и преданного человека в этом мире найти очень трудно. Почти невозможно. Это как иголка…

Луиза уже была возле умывальника и как будто случайно оперлась рукой о его край. Теперь вожделенное кольцо было совсем рядом. Одно легкое движение рукой, и оно окажется в кармане. Пусть только граф еще на мгновение отвернется.

– Что вы делаете?

Луиза едва не подпрыгнула. Сомертон сверлил ее проницательными черными глазами.

– Ничего. Жду продолжения. Вы весьма забавны, когда пьяны.

Граф нахмурился – темные брови сошлись на переносице.

– Щенок! Убирайтесь к черту!

– О нет. Прошу вас, продолжайте. – Она не убирала руки с умывальника, представляя, как еще мгновение – и ее пальцы коснутся знакомой драгоценности.

Сомертон отошел от стола. Его лицо казалось жестким и постаревшим.

– Я сказал, убирайтесь вон, Маркем.

Луиза всплеснула руками:

– Хорошо, я…

В этот момент Куинси спрыгнул с кровати и подбежал к босой ноге Сомертона.

Тот опустил глаза:

– Что ты делаешь, дворняга?

Куинси вывалил из пасти красный язычок. Мордочка пса выглядела счастливой, словно граф только что признался ему в вечной любви. Он поднял лапку и осторожно тронул большой палец ноги мужчины.

Луиза быстро смахнула перстень в карман.

Она могла бы поклясться, что Куинси ей подмигнул.

– Я ухожу, – сообщила она. – Спокойной ночи и приятных снов, ваша милость.

Она направилась к двери. За ней поспешил Куинси. Его лапки слегка разъезжались по натертому полу.

– Подождите.

Вкрадчивые нотки в голосе графа заставили ее моментально застыть. Одна нога повисла в воздухе. Луиза вздохнула, поставила ногу на пол и раздвинула губы в улыбке:

– Да, сэр?

– Возможно, мистер Маркем, вы передумаете?

Кольцо оттягивало карман пижамных штанов, и Луиза боялась посмотреть вниз и увидеть, как оно выпирает на бедре.

– О чем вы, сэр? – Она прикрыла рот рукой, сделав вид, что широко зевнула. – Простите, я очень устал.

– Передумаете брать кольцо с моего умывальника.

Куинси заскулил. У Луизы зашумело в ушах от страха.

– Но, сэр, я не…

– Мистер Маркем, сделайте одолжение, не валяйте дурака. – Голос Сомертона был таким острым, словно мог резать сталь. Лицо стало мертвенно-бледным. – Поверьте, я сталкивался с более предприимчивыми воришками, чем вы.

Луиза уставилась на нос графа, большой и прямой, нос с древних римских золотых монет. Так, должно быть, чувствует себя бабочка перед тем, как ее протыкают булавкой.

– Кольцо не ваше, – буркнула она.

– Вы так думаете? Но ведь оно и не ваше.

Если его не достать из кармана, оно, пожалуй, прожжет дыру в пижаме.

– Ошибаетесь. Оно мое.

– Ваше? – Он язвительно хохотнул: – А вы наглец, сударь.

– Оно мое, – упрямо повторила Луиза.

– Такой дорогой перстень не может принадлежать мелкому клерку. Не исключаю, что оно изготовлено на заказ в единственном экземпляре. Мне еще не приходилось видеть такого необычного подбора камней.

– Это семейная реликвия. Единственное, что досталось мне от отца. – Она говорила уверенно, поскольку это была чистая правда.

– Ах, вот как! Семейная реликвия.

– Да. Уже несколько поколений.

Медные часы на каминной полке тикали медленно и как-то сурово. Куинси виновато жался к ее ногам. Сомертон стоял перед Луизой словно скала, полуобнаженный, великолепный в своей наготе, хитрый зверь, настороженно принюхивающийся к возможному врагу. На его груди дернулась мышца и сразу расслабилась.

– Семейная реликвия. Наследство от отца. Оно выпало из кармана во время нападения? – спросил он.

– Нет. Вор вытащил его из моего жилетного кармана до вашего появления.

– Хм.

Луиза молча ждала, когда он заговорит. Скажет, что она лгунья, и потребует кольцо. Заставит ее показать его, описать…

– Тогда почему вы не потребовали его там, на месте? – спросил граф.

– Не думал, что вы мне поверите. Сами говорите: мелкий клерк, и вдруг такая ценность. Я боялся, что вы заподозрите неладное.

– Но это действительно подозрительно, Маркем, чертовски подозрительно. – Сомертон быстрыми шагами подошел к ней и остановился… слишком близко. Ей пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом, выставив напоказ свою забинтованную шею.

– Значит, вы мне не верите. – Луиза опустила руку в карман и стиснула в кулаке кольцо.

От Сомертона пахло виски и табаком. Горячее дыхание щекотало кожу. Он медленно поднял руку и коснулся ее лица. Его палец скользнул по расцарапанной щеке вниз, задержался сначала в уголке рта, потом на кончике подбородка.

– Наоборот, мистер Маркем, я верю всему, что вы предпочитаете мне сообщить.

Луиза забыла, что надо дышать, стараясь осмыслить сказанное.

«Я верю всему, что вы предпочитаете мне сообщить». Неужели он произнес именно эти слова?

Ей показалось, что с души свалилась неимоверная тяжесть.

Она глубоко вздохнула и сделала шаг назад.

– Спасибо за доверие, ваша милость. Спокойной ночи.

Уже закрывая за собой дверь, она услышала последние негромкие слова графа:

– Пока не доказано обратное, мистер Маркем.

Глава 7

Лондон

Февраль 1890 года


В гостиной дома миссис Дьюк в Баттерси пахло, как в хлеву.

– Мои глубочайшие извинения, – сказал герцог и почесал голову под париком. – Мой сосед слева во время недавнего похолодания приобрел большую и не контролирующую себя свиноматку. Мы собираемся добиваться судебной защиты.

– Ничего страшного. – Луиза сняла шляпу и положила ее на столик у стены. Куинси спрыгнул на пол и подбежал по протертому восточному ковру к ногам миссис Дьюк. Одно ухо у него задорно стояло, на умильной мордочке читалась надежда.

– Я не забуду о тебе, малыш. – Герцог взял с подноса сандвич с ветчиной, отломил кусочек и бросил песику. Тот поймал угощение на лету и немедленно его проглотил.

– Зря вы его подкармливаете. Слуги на Честер-сквер его совершенно разбаловали, не говоря уже о сыне Сомертона. – Луиза осторожно опустилась на продавленный диван у камина. Опыт научил ее проявлять осмотрительность.

– Считай это моей компенсацией за свиноматку, – буркнул герцог. – Грейся, девочка моя. Сегодня ужасный холод.

– Вовсе нет, – усмехнулась Луиза. – Зимы в Хольштайне намного холоднее. Снег может идти много дней подряд. – Она потянулась к чайнику: – Можно?

– Конечно, зачем спрашиваешь. Я с утра уже проглотил три чашки кофе, пытаясь оттаять. Куда, к черту, подевалась эта неряха-служанка? Динглби! – крикнул он.

– Отвали, – донесся из глубин дома вежливый ответ.

– В наше время так трудно найти хороших слуг! – посетовал герцог.

Луиза склонилась над чашкой, дожидаясь, когда ароматный пар согреет лицо. Она отщипнула крошку кекса и положила ее в рот.

– Вы, как всегда, правы. Но скажите, есть какие-нибудь успехи? Вы получили известия от моих сестер?

Олимпия выбрал самый большой кекс и откусил его с отнюдь не женским изяществом.

– Я успел заметить, что больше всего вопросов задают те, кто хочет отвлечь внимание от себя.

– Отвали!

– Это еще что? Такие слова не пристало произносить германской принцессе.

– Я вошла в роль, как вы и советовали, – буркнула Луиза. – Я хочу знать, как поживают мои сестры. Вы уже много недель ничего о них не говорите.

Герцог прожевал кекс, проглотил и вытер салфеткой рот.

– Так вышло, что новости действительно есть. Думаю, скоро ты обо всем узнаешь из газет. Наниматель нашей дорогой Эмили раскрыл ее инкогнито.

Луиза со звоном поставила чашку на блюдце и вскочила:

– Что? С ней все в порядке? Она… она… жива?

– Жива и невредима, – поспешил успокоить ее герцог. – Ничего с ней не сделается. Более того, мужчина, о котором идет речь, в высшей степени порядочный человек. Он сделает ее счастливой, если только она даст ему шанс.

Луиза разинула рот:

– Она выходит замуж?

– Думаю, что да, хотя она об этом еще не знает. Если все пойдет хорошо, она еще до Благовещения станет герцогиней Эшланд… если не раньше. – Он деликатно кашлянул в платочек.

Луиза воинственно уперла руки в бока.

– Если все пойдет хорошо? Что вы хотите сказать?

– Ну, не знаю, в жизни всякое бывает. Возможно, мне все же не следовало отправлять тебя в логово Сомертона.

– Дядя, – проговорила Луиза, призывая себя к терпению. – Скажите прямо, моя сестра в безопасности?

– Она находится под защитой в моем доме на Парк-лейн, и ее прилежно охраняет сам герцог.

– Это не то же самое, что в безопасности.

– Моя дорогая Луиза, – терпеливо сказал герцог Олимпия. – Никто из нас не в безопасности. Ни один человек на этой земле. Каждый может в любой момент попасть под омнибус. Или почесать локоть и заработать сепсис. А еще есть тиф, чума, война. Перечислять можно до бесконечности.

– Теперь вы пытаетесь отвлечь мое внимание.

– Я хочу сказать только одно: в жизни постоянно приходится рисковать. Фортуна улыбается смелым. Как правило, дела идут своим чередом, но если воспользоваться благоприятной возможностью…

Луиза упала на колени перед креслом, на котором восседал герцог Олимпия, облаченный в небесно-голубое шелковое платье.

– Дядя, что вы сделали? – тихо спросила она.

Он взял ее похолодевшие руки в свои.

– Послушай меня, девочка. Мы, мисс Динглби и я, не сидели все это время сложа руки. Мы узнали, что в Англии действительно существует группа агентов, которые занимаются вашими поисками. Более того, нам стало известно, что они получают информацию от человека, который имеет представление о вашей ситуации. И мы считаем, что сможем обратить нарушение инкогнито Эмили себе на пользу.

Куинси, сидевший под столом в ожидании ветчины, повернул голову к Олимпии и заворчал.

– Иными словами, вы хотите использовать ее как приманку, – помертвев, проговорила Луиза, едва шевеля губами.

В гостиной материализовалась мисс Динглби:

– Мы составили великолепный план, предусмотрев все возможные осложнения. Мы устроим в доме герцога бал по случаю помолвки, шумный и пышный. Там в каждой комнате будут дежурить агенты. Герцог Эшланд будет охранять твою сестру лично.

Луиза встала и в упор взглянула на мисс Динглби, которая топталась на пороге, облаченная в серое платье служанки и накрахмаленный белый чепчик.

– Разумеется! Вы же, как обычно, все предусмотрели.

– Дорогая, мы занимались этим множество раз. Наши агенты великолепно обучены.

– И Эмили будет находиться посреди всего этого. Вы еще нарисуйте ей на лбу мишень.

– Луиза, я обещаю, что с ее головы не упадет ни один волосок.

Девушка подалась вперед и ухватила дядю за обтянутые шелком широкие плечи.

– Я не потеряю ее, вам понятно? Я потеряла мать, мачех, отца, мужа. Я не потеряю еще и сестер!

– Успокойся, девочка. – Герцог погладил ее по щеке и тепло улыбнулся. – Я все отлично понимаю.

– Сестры – все, что у меня осталось в этой жизни.

– Чепуха, – заявила мисс Динглби. – У тебя есть…

– Я понимаю, – повторил герцог. – И скорее пущу себе пулю в лоб, чем позволю причинить вред тебе или твоим сестрам.

Луиза опустила голову на массивные, укрытые шелком колени и в изнеможении закрыла глаза. Поэтому она не видела скептического и неодобрительного выражения лица мисс Динглби, взиравшей на них сверху. Теплый язычок лизнул ее лодыжку – девушка почувствовала тепло даже сквозь толстый шерстяной чулок.

– Все будет хорошо, – тихо сказал герцог.

Луиза не плакала. Она уже давно не позволяла себе этого. Принцесса не должна открыто демонстрировать свои эмоции. Она лишь почувствовала неприятное жжение в глазах и тяжесть на сердце. Неделя оказалась нелегкой. Да что там неделя – вся зима была тяжелой. Ей никогда не приходилось долго находиться в атмосфере, подобной той, что царила в доме графа Сомертона. Ей иногда казалось, что на деревянных половицах обозначены линия фронта и боевые порядки отдельных подразделений, а домочадцы скользили по коридорам на цыпочках, словно по минному полю. Люди, жившие в доме, будто в одночасье лишились всех жизненных сил. Их кто-то заморозил. Ввел в транс. И в таком состоянии они влачили унылое однообразное существование, которое и жизнью-то вряд ли можно назвать. В Хольштайнском замке всегда соблюдались строгие протокольные правила. Отец обращался с ней, наследницей престола, с подчеркнутой официальностью. Ее мать умерла при родах, а вслед за ней и мачехи. Тем не менее их дом был полон жизни, смеха и сестринской любви.

Она подумала об Эмили, златокудрой скромнице в очках. Неужели она действительно влюбилась в герцога? К этой мысли следовало привыкнуть. Жаль, что ни Луиза, ни Стефани не могут разделить с ней счастье и горе, неожиданные радости и разочарования, сладость предвкушения…

Интересно, а что это такое – сладость предвкушения? Ожидание счастья?

– Моя дорогая девочка, – герцог неловко погладил ее по голове, – ты хочешь мне что-то сказать?

Луиза подняла голову и отстранилась:

– Нет, ничего. Абсолютно ничего. Просто я сегодня немного устала. Вчера был долгий и утомительный вечер, потом я плохо спала, перебирая в уме несделанные дела…

– Ты что-нибудь заметила? Необычную активность? Записки? Письма? Визитеры?

– Нет.

– А как ведет себя его супруга?

– Леди Сомертон ведет себя как обычно. Она очень красива, добра и не занимается никем, кроме своего сына.

– Их сына.

– Да, их сына. Кстати, он очень симпатичный малыш. А она – замечательная мать. Но всячески старается держать мальчика подальше от графа. Мне кажется, он хотел бы стать лучшим отцом, но не знает как. Думаю, если она позволит мужу получше узнать ребенка…

– Да, все это очень интересно, но это их семейные дела. – Герцог нетерпеливо поерзал и глянул в окно, где стоял мрачный серый февраль. – Как ты думаешь, сейчас не рано для шерри?

– Определенно рано.

Мисс Динглби отклеилась от дверного косяка, у которого все это время стояла.

– Для шерри никогда не бывает рано, тем более лондонской зимой. Солнце уже садится.

– Да уж, – не могла не согласиться Луиза. – Англия летом намного приятнее.

– Так чего же ты стоишь столбом, Динглби? Иди и достань шерри из буфета, в который ты его спрятала. – Герцог дождался, пока стихнут шаги и начнут хлопать дверцы, и поспешно заговорил: – Послушай меня внимательно, Луиза. И учти, это не имеет ничего общего с твоими сестрами. Боюсь, пришло время для еще одного плана, который я обдумываю уже некоторое время.

– О нет, только не это. Нет, нет и еще раз нет! – Она попятилась и плюхнулась на диван. Куинси тут же вскочил ей на колени, всем своим видом показывая, что теперь он совершенно доволен своей собачьей жизнью.

– Слишком поздно, дорогая. Ты уже в нем участвуешь. – Он покосился на дверь гостиной. – Буду краток. Как тебе, должно быть, известно, граф Сомертон давно подозревает свою супругу в неверности.

– Ерунда. Возможно, она его не любит, но, безусловно, хранит ему верность. В этом не может быть и тени сомнений.

– Его подозрения обоснованы.

– Что? – Глаза Луизы удивленно расширились. – Этого не может быть. Она живет только для ребенка и выходит из дома в церковь или в магазин. Изредка навещает сестру.

– В течение последних семи лет она влюблена в моего внука Пенхэллоу.

– В лорда Роналда?

– Да.

– Откуда вам это известно?

– Не важно. Когда-то они даже были помолвлены, и я… то есть лорд Сомертон сделал более выгодное предложение, когда Роналд… в общем, его не было. – Он нарочито закашлялся.

– Но это же вовсе не значит, что она… – Луиза запнулась, подыскивая правильное слово.

– Ты когда-нибудь задумывалась, моя дорогая, почему леди Сомертон не выказывает ни намека на любовь к своему мужу?

– Не вижу причин его любить. Лорд Сомертон груб, властен, замкнут. Он никогда и никому не выказывает не только привязанности, но даже простого одобрения. Хотя он, конечно, по-своему красив, особенно когда одет в вечерний костюм. И женщина, которой нравятся широкие плечи и лицо, взятое с древней римской монеты, может…

– Девочка, ты забываешься!

Луиза закрыла дверь и потянулась за чашкой.

– В любом случае у нее нет никаких причин его любить.

– Мне трудно с тобой не согласиться, но…

Дребезжание стаканов в коридоре заставило Олимпию повернуть голову.

– Ах, это именно то, что нам нужно. Поможет забыть о запахе хлева. Но вы мыли эти стаканы, Динглби?

Мисс Динглби со стуком опустила поднос на стол.

– Не понимаю, почему мы должны соблюдать маскарад даже за закрытыми дверями, миссис Дьюк.

– Иначе нельзя. Ведь одна из соседок может ненароком отдернуть свою кружевную занавесочку, выглянуть в окно и обнаружить непорядок. – Герцог встал, выпрямился во весь свой великолепный рост и направился к столу, громко шурша юбками. – Это все, Динглби.

– Да пошел ты, – пробормотала она и строевым шагом двинулась в коридор.

– Закройте за собой дверь, если вам не трудно, – сказал ей вслед герцог.

Мисс Динглби возмущенно фыркнула.

– Кстати, у вас съехал парик, миссис Дьюк, – ехидно сообщила она. – Наверное, потому, что вы постоянно чешетесь. – Хлопнула дверь. Герцог и Луиза остались одни.

– Ей не нравится этот облик. Не могу понять почему. Шерри? – Олимпия повернулся к девушке и протянул ей стакан.

Поколебавшись, Луиза взяла его.

– Вот и хорошо. Так о чем это я? Чертово женское платье вызвало у меня размягчение мозгов. А мужское, наоборот, сделало тебя умнее и проницательнее. – Он подмигнул.

Луиза нахмурилась:

– Вы говорили о плане.

– План? Ах да! Поверь, я вовсе не хочу тебя шокировать, и помни, что эта информация должна храниться в строжайшем секрете, но…

– Лорд Сомертон – правительственный шпион?

Стакан Олимпии застыл в воздухе, яркие губы образовали букву «о».

– Я же не дура, дядя, и догадалась об этом с самого начала. Ваш явный интерес к нему только подкрепил догадку. Продолжайте. Ваше отсутствующее выражение не может не тревожить.

– Да, разумеется. – Он одним глотком осушил стакан и снова потянулся за графином. – В любом случае больше тебе ничего не нужно знать. Периодически мы играем в некоторые игры, его департамент и мой. И сейчас я должен, как бы это сказать, послать мяч в угол.

Пальцы Луизы стиснули стакан. Она сделала небольшой глоток и другой рукой потрепала Куинси за ушами. Он поднял голову и вопросительно взглянул на хозяйку.

– Вы собираетесь причинить ему вред? – спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал безразлично.

– Причинить ему вред? Помилуй бог! Нет, конечно. Я же доверил ему твою безопасность!

– Вы собираетесь причинить ему вред? – повторила Луиза.

– Нет, нет, ни в малейшей степени. Ты меня неправильно поняла. – Он взмахнул стаканом. – Я в самом начале пообещал, что твоя роль будет сугубо наблюдательной. Просто я хочу, чтобы ты была готова к неожиданным событиям, если они возникнут.

– К каким именно?

Герцог выпил шерри и облизнул красные губы:

– Не задавай лишних вопросов, дорогая.

Луиза допила шерри, поставила Куинси на пол и встала. Протянув герцогу пустой стакан, она тихо проговорила:

– Я не предам его, дядя. Не умею быть слугой двух господ.

– Тебе и не придется. Все будет хорошо, Луиза, обещаю тебе.

Она покачала головой и направилась к двери, ведущей в коридор, уверенная, что наткнется на мисс Динглби, подслушивающую под дверью. Но бывшей гувернантки нигде не было видно. Девушка взяла шляпу и наклонилась за песиком.

– Спасибо за шерри, миссис Дьюк. Рада, что у вас все в порядке. Информируйте меня о своих играх с жизнью Эмили, если вам нетрудно.

Герцог величественно сложил руки на фальшивой груди. Его проницательные глаза сверкнули:

– Мне бы хотелось, чтобы ты доверяла мне, девочка.

– Всего вам хорошего, миссис Дьюк. Не провожайте меня. Я знаю дорогу. – Она взялась за дверную ручку.

– Мистер Маркем!

– Да, миссис Дьюк? – проговорила Луиза, глядя на дверь.

– Полагаю, ваш наниматель захочет поговорить с вами, когда вы вернетесь.

Глава 8

– Джонсон, скажите мистеру Маркему, что я хочу переговорить с ним, – сказал граф Сомертон, не поднимая глаз от разложенных на столе бумаг.

– Боюсь, это невозможно, сэр, – с достоинством ответствовал дворецкий. – У мистера Маркема свободные полдня, сэр. – В его голосе звучало откровенное торжество, словно он только что сообщил работодателю, как застал юного секретаря за кражей хлеба из местного сиротского приюта.

Сомертон поднял голову.

– Полдня? – удивился он. – Вы сказали, свободные полдня? Кто разрешил?

– Вы, сэр.

– Я?

– Он регулярно, каждую неделю, берет свободные полдня, – сообщил Джонсон. – С тех самых пор, как поселился здесь. – Дворецкому явно хотелось назвать секретаря ленивым ублюдком, но, следует отдать ему должное, сдержался.

– Правда? Но с какой стати?

– Насколько мне известно, это обычное условие работы по найму в Британии, сэр. В некоторых случаях наемный работник получает свободные полдня в субботу и еще целый день в воскресенье. – По мрачному виду Джонсона было очевидно, что он не одобряет таких вольностей.

Сомертон нахмурился:

– Странный обычай для нации, которая славится своим трудолюбием. Такие порядки скорее свойственны континенту.

– А ведь есть еще банковские каникулы, сэр, – напомнил Джонсон. Таким же тоном он мог бы говорить о Содоме и Гоморре.

– Помяните мои слова, мистер Джонсон. Эти так называемые выходные в воскресенье и банковские каникулы неизбежно приведут к падению британской нации. Нас ждет такая же участь, как испанцев. Подумать только – послеобеденная сиеста!

Дворецкий передернулся:

– Или оплачиваемый больничный лист.

– Избави бог! К чему мы придем, если станем платить работникам за то, что они болеют? К ежегодному оплачиваемому отпуску на целую неделю?

Лицо Джонсона скривилось, словно он старался сдержать слезы.

– Ну, полно вам, не расстраивайтесь, мой друг, – проговорил Сомертон. – До этого не дойдет. По крайней мере пока я занимаю место в палате лордов. Хотя проклятые социалисты наверняка заведут об этом речь, и довольно скоро.

Джонсон достал из кармана отутюженный платок и вытер уголок глаза.

– Надеюсь, сэр. А как быть с мистером Маркемом? Сказать, чтобы он зашел к вам, когда вернется?

– Боюсь, другого выхода нет.

Часом позже мистер Маркем вошел в дверь кабинета. Его собака уверенно следовала за хозяином. Мистер Маркем никогда не стучал, входя в комнату. Он даже не останавливался на пороге. И вообще для человека, находящегося в самом низу социальной лестницы, этот юноша вел себя чрезвычайно самоуверенно.

– Как вы провели свободное время, мистер Маркем? – вежливо осведомился Сомертон, когда секретарь занял свое место и взял ручку.

– Спасибо, очень хорошо. Я навещал мою дорогую старую тетушку в Баттерси.

На левую ногу Сомертона опустилось что-то теплое и мягкое. Он слегка дернул ступней, но маленькое чудовище, похоже, крепко держалось.

– Надеюсь, вам понравилось в Баттерси, мистер Маркем, и вы даже не вспомнили о том, что остальные в это время работали.

– Очень понравилось. Служанка моей тети великолепно готовит чай. А Куинси обожает ее сандвичи с ветчиной, правда, дорогой? – Он нежно улыбнулся проклятому меховому шарику, прочно оккупировавшему ногу Сомертона.

Граф наполнил легкие воздухом, так что едва не отлетели пуговицы на жилете, устремил на юного секретаря самый грозный взгляд из своего арсенала – какое все же у этого юноши тонкое лицо, спокойные карие глаза, интересно, почему они так влекут его? – и зарычал:

– Надеюсь, в будущем вы окажете мне любезность, мистер Маркем, и будете заранее информировать меня о своих планах, когда вознамеритесь, словно дама, ведущая праздный образ жизни, посвятить полдня безделью. У меня было несколько заданий, которые следовало выполнить срочно.

– Да? Забавно. Прошло уже несколько месяцев, и вы даже не заметили, что я каждую неделю по субботам навещаю свою тетушку и, значит, отсутствую полдня. – Он опустил голову, уставился в стол и тихо добавил: – Она – единственный оставшийся в живых член моей семьи.

– Вам не нужна семья, – заявил Сомертон. – У вас есть работа.

– Такова ваша позиция. – Маркем пожал узкими плечами. – Но для меня ее компания предпочтительнее вашей.

– Ваши предпочтения никого не интересуют. Вы должны в первую очередь быть преданы мне и этому дому. За это я вам щедро плачу.

– Преданность не продается и не покупается, лорд Сомертон.

Сомертон громко засмеялся.

– Как же вы наивны, мистер Маркем! Уверяю вас, преданность можно купить. Я делал это неоднократно.

– Простите, сэр, но это не совсем так. Вы правите с помощью подкупа и страха. Преданность, которую вы требуете и уверены, что купили ее, – это преданность не лично вам, а вашим деньгам. Возможно, у того или иного человека просто нет другого выхода, и он вынужден хранить вам преданность, повинуясь инстинкту самосохранения.

Граф стиснул ручку так сильно, что побелели пальцы, и холодно изрек:

– Какая разница, если результат тот же самый?

– Разница огромная. Если вдруг вы лишитесь денег или возможности вселять страх, вас тотчас предадут.

Влажный язычок проклятой дворняги принялся ритмично лизать лодыжку графа. Он хотел отшвырнуть ее, дать понять, что он, высокородный граф Сомертон, не нуждается в привязанности – ни человека, ни собаки. Но продолжал сидеть неподвижно, чувствуя тепло собачьего тельца и влагу маленького язычка.

– Тогда будем надеяться, мистер Маркем, – сказал он очень тихо, опасаясь, что голос дрогнет, – что я никогда не лишусь ни того, ни другого.

Маркем взял ручку, обмакнул ее в чернила и приготовился писать.

– Наверное, это было дерзко с моей стороны, – сказал он.

Сомертон прочистил горло. Какого дьявола он ведет пустые разговоры с несносным мальчишкой?

– Я предпочитаю не обращать внимания на вашу дерзость, тем более сейчас, когда у меня есть для вас весьма деликатное задание.

– Что я должен сделать, ваша милость? – Маркем поднял голову.

– Я хочу, чтобы вы обыскали спальню моей жены и нашли доказательства ее связи с лордом Пенхэллоу.

– Что? – удивилась Луиза.

– Подробности не имеют значения. Подозрения зародились у меня уже очень давно, и сегодня утром я получил сообщение, которое их подтвердило. – Граф опустил руку в карман и нащупал сложенный листок бумаги.

– Вы сошли с ума! Леди Сомертон ни в чем не виновата!

При словах «не виновата» Сомертон вынул руку из кармана и изо всех сил грохнул кулаком по столешнице из благородного красного дерева – листок все еще был зажат в кулаке.

– Неправда!

– Могу поспорить на что угодно.

– И проиграете.

Маркем аккуратно положил ручку. За окном уже сгустилась ночь, и тяжелые зеленые шторы давно были раздвинуты. В камине весело потрескивали угли, но в комнате было прохладно, и Маркем никак не мог согреться – кончик его носа оставался красным. Но глаза были, как всегда, большими, теплыми и лучились состраданием.

– Сэр, ваша ревность является совершенно необоснованной.

– Она имеет под собой вполне весомые основания.

– Она только уничтожит остатки счастья – ее и вашего. Почему бы вам просто не поговорить с ней? Достаточно обычного любящего жеста…

Кулак снова с грохотом опустился на столешницу.

– Вы забываетесь, Маркем!

– Только потому, что мне больно видеть вас несчастным.

В комнате стало тихо и пусто. Не осталось даже воздуха, чтобы дышать. Графу хотелось сорвать галстук и вышвырнуть его в окно, возможно, даже выброситься туда самому – ведь там есть воздух, которым можно наполнить легкие. Неужели ему не дадут хотя бы немного воздуха?

Он вскочил и вцепился руками в край стола. Удивленный Куинси с визгом отпрыгнул в сторону. Сомертон открыл рот и, к немалому облегчению, почувствовал, что снова может дышать.

– Мы уклонились от темы, мистер Маркем. Вот что получается, когда подчиненным даешь свободу.

– Но я не могу безучастно смотреть, как вы…

– Можете, мистер Маркем. Ваша обязанность – и я вам за это хорошо плачу – выполнять мои приказы, не обсуждая их. Сейчас я вам приказываю обыскать комнату моей жены. Вы должны найти доказательства ее преступной связи с лордом Роналдом Пенхэллоу, братом герцога Уоллингфорда, внуком герцога Олимпии, дьявол их всех побери. А ваше мнение по этому поводу держите при себе. Вам ясно?

Маркем тоже встал и устремил на своего работодателя взгляд, полный открытого вызова.

– Сэр, я не могу согласиться на такое откровенное нарушение…

– Тогда я вас уволю, Маркем. Немедленно. Выброшу на улицу без выходного пособия и рекомендаций. – Его голос был внушительным, но тихим. Он больше не кричал. Самоконтроль – непременное качество успешного лидера.

– Сэр… – Маркем выглядел потрясенным.

– Надеюсь, в доме вашей старой тетушки в Баттерси найдется свободная комната? – Нельзя не отметить, что это был удачный ход.

При упоминании о тетушке Маркем нахмурился. Он казался очень одиноким, уязвимым, беззащитным. Узкие плечи немного ссутулились, а пальцы так сильно вжались в стол, что их кончики побелели.

Все эти детали Сомертон отметил с небывалой гордостью. Похоже, до мальчишки, наконец, дошло, кто тут главный.

– Итак, мистер Маркем, выбор за вами. Потом не говорите, что я вас принудил.

На лице Маркема никогда не было деревенского румянца, но теперь он казался бледным как бумага.

– Я сделаю это, сэр, но лишь для того, чтобы очистить имя ее светлости от подозрений, – тихо сказал он. – Я докажу, что вы ошибаетесь. Но вы должны обещать, что если я ничего не найду, вопрос будет закрыт навсегда.

Сомертон обошел стол и приблизился к юноше. Тот стоял гордо выпрямившись, расправив худые плечи, – подбородок вздернут, руки за спиной. Граф не мог не восхититься его благородной, можно сказать, величественной осанкой. Слегка расслабившись, он присел на край стола.

– Мой дорогой мистер Маркем, о большем я вас не прошу.

Луиза дождалась половины десятого, когда дверь закрылась за отправившимися на прогулку леди Сомертон и ее сыном.

Она помедлила на лестничной площадке и выглянула в окно – надо было убедиться, что они действительно ушли. Они являли собой удивительно трогательную картину – мать и дитя, бредущие, взявшись за руки, по пустому саду. Няня лорда Килдрейка шла немного позади, словно нежеланная компаньонка. Собственно говоря, ее положение на самом деле было таким. Бедная женщина почти все время проводила в одиночестве в своей комнате – читала романы и по вечерам пила джин. (Последнюю информацию ей сообщила горничная Тесс, с которой Луиза успела подружиться.)

Наконец три фигуры вышли за черные кованые ворота и вскоре скрылись из виду. Только тогда Луиза повернулась к выкрашенной белой краской двери детской.

Маленький ключик оттягивал карман. Луиза чувствовала себя преступницей, когда просила миссис Плам снять его с большой связки. Ей необходимо выполнить важное поручение его милости, сказала она, избегая презрительного взгляда экономки, неприкрытой враждебности на ее физиономии. С нарочитой медлительностью женщина сняла с крючка связку, перебрала ключи, выбрала нужный и протянула ей. «Большое спасибо», – сказала Луиза, но вместо того чтобы ответить с обычной приветливостью, миссис Плам буркнула, что ключ необходимо как можно быстрее вернуть, и удалилась.

Что ж, экономку нельзя винить. Все домочадцы обожали леди Сомертон. Даже чопорный дворецкий относился к ней с неприкрытой симпатией, хотя понимал, что тем самым подвергает сомнению свою преданность хозяину.

Луиза вздохнула, достала из кармана ключ и открыла дверь.

Окна комнаты, где юный лорд Килдрейк играл днем, выходили на юг. В ней было светло и тихо, все игрушки убраны. В самом центре – на толстом ковре – стоял стол, за которым Филипп занимался. Он уже умел бегло читать, обожал рассказы о солдатах и лошадях, но разговаривал не очень хорошо, потому что не выговаривал некоторые буквы и из-за этого неправильно произносил слова. Декабрь и январь все семейство провело в графском поместье в Нортгемптоншире, где Филипп обучался искусству верховой езды в компании симпатичного молодого грума по имени Дик, а лорд Сомертон регулярно охотился до самого дня рождественских подарков, знаменующего конец сезона. Луиза не присоединялась ни к отцу, ни к сыну. Она опасалась выставлять напоказ, что неизбежно при езде верхом, свои слишком женственные ноги в сапогах и обтягивающих бриджах.

Не говоря уже о том, что ее никто не приглашал.

Луиза отвела глаза от письменного стола юного лорда Килдрейка и направилась к двери, расположенной справа от него. Когда-то это, вероятно, была комната няни, но теперь в ней спала графиня, что было совершенно неподобающе, но все делали вид, что это обычное дело.

Луиза никогда не заглядывала внутрь. Несколько раз ей доводилось проходить через детскую, но всякий раз эта дверь была закрыта, создавая ощущение неприкосновенности. Это был своего рода алтарь, на котором оказались принесенными в жертву молодость и красота графини. Монашеская келья в графском доме.

Дверь не была заперта на замок.

Когда Луиза повернула дверную ручку, ожидая встретить сопротивление, то дверь открылась так легко, что девушка едва не ввалилась внутрь. В комнате сильно пахло розами, словно леди Сомертон неожиданно выскочила из шкафа и ткнула в нарушительницу пальцем.

Только она никогда не сделала бы этого, просто остановилась бы и устремила на нарушительницу укоризненный взгляд.

Луиза усилием воли заставила себя отвлечься от грустных мыслей и огляделась. Шторы были задернуты, но даже в тусклом свете, пробивающемся сквозь плотную ткань, она без труда разглядела хорошо обставленную комнату, оформленную в голубых и кремовых тонах, удивительно большую для помещения, расположенного рядом с детской. Вероятно, здесь снесли одну стену. В самом центре стояла аккуратно застеленная железная кровать, покрашенная белой краской. У короткой стены напротив окна располагались два старых гардероба из орехового дерева, явно принесенных снизу, в углу были видны столик для умывания и комод. По обе стороны от окна в стену были встроены книжные полки, у окна стоял небольшой диванчик с голубыми и кремовыми подушками, словно приглашавший почитать. Напротив изножья кровати стоял письменный стол, на нем – ваза с сухими цветами.

С чего начать? В любой из многочисленных книг могли находиться любовные письма. Письменный стол – все ящики, несомненно, были заперты – мог быть набит недозволенными посланиями… или домашними счетами. Начать с него? В свое время мисс Динглби научила ее открывать простые замки заколкой для волос, но Луиза всегда избегала пользоваться подобными навыками.

С другой стороны, запертые ящики письменного стола – слишком явное место, чтобы искать там свидетельства преступной связи.

Луиза заставила себя подойти к столу и коснуться рукой гладкой столешницы. Ключа нигде не было видно. Она опустила руку в карман, нащупала заранее приготовленную заколку. Пропади все пропадом! Как это низко! Обыскивать личные вещи графини, чтобы успокоить безумную ненависть ее оскорбленного супруга!

Она не станет этого делать. Она не шпионка. В отличие от своего дяди. Но даже если бы была шпионкой, есть большая разница между сбором информации для блага своей страны, обыском вещей предателей и врагов государства и вмешательством в личную жизнь добропорядочной и очень симпатичной женщины.

Но что, если она вернется с пустыми руками?

Ее уволят, вышвырнут на улицу, и она останется без защиты. Планы ее дяди окажутся сорванными, возможно, даже будет раскрыто ее инкогнито, и в конце концов ее народ останется под игом самозванцев. Революционеров-деспотов. Иными словами, результат будет намного хуже, чем уязвленная гордость леди Сомертон.

Увы, главе государства иногда приходится идти на непопулярные меры ради блага своей страны. Луизе показалось, что в комнате рядом с ней появился отец и шепчет ей на ухо эти слова. Такова цена лидерства.

Она решительно достала заколку и ткнула ею в замок.

Старое дерево было теплым на ощупь. Хороший, элегантно сделанный стол. У нее в Хольштайнском замке был почти такой же. Даже ящиков было столько же. Интересно, кто-нибудь из революционной бригады вскрыл замки? Прочитал ее личные письма? Нашел сухие желуди, которые ей когда-то подарила Стефани? И маленький чепчик, который она начала вязать для будущего ребенка мачехи, но так и не закончила за ненадобностью? Первые записки от Петера?

Господи, кто же она теперь? Кем стала?

Луиза вытащила заколку из замка и выпрямилась.

– Что вы делаете?

Она подпрыгнула и обернулась:

– Ч-что?

У окна стоял юный Филипп и смотрел на нее темными, не по-детски грустными и серьезными глазами. Давно он за ней наблюдает? Боже правый, да как он сюда попал? Ведь она только что видела, как он ушел вместе с матерью!

– Я спрашиваю, что вы делаете в комнате моей мамы?

– Я… нет… я… – Луиза взъерошила рукой волосы и прикинула расстояние до двери. – Разве вы не должны сейчас гулять с матерью, лорд Килдрейк?

– Мама внизу. А я забыл свои шарики. Вы тоже что-то потеряли? – Его тонкий голосок звучал весьма настойчиво.

Мысли Луизы в панике метались. Она с трудом заставила себя успокоиться. Мальчику только пять лет. Он незнаком с логикой.

– Да, – сказала Луиза. – Я кое-что ищу. Ваш папа попросил меня принести кое-что из маминой комнаты, но забыл сказать, где это лежит. Глупо, правда?

Мальчик улыбнулся:

– Правда. А что это?

– Это… это взрослые дела, Филипп.

– А-а-а… – В голосе мальчика звучало разочарование.

– И вот я думаю, где это может быть. Куда она могла положить вещь, которую очень любит и хотела бы сохранить.

– Понимаю. – Филипп что-то подбросил и поймал – шарик, наверное, – и повернулся к двери. – Подождите здесь. Я пойду и спрошу ее.

– О нет, не надо. Не стоит ее беспокоить. К тому же папа хотел устроить для нее сюрприз.

Филипп довольно кивнул:

– Я люблю сюрпризы.

– Я тоже. Так что сам пойду вниз к папе и спрошу его.

– Папа не знает. Он никогда сюда не заходит.

– Уверен, что это не так, Филипп.

– Так. Он никогда сюда не поднимается.

Луиза машинально вертела в руке заколку.

– Думаю, он приходит сюда по ночам, когда вы спите.

Филипп наклонил голову, обдумывая такую возможность.

– Ну, ладно. Идите. Не стоит заставлять маму долго ждать. Могу я рассчитывать, что вы сохраните нашу встречу в тайне?

– Я умею хранить тайны. – Филипп кивнул, но сразу заколебался: – Только если мама меня не спросит.

– Разумеется, если мама спросит, ей надо сказать правду. – Луиза вернула заколку в карман и почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Я должен быть человеком слова, – очень серьезно сообщил Филипп. – Так мама говорит.

– Да. Она права. Это самое главное в жизни. А теперь идите. Мама заждалась.

– Хорошо. Но вы мне скажете, когда будет сюрприз? – Он нахлобучил на голову шляпу.

– Конечно.

Мальчик довольно ухмыльнулся и побежал к двери, но, сделав два шага, остановился:

– Уверен, то, что мама любит, она прячет в свою сокровищницу.

– Куда?

Мальчик уже шел к двери.

– У нее есть сокровищница – коробка с сокровищами в шкафу. Она позволяет мне с ней играть, только берет с меня слово, что я верну все драгоценности обратно. – Последние слова Филипп прокричал уже из коридора.

Луиза застыла в центре комнаты, бессильно уронив руки.

Ну кто его тянул за язык?

Глава 9

Лорд Сомертон и его спутник шли между столами спортивного клуба, и везде, где они проходили, воцарялось молчание.

Его светлости было известно, как он влияет на окружающих. Он знал, что другие члены клуба от всего сердца ненавидят его и приняли сюда лишь потому, что члены комитета всерьез опасались за свои жизни в случае отказа. Граф не сомневался, что все они без исключения были бы рады – нет, счастливы, – покинь он клуб. Но ему было наплевать.

– Проклятый негодяй, – пробормотал кто-то за его спиной чуть громче, чем следовало.

– Вы увидите, здесь великолепное вино, но кухня весьма посредственная, да и компания оставляет желать лучшего, – сказал он своему спутнику, следуя за официантом к угловому столику. – Но лондонский клуб, пусть даже такой консервативный, как этот, все же лучше, чем обычный ресторан.

Хотя он вполне мог понизить голос и сказать это шепотом, неслышным для окружающих, но намеренно не стал этого делать.

– Совершенно с вами согласен, – ответил его спутник, опускаясь на предусмотрительно отодвинутый официантом стул. – Правда, мне никто и никогда не предлагал членство.

– Ничего удивительного. Лондонские сыны привилегий никогда не бывают более сплоченными, чем когда сталкиваются с человеком, имеющим достаточно крепкие яйца, чтобы заработать себе состояние. – Граф с искренним наслаждением повысил голос на слове «яйца», чтобы его слышало как можно больше народу. Покосившись в сторону, он с большим удовлетворением отметил негодование на лицах собравшихся.

Мистер Натаниэл Райт, основатель и бессменный председатель правления колоссальной британской финансовой империи Райт Холдингс Лимитед, сохранял полную невозмутимость.

– Или если ты отпрыск родителей, которые были слишком беззаботными и не удосужились пожениться.

– Но ведь у старого графа не было выбора, разве не так? Развод – процедура крайне неприятная, а стать двоеженцем он все же не рискнул. – Сомертон улыбнулся, удостоверившись, что Райт понял юмор. Далеко не все понимали.

– Конечно, нет, тем более чтобы исполнить долг и жениться на дочери владельца кафе-кондитерской. – Лицо Райта выражало столько же тепла, сколько гипсовая маска.

Сомертону нравились такие люди.

Когда с едой было покончено, официанты убрали посуду, принесли сигары и бренди и удалились на должное расстояние, Сомертон понизил голос до шепота.

– Я очень рад, мистер Райт, что сумел оказать вам помощь в этом деле, – сообщил он.

Райт глубоко затянулся.

– Я вам очень благодарен.

– Вы достигли цели?

– Полагаю, необходимо увидеть окончание. Но ближайшая цель была достигнута. Молодой человек, о котором идет речь, оказался в весьма затруднительной ситуации. Но он предприимчивый малый, и я не исключаю, что он выпутается. – Райт стряхнул пепел и выпустил кольцо дыма. – Знаете, я даже надеюсь, что так и будет. В любом случае я с удовольствием досмотрю представление.

– Вот и хорошо. – Сомертон почувствовал даже некоторую симпатию к молодому лорду Гатерфилду, которого «обложили» со всех сторон, – видит бог, он сам имел аналогичный опыт, не понаслышке узнал, что такое отчаянное положение и властный отец, и потерпел неудачу. Зато в профессиональных вопросах давно научился холодной отчужденности от судеб своих подчиненных. Дело есть дело. В любом цивилизованном обществе кто-то должен делать грязную работу. И не бояться испачкать руки.

– А вы, Сомертон? – Райт поболтал в стакане бренди и лениво уставился на собеседника спокойными карими глазами. – Я могу что-нибудь для вас сделать в качестве ответной любезности?

– Как это мило с вашей стороны – спросить об этом, мистер Райт. Знаете, так получилось, что у меня есть одно личное дело, которое лучше было бы выполнить, минуя официальные каналы.

– Вот и хорошо.

– Вы произвели на меня большое впечатление, мистер Райт, своей прозорливостью и предприимчивостью. Мне кажется, что вы – человек, и, поверьте, я очень редко говорю это, на которого можно положиться.

Райт молча кивнул.

Сомертон воспринял жест как молчаливое согласие.

– Насколько мне известно, вы пользуетесь влиянием среди морских перевозчиков.

– У меня финансовая компания, а не судоходная.

Сомертон скользнул взглядом по темным волосам Райта, его ослепительно белой и идеально накрахмаленной рубашке, дорогому вечернему костюму. От него ощутимо пахло деньгами, причем большими.

– Но судоходные компании обращаются к вам, разве нет? Им нужны капиталы на покупку флота и грузов.

– Безусловно.

– Значит, если, к примеру – я говорю чисто гипотетически…

– Понимаю, что гипотетически… – Райт отхлебнул бренди и взял сигару.

– Если кто-то желает обеспечить посадку на корабль пассажира с багажом в самую последнюю минуту и без внимания к содержимому багажа, вы можете это устроить?

– Полагаю, соблюдая осмотрительность?

– Конечно.

Райт сделал еще один глоток.

– На какой континент, сэр?

– Ну, предположим, в Южную Америку. – Сомертон взмахнул рукой. В воздухе повисла замысловатая кривая, словно курс корабля, проложенный на карте.

– И когда же планируется это путешествие?

– Если оно состоится, то очень скоро. Возможно, еще до конца этой недели.

Райт присвистнул.

– Слишком мало времени? – спросил Сомертон.

– Трудно сказать. Гипотетически я могу потянуть за кое-какие ниточки. Думаю, мне не откажут.

– Мой дорогой друг, не могу выразить, как вы меня обрадовали.

– Только у меня будет одно условие, если разговор перейдет из гипотетической области в практическую.

– Назовите его.

– Я никогда и ни при каких условиях не совершу действие, которое может нанести хотя бы минимальный вред Великобритании, лорд Сомертон. – Райт поставил пустой стакан точно в центр стола и уставился на собеседника взглядом, который был способен расплавить стены железного сейфа. Воздух между ними наполнился сигарным дымом.

Сомертон улыбнулся:

– Могу вас заверить, мистер Райт, что я придерживаюсь такой же позиции.

– Прекрасно. – Райт затушил сигару, встал и слегка поклонился: – Благодарю вас за великолепный ужин, ваша милость. Надеюсь, вы свяжетесь со мной, когда ваши планы станут более определенными.

Когда он ушел, Сомертон достал из кармана записку, которую принесли с утренней почтой, и задумчиво перечитал ее.


«Говорят, что лорд Р.П. планирует путешествие неопределенной продолжительности в самое ближайшее время. Возможно, он будет не один».


Он положил записку в пепельницу рядом с окурком Райта, поднес к ней свою сигару и поджег. Вспыхнуло оранжевое пламя, быстро охватившее маленький листок. Не прошло и минуты, как от него осталась лишь кучка пепла.


Три или четыре месяца назад Сомертон закончил бы столь удачный вечер в постели проститутки или чьей-то распутной жены. Потом он отправился бы выпить и поиграть в карты.

Да, три или четыре месяца назад так и было. Прохладной октябрьской ночью он вышел на ступеньки городского дома герцога Саутхема на Кадоган-сквер, недовольный и разочарованный. Его настроение не имело отношения к крайне пассивному поведению ее светлости в постели. Как и большинство светских красавиц, герцогиня соответствовала поговорке, что преследование намного интереснее заключительного акта. А поскольку была опытной прелюбодейкой, даже совращение оказалось коротким и бесцветным. Как правило, Сомертон предпочитал соблазнять верных жен. Это было интереснее во всех отношениях. Чем добродетельнее леди, тем безудержнее ее капитуляция и сильнее вспышка страсти. Врываясь в тело очередной любовницы, Сомертон, как правило, чувствовал, что жизнь не так уж плоха.

Вот только неудовлетворенность всегда возвращалась и на этот раз оказалась сильнее, чем когда-либо. Что касается герцога, этот старый самоуверенный идиот заслужил свою участь, его жена была еще хуже, и тем не менее Сомертон не мог избавиться от ощущения ошибки. Он сделал что-то плохое, нарушил некий порядок, который никогда уже не будет восстановлен. Он шел по Кадоган-сквер холодной осенней ночью, вокруг тихо кружили разноцветные листья. Мимо, спотыкаясь и пошатываясь, прошли два пьяных джентльмена. Им было очень хорошо. А Сомертон все больше мерз, и по непонятной причине теплое шерстяное пальто совершенно его не согревало. И еще его тошнило, и так сильно, что пришлось поспешно искать канализационный сток. Его долго рвало, и когда приступ, наконец, прекратился, у Сомертона появилось ощущение, что желудок вывернулся наизнанку.

Потом он не пошел туда, куда намеревался, – где его ждали стол, бутылка, колода карт и люди с такой же, как у него, черной душой. Вместо этого он двинулся по Слоун-стрит в обратном направлении, к своему собственному дому.

Он не мог в таком виде отправиться к жене – едва выбравшись из постели другой женщины, бледный и ослабевший после рвоты, чувствуя, что проиграл. Но, возможно, утром, подкрепив силы кофе, он сможет подняться в детскую и начать разговор. Нужно найти слова, которые станут мостом через пропасть между ними, расширявшуюся и углублявшуюся много лет, опуститься на колени у алтаря ее добродетели и попросить благословения.

Повернув на Честер-сквер, Сомертон ускорил шаги. Он согрелся и почувствовал некое подобие мира в душе.

И тут увидел его.

Высокая фигура в темной шляпе неторопливо прошествовала из ворот его дома, в точности так же, как он сам только что вышел из ворот дома герцога Саутхема. Как и Сомертон, мужчина надвинул шляпу на лоб, оглянулся, бросил последний взгляд на окна верхнего этажа и пошел по темной улице ему навстречу.

Ноги Сомертона приросли к земле. Даже если бы хотел, он не в силах был сделать ни шагу. Мог только стоять и беспомощно смотреть на приближающегося мужчину. Только в самый последний момент он сумел отвернуться, но успел заметить красивые черты лорда Роналда Пенхэллоу.

На следующее утро он не пошел в детскую, а отправил по обычным каналам записку, вызывавшую к нему Эразма Нортона.

Однако не смог вернуться к прежнему ночному образу жизни. Задумав очередное совращение или же деловую сделку с опытной шлюхой, он начинал чувствовать, как к горлу подступает рвота. Ощущение было настолько сильным, что ему приходилось искать место, где можно сесть, опустить голову на колени и, медленно и глубоко дыша, дождаться, когда тошнота отступит.

Сейчас, морозной февральской ночью, он вышел из спортивного клуба, когда еще не было одиннадцати. Улица, покрытая комьями замерзшей снежной каши, была пуста. Не было видно ни одного извозчика. Вздохнув, Сомертон не стал даже думать о посещении девочек Гарриет. Не пошел он и в сторону доков, где располагалось питейное заведение, завсегдатаем которого он одно время был.

Вместо этого, проверив, на месте ли нож и пистолет, направился домой и, когда вошел в свой кабинет, чувствовал себя достаточно спокойно, чтобы, увидев на своем столе шкатулку, не ощутить ставших привычными неприятных физических симптомов.

Сомертон оглядел комнату – в кресле у камина вполне мог сидеть мистер Маркем. Но комната была пуста. Все его домочадцы спокойно спали в своих постелях. Граф был один.

Он медленно обошел стол, сел в кресло и, ни секунды не колеблясь, открыл шкатулку.

Некоторые предметы были ему знакомы. Он сам их дарил жене. На протяжении всего периода их брака он не уклонялся от первейшей обязанности мужа-аристократа и всякий раз на день рождения и Рождество дарил супруге драгоценности, соответствующие ее красоте и высокому статусу. При этом всегда следил, чтобы они были дороже, чем те, что он дарил своей любовнице, если таковая в этот момент имелась. Граф перебрал сверкающие бриллиантовые браслеты, изумрудные серьги и сапфировые подвески и в конце концов отыскал двойное дно шкатулки. Под ним находился только один предмет.

Сомертон взял его и поднес к свету.

Миниатюра была выполнена превосходно, этого он не мог не признать, хотя художнику не удалось передать озорной блеск в карих глазах Роналда Пенхэллоу. Кроме того, на миниатюре пышные каштановые волосы лорда были в полном порядке, а в жизни они всегда падали ему на лоб, придавая дополнительное очарование… этому идиоту. Более того, на ней нельзя было видеть его могучего телосложения, которое привело Кембридж к победе в лодочных гонках 1882 года, и небрежной позы, которую он принимал, прислонившись к колонне очередного лондонского бального зала, ожидая всеобщего обожания, как другие мужчины – завтрака.

Хорош, мерзавец, ничего не скажешь: совершенные черты, счастливая улыбка. А почему бы ему не улыбаться? Его изображение лежит в тайнике шкатулки, принадлежащей самой красивой женщине Лондона, супруге одного из могущественнейших аристократов. Вот он и рад-радешенек, улыбается, словно кот на сметану.

– Будь ты проклят, Маркем, – прошептал граф.

Маркем не ответил. Он просто положил эту шкатулку на стол и ушел, чтобы Сомертон мог ознакомиться с ее содержимым в одиночестве.

Возможно, в конце концов, все к лучшему.

Он ощущал какое-то странное томление, думая о своем секретаре, его узких, но всегда расправленных плечах, величественной осанке, спокойных карих глазах. Его худощавая юная фигура манила, обещала…

Граф схватил шкатулку и швырнул ее в стену. Она ударилась с глухим стуком, но не разбилась, а покатилась по восточному ковру и замерла в окружении своего драгоценного содержимого. Несколько секунд Сомертон молча таращился на нее, кажется, даже не дыша, потом подошел, опустился на колени и медленно сложил украшения обратно.


Теплый влажный язычок лизнул Луизу в нос, потом стал энергично облизывать щеки, пробудив от глубокого, полного цветных видений сна.

– Куинси! – Она, не открывая глаз, обняла собачку. – Какого черта? Разве уже утро?

В комнате стояла непроглядная тьма. В щелях между плотными шторами не было и намека на рассвет. Облизав щеки, Куинси переключился на ухо и лизал его до тех пор, пока Луиза не засмеялась.

– Перестань! Я сказала, прекрати! – Она приподнялась на локтях и заморгала, оглядываясь. В первый момент спросонья она не поняла, где находится. Ей снились дом, красочные пейзажи осеннего Швайнвальда на фоне лиловых гор. Вот только мужчина, скакавший рядом с ней, был совсем не похож на худощавого Петера. У него были иссиня-черные волосы…

Она опустила голову на подушку. Она теперь не принцесса Луиза, а Маркем. И это не ее большая и светлая комната, из окон которой открывается великолепный вид на Хольштайн. Это темная комната в лондонском доме заносчивого графа, на ней, Луизе, полосатая фланелевая пижама, а грудь сжимает плотная повязка. Ее нельзя было снять даже на ночь, потому что за стенкой спал граф Сомертон во всем своем мужском величии.

Куинси взвизгнул и боднул ее маленькой головкой.

– Что случилось, малыш? – шепнула Луиза. – Давай спать.

Собачка спрыгнула с кровати и побежала к двери. Ее не было видно в темноте, зато было хорошо слышно, как когти цокают по деревянным половицам, пока она нетерпеливо крутится у двери.

Луиза зевнула.

– Ради бога, Куинси, неужели ты не можешь подождать до утра?

Цок-цок-цок. Куинси вернулся, запрыгнул на кровать и принялся с удвоенной энергией лизать ее и толкать головой.

– Ладно, ладно, – прошептала она, поспешно надела халат, сунула ноги в тапочки и побрела к двери, где Куинси выделывал нетерпеливые пируэты. Не успела она открыть дверь, как он стрелой вылетел в узкую щель и метнулся к лестнице.

В доме было темно. Луиза осторожно спустилась вниз по лестнице к подпрыгивающему от нетерпения Куинси.

– Мне еще надо отыскать ключ от двери в сад, – начала говорить Луиза, но песик устремился не к двери, а к кабинету графа. – Куинси? Что случилось?

Собачка оглянулась, тоненько взвыла и побежала к двери, из-под которой, Луиза это заметила только сейчас, струился тусклый свет.

– Ох, Куинси!

Песик приплясывал у двери, недоуменно оглядываясь на медлительную хозяйку.

У девушки тревожно забилось сердце, и она поспешила за собакой. Граф, наверное, уже обнаружил шкатулку. Что он сделал?

– Что-то не так, Куинси? С ним все в порядке? Он не пострадал?

«Боже, молю тебя, только не это!»

Луиза в панике ухватилась за дверную ручку и, только распахнув дверь, услышала тихие звуки виолончели.

В первый момент ей показалось, что в комнате никого нет. Но потом она увидела графа. Он сидел за столом в своей обычной позе. Огонь в камине почти погас, в комнате было прохладно. Ее наполняли только звуки виолончели – звуки заброшенности, тоскливого одиночества. И еще пряный запах шотландского виски.

Сомертон играл, закрыв глаза и отвернувшись от двери. Он, вероятно, знал, что она вошла, но никак этого не показал. Виолончель рыдала в его руках, жалуясь всему свету на свою печальную судьбу.

Луиза не могла сказать, как долго стояла, замерев, на пороге. Когда, наконец, последний звук растаял в насыщенном парами виски воздухе кабинета, она поняла, что сдерживает дыхание. Сомертон сидел не шевелясь, опустив голову, словно прислушиваясь к умирающим звукам. Потом взял стоящий рядом стакан и залпом осушил его.

– Что вы играли? – едва слышно спросила Луиза.

Граф не ответил. Он взял из открытого футляра кусочек ткани, аккуратно протер сначала смычок, потом струны инструмента. Прислонив виолончель к столу, пошел к столику с напитками и наполнил стакан.

– Хотите выпить, Маркем?

– Нет, спасибо. – Луиза поежилась и сунула руки в карманы.

Граф вернулся к столу и сел на привычное место, откуда управлял своим богатством и обширной сетью шпионов, где разрабатывал сложные планы, плел паутину своего могущества. Он поставил стакан, уперся локтями в стол, обхватил голову руками и воззрился на шкатулку.

– Милорд, – тихо проговорила Луиза.

– Она никогда меня не любила, – сказал он.

Луиза опустила голову.

– Ее сердце для меня закрыто. И так было всегда. – Он взял стакан и задумчиво уставился на янтарную жидкость. – Я помню день нашей свадьбы, как она смотрела на меня – на мой длинный нос, ничем не примечательное лицо. Таким глазами смотрят на труп. Еще тогда у меня было чувство, что она не на свадьбе, а на похоронах.

– Сэр…

– Я был влюблен в нее до безумия. Однажды увидев ее на вечеринке в саду, я понял, что она должна быть моей. И знаете, что она сделала?

– Нет, сэр.

– Она ушла с Пенхэллоу. Прежде чем я успел сказать хотя бы слово, он увел ее в кусты. У меня не было ни единого шанса рядом с ним, этим гладкокожим Адонисом. – Граф сделал большой глоток. – Но я все-таки убрал его с дороги. Я дал ее родителям сто тысяч фунтов за нее. От такого предложения никто не может отказаться.

– Боже мой! – Луиза почувствовала комок в горле. Ей пришлось дважды сглотнуть, чтобы вновь обрести способность дышать.

– Я делал все, что мог, клянусь. Я никогда не умел ухаживать за женщинами, но знаю, как доставить им наслаждение в постели. И я дал ей это наслаждение. Но даже это не помогло. Она лишь возненавидела меня еще больше. Считала, что если будет выносить меня, словно мученица, если не будет чувствовать ничего, то тем самым сохранит ему верность. Но я заставил ее хотеть меня, и она возненавидела меня за это.

– Она не испытывает к вам ненависти, – прошептала Луиза.

Сомертон поднял глаза и улыбнулся, причем так жалко, что у нее заныло сердце.

– Мой дорогой Маркем, могу вас заверить, жена ненавидит меня. Когда она забеременела, я больше не приходил в ее постель. Она смотрела на меня так, словно я ее предал, сделав ей ребенка. Видеть это было невыносимо. Знаете, она ни разу не отказала мне. Такая вот у меня хорошая, покорная жена. Так что это не она, а я ушел. И никогда больше не возвращался в ее постель.

Граф быстро встал. Луизе казалось удивительным, что такой крупный человек двигается легко и быстро, с неповторимой кошачьей грацией. Девушка смотрела, как он пересек комнату, швырнул стакан в камин и остановился, опершись обеими руками о каминную полку.

– Она никогда не любила меня. Никогда.

Луиза стояла у двери. Куинси спокойно сидел рядом. Девушке казалось, что она снова и снова слышит душераздирающий плач виолончели.

Она сделала один нерешительный шаг, потом другой. Ноги мерзли в тапочках – создавалось впечатление, что все тепло ее тела скопилось в области сердца. Граф ничего не сказал, не приказал ей убираться к черту, и она подошла совсем близко, остановилась, только почувствовав жар, исходящий от его тела.

Она коснулась дрожащей рукой ослепительно белой ткани рубашки.

Из его груди вырвался звук, похожий на тихий рев больного зверя. Но Луиза не убрала руку, чувствуя, как сильно бьется его сердце. Его тело затряслось, и девушка поняла, что стоящий перед ней властный надменный мужчина рыдает.

– Мой сын, – с отчаянием в голосе проговорил он. – Я почти не знаю моего сына.

– О милорд!

Сомертон глубоко вздохнул и выпрямился. В стеклянном корпусе каминных часов отразилась часть его лица – скула и один глаз.

– Идите спать, Маркем. Мы оба постараемся забыть этот час.

– Сэр, но я не могу…

– Идите спать!

Луиза сжала кулаки, сунула их в карманы и медленно направилась к двери. Куинси шел за ней.

В последний момент она оглянулась:

– Вы должны немного поспать, сэр.

Сомертон, продолжая стоять у камина, невесело усмехнулся:

– Я высплюсь на том свете, Маркем.

Глава 10

Газетный заголовок гласил: ПРОПАВШАЯ ПРИНЦЕССА НАХОДИТ ЛЮБОВЬ В АНГЛИИ; РОМАНТИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ ГЕРЦОГА ЭШЛАНДА; СЕГОДНЯ НА ПАРК-ЛЕЙН СОСТОИТСЯ КОРОЛЕВСКИЙ БАЛ В ЧЕСТЬ ПОМОЛВКИ, НА КОТОРОМ ОЖИДАЮТСЯ ПРИНЦ И ПРИНЦЕССА УЭЛЬСА.

Под ним была помещена нечеткая фотография Эмили, стоящей между двумя одетыми в черное гигантами. Одним был герцог Олимпия, из-под черного цилиндра которого выглядывали седые волосы, другой как раз снимал шляпу…

Газета выпала из рук Луизы.

– Как это все волнительно, – вздохнула новая горничная Аннабел, держа сложенную газету над тарелкой с кашей. – Никогда не слышала ничего более романтичного. Представь себе, принцесса, как простая горожанка, гуляет по улицам Лондона. А ведь мы могли с ней столкнуться.

– Представляю, – пробормотала Луиза и заставила себя вернуться к завтраку. Теперь она по утрам ела с прислугой, поскольку только так могла узнать что-то интересное о событиях в доме. Сначала она просто внимательно прислушивалась к болтовне слуг, но неожиданно ей понравилось общение с этими людьми. С ними она чувствовала, что не одинока. Они, конечно, не были ее семьей, но в какой-то степени заменяли ее.

Странно, но, проведя полчаса за общим столом, Луиза получала заряд бодрости. А этим утром, когда ей не давали покоя мысли о шкатулке графини и мертвой тишине в соседней комнате, она больше чем когда-либо нуждалась в простом человеческом общении.

А потом увидела газету с фотографией сестры.

– Она хорошенькая, правда? – спросила Аннабел.

– Даже очень хорошенькая, – улыбнулась Луиза.

– Но герцог, за которого она выходит… Что это с ним? Какая-то маска, как у пирата. И белые волосы…

– Может быть, он блондин.

Аннабел поднесла газету к глазам и долго рассматривала фотографию, едва не касаясь ее носом.

– Нет, я уверена, он седой. Выглядит пугающе. Не сомневаюсь, она могла выбрать кого-нибудь получше. Тем более она настоящая принцесса.

– Я тоже так думаю.

– Правда, он страшно богат, этот герцог. Так говорит миссис Плам. Полагаю, в этом суть. Что же делать, если у нее нет состояния. Хотя выглядит герцог как настоящий пират. Возможно, она хочет, чтобы он отправился в ее страну сражаться с анархистами?

Вилка Луизы замерла в воздухе.

– Такой мужчина справится с любыми врагами. Не удивлюсь, если он может убить взглядом.

– Да, – прошептала Луиза. Она опустила вилку на тарелку и уставилась на остатки своего завтрака.

Господи! Почему же она не подумала об этом раньше?

Если бы только она могла завоевать его, убедить встать на ее сторону. Он мог бы действовать быстрее и решительнее, чем Олимпия, в этом она не сомневалась. Он бы не стал медлить, затеивать шпионские игры и выжидать удачного момента. О каком удачном моменте могла идти речь, если страна под контролем свихнувшихся революционеров?

Он бы обязательно все устроил.

Если прямой, честный и почтенный герцог Эшланд мог заставить анархистов склонить головы, возможности всесильного и абсолютно неразборчивого в средствах графа Сомертона воистину безграничны.

Но станет ли он ей помогать? И могла ли она довериться ему? Что он от нее потребует взамен? Что она может ему предложить – разве что себя? Что надо будет отдать лично ему, если он справится с революционерами?

– Интересно, – продолжила Аннабел, выведя Луизу из глубокой задумчивости, – где остальные принцессы?

– Что? – Луиза протянула руку к чашке.

– Я говорю, где остальные принцессы? Эта нашлась, но у нее же есть сестры.

– Я… – Луиза сделала большой глоток и обожгла язык. – Я не знаю.

– Думаю, они прячутся в маленьком домике на болотах, – мечтательно проговорила Аннабел.

– А мне кажется, – предположила Полли, сидящая по другую сторону стола, – они скрываются в старом полуразрушенном замке у моря, греются у единственного очага, а им прислуживает старая верная служанка – их бывшая няня.

Аннабел прищелкнула языком.

– Ты читаешь слишком много романов, Полли Грин. А вы как думаете, мистер Маркем?

Луиза допила чай и встала:

– Я думаю, что граф скоро отправит кого-нибудь искать меня. Прошу извинить.


Когда Луиза пятью минутами позже вошла в кабинет, граф Сомертон, как она и подозревала, уже сидел за столом. Шкатулка его жены так и стояла на столе – только граф сдвинул ее в сторону, поместив рядом с массивным пресс-папье. Он поднял на нее недовольный взгляд, вероятно, желая показать, что прошлая ночь уже забыта… или ее не было вообще.

– Мистер Маркем, я рад, что вы решили наконец ко мне присоединиться. – И он бросил взгляд на часы.

Луиза взглянула туда же.

– Сейчас пятнадцать минут девятого, ваша милость. Вы сами приказали мне являться в половине девятого.

– Оставив мне такую посылку прошлой ночью, – сказал граф, кивнув на шкатулку, – я думал, вы догадаетесь прийти пораньше утром, чтобы разобраться с последствиями.

– Сэр, у меня много талантов, но умения читать мысли среди них нет.

– Зато дерзость есть и занимает одно из первых мест в списке. Нет, не садитесь. У меня есть для вас поручение.

– Я к вашим услугам, сэр.

Сомертон вернулся к лежащей перед ним бумаге. Теперь в тишине кабинета слышалось не только громкое тиканье часов, но и скрип пера.

– Сегодня вечером в половине восьмого вы посетите ее милость, которая, я полагаю, будет в это время в детской читать нашему сыну. Вы передадите ей мои наилучшие пожелания и скажете, что я прошу оказать мне честь и явиться ко мне в кабинет по делу большой важности.

Луиза бросила испуганный взгляд на шкатулку.

– Сэр, я…

– Вы не думали, что последует объяснение относительно содержимого? Или вы не заглядывали внутрь?

– Я, конечно, нашел портрет, но его наличие там вовсе не означает, что…

Сомертон поднял голову:

– Прошу прощения, разве я интересовался вашим мнением относительно наличия портрета постороннего мужчины в шкатулке моей супруги?

– Нет, сэр, но…

Граф сложил бумагу и потянулся за палочкой черного воска. Он поднес ее к пламени газовой лампы и буркнул:

– Тогда будьте добры передать это сообщение леди Сомертон точно в назначенный час. А пока отнесите это письмо мистеру Натаниэлу Райту из «Райт Холдингс Лимитед». – Он опустил печать в расплавленный воск, запечатал письмо и протянул ей.

Луиза взяла письмо и с интересом взглянула на печать.

– Вы пользуетесь архаичными методами.

– Зато надежными. Так я уверен, что мою записку прочитает только тот, кому она предназначена.

– Ваша милость! Не знаю, что именно вы задумали, но настоятельно советую…

– Советуете мне? Мой секретарь имеет наглость давать мне советы?

– Дело в том, что месть за подобные оскорбления обязательно причиняет боль мужчине, который мстит. Неужели вы не понимаете…

– Не понимаю я только одного, мистер Маркем, что заставило вас предположить, что мне нужны ваши советы.

– Я только хочу, чтобы вы были счастливы, сэр, – выпалила Луиза и тут же прикусила язык, но было уже поздно. – Чтобы не корили себя, – тихо добавила она, решив, что терять уже нечего.

На невозмутимой физиономии графа не отразилось ни одной эмоции.

– Вы чрезвычайно добры, мистер Маркем. И поскольку вам так нравится проводить полдня в праздности, доставив письмо мистеру Райту, можете считать себя свободным до вечера, до того момента, как вам надо будет посетить ее милость.

– В этом нет необходимости. Я…

– Увидимся здесь ровно в половине восьмого, мистер Маркем.

Тон, которым это было сказано, не допускал возражений.

Луиза убрала письмо во внутренний карман.

– Что-нибудь еще, сэр?

Сомертон холодно улыбнулся, продемонстрировав ровные белые зубы.

– Думаю, для одного утра вполне достаточно, или вы со мной не согласны?


Герцог Олимпия держал письмо над кипящим чайником.

– Меня мучит совесть, – сообщила Луиза.

– Ничего, дорогая, подобная привередливость очень скоро проходит, – сказал герцог. – Ты поступила совершенно правильно, принеся это мне.

Луиза внимательно следила, как аккуратно он обращается с письмом.

– Просто я боюсь, что он мог задумать что-то плохое. И это повредит и ему, и нам.

– Да, этот человек бывает неразборчивым в средствах. Но пока нет ничего ужасного. – Олимпия отодвинул чайник и снял печать кончиком ножа.

– Вы уверены в том, что делаете, дядя? А вдруг этот мистер Райт узнает, что письмо вскрывали? – Луиза попыталась заглянуть через плечо герцога. Она нашла его на прогулке в Гайд-парке, где он ежедневно бывал ровно в десять часов, – на случай, что ей понадобится передать что-нибудь срочное.

Разумеется, она не обратилась прямо к нему. Подала условный сигнал, после чего направилась в заранее обусловленный паб, расположенный на боковой улочке, неподалеку от Пиккадилли. Там секретарь, направляющийся куда-то с поручением хозяина, вполне мог промочить горло пинтой славного английского эля, ни у кого не вызывая подозрений. Луиза впервые зашла в эту заднюю комнату за деревянными панелями и с удивлением заметила, как много здесь всевозможных профессиональных инструментов, в том числе чайник и маленькая газовая плитка.

– Совершенно уверен, – сказал Олимпия. Он быстро прочитал записку, сложил ее и достал откуда-то ящичек с восковыми печатями разных цветов.

– Вы не хотите показать мне записку? – возмутилась Луиза.

– Конечно, нет. Она не имеет к тебе никакого отношения.

– Тогда к чему она имеет отношение?

– К другим делам.

– Дядя, если вы забыли, я глава государства! – воскликнула Луиза. – И к тому же я подозреваю, что она как-то связана с кузеном Роналдом.

– Ты права. Но опасаться нечего. Лорд Сомертон делает в точности то, что я надеялся, и именно тогда, когда мне это надо. Все идет по плану. – Олимпия перебирал печати, внимательно изучая каждую. – Если повезет, Пенхэллоу через две недели благополучно покинет эту страну…

– Вместе с леди Сомертон?

– Вопросы, вопросы… А, вот то, что нам нужно. – Олимпия показал Луизе печать и отставил в сторону ящичек. После этого он ловко повторил процедуру запечатывания письма, которую недавно проделал Сомертон.

– Так что, с ней?

– Я бы сказал, будет видно. В любом случае все это не имеет никакого отношения к тебе. Это совсем другое дело, и в высшей степени секретное. – Герцог протянул девушке запечатанное письмо: – Все в порядке. Иди и ничего не бойся.

– Но вы уже впутали меня, и я должна знать…

Олимпия снова надел пальто и водрузил на седую голову шляпу.

– Дорогая, ты все неправильно понимаешь. Чем меньше знаешь, тем безопаснее, и не только для тебя – для всех. Но, конечно, в первую очередь для твоей важной персоны. – Герцог взял ее руку, поцеловал и весело подмигнул: – Доверься своему старому дядюшке, хорошо?


День оказался бесконечным.

Луиза села и сняла перчатки. У нее так сильно замерзли руки на ледяном февральском ветру, что теперь в тепле кафе-кондитерской кожу неприятно покалывало.

Что задумал Сомертон? Понятно, что ничего хорошего. Должно быть, у него на уме что-то особенно низкое, если он отослал ее из дома, чтобы ненароком не вмешалась.

А она обязательно вмешается. Вернется не вечером, а сейчас и… И что?

Она взглянула на чашку чая, стоящую перед ней, и анемичный сандвич с кресс-салатом на блюдце. Луиза ненавидела кресс-салат и не совсем понимала, как умудрилась заказать его. Покинув тайное логово Оливии в Мейфэре, она двигалась с грацией и эффективностью автомата и с трудом вспомнила, что на самом деле доставила письмо Сомертона по назначению. Но если бы кто-нибудь попросил ее описать, как выглядит контора Райт Холдингс Лимитед или сам мистер Райт, она бы ответила, что и контора, и ее хозяин производят внушительное впечатление.

Мистер Райт окинул ее острым проницательным взглядом. Это сразу пробудило в ней инстинкт самосохранения. Серые пронзительные глаза – единственное, что она запомнила.

Несомненно, она вызвала любопытство Райта, поскольку настояла, чтобы ее пропустили к нему, и ему пришлось прервать какую-то встречу, вероятно, жизненно важную для финансового благополучия Британской империи.

– От лорда Сомертона, – заявила Луиза, протянув ему письмо.

Мистер Райт сломал печать, прочитал записку и со всем вниманием уставился на нее.

– Ответ будет? – спросила Луиза, желая поскорее отделаться от неприятного задания.

– Его милость ожидает ответа?

– Я не знаю, сэр.

– Тогда передайте мой нижайший поклон его милости, – буркнул Райт и сразу ушел.

Все они одинаковы. Друзья Сомертона такие же, как он сам, подумала Луиза, высокомерные ублюдки, считающие себя выше других.

А она просто дура, если позволила себе почувствовать симпатию к этому человеку, увязшему, словно в трясине, в браке без любви и тщательно оберегающему свое гордое одиночество. Да, она могла признаться в этом чувстве. Впрочем, почему бы нет? Она потеряла отца, мужа, сестер, лишилась привычных привилегий и даже собственного дома. Оказавшись вынужденной находиться в постоянном контакте с графом Сомертоном, она поняла, что, несмотря на многочисленные недостатки, этот человек излучает неуемную энергию и обладает некой темной харизмой. И потом, у него такие широкие плечи и мужественное лицо. А его душа казалась открытой раной.

Неотразим. Да, пожалуй, это точное слово.

Вполне естественно, что она, здоровая молодая женщина детородного возраста, лишенная родственников мужского пола, ощутила…

Привязалась к нему.

Да, это правда.

Луиза обхватила чашку обеими руками. Пальцы быстро согрелись. В животе урчало, но недостаточно сильно, чтобы сандвич с кресс-салатом показался соблазнительным. Но она же почти ничего не ела за завтраком. Значит, надо обязательно что-нибудь проглотить.

Она взяла сандвич и откусила маленький кусочек. Вкус масла и немного увядшего салата оказался вовсе не таким омерзительным, как она опасалась. Она откусила еще кусочек и проглотила.

Надо что-то придумать. Ну, с текущей ситуацией все ясно. Вечером она вернется в дом Сомертона, соберет вещи, заберет Куинси и к утру уйдет. Можно поехать в Баттерси и дождаться там герцога и мисс Динглби. Она потребует, чтобы они посвятили ее во все свои планы.

Отныне и впредь она будет активным участником операции по спасению своей страны.

Еще кусочек сандвича, и еще один. Хлеб очень даже неплох. Наверное, его только что испекли. Жаль лишь, что испортили салатом.

Маленькая черная муха села на край блюдца, но тут же, не обнаружив ничего интересного, улетела.

День оказался бесконечным.

«Итак, Луиза. – Она забарабанила пальцами по краю стола. – Что ты собираешься делать со свободным временем? Сидеть сиднем в кондитерской? Или что-то предпринять?»

Она сунула в рот остаток сандвича, запила его чаем и встала.

– Спасибо, – сказала она подошедшей официантке, бросила на стол монету и вышла на улицу.

Глава 11

Лондонский дом герцога Олимпии занимал лучшую часть Парк-лейн; он располагался всего лишь в сотне ярдов к северу от величественной статуи Веллингтона. Луиза заняла позицию в парке, напротив дома, с путеводителем Бедекера в руках, внимательно рассматривая окна поверх страниц.

Сердце билось гулко и часто. За одним из этих высоких плотно зашторенных окон находилась ее сестра Эмили. Возможно, она читала книгу или мерила шагами отведенную ей комнату. Или сидела рядом со своим женихом, тем самым, в странной маске и с белыми волосами. Или осторожно выглядывала в окно, думая, кто наблюдает за домом снаружи.

Несмотря на то что был холодный февраль – самое немодное время года, в доме царила суматоха. По ступенькам струился плотный поток людей с цветами, яркими пакетами и музыкальными инструментами. Неподалеку стояло несколько экипажей. У парадного входа топтался человек в ливрее и направлял поток; он останавливал каждого и давал инструкции. В доме готовились к балу в честь помолвки Эмили. У задней двери, несомненно, была такая же суета.

Если Луиза знала, где находится Эмили, – да что там Луиза, все лондонские торговцы явно знали, что происходит в доме герцога Олимпии, – это было известно и заговорщикам.

А где сейчас члены революционной бригады, которые, как известно, выслеживают принцесс в Англии? Может быть, они среди людей, которые деловито снуют взад-вперед под величественным мраморным портиком? Или сидят на козлах экипажей, постоянно подъезжающих к дому? В каждом таком экипаже может быть достаточно взрывчатых веществ, чтобы взорвать все здания парламента.

Или революционером является тот тучный мужчина, который неторопливо прогуливается по дорожке, поглядывая то направо, то налево? Конечно, им может руководить простое любопытство туриста. В этом районе особняки великолепны, ими невозможно не залюбоваться. Или его внимание объясняется некими тайными планами?

Олимпия заверил ее, что в его доме Эмили в полной безопасности. Ее охраняют, как величайшую драгоценность. Но если так, почему он не привез их сюда с самого начала? Как можно обеспечить безопасность Эмили в такой суматохе?

Мужчина прошел мимо, не остановившись. Луиза провожала его взглядом, пока он не скрылся за деревьями. В последний момент, уже собираясь снова вернуться к наблюдению за домом, она краем глаза заметила странное движение.

Очень медленно, лениво, чтобы не привлечь к себе внимание, она сменила позу и взглянула на дорожку слева от себя.

Деревья, несколько спешащих пешеходов. Женщина в черном пальто и шляпке с детской коляской на высоких колесах.

Возможно, у нее просто разыгралась фантазия, подумала Луиза.

Из-за дерева выступил мужчина, огляделся и дернул себя за ухо.

Луиза надвинула шапку на лоб. Под резким порывом ветра дерево над ней жалобно заскрипело. Она заглянула в свой путеводитель и обнаружила, что держит его вверх тормашками.

Уголком глаза заметила, что мужчина еще раз дернул себя за ухо и прислонился к дереву.

Луиза достала из кармана часы, взглянула на них, не видя циферблата, и неспешной походкой направилась к стоявшей неподалеку скамейке. На другом ее конце сидел мужчина, склонив голову набок. Он спал, негромко похрапывая. Луиза села на скамейку, положила ногу на ногу и уткнулась в путеводитель, поверх которого наблюдала за домом герцога.

Суматоха продолжалась. Один из слуг уронил корзину с орхидеями. Пожалуй, орхидеи в феврале – это слишком, но, с другой стороны, не каждый день выходит замуж принцесса. Из-за рассыпавшихся цветов на ступеньках образовался затор. Поток людей, текущий в дом, попал в бутылочное горлышко. Кто-то выругался так громко, что холодный зимний ветер донес его слова до ушей Луизы.

Сидящий рядом с ней спящий мужчина встрепенулся, натянул одеревеневшими на морозе пальцами шапку и уставился на дом.

Луиза перевернула страничку в путеводителе. Мимо проехали два велосипедиста, на несколько секунд закрыв обзор, а когда дом Олимпии снова оказался в поле ее зрения, из двери появился высокий широкоплечий человек. Он обошел цветы и направился в выходу на улицу.

Его шапка была надвинута на лоб, и лица не было видно. Но Луиза успела заметить весьма примечательные уши, большие и торчащие в стороны, как крылья бабочки. Она хорошо знала эти уши. И подбородок, всегда покрытый колючей щетиной, который сама в детстве часто щекотала, стараясь вызвать на серьезном лице улыбку.

Обычно ей это удавалось. Ганс был для нее вторым отцом, более мягким, прощающим. У него всегда находились в кармане сладости для девочек. Именно он, облачив князя Рудольфа в парадные одежды, отделанные золотом, с эполетами размером с суповую тарелку, всегда приводил маленьких принцесс на галерею музыкантов, чтобы они могли полюбоваться сверкающим великолепием государственного бала. Ганс был камердинером ее отца с тех пор, как князю Рудольфу исполнилось восемнадцать лет. Он подстригал ему бакенбарды, поправлял галстуки. Он же одел князя в последний раз и сам положил его в обитый атласом гроб.

Он охранял князя во время их поспешного ночного бегства в Англию. Луиза и ее сестры вошли в дом герцога Олимпии в три часа утра. Процессию возглавляла мисс Динглби, а замыкал ее Ганс.

А теперь он легко перепрыгнул через невысокий забор и присоединился к человеку, стоящему у дерева. Они были вместе. Товарищи по оружию.

Мужчина на скамейке потянулся и встал.

Луиза едва могла дышать. Грудь стиснули щупальца страха. Она повернула голову в сторону, так что могла видеть заговорщиков только краем глаза, и попыталась успокоиться.

Ганс! Нет, этого не может быть. Он просто встречался с Олимпией. Они вместе готовили ловушку для заговорщиков.

Вот и все.

Проблема в том, что Ганс знал всего несколько слов по-английски.

Ну и что? Они приехали уже давно, так что он вполне мог научиться говорить на этом языке. Иначе невозможно жить в чужой стране, ведь так? Ганс достаточно умен, и если поставил перед собой задачу выучить язык, то, несомненно, выполнил ее.

Слова в путеводители расплывались перед глазами Луизы. Проснувшийся человек теперь шел к Гансу и его спутнику.

Мимо проехал велосипедист, за ним еще один. Они перекликались между собой.

Луиза встала, еще раз заглянула в путеводитель и принялась оглядываться то в одну сторону, то в другую. Она делала вид, что ищет Марбл-Арч – триумфальную арку, сооруженную в 1828 году в качестве главного въезда в Букингемский дворец и впоследствии перенесенную в северо-восточную часть Гайд-парка. Книга дрожала в ее руках.

Успокойся, сказала она себе. Это Ганс.

Она решительно направилась в северном направлении, не сходя с усыпанной гравием дорожки. Так она пройдет за спинами троих мужчин. Она шла по самому краю и уже слышала негромкие мужские голоса.

Шаг, еще один, и еще. Голоса стали громче, но разобрать слова было невозможно. Мужчины говорили тихо, слишком тихо для обычной беседы. Английский или немецкий? Трудно сказать. Звуки были низкими, гортанными, но так звучит и английский язык, особенно когда люди говорят шепотом. Английский Ганса – если, конечно, он выучил язык – должен иметь сильный немецкий акцент, разве нет?

Шаг, еще один. Теперь Луиза была прямо за спинами мужчин. Ближе она подойти не сможет. Она напрягла слух, стараясь разобрать слова.

Пожалуйста, пусть это будет английский язык!

До нее донеслось только одно слово – Musiker[1].


Луизе потребовалось время, чтобы отыскать задний вход в дом Олимпии. Во-первых, аллея, куда выходили задние выходы из особняков, была узкой и темной и с каждой минутой становилась еще темнее из-за быстро сгущающихся сумерек, подкрашенных дымом и копотью.

Во-вторых, она никогда его не видела. По правде говоря, она даже не знала номер дома. Раньше, когда приезжала к дяде, ей незачем было думать о номере дома и расположении заднего входа. Кучер подвозил ее к парадному, а лакей помогал выйти из кареты и провожал в дом со всеми церемониями, соответствующими ее королевскому статусу. Только когда они приехали в октябре, все было не так, но даже тогда их вели мисс Динглби и Ганс.

Она долго шла по грубо мощенной аллее, считая широкие ворота, ведущие в каретные сараи, и, наконец, решила, что нашла то, что ей нужно. Эти ворота были не черными, как другие, а скорее темно-серыми, и их украшал знакомый герб. На том месте, где красовался герб, по мнению Луизы, должен был находиться дверной молоток. Но, возможно, в каретных сараях дверные молотки вообще не предусмотрены. Рядом стояла большая нагруженная телега. Когда Луиза подошла, входная дверь открылась, выпустив двух молодых людей, которые несли пустой ящик. Они переговаривались и весело смеялись.

– Извините, – сказала она, – вы работаете на герцога Олимпию?

Один из парней повернулся к ней:

– Извини, друг, мы торгуем фруктами. Но ты можешь зайти, если надо, и сказать типу, который стережет вход в дом, что тебя послал Нед Эпплз. – И парень весело подмигнул.

– Спасибо, – сказала Луиза.

– Ты можешь поблагодарить меня позже, дружок, – промурлыкал парень, окинув плотоядным взглядом изящную фигуру Луизы. Та отшатнулась.

– Это вряд ли, – пробормотала она.

Внутри в конюшне было темно, пахло лошадьми и кожей. В стойлах обнаружилось несколько лошадей, которые тут же с любопытством уставились на нее. Как и сказал Нед Эпплз, вход в дом преграждал крупный человек. Луиза понадеялась, что он ее не узнает.

Подойдя к нему, она тихо заговорила:

– Добрый вечер. У меня сообщение для мисс Динглби.

– Кто это? – удивился мужчина.

– Мне нужна мисс Динглби. Она… помогает ее светлости. – Луиза внимательно наблюдала за мужчиной. Неужели он не знает этого имени? Она искренне надеялась, что мисс Динглби находится рядом с Эмили, но точно этого не знала.

Мужчина нахмурился:

– Как тебя зовут, парень?

– Меня зовут Маркем. Я – друг. Не могли бы вы ей передать, что я пришел с важным сообщением.

Мужчина слегка наклонился – он на самом деле был огромен, не меньше шести футов и четырех дюймов, – и внимательно всмотрелся в ее лицо:

– Маркем, говорите?

– Да, мистер Маркем. Я – личный секретарь графа Сомертона.

Мужчина выпрямился и крикнул кому-то невидимому:

– Джек, здесь пришел какой-то малый, говорит, что ему срочно нужна Динглби.

Ответа Луиза не услышала, но мужчина кивнул и сказал Луизе, указав на скамью между стойлами:

– Жди здесь.

Луиза проигнорировала скамью и подошла к лошадям. В ближайшем стойле находился любимый вороной герцога. Он, вероятно, узнал Луизу и ткнулся ей в плечо.

– У меня ничего для тебя нет, – тихо проговорила она. – Ты сегодня, наверное, совсем застоялся, бедняга.

Она обняла голову лошади, наслаждаясь ее теплым дыханием, силой, которой было наполнено мускулистое тело. В памяти всплыл Сомертон – такой же черный, ухоженный и полный силы, которая может быть использована для добрых и злых дел, и так же, как и этот конь, застоявшийся в клетке цивилизации.

– Мистер Маркем? – Голос мисс Динглби был громким и резким.

Луиза еще раз погладила голову лошади и повернулась к ней:

– Мисс Динглби, спасибо, что пришли.

Руки гувернантки были сложены на груди и казались стальными лентами, а физиономия была даже мрачнее, чем у Сомертона.

– Какого черта вы здесь делаете, мистер Маркем? Здесь не место для вас. И тем более сегодня, когда я специально вас проинструктировала.

– У меня есть сообщение. Очень важное. Я… – Луиза покосилась в сторону двери и понизила голос: – Я узнала кое-что…

– О чем речь?

Луиза взяла гувернантку за рукав. Очевидно, женщине еще предстояло переодеться для бала. На ней было простое шерстяное платье с длинными рукавами. Луиза потянула ее в тень и прошептала:

– Я узнала, кто предатель.

Мышцы лица мисс Динглби странно дернулись. В тусклом свете фонарей, свисавших с потолка конюшни, ее физиономия приобрела почти демоническое выражение: нахмуренные брови, прищуренные глаза, сжатые губы.

– Что вы сделали?

– Я узнала, кто предатель. Это Ганс.

Мисс Динглби высвободила руку и взялась за дверцу стойла. Лошадь повернула голову, ожидая угощения.

– Девочка, ты уверена?

– Да. Я была в Гайд-парке, наблюдала за домом…

– Что ты делала?

– У меня не было другого выхода. Я должна была лично убедиться, что Эмили в безопасности.

– Глупая девчонка! Ты могла все испортить! Тебе же сказали…

– Мне плевать, что вы сказали! Я…

– Ради всего святого, говори тише.

Луиза замолчала и через мгновение заговорила спокойнее:

– За нее отвечаю я. За нее и за свой народ. И не могу больше стоять в стороне, позволяя вам с Олимпией что-то делать, не ставя меня в известность и не спрашивая согласия. Да, я пришла в Гайд-парк, чтобы наблюдать за домом. И видела двух человек, тоже ведших наблюдение, и третьего, вышедшего из дома. Третьим был Ганс. Они говорили по-немецки. Речь шла о музыкантах.

Мисс Динглби что-то пробормотала. Она повернулась к лошади и погладила ее.

– Кто-нибудь из них тебя видел? – наконец спросила она.

– Нет, уверена, что нет.

– Даже если видели, ты об этом не узнаешь. – Она вздохнула и покосилась на Луизу: – Спасибо за информацию. Я немедленно все сообщу Олимпии, и мы решим, как быть дальше.

– Очень хорошо. Показывайте дорогу.

Мисс Динглби подняла руку:

– Нет. Только не ты. У нас нет времени. Необходимо очень быстро внести изменения в планы, и…

– Найти Ганса и узнать, кто его подельники?

– Да.

– Он предал нас, Динглби, предал нас всех самым низким и подлым образом. Он был для нас как отец. – Луиза сделала над собой усилие, чтобы не расплакаться. – Впусти меня. Я должна поговорить с Олимпией.

– Нет, дорогая. – Голос мисс Динглби стал мягким, почти нежным. – Ты не понимаешь. Ты не имеешь практики, не знаешь, как делаются такие дела. Нам придется задействовать дополнительных людей, чтобы тебя защитить. Кроме того, как мы объясним твое присутствие? Не волнуйся, все будет хорошо.

– Что? – Луиза тряхнула головой, словно не веря своим ушам. – Вы не собираетесь ничего отменить, даже сейчас, когда знаете, кто предатель?

– Разумеется, нет. Главное – избавиться от них. А бал их привлечет. Они слетятся как мухи на мед, и нам не придется гоняться за ними по всему миру. Так было задумано с самого начала, и участие Ганса, хотя его поступок, конечно, отвратителен, ничего не меняет. Разве что подскажет нам, от кого ждать нападения.

– Не понимаю, зачем рисковать жизнью Эмили, если мы знаем, кто эти люди.

– Конечно, не понимаешь. – Мисс Динглби похлопала Луизу по плечу. – Твой дядя со мной полностью согласен. Послушай меня, девочка. Возвращайся к своему графу. Собери вещи и жди сигнала. Возможно, уже на рассвете мы уедем в Германию.

– На рассвете?

– Да, если все пройдет хорошо. Если мы сегодня их схватим. Но мы не сможем это сделать, Луиза, если не будем готовы. Возвращайся на Честер-сквер и жди. Помни, что ты наследница престола. Мы не можем тобой рисковать.

– Но Эмили…

Мисс Динглби усмехнулась:

– У Эмили лучшая в мире защита, поверь мне. Ты тоже защищена, если, конечно, потрудишься вернуться на Честер-сквер.

При этих словах перед мысленным взором Луизы снова возникло лицо Сомертона, каким оно было, когда он спас ее от напавшего бандита. Заныло сердце. Больше она его не увидит. Не будет спокойно работать рядом с ним, ощущать близость его большого тела, полагаться на его силу.

Она уедет еще до рассвета. Вернется в Германию, вновь обретет все то, что ей положено по праву рождения. А Сомертон так никогда и не узнает, куда подевался его личный секретарь.

Она даже не сможет с ним попрощаться.

Луиза вздернула подбородок и порывисто обняла голову лошади. Вороной, кажется, не понял, что с ней, и на всякий случай насторожился.

– Хорошо, Динглби, – сказала она. – Буду ждать сообщения на рассвете. Не обмани меня.


Несмотря на непрекращающиеся возражения Сомертона, чертова собака устроилась у него на коленях.

– Ничего-то ты не понимаешь, зверюга, – прорычал он. Куинси навострил уши и внимательно посмотрел на графа. С таким выражением доктор обычно взирает на пациента. – На прошлой неделе я убил человека, это тебя не пугает? Пусть это был не лучший представитель человеческого рода, а совсем наоборот, грязный предатель и закоренелый лгун. Но я убил его голыми руками и даже не почувствовал раскаяния.

Куинси лизнул руку графа, оказавшуюся рядом.

– Ты должен был это почувствовать. Убийство не может не оставлять особого запаха, который не доступен человеку. Хотя мне казалось, что я ощутил какой-то странный запах, как раз перед тем, как он нанес удар. Знаешь, он собирался убить меня. И едва не достиг желаемого, ублюдок.

Куинси вздохнул и опустил голову на лапы, все еще не слезая с колен графа.

– Я непозволительно отвлекся, понимаешь? Ситуация дошла до критической точки. Этот мерзавец Пенхэллоу на прошлой неделе едва не выкрутился, но в Бюро узнали, что их человек в русском посольстве отплыл в Южную Америку и везде остались отпечатки Пенхэллоу… – Сомертон замолчал, взглянул на часы и нахмурился. – Твой хозяин опаздывает. Черт побери, Маркем никогда не опаздывает.

Он еще не успел договорить последнее слово, как дверь распахнулась.

Сомертон в тот же миг схватил собаку и опустил ее на пол.

– Куинси! – воскликнул Маркем, наклонился и протянул руки к песику. На его сюртуке поблескивали капли дождя. Корги со всех лап бросился к нему и, совершив воистину акробатический прыжок, оказался на руках у хозяина.

У Сомертона потеплело в груди. Нахмурившись, он постарался избавиться от этого чувства.

– Вы опоздали, – буркнул он.

Маркем встал. Куинси всем тельцем прижимался к мокрому сюртуку хозяина.

– Я не опоздал. И ставлю вас в известность, что немедленно соберу вещи и…

Тепло из груди Сомертона исчезло, словно смытое ледяной водой.

– Что, черт возьми, это значит? – рявкнул он. – Где вас носило все это время?

– Вы сами разрешили мне использовать вторую половину дня по своему усмотрению.

– Вторая половина дня давно закончилась. Уже почти восемь часов.

– У меня были дела. – Молодой человек высокомерно вздернул подбородок. – Я навещал тетю в Баттерси.

– К черту вашу тетку из Баттерси, и к черту ваши личные дела. Вы пока еще находитесь под моей крышей и являетесь моим служащим. Сейчас вы снимете мокрую одежду и согреетесь, а потом отправитесь наверх к ее милости и скажете…

– Ни за что!

Сомертон сделал два шага и остановился прямо перед Маркемом. Куинси забеспокоился и вопросительно тявкнул.

– Пойдете, – прошипел Сомертон.

– Не заставите!

В Маркеме явно появилось что-то новое. Почему-то Сомертону подумалось, что юнец охвачен отчаянием. Стоя к нему очень близко, граф заметил, что у юноши покраснел кончик носа и на лице еще не высохли дождевые капли. Какое же у него элегантное лицо, какие тонкие черты! Какой он беззащитный! Дьявол, почему он не отрастит усы или бакенбарды, что ли? Может быть, это придало бы ему мужественности.

– Что случилось, Маркем? – тихо спросил граф и едва сам себе поверил, что действительно произнес эти слова.

Маркем отступил на шаг:

– Ничего.

– Чепуха. Я же вижу, что-то произошло. Это связано с тетей?

Юноша заколебался:

– Да, она не совсем здорова.

– Это опасно?

– Не знаю. Пока еще слишком рано судить. Но я должен вернуться. Мне необходимо вернуться. Я…

– Она может позволить себе пригласить врача? – Это прозвучало немного резче, чем хотел Сомертон.

У Маркема округлились глаза:

– Да, может. У нее есть средства. Я просто беспокоюсь. Она – моя единственная родственница. И еще я промок.

– Я отправлю записку своему личному врачу, чтобы он немедленно поехал к ней. А вы пока сходите за леди Сомертон. – Он продолжал возвышаться над Маркемом, хмуро глядя на него сверху вниз. Ах, если бы только можно было как-то привлечь этого мальчика на свою сторону, заставить его понять то, что граф не мог облечь в слова.

– Нет, я не могу. Не могу участвовать в… том, что происходит между вами. Найдите другого слугу, который станет выполнять грязную работу. – Он отвернулся, поставил Куинси на пол и расстегнул сюртук.

– Это должны быть вы.

– Ерунда, почему я? – Маркем направился к камину, который Сомертон сам разжег не более получаса назад, и протянул руки к огню.

Сомертон сложил руки на груди и процедил сквозь зубы:

– Потому что вы – моя правая рука. Вы – мой.

– Я не принадлежу вам, лорд Сомертон. Я сам по себе. И, по-моему, я дал это понять с самого начала.

Усилием воли граф подавил ярость и заставил себя успокоиться. Маркем стоял, протянув руки к огню и наклонив голову. Как же дьявольски привлекателен этот проклятый мальчишка!

– Мистер Маркем, – сказал он, – я понимаю ваши колебания, и мне импонирует ваша прямота. Поверьте, я не собираюсь как-то повредить ее милости.

Юноша зло рассмеялся:

– Конечно, я вам верю. Речь идет всего лишь о легкой болтовне в вашем кабинете. Этим вы занимаетесь каждый день.

– Она предала меня!

– Вероятно, вы были не самым лучшим мужем.

Сомертон напрягся:

– Согласен. Мы оба не приспособлены к совместному проживанию. Поэтому я хочу предложить ей… – Скажи это, произнеси вслух! – Развод. Я уже подготовил соответствующие бумаги.

Маркем резко обернулся:

– Развод?

– Именно развод, – зло проговорил Сомертон. Злостью он старался унять страх, сжимавший сердце, подавить тошнотворное чувство окончательности. Пути назад нет. Развод. Господи, какое мерзкое слово! Символ поражения, преступного греха. – Так что, вы видите, – продолжил он уже спокойнее, – что станете для ее милости благим вестником. Вы позовете ее навстречу свободе.

Маркем почувствовал иронию в голосе Сомертона и слегка нахмурился, недоумевая, что бы это значило.

– Вы на самом деле этого хотите? – спросил он. – Развестись с ней? А как же ваш сын?

– Мы, разумеется, все устроим. А вообще он даже не заметит моего отсутствия. Он с самого рождения был только ее ребенком.

Огонь в камине разгорелся как-то очень уж быстро, и в комнате стало жарко. Слишком жарко. Не надо было класть столько угля. Сомертон понял, что ведет себя как мать, волнующаяся из-за замерзшего ребенка.

Маркем сделал маленький шажок вперед:

– Мне жаль, что…

– Что вы хотите сказать, Маркем?

– Мне очень жаль, что вы так страдаете.

Сомертон собрался. Все зашло слишком далеко, как если бы ему пустили кровь и он слишком ослаб, чтобы все прекратить.

– Я не страдаю, мистер Маркем. Напротив, я полон решимости, и очень скоро наши дела будут улажены к всеобщему удовлетворению. А теперь идите наверх к ее милости.

Маркем стоял, освещенный пламенем камина. Его карие глаза были огромными и, казалось, занимали пол-лица. Кожа стала прозрачной. Ну и что? Ничего особенного. Всего лишь игра света и тени.

– Мистер Маркем, – проговорил Сомертон, чтобы только нарушить молчание.

Узкие плечи юноши распрямились.

– Хорошо. Я пойду к ней. Но это будет акт дружбы, а не служебная обязанность.

– Что вы сказали? – Внезапно пол ушел из-под ног Сомертона. Он покачнулся.

– Я уже уведомил вас, что покидаю службу и ваш дом. Сегодня или в крайнем случае завтра утром. – Куинси горестно взвыл, и юноша наклонился, чтобы погладить собачку.

– Вы не можете говорить серьезно.

– Никогда не был серьезнее.

Сомертон дал себе минуту, чтобы собраться с мыслями и не испугать Маркема или самого себя слишком сильной реакцией, главной составляющей которой была паника.

– Если состояние здоровья вашей тетушки настолько серьезно, Маркем, – сказал он, – вы можете перевезти ее сюда. Пусть живет в этом доме, сколько необходимо.

– Боюсь, это не поможет, сэр. А теперь, если вы позволите мне пройти, я отправлюсь к ее милости. – Юноша слегка поклонился и властным движением руки предложил Сомертону, преграждавшему ему путь к двери, отойти в сторону.

Уходит. Маркем уходит.

Вообще-то этого следовало ожидать. Он, Сомертон, – холодное и безжалостное животное, злобный и безнравственный тип. Понятно, что такая чистая и прямая душа, как Маркем, не желает долго находиться рядом, чтобы не испачкаться.

И нет никаких причин для столь бурной реакции. А кровь – да, сейчас она шумит в ушах, но вскоре успокоится. В конце концов, мальчишка – всего лишь секретарь, и всегда можно найти другого, достаточно щелкнуть пальцами. Кого-нибудь такого же холодного и циничного, как он сам. Кого-нибудь, кому он и не подумает довериться.

Так что все к лучшему.

И Сомертон отошел в сторону.

– Я буду ждать в кабинете, мистер Маркем.

Глава 12

Луиза медленно поднималась по лестнице. С каждым шагом чувство вины усиливалось. Она сделала это, нашла шкатулку с драгоценностями и принесла ее графу. Именно она нанесла последний решающий удар браку лорда и леди Сомертон. И сделав это, уходит, предоставив графу и графине справляться с последствиями.

Она на секунду остановилась и крепко зажмурилась, вспомнив, какой сильный гнев охватил ее при виде портрета постороннего мужчины в шкатулке графини. Портрета ее кузена Роналда, блестящего внука герцога Олимпии, смеющегося и красивого, как всегда. Как могла леди Сомертон совершить такое? Похоже, у ее супруга не было ни единого шанса. Она всеми силами цеплялась за старую любовь и не хотела ничего менять.

Луиза снова двинулась вверх по лестнице. У нее отчаянно болела голова, тело вроде бы лишилось всех жизненных сил. Необходимо забыть о чужих проблемах. Этот брак дал трещину много лет назад, возможно даже, он никогда не был полноценным. В любом случае все это ее больше не касается. Последнее поручение, и она будет свободна. У нее есть более важные проблемы. Она должна вернуть себе трон, уничтожить заговорщиков. Вероятно, следует подумать о конституции, чтобы ничего подобного больше никогда не могло повториться в Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофе.

Неудачный брак английского аристократа – не ее дело.

Дверь в детскую была приоткрыта. Луиза громко постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

В игровой комнате было темно и пусто, все игрушки находились на своих местах. Свет был зажжен в спальне Филиппа, и оттуда доносился негромкий голос леди Сомертон. У Луизы заныло сердце.

Но она не остановилась, понимая, что это обойдется ей слишком дорого. Если задержится, то скорее всего повернет назад. Поэтому она подошла к двери и открыла ее. Головы леди Сомертон и Филиппа повернулись к ней. На лицах и матери, и сына было написано удивление.

– Мистер Маркем, что вы здесь делаете? – спросил Филипп.

Луиза решительно кашлянула, чтобы не подвел голос:

– Ваша милость, граф передает вам свои наилучшие пожелания и просит спуститься к нему в кабинет.

Леди Сомертон, не выказывая ни намека на беспокойство, закрыла книгу, которую читала сыну.

– Сейчас?

– Да, если, конечно, вы закончили чтение. – Она не могла заставить себя посмотреть на Филиппа, заглянуть в его черные глаза, так похожие на глаза отца.

– Папа хочет тебя видеть? – недоверчиво спросил он.

– Судя по всему, да, – ответила леди Сомертон. Она положила на стол книгу, погасила лампу и наклонилась, чтобы поцеловать сына. Луиза отвела глаза.

– Тогда тебе лучше пойти, – проговорил Филипп в темноте. – Надеюсь, он не будет сердитым.

Послышался шелест шелка.

– Я тоже надеюсь, любовь моя. Спокойной ночи.

Луиза вышла из комнаты. Леди Сомертона молча следовала за ней. За всю дорогу она не произнесла ни слова. В гробовом молчании они дошли до кабинета, из-под двери которого виднелась полоска света.

Луиза постучала.

Ответа не последовало.

Она открыла дверь. В кабинете было пусто.

– Он сейчас спустится, – сказала она.

– Конечно, – спокойно согласилась леди Сомертон и вошла в комнату.

Луиза молча смотрела, как леди Сомертон опустилась в кресло, стоящее у массивного письменного стола ее супруга, – словно школьница, вызванная в кабинет директрисы. Она сидела очень прямо и была больше похожа на принцессу, чем сама Луиза.

– Доброго вам вечера, ваша милость.

– И вам доброго вечера, мистер Маркем, – ответила леди Сомертон, не повернув головы.

Луиза обвела прощальным взглядом кабинет графа Сомертона, в котором провела за работой так много часов. Простая мебель, книжные полки, мраморный камин, большой стол хозяина, ее столик. Все это вначале казалось ей пугающим, а теперь стало знакомым и почти родным. Перед ее мысленным взором предстал хозяин кабинета – надменный, властный, решительный. И далекий, как Цезарь.

Луиза тихо вышла из комнаты и закрыла тяжелую дверь. Какое-то время она стояла, прислонившись спиной к двери, – как и при их первой встрече.

А теперь она покидает этот дом.

Девушка отошла от двери и медленно побрела по коридору. Вокруг никого не было. Похоже, она сумеет спокойно вернуться в свою комнату и собрать вещи. Но когда вышла в холл, ее окликнул лакей.

– Да? Что случилось?

– Вам принесли записку, сэр. Минут десять назад. – Это был Джон, новый лакей, кузен Аннабел, – великан с прямыми каштановыми волосами и простым бесхитростным лицом. За три недели, которые он проработал в доме, Луиза так и не решила, каков этот человек – беспросветно глупый или необычайно хитрый. В руке он держал сложенный листок бумаги.

– Спасибо. – Она постаралась вести себя прилично и не выхватывать записку у него из рук.

Джон продолжал стоять перед ней, опустив руки, пока она разворачивала бумагу. Его физиономия ничего не выражала.

– Ты ждешь ответа? – резко спросила она.

– Нет.

Луиза быстро прочитала поспешно написанную строку:

«Встречаемся у Арки Веллингтона. Поторопись. Д.».

Темная клякса испачкала нижний левый угол записки – как раз под буквой «Д».

– Маркем?

Резкий окрик графа Сомертона заставил Луизу подпрыгнуть. Дрожащими руками она кое-как сложила листок, убрала его в карман и обернулась на голос:

– Да, сэр?

Граф стоял на ступеньках лестницы. В темноте холла он был еще больше похож на Цезаря, чем за столом в кабинете. На его лице читалось величайшее негодование, но Луиза почувствовала, что это не гнев, а горе.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет, сэр. Просто я получил записку от тетушки.

– Она в опасности?

Луиза уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но в последний момент передумала:

– Боюсь, что да, сэр. Мое присутствие необходимо немедленно.

Граф махнул рукой:

– Тогда поезжайте. Джон, немедленно найдите извозчика для мистера Маркема и позаботьтесь, чтобы ему заплатили за работу. Вы желаете, чтобы Джон сопровождал вас, мистер Маркем?

Он произнес эти слова резким, почти грубым голосом, но эта неожиданная забота едва не сломила Луизу, охваченную страхом, измученную неизвестностью, промерзшую до костей. Она с трудом проглотила комок в горле и только после этого смогла заговорить:

– В этом нет необходимости, сэр. Спасибо.

– Не стоит благодарности, – поморщился граф и возобновил свой путь в направлении кабинета. – Просто у меня нет времени разбираться с визитами констеблей, вот и все.


Поздним вечером в феврале площадь Гайд-Парк-корнер обычно бывает пустой: здесь появляется только случайный извозчик или припозднившийся бизнесмен, возвращающийся к семье в Кенсингтон. Но сейчас она бурлила активностью: множество лошадей, экипажей и констеблей. Повсюду сновали люди, слышались крики.

– Здесь что-то случилось, – сказал кучер безразличным тоном многоопытного лондонского извозчика и остановил кеб на углу Грин-парк. – Дальше проехать нельзя.

Луиза рванулась к дверце:

– Выпустите меня немедленно!

– Хорошо, приятель, хорошо, как скажете! – пробормотал кучер и распахнул дверцу. – Я буду ждать на углу! – крикнул он, но Луиза, не обращая внимания на постоянно усиливающуюся головную боль и оттягивающую руку тяжелую сумку, уже бежала вперед, лавируя между полисменами, фонарными столбами и группами зевак.

Навстречу ей из тени бросилась фигура.

– Наконец-то! – воскликнула мисс Динглби и протянула к ней руки.

Женщина была одета в шелковое бальное платье, которое поблескивало в свете газовых фонарей между пуговицами толстого шерстяного пальто, надетого в явной спешке. Ее волосы были зачесаны назад. Она схватила Луизу за руки с необычайной силой.

– Что случилось? – спросила Луиза.

– Не знаю. Никто ничего не может понять. Нас предали.

– Это Ганс? – Луиза тряхнула мисс Динглби за плечи.

Та закрыла глаза.

– Что случилось? Эмили в безопасности?

Мисс Динглби покачала головой:

– Они увезли ее.

Луиза упала на колени:

– Нет! О боже! Только не это! Вы же говорили… уверяли меня…

– Стефани… Они увезли ее тоже.

– Стефани? Но как?

– Понятия не имею. Никто не знал, где она, кроме Олимпии и меня. – Мисс Динглби говорила очень быстро. – Послушай, Луиза, соберись. Теперь вся надежда только на тебя. Ты должна немедленно поехать со мной, пока тебя тоже не нашли.

– Но мои сестры… Мы должны их отыскать.

– Сейчас нет времени. Надо действовать быстро.

Луиза с трудом поднялась и прислонилась к холодному камню арки. Над ней возвышались массивные коринфские колонны, рядом с которыми ее щуплая фигурка казалась маленькой, ничтожной. Всем ее существом владел ужас.

– Они убьют их. Мы должны…

– Нет, не убьют. Они слишком ценны. Они используют их, чтобы добраться до тебя, дорогая. Их главная цель – ты, наследница престола. Пока тебя у них нет, твои сестры будут живы. – Она потянула Луизу за руку: – Пойдем, я отведу тебя в безопасное место.

Луиза выдернула руку:

– Нет, мне нужно подумать.

– Луиза, дорогая, ты должна!

– Нет. Хватит с меня ваших планов. Я вернусь на Честер-сквер и все расскажу графу. Он поможет найти моих сестер.

Совершенно неожиданно мисс Динглби, размахнувшись, сильно ударила Луизу по лицу. Девушка отлетела в сторону и ударилась головой о камень арки.

– Извини, – деловито сказала мисс Динглби. – У меня нет другого выхода. Ты должна прийти в себя, дорогая. Мой экипаж рядом. Пойдем.

Голова Луизы раскалывалась от боли. Она хотела возразить, стряхнуть руки, цепко державшие ее за плечи, и побежать к ожидавшему ее извозчику, к опытному кучеру, который отвезет ее обратно на Честер-сквер к лорду Сомертону. Он обязательно ей поможет. Поднимется, как ангел… как дьявол мести и…

Ноги налились тяжестью. Ее тело, казалось, перестало вырабатывать энергию. У Луизы совершенно не было сил. Она не могла противостоять напору мисс Динглби.

– Пойдем. – Голос гувернантки звучал у нее в голове. – Ты должна отдохнуть, дорогая. Ты очень устала. Слишком многое на тебя свалилось. Пойдем, я отведу тебя в безопасное место.

Луиза очень хотела отказаться. Некий внутренний голос твердил ей: не ходи! сопротивляйся! беги! Но ничего не добился. Голова болела так сильно, что больно было даже моргать. Ноги стали тяжелыми – на то, чтобы переставлять их, уходили все силы.

Сильные руки мисс Динглби поддерживали ее.

– Вот так, дорогая. Скоро все будет хорошо.

…Луиза пришла в себя среди ночи. Пахло лошадьми. Издалека послышался голос Эмили, говорившей по-немецки.

Она лежала на соломенном тюфяке. Голова болела. Тошнило.

Она приподнялась на локтях, и ее вырвало. В последнее время она почти ничего не ела, но в желудке, как выяснилось, все же что-то было. Все тело покрылось по€том, из глаз потекли слезы.

Когда наконец позывы к рвоте прекратились, Луиза без сил рухнула на тюфяк.

Где-то вдали прозвучал выстрел. Завибрировал деревянный пол.

С неимоверным усилием Луиза подняла голову.

– Эмили, – прошептала она.

Интересно, ей показалось или она действительно услышала голос Эмили, что-то выкрикивающий на немецком языке? Но ведь Эмили, кажется, умерла.

Нет, Эмили жива. Ее взяли в плен. Так сказала мисс Динглби.

Мисс Динглби? Что она кричит? И почему командует? И еще слышны другие голоса. Мужские. Как много голосов!..

Луиза снова приподнялась на руках и проползла немного вперед, к полоске света, видневшейся на стене. Свет, кажется, льется из приоткрытой двери. Или нет?

Что-то происходит. Голоса стали громче. Луиза подползла к двери и осторожно выглянула.

Свет резал глаза, и она прищурилась. Похоже, это какой-то чердак. Двое мужчин волокут третьего. Снова послышался громкий голос Эмили. На этот раз она говорила по-английски.

«Эмили», – прошептала Луиза, но не услышала собственного голоса.

Снова вернулась тошнота, но Луиза была слишком слаба, да и желудок уже опустел. Господи, как болит голова! Надо немного поспать.

Второй раз Луиза проснулась, когда ее подхватили сильные руки. На чердаке было темно.

– Ну, вот и ты, дружок, – проговорил низкий голос, хриплый и очень знакомый.

Сухие губы Луизы шевельнулись:

– Сомертон?

– Что тут произошло, Маркем? Почему ты валяешься в таком свинарнике?

Руки, державшие Луизу, были сильными и надежными. Она слегка расслабилась и уткнулась лицом в мягкую шерсть жилета. Ее куда-то понесли. В неизвестность.

Она услышала сдавленное ругательство.

– Я вычту стоимость жилета из твоего заработка, Маркем, – проговорил знакомый голос. Луиза облегченно вздохнула и провалилась в забытье.

Глава 13

У ее постели сидела женщина.

Луиза несколько раз моргнула – надо же, какими неподъемными бывают веки, – надеясь, что незнакомка исчезнет, но она никуда не делась. Темный женский силуэт на еще более темном фоне.

– Сгинь, – прохрипела Луиза. Язык тоже оказался тяжелым и ворочался с трудом.

Женщина пошевелилась и склонилась над ней. Теперь Луиза заметила маленькую белую шапочку на ее темных волосах.

– О, вы проснулись, – сказала она.

– Конечно, проснулась, – проговорила Луиза, но ее голос звучал очень странно. Звуки были низкими, хриплыми и сливались вместе, словно их издавал пьяный.

– Тише, тише, – всполошилась женщина. – Вам пока лучше не разговаривать.

– Кто вы?

– Я – Памела, служанка его милости. Он будет очень рад, что вы наконец проснулись. – Женщина встала и положила ладонь на лоб Луизы. На ней было простое черное платье и белый фартук, накрахмаленный и тщательно отутюженный. Край жесткой манжеты оцарапал щеку Луизы. – Слава богу, у вас больше нет жара.

Руки Луизы коснулось что-то теплое и влажное. Она немного повернула голову и увидела Куинси, смотревшего на нее с надеждой.

Памела ахнула и замахала руками на собаку:

– Ах ты, негодник, немедленно слезь с постели!

– Нет, пусть останется, – попыталась сказать Луиза, но песик, очевидно, привыкший подчиняться женщине, спрыгнул с кровати и скрылся из виду. Его коготки некоторое время цокали по деревянным половицам, потом он, вероятно, лег и громко вздохнул – с облегчением или смирением.

– Я хочу пить, – прохрипела Луиза.

– Конечно, хотите, бедняжка. – Женщина протянула куда-то руку. Когда эта рука снова появилась в поле зрения Луизы, в ней был стакан с водой, который она приложила к ее пересохшим потрескавшимся губам. – Попробуйте это.

Почувствовав во рту благословенную влагу, Луиза едва не расплакалась от счастья. Она подалась вперед и стала жадно пить, не обращая внимания, что жидкость льется на подбородок, шею и на грудь.

– Вот и хорошо.

Опустевший стакан исчез. Теперь в руке женщины оказалась тканевая салфетка, которой она стала промокать разлитую воду. А Луиза неожиданно встревожилась. Где она? Кто она? Что случилось?

Она – Луиза. Случилось… что-то плохое. Ее сестры!

– Мои сестры! – воскликнула она и попыталась поднять голову, но шея явно не желала держать такую тяжесть.

– Мне ничего не известно о ваших сестрах, – проговорила Памела. – Возможно, его милость вам что-нибудь расскажет.

– Его милость?

– Граф Сомертон.

Услышав это имя, в мозгах Луизы словно прорвалась плотина, и она все вспомнила. Кабинет. Шкатулка. Ее маскировка.

Олимпия. Динглби. Ее сестры. Петер и князь Рудольф.

Боже правый! Ее маскировка!

– А теперь спокойно лежите и отдыхайте, – сказала Памела, вставая. – Я пошлю кого-нибудь к его светлости. Надо сообщить ему, что вы наконец проснулись.

– Нет-нет! Я…

Открылась дверь, впустив в комнату болезненно яркий свет. Луиза отвернулась.

– Граф будет очень рад, что вы очнулись, – сказала Памела. – Он сам много времени провел у вашей постели, наблюдая, как вы боретесь с болезнью. Вы все время бредили.

– Болезнь? Какая?

– Тиф, конечно. Очень тяжелый случай. Мы уже думали, что вы не выкарабкаетесь. Только его милость не терял надежды.

Дверь тихо закрылась.


Ребенком граф Сомертон был очень одинок. Его брат и сестра еще в младенчестве скончались от каких-то детских болезней. Предоставленный самому себе, мальчик знал все ручейки и пригорки старого семейного поместья в Нортгемптоншире, все овраги и тропинки, был знаком со всеми местными жителями. На лугу у пруда он впервые увидел лису, точнее, ее заметили собаки, и в последовавшей короткой схватке лиса не вышла победительницей. Уже юношей он провел целое лето, с удовольствием валяясь в пахучем сене с молодой женой Билли Сайкса, который обрабатывал землю на Якобс-Хилл в течение сорока лет и был несказанно рад, когда в следующем апреле под его крышей родился крепкий здоровый сын. Семнадцатилетний Сомертон потрясенно взирал на темноволосое верещащее последствие своих развлечений. «Какой он красивый и сильный, – гордо сказал Билли. – Он будет обрабатывать землю после меня. Он справится».

Теперь стога остались нетронутыми, а яблоня у двери как раз начала цвести. Сомертон пустил лошадь галопом, словно хотел обогнать воспоминания. Маленький Билли, достигнув восемнадцатилетнего возраста, действительно взял на себя заботу о земле, а его пухленькая розовощекая жена уже ждала ребенка. Бесс Сайкс написала ему письмо – сообщила новости. Оно пришло за две недели до тридцать седьмого дня рождения графа. В таком возрасте мужчина уже должен быть окружен любящей семьей – женой, детишками, собаками. Сомертон продиктовал Маркему ответ и велел вложить в письмо пятьдесят фунтов – подарок будущим родителям. Маркем удивленно поднял брови и выполнил поручение.

Точнее, она выполнила поручение.

Кровь снова забурлила в жилах. Так было всегда, когда Сомертон думал о своем секретаре. О ней. Он снова подстегнул лошадь и скакал галопом, пока над возвышенностью Якобс-Хилл не показались трубы Сомертон-Хауса. Старые кирпичные стены на ярком апрельском солнце полыхали огнем. Окна комнаты Маркема… ее комнаты… располагались в юго-восточном углу дома. В них весело играло утреннее солнце. Надо сказать экономке, чтобы как можно тщательнее задернули шторы. Свет режет ей глаза. Они ненадолго откроют окна, чтобы проветрить комнату, но ближе к вечеру, когда солнце будет уже с другой стороны дома. Сомертон ненавидел запах болезни, считая его символом смерти и разложения. Зато на улице свежий воздух был насыщен запахами зеленой травы и дождя, запахами жизни. Именно это необходимо Маркему.

Сомертон сосредоточился на деталях, чтобы отвлечься от других мыслей, – о ней, хрупкой девушке, нежданно-негаданно ворвавшейся в его жизнь. Так он делал каждый день, с тех пор как месяц назад привез ее сюда, – дрожащую, сжигаемую жаром, что-то бормотавшую в бреду. Он покинул Лондон, потому что больше не мог выносить его, и Маркем заплатил за это высокую цену. В течение долгой поездки сначала на поезде, потом в экипаже ему с каждым часом становилось все хуже и хуже. Граф внес секретаря в комнату на руках, послал за доктором и стал аккуратно его раздевать.

Кулаки Сомертона сжались. Он дернул поводья, заставив коня раздраженно мотнуть головой. Он вспомнил, как впервые увидел ее тело, как с изумлением и ужасом смотрел на ее груди, на изящный изгиб бедер. Он испытывал одновременно ярость и грусть, не мог не думать о тайне, которую хранила эта худенькая девушка.

Граф подъехал к конюшне и спрыгнул на землю едва ли не раньше, чем Байрон остановился. Бросив поводья подоспевшему груму, он буркнул:

– Позаботься о нем как следует. – Не задержавшись ни на минуту, он быстро зашагал к широкой мраморной лестнице, ведущей в Сомертон-Хаус.

Неужели жар вернется? Он часто снижался по утрам, но уже в полдень температура снова начинала подниматься, принося с собой дрожь и лихорадочный бред, от которых не могли избавить ни дополнительные одеяла, ни огонь в камине. Один раз, когда никого не было рядом, граф лег рядом с девушкой и прижимал ее пылающее тело к себе, пока она не перестала дрожать. Она постоянно что-то бормотала в бреду, но слова ее были бессвязными – по крайней мере граф не мог найти в них никакого смысла.

Но теперь лихорадки не было уже два дня, и доктор заверил его, что кризис миновал. Мисс Маркем скоро придет в себя, и начнется процесс выздоровления. Сомертон смотрел на ее неподвижное тело, укутанное белыми простынями, на выбритую голову, такую маленькую и хрупкую на огромной подушке, и не мог поверить своим глазам. Ему казалось, что болезнь в любой момент может вернуться и отобрать у него это хрупкое существо, неожиданно ставшее для него величайшей драгоценностью.

Он шагал вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, распахнул дверь раньше, чем ее успел открыть перед ним лакей, и поспешил к лестнице, идущей на верхние этажи.

– Ваша милость! – Голос Памелы был громким и… оживленным?

Сомертона охватила такая сильная паника, что стало трудно дышать.

– Что? – рявкнул он, резко остановившись. – Вернулась лихорадка?

Но Памела довольно улыбнулась. Ее физиономия лучилась радостью.

– Нет, сэр, все в порядке. Она пришла в себя. Я как раз вышла, чтобы сообщить вам.

Но граф, больше не слушая ее, бежал по коридору к знакомой двери, ухватился за дверную ручку и замер. Закрыв глаза, он призвал себя успокоиться и собраться с мыслями.

Так не годится. Столь сильный накал эмоций ни к чему хорошему не приведет. Необходимо подавить его.

Граф со всем вниманием уставился на дверную ручку, которую сжимал в руке, стараясь унять биение сердца. Он напомнил себе об обмане – девушка водила его за нос много месяцев. Следовало обдумать и другие вопросы. Кто ее послал? С какой целью? Сколько вреда она успела причинить? Все это помогало ему отвлечься от владевшего им в течение последних недель страха ее потерять, возвращало способность мыслить логично.

Он уже некогда чувствовал нечто подобное, напомнил он себе. И даже женился на предмете своей страсти. И что из этого вышло?

«Ты слаб, – сказал себе Сомертон. – И излишне эмоционален».

Почувствовав, что к нему вернулось здравомыслие, граф распахнул дверь. Руки дрожали только слегка… совсем незаметно.

Надо же. Очевидно, к нему вернулось недостаточно здравомыслия, чтобы побороть острое разочарование, стиснувшее горло.

Памела ошиблась. Маркем спал… спала. Лицо девушки было осунувшимся, измученным. Она слегка повернула голову, и ему была видна синяя жилка, бившаяся на шее. Дыхание оставалось учащенным. В комнате царили полумрак и запах болезни.

Граф подошел ближе, и половицы громко заскрипели под его грузным телом.

Ресницы больной затрепетали. Какие же они, однако, густые и длинные. Вероятно, он все же слеп, если умудрился ничего не заметить. Он же очень много времени проводил рядом с ней, видел ее мягкие карие глаза, нежное лицо и ничего не заподозрил.

Глупец. Дурак. Идиот.

– Сэр? – хрипло прошептала Луиза.

Тихое короткое слово запустило в его организме некую сложную химическую реакцию. Его охватили одновременно радость и смятение, облегчение и злость. Все хорошо. Она жива.

Она его обманула.

Она его спасла.

Она полна пороков. Она полна изящества.

Кто она?

Сомертон погладил пальцем набалдашник трости, которую все еще держал в правой руке.

– Так-так, Маркем, похоже, вам все же удалось избежать смерти. Помогла ваша обычная ловкость. Вы ничего не хотите мне сказать?

Луиза облизнула губы.

– Где я?

– В Сомертон-Хаусе, разумеется.

– Это вы привезли меня сюда?

– Ну я же не мог отправить вас почтовой посылкой, – усмехнулся граф. – Кстати, имейте в виду, Маркем, сейчас начало апреля. Вы, как медведь, проспали весь конец зимы.

Луиза посмотрела на потолок, а потом плотно зажмурилась. Из-под ресниц появилась единственная слезинка и покатилась по щеке.

– У меня ничего не вышло, – прошептала она, но так тихо, что граф усомнился, правильно ли он расслышал.

Он прислонил свою трость к стулу, на котором не раз спал у ее постели в последний месяц.

– Позже вы сможете поблагодарить меня за то, что я спас вам жизнь, а потом лечил вас и ухаживал, не считаясь с собственными неудобствами.

– Спасибо.

– Так-то лучше. Правда, до прежнего Маркема вам пока далеко. Кстати… – Сомертон вопросительно взглянул на больную, как будто идея только что пришла ему в голову. – Как мне вас теперь называть? Знаете, обращаясь к вам по-прежнему – мистер Маркем, – я испытываю некоторую неловкость.

– О чем вы?

– Дорогая моя, доставив вас сюда в бессознательном состоянии, я раздел вас собственными руками.

Луиза повернула голову и молча уставилась на своего спасителя. Сомертон мог поклясться, что она покраснела. Значит, в ее хрупком теле еще осталась кровь, которая прилила к щекам. Рот в ужасе приоткрылся.

– Судя по вашему шокированному лицу, вы этого не помните, – констатировал он. – Впрочем, это не важно. Должен признаться, вы были не в том состоянии, чтобы восхитить мужчину своим телом.

– Замолчите, ради всего святого, – всхлипнула Луиза и отвернулась. Ее волосы отросли на каких-то полдюйма и казались темнее, чем раньше. Или всему виной полумрак в комнате.

– Вижу, в вас просыпается дух старины Маркема. Рад, что это произошло так быстро. Вы не возражаете, если я немного приоткрою шторы? Атмосфера комнаты больного действует на меня угнетающе. – Сомертон отошел к окну, не в силах видеть изможденное лицо больной.

– Луиза, – сказала она. – Меня зовут Луиза.

Граф замер, взявшись за зеленую дамастовую штору.

– Луиза, – повторил он.

Значит, ее зовут Луиза. Довольно распространенное имя. Он тысячи раз произносил его раньше, не ведая, что так зовут ее. Только она настоящая Луиза, женщина, для которой и было создано это имя.

Сомертон раздвинул шторы. Окно было плотно закрыто и даже немного запотело. Он приоткрыл окно и сразу почувствовал, как в комнату ворвался свежий весенний воздух. Откуда-то снизу раздался горестный вздох. Граф опустил глаза и увидел у своих ног маленького корги. Тот смотрел на него весьма самоуверенно.

– А фамилия у вас есть, Луиза?

– Нет.

– Понимаю. Думаю, слегка окрепнув, вы расскажете мне, каким образом оказались в моем доме четыре месяца назад в облике молодого человека – не могу не отметить, что ваша маскировка была весьма убедительной, – и что подтолкнуло вас к столь дерзкой эскападе. – Граф вернулся к кровати и склонился над ней. Его голос звучал нежнейшей лаской. – А когда вы наконец станете собой, возможно, мы обсудим, как вы сможете вернуть мне долг.

При дневном свете Луиза выглядела даже бледнее, чем раньше. Но она определенно не утратила способности краснеть.

– Хорошо, – сказала она.

– Вы доставили мне немало неприятностей, юная леди, а я никогда не позволяю себе ввязываться в неприятности, если не жду награды.

Луиза глядела на графа в упор своими огромными карими глазами – теперь они занимали пол-лица, – словно хотела пробиться сквозь непроницаемую маску к сумятице, царящей у него внутри.

Жива. Она жива. Слава богу, она будет жить. Граф ясно видел, что ее заострившиеся черты озарены искрой жизни, слабой, но отчетливой. Ему хотелось упасть на колени и возблагодарить Создателя, если, конечно, Бог станет слушать молитвы такого человека, как он.

– Вижу, мы поняли друг друга.

– Ваша милость, – проговорила Луиза, с трудом разлепив пересохшие губы, – не могли бы вы дать мне воды. Стакан должен стоять на столе.

Сомертон взял стакан и поднес к ее губам. Когда же выяснилось, что ей трудно поднять голову, он поддержал ее, пока она жадно глотала воду.

– Спасибо. – Луиза отвернулась и закрыла глаза.

Граф поставил стакан, взял трость и направился к двери.

– Не за что, – сказал он и вышел.

Глава 14

Телеграмма оказалась неподписанной, но в этом не было абсолютно ничего необычного. Лишь немногие корреспонденты графа были готовы поставить свои подписи под сообщениями, которые посылали. Он еще раз прочитал сухие строчки и, болезненно поморщившись, потер пальцами виски.

НЕ ОБНАРУЖЕНО НИКАКИХ ЗАПИСЕЙ ОБ ИСКОМЫХ ЛИЦАХ НИ В ПОРТАХ КАНАЛА НИ НА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫХ СТАНЦИЯХ ТЧК ПРОДОЛЖАЮ ПОИСКИ

Их нигде нет: ни его супруги, ни сына, ни Роналда Пенхэллоу. Исчезли и кузина его жены леди Александра Морли, и брат Пенхэллоу – герцог Уоллингфорд. Все они покинули Англию в один и тот же день.

Как будто Европа проглотила их.

Приближалась середина апреля. Его жена и сын отсутствовали уже шесть недель. Никто и нигде не слышал, куда именно они отправились. Все агенты Сомертона возвращались ни с чем. Люди Уоллингфорда единодушно утверждали, что не знают, куда уехал их хозяин. Якобы все вопросы о конечном пункте их назначения решал кто-то третий, но Уоллингфорд так никому и не назвал его имя.

Черт бы их всех побрал!

Сомертон встал из-за стола и подошел к карте, которая висела на стене кабинета. Ему всегда очень нравилась эта комната, в которую можно попасть, только пройдя через гигантскую библиотеку Сомертон-Хауса, причем ведущая в нее дверь почти не видна. Мужчина может прятаться здесь сколь угодно долго с бренди, сигарами, виолончелью и прочими личными вещами. Удобное кресло, большой мягкий кожаный диван. Если бы ни потребность в еде и движении, он бы мог существовать здесь всегда.

Довольно подробная карта занимала большую часть стены. В центре была изображена Европа, Америка и Азия – по краям. Африка занимала нижнюю часть карты, закрывала деревянную панель, и мыс Доброй Надежды находился всего в нескольких дюймах от пола, но Сомертона пока не интересовал Черный континент. Элизабет ни за что не увезет мальчика туда, где свирепствует желтая лихорадка и по городам разгуливают звери с клыками. На маленькой полочке, расположенной над деревянной панелью, Сомертон держал коробочку с булавками, имевшими головки разного цвета. Булавками с синими головками Сомертон отмечал места, где его агенты уже побывали. С красными – места, где видели графиню или членов ее предполагаемой компании.

Синими головками пестрели порты и столицы Европы. Среди них не затесалась ни одна красная.

Сомертон покосился на телеграмму и потянулся к коробочке с булавками, но потом, вздохнув, убрал руку. Новостей не было. Значит, и отмечать нечего.

В сердцах он схватил коробочку и швырнул ее в стену. Как раз в этот момент в дверь постучали.

– Войдите! – рявкнул он.

Открылась дверь, и на пороге возникла худощавая фигура, закутанная в старый халат из зеленой парчи, рукава которого были закатаны в толстые валики, но все равно попытка высвободить руки оказалась тщетной. Подол халата волочился по полу, что чрезвычайно забавляло маленького корги, который пытался его поймать лапкой.

– Маркем, – пробормотал граф.

– Милорд.

Вид Луизы, самостоятельно пришедшей в его кабинет, одетой в его старый халат, на некоторое время вверг Сомертона в ступор. Он целую неделю не заходил к ней. Доктор сказал, что ей необходим длительный отдых. Она проведет в постели еще несколько дней, возможно даже недель. Подчеркнув это, доктор взглянул на графа весьма неодобрительно, и Сомертон моментально устыдился. Конечно же, это неприлично. Он не может навещать ее, незамужнюю девушку, находящуюся в полном сознании, когда она, раздетая, лежит в кровати. Он, всегда считавший, что приличия – это правила, о которых стоит помнить, только когда их нарушаешь, почти сумел убедить себя в том, что лучшие черты его натуры взяли над ним верх. И дело вовсе не в том, что он боится этой прозрачной худышки и власти, которую она над ним имеет.

Ничего подобного. Он просто соблюдает приличия.

– Вам не следовало приходить, – наконец сказал он. – Вы должны лежать.

– Я вполне способна преодолевать небольшие расстояния, – сообщила Луиза. – Я уже три дня хожу по комнате. Но вообще-то вы бы могли предложить мне стул.

Сомертон подошел к желтому креслу и оперся обеими руками о спинку:

– Садитесь, дорогая.

Она двигалась медленно и как-то скованно, как будто ее кости превратились в свинцовые трубы и конечности стали не вполне управляемыми. Куинси терпеливо топал рядом. Сомертону пришлось изо всех сил вцепиться в спинку, чтобы не рвануться к ней. Он больше всего на свете желал подхватить ее на руки, донести до кресла и усадить, не обращая никакого внимания на ее упрямо вздернутый подбородок.

– Спасибо, – сказала она, чуть улыбнувшись, и потянулась, чтобы погладить песика.

Сомертон подошел к письменному столу и присел на край. Одна его нога упиралась в пол, другая небрежно покачивалась в воздухе.

– Чему я обязан столь высокой честью?

Луиза пристально разглядывала карту.

– На Рождество здесь карты не было.

– Вы совершенно правы. Не было.

– Что вы на ней отмечаете?

Граф несколько раз качнул ногой, после чего ответил:

– В то утро, когда мы сюда приехали – ваша болезнь еще только начиналась, – я получил сообщение, что моя жена и сын покинули лондонский дом. После этого их никто не видел.

– Вы хотите их вернуть? – Она перевела глаза с карты на графа.

– Да. Точнее, я хочу вернуть сына. Моя жена может отправляться к дьяволу.

– Вы не можете их разлучить.

– Я не могу жить вдали от сына и даже не знать, где он. В конце концов, он мой наследник.

– Она его не отпустит.

Ее голос был до странности монотонным, скучным, каким-то безжизненным. В нем не было пыла, всегда ассоциировавшегося у Сомертона со стариной Маркемом, даже когда тот послушно писал под диктовку письма или отвечал на приглашения. Эта Луиза была совершенно не похожа на того юношу. Она была его бледной копией, тенью, лишившейся не только плоти и волос, но и силы духа.

– Вам надо лежать, – тихо сказал граф.

– Оставаясь в своей комнате, я не имела возможности поговорить с вами.

– Хорошо. Что вы хотели бы обсудить?

Луиза расправила плечи. Движение далось ей явно с изрядным трудом.

– Я хотела бы обсудить свое будущее здесь с вами.

У Сомертона замерло сердце. Чтобы скрыть паралич, который распространялся от сердца вверх и уже затронул голосовые связки, он провел рукой по рукаву и некоторое время молча рассматривал гладкую высококачественную шерсть.

– В данный момент, мой дорогой Маркем… – проговорил он, когда голос к нему вернулся. – Кстати, вы не возражаете, если я пока буду называть вас Маркемом? Привык, знаете ли. Трудно перестроиться.

Луиза молча кивнула.

– Так вот, в данный момент, – продолжил он, – меня больше интересует ваше прошлое, чем будущее.

– Странно, что вы все не узнали раньше – вы с вашим расчетливым умом и ваши шпионы.

Сомертон пожал плечами:

– Было слишком много отвлекающих обстоятельств. К тому же мои люди являются слишком ценными и прекрасно обученными агентами, чтобы тратить их время на такую мелкую задачу, как идентификация личности.

Уголки рта Луизы дернулись. Граф мог побиться об заклад, что она высокомерно усмехнулась.

– Понимаю.

– Особенно когда решение проблемы сидит прямо передо мной. Скажите мне, Маркем… Луиза. Скажите четко и ясно. Кто вы и почему поступили ко мне на службу в мужском обличье?

Ну вот, самые главные слова произнесены. Сомертон затаил дыхание, ожидая ответа. Опасаясь его.

Луиза тряхнула головой:

– Это больше не имеет значения.

– Простите, не понял?

– Милорд, как вы узнали, где меня искать, в ночь, когда мы покинули Лондон?

Сомертон встал и подошел к окну.

– Я послал лакея следить за вами. Лондонские улицы небезопасны ночью, даже в феврале. Он видел, как вы ссорились у Арки Веллингтона с женщиной, которая потом запихнула вас в экипаж и отвезла в конюшни на Итон-сквер.

– Итон-сквер?

Граф обернулся:

– Вы не знали?

– Не знала. – Луиза судорожно сглотнула и опустила голову. – Что вы там видели?

– Когда я приехал, было уже поздно. Два часа ночи или около того. Я был занят другими делами, когда Джон пришел домой с этой информацией. – Он снова повернулся к окну и ухватился за штору, стараясь изгнать память о том, чем он занимался той ночью. Последнее отчаянное деяние его семейной жизни.

– Там был кто-то еще? – тихо спросила Луиза.

– Нет. Я заметил следы какой-то поспешной деятельности, но в здании не было ни души. Я имею в виду, ни одной человеческой души. Лошади были.

– После этого мне не приходили письма? Записки?

– Нет. – Сомертон отвернулся от окна и скрестил руки на груди. Маркем – Луиза сидела, положив руки на колени, и смотрела на свои пальцы. Окно выходило на восток, и в него уже заглянуло весеннее солнце. Оно осветило ее слишком худую фигурку, подчеркнув хрупкость костей и бледность кожи. Только волосы – пусть даже очень короткие – казались живыми и светились рыжеватым огнем. Сила ее горя потрясла графа.

– Что случилось, Маркем? – тихо спросил он.

– Это не важно, – так же тихо ответила она. – Это больше не имеет значения.

«Ты имеешь значение, – мрачно подумал он. – Ты одна».

Он вспомнил, как нашел ее бесчувственное тело на полу. Она лежала беспомощная, почти бездыханная, испачканная собственной рвотой, на грязном матрасе. Вспомнил охватившую его панику, когда в полном отчаянии вышел в два часа ночи из своей спальни и обнаружил, что у двери его терпеливо дожидается Джон. Он сказал, что побоялся беспокоить графа, пока он занят с графиней. Но дело в том, что Маркема увезли. Его похитили. Он был в опасности все время, пока Сомертон старался вызвать хотя бы какие-то эмоции в покорно лежащем теле своей жены – о, она никогда не сопротивлялась, ведь хорошая жена не может не позволить мужу пользоваться своим телом, – тщетно и отчаянно пытаясь… что? Заставить ее, наконец, произнести одно простое короткое слово? Она должна была сказать «нет», и после этого он мог с чистым сердцем предложить ей развод.

Только она так и не произнесла этого слова. Он бросил ей вызов, приказал доказать свою верность, исполнить свой супружеский долг, и она покорно пошла с ним в спальню – прелестная мученица. Она сама разделась, и в конце концов его изголодавшееся тело не устояло перед искушением.

Сомертону хотелось выбежать на улицу и заорать во всю мощь своих легких. Хотелось дать выход злости и отчаянию. Он был в постели с женой, которая ненавидела его всем сердцем, занимался с ней тем, что не принесло ему физического удовлетворения – только душевную боль, – когда был нужен Маркему… Луизе. Когда Джон сказал ему, что Маркем в большой опасности, Сомертон не понял охвативших его чувств. Теперь он разобрался в себе, но это не помогло. Понимание только усилило неудовлетворенность. Он попал в ловушку, обратив свою отчаянную жажду человеческого тепла не на тот объект.

Бог проклял его.

– Итак, Маркем… – Граф наконец отошел от окна и вернулся к столу. – Думаю, прежде всего необходимо позаботиться о вашей одежде. Боюсь, в доме ничего подходящего нет. Гардероб ее милости отправлен в приют для падших женщин.

Луиза выпрямилась:

– Собственно говоря, именно об этом я и хотела с вами поговорить. Мне больше некуда идти. У меня нет дома, нет семьи, которой я нужна. Я бы предпочла… вернуться к моему мужскому обличью и работе вашего секретаря. А там видно будет.

– Это невозможно.

– Но почему? Только здешние слуги знают, кто я, а их молчание, как вы сами неоднократно заявляли, можно купить.

Сомертон стукнул по столу костяшками пальцев:

– Вы не будете одеваться в мужскую одежду. Вы женщина.

– Я раньше была женщиной. А теперь мне необходимо зарабатывать себе на жизнь.

– Вы не станете работать ради куска хлеба, Маркем. – Слова вырвались у графа раньше, чем он успел сообразить, что говорит.

– Почему нет? – спокойно переспросила Луиза. – Большая часть человечества работает.

– Но не вы.

– Тогда что вы предлагаете? – Она подтянула рукава халата, которые закрывали кисти рук. – Я должна что-то делать. Шитье я ненавижу. Чтобы стать гувернанткой, у меня не хватит терпения. Вероятно, можно устроиться официанткой в кафе, но, боюсь, меня через неделю уволят за бестолковость.

– Не говорите чепухи, – сквозь зубы процедил граф. – Вы находитесь под моей защитой. Вам не следует тревожиться о хлебе насущном.

Луиза снова положила руки на колени, и рукава опустились, закрыв даже кончики пальцев. Как она прямо держится, хотя явно смертельно устала! И подбородок упрямо вздернут. А карие глаза с густыми тенями под ними смотрят спокойно и серьезно. Мужественная девочка.

– Вы очень добры, лорд Сомертон, – сказала она, – но я предпочитаю честно зарабатывать себе на хлеб, даже пребывая в столь плачевном состоянии.

Граф вскочил:

– Что вы себе позволяете, Маркем? Я вовсе не имел в виду…

Он замолчал, потому что гордо выпрямившаяся фигурка покачнулась. Ее глаза заволокло дымкой, потом они на мгновение прояснились и начали закатываться…

– Маркем!

Куинси тоненько взвыл.

Луиза вцепилась в подлокотники кресла:

– Я в порядке, просто немножко закружилась…

Сомертон быстро обошел стол и успел подхватить девушку, не дав упасть со стула.

– Черт бы вас побрал, Маркем, вам надо лежать! – Он прижал ее голову к груди и поднял девушку на руки.

Она оказалась пугающе легкой, почти невесомой, как ребенок… или птичка. О чем только он думал, позволив ей так долго находиться на ногах.

Ее дыхание согревало. Сомертон повернул дверную ручку и распахнул дверь ногой.

– Я могу идти сама, – пробормотала Луиза.

– Вы – глупая девчонка, – сообщил граф.

– Я должна была поговорить с вами.

– В будущем вам следует сообщать мне о желании встретиться со мной через Памелу, и я сам приду, как только смогу. – Он быстро прошел через библиотеку, выскочил в коридор и побежал, не обращая внимания на изумленных слуг. Куинси едва поспевал за ним. Коридор был длинным – он тянулся вдоль всего восточного крыла здания. Наконец, граф оказался в холле, где начиналась лестница, которую семья использовала, чтобы подниматься на верхние этажи.

Когда семья еще была.

– Мне очень жаль. – Луиза говорила едва слышно.

– Так и должно быть, Маркем. – Сомертон начал подниматься по ступенькам, прижимая к груди свою невесомую ношу. От Луизы очень приятно пахло каким-то цветочным мылом. – Вы доставляете мне много хлопот. Слишком много.

Она вздохнула. Тепло ее дыхания проникло под одежду графа и обожгло грудь.

– Я всегда старалась… угодить вам.

– Сейчас вы не должны мне угождать! – воскликнул Сомертон. Вот наконец и дверь ее комнаты, самой удобной в доме, расположенной в северо-восточном углу дома, окна которой выходят на озеро, и из них можно наблюдать рассвет. Когда-то это была его комната. В ней он жил, покинув детскую, до самой смерти отца. – Вы должны только отдыхать, набираться сил и стараться не причинять себе вреда. Неужели я требую от вас слишком многого?

– Но это чертовски скучно.

О боже! Она его убьет. Сомертон распахнул дверь. Памела испуганно вскрикнула и выставила вперед руки, словно желала защититься от угрожающего ей зла. В руках она держала простыню.

– Какого черта вы делаете? – строго вопросил он.

– Ой… я меняю простыни для мисс Маркем, милорд.

– Заканчивайте! Мисс Маркем нуждается в отдыхе.

Рот Памелы стал таким же круглым, как ее глаза. Она застелила постель со скоростью отлично смазанной машины. Пока выполняла свою работу, Сомертон стоял, прижав Луизу к себе, всем своим существом ощущая биение ее сердца. Она не шевелилась, и ему даже показалось, что девушка уснула. Но тут она подняла руку и коснулась дрожащими пальчиками его жилета.

Памела взбила подушки и удовлетворенно вздохнула:

– Готово. Белье свежее.

– Отойдите, пожалуйста. – Он подошел, опустил Луизу на постель и укрыл одеялом. На ней так и оставался старый парчовый халат. Его халат. Когда-то он согревал его тело, а теперь согревает ее. – Я вернусь в три часа и отведу вас на прогулку. Подышите свежим воздухом. Памела, позаботьтесь, чтобы мисс Маркем хорошо отдохнула и тепло оделась.

– Да, сэр, но ведь доктор…

– К черту доктора!

– Да, сэр.

Глаза Луизы были уже закрыты. Сомертон неторопливо направился к двери. Он чувствовал пустоту. Чего-то не хватало. Или кого-то? Невесомого тела на руках.

– Спасибо, Памела, – сказал он, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Вернувшись в тишину кабинета, он задумчиво уставился на карту. При желании он мог написать телеграмму немедленно и отправить кого-нибудь на деревенскую почту, пять лет назад оборудованную телеграфом по его распоряжению и за его счет. Он мог приказать одному из своих агентов выяснить имя владельца конюшни, в которой обнаружил полуживого Маркема, проследить его связи и, наконец, узнать, кто такая Луиза на самом деле. Это несложно.

Он взял ручку и стал задумчиво вертеть ее в руке. Послышалось цоканье, и через несколько секунд в комнату заглянул Куинси – оказалось, что граф неплотно закрыл дверь.

– Я бы мог спросить тебя, – вздохнул граф. – Ты же наверняка все знаешь.

Куинси степенно прошел через кабинет, остановился у ног графа, сел и, задрав голову, устремил на него вопросительный взгляд.

Сомертон положил ручку и повернулся к карте.

– Но, видишь ли, в чем дело, дружок. Похоже, я боюсь узнать правду.

Глава 15

Июньское тепло было восхитительным. Во второй половине дня, подумала Луиза, станет слишком жарко для прогулок, и она, укрывшись в прохладной тишине кабинета Сомертона, будет работать, не обращая внимания на неодобрительный взгляд графа.

Но пока погода была превосходной.

Луиза научилась наслаждаться такими моментами. Когда лишаешься всего и не остается никакой надежды, начинаешь радоваться мелочам: июньскому солнцу, аромату роз, стакану прохладного лимонада, приготовленному из лимонов, выращенных в теплицах Сомертона, целительной тишине кабинета, где они вместе работали, а Куинси дремал на диване, совершенно довольный жизнью.

Луиза шла по лугу к пруду и чувствовала, как в ее тело вливаются силы. Куинси бежал сзади.

В первое время она инстинктивно противилась выздоровлению. Ей казалось, что тело предало ее. Несмотря на все потери, оно крепнет как ни в чем не бывало. Но молодость взяла верх. Тело наливалось энергией, требовало движения, свежего воздуха, прогулок. Оно хотело жить. Луиза покорилась и теперь, несмотря на подавленное состояние духа, медленно возвращалась к жизни.

На берегу мельничного пруда ее ожидал старый дуб. Уже много недель она приходила сюда, чтобы посидеть в его тени, глядя на покрытую рябью воду. На другой стороне, где в пруд впадала небольшая речушка, спокойно крутилось мельничное колесо, нарушая сельскую тишину равномерными всплесками.

Какое удовольствие за всем этим наблюдать!

Сколько еще продлится этот благословенный целительный режим – сон, работа и солнечный свет? Наверное, недолго. Тем более рядом с Сомертоном. Граф не был создан для длительного отдыха. Скоро он вернется к активной деятельности, опять начнет плести интриги, строить планы. Из деревни почти каждый час приносили телеграммы. Некоторые она читала и отвечала на них, с другими он работал сам.

– Есть известия от ее милости? – спрашивала Луиза, на что граф молча качал головой, быстро писал ответ, отдавал его лакею и сжигал оригинал в пепельнице. (Камин с начала мая не разжигали.)

Почему Сомертон еще не вернулся в Лондон? Не нашел леди Сомертон?

Отчего не раскрыл ее инкогнито? Ведь для него это наверняка было несложно.

Если бы он этим занялся.

Луиза подошла к дубу, сняла сюртук и расстелила его на свежей зеленой траве. Еще месяц назад такая прогулка лишила бы ее сил надолго. Она бы легла и смотрела на бегущие по синему небу облака, восстанавливая силы. А Куинси все это время спокойно спал бы рядом, свернувшись в клубок.

Теперь же она просто села на сюртук, обхватила колени руками и…

– Моя дорогая Луиза!

Девушка вскочила, споткнулась и едва удержалась на ногах.

– Какого дьявола! – воскликнула она.

Зашуршали ветки. Вспорхнули потревоженные птицы. Куинси дважды тявкнул, угрожающе зарычал и навострил уши.

– Не могу выразить, как я рада тебя видеть, – проговорил знакомый голос.

– Матерь Божья, – буркнула Луиза.

От толстого ствола дуба отделилась фигура. Она была высокой, широкой и увенчанной потрясающей соломенной шляпой.

– Миссис Дьюк!


Женщина, стоявшая перед графом Сомертоном, казалась смутно знакомой, хотя он не мог вспомнить, где ее видел. У нее был большой, сильно выпирающий живот – беременность не менее семи месяцев, таково было экспертное мнение графа.

– Прошу прощения, – сказал он, – но, судя по всему, я не знаю вашего имени.

– Ярроу, ваша милость. – Она неловко присела в реверансе: – Миссис Ярроу. Няня лорда Килдрейка.

В разрыве между облаками показалось солнце, осветив повисшие в воздухе пылинки.

Сомертон медленно встал:

– Что вы сказали?

– Я няня лорда Килдрейка. – Глаза женщины наполнились слезами. – Прошу прощения за беспокойство, сэр, но мне не к кому обратиться. Ее милость выгнала меня на улицу в Милане, когда заметила беременность, а потом Джон…

– Значит, в Милане! – Взгляд Сомертона метнулся к карте.

– Да, сэр. Я жила там, пока не закончились деньги, потому что она сказала, что вы прикажете меня выпороть, если я вернусь в таком состоянии. Но мне некуда идти, сэр, совсем некуда, а Джон говорит, что это не его…

– Лакей Джон? Это его ребенок?

Сомертон напряженно думал. Где Маркем? Ему немедленно нужен Маркем!

Миссис Ярроу покачнулась. Граф обошел стол, поддержал ее и усадил на стул. От нее исходил слабый запах мокрой шерсти. И еще обиды.

– Милан, говорите? Вы приехали туда поездом?

– Пароходом, сэр. Через Бискайский залив и вокруг Мессинского пролива в Средиземное море. Путешествие оказалось настоящим кошмаром. Ничего худшего в моей жизни не было. – Она достала из кармана платок и вытерла глаза.

Сомертон дернул за шнурок звонка.

– Ее милость говорила, куда собирается направиться из Милана?

– Нет, сэр. Но я слышала, как она говорила мисс Харвуд, что надо купить билеты до Флоренции.

Мисс Харвуд. Это кузина Элизабет. Кажется, ее зовут Абигайль. Младшая сестра леди Морли. Значит, леди Морли, как он и предполагал, с ними. Предприимчивая особа и очень хитрая. Неудивительно, что он не смог обнаружить их следы.

– Флоренция. – Граф подошел к карте, достал из коробочки булавку с красной головкой – единственную – и воткнул ее в нужное место. – Их сопровождает какой-нибудь джентльмен? Кроме моего сына, разумеется.

– Нет, сэр.

Не важно. Значит, Пенхэллоу где-то ее ждет, устраивает для них уютное гнездышко. Где бы ни была Элизабет, рядом он найдет Пенхэллоу. В этом у графа не было ни малейших сомнений.

Стук в дверь.

– Войдите, – сказал он.

Вошел лакей:

– Вы звонили, сэр.

– Да. Принесите сюда поднос для миссис Ярроу. Чай и побольше еды. – Он еще раз посмотрел на единственную красную булавочную головку в море синих и торжествующе щелкнул пальцами. – И скажите мистеру Маркему, что я жду его в кабинете.


– Моя дорогая племянница, – проворковал герцог Олимпия, – ты выглядишь сбитой с толку. Садись. Насколько мне известно, ты была тяжело больна.

– Я уже выздоровела, – сообщила Луиза, не сводя глаз со шляпы герцога. Почему-то в голове билась только одна мысль: неужели шляпа украшена настоящим чучелом ласточки? Или это все-таки игрушка? – Где вы были все это время?

– Тише, тише, девочка. – Олимпия пошел к Луизе, протягивая руки. Куинси предостерегающе зарычал. – Почему ты до сих пор в мужском костюме? Я был уверен, что граф раскрыл твое инкогнито во время болезни. Поцелуй меня.

Луиза, словно завороженная, взяла герцога за руки и поцеловала в мясистые щеки.

– Что вы здесь делаете? Где вы были? Я думала, вы мертвы.

– Ты считала меня мертвым? Но почему? С чего ты взяла?

– Мне сказала мисс Динглби. Кажется. Я точно не помню. – Она потерла рукой лоб, вышла из ступора и бросилась на грудь герцогу: – Боже мой, вы живы! Слава богу!

– Да, конечно, я жив. Осторожно, помнешь кружева.

– Но мои сестры, что с ними? – Луиза отпрянула. – Что произошло? Боже мой! Я думала, что она нас всех выдала и все мертвы. И я тоже была бы мертва, если бы не Сомертон.

– Кто нас всех выдал?

– Мисс Динглби. В ночь бала.

– Ах, вот оно что. – Герцог высвободился из ее объятий, усадил на траву и сам опустился рядом. От его одежды слабо пахло сандаловым деревом. Запах был совсем не женским. Луизе хотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть.

– Дядя, да скажите же наконец, что произошло? Где все? Где Эмили и Стефани? Они… – Луиза не смогла выговорить страшное слово, у нее сильно дрожали руки, а сердце трепетало, словно крылья бабочки.

– Твои сестры в безопасности, – тихо сказал герцог.

Услышав это, Луиза уткнулась лицом в колени и разрыдалась.

– Тише, тише, малышка. – Он похлопал ее по спине. – Значит, ты все это время думала, что… Бедняжка!

Луиза не могла говорить. Все это время она думала, что осталась одна на свете, что все, кого она любила, мертвы, и ей тоже хотелось умереть. Подавшись к дяде, она обеими руками вцепилась в ткань платья над его необъятной фальшивой грудью.

– Осторожно, порвешь кружева!

– Где они? – прошипела Луиза. – Говорите!

– Они… они в безопасности. Ты не должна волноваться.

– Но мисс Динглби…

Грудь герцога поднялась и опустилась в тяжелом вздохе.

– Мисс Динглби. Величайшее разочарование.

Луиза подняла глаза:

– Она нас предала?

– Боюсь, что да.

– Но как? Где она?

– Не знаю, дорогая. Последние два месяца я только и делал, что искал ответ на этот вопрос.

– Два месяца? Но ведь бал был в феврале.

– Как и тебя, дорогая девочка, меня настигла жесточайшая тифозная лихорадка. – Он всплеснул руками. – Правда, я уже болел тифом в детстве, поэтому перенес его легче, чем ты. Верный камердинер увез меня в тайное убежище – в маленький домик, расположенный в глухой деревне, о котором не знали даже мои самые близкие друзья. Когда же лихорадка прошла, я вернулся к жизни и немедленно отправил агентов на поиски мисс Динглби. Она бесследно исчезла. Но в кухне Баттерси, в одном из ящиков, мои люди нашли некую лабораторную культуру. При проверке выяснилось, что это вирусы тифозной лихорадки.

Луиза прикрыла рот ладонью.

– Болезнь в высшей степени заразна, – продолжил Олимпия, – и передается, например, при помощи зараженных продуктов.

В животе у Луизы что-то заворочалось.

– Чай, – пробормотала она.

– Или кексы. Судя по всему, в сандвичах с ветчиной, которые с удовольствием поглощал Куинси, заразы не было.

Луиза на какое-то время лишилась дара речи. Она сидела неподвижно, зажав рукой рот и стараясь унять тошноту.

– Динглби, вероятнее всего, уехала из страны вскоре после прискорбных событий того вечера. После этого ее никто нигде не видел. Революционеры, похоже, сделали то же самое или затаились где-то здесь.

– Вы пытались их найти?

Герцог поправил свою невероятную шляпу и задумчиво уставился на мельницу на другой стороне пруда.

– По сведениям моих агентов, она вернулась в Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф. К тамошним заговорщикам, которые пытаются подавить народный гнев, действуя якобы от твоего имени.

Луиза нахмурилась:

– Подавить? Что вы имеете в виду? Что они делают?

Олимпия взмахнул рукой:

– Аресты, допросы тайной полицией. Ночные налеты на подозреваемых в роялистских настроениях. Запугивание женщин и детей. И все такое.

Луиза вскочила:

– Да как они смеют? Клянусь Богом, они за все заплатят!

– Успокойся, дорогая. Я обо всем позабочусь. Завтра я уезжаю на континент – у меня там есть другие дела – и заодно выясню положение дел лично.

Девушка откровенно усмехнулась и окинула герцога взглядом с ног до головы, иными словами, с верхушки невероятной шляпы до каблуков огромных розовых туфель.

– Полагаю, вам удастся остаться незамеченным.

Олимпия разгладил платье и сокрушенно вздохнул:

– Да, это проблема. Динглби отлично известны мои методы и мои обличья, черт бы ее побрал.

– Что вы говорите, дядя! – насмешливо бросила Луиза.

Герцог снова махнул рукой:

– Но я справлюсь с ней, можешь не сомневаться. У меня уже есть пара кожаных брюк, сшитых специально для меня тирольским портным. Сидят великолепно!

Луиза тряхнула головой:

– Позвольте мне это сделать.

– Что, дорогая? Похоже, я не расслышал. Старею, знаешь ли.

Девушка опустилась на колени и с мольбой взглянула на герцога:

– Позвольте мне это сделать.

– Что сделать? Ха-ха! Дорогая, никогда не слышал шутки забавнее.

– Я говорю серьезно. Динглби обнаружит вас мгновенно, а я…

– А тебя она растила и воспитывала с младенчества. – Герцог погладил племянницу по руке: – Она знает каждый твой взгляд, каждый жест. Нам обоим это хорошо известно.

– Но я должна…

– Послушай меня внимательно, Луиза. Я пришел сюда не для того, чтобы испугать тебя. Поверь, я владею ситуацией и очень скоро верну тебе твое маленькое королевство.

– Княжество.

– Ну, княжество. Я преподнесу его тебе на серебряном блюдечке, перевязанным бантом. Не хватает только твоего мужа. Но сейчас уже прошло много времени, и я могу сказать, что никогда не одобрял выбора твоего отца.

– Только не говорите ни одного плохого слова о бедном Петере.

– Ты сама все сказала. Бедный Петер! Вряд ли это слова жены, которая восхищалась супругом.

Луиза склонила голову.

А Олимпия продолжил:

– Я вовсе не хочу сказать, что он был недостойным человеком. Напротив. Но принцессе необходим супруг, обладающий большей энергией, мужчина, достаточно сильный, чтобы поддерживать ее днем и дать ей здоровых сыновей ночью. Это должен быть человек, способный разрушить планы врагов и сделать за нее всю грязную работу, чтобы она оставалась для своих подданных незапятнанным ангелом. – Он закашлялся. – Где, интересно, найти такого человека?

Луиза встала.

– Как это проницательно с вашей стороны, дядя. Вот только боюсь, что человек, на которого вы столь прозрачно намекаете, давно женат.

– Ну, это ненадолго. – Олимпия неловко полез за корсаж своего платья. – Посмотри, что у меня есть. Это копия некого официального документа, который очень скоро даст свободу и лорду Сомертону, и его многострадальной супруге. – И герцог протянул Луизе бумагу.

– Что это?

– Судебное постановление о расторжении брака между графом и графиней Сомертон, и прочее, и прочее, изданное в ответ на иск о разводе, поданный графиней этой весной. Причин она указала несколько, и среди них измены и грубость. Имей в виду, оно пока не вступило в силу, так что держи свои знания при себе. Должен еще пройти установленный срок.

– Боже мой! – ахнула Луиза, впившись глазами в строки постановления. – Где вы это взяли?

– Старые связи, – усмехнулся герцог и встал. Он двигался удивительно легко и быстро для шестидесятипятилетнего мужчины столь внушительного роста и комплекции, облаченного в шелковое платье и кринолин. – Если ты непременно хочешь знать, судья – мой товарищ по Итону.

– Как удобно.

– В любом случае я пришел, чтобы попросить тебя об услуге. О, не пугайся, ничего такого, чего ты не делала раньше.

Луиза вздохнула, аккуратно сложила бумагу и вернула герцогу.

– Вы хотите, чтобы я опять шпионила за ним?

– Шпионить. Какое вульгарное слово!

– Я ничего не буду вам рассказывать. Он спас мне жизнь.

– За что я ему буду вечно признателен.

– Но все равно вы собираетесь использовать его в своих целях.

Олимпия покачал головой, и его лицо, покрытое толстым слоем пудры и румян, неожиданно стало очень старым и грустным.

– Я хочу исправить ошибку, которую совершил семь лет назад, причинив большой вред сразу нескольким людям.

Куинси поднял голову, тряхнул ушами и жалобно заскулил.

Луиза погладила собачку, не отводя глаз от внезапно осунувшегося лица дяди.

– Что вы сделали? – тихо спросила она.

– Моя дорогая. – Внезапно его физиономия снова волшебным образом изменилась, стала оживленной, глаза загорелись весельем, и он заверещал фальцетом: – Я так счастлив снова видеть тебя. Деревенский воздух. Он оказывает целительное действие. Я всегда говорил моей старой Марте, что…

– Мистер Маркем!

Луиза повернула голову. К ней бежал через луг лакей, всем своим видом выражающий крайнюю степень недовольства.

– Мистер Маркем! Какого черта вы здесь делаете?

– Доброе утро, Томас. Вы знакомы с моей дорогой тетушкой, миссис Дьюк из Баттерси?

Томас остановился и кивнул Олимпии с каменным выражением лица, как будто увенчанная ласточкой соломенная шляпка и необъятные шелковые юбки розового цвета были совершенно обычным зрелищем в Нортгемптоншире.

– Мэм, – кисло пробормотал он.

– Я счастлива, – сообщила миссис Дьюк.

Томас обернулся к Луизе:

– Хозяин желает немедленно видеть вас, мистер Маркем. – Он особенно подчеркнул слово «мистер»: золото Сомертона могло купить благоразумие слуг, но не прощение для женщины, переодевающейся мужчиной без всяких видимых причин.

Олимпия поднял брови. От него ничего нельзя было скрыть.

– Тогда тебе лучше поторопиться, дорогой племянник. – Он облапил Луизу за плечи и смачно поцеловал в обе щеки. – Давай прощаться. Беги к своему графу, будь хорошим мальчиком. Точность – вежливость королей. А я отправляюсь на отдых. Жди весточек. Я непременно напишу. – Герцог повернулся к Томасу и погрозил пальцем: – До свидания, мистер Томас. Позаботьтесь о моем любимом племяннике, или я на вас очень-очень рассержусь. – Шаг вперед – угроза в голосе, лицо серьезное, глаза пронзительные. Шаг назад – голос веселый, губы раздвинуты в улыбке, глаза смеются. – Ну, идите же. Еще увидимся.

Томас отшатнулся и зашагал обратно в сторону дома.

– Иди, дорогая, – тихо сказал Олимпия и что-то вложил ей в руку. – Если тебе понадобится срочно со мной связаться…

– Дядя…

Но герцог Олимпия уже занялся открыванием своего веселенького розового зонтика и приведением в порядок платья.

– До встречи, – сказал он, помахал рукой и величественно удалился.

Глава 16

Когда Луиза десятью минутами позже вошла в кабинет, граф что-то писал за столом. Он поднял голову и отбросил ручку.

– Наконец-то! Черт возьми, Маркем, где вас носило? Я уже давно послал лакея за вами!

– Я гулял. – В комнате было жарко. Луиза сняла сюртук и бросила его на кресло. – Что случилось?

– Я нашел их.

Куинси запрыгнул на сюртук, немного потоптался на нем и, наконец, лег с удовлетворенным вздохом. Он опустил голову на лапы и уставился на хозяйку с укором во взоре.

Луиза нахмурилась:

– Вы нашли их? Где?

Сомертон сложил написанное им письмо.

– Они в Италии. Элизабет уволила няню Филиппа в Милане, заметив, что та беременна. Не сомневаюсь, она решила, что ребенок мой. – Граф презрительно усмехнулся.

– Милорд!

– Мы немедленно возвращаемся в Лондон и уже там будем готовиться к поездке в Италию.

– К поездке?

Граф пристально взглянул на нее:

– Мы едем в Италию, Маркем. В последний раз их видели во Флоренции.

– А я… я еду с вами?

Лицо Сомертона застыло. На нем снова появилась маска, которую он надевал всякий раз, когда его обуревали эмоции.

– Что все это значит? Конечно, вы едете со мной, Маркем.

Луиза медленно покачала головой и заговорила, тщательно подбирая слова:

– Сэр, я не могу участвовать в этой экспедиции. Прошу вас оставить меня в Англии.

Бумага выпала из рук Сомертона и спланировала на стол.

– Это невозможно, Маркем. Вы мне нужны. Вы едете со мной.

– Не могу, сэр.

Граф стукнул кулаком по столу:

– Нет, можете. И должны.

– Вы не вправе требовать от меня этого! – Луиза гордо выпрямилась и призвала на помощь всю свою смелость. Она все еще была под впечатлением полученной от Олимпии информации и никак не могла согласовать ее с этим новым поворотом. Леди Сомертон в Италии. Она не может ехать в Италию. Что задумал Сомертон? Она боялась спросить об этом. И кроме того, в ее душе возродилась надежда. Как она может уехать в Италию, если в ней нуждается ее народ.

– Но почему нет? Вы – мой секретарь. И вы мне нужны. – На последних словах голос графа сорвался. Куинси поднял голову и слегка наклонил ее, прислушиваясь.

– Что вы хотите с ней сделать? – тихо спросила Луиза.

– С ней? Я ничего не собираюсь с ней делать! Только хочу выяснить, где она живет, и убедиться, что мой сын в безопасности. Видит бог, я хочу добраться до Пенхэллоу!

Пенхэллоу. Кузен Роналд.

Луиза сцепила руки за спиной.

– Не делайте этого, сэр. В конце концов, месть больнее всего бьет именно того, кто мстит.

Сомертон громко захохотал. Его глаза потемнели от гнева. Луиза всем существом чувствовала его отчаяние.

– А мне плевать! Я не боюсь пролить кровь. Пенхэллоу должен заплатить за все. Неужели вы думаете, Маркем, что я затеял все это ради нее? Из любви к ней? – Его голос был преисполнен едкого сарказма.

Граф стоял за столом – большой, сильный, злобно рычащий. Так рычит и огрызается раненый зверь, чтобы защититься. Луиза жадно всматривалась в его лицо. Нет, красивым его не назовешь. Это что-то другое, находящееся за гранью красоты, древнее и аскетическое, высеченное рукой язычника.

Он сказал, что она ему нужна.

Ее сердце билось медленными глухими ударами, отдававшимися в ушах.

– Тогда ради кого? – тихо спросила она.

Граф застыл. Только его широкая грудь ритмично поднималась и опускалась, быть может, слишком часто. Его глаза были черными как ночь.

– А как вы думаете? – наконец выговорил он.

– Ради себя. Ради мести, которой, как вы считаете, требует ваша честь.

Сомертон неторопливо обошел стол, приблизился к ней и остановился так близко, что она могла коснуться его рукой и разглядеть: глаза у него вовсе не черные, а темно-карие, как патока. Луиза забыла, что надо дышать. Она не могла ни отвести взгляд, ни отступить.

– А вы разве еще не догадались, Маркем? У меня нет чести.

Луиза почувствовала исходящее от его большого тела тепло.

– Есть.

– Значит, Маркем, вы меня совсем не знаете.

Она вздернула подбородок:

– Нет, знаю. И лучше, чем вы сами себя. Если бы у вас не было чести, вы бы давно уложили меня в постель. А вы позволили оставить все, как прежде. И приказали слугам вести себя соответственно. Вы защитили меня, даже не ведая, кто я.

– Вы подняли интересный вопрос, Маркем. – Он поднял руку и стал лениво перебирать складки ее шейного платка. – Я провел много времени, намного больше, чем следовало, недоумевая, зачем вы так упорно настаиваете на продолжении этого маскарада, если мы оба знаем, что находится под этим строгим костюмом.

Он уходил от ответа на ее вопрос, и Луиза это знала, но не могла ничего поделать. Она остро чувствовала его руку, медленно развязывающую ее шейный платок, его горящий взгляд.

– Потому что, как женщина, я не могу остаться под вашей защитой.

– Это не совсем так, Маркем.

– Тогда скажем иначе: как женщина, я не останусь под вашей защитой.

Теперь его ловкие пальцы ласкали ее кожу под платком. Мужчина стоял совсем рядом и говорил очень тихим, чуть хриплым шепотом:

– Маркем, невозможно прятаться от себя всегда. Ты не мог… не могла постоянно жить бок о бок со мной и в конце концов не оказаться в моей постели. – Его пальцы, ласкающие шею, замерли. – Этот шейный платок, сюртук и жилет не защитят тебя от неизбежного.

Луиза хотела сделать шаг назад, но вторая рука графа легла на ее талию и удержала на месте.

– Ты ведь тоже хочешь этого, Луиза. Ты хочешь меня. Ты бы не осталась со мной, если бы это было не так. Но ты боишься, что, оказавшись в моей постели, потеряешь себя, не правда ли? Ты носишь мужской костюм и считаешь, что этим держишь меня на расстоянии. Как будто таким способом можно заставить меня хотеть тебя меньше.

– Это не так.

– Не надо бояться, Маркем… Луиза. У тебя никогда не было мужчины? Я буду нежен, клянусь. Я буду обожать тебя. Ты станешь моей богиней. Только позволь служить тебе. – Галстук оказался развязанным. Большая теплая рука нежно гладила ее шею. – Используй меня. Мою силу. Позволь дать тебе хотя бы это. От кого бы ты ни скрывалась, он мне не ровня. Я убью голыми руками того, кто тебе угрожает.

Его слова заставили кровь Луизы вскипеть.

– Я не боюсь, – с немалым трудом проговорила она.

– Нет? – Неожиданно граф положил ладонь на ее затылок и поцеловал ее.

Поцелуй лишил ее воли и возможности двигаться. Луизе показалось, что ее подхватила гигантская океанская волна и понесла в неведомое.

Его губы были твердыми, горячими и жадными. Луиза не успела осознать, что делает, как ее язык устремился навстречу его уверенному языку.

– Боже правый, – пробормотал граф. Его губы стали нежными, а поцелуй глубоким. Луиза никогда не испытывала ничего столь чувственного, такого восхитительно-интимного, как нежное прикосновение его языка.

Желание. Только теперь она поняла, что всегда хотела этого. Нет, пожалуй, она хотела большего. Она страстно желала его. Уже много месяцев, с тех самых пор, как впервые вошла в кабинет на Честер-сквер. Ее груди, стянутые плотной повязкой, сладко ныли.

Мужчина, который даст хороших здоровых сыновей ночью.

О боже! Она потеряла себя. Ее бедра двигались навстречу ему, правая нога сама собой поднялась и скользнула вверх по его массивному бедру. Луиза целовала Сомертона, и ее внутренности плавились. Она открылась ему навстречу.

Да, она потеряла себя. Ей не следует это чувствовать, она не должна этого хотеть. Она вдова. Она делила постель с другим мужчиной, и со дня его смерти не прошло и года. У них была в высшей степени добродетельная супружеская постель. Но это были другие объятия, другая вселенная чувств. Это грешно… но как восхитительно!

Боже, она совершенно потеряла стыд! Петер!

Бедный Петер, его затмило черное солнце графа Сомертона.

Его губы скользнули по ее щеке к уху.

– Ты хочешь меня. Скажи это. – Его руки обнимали ее, ноги стояли по обе стороны от ее бедер, словно римские колонны. Они поймали ее в ловушку. Они защищали ее. – Скажи это. Скажи. Я сделаю все, что ты хочешь. И дам тебе все, что захочешь. Я стану твоей правой рукой, разящей врагов.

Луиза нашла в себе силы заговорить:

– Ты не понимаешь, что обещаешь. Ты не знаешь, кто я.

– Думаешь, это имеет значение? Главное, что ты моя. А я всегда защищаю то, что мне принадлежит. Любой ценой. Даже если это меня убьет.

Она тонула в восхитительных ощущениях, плавилась в его жаре. Ее руки скользили по широкой мускулистой спине, проникли под жилет. Сомертон снова сокрушил своими властными губами ее рот, и Луиза глухо застонала.

– Маркем… Луиза… – Он на секунду отстранил ее лицо. Его голос был низким и грубым. – Будь со мной. Поедем вместе в Италию. Я не смогу сделать это без тебя.

– Сделать что?

– Покончить с этим. Отсечь гниющую конечность раз и навсегда. Освободиться. Как только он умрет, рана затянется, и ты… ты сможешь быть рядом со мной, в моей постели, с чистым сердцем. – Его руки гладили ее голову, плечи, спину, губы целовали жадно и нежно. Его лихорадочный шепот был едва слышен. – Помоги мне, Маркем.

«С чистым сердцем».

Луиза резко высвободилась из его рук. Без него ей сразу стало холодно, а выражение боли и потрясения на его охваченном страстью лице заставило сердце болезненно заныть.

– Нет, я не могу.

Грудь Сомертона тяжело вздымалась, словно он пробежал много миль.

– Но почему? Ты же предана мне! – Он снова потянулся к ней. – Ты моя. Мы оба это знаем. Что тебе мешает?

Она выставила вперед ладони, не позволяя ему приблизиться.

– Я его кузина.

Кузина.

Кузина.

Кузина.

Слово прокатилось по комнате раскатистым эхом. Теперь пути назад нет.

Сомертон вздрогнул и отступил:

– Что?

– Его кузина. Я – кузина Роналда. – Она отступила назад и поправила жилет. У нее отчаянно колотилось сердце. Только теперь Луиза поняла, как сильно ее тяготила необходимость лгать. Теперь тяжесть упала.

Сомертон прищурился. Его тело напряглось, словно ожидая удара. Скрестив руки на груди, он холодно проговорил:

– Объяснитесь, Маркем.

Ну, скажи ему все!

Луиза приняла вызов:

– Моя фамилия не Маркем. Собственно говоря, у меня вообще нет фамилии, поскольку она мне не нужна. Я – Луиза, принцесса Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, и лорд Роналд Пенхэллоу – мой троюродный брат.

– О господи… – пробормотал Сомертон.

Он бессильно уронил руки и потрясенно замер. Лицо покрыла мертвенная бледность, глаза заволокло пеленой.

Лежавший в кресле Куинси зашевелился и беспокойно тявкнул.

– Это неправда, – сказал Сомертон.

– Ты отлично понимаешь, что это правда.

– Но у тебя нет ни малейшего акцента.

– Моя мать была англичанкой. И гувернантка.

Сомертон помотал головой:

– Боже, только не это! Только не проклятая германская принцесса. Это невозможно. Когда все произошло?

– В октябре.

Он выругался.

– В октябре мой отец был убит, а гувернантка привезла нас в Англию, – сказала Луиза. – В дом моего дяди.

– Дядя! – Сомертон хлопнул себя по бедру. – Ты – племянница Олимпии. Это он поместил тебя сюда.

Поколебавшись, Луиза ответила:

– Да.

Его глаза. О господи, его глаза! Еще минуту назад нежные и полные желания, они стали холодными и расчетливыми. Черты лица обострились, губы сжались в тонкую линию. Но самую страшную боль причиняли его глаза.

– Твоя дорогая старая тетушка в Баттерси?

– Да.

– Значит, все это время ты поддерживала с ним регулярную связь.

– Я никогда не предавала тебя. Никогда не выдала ему ни одного секрета. Да он и не требовал этого. – Луиза ощутила укол совести и решила не лукавить: – Кроме одного раза. Я говорю о письме мистеру Райту. Это из-за Роналда. Я знаю, что он поступил дурно… безнравственно, соблазнив твою жену, но он мой родственник, и я не могла…

Сомертон резко развернулся на каблуках и сильно ударил кулаками по деревянным панелям. Из его груди вырвалось громкое надрывное рычание.

– Прошу, поверь мне. Я никогда и ничем не причинила тебе вреда. Я не смогла бы этого сделать. Ты должен мне верить.

Снова рычание, но не такое громкое. Теперь в нем звучало отчаяние, а не ярость.

Он уперся ладонями в стену и застыл. Лившееся в комнату солнце освещало половину ее головы, делая волосы на ней золотисто-каштановыми. На другой половине они оставались черными.

Куинси жалобно заскулил.

– Проклятый корги, – пробормотал граф. – Я должен был догадаться.

– Конечно. Я была удивлена, почему ты так долго оставался в неведении. Подсказки были везде. Мои фотографии были повсюду. Сестрам приклеили бакенбарды, но для меня они оказались слишком жесткими – кололись.

– Принцесса Луиза. – Сомертон все еще стоял, уставившись в стену. Его голос был полон горечи. – Принцесса прячется от своих врагов в моем доме. Как это умно придумано! Наш друг герцог – большой выдумщик. Я польщен, что он выбрал мое скромное жилище…

– Он знал, что ты защитишь меня.

– Да? Или старый дьявол использовал нас обоих в своих тайных целях. Впрочем, не важно. – Он снова повернулся к Луизе. У нее кровь застыла в жилах, когда она увидела его лицо. – Я мог бы спасти его от многих неприятностей, предложи он мне эту сделку прямо.

– Сделку?

– Разумеется. Такой умный тип, как Олимпия, отлично понимает, в чем заключается искусство сделки. Любезность за любезность. – Граф прошел мимо Луизы и позвонил лакею.

Она хмуро следила за его действиями.

– Что ты делаешь?

– Как что? Вызываю Томаса. Нам надо быстро упаковаться, чтобы успеть на последний поезд в Лондон.

– Я не еду в Лондон! – Лоб Луизы перерезала морщинка.

– Разве? – Сомертон разбирал бумаги, не удостаивая ее взглядом. – Но ты теперь не можешь пойти на попятную, Марк… Черт! Маркем – обращение, не соответствующее протоколу, но я лучше буду называть тебя этим именем еще некоторое время, пока не будут достигнуты цели нашей сделки.

– Я не заключала с тобой никаких сделок и не понимаю, о чем ты говоришь.

Сомертон поднял голову, изобразив изумление.

– Конечно же, ты заключила со мной сделку. Услуга за услугу. Насколько я понимаю, Олимпии нужна моя помощь в восстановлении тебя на троне.

– Нет. Он никогда об этом не говорил.

– Разумеется, он не говорил об этом прямо, дорогая. Человек масштаба Олимпии не может быть примитивным. Но мы хорошо понимаем друг друга, он и я. Мне точно известно, что он замышляет. Знаешь, и у воров есть кодекс чести. Он отдал мне самый ценный приз, королеву с шахматной доски, потому что знает: я – единственный человек в Европе, обладающий необходимыми ресурсами для возвращения тебе законных прав – трон, скипетр и прочее. Ты же хочешь вернуться на трон, моя дорогая принцесса? – Его улыбка была воплощением язвительности.

– Конечно, я хочу справедливости для моего народа. Я хочу…

– Отлично. Ты отдаешь мне Пенхэллоу, а я тебе – Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф. Хорошая сделка, не правда ли?

Открылась дверь, порог перешагнул Томас и поклонился:

– Да, сэр?

– Вот и ты, Томас. – Сомертон не сводил глаз с испуганного лица Луизы. – Будь добр, скажи мистеру Грейвзу, что мистер Маркем и я уезжаем в Лондон последним поездом. Пусть немедленно начнут укладывать наши вещи.

– Хорошо, сэр.

Луиза подалась вперед:

– Но я…

– Тише, тише, мистер Маркем. – Сомертон погрозил пальцем. – Мы заключили сделку, и, уверяю вас, я не позволю вам не выполнить вашу часть. Спасибо, Томас. Свободен.

Лакей поклонился и вышел.

Куинси спрыгнул с кресла и, проскочив между ногами Томаса, скрылся в библиотеке.

– Я не давала своего согласия… – начала Луиза.

Граф подошел к ней. Дверь кабинета была открыта, и их мог видеть любой слуга, зашедший в библиотеку, но Сомертону, похоже, было все равно. Он провел пальцем по ее щеке.

– Подумай, дорогая. Ты получишь свое королевство, все твои враги будут уничтожены. Твои отец и муж – кажется, у тебя был муж – будут отмщены. Твой народ получит справедливого правителя… правительницу. И за все это тебе придется помочь мне лишь в одном пустяковом деле.

– Это не пустяк.

– В сравнении с судьбой целого народа? Впрочем, у тебя будет время подумать – путешествие в Лондон довольно длительное, – и ты поймешь, что иного выхода нет. Принцесса всегда должна ставить интересы народа выше своих личных. – Его палец коснулся ее нижней губы. – Выше своих личных желаний.

Она отбросила его руку.

Сомертон рассмеялся. Он внимательно наблюдал за ней, слегка склонив голову.

– Бедный Маркем, – насмешливо проговорил он. – Сколько всего тебе пришлось вытерпеть за последние месяцы. Подумать только, заниматься делами, совершенно не соответствующими твоему высокому положению. Надо будет постараться компенсировать тебе…

– Скотина! – вырвалось у Луизы.

– Дорогая! Принцессам не пристало произносить такие слова. Они должны соблюдать приличия. – Сомертон рассмеялся и вернулся за стол. – Вероятно, именно поэтому твой дядя доверил тебя мне.

Глава 17

Флорентийское солнце жгло плечи. Выйдя из здания вокзала Санта-Мария-Новелла, Луиза первым делом почувствовала вонь. Воздух был наполнен запахом навоза и немытых человеческих тел. Она надвинула шляпу на мокрый лоб и обернулась к Сомертону:

– Здесь должен быть…

Послышался громкий голос:

– Синьор!

– А вот и наш человек, – спокойно проговорил Сомертон. Он поднял руку и выступил вперед.

Мгновением позже к ним подъехал закрытый экипаж, с козел проворно спрыгнул кучер и театрально поклонился, словно приветствовал принца Медичи:

– Buon giurnu, милорд.

– Buon giurnu, – сухо ответствовал Сомертон. – В «Гранд-отеле», пожалуйста, и как можно скорее. Багаж привезут потом.

Кучер молча забрался на козлы, предоставив графу самостоятельно усаживаться в экипаж. Сомертон протянул руку Луизе, которую она проигнорировала, бросив сочувственный взгляд на графского камердинера с четырьмя большими сумками. Раньше она не обращала внимания на багаж. В ее прошлой жизни он просто прибывал туда, куда нужно, без видимых усилий. Теперь она знала, как сложно организовать доставку личных вещей в условиях адской жары европейского лета и связанной с этим неразберихи. Сомертон настоял, чтобы всем этим занимался его камердинер, и Луиза всякий раз ощущала уколы совести и искренне сочувствовала несчастному.

Было жарко. Чертовски. Разгар лета.

Она села, сняла шляпу и стала ею обмахиваться.

– Проклятый зной, – пробормотала она, ни к кому не обращаясь.

Сомертон пожал плечами:

– А чего еще ждать от Флоренции в это время года? – Судя по всему, жара на него не действовала, несмотря на внушительную фигуру и довольно плотную одежду. Граф спокойно уселся спиной к кучеру – он всегда уступал ей противоположное сиденье экипажа, считая, что смотреть вперед удобнее, – и взглянул в окно. На его висках виднелась лишь небольшая испарина.

– Вы часто бывали в Италии? – спросила Луиза, чтобы не молчать.

– Да, но не в последнее время.

Неожиданно она заметила, что Сомертон барабанит пальцами по колену. Никогда раньше он не делал ничего подобного.

Она нерешительно кашлянула.

– А в «Гранд-отеле» вы раньше останавливались?

– Да. – Он повернулся к своей настойчивой собеседнице, и его губы скривились в насмешливой улыбке: – А вы?

– Нет. Отец всегда предпочитал французское побережье.

– Там, на мой взгляд, слишком много англичан.

Луизе хотелось завизжать. В высшей степени вежливый тон беседы был невыносимым. Все мысли и чувства оставались невысказанными. За последние две недели, наполненные приготовлениями к поездке и телеграммами, Луиза старалась понять, каким образом граф собирается заманить в ловушку лорда Роналда Пенхэллоу. С ней он обращался с полнейшей бесцеремонностью, даже хуже, чем зимой. Ей казалось, что желание, которое он, несомненно, испытывал в Нортгемптоншире, полностью исчезло, когда он узнал, кто она.

Правда, иногда по вечерам, когда граф выпивал стаканчик-другой бренди, он позволял себе некоторые двусмысленности – подходил к ней слишком близко или смотрел плотоядным взглядом, как будто хотел подчеркнуть, что он мог бы, если бы захотел. Что медлит, потому что так хочет сам.

Сила в его руках.

Но он никогда не шел дальше. В последний момент отворачивался и приказывал ей идти спать. Луиза потом долго лежала в постели, прислушиваясь к плачущим звукам виолончели из соседней комнаты. Это, в конце концов, к лучшему. Он поможет ей вернуть трон, но после этого станет для нее бесполезен. Принцесса без наследника не может себе позволить завести любовника. Она выберет себе приемлемого мужа из европейских женихов королевской крови и исполнит свой долг. Сохранит достоинство и будет являть достойный пример для своих подданных.

И вовсе она не мечтает о мускулистых плечах, нависающих над ней в ночной темноте, бархатных губах, скользящих по ее губам, сильных бедрах…

– Мистер Маркем!

Луиза испуганно вздрогнула и прищурилась. Ей на лицо упал яркий солнечный луч. Очнувшись от дум, она наконец заметила графа Сомертона, разглядывающего ее со слабой улыбкой.

– Да, сэр.

– Мы приехали.

Дверца экипажа распахнулась, и в образовавшемся прямоугольнике дверного проема, как на открытке, Луиза увидела величественный фасад отеля. К духоте экипажа добавился наружный воздух, насыщенный влагой от протекающей рядом реки.

– Только после вас, – усмехнулся Сомертон.


К тому моменту, как он вернулся с виллы, которую снял в симпатичном месте, расположенном вверх по течению реки Арно, устроил там камердинера и миссис Ярроу и убедился, что все готово к завтрашнему дню, яркое солнце уже опускалось за горизонт, и пожилой человек в синей форменной одежде методично зажигал фонари у фасада отеля.

Сомертон с удовольствием вдохнул прохладный вечерний воздух и остановился у входа в отель. Слева от него виднелся мост Понте Веккио. Закатное солнце окрашивало его старые камни в красный цвет. Уличное движение уже почти прекратилось, и туристы спокойно гуляли с путеводителями в руках, любуясь красотой Арно в сумерках. Считалось, что здешние виды должен увидеть любой уважающий себя путешественник. Сомертон бросил поводья ожидающему груму и сказал:

– Мне нужна будет отдохнувшая и оседланная лошадь ровно в одиннадцать часов утра завтра. – С этими словами он достал из кармана золотую английскую гинею.

Глаза грума восторженно загорелись:

– Да, синьор.

Возможно, в другой жизни Сомертон прошелся бы по огромному холлу отеля, обратив внимание (если уж не любуясь) на великолепные фрески, элегантные колонны, лепнину и изумительный потолок, выложенный цветным стеклом. Но в этой жизни он просто подошел к стойке и потребовал управляющего – некоего человека по имени Сартоли.

– Его сейчас нет, синьор, – ответил клерк за стойкой, храня нейтральное выражение на загорелом лице. Сомертон достал из кармана еще одну монету и щелчком отправил ее по стойке к клерку.

На бесстрастной физиономии мужчины проявился интерес.

– Одну минутку, синьор.

Спустя четверть часа Сомертон поднялся на второй этаж в просторные апартаменты, которые он или, если быть точным, Маркем забронировал для них. Луиза будет продолжать выполнять обязанности секретаря до успешного завершения завтрашнего дела. Такова была сделка, на которую с неохотой согласилась Луиза. В ответ ему предстояло вернуть ей трон.

А что потом?

Сомертон достал из кармана ключ и открыл тяжелую дверь.

Внутри было тихо и темно. Не было видно даже полоски света под дверью спальни. Граф полагал, что Луиза будет дожидаться его в гостиной, но ошибся. Не было вообще никаких признаков ее присутствия в этих стенах. Комната оставалась темной, насыщенной ароматом лаванды и довольно прохладной – островок спокойствия в бурном мире.

Граф включил свет – в отеле недавно провели электричество – и огляделся. Весь багаж был отправлен в Палаццо Анджелини, за исключением нескольких самых необходимых вещей, и потому комната казалась необитаемой. На круглом столе стоял большой букет лаванды – источник запаха.

– Маркем! – тихо позвал Сомертон.

Ответа не последовало. Впрочем, не важно. Уйти она не могла.

Сомертон снял сюртук и бросил на кресло. Ванная комната располагалась справа. Он открыл дверь и повернул краны. Добавив в воду немного масла, он, довольно урча, расположился в ванне. Вода была восхитительно горячей. Она растворяла тяготы путешествия, тревоги и напряжение. Он позволил себе пять минут понежиться в ней и только после этого потянулся за мылом. Тщательно вымывшись и побрившись, он облачил свое массивное тело в махровый халат, полосатый, как турецкое полотенце, и расчесал волосы.

Секунду помедлив, взялся за дверную ручку. Вероятно, необходимо постучать.

Вместо этого он распахнул дверь и вошел.

Луиза, полностью одетая, лежала на кровати – голова повернута к окну, рядом валяется открытая книга. Вероятно, она читала при дневном свете, а когда солнце стало садиться, уснула. Прислонившись к стене, Сомертон залюбовался спящей девушкой. Окно было открыто, и воздух в комнате был наполнен влагой и сигарным дымом с улицы.

Итак, в его отсутствие Луиза отправила телеграмму герцогу Олимпия. К сожалению, Сартоли не смог прочитать ее, но было и так понятно, что в ней написано. Впрочем, ничего другого он и не ждал. То, что Олимпия уже в Милане, удивило его еще меньше. У Пенхэллоу никогда не было недостатка в союзниках. Как Джек в коробочке[2], он всегда появлялся, веселый, красивый, переполненный кипучей энергией, и не важно, сколько раз Сомертон пытался вернуть его обратно в темноту.

Граф отошел от стены и присел на край кровати. Волосы Луизы уже немного отросли и казались очень темными на фоне белой подушки. Ему хотелось видеть, как они шелковистой волной рассыпаются по ее плечам, целомудренно прикрывают обнаженные груди после акта любви. Он медленно поднял руку и провел пальцем по высокой скуле.

Луиза открыла глаза и, вскрикнув, села.

– Извини, – тихо сказал он, – я не хотел тебя пугать.

– Я испугалась. – Она немного расслабилась и окинула затуманенным от сна взглядом его халат и влажные волосы. Застигнутая врасплох, не успевшая надеть свою привычную маску высокомерия, Луиза казалась маленькой и невинной, как ребенок, девочкой, без спросу надевшей костюм старшего брата. – Все приготовления закончены?

– Да. Все готово к завтрашнему дню.

– Если все пойдет по твоему плану.

– Пойдет. – Граф коснулся воротника ее рубашки. – Значит, ты отправила в мое отсутствие телеграмму.

Ее глаза округлились.

– А я все думал, решишься ты или нет. Как много ты ему рассказала?

– Я должна была это сделать. Не могла не предупредить кого-нибудь.

Сомертон пожал плечами:

– Ты считала, что я рассержусь? Конечно, нет, малышка. Ничего другого я от тебя не ждал. Я понимал, что ты будешь всеми силами защищать своего дорогого кузена и предавать меня на каждом шагу.

– Тогда зачем ты привез меня с собой? Зачем тебе понадобилась моя помощь?

– Потому что я не мог оставить тебя одну, неужели не понятно? Одному Богу известно, на что ты могла решиться, оставшись без моего присмотра. – Теперь его пальцы поглаживали ключицу. – Кроме того, может быть, я приберег иной вид мести для тебя, когда все закончится.

Луиза оставалась неподвижной.

– Я не предавала тебя, – тихо проговорила она, – и уверена, что ты не такой плохой, как хочешь казаться.

– Но все же не такой, как твой несравненный Пенхэллоу? Смазливый и слащавый рыцарь, которого обожают все женщины и которым восторгаются все мужчины.

– Я не обожаю его. По правде говоря, я его почти не знаю. В последний раз мы встречались… не помню, это было лет восемь или девять назад, когда я еще ребенком проводила лето в Англии. – Она взяла руку графа и прижала к себе. В ее глазах блестели слезы. – Главное, что ты в опасности. Если сделаешь то, что задумал, что с тобой станет?

– Мне уже приходилось убивать людей, Маркем, и, можешь мне поверить, на следующее утро я спокойно завтракал, не лишившись аппетита.

– Не делай этого, прошу тебя. Месть не имеет ничего общего с долгом или честью. Пусть все останется как есть. Не уезжай из Флоренции.

Сомертон обхватил пальцами тонкую шею Луизы и почувствовал, как бьется жилка. Пульс у нее был частый, как у кошки. Иными словами, внешнее спокойствие – лишь видимость.

– Остаться здесь? С тобой, Маркем… Луиза?

Ее губы слегка раскрылись, но потом закрылись. Она не издала ни звука. Однако не сказала «нет». И не отвела глаза.

– Неужели? Ты готова даже предложить мне себя? Ради его безопасности? – Он угрожающе подался вперед. – Об этом мне не нужно договариваться с тобой. Я могу и так взять тебя в любой момент. Захоти я, ты бы уже была в моей постели. Именно так поступают негодяи, разве нет?

– Ты лучше, чем хочешь казаться.

Сомертон рассмеялся, хотя ему совсем не было смешно.

– Моя дорогая принцесса, я никем не хочу казаться. Я такой, какой есть. – Он встал и отошел к гардеробу, стоящему в углу. – Пенхэллоу хочет забрать мою жену и сына. Не думаешь ли ты, что я не заставлю его заплатить за это.

– Ты можешь все устроить по-хорошему. Получить развод и продолжать видеться с Филиппом. Остаться его отцом, узнать его, подружиться с ним…

Сомертон сбросил халат на пол. Не поворачиваясь, он услышал, как Луиза изумленно ахнула, потом зашуршала ткань. Наверное, она уткнулась своим целомудренным лицом в подушку, мрачно подумал он и начал одеваться.

– Но так намного проще. У моего сына не будет другого отца, который станет настраивать его против меня.

– Роналд не сделает этого. – Голос Луизы был сдавленным.

– Ты уверена? Склоняя мою жену к побегу и увозя моего сына, он вряд ли руководствовался высокими моральными принципами.

Луиза не ответила. Граф надел рубашку, бриджи для верховой езды, жилет.

– Мои сапоги, Маркем! – воскликнул он и обернулся. Луиза сидела в кресле и во все глаза смотрела на него. Бог знает, как долго.

– Это твоя болезнь, – тихо сказала она, – а вовсе не лекарство.

– Ты права, – согласился граф. – Для меня не существует лекарства. Но правосудие – дело грязное, и ты очень скоро в этом убедишься, попытавшись управлять своей страной честно и справедливо. Так как насчет моих сапог? Слуг-то нет. – И он протянул ей сапоги.

Луиза не шелохнулась. Она продолжала сидеть в кресле, сверля его большими карими глазами. Принцесса Луиза на троне, решающая судьбу подданного.

Граф присел на край кровати.

– Хорошо. Вероятно, я смогу сам справиться.

Луиза встала и взяла у него из рук один сапог.

– Милорд.

Опустившись на колени, она крепко держала сапог, пока Сомертон вставлял в него ногу. При этом Луиза не сводила глаз с его монументальной коленки. Ее затылок, освещенный стоящей на прикроватном столике лампой, казался рыжим. Сапог, сделанный из очень мягкой, хорошо выделанной кожи, наделся легко.

Она помогла ему надеть второй и только после этого подняла глаза.

– Когда все кончится… чем бы ни кончилось… Что ты намерен делать?

– Я собираюсь поехать с тобой в Германию и разобраться с тамошними цареубийцами. Ради этого мой друг Олимпия и затеял всю эту историю.

– А потом? Если мы победим. – Ее взгляд был прямым и серьезным.

Неожиданно у Сомертона закружилась голова, возможно, из-за слова «мы», которое она, не думая, употребила.

Он встал и бросил угрюмый взгляд на принцессу, стоящую перед ним на коленях.

– А потом наше сотрудничество, Маркем, подойдет к концу. Разве тебе не говорила гувернантка? – Он протянул ей руку, легко поднял на ноги и прижал к себе. – Принцессы не должны иметь ничего общего с негодяями.

Глава 18

Солнце было уже высоко, когда в толпе людей, снующих взад-вперед по Понте Веккио, появилась леди Сомертон – роза среди зарослей чертополоха. Она ехала верхом, но выглядела так, словно в любой момент могла выпасть из седла.

Луиза несколько секунд смотрела на нее, стараясь справиться с гневом, неожиданно охватившим ее при виде этой захватывающей дух красоты. Что это? Злость? Ревность? Графиня знала, как действует на нее мрачная магия тела Сомертона, родила от него ребенка, прожила рядом с ним шесть лет и так и не поняла, какой бесценный дар получила. Она не знала, что делать с таким человеком, как Сомертон.

А потом взгляд леди обратился в ее направлении, и Луиза увидела в ее глазах панику, агонию матери, лишившейся ребенка, и злость исчезла.

В конце концов он действительно негодяй. С этим не поспоришь.

Она сделала шаг вперед:

– Ваша милость! Леди Сомертон!

Женщина смертельно побледнела:

– Маркем?

Луиза схватила недоуздок. Лошадь была взмыленной и тяжело дышала. Леди Сомертон соскользнула на землю и вцепилась в лацканы сюртука Луизы.

– Где он? – хрипло спросила она. – Где Филипп?

– Он в безопасности, поверьте мне. – Луиза достала из кармана записку и протянула женщине. Графиня развернула листок дрожащими пальцами. – Поверьте, что бы граф ни делал, – тихо проговорила она, – он никогда и ни при каких обстоятельствах не причинит вреда сыну.

Леди Сомертон бросила на нее хмурый взгляд поверх бумаги. Судя по всему, слова Луизы ее не успокоили.

Луизе очень хотелось ответить резкостью. Адюльтер, похищение, неверность. Но она не проронила ни слова. Горе графини было слишком сильным.

Леди Сомертон сложила записку.

– Вы будете сопровождать меня на виллу?

– Да. – Луиза кивнула в сторону ожидавшего неподалеку экипажа.

– Я могу оставить где-нибудь здесь лошадь?

Четверть часа спустя они уже ехали по мосту в экипаже, наслаждаясь – если только это слово здесь уместно – свежим ветерком, обдувающим их лица. Небо было ярко-синим и казалось очень горячим, воздух был насыщен пряным запахом кипарисов, росших вдоль дороги к вилле.

– Он не должен был забирать Филиппа, – неожиданно сказала графиня. – Он обязан был оставить мальчика в стороне от всего этого.

– Это вы увезли его. Не сказав ни слова, не сообщив, куда направляетесь. Филипп – сын лорда Сомертона тоже. Он не принадлежит вам безраздельно.

– Он никогда не проявлял к нему интереса.

– Потому что вы не позволяли ему. Вы охраняли путь к сердцу сына со дня его рождения.

Графиня сжала кулаки.

– Потому что я знаю, какой грубиян мой муж. Вам это неизвестно. Он легко мог навредить Филиппу или, еще хуже, превратить его в свою копию.

Луиза заколебалась, но все же сказала:

– Да, он может быть грубым. Но в то же время способен на величайшую преданность. Этого вы не знали. Вы не дали ему ни одного шанса проявить себя. Не открыли для него свое сердце.

Леди Сомертон молча отвернулась и стала наблюдать за мелькающими мимо кипарисами. Палаццо Анджелини стоял между дорогой и рекой на вершине холма, полого спускавшегося к коричнево-зеленой воде Арно. Накануне ночью Луиза долго ждала в гостиной, Куинси дремал у ее ног. Сомертон приехал незадолго до рассвета со спящим мальчиком на руках. Она проводила их в комнату Филиппа на третьем этаже и разбудила миссис Ярроу, чтобы та позаботилась о мальчике. Потом прошла за Сомертоном в комнату графа. Тот явно очень устал – под глазами залегли глубокие тени, – но был непривычно тих и задумчив.

– Он уснул в экипаже, – сообщил Сомертон, и в его голосе прозвучали необычные нотки. Что это? Радость? – Хороший малыш.

В комнату вошел камердинер и предложил Луизе отдохнуть. Она ответила, что должна вернуться в отель. Куинси остался на вилле. Он свернулся на кровати у Филиппа, ожидая, когда мальчик проснется. Когда она вышла на улицу, первые лучи солнца окрасили кирпичные дымовые трубы в ярко-красный цвет.

Теперь же под раскаленным полуденным солнцем старые камни виллы светились великолепием неоклассического стиля. В центре двора тихо журчал фонтан. Луиза выпрыгнула из экипажа первой и подала руку леди Сомертон.

– Спасибо, – холодно ответствовала графиня и посмотрела на белое крыльцо. – Где мой сын?

Луиза указала взглядом на окна третьего этажа.

– С ним все в порядке, – сказала она, – но сначала с вами хотел бы поговорить лорд Сомертон.

– Кто бы сомневался, – горько усмехнулась графиня.

Она проследовала за Луизой на виллу и вверх по широкой мраморной лестнице в комнату, которую Сомертон предназначил специально для этой цели. Здесь были два кресла и небольшой письменный стол. Когда графиня устроилась в кресле, Луиза подошла к двери графа и постучала.

– Войдите.

Он стоял у окна и пил кофе – полностью одетый и причесанный. Судя по розовому цвету щек, он только что побрился.

– Как она? – спросил он, не поворачиваясь.

– Измучена. Расстроена. Но вполне здорова.

Граф допил кофе и поставил чашку на блюдце.

– Тогда нам лучше перейти к делу.

– Вы все еще можете положить конец всему, – сказала Луиза. – Можете достичь разумного решения и позволить ее прошению о разводе пройти все инстанции без задержек.

Граф обернулся. Его шейный платок был завязан идеальным узлом, лицо оставалось непроницаемым, только брови слегка приподнялись.

– Откуда у вас эта информация, мистер Маркем? Работа Олимпии?

– Разве это важно?

– Вовсе нет. Но вы, должно быть, знаете, что принято только предварительное решение.

– А вы хотите помириться? Не могу поверить!

Сомертон взял сюртук со спинки стула и надел его.

– Конечно, нет. Но это аргумент, который можно использовать в споре.

Луиза покачала головой:

– А почему нельзя просто простить друг друга и расстаться по-дружески? Вам непременно надо ее уничтожить?

Сомертон озабоченно поправил манжеты и прошествовал к столику с напитками. Он налил себе бренди, одним глотком осушил стакан и направился к двери. Проходя мимо Луизы, похлопал ее по щеке своей широкой теплой ладонью:

– Дорогая, вы устали. Когда все закончится, вам непременно надо отдохнуть.

Она не могла этого вынести. Ей казалось, что две сильные руки схватили ее сердце и пытаются разорвать на части.

– Не делайте ей больно, – жалобно попросила она.

Граф отдернул руку. Открыв дверь, он помедлил, глядя невидящим взглядом перед собой.

– Я хочу сделать больно вовсе не леди Сомертон, – тихо сказал он.


Спустя двадцать минут Луизу вывел из задумчивости стук каблуков по мраморному полу. Все это время она стояла в холле и смотрела из окна в сад.

Обернувшись, она увидела графа Сомертона, быстрыми шагами направляющегося к ней. Его прическа осталась идеальной – волосок к волоску, шейный платок также являл собой вершину аккуратности. Только в лице не было ни кровинки.

– Все сделано, – сказал он и протянул ей сложенную бумагу. – Она написала записку. Берите мою коляску и поспешите. Возможно, он уже прибыл в отель.

Луиза взяла записку и положила ее в карман.

– Да, милорд.

Больше всего она страшилась этой встречи и не могла не думать о нем все время, с тех пор как Сомертон рассказал ей о своем плане во время поездки в поезде из Парижа в Милан. Коляска быстро катилась в город, и Луизе с каждой минутой становилось хуже. Да, она не видела Роналда почти десять лет, с тех пор как была длинноногой и нескладной девочкой-подростком, а он уже взрослым юношей, студентом Итона, богатым и блестящим. Тогда он вряд ли ее заметил, и сейчас ему едва ли придет в голову искать черты дальней родственницы в лице молодого секретаря своего злейшего врага – графа Сомертона.

Зато она его узнает. Его чары, красивое лицо, его магнетизм. И главное, не сможет забыть его статус – любимого внука герцога Олимпии.

Как она сможет сохранить при этом безразличие?

Если он еще не приехал, Сомертон велел ждать его в спальне.

Луиза удивилась. Как Роналд узнает, в каких комнатах они разместились, и как в них попадет?

Сомертон лишь рассмеялся. «Моя дорогая девочка, – сказал он, – это не проблема».

Как и велел Сомертон, она подъехала к заднему выходу из отеля. Там ее ожидал Сартоли.

– Английский лорд уже прибыл? – спросила она.

– Нет, синьор, – ответствовал итальянец и отдал ей ключи.

– Хорошо. Когда он приедет, скажите, что лорд Сомертон выписался из отеля час назад и был один. – Она дала управляющему гинею.

Тот поклонился.

– Лестница для персонала справа от вас, синьор, – сказал он.

– Спасибо. – Луиза стиснула в руке холодный металлический ключ и поспешила на шестой этаж, где находились комнаты, которые они занимали днем раньше. Теперь там было пусто. Немногие вещи, которые она и граф брали с собой, она отправила в Палаццо Анджелини, после того как Сомертон уехал в тосканский замок, где, по его сведениям, находились его супруга с сыном и лорд Роналд Пенхэллоу. Позолоченная мебель и тяжелые шторы могли быть в любом роскошном европейском отеле. Луиза задернула шторы в гостиной и перешла в спальню, где сделала то же самое, погрузив комнату в полумрак.

То, что надо.

Чем хуже ее разглядит лорд Роналд, тем лучше.

Часы на камине пробили два раза. Луиза устроилась в кресле, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.


Граф Сомертон со стаканом в руке ходил взад-вперед по своей спальне. На прикроватном столике стояла маленькая вазочка с розами. Кто-то поставил ее в его отсутствие на столик у кровати, в которой он никогда не спал. Нежный аромат напомнил ему о Нортгемптоншире и Луизе, стоящей перед ним в кабинете и ожидающей поцелуя.

Он остановился в середине комнаты и уставился на пустой стакан. Пальцы сжимали ни в чем не повинный предмет так сильно, словно хотели раздавить его и изрезать осколками ладонь.

Пришло время расплаты. Он послал Луизу… Маркема за Роналдом, доверился ей со слепотой и безрассудством безнадежно влюбленного.

Вернется ли она?

Послеполуденное солнце проникало в окна спальни, выходившие на запад, а с ним – легкий бриз с реки. Вдали были видны красные черепичные крыши. Наверху его супруга играла с его сыном в прекрасной комнате, в которой было абсолютно все необходимое. Одно неудобство – комната была заперта снаружи. Если остановиться и прислушаться, можно услышать быстрое цоканье коготков по деревянному полу. Это проклятый пес Маркема бегает за мячиком, брошенным Филиппом. Маркем оставил собаку здесь. Значит, вернется. Может быть.

Часы на каминной полке пробили половину третьего. Он достал из кармана часы и взглянул на циферблат, чтобы убедиться. Да, ровно два тридцать. Маркем и Пенхэллоу к этому моменту уже должны были приехать, если, конечно, не было никаких задержек. Если только Луиза решила не возвращаться, посчитав, что получить трон в обмен на жизнь брата, пусть даже троюродного, – слишком высокая цена. Или она понадеялась, что таланты ее дяди герцога – Сомертон не мог не отдать должное Олимпии, старому хитрому кукловоду, – помогут вернуть все, положенное ей по праву рождения.

Граф поставил стакан на поднос. Видит Бог, он легко свернет шеи всем чертовым кровожадным революционерам, вот только закончит все свои дела в Италии. И не важно, попросит его об этом Маркем или нет.

Он опустил голову.

Если она попросит.

А что он будет делать, если не попросит?

Ему следовало заняться с ней любовью в Нортгемптоншире или воспользоваться любой подходящей возможностью, которых с тех пор было немало. Дом в Лондоне, спальный вагон в поезде. Отель в Париже. Приятный вечер в «Гранд-отеле» – до того, как он уехал за сыном. Теперь шанс упущен. Маркема нет, и, возможно, они больше не увидятся. И он никогда не узнает, какова на ощупь ее кожа, как она целуется, как страсть затуманивает ее глаза.

Так и должно быть, услужливо подсказала ему совесть.

Графу хотелось кричать. Усилием воли он справился с собой и взял графин.

Но когда вытащил пробку, через полуоткрытую дверь донесся другой звук.

Шаги. Голоса.

Он вернул пробку на место и поставил графин на поднос рядом с бутылкой темно-рубинового портвейна.

Сердце билось слишком часто. Он уставился на поднос с напитками и сосредоточился: надо успокоиться. Он еще в детстве овладел нехитрыми приемами: дышать медленно, разжать кулаки, расслабить мышцы живота. Эти манипуляции освободили сознание, и очень скоро граф почувствовал знакомую ясность ума. Каждый звук, каждый вид, каждое ощущение были четкими и ясными.

Он готов к встрече.

Сомертон покосился на комод, куда заранее положил нож и пистолет.

Нет, пожалуй, он не станет их использовать. Это будет рукопашная. В ней сойдутся двое мужчин без оружия. Драка будет примитивной и честной.

Он поправил рукава, вышел в коридор и направился к лестнице. Голоса стали громче – серебристый говорок Луизы и приятный баритон его злейшего врага.

Пенхэллоу.

Граф ухватился за перила и закрыл глаза. До него доносились обрывки слов. Они о чем-то спорили. Кажется, Пенхэллоу не желал идти в кабинет, чтобы дождаться графа там. Маркем настаивал.

– Ей-богу, это смешно, – смеясь, сказал Пенхэллоу. Потом он что-то добавил, но Сомертон не расслышал последние слова.

Этот ублюдок Пенхэллоу веселится! Это невыносимо!

Граф выпустил из рук перила, вышел на лестничную площадку, остановился и посмотрел вниз. Маркем стоял… стояла, подбоченившись, лицо принцессы было возбужденным и, пожалуй, злым. Пенхэллоу невозмутимо сцепил руки за спиной. Он был, как всегда, элегантен, а льющееся в окна солнце превратило его каштановые волосы в золотой шлем.

– … сделайте наконец что-нибудь полезное, – сказал Пенхэллоу, – например, разыщите вашего святого хозяина и сообщите, что я приехал.

– Я не могу этого сделать, – возразил Маркем. – Вы исчезнете, как только я уйду.

Сомертон почувствовал огромное облегчение и с удивлением понял, что даже не осознавал, насколько сильное напряжение им владеет.

Маркем защищает его интересы как тигр, то есть тигрица. Она привезла Роналда в Палаццо Анджелини, решила пожертвовать собственным кузеном ради него, Сомертона.

– Это превосходная идея! – восхитился Пенхэллоу. – Вы идете за Сомертоном, я вихрем проношусь по всем комнатам, спасаю леди Сомертон и маленького лорда и исчезаю. Все решено. Вы избавлены от моральных терзаний, а ее милость продолжает вести независимую и достойную жизнь, на которую, будучи подданной Британской империи, имеет полное право. – Он протянул руку Маркему. – Видите, как все просто. Договорились?

Наглец.

Лорд Сомертон стал медленно и громко аплодировать. Маркем и Пенхэллоу одновременно подняли головы. На их лицах застыло одинаковое изумление.

Как приятно.

Граф облокотился о перила.

– Хорошо сказано, Пенхэллоу. Вы почти убедили меня в чистоте своих помыслов.

Пенхэллоу пришел в себя первым и весело поприветствовал хозяина:

– Ну вот, в нашей истории появился и злодей. Добрый вечер, Сомертон. Сегодня вы уже сворачивали головы щенкам?

Негодяй.

Сомертон начал неторопливо спускаться по лестнице, прислушиваясь к эху своих шагов по мраморным ступенькам.

– Да, это действительно превосходный план, Пенхэллоу. Но в нем вы упустили один важный элемент. – Граф остановился на последней ступеньке.

– Правда? – усмехнулся Пенхэллоу. – Как же это я допустил такую непростительную небрежность!

Чертовски красивое лицо у этого ублюдка. И поза расслабленная, свободная… Сомертон ненавидел каждую клеточку этого наглеца, каждый изящный изгиб ухоженного тела, каждый шелковистый волос, каждый белый зуб. Всеми обожаемый Пенхэллоу родился под счастливой звездой. Элизабет было достаточно одного взгляда, чтобы влюбиться.

Сомертон подошел к нему и встретил открытый взгляд карих глаз.

– Самый важный элемент, если уж быть точным, – сообщил он.

– Хм. И какой же?

– Меня.

Пенхэллоу щелкнул длинными элегантными пальцами и насмешливо заговорил:

– Вас? Конечно! Какая непростительная небрежность с моей стороны. Лорд Сомертон… дайте подумать… Ах да! Полагаю, вы должны вернуться в Англию и посвятить остаток жизни добрым делам, в надежде обеспечить для себя более высокий круг ада, чем тот, что забронирован для вас сейчас. – Он бросил взгляд за плечо графа, где стояла Луиза. – Полагаю, ваш секретарь с удовольствием вам в этом поможет.

Какого черта это значит? Что сказал ему Маркем?

– Мистер Маркем – человек высоких моральных принципов и безупречной верности, – любезно проговорил Сомертон. – В отличие, к примеру, от моей супруги.

Пенхэллоу улыбнулся:

– О, в безупречной верности нет никаких сомнений. Хотя у меня другое мнение относительно моральных принципов.

– Что вы хотите сказать? – воскликнул Маркем.

При звуке негодующего голоса Луизы Сомертон почувствовал невыразимую нежность и обернулся к ней. Ее брови были нахмурены, губы сжаты.

«Отойди в сторону, мой дорогой Маркем. Позволь мне довести этот бой до конца».

Луиза, казалось, прочитала его мысли. Она сделала шаг назад и устало опустила голову.

А Сомертон снова обратил взор на Пенхэллоу.

– Вы – самодовольный хлыщ, – любезно сообщил он.

– Каждому свое.

– Да, кстати… – Сомертон посмотрел вверх. – Вас нисколько не интересует, где находится и что делает украденная вами шлюха? – Он слегка выделил слово «шлюха», желая испытать самообладание противника.

Но Пенхэллоу лишь слегка приподнял красивые брови.

– Ей-богу, старина, я не улавливаю вашей логики и потому не вполне понимаю, о ком идет речь. Вы же не можете говорить об ангеле – леди Сомертон, – честь которой я поклялся защищать до последнего вздоха?

– Именно о ней.

– Но это значит… Подождите, старина… Ничего не складывается. Если графиня, которая называет только одного счастливчика своим возлюбленным, да и то лишь после того, как решилась покончить с фарсом, называемым браком… если ее назвать шлюхой, тогда… – Он постучал пальцем по виску.

После того как она решилась покончить с фарсом, называемым браком? Что Пенхэллоу имеет в виду? Не хочет же он сказать, что… Но ведь Сомертон своими глазами видел его выходящим из дома на Честер-сквер. Видел и портрет Пенхэллоу в шкатулке своей жены.

– Продолжайте, Пенхэллоу.

– Простите, но как тогда назвать вас?

Эти слова нанесли Сомертону точный удар. Между ребер прямо в сердце.

Как назвать вас. Как назвать вас. А как можно его назвать?

– Меня? – воскликнул он.

– Да, вас. Не станете же вы отрицать, что на всем протяжении вашего брака имели плотскую связь с множеством других женщин? – Пенхэллоу покосился на Маркема, и его чувственные губы скривились в ехидной усмешке. – Или, скажем так, с множеством личностей?

От ярости у графа потемнело в глазах. Как несправедливо мимоходом задеть и Луизу, которая так много выстрадала. Она и сейчас страдает. Тот факт, что негодяй вроде Пенхэллоу позволил себе облить грязью Луизу, находившуюся под его защитой, вернул Сомертона к мыслям о зверском убийстве. Он сжал кулаки.

– Что вы сказали, сэр? Наглый щенок! Повторите!

– Да ладно вам. Об этом все знают. Лично я считаю ваше поведение в высшей степени распутным.

Маркем, стоя за спиной Сомертона, возмущенно ахнул. Граф услышал этот звук, несмотря на шум в ушах, и попытался взять себя в руки.

«Успокойся. Соберись».

Благоразумие, а не эмоции. Именно они способны уничтожить все надежное и полезное. При общении с любым другим человеческим существом их следует всячески избегать. Тот, кем владеют эмоции, всегда слабее.

Пенхэллоу стоял перед ним, спокойный и улыбающийся. Само совершенство. Но ведь он тоже не идеален, разве нет? Он мошенник, завсегдатай борделей, совратитель чужих жен. Об этом все слышали. Этот малый не скрывал свои похождения. Пусть Сомертон грешен, но он не единственный грешник в этой комнате.

Он улыбнулся:

– Знаете, Пенхэллоу, в народе говорят, что горшок над котлом смеется, а оба черны. Вы со мной согласны?

– Простите, не понял.

И граф почувствовал себя на коне. Сцепив руки за спиной, он сделал шаг к Пенхэллоу:

– Это же так просто, друг мой. В скольких чужих постелях вы побывали в последние годы, Пенхэллоу? Речь идет о десятках или о сотнях?

– А, вот вы о чем. Ну, это просто. Ни в одной.

Сомертон демонически захохотал:

– Ни в одной? Ха-ха! Смешно. Великий Пенхэллоу, мечта лондонских женщин!

– Мне жаль вас разочаровывать, старина, но вы, как говорят в том же народе, лаете не у того дерева. Ваши обвинения не по адресу. После того как я встретил леди Сомертон, я не знал других женщин.

Нотка искренности в его голосе заставила Сомертона замолчать.

– Невозможно, – через несколько мучительно долгих секунд пробормотал он.

Пенхэллоу пожал плечами:

– Увы, это факт. Пытался несколько раз, знаете ли, но ничего не вышло. Не мог выбросить ее из головы. Ни одна женщина на свете не может с ней сравниться. Да, знаете, однажды у меня едва не получилось! Я выпил бутылку или даже две… точно не помню… бренди, нашел сговорчивую вдовушку… – Он задумчиво улыбнулся. – Но и тут облом. Надо же такому случиться – нос к носу столкнулся с графиней Сомертон на пороге итальянской гостиницы. Представляете? Даже я, до бровей налитый бренди, понял: не судьба.

Мир Сомертона закачался, рухнул и начал снова строиться, но как-то по-новому. Пенхэллоу – достойный человек? Ведет непорочную жизнь? Из-за любви к Элизабет?

– Невозможно, – прошептал он.

Этого не могло быть. Ведь все в жизни Сомертона, все его деяния, планы, оправдания собственного поведения основывались на вероломстве Пенхэллоу. Но если Пенхэллоу сохранял целомудрие, когда женщина, которую он любил, вышла замуж за другого, – совершенно неуместное и ненужное воздержание… Если Пенхэллоу так же хорош изнутри, как внешне… Тогда он, Сомертон…

Грязен, порочен, достоин презрения.

– Это невозможно! – не выдержал Маркем. – Всем известна ваша репутация. Вы хвастались своими победами во всех лондонских гостиных!

Пенхэллоу взглянул на Маркема с доброй улыбкой.

– Понимаете, друг мой, я не хотел, чтобы надо мной смеялись. Надо, знаете ли, соответствовать окружению. – Он снова перевел глаза на Сомертона: – А знаете, старина, ведь все это время я был вернее Лилибет, чем вы. – Он сделал шаг к Сомертону, словно наступая. – Это я называю иронией. Вы со мной согласны?

– Больше шести лет? – В голосе Сомертона звучала мольба. Он отчаянно надеялся, что Пенхэллоу ему возразит.

– Если быть точным, то больше семи. Я встретил ее более семи лет назад. Это были чертовски долгие годы, не могу не признаться. – Теперь его глаза горели триумфом, чистым удовольствием человека, только что нанесшего последний милосердный удар. Он снисходительно похлопал Сомертона по щеке: – И хорошее в этом только одно: слава богу, что они уже позади.

Что оставалось делать Сомертону?

Он сжал кулак, размахнулся, и великолепный торжествующий Пенхэллоу отправился в затяжной полет над беломраморным полом.

Глава 19

Луиза в ужасе смотрела на распластавшегося на полу человека. Он лежал, вытянувшись во весь рост, и моргал, глядя в потолок. Потом медленно поднял руку, осторожно потрогал подбородок и как будто удивился, что его челюсть все еще на месте.

Девушка покосилась на Сомертона, который тряс ушибленной рукой, внимательно наблюдая за движениями Пенхэллоу. Его лицо оставалось невозмутимым: на нем не было ни намека на удовлетворение, только мрачная решимость человека, который сделал то, что должен, не получив от этого никакого удовольствия.

Мужчины. Что с них взять.

Пенхэллоу приподнялся на локтях.

– Что ж, я рад, что с затянувшимися формальностями покончено и мы перешли от слов к делу. – Мужчина улыбнулся. Его челюсть распухала на глазах.

– У нас не может быть никаких дел, мерзавец, – прорычал Сомертон. – Будет лишь то, что я скажу. И боюсь, ты не уйдешь из этого дома живой.

Пенхэллоу ловко, как акробат, вскочил на ноги, продолжая улыбаться.

– Прекрасно сказано! Сколько пафоса! Кажется, я слышал нечто подобное в какой-то пьесе. Вы не думали о сценической карьере?

Идиот! Он провоцирует Сомертона, намеренно выводит его из себя. Неужели не знает, на что способен этот человек? Угроза графа – не пустые слова. Неужели это смазливый кретин желает кровопролития?

Она обязана вмешаться:

– Сэр, вы же не хотите сказать, что…

Но Пенхэллоу не обратил на нее внимания и лишь развел руки в стороны:

– Видите, граф? Вот он я. Возьмите меня, если сможете. Что вы предпочитаете, пистолет? Или, может быть, желаете заколоть меня шпагой? У вас всегда была склонность к драматическим жестам.

– Не будьте ослом, Пенхэллоу, – холодно проговорил граф.

– Вы хотите убить меня? Не буду мешать вам сделать попытку.

– Значит, вы признаете, что не правы?

– Вовсе нет. Но я не стану драться с вами, старина.

Сомертон немного расслабился.

– Оказывается, вы трус. Так я и думал. Вашей любви не хватает даже на то, чтобы драться за нее.

– Хватает, – улыбнулся Пенхэллоу. – И если бы речь шла только о ней, вы бы уже были мертвы. Но, к сожалению, есть еще кое-кто, о ком я не могу не думать.

– Кто?

Луиза закрыла глаза.

– Филипп, – объяснил Пенхэллоу. – Ваш сын, если вы еще об этом помните.

Ну вот. Луиза почувствовала, что Сомертона вновь охватило бешенство. От его мощного тела исходили потоки энергии.

– Не смей говорить о моем сыне, подлец!

Луиза открыла глаза. Сомертон в ярости бросился на врага, но тот легко уклонился.

– Нет! – закричала она. Это несправедливо. Так нельзя. Пенхэллоу играет нечестно, метя в самое больное место в душе графа.

– Хороший мальчик, Филипп. – Пенхэллоу снова уклонился от удара. – Умный. Любопытный. Любит придумывать рассказы о пиратах. И это несмотря на вашу явную несостоятельность в роли отца. Все дело в том, что, как бы мне ни хотелось вас прикончить, друг мой, не могу представить себе, как буду объяснять Филиппу, почему я убил его отца.

Пенхэллоу снова поднырнул под кулак Сомертона, который упорно наступал.

– У тебя не будет шанса, подонок! Ты больше никогда не увидишь моего мальчика!

Они застыли, напряженно глядя друг на друга и тяжело дыша.

– Нет, нет, – снова заговорил Пенхэллоу, – вы все неправильно поняли. Если вы решили, что я собираюсь предоставить Филиппа вашей нежной заботе, то, вероятно, совсем лишились мозгов, впрочем, были ли они у вас когда-нибудь – большой вопрос.

– Ты еще смеешь…

– Вот как будет, Сомертон, – спокойно сказал Пенхэллоу. – Ты дашь Лилибет развод, я женюсь на ней, и ты оставишь нас в покое. Мы сами воспитаем сына, который восстановит честь титула, утраченную тобой.

У Луизы перехватило дыхание. Ей хотелось закричать на кузена, объяснить, что он неправ, что совершенно не знает графа.

Сомертон сухо засмеялся. Этот звук резанул Луизу по сердцу.

– Превосходно, Пенхэллоу, – сказал он. – Продолжай в том же духе. Я всегда знал, что ты не блещешь умом, но ты оказался даже большим идиотом, чем я мог предположить. Как тебе удалось так долго продержаться в Бюро?

Пенхэллоу пожал плечами:

– Должно быть, все дело в везении.

– И ты считаешь – ты действительно считаешь, что я подчинюсь твоим приказам? Когда леди Сомертон и ее сын в моей власти? А тебе не хватает смелости поднять на меня руку?

Что-то было не так. Луиза чувствовала это, слышала в фальшивом звучании голоса Пенхэллоу. Ее кузен не был идиотом. В возрасте одиннадцати лет он уже читал труды Ньютона, и в семье все признавали, что, помимо смазливой физиономии, у него есть и мозги.

А Сомертон, у которого истекала кровью душа, ничего не заметил.

Он допустил роковую ошибку – недооценил противника.

– Милорд, – нерешительно начала она.

Но только Сомертон ничего не слышал.

– Сдайся, Пенхэллоу. Тебе ни за что не взять меня. И ты не получишь мою жену, если не сдашься. – Он даже заставил себя улыбнуться. – Шах и мат.

– Вы ошибаетесь, сэр. – Пенхэллоу тоже улыбнулся и сделал шаг в сторону. – В нашей маленькой схватке мне и не нужно брать короля. Достаточно взять его…

Луиза поняла его намерения слишком поздно. Она отшатнулась, но он уже был рядом, схватил ее и прижал к груди. В его руке был узкий длинный нож, который он приставил к ее горлу.

– …его рыцаря, – договорил Пенхэллоу ей в ухо.

Она стояла в объятиях кузена без движения, похолодев от страха, и с мольбой уставилась на потрясенную физиономию Сомертона: не сражайся с ним, не попади в ловушку.

Граф тоже смотрел на нее, то сжимая, то разжимая кулаки. О чем он думает? Прикидывает, что ему дороже, месть или ее жизнь?

Он определенно не потеряет голову. Не так уж много она для него значит.

Не двигайся.

Пожалуйста.

Сомертон, оскалившись, подался вперед.

Пенхэллоу тут же оттащил ее назад. Кончик ножа проткнул кожу.

– Не так близко, Сомертон. Мне уже изрядно надоела наша встреча и не хотелось бы лишиться рассудка и стать причиной несчастного случая, которые нередко случаются в нашей профессии.

– Ты не посмеешь, – рыкнул Сомертон.

Нож сделал небольшой надрез.

– Ну надо же, – сокрушенно вздохнул Пенхэллоу. – Как неудачно. Нож соскользнул. Я ужасно неловок.

Чертов идиот!

Луиза заставила себя стоять смирно. Она чувствовала, как по шее стекает тонкая струйка. Припомнив свою первую ночь с Сомертоном в Понсонби-плейс, она нерешительно заговорила:

– Сэр, я…

– Какая у него мягкая бледная кожа, – заявил Пенхэллоу. – На ней, вероятно, видны любые царапины. От любого пореза остаются шрамы. Интересно, как на эту бледную поганку может без отвращения смотреть его любовница?

Сейчас она его ударит.

– Ублюдок. – Сомертон, прищурившись, внимательно следил за ними. Почему он не сделает что-нибудь? Не заставит Пенхэллоу действовать? Ведь не может же он бояться причинить ей вред.

– Вы разумный человек, Сомертон, и знаете, как много она для меня значит. Ваша глупая месть может стоить молодому Маркему жизни. Такой многообещающий молодой побег будет с корнем вырван из земли…

– Хватит! – заорал Сомертон. Он выглядел сломленным.

Боится за нее?

– О, я вовсе не хочу перерезать мальчишке горло, – сказал Пенхэллоу, соблюдая полное спокойствие. – Но я также не желаю, чтобы мое горло оказалось перерезанным, и не хочу, чтобы женщина, которую я люблю, страдала рядом с вами. Поэтому предлагаю вам, старина, медленно подняться по лестнице. Я последую за вами – вместе с нашим юным другом – на безопасном расстоянии. В таком порядке мы подойдем к двери комнаты, где вы держите в плену невинную женщину и ее маленького сына. О, что за свирепое выражение лица! Расслабьтесь, я всего лишь называю вещи своими именами.

По лицу Сомертона что-то промелькнуло. Он как-то странно передернулся, но продолжал держаться очень прямо – большой и сильный человек на фоне элегантной мраморной лестницы.

Этот бесконечно сильный человек изо всех сил сдерживался.

Из-за нее. Ради нее.

Луиза забыла об остром ноже Пенхэллоу, об обхватившей ее руке, из-за которой было трудно дышать. Перед ней остался только Сомертон, страдающий и борющийся, с ненавистью глядящий на Пенхэллоу.

Потом он перевел глаза на Луизу и слегка ссутулился, словно признавая поражение.

– Ты – проклятый ублюдок, Пенхэллоу!

– Не хуже, чем вы, сэр. Ведите нас.

Пенхэллоу подтолкнул ее вперед, и они двинулись вверх по лестнице за широкой спиной Сомертона. Луиза нехотя переставляла ноги, не сводя глаз с идущего впереди человека. Они поднялись на площадку второго этажа, и Сомертон повернул к двери в комнату Филиппа.

– Дверь заперта? – полюбопытствовал Пенхэллоу.

Сомертон полез в карман за ключом.

– Разумеется.

– Открывайте.

Сомертон покачал головой:

– Нет. Отпусти Маркема, и я дам тебе ключ.

Пенхэллоу язвительно хохотнул:

– Я уже семь лет играю в эти дурацкие игры. Открой дверь, предъяви мою невесту, разумеется, живую и здоровую, и получишь назад своего драгоценного секретаря.

– Нет. Отпусти его.

Луиза почувствовала резкую боль и вскрикнула.

Сомертон рванулся вперед. Его глаза были дикими.

– Черт с тобой! Ты заплатишь за все!

– Вряд ли. Несколько капель крови легко смыть холодной водой. Именно холодной, запомните. Горячая вода в этом деле опасна.

– Отпусти его, Пенхэллоу, – хрипло прошептал Сомертон. – Ты же получил, что хотел.

– Еще нет.

Нож снова впился в шею, но Луиза стиснула зубы и не издала ни звука.

– Я же знаю, что ты все равно убьешь его.

– Зачем? – Пенхэллоу размахнулся и ногой распахнул дверь.

В следующее мгновение Луиза влетела в комнату. Она упала на колени и схватилась рукой за горло, а Пенхэллоу, совершив акробатический прыжок, уже снова навис над ней.

Она успела только взглянуть на свои испачканные кровью пальцы, как Пенхэллоу снова поставил ее на ноги и прижал к себе, оглядывая комнату.

Удивительно тихую комнату.

Без предупреждения он швырнул ее, как ненужную тряпку, на деревянный пол.

Сомертон поднял ее, на мгновение порывисто обнял и коснулся пальцем пореза на горле.

– Боже мой, девочка, – пробормотал он.

– Где они? – завизжал Пенхэллоу. – Говори, негодяй! В какие игры ты со мной играешь?

Луиза тоже огляделась. Комната была пуста. Игрушки, книги, маленькая кровать – все было на местах, словно обитатели этой комнаты растворились в воздухе.

Сомертон подошел к окну и выглянул на террасу. Нижняя рама была открыта, и вниз свисала тонкая веревка, привязанная к стоящему в углу диванчику. Он сначала вытащил веревку, потом взялся за подоконник и осмотрел все внизу.

– Похоже, они перехитрили нас обоих, – спокойно констатировал он.

Пенхэллоу фыркнул.

– Они перехитрили вас, – сообщил он. – Лично я не имею к этому никакого отношения. Зачем было держать в детской комнате такую длинную веревку? И почему бы заодно не объяснить им, как сделать веревку, связывая простыни? Они могли погибнуть!

– Внизу балкон, – сказал Сомертон. – Они не подвергались ни малейшей опасности. – Он присел на подоконник и внимательно осмотрелся. Он был собран и насторожен.

К Луизе вернулся дар речи:

– Сэр, должен ли я найти их?

Пенхэллоу метнулся к двери:

– Черта с два! Я сам найду их и положу конец этому спектаклю.

С невообразимой быстротой Сомертон выбросил из окна веревку и перебросил свое грузное тело через подоконник.

– Если я не найду их первым, – сказал он и исчез.

Диванчик заскользил к подоконнику и с грохотом врезался в стену под ним.

Луиза вскрикнула и подбежала к окну. Сомертон спускался по стене Палаццо Анджелини как заправский скалолаз. Не прошло и нескольких секунд, как он достиг террасы, перепрыгнул через ограждения и устремился по зеленой лужайке к видневшимся на краю кустам боярышника.

За ее спиной послышался громкий лай.

Луиза оглянулась.

В дверях приплясывал Куинси и заливался лаем, словно все белки мира устроили перед ним цирковое представление.

Что касается лорда Роналда Пенхэллоу, он давно исчез.

Глава 20

Сомертон выбрался из зарослей, потный и запыхавшийся. Солнце слепило глаза. Он заслонился от яркого солнца ладонью и осмотрел зеленый склон, спускающийся к реке.

Куда она отправилась?

Куда увезла его сына?

Возможно, они все спланировали с самого начала, его жена и Пенхэллоу. Возможно, он как-то сумел передать ей записку о том, что ее ждут у реки. На этот раз они надежно спрячутся, найдут какой-нибудь затерянный уголок, чтобы он, Сомертон, больше никогда не увидел Филиппа.

Он не был хорошим отцом и знал это. Как должен себя вести хороший отец? Сомертону это было неизвестно. Его собственный не обращал на него никакого внимания до его пятнадцатого дня рождения и рокового похода в бордель. А теперь у него четверо детей от четырех разных матерей, и ни к одному из них он так и не нашел подход, не знал, где путь к их сердцам.

Если он потерпит неудачу с Филиппом, своим законнорожденным сыном, вероятно, у него уже не будет другого шанса.

Господь даровал ему только один.

Он краем глаза заметил движение на берегу и услышал:

– Папа?

До него донесся женский голос, успокаивающий ребенка, но одного слова было достаточно.

Он бросился вниз по склону и вскоре увидел две фигуры, мальчика и женщину. Женщина прижимала ребенка к груди, как Пенхэллоу несколько минут назад прижимал к себе Луизу.

Из груди Сомертона вырвалось глухое рычание.

Элизабет обернулась, увидела Сомертона и попыталась бежать, волоча за собой Филиппа, но мальчик вырвался и побежал к нему.

К нему.

Граф остановился. Мысли лихорадочно метались, сменяя друг друга. Отец должен быть строгим, но добрым. Должен управлять домом. Должен…

– Молодой человек, – неуверенно начал он.

– Папа, где песик? Я хочу собачку! – На лице мальчика застыла мольба.

Собаку? Какую собаку?

– Это собака мистера Маркема, Филипп. Пойдем со мной. – Он протянул сыну руку.

– Нет! Филипп! – Элизабет схватила малыша за руку. – Иди за мной!

Филипп с сожалением взглянул на отца:

– Извини, папа. Мама говорит, что я должен идти с ней.

Женщина потянула мальчика за собой к реке, и в груди Сомертона что-то оборвалось.

Он никогда не увидит Филиппа, потому что его жена этого не допустит. Она, словно грозный страж, стояла между ним и сыном, не подпуская его к малышу, не позволяя ему даже попытаться быть отцом, научиться этому.

Он глухо застонал, наклонился и обнял Филиппа. Боже правый! Мальчик засмеялся! Ему было весело, и стон застрял у Сомертона в горле, безжалостно задушенный чистой радостью. Как, оказывается, прекрасно держать на руках собственного сына, ощущать тепло его маленького тельца, слышать счастливый смех.

– Прекрати! – заорала Элизабет. – Ты сделаешь ему больно.

Ну, хватит. Сомертон подхватил хохочущего Филиппа одной рукой, другой крепко взял Элизабет за плечо и поволок обоих вверх по склону.

– Вернемся домой, – сказал он. – Уверен, мы сможем договориться.

– Нет! – взвизгнула Элизабет. – Ты его не получишь! Грубый похотливый безумец!

– Успокойся, Элизабет, – примирительно сказал граф. – Не надо, чтобы мальчик это слышал. – Он обнял жену за плечи и увлек ее за собой. – Мы все обсудим в доме. Я не откажусь от него.

– Ты не сможешь забрать его! Я его мать! Я…

Она неожиданно замолчала и пристально уставилась куда-то вверх.

– Смотри, Филипп, дядя Роналд здесь.

Сомертон тоже посмотрел вверх по склону.

Он совершенно позабыл о Пенхэллоу. Мысли о мести, которым он посвятил много часов, совершенно растворились в тепле тела маленького мальчика, которого он прижимал к себе. Но Пенхэллоу, к несчастью, никуда не делся. Он стоял у зарослей боярышника, освещенный послеполуденным солнцем, словно божество, вернувшееся на землю. Он помахал рукой и что-то прокричал.

Удивленный Сомертон на мгновение ослабил хватку. Элизабет вывернулась и изо всех сил ударила его кулаком в бок.

От неожиданности Сомертон покачнулся, и мальчик тоже выскользнул из его рук.

– Беги, Филипп, – заорала Элизабет, – беги к кустам!

Мальчик весело побежал по траве.

– Дядя Роналд! – радостно закричал он. – Вот ты где.

Дядя Роналд.

Сцена, развернувшаяся перед ним, напоминала ночной кошмар. Филипп, его малыш, его темноволосый сын, тяжело дыша, убегает от него по свежей траве. А Пенхэллоу, златовласый красавчик, любимец фортуны, опустился на одно колено и протягивает к нему руки.

Филипп подбежал к Пенхэллоу, тот обнял его и поцеловал в макушку.

Когда Сомертон был чуть старше Филиппа – ему было лет семь или восемь, – он как-то зашел в музыкальный салон и увидел свою мать, лежащую на диванчике, а на ней – чужого мужчину. Одежда матери была в беспорядке, груди голые, юбки задраны. Мужчина лежал на ней со спущенными штанами – его ягодицы и ноги были на удивление белыми, рот прижимался к губам матери – и пыхтел от усилий. А мать тихо стонала.

Мальчик решил, что мужчина хочет причинить ей вред. В панике он схватил кочергу, подтащил ее к мужчине и стукнул его по спине, прокричав:

– Убирайся от моей мамы!

Мужчина скатился с его матери и так сильно ударил его в ухо, что в нем неделю звенело. Но самую сильную боль ему причинили слова матери.

– Глупый мальчишка! – завизжала она. – Посмотри, что ты натворил! Противный урод! О, мой дорогой Руперт! Мой милый! Тебе больно? – Она отвернулась от Сомертона и принялась лихорадочно целовать мужчину, моля о прощении.

Всякий раз, когда в памяти всплывала эта сцена, Сомертон решительно запихивал ее обратно в темные глубины. И только боль он не мог забыть. Она все еще была свежа. Он помнил, как сильно болело сердце, словно кто-то вырвал его из груди, чтобы посмотреть, бьется ли оно.

В точности так же Пенхэллоу вырвал сейчас его сердце.

– Ты видишь, – прошипела Элизабет ему в ухо. – Ты видишь, как им хорошо вдвоем. Роналд любит его.

Она поспешила вперед, чтобы присоединиться к ним, но Сомертон не позволил. Схватив ее за руку, он повернул женщину к себе лицом:

– А ты, оказывается, злое и порочное существо, моя милая.

– Отпусти меня! Неужели ты не видишь, что все бесполезно? Неужели не понимаешь, что не сможешь выиграть?

Сомертон приблизил губы к ее уху и прошептал:

– Он не получит тебя. Ни за что.

– Тогда убей меня! Убей нас всех! Чего ты добиваешься? Хочешь потешить свою гордость, отомстив? – Элизабет едва дышала, обуреваемая эмоциями. – Не сработает, и не надейся. Месть пуста, а ты этого так и не понял.

В ушах Сомертона зазвучали слова Луизы: «Месть причиняет больше всего боли тому, кто мстит».

Добрый старина Маркем.

– Вот в чем дело! – шипела Элизабет. – Ты понятия не имеешь, что с нами делать. Не можешь заставить себя отпустить нас, но и не в силах положить всему конец. Ты трус, Сомертон, трус и негодяй.

Она права. Глупый урод. Трус и негодяй.

Сомертон поднял руку, чтобы запустить пальцы в волосы, и в тот же миг его внимание привлекло какое-то движение. В кустах что-то блеснуло.

Он выпрямился и отпустил Элизабет, пристально всматриваясь в кусты. Сомертон почти не обратил внимания на приближение Пенхэллоу. Он слышал, как тот обратился к Элизабет, но слов не разобрал. Потом Пенхэллоу повел ее к кустам. Подальше от ее грубого мужа. Труса и негодяя.

Вот оно! Из кустов появилась фигура, высокая и седовласая, одетая в безукоризненный твидовый костюм. В одной руке человек держал шляпу, в другой – прогулочную трость. Его походка была неторопливой и величественной. Вот он ступил на плитки речной террасы, вытер лоб платком и посмотрел вверх на кусты и сады Палаццо Анджелини.

Герцог Олимпия.


Луиза, прислонившись к дереву, следила за приближающимся дядей.

Воздух был насыщен речной влагой и запахом растений, буйно разросшихся на берегу. Она часто и тяжело дышала, поскольку только что скатилась с лестницы, выбежала из дома и со всех ног бросилась по дорожке, ведущей к летнему павильону соседней виллы, где ее должен был ждать герцог Олимпия.

– Вы должны поторопиться, дядя, – сказала она, обхватив столб, чтобы не упасть от изнеможения. – Леди Сомертон и Филипп сбежали, Пенхэллоу за ними, и одному Богу известно, как поступит Сомертон, когда их найдет.

Герцог встал и взял трость, лежащую на скамейке рядом с ним.

– Успокойся, дорогая. – Он похлопал себя по карману. – Боюсь, разыгравшаяся на твоих глазах драма была необходима для всех участвующих в ней сторон. Но я привез с собой решение.

Луиза покосилась на карман, по которому хлопал герцог. В нем явно что-то лежало.

– Бумаги о разводе?

– Именно. Веди меня.

Она пошла вперед по тропинке вдоль реки, герцог за ней, причем двигался он довольно быстро, хотя сохранял внешнее спокойствие.

Когда они вышли на открытую лужайку Палаццо Анджелини, он положил большую теплую ладонь на плечо Луизы:

– Жди здесь, дорогая. В таких делах никогда нельзя быть уверенным, что все пойдет по плану. Мой человек, мистер Биддл, ждет у моста, на случай, если понадобится помощь.

Луиза знала, что мистер Биддл – один из лучших агентов Олимпии в Европе. Прислонившись к дереву, она сконцентрировалась на восстановлении нормального дыхания и сердцебиения.

Отдышавшись, она обошла дерево, чтобы видеть всех участников событий. Сомертон, Пенхэллоу и леди Сомертон стояли у изножья холма и взирали на террасу, где возвышался Олимпия. Филиппа нигде не было видно.

– Какого дьявола вы там делаете, Олимпия? – спросил Сомертон, подбоченившись. Пенхэллоу обнял леди Сомертон за плечи, что-то прошептал ей на ухо, та кивнула и пошла вверх по склону, где – теперь Луиза это отчетливо видела – на траве сидел Филипп.

Слава богу, с мальчиком все в порядке.

Олимпия что-то ответил, но он смотрел не на Луизу, а на фигуры у холма, и слов она не разобрала.

Герцог величаво направился к ним, словно полицейский, вызванный, чтобы урегулировать конфликт. Луиза прижалась лбом к шершавой коре, усилием воли заставив себя стоять на месте и не бежать к Сомертону, не пытаться его защитить. Он сам может защититься. Те четверо обязаны выложить все карты на стол и наконец разобраться в запутанном деле, в котором она, Луиза, не участвовала.

Ради Филиппа.

Сомертон все сделает правильно. Он поступит как лучше, в этом Луиза нисколько не сомневалась. Когда все карты будут открыты, он откажется от ярости и мести.

Иначе и быть не может.

Пока что его злость никуда не делась. Луиза видела ее на лице Сомертона, в его позе, когда он спорил с Олимпией и Пенхэллоу. Но было что-то новое – в наклоне головы, едва заметно ссутулившихся плечах. Что это? Боль? Признание поражения?

Что произошло на лужайке, пока она ходила за герцогом? Она покосилась на леди Сомертон, прижимавшую к себе Филиппа. Женщина следила за событиями так же напряженно, как Луиза. Ее красота была воистину безупречной. Они великолепная пара, она и Пенхэллоу.

– Будь ты проклят! – прогремел голос Сомертона.

Олимпия театрально размахивал тростью. Пенхэллоу сжал кулаки. Луиза растерялась. Быть может, пора бежать за мистером Биддлом?

До нее донесся смех. Она повернулась к реке и увидела лодку, полную туристов, плывущую вниз по течению. От разноцветных платьев и зонтиков рябило в глазах. Легкомысленная болтовня беззаботных людей подействовала раздражающе.

Луиза снова взглянула на лужайку. Теперь Олимпия что-то сказал леди Сомертон и полез в карман.

Бумаги о разводе.

Как отреагирует Сомертон? Он знал об их существовании. Сам сказал ей, что не будет возражать. Это было еще в Нортгемптоншире. Но что, если он передумал под влиянием сегодняшних событий? Что, если, охваченный злобой, разорвет бумаги, потребует Филиппа и крови Пенхэллоу? В конце концов, пока принято только предварительное решение. Если появятся новые свидетельства – например, будет доказана измена…

Он этого не сделает.

Леди Сомертон держала бумаги в руке и смотрела на мужа в немом изумлении. Тот слегка поклонился.

Луиза облегченно вздохнула. Значит, все в порядке. Они разведутся и достигнут разумной договоренности насчет Филиппа, который когда-нибудь станет новым графом Сомертоном.

Нет, все же что-то не так. Они продолжают спорить. Их громкие злые голоса слышны даже ей.

Леди Сомертон ударила мужа по щеке. Он не ожидал этого и покачнулся. Луиза подалась вперед, но усилием воли заставила себя остаться на месте. Пальцы вцепились в древесную кору так сильно, что даже отодрали изрядный кусок.

Сомертон вытер уголок рта и зловеще улыбнулся. Боже, что он задумал?

Пенхэллоу встал между графом и графиней, которая прижала руку к животу и поспешно удалилась.

Ее живот.

У Луизы перехватило дыхание.

Этот жест был ей знаком. У нее было три мачехи, и она имела возможность наблюдать их беременности.

Она взглянула на талию графини. Женщина находилась на расстоянии не меньше сотни футов, да и яркое солнце мешало видеть детали, но ее талия определенно была более округлой, чем раньше.

Ребенок? Чей?

Луиза перевела глаза на Сомертона и сразу заметила, что он тоже все понял. Теперь для него не тайна, что его супруга носит под сердцем маленький секрет. Граф окинул женщину взглядом с ног до головы и выпрямился. Кажется, будет взрыв.

А потом все пришло в движение. Олимпия тростью оттолкнул Сомертона, а Пенхэллоу обнял леди Сомертон за плечи и повлек вверх по склону холма.

– Он мой? – прогремел Сомертон. Его голос, казалось, услышали и туристы в лодке, и люди на противоположном берегу Арно. – Он мой? Говори!

Леди Сомертон развернулась и что-то резко сказала. Луиза не смогла разобрать слов. Она стукнула кулаком по стволу дерева. Теперь точно пора идти за Биддлом. Ситуация вышла из-под контроля. Вот-вот произойдет что-то ужасное. Олимпия обеими руками вцепился в Сомертона, но хотя герцог был, безусловно, очень силен, все же не был ровней графу, находящемуся в расцвете сил, да еще и обозленному сверх всякой меры.

Графиня пошла вверх по склону холма. Олимпия рухнул на траву. Сомертон вырвался.

Пенхэллоу выхватил нож.

Луиза рванулась вперед. Не было времени ждать Биддла. Надо было отобрать у Пенхэллоу нож, пока герцог Олимпия медленно поднимался с земли.

Граф остановился и приготовился к драке. Он что-то сказал, и Пенхэллоу бросил нож в траву. Слава богу! Взгляд Луизы метался между Олимпией и Пенхэллоу.

Сомертон начал действовать. Он наклонился, подобрал нож и бросился вверх по склону за своей женой. В следующее мгновение Пенхэллоу рванулся за ним. Между ними два ярда… один…

Пенхэллоу прыгнул на спину Сомертона, и они покатились по траве: золотистые волосы и темные, тонкие конечности и монументальные. Нож сверкнул на солнце и исчез в неразберихе рук и ног. Дерущиеся катились по склону холма вниз – к Луизе, лодочной террасе и реке. Она не могла сказать, кто одерживает верх, – оба дрались не на жизнь, а на смерть. Сила Сомертона против ловкости Пенхэллоу.

Луиза беспомощно застыла, зажав обеими руками рот. Ей хотелось закричать, заставить их остановиться, но она не знала, какие выбрать слова.

Таких слов, похоже, не было.

Неожиданно Пенхэллоу ловко высвободился и вскочил. В его руке был нож. Он стал медленно, шаг за шагом, пятиться к противоположной стороне террасы, уводя графа от леди Сомертон и Филиппа.

Луиза взглянула на леди Сомертон, стоящую на вершине холма. Филипп был с ней рядом.

– Уходите! – закричала она. – Уведите мальчика!

Графиня не двинулась с места.

– Уходите! – снова крикнула Луиза. Но женщина, вероятно, не могла уйти, пока ее муж и любовник выясняли отношения.

Зато Филипп опомнился быстро и побежал вниз по склону.

– Да уведите же мальчика! – завопила Луиза.

Лели Сомертон вышла из ступора, но выбрала не ту тропинку и не успела перехватить Филиппа, который в панике несся туда, где дрались его отец и дядя Роналд.

Луиза бросилась вперед, но у мальчика была фора. Он быстро приближался к дерущимся, что-то отчаянно крича. Пенхэллоу вроде бы услышал его и повернулся на голос, а Сомертон, не осознавая, что происходит, устремился к врагу, желая во что бы то ни стало воспользоваться его ошибкой…

– Нет! – закричал Филипп и со всего размаху врезался в спину отца.

Сомертон покачнулся, потерял равновесие и ухватился за каменную балюстраду, выложенную по краю террасы. Та не выдержала его веса – в реку посыпались камни. Мгновение граф, раскинув руки, балансировал на краю.

А потом полетел в воду.

Несколько секунд Луиза стояла, не в силах пошевелиться, равно как и поверить своим глазам. Пенхэллоу среагировал первым. Он подбежал к краю террасы, глянул вниз и тут же сел.

– Мои сапоги! – воскликнул он.

Луиза бросилась к кузену, ухватилась за один сапог и изо всех сил дернула. Ее руки дрожали от страха. Не медля ни секунды, она стянула второй сапог. Пенхэллоу вскочил и бросился в воду.

Луиза встала. Ноги не держали ее. Шатаясь, она подошла к краю террасы и взглянула вниз. Рядом остановилась леди Сомертон.

Тело графа – его израненное безжизненное тело – плыло вниз по течению лицом вниз. Пенхэллоу уже приближался к нему, его белая рубашка была отчетливо заметна в коричневой илистой воде. Он ухватил Сомертона за плечи и перевернул лицом вверх.

Лицо графа было в крови, которая текла из глубокой раны на лбу по закрытым глазам и прямому носу прямо в рот. Голова безжизненно моталась, периодически ударяясь о плечо Пенхэллоу.

Леди Сомертон тихо ахнула.

Луиза заставила себя двигаться. Она спустилась с террасы на тропинку у реки, куда Пенхэллоу волок тело графа.

– Он жив? – громко спросила она.

Кузен ответить не мог. Он с видимым усилием загребал одной рукой и отталкивался ногами, другой стараясь держать голову Сомертона над водой.

Луиза бросилась в воду, даже не потрудившись снять сапоги, и помогла протащить массивное тело по мелководью. Кровь продолжала струиться по лицу графа.

– Он дышит? – спросила она. – Жив?

– Сердце бьется. Помоги мне вытащить его на берег. Эта туша просто каменная.

Пенхэллоу подхватил графа за плечи, Луиза за ноги – паника прибавила ей сил, – и они вместе выволокли массивное тело на берег.

– Черт! Кажется, он не дышит! И еще эта рана на голове. Давай перевернем его!

Луиза достала платок и приложила к ране. Лицо графа было мертвенно-белым и застывшим. Губы приоткрылись, голова склонилась набок. Платок быстро промок.

– Дыши! – заорала она. – Это я, Маркем. Ты должен дышать. – Она подняла беспомощный взгляд на Пенхэллоу: – Сделай что-нибудь!

– Помоги его перевернуть. Думаю, пара хороших ударов по спине лишними не будут.

Она схватила Сомертона за плечо и крикнула в ухо:

– Дыши, идиот! Я приказываю тебе дышать!

Граф неожиданно дернулся, и Луизу отшвырнуло в воду.

– Переворачиваем его! Сейчас.

Она выбралась на берег, взялась за одно плечо, и вместе они перевернули тяжелое тело, из которого после удара по спине начали извергаться потоки воды и рвоты. Послышался негромкий стон.

Жив!

Луиза была покрыта кровью, рвотой и тиной, но ей было все равно. Главное, он жив, он дышит. Они все решат. Она переживет все, но не смогла бы пережить его смерть.

Она расстегнула воротник рубашки, ослабила узел на шейном платке, потом развязала и отбросила его в сторону. Перед ее лицом появилась рука, протягивающая чистый носовой платок. Подняв глаза, Луиза увидела дядю.

– Жив, – сообщила она, – дышит.

– Вот и ладно, – вздохнул Оливия. – Везучий, черт.

Глава 21

Сквозь узкие щели между неплотно задернутыми шторами проникал солнечный свет. От этого голова болела нещадно.

Он зажмурился. Так намного лучше.

– Может кто-нибудь задернуть чертовы шторы? – проворчал он, не обращаясь ни к кому конкретно. В комнате было прохладно и пахло розами. Он вспомнил, что на прикроватном столике стояла ваза. Вспомнил и сами цветы – желтые с розовой каймой, словно их окунули во… что-то розовое… или красное… Короче, во что-то окунули.

Его лба коснулась нежная рука.

– Они задернуты, – проговорил знакомый голос. Голос Маркема, только мягче и добрее, чем обычно.

– Они не задернуты. Там щели. А в них свет.

– Боюсь, с этим я ничего не могу поделать. Ты сильно ушиб голову, и свет еще какое-то время будет резать глаза.

Удар по голове. Теперь он вспомнил. Берег реки. Элизабет, Пенхэллоу, его сын, Олимпия.

И сразу нахлынуло ощущение потери. Он тонул в нем, не мог дышать.

Маркем.

– Где я? – прошептал он.

– Мы все еще на вилле Анджелини и останемся здесь, пока ты не сможешь путешествовать.

Конечно. Он знал это. Головная боль, тошнота, головокружение. Кто-то будил его, давал воды, и он снова засыпал. Потом его опять будили. Слишком скоро.

Сотрясение мозга. Кажется, доктор это так называет. У него непорядок с мозгами.

Он подвинул руку, лежащую на простыне, и ее сразу накрыли тонкие длинные пальцы.

– Ты давно здесь? – спросил он.

– Я никуда не уходила.


Прошло еще какое-то время, он опять открыл глаза, и на этот раз свет не вызывал такую резкую боль. Теперь мысли послушно следовали одна за другой, ну, или большинство из них. Он на вилле Анджелини. Он проиграл сражение. И у него повредились мозги. Рядом с кроватью стоят розы. И Маркем тут.

Он закрыл глаза и позвал:

– Маркем!

– Сэр?

Послышалось шуршание одежды, и его руки коснулись ее пальцы. Он сжал их, проверяя силу.

– Теперь ты должен называть меня Луизой, – сказала она.

– Ты всегда будешь для меня Маркемом.

Она не ответила. Сомертон открыл глаза. В комнате царил полумрак, но он разглядел ее силуэт. Она сидела совсем близко.

– Знаешь, Маркем…

– Луиза.

– Луиза, рассудок ко мне вернется?

– Конечно. Я в это верю. Еще неделя, и мы сможем отсюда уехать.

Неделя. Черта с два он проведет в этой постели еще неделю.

– Где мой сын? – спросил он, и при слове «сын» на него навалилась черная тяжесть, густая маслянистая субстанция горя, поражения, потери, понимания своей неправоты.

– Филипп со своей матерью и лордом Пенхэллоу находятся неподалеку. Насколько я понимаю, они ждут окончательного решения лондонского суда, чтобы пожениться.

– Она ждет ребенка.

– Да, я знаю.

– Это, разумеется, его ребенок. Это хорошо… Хотя я на мгновение подумал… – Он отвернулся. – Был небольшой шанс… Я вел себя плохо, недостойно. Когда я понял, что она беременна, и она сказала, что это ребенок Пенхэллоу, у меня в голове помутилось. Нет, я бы не ударил ее. Никогда. Я просто хотел… не знаю, чего я хотел. Возможно, убить себя.

– Вы часто вели себя плохо, милорд, но, думаю, теперь вы избавились от этой вредной привычки.

Сомертон снова закрыл глаза.

– Да. Она получит все, что захочет. Только пусть разрешит мне иногда видеть его. Моего сына. Я должен знать, что у него все в порядке.

У его губ оказался стакан. Сомертон послушно выпил воду и заснул.


В его руке маленькая ручонка.

Это было первое, что он отметил, когда открыл глаза. Он повернул голову и увидел встревоженные глазенки сына. На мгновение Сомертону показалось, что он смотрит на себя, только маленького.

– Филипп.

– Ты проснулся, папа?

– Да. Почему ты здесь?

Послышался шелест шелка и женский голос:

– Я привезла его, милорд. Он хотел вас видеть.

Сомертон закрыл глаза.

– Элизабет.

– Папа, мне очень жаль, прости меня, пожалуйста, – торопливо заговорил Филипп. – Я не хотел толкать тебя. Я только хотел, чтобы ты бросил нож и не сделал больно дяде Роналду.

– Ты все правильно сделал, малыш, – прошептал Сомертон. – Храбрый мальчик.

– У тебя сильно болит голова, папа?

Голова у Сомертона раскалывалась на множество частей.

– Вовсе нет. Я просто отдыхаю.

О господи! Сомертон явственно ощутил прикосновение к руке маленьких сухих губ. К костяшке большого пальца. Открыв глаза, он увидел макушку сына.

– Мне так жаль, папа.

– Все в порядке, малыш. – Он поднял руку и погладил сына по голове.

Тихо заговорила Элизабет:

– Филипп, дорогой, ты позволишь мне поговорить с твоим отцом наедине?

Филипп снова поцеловал костяшку большого пальца и исчез. На стул у кровати Сомертона опустилась Элизабет. В ее красивом теле теперь жил ребенок ее любовника, а лицо сияло счастьем и здоровьем.

– Прекрасно выглядишь, – сказал Сомертон.

– Ты тоже выглядишь лучше, чем когда я видела тебя в прошлый раз.

– Я поправляюсь. Полагаю, тебе нужно мое благословение? Хочешь убедиться в моем согласии?

Женщина заколебалась.

– Мне жаль, что все так вышло. Поверь, я понимаю, что была неправа, решив бежать, но ты… но мы…

– Мы никогда не подходили друг другу.

– Да. – Она опустила голову и внимательно рассматривала свои руки.

Сомертон отвернулся, взглянул на полог над кроватью и положил на грудь руку, которую поцеловал Филипп.

– Я вел себя дурно. Так сказал Маркем.

– Он прав. Но я тоже виновата. Мы оба совершили много ужасных ошибок, и я надеюсь… я надеюсь… – Ее голос сорвался.

– Я приношу свои извинения, – сухо сказал Сомертон. – Если тебе нужно мое благословение, считай, что получила его. Выходи за него замуж. Надеюсь, он сделает тебя счастливой.

– Я тоже надеюсь, что ты когда-нибудь найдешь свое счастье.

Сомертон почувствовал жжение в глазах и собрался с силами:

– Берегите моего сына. Вы оба.

– Обязательно. – Элизабет на мгновение коснулась прохладными пальцами лба Сомертона и тут же встала. – Я хочу тебе сказать вот что: Филипп никогда не слышал ни одного дурного слова о тебе ни от меня, ни от него. И не услышит. Все остальное зависит от тебя.

Сомертон взглянул на костяшку пальца, которой касались губы сына.

– Если я когда-нибудь смогу вам чем-то помочь, только скажите.

Женщина не ответила. Он слышал, как она что-то прошептала Филиппу.

– До свидания, папа, – сказал Филипп от двери.

– Будь здоров, Филипп.

Дверь закрылась. Сомертон отвернулся к стене и смотрел на темную деревянную панель, пока не уснул.


– Когда ты говорил, что мы уедем отсюда, Маркем, что конкретно ты имела в виду?

Это было на следующий день после визита Филиппа с матерью или, может быть, через день. Сомертон потерял счет рассветам и закатам в темной комнате. Сейчас он сидел на кровати не в силах ни читать, ни встать без посторонней помощи, в общем, он не мог ничем заняться и стал нервничать.

– Я – Луиза, милорд. Пора выпить немного бульону.

– Я не инвалид, – огрызнулся граф.

– Прощу меня простить, милорд, но вы хуже инвалида. Вы даже не можете ходить, ни на кого не опираясь. А уж характер… Никакой инвалид до такого не додумается. – Она вздохнула и отставила в сторону бульон. – Впрочем, ничего другого я и не ожидала.

– Ты уклоняешься от ответа, Луиза. У меня есть дела, требующие моего внимания. Дурные дела, как ты понимаешь, которые я могу поручить только самому себе.

– Милорд, у меня есть предложение. – Она сцепила пальцы на коленях и опустила голову.

Сомертон пристально уставился на девушку. В комнате было темно, хотя сегодня в нее допустили немного больше солнечного света. Граф заметил, что Луиза больше не покрывает волосы помадой, и они, хотя все еще очень короткие, падают ей на лоб. На ней была свободная белая рубашка без жилета. И она хотела, чтобы он называл ее Луизой.

Все это были подсказки.

– Какое предложение? – подозрительно спросил он.

Луиза вздохнула и расправила плечи:

– В последние дни я все время думала о сложившихся обстоятельствах.

– Не сомневаюсь, Маркем.

– Окончательное решение о расторжении брака будет принято лондонским судом через три или четыре недели.

– Да.

– Возможно, после этого будет возможно… Вы должны подумать…

– Маркем!

Она секунду помедлила и встретила его взгляд с королевским высокомерием.

– После этого вы сможете жениться на мне?

Граф Сомертон был человеком, привычным к неожиданностям. В его жизни они случались едва ли не чаще, чем запланированные мероприятия. Однажды он приехал в Копенгаген на встречу со своим человеком, которому верил больше, чем самому себе, попал в засаду и в конце концов оказался в тупиковой аллее, окруженный врагами. Тогда он был на волосок от смерти, но все же сумел спастись.

Но его доверенному человеку повезло меньше. Сомертон позаботился об этом лично.

Да, он привык к неожиданностям и гордился своей способностью воспринимать новую информацию спокойно, вносить соответствующие коррективы в планы и продолжать действовать.

Однако теперь слова Луизы медленно ворочались в его поврежденных мозгах, временами подпрыгивая и отскакивая от стенок черепа.

Когда к нему вернулся дар речи, он сумел выдавить из себя лишь одно:

– Ты спятила?

– Не понимаю, почему такая перспектива представляется тебе ужасной, – с отчетливым негодованием в голосе проговорила Луиза. – Государственные браки – это своего рода деловые соглашения. Браки по расчету.

– Какому расчету?

– Речь идет о получаемых преимуществах.

Луиза подалась к нему:

– Послушай меня. Дело не только в ликвидации анархистов, которые захватили власть в моей стране. Моим народом никогда не управляла женщина. Отцу пришлось изменить закон, чтобы это стало возможным. Не думаю, что я могу рассчитывать на сильную поддержку населения. Возможно, это одна из причин, позволивших революционерам прийти к власти. Они удачно выбрали время.

Граф молча кивнул.

– Я одна, и меня не было в стране девять долгих месяцев. Поэтому у меня мало шансов привлечь людей на свою сторону. Это я отлично понимаю. Я помню, как они смотрели на меня в Хольштайнском соборе, когда хоронили моего отца. Они не собирались принять меня как единовластную правительницу.

– Пусть только кто-нибудь посмеет сказать слово против тебя…

– Но если я вернусь с мужем, принцем-консортом, английским аристократом, человеком сильным и решительным… – Луиза глубоко вздохнула, словно решившись на что-то, и Сомертону показалось, что она слегка покраснела. – Если я вернусь, нося под сердцем молодого принца…

Граф почувствовал головокружение.

– Очень может быть, что сердца людей будут отданы мне.

– Прошу прощения, Маркем, речь шла о беременности? Я не ослышался?

Она опустила глаза.

– Петер и я… мы старались… каждую неделю… но так и не смогли зачать ребенка. А ты – эксперт в этом вопросе. У тебя уже есть сильный и здоровый сын.

Ее необходимо остановить. Немедленно.

– На самом деле у меня их трое, – заявил он.

– Что? – вздрогнула Луиза.

– Я говорю, что у меня есть три сына, во всяком случае, насколько мне известно. Филиппа ты знаешь. Еще у меня есть сын от жены арендатора, он родился, когда мне еще не было восемнадцати – я думаю, она меня использовала специально для того, чтобы забеременеть, – и еще один, от моей любовницы в Оксфорде, – плод моей легкомысленности. Женщина была старше меня на несколько лет и полагала, что сможет легко мной манипулировать. Она хотела стать графиней Сомертон. Вскоре после рождения ребенка она уехала в Америку, и больше я их не видел.

– Господь милосердный!

– Еще у меня есть дочь, – тихо сообщил он. Слова застревали у него в горле. – Это плод связи с женой офицера, служившего в Индии. Он вернулся инвалидом, а она… она угрожала мне, говорила, что избавится от ребенка, если я не уеду с ней на континент. Я сделал, как она просила. Это была большая ошибка. Это была не та женщина… – Граф замолчал. – В общем, я ее оставил, хотя и настоял, чтобы она поселила девочку с родственниками в Лондоне, и та не видела, какую разгульную жизнь ведет ее мать в Риме. Я посылал деньги, но не пытался увидеть дочь, считая, что так будет лучше для всех. Но она существует. Итак, у меня четверо детей, о которых мне известно. После этого я проявлял намного больше осторожности в любовных делах.

– Понимаю, – прошептала Луиза.

– Я никогда не рассказывал об этом ни одной живой душе, – признался граф.

– Не сомневаюсь. Тут нечем гордиться. Но по крайней мере это доказывает твою способность иметь детей.

– Мое признание тебя не ужасает?

– С какой стати? Мой собственный отец был известен тем, что плодил ублюдков направо и налево. Услышав твои слова об осторожности, он был бы изумлен. Он считал себя отцом своего народа в самом буквальном смысле.

Несколько мгновений Сомертон молчал, потрясенно взирая на собеседницу.

А потом захохотал. Голова сразу наполнилась болью, но он продолжал смеяться, потому что ему было весело. Веселье шло откуда-то изнутри… из живота прямо в сердце.

– Но ты все равно его любила, – проговорил он, вытирая слезы.

– Конечно, я его любила. – Луиза тоже улыбнулась, снисходительно глядя на графа. – Проблема заключается в том, что он не сумел получить наследника ни от одной из своих законных жен. После того как родились мы – три сестры, – ни одна из его жен не сумела доносить ребенка. Это стоило им жизни.

– Сколько у тебя было мачех?

– Три. Когда умерла последняя, отец сдался. Он изменил закон, чтобы перворожденная дочь могла стать наследницей трона. Вскоре после этого меня выдали замуж за бедного Петера. У меня был муж, а значит, вскоре должен был появиться наследник. Мы надеялись, что это примирит людей с мыслью о женщине-правительнице.

Сомертон нахмурился:

– Понятно.

Повисло молчание. Обоим надо было обдумать услышанное. Сомертону неожиданно захотелось натянуть одеяло на голову, спрятаться под ним. Только было уже слишком поздно.

Возможно, с Маркемом все и всегда было слишком поздно.

Луиза собралась с мыслями.

– Ты подумаешь о моем предложении? Я понимаю, что прошу слишком многого, но ты же обещал вернуть мне трон. Твои сила и ум – ключевые моменты, да и весь проект поможет тебе отвлечься, учитывая последние события.

– Как это мило с твоей стороны… Но что заставляет тебя думать, что я хочу снова связать себя узами брака?

Луиза кашлянула.

– В положении моего супруга есть и положительные моменты.

– Правда? – Граф нарочито уставился на верхнюю пуговицу ее рубашки.

Луиза встала и отошла к окну.

– Я не жду ответа немедленно. Понимаю, это все так неожиданно. Но осталось слишком мало времени. Ты, конечно, можешь взять несколько дней на обдумывание. Но до конца недели я должна знать твое решение, чтобы начать составлять план.

– План?

– Олимпия надеется нанести удар в конце августа. – Она слегка отодвинула штору и выглянула в сад.

Конец августа.

– Это глупо, – буркнул Сомертон. – Тебе прекрасно известно, кто я.

– Да. Именно поэтому я делаю тебе предложение. – Голос Луизы звучал холодно, деловито. – Кроме того, у меня нет времени искать другого кандидата.

Сомертон не сводил глаз с Луизы. Она стояла у окна, спиной к нему. Мужская одежда подчеркивала ее округлые бедра и соблазнительные ягодицы, что было слишком большим искушением для мужчины, прикованного к постели и с повредившимися мозгами. Да еще солнце делало ее белую рубашку почти прозрачной.

Проклятие. Он почувствовал сильную эрекцию. Его фаллос зашевелился и заметно приподнял простыню. И это сейчас, когда ему необходимо мыслить рационально.

Может быть, он ее неправильно расслышал? Или не понял? Жениться на принцессе. Стать консортом. Защищать ее от всех угроз. Дать ей ребенка, который когда-нибудь станет абсолютным правителем маленького германского княжества.

У Сомертона голова пошла кругом. Боже, он ведь даже еще не развелся.

А с другой стороны, был ли он женат? По-настоящему, а не формально? Его жена – его бывшая жена – определенно не станет терять времени и, получив развод, сразу выскочит замуж за его счастливого соперника.

Брак. Брак с Маркемом… с Луизой, необыкновенной женщиной, в сердце которой нет другого мужчины. Как это будет? Ну по крайней мере она будет спать в его постели, желающая и желанная, теплая, открытая, возможно, даже страстная. Да, по меньшей мере он получит возможность заниматься любовью так часто, как захочет. С ней. С Маркемом. Его Маркемом. Его собственным Маркемом, предлагающим связать себя с ним до конца дней своих.

Маркем… Луиза будет с ним рядом. В его постели. И никогда его не покинет.

Сомертон снова ощутил эрекцию. Его фаллос явно желал обойтись без брачных формальностей.

Мрачное отчаяние, поселившееся в душе, как-то съежилось и, кажется, немного отступило.

Он привык к потрясениям, напомнил себе Сомертон. Чем быстрее человек приспосабливается к новым обстоятельствам, тем у него больше шансов выжить.

– Ваше высочество?

Луиза вздрогнула и обернулась.

– Я даю обещание обдумать ваше предложение самым серьезным образом. А теперь, пожалуйста, задерните эти проклятые шторы, пока у меня не взорвалась голова.

Глава 22

Они поженились в четверг в маленькой средневековой церквушке во Фьезоле. Герцог Олимпия лично привез из Флоренции англиканского священника на упрямом муле. Был последний день июля, в воздухе пахло созревающими фруктами.

– Это законно? – спросил Сомертон у Олимпии, когда они вышли из полумрака церквушки на ослепительное тосканское солнце. Луиза, одетая в простое бледно-желтое платье и держащая в руке букет желтых роз из садов Палаццо Анджелини, разговаривала на беглом итальянском с женой ризничего.

Олимпия снял шляпу, вытер лоб белым носовым платком и злобно покосился на палящее солнце.

– О, теперь вы женаты! Обратной дороги нет. Я больше не стану пробивать в суде лорда-канцлера бумаги о разводе. В случае чего, я тебя просто убью, дорогой племянничек. Это быстрое и эффективное решение сэкономит мне кучу времени и сил.

Сомертон не сводил глаз с невесты, стоящей у двери церкви. Солнце превратило ее короткие каштановые волосы в пламя. Она, казалось, тщательно избегала всяческих контактов с ним. Даже перед алтарем, повторяя клятву, она не смотрела ему в глаза. Строго говоря, она дала клятву верности священнику.

– Я имею в виду ее статус правительницы Хольштайна. Она может выйти замуж за разведенного мужчину?

Герцог пожал плечами:

– Закона, запрещающего это, нет. Думаю, такая проблема попросту раньше не возникала. Но ты имей в виду, законы пишут сами правители. Тебе понравится править, Сомертон, я в этом не сомневаюсь. Представь себе, нет шумного парламента, досадных конституционных ограничений. Всего лишь своего рода узы первобытного доверия между правителем и его народом.

– Но кому тогда пришло в голову менять такое эффективное устройство? – спросил Сомертон, качая головой.

– Я тоже не понимаю. – Олимпия нахлобучил шляпу и повернулся к племяннице: – Дорогие, мне пора. Дела и все такое. Желаю вам приятного медового месяца. Я пошлю за вами, когда придет время.

– Но, дядя, разве ты не останешься?

– Остаться? Зачем? – Он испуганно взглянул сначала на племянницу, потом на ее новоиспеченного супруга. – Уверяю вас, я буду только мешать. Всегда старался держаться подальше от молодоженов.

– Правильная политика, – одобрительно кивнул Сомертон. – Я тоже всегда ее придерживался.

– Но не в этом случае. – Олимпия многозначительно кашлянул.

Сомертон посмотрел на Луизу. Она отвела глаза.

– Ну, ладно, давайте прощаться. – Олимпия взял племянницу за плечи и расцеловал в обе щеки. – Желаю счастья, дорогая. Твой муж – беспокойный индивид, умный, проницательный, временами порочный…

– Совсем как один мой знакомый дядя.

– Но я верю, что он станет для тебя хорошим мужем. – Вздохнув, он обратился к Сомертону: – Что касается тебя, племянничек, я рад, что топор войны наконец зарыт. – И герцог протянул Сомертону руку.

– Я тоже, дорогой дядя. – Голос графа был полон иронии.

Лапища Олимпии схватила тоже далеко не маленькую руку графа. Герцог притянул молодожена к себе и прошептал на ухо:

– Помни, что я сказал о смерти и разводах, мой мальчик. Несчастные случаи происходят сплошь и рядом, и их очень легко организовать. – Герцог выпустил руку Сомертона и дружески похлопал его по плечу: – Обращайся с ней хорошо.

Граф в ответ хлопнул Олимпию по плечу не менее дружески, едва не свалив его на землю.

– Счастливого пути, дорогой дядя.

Луиза стояла рядом с Сомертоном, пока Олимпия забирался в экипаж и потом долго махал им рукой из окна.

– Что он сказал тебе?

– Когда?

– Когда вы пожимали друг другу руки.

– Всякую чепуху, о которой обычно говорят молодоженам. – Он протянул жене руку: – Пойдем?

Она скованно улыбнулась – Маркем улыбался совсем не так – и доверчиво дала ему руку. Эта улыбка, ощущение шелковистой мягкости ее кожи слегка поколебали юмористический настрой Сомертона. Он нахмурился. Этот брак – соглашение цивилизованных людей, заключенное ради взаимной выгоды и производства на свет нового поколения правителей Хольштайна, а вовсе не дань безумной страсти.

Если бы только простая желтая ткань свадебного платья не подчеркивала так соблазнительно округлые груди его новой жены. Если бы ее хрупкая изящная фигурка не являлась для него непреодолимым искушением.

Улыбка Луизы исчезла.

– Жена ризничего сказала, что проводит нас в коттедж.

Это была идея Олимпии: покинуть Палаццо Анджелини – большую виллу, расположенную на главной дороге во Флоренцию, – и укрыться в скромном коттедже недалеко от Фьезоле, где спокойно дожидаться сигнала к началу действий против заговорщиков. Сомертон, которого все еще мучили головные боли и одолевала слабость после двухнедельного пребывания в постели, согласился с тем, что величественное итальянское палаццо – не слишком удачное место для скрывающейся принцессы, тем более что она отказалась от мужского обличья, чтобы выйти замуж за английского аристократа. Силы еще не вернулись к нему, и он не желал подвергать Луизу риску внезапного нападения.

– Это будет своего рода медовый месяц, – сказал Олимпия накануне вечером, когда они беседовали за стаканом шерри. Герцог появился как раз накануне свадьбы.

– Это не медовый месяц, – возразил граф, – а брак по расчету.

Олимпия вперил в собеседника взгляд своих пронзительных синих глаз.

– Да, но все же это брак.

Да, брак.

Сомертон покосился на жену, которая молча шла рядом с ним за синьорой Скотто по пыльной дорожке мимо кипарисов и виноградников, вилл и коттеджей, залитых ярким солнцем тосканского лета. У графа на солнце опять разболелась голова. Зато Луиза выглядела юной и свежей. Она шла, чуть приподняв юбки и глядя прямо перед собой. Подбородок был упрямо вздернут, а щеки слегка порозовели.

Что еще говорил Олимпия насчет брака? Сомертон потер лоб. Ах да! Ты можешь быть ей мужем или нет. Выбор за тобой.

– Мы пришли, – сказала супруга ризничего, свернув с дорожки к маленькому домику, уютно утроившемуся в густой тени кипарисов. Черепичная крыша казалась огненно-красной на фоне бездонной синевы неба.

Сомертон нахмурился:

– Он же совсем маленький.

– Ничего, все в порядке, – торопливо сказала Луиза, взяла женщину за руку и спросила ее по-итальянски, есть ли в доме еда.

Сомертон распахнул дверь и застыл на пороге.

– Проклятый Олимпия, – пробормотал он.

В домике была только одна комната. В центре одной стены располагался очаг, рядом была сложена кухонная утварь. Здесь же находился стол, возле которого примостились два плетеных стула. У противоположной стены была поставлена кровать, не слишком широкая, покрытая веселым голубым покрывалом, поверх которого лежали две взбитые подушки.

И все.

Нет, не совсем все. На столе Сомертон увидел бутылку вина и два чистых стакана, а под ними – листок бумаги. Сомертон подошел и взял записку.

«С наилучшими пожеланиями счастливым новобрачным. Олимпия».

Ублюдок.


Ее муж пребывал в дурном расположении духа.

Что ж, она не могла его за это винить. Если говорить честно, ему не дали выбора. Не прошло и пяти дней с тех пор, как он избавился от кошмара предыдущего брака, как уже оказался связанным с новой женой и совершенно иной жизнью.

Сомертон взял стакан и залпом выпил вино, не глядя на жену. Они только что пообедали хлебом, сыром и яблоками – в буфете оказалось много еды. На улице за жизнерадостными красными занавесками небо уже побледнело, готовясь к закату. Лицо графа казалось высеченным из камня.

Очевидно, его отнюдь не радует предстоящая первая брачная ночь.

Луиза допила вино, призвала на помощь всю свою храбрость и тихо заговорила:

– Думаю, я должна прояснить некоторые моменты, прежде чем мы… продолжим.

Наконец супруг соизволил взглянуть на нее. Его физиономия показалась ей свирепой.

– Слушаю, дорогая.

– Я понимаю, что наш брак не стал для тебя желанным.

– Но я же согласился.

– Мы не влюблены, как обычные пары, которые, стоя перед алтарем, клянутся в вечной преданности. Более того, насколько я поняла, у тебя имеются уже сформировавшиеся плотские потребности, для удовлетворения которых требуются… изобилие и разнообразие.

Сомертон поднял брови и молча взял с тарелки персик.

– Так что я вовсе не жду от тебя неукоснительного сохранения супружеской верности и понимаю, что наша постель не будет для тебя единственной. Однако прошу тебя о двух вещах. Во-первых, чтобы ты занимался этим втайне во избежание лишних разговоров при дворе.

Дьявол! Она все-таки покраснела. А ведь дважды повторила эту речь утром перед зеркалом, чтобы избежать проявления эмоций. Правда, Сомертон, кажется, ничего не заметил, сосредоточившись на разрезании персика.

– Да, моя дорогая, а во-вторых?

Луиза стойко продолжила:

– Первое время, пока мы будем стараться зачать ребенка, хотелось бы, чтобы ты оказал мне честь и ограничился только моей постелью, до тех пор, пока… пока не подтвердится радостная весть.

Сомертон, наконец, покончил с разрезанием персика. Кусочки были такими маленькими, что персик казался размятым. Он положил один кусочек в рот и принялся жевать. Интересно, он хотя бы почувствовал, что ест?

– Очень разумно, – наконец изрек он. – А как насчет тебя, дорогая? Ты тоже будешь следовать правилам, которые изложила с такой точностью?

– У меня нет необходимости соблюдать правила. В моей постели никогда не будет другого мужчины, кроме тебя.

– Ты в этом уверена? Зимние ночи длинные и часто тоскливые. Ты вполне можешь встретить джентльмена, чарам которого не сможешь противостоять. Хочешь персика? – И он предложил ей очередной микроскопический кусочек.

«Я уже встретила такого», – подумала она и положила персик в рот.

– Такую возможность можно допустить, – подумав, согласилась она. – Но даже если акт любви не является неприятным, все же ради него вряд ли стоит рисковать короной. Принц может иметь сколько угодно любовниц, но принцесса должна быть добродетельной, иначе вызовет недовольство своего народа. Такие связи практически невозможно скрыть.

– Да, разумеется, об этом я как-то не подумал. Естественно, принцесса должна ставить на первое место свои обязанности, а уж потом личные желания. Прими мои соболезнования, дорогая. Судя по всему, мы всегда будем в неравных условиях.

Его голос был низким, вкрадчивым. От него Луизу пробрала дрожь. В нижней части живота чувствовалась странная тяжесть. Она встала, но ощутила легкое головокружение и схватилась за край стола.

– Значит, мы поняли друг друга?

– Думаю, да.

Сомертон очень медленно, лениво встал и навис над ней – большой, грозный.

– Я выйду за дверь, чтобы выкурить сигару, если не возражаешь, – сообщил он. – Тебе не помешает несколько минут уединения.

– Да, спасибо, – пискнула Луиза.

Граф вежливо поклонился и скрылся за дверью – переступая порог, ему всякий раз приходилось нагибать голову, чтобы не разбить ее о притолоку. Луиза несколько минут стояла, прислушиваясь к гулким ударам сердца.

Ее супруг – супруг! – вернется через несколько минут, возможно, через четверть часа, и возьмет ее в постели.

Да поможет ей Бог. Что ей делать? Чего он ждет от нее? Он, должно быть, укладывал в постель сотни женщин, причем самых разных, наверняка умелых и опытных. Луиза попыталась вызвать в памяти свою первую брачную ночь, но вспомнила лишь чувство неловкости, разбросанную одежду и боль между ног. В конце она даже не была уверена, что они сделали все, что должно. Петер был тоже растерян. («Я вошел в тебя?» – спросил он тогда, тяжело дыша, и она не знала, что ответить, поскольку ни в чем не была уверена.)

Можно было не сомневаться, что с Сомертоном все будет по-другому.

Луиза почувствовала мурашки на коже.

Спустя четверть часа она лежала в постели, вымытая и облаченная в ночную рубашку, до подбородка укрытая простыней. Она немного поспорила сама с собой, стоит ли зажечь свечу, но решила, что вполне хватит света, проникающего сквозь неплотно задернутые занавески. Она смотрела на потолок и считала завитки на деревянной балке, расположенной прямо над кроватью: двенадцать… тринадцать…

Дверь распахнулась.

– Маркем! – рявкнул граф.

– Я Луиза, – тихо ответила она. – Я здесь, в постели.

Стемнело быстрее, чем она ожидала, и показавшийся на пороге Сомертон виделся ей расплывчатым силуэтом. Он шагнул к кровати, развязал и отбросил галстук и прищурился, словно не мог ее разглядеть. Вместе с ним в комнату ворвался теплый воздух.

– Вот ты где, – сказал он.

Она бдительно наблюдала за ним, прикрыв глаза. Кажется, он расстегивает рубашку…

– Ну и какого черта ты там делаешь? Пробуешься на роль шахматной королевы?

– Жду тебя. – Луиза облизнула пересохшие губы.

– Так ты ждала визита мужа в свою постель? – Голос Сомертона казался удивленным.

– Конечно.

Граф оперся обеими руками о край кровати и склонился над ней. Рубашка была расстегнута, под ней виднелась мускулистая грудь. Голос стал низким и тихим:

– Луиза, моя дорогая невеста, на тебе ночная рубашка?

– Конечно, я надела рубашку, – с негодованием проговорила Луиза. – А как же иначе?

Сомертон улыбнулся. Теперь она видела его лицо – тяжелые веки, кривящиеся в улыбке чувственные губы.

– Позволь, я угадаю: твоя рубашка застегнута до самой шеи.

– Ну да. На всех ночных рубашках пуговицы застегиваются до самой шеи.

– Покажи.

Что ж, теперь он ее муж. Луиза сдвинула простыню на полдюйма вниз.

– Еще, – сказал он.

Она вздохнула и сдвинула простыню еще на целый дюйм. Больше уж некуда.

Граф взял простыню и отбросил ее в сторону.

– Ой! – Луиза села и прикрыла грудь руками.

Сомертон несколько мгновений взирал на нее с той же насмешливой улыбкой на губах, черные волосы взлохмачены, дыхание пахнет сигарами.

– Дорогая, я снимаю шляпу перед галантностью бедного Петера. Как он умудрялся тебя находить под всеми этими одежками?

Луиза спрыгнула с кровати и бросилась бежать.

Она с большим опозданием поняла, что бежать некуда, разве что на улицу, в синие тосканские сумерки. Вместо этого она подошла к окну, рывком отдернула занавеску и распахнула одну створку. Воздух за окном был еще теплый и тяжелый, но по сравнению с охватившим ее жаром он казался ледяным.

Сомертон медленно шел к ней. Луиза всем существом чувствовала приближение его большого тела. Она закрыла глаза.

– Маркем. – Его рука коснулась ее талии. – Луиза. Не надо убегать от меня.

– Не надо унижать меня! – возмутилась она.

Его тело было совсем рядом. Она чувствовала прикосновение к спине его расстегнутой рубашки.

– Извини, я не подумал.

Извини? Он действительно извинился? Ей не послышалось?

Она тихо сказала:

– Я не знаю, чего ты ждешь от женщины. Не знаю, чего ты хочешь от меня.

Его рука медленно обняла ее за талию.

– Моя дорогая Луиза. Все очень просто. Так получилось, что я уже некоторое время не имел возможности наслаждаться женским телом, поэтому мне необходимо твое поощрение. А вообще, строго говоря, нам даже не нужна кровать.

Пальцы Сомертона медленно скользнули вверх, дыхание шевелило волосы у нее на затылке. От него пахло вином и сигарами. Луиза затаила дыхание.

– Как это? – спросила она.

– Позволь, я покажу тебе.

– Это… это неприлично.

– Луиза, ты моя жена. И можешь забыть обо всех приличиях, вместе взятых, раз и навсегда.

Очень медленно и нежно он прижался бедрами к ее бедрам, и твердый фаллос уперся ей прямо в поясницу. Луиза тихо ахнула.

– Но как…

– Позволь мне думать об этом, Луиза. – Его рука легла на завязки ее ночной рубашки. – Только сначала я должен избавить тебя от этого кокона.

– Не смей!

Но Сомертон уже развязал ленточки, и рубашка скользнула по плечам вниз. Луиза вскрикнула, когда груди оказались ничем не прикрытыми, и закрыла их руками.

– Нет. – Он поцеловал ее шею и осторожно убрал руки. Ночная рубашка опустилась на бедра. Сомертон на мгновение отстранился, чтобы не мешать процессу падения, и она оказалась на полу. – О мой Бог! – воскликнул он, отпустил ее руки и накрыл ладонями груди. – Луиза, и ты так долго прятала от меня все это?

Она опустила глаза и увидела, как его загорелые руки ласкают ее белую кожу, подушечки больших пальцев теребят соски. Она судорожно вздохнула и ощутила дрожь в коленках.

– Не бойся, – шепнул он, – я тебя поддержу.

И он сделал, что обещал. Его мускулистые бедра прижались к ее бедрам, поддерживая ее ослабевшее тело, а живот стал как колыбель. Она откинулась назад, прислонилась к широкой груди и почувствовала опору, прочную и надежную, словно скала.

– Вот так. Прислонись ко мне. Позволь мне касаться тебя. Дай рассмотреть, какая ты красивая.

Его голос звучал в ухе, пальцы ласкали груди, и она таяла под его ласками.

– Ты только посмотри, как заходящее солнце ласкает твою кожу, Луиза. – Он провел рукой по ложбинке между грудями. – Знаешь, как сильно я тебя хочу? Как давно я тебя хотел? Мне кажется, я хотел тебя с той самой ночи, когда ты пришла ко мне в комнату в туго завязанном халате, посмотрела серьезными глазами и попыталась успокоить свою чертову собаку. Уже тогда я чуть было не поцеловал тебя.

Его рука опускалась все ниже, описывая ленивые круги на гладком плоском животе, а другая рука продолжала ласкать ставшие необычайно чувствительными соски.

– Но ты же считал меня мужчиной!

– Ты была тобой. Под чужими одеждами ты была Луизой. Я хотел тебя, что бы ни было на тебе надето, кем бы ты ни была. Я хочу тебя утром. Я хочу тебя в полночь. Я хочу тебя на своем письменном столе, в кресле и в купе поезда. Как только ты входишь в комнату, я думаю лишь о том, чтобы войти в тебя. – Он наклонился и провел языком по ее плечу. А его рука, лежавшая на животе, опустилась еще ниже, и теперь пальцы играли кудрявыми волосками. – Ты здесь, со мной, Луиза, и готова принять меня, я это чувствую. Если я опущу руку еще ниже…

Его рука скользнула между ног. Луиза ахнула и смущенно сжалась. Но другая рука мужчины обхватила ее туловище под грудями и удержала на месте. Его фаллос сильно упирался в ее поясницу.

– Тише, любовь моя. Всему свое время. Прижмись ко мне. Позволь мне касаться тебя. Впусти меня внутрь.

Он шептал ей в ухо нежные слова, баюкая, как ребенка.

– Вот так, милый Маркем, всегда такой сильный и храбрый. Позволь мне стать твоей силой, разреши взвалить на себя твою ношу. Я хочу заботиться о тебе. Это мое самое большое желание. И именно это тебе нужно, не так ли?

Его палец с потрясающей медлительностью стал раздвигать нежные складки.

– Ах! – вскрикнула она. Ей следовало устыдиться, не позволить такие неслыханные вольности. Но как же это было приятно! Луиза млела под его смелыми ласками и в конце концов поняла, что сейчас взорвется, если не получит большего.

– Ты такая влажная, – шептал Сомертон. – Влажная и мягкая. И ты хочешь меня. Скажи это вслух.

– Я хочу тебя.

Его палец медленно скользнул между складками и коснулся такого чувствительного местечка, что она, не сдержавшись, громко выкрикнула его имя. Ощущения были ни с чем не сравнимыми.

– Вот так, – сказал Сомертон и снова поцеловал ее шею. – Прекрасно. – Он убрал палец.

– Нет! Пожалуйста!

– Что именно ты хочешь, дорогая?

– Пожалуйста, продолжай… – Она не могла найти походящих слов.

– Продолжать трогать тебя там? С удовольствием.

Сомертон снова нащупал маленький бугорок чувствительной плоти, средоточие восхитительных ощущений, и Луиза выгнула спину, радуясь новым открытиям. Она никогда не думала, что может чувствовать нечто подобное.

– Дорогая, разве ты никогда не трогала сама себя? – спросил он. – Неужели ты себя не знаешь?

– Няня говорила, что это дурно и безнравственно, – прошептала Луиза. – Она утверждала, что я могу заболеть.

Сомертон легонько прикусил мочку ее уха.

– Ты сама видишь, что это очень приятная болезнь, дорогая. Но в любом случае теперь у тебя есть я, абсолютно безнравственный муж, негодяй без стыда и совести, который будет тебя трогать там каждую ночь.

– О! – Сказать она ничего не могла. Слишком велико было напряжение и слишком сильно наслаждение.

В тот момент, когда Луиза уверилась, что сейчас воспарит ввысь или растворится в неземном блаженстве, Сомертон убрал палец от чувствительного комочка плоти. Она разочарованно заворчала.

– Терпение, дорогая. Чем дольше ждешь, тем больше награда.

Луиза едва не плакала от желания. Она прижималась бедрами к его пальцу и молила, но Сомертон только рассмеялся. Он опять медленно раздвинул складки и скользнул внутрь.

– Сомертон! – ахнула она.

– Ты такая тугая и влажная. Сожми мой палец. Сможешь?

Мышцы Луизы сжали палец, который стал двигаться вперед-назад, вперед-назад…

– О, моя девочка, мой страстный Маркем. Да!

Она ни о чем не могла думать, только о пальце мужчины, который был в ней, дразня ее, даря блаженство.

– Дорогая, я больше не в силах ждать. – Его голос стал хриплым, создавалось впечатление, что мужчина испытывал мучительную боль. – Я должен оказаться внутри тебя.

Палец исчез, сильные руки взяли ее за талию и подняли. В нее уперлось что-то, намного большее, чем палец. Мир сместился, Луиза ничего не понимала. Сомертон что-то делал за ее спиной, удерживая на месте сильными руками.

– Раздвинь ноги, дорогая. – Хриплый шепот стал едва слышным. – Откройся для меня.

Луиза послушно раздвинула ноги и ощутила нечто очень твердое, обтянутое бархатистой теплой кожей. Это нечто сильно прижималось к ее нежным складкам.

– Боже… – пробормотал Сомертон.

Какое-то время он стоял, прижавшись к ней. Его фаллос уже был готов войти в ее тело, но Сомертон медлил. В момент, предшествующий соединению их тел, Луиза смогла прочитать его мысли. Она почувствовала, что он собирает остатки самоконтроля, оттягивая финал, сдерживаясь из последних сил.

Ради нее.

– Сомертон, – проговорила она.

Он мягко обхватил ее левой рукой, а правой уперся в стену у окна.

Он весь был покрыт потом, она тоже. Оба тяжело дышали. Луиза накрыла ладонью его руку, прижатую к стене.

И услышала низкий рык. Не в силах больше терпеть, Сомертон начал входить в нее. У Луизы перехватило дыхание. Она закричала, потрясенная восхитительным ощущением наполненности, его силой и умением.

– Не двигайся, – прохрипел он.

Его могучие бедра на мгновение замерли, сильные руки уверенно поддерживали ее.

Но вот его бедра двинулись назад, потом снова вперед.

– Еще, Луиза? – спросил он.

– О да, еще!

Сомертон издал животный рык и начал ритмично двигаться в ней, и Луиза ощутила, как поднимается ввысь. Ее тело стало невесомым, растворилось в водовороте ощущений. Все возраставшее напряжение стало невыносимым.

Сомертон двигался все быстрее и быстрее. Луиза утратила способность мыслить – теперь она могла только чувствовать. И вот мир вокруг нее взорвался разноцветным фейерверком. Ее тело сотряс оргазм, подобного которому она еще никогда не испытывала. Да что там говорить, она вообще ничего не испытывала в постели с мужем. Она забилась в сладких судорогах, услышала крик Сомертона и почувствовала, как сжались его руки, напряглось тело, и в нее излилась горячая струя его семени.

Глава 23

Затуманенные страстью мозги Сомертона понимали только одно: рядом с ним его жена, которая только что подарила ему рай на земле и приняла в себя его семя. От нее пахло согретыми на солнце кипарисами. Это Луиза, его жена.

Маркем стал его женой. Перед Богом и людьми.

Сомертон все еще упирался рукой, поддерживая тело Луизы, но совсем не ощущал ее веса. Он наклонил голову и ткнулся носом ей в шею. Разрядка была очень сильной, и он еще чувствовал покалывание и тяжесть в паху. Возможно, теперь так будет всегда.

Постепенно вокруг него стал проявляться окружающий мир. Последний луч заходящего солнца, исчезающий за холмами на западе. Звук тяжелого дыхания Луизы. Маленькая, скудно обставленная комната, еще несколько минут назад казавшаяся деревенским сараем, но теперь ставшая вполне подходящей.

Луиза пошевелилась, словно очнулась от сна.

– С возвращением, – тихо сказал Сомертон. – Я же говорил, что кровать вовсе даже не нужна.

Она слегка подалась вперед.

– Я очень тяжелая?

– Только не сейчас.

Слова уничтожили близость. Почему он не сумел найти другие? Они всегда легко приходили к нему во время дебатов в конгрессе, но сейчас куда-то попрятались.

Луиза снова пошевелилась. Его фаллос выскользнул из ее тела – все еще большой, блестящий от влаги. Она повернулась к мужу, опустила глаза и в панике ахнула, словно никогда не видела ни мужского фаллоса, ни изливающегося из него семени. Поднырнув под руку мужа, она подбежала к кровати, легла, подняла ноги и уперлась в стену.

– Какого черта ты делаешь? – изумленно пробормотал Сомертон.

– Мне кажется, оно вытекает, – пожаловалась она.

Сомертон отклеился от стены и подошел к кровати.

– Ты в своем уме? – осведомился он.

Луиза повернулась к нему. Она чуть не плакала.

– Ты не понимаешь! Если мы упустим этот шанс…

Сомертон несколько мгновений растерянно взирал на нее, ничего не понимая, а потом ощутил, как в груди поднимается смех. Он поспешно отвернулся, чтобы Луиза не увидела, как он улыбается – она слишком остро реагировала на насмешки, – и направился к буфету. Достав бутылку амаретто, он налил им обоим по щедрой порции.

Вернувшись со стаканами к кровати, он уже справился со смехом. Луиза так и лежала, подняв ноги. Повернув к нему встревоженное лицо, она жалобно сказала:

– Боюсь, нам придется сделать это еще раз.

Граф глубоко вздохнул и протянул ей стакан.

– Сядь, дорогая.

– Но я…

– Сядь и выпей.

Луиза неохотно опустила ноги и села. Она взяла стакан, сделала глоток и снова заговорила:

– Прости меня, пожалуйста. Я должна была проявить осторожность. Хотя именно ты предложил заняться этим стоя. Это была глупая идея…

Граф зажал ей ладонью рот:

– Прекрати. Я этого не вынесу.

У нее округлились глаза.

– Луиза, я чрезвычайно польщен… – Господи, как же сказать все это? – Да, я польщен, что ты так высоко ценишь… субстанцию, которая… вырабатывается в моем теле. Но уверяю тебя… – Еще один глубокий вдох. Только бы не расхохотаться. – Уверяю тебя, достаточное количество этой субстанции все еще осталось внутри тебя…

– Сомертон, я чувствую, как она вытекает!

Он прикусил губу. В конце концов, зачем спорить? Это, в конечном счете, в его интересах.

– Тогда мы просто повторим все от начала и до конца. Хорошо?

Луиза опустила голову и заглянула в стакан.

– Мне очень жаль. Я не хотела утомлять тебя. Ты успеешь восстановить силы к завтрашнему вечеру? Или нам лучше подождать до субботы?

Она не может говорить серьезно. Вероятно, она смеется в стакан с амаретто.

– Дорогая, ради блага народа Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа я готов на любые жертвы. Даже на повторение акта сегодня же.

Она подняла голову:

– Сегодня?

Граф торжественно кивнул:

– Именно так.

– Но это же невозможно! – Она растерянно замолчала. – Мужскому телу нужно время, чтобы выработать больше… этого… ну, тебе лучше меня известно правильное название.

– Ты имеешь в виду сперму? – Он глотнул амаретто. – На самом деле, насколько мне известно, достаточное количество ее еще остается в резерве после первого семяизвержения, на экстренный случай… вроде этого… – Граф украдкой покосился на Луизу, но она была абсолютно серьезна.

– Правда? – Ее лицо просветлело. – Понимаешь, просто Петер говорил… он прочитал в медицинском справочнике, что, если делать это чаще, чем раз в неделю, в крайнем случае два раза, можно лишиться жизненных сил, и…

Сомертон неожиданно испытал прилив жалости к бедному Петеру, которому явно не хватало откровенных бесед с близким родственником мужского пола.

Он взял стакан Луизы и поставил вместе со своим на полку у кровати.

– Луиза, дорогая, пусть наш брак был заключен с некоторой поспешностью и в какой-то степени по расчету, но уверяю тебя, я отношусь к обязанностям консорта со всей серьезностью.

Она смотрела на него во все глаза – обнаженная, покрасневшая, восхитительная, розовые соски отвердели. Под его взглядом она нервно облизнула губы – эта привычка сводила Сомертона с ума.

– Это правда?

– Да, – изо всех сил стараясь сохранить серьезность, сообщил он, одновременно избавляясь от одежды. – Я буду прилагать максимум усилий, дорогая, пока у тебя в животе не вырастет следующий принц Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа. Это самое меньшее, что я могу сделать ради порабощенного и страдающего под властью революционеров народа. – Торжественная речь закончилась вместе с одеждой.

У Луизы глаза стали круглыми при виде восставшего фаллоса, явно готового к работе.

– Посмотри мне в глаза, Луиза.

Довольно неохотно она подняла глаза.

– Я обещаю тебе, что не упущу ни одной возможности. – Он взял ее за руки и осторожно уложил на матрас. – Днем и ночью. Я буду копить силы, чтобы заниматься с тобой любовью и изливать в тебя свое семя, пока ты сама не попросишь меня остановиться. – Он наклонился и накрыл ее губы своими. – Даже если при этом я лишусь всех жизненных сил.

– О, я должна сказать… – Сомертон проложил поцелуями дорожку от ее губ к груди и всосал сначала один сосок, потом другой.

– …надеюсь, – все же закончила она, – что жизненные силы в тебе все-таки останутся.

Он завел ее руки за голову и вошел в нее, быстро и глубоко.

– Тебе это нравится, Луиза? – спросил он и начал совершать бедрами круговые движения. Она открыла глаза и тяжело задышала. Он не сводил с нее горящих глаз. – Мой фаллос в тебе, мои руки на тебе, мой рот… – Он впился в ее губы жадным требовательным поцелуем, а бедра стали медленно и ритмично двигаться вперед-назад.

Она – само совершенство. Его Луиза. Его Маркем. Она без труда уловила ритм и стала двигаться ему навстречу. Она наслаждалась его ищущими губами, словно они были сделаны из нектара. В ней все совершенно: негромкие звуки, которые она издает, то, как она выгибает спину, как покачиваются ее груди, как ее мышцы сжимают фаллос. Он стал двигаться быстрее, не в силах больше сдерживаться. Совершенство. Ему было хорошо, так хорошо, как не было никогда в жизни. И многоопытный граф Сомертон не мог не признаться в этом самому себе.

Он чувствовал приближение оргазма.

– Скажи «да», Луиза. Скажи, что хочешь этого.

– Да, – выговорила она, задыхаясь. – Я хочу этого. Дай мне это.

Темп стал еще быстрее, и через несколько секунд она уже кричала, радуясь наступившей разрядке, и он, сделав еще несколько резких движений, излился в ее лоно и, подняв голову, выкрикнул ее имя.

Сомертон без сил рухнул на нее, прижав к кровати своим телом, чтобы она не отвернулась, не покинула его, не ушла.

Луиза обхватила его ногами, крепко прижав к себе.

– Останься во мне, – тихо сказала она.

Сомертон усмехнулся и уснул.


Графа разбудил странный звук. Он открыл глаза и в первый момент не понял, где находится. Перед ним располагалась грубо оштукатуренная стена. Он лежал на животе. На животе? Он никогда не спал на животе! Да еще смяв под левой рукой подушку. Правая рука покоилась на белой простыне.

Чего-то не хватало.

Луиза! Он поднял голову и повернулся на звук.

Она стояла перед очагом и что-то делала с чайником. На ней была тонкая белая сорочка, но пламя очага так высвечивало ее соблазнительные формы, что у Сомертона рот наполнился слюной и фаллос моментально восстал. Что она напевает? Вроде бы какую-то арию. Или нет? Он не смог определить. Качнув бедрами, она повесила чайник на место, и перед мысленным взором Сомертона калейдоскопом пронеслись события предыдущего вечера. Первые брачные отношения у стены, потом продолжение в постели. Страстность его жены. Сильнейший оргазм. А потом забытье, темное и глубокое, – таким сном он не спал с детства.

Сомертон потряс головой. Боли не было. Поврежденные мозги пришли в норму.

Он тихо встал и направился к Луизе. Она, напевая, поворошила кочергой угли. Сердце Сомертона дрогнуло и упало на пол.

В последний момент, почувствовав его приближение, Луиза выпрямилась. Он понятия не имел, как прикоснуться к ней, что сказать. Как мужчина приветствует жену утром после ночи безудержной страсти? Это ему было неведомо. Он всегда покидал кровать Элизабет сразу после завершения плотского акта, чтобы не причинять ей неудобства и случайно не заметить взгляд, полный отвращения.

Но Элизабет теперь была очень далеко, превратилась в некое смутное воспоминание из прошлой жизни.

А его теперешняя жена была рядом. Она ждала его. Напевала. Хрупкий подарок, завернутый в тонкую ткань.

Сомертон поднял руку и, мгновение поколебавшись, неуверенно положил ее на талию жены.

Та тихо вздохнула и прислонилась спиной к его груди.

Граф закрыл глаза, прижался губами к ее волосам и замер, наслаждаясь близостью. Из этого состояния его вывел засвистевший чайник.

Сомертон потянулся, снял его с крюка и поставил на стол.

– Пойдем в постель, – шепнул он.

– Но чай…

– Чай может подождать.

Глава 24

Горячее августовское солнце сплавило платья Луизы с ее кожей, а ведь было только десять часов утра. Она наклонилась, срезала еще одну розу, положила в корзинку и направилась к ящикам с травами, стоящими в тени кипарисов.

В Германии она никогда особенно не интересовалась садоводством. Сады – это место, где можно гулять, любоваться растительностью, а также срывать цветы и фрукты к столу. Для работы в них существовала небольшая армия садовников, которые при ее приближении сливались с окружающим пейзажем. Луиза была слишком занята государственными делами, чтобы интересоваться искусством и наукой выращивания кустов и деревьев.

Но теперь в ее распоряжении было много времени, даже слишком.

Она срезала немного базилика и розмарина и как раз потянулась за петрушкой, когда ей на плечо легла тяжелая рука.

Луиза испуганно вскрикнула, развернулась и занесла руку с садовыми ножницами для удара. Сомертон легко уклонился.

– О боже! – воскликнула она. – Ты не должен так подкрадываться!

– Я предпочитаю выражение «тихо подходить», – с оскорбленной миной сообщил граф. – Слово «подкрадываться» мне представляется вульгарным.

– Тем не менее ты именно этим и занимаешься. Вероятно, невозможно отказаться от привычки красться повсюду, после стольких лет выслеживания предателей и убийц. – Она снова взмахнула ножницами.

– Среди прочих, – уточнил граф. – Ради бога, положи эту штуковину. У меня от ее вида кровь стынет в жилах.

Но хотя его голос был, как обычно, язвительным, кровь графа Сомертона больше не была холодной. Совсем наоборот. Граф определенно выглядел теплым. Его кожа приобрела золотистый загар, темные волосы блестели на солнце. А широкие плечи, казалось, могли удержать целый мир. Луиза отвернулась к своим травам, чтобы скрыть улыбку.

Он жив и явно благоденствует.

– Ты снова собираешь травы? Надеюсь, не собираешься совершить еще один обреченный на провал набег на кухню, дорогая?

– Боже упаси. – Она содрогнулась. – Мне просто нравится их запах в доме, вот и все. Я расставлю их в кувшинах на полках и буду лежать в кровати и наслаждаться ароматом.

– Как изобретательно. Не могу дождаться. – Он потянулся к корзинке, достал веточку розмарина и понюхал его.

– Ты гулял? – спросила Луиза.

– Да. Прошелся на холм и обратно. – Холмом он называл гору, расположенную в трех милях по разбитой дороге, на которую он взбирался ежедневно. Как обычно, он ушел сразу после завтрака, одетый в белую рубашку, бриджи и белую соломенную шляпу. Теперь на нем шляпы не было, а рубашка прилипла к телу, обрисовывая каждую мышцу.

Луиза прочистила горло и отвернулась.

– И как всегда, после прогулки было купание в озере?

– Я не хотел обижать жену. – Он пощекотал ее шею розмарином.

Луиза положила ножницы на край ящика.

– Мог бы взять меня с собой.

На мгновение его рука с розмарином застыла.

– Ты так сладко спала. Жаль было тебя будить.

«Я скучала». Слова так и норовили сорваться с языка, но она не могла себя заставить шевельнуть губами и выговорить их. Это абсурд. Уже две недели они занимаются любовью при каждом удобном случае, в любое время, в любом месте и в любой мыслимой позиции: на берегу озера и у ствола кипариса, на столе и на полу. Каждую ночь спят рядом, крепко прижимаясь друг к другу, словно желая слиться воедино.

Тогда почему простое признание в том, что она скучала, когда он покинул их супружескую постель утром и ушел на несколько часов бродить по тосканским холмам, казалось ей нарушением некого невысказанного пакта между ними?

Большое тело Сомертона прижималось к ее спине. Оно было влажным от быстрой ходьбы и чистой речной воды. Ее тело сразу откликнулось на немой призыв, наполнившись теплотой желания. Подняв руку, она нежно погладила шелковистые волосы и судорожно вздохнула, когда его руки накрыли ее груди.

Она повернулась в его объятиях и положила ладони ему на щеки, но не поцеловала, как обычно, предпочитая беседе безмолвное слияние губ, рук и тел, а спросила:

– Ты счастлив здесь?

Глаза Сомертона, горящие желанием, открылись. Последовало секундное, но очень много говорящее колебание, и он уверенно сказал:

– Конечно, дорогая. – Он взял ее руку своею и поцеловал ладонь. – А ты?

– Да. – «Говори. Скажи что-нибудь. Укажи выход из тупика». – Я не хочу уезжать, – поспешно проговорила она.

Его напряженные глаза немного смягчились, после чего брови удивленно поползли вверх:

– Извини, не понял.

– Утром, проснувшись, я долго думала. А что, если Олимпия не приедет? Если уже ничего нельзя изменить?

– Полагаю, тогда мы сами поедем в Германию, дорогая. – Он легко пожал ее руку. – Я же дал тебе обещание.

– А что, если я не хочу, чтобы ты его выполнял? – едва слышно прошептала она.

Выражение лица Сомертона не изменилось. Над их головами вспорхнули и улетели сидевшие на кипарисе ласточки.

– Что ты имеешь в виду?

– Послушай. Всю жизнь меня растили для трона. Мое воспитание, образование – все было направлено на то, чтобы я соответствовала будущему положению. Месту, которое предназначено мне Богом, – так говорил мой отец. Моя жизнь, выбор мужа, обязанности – все это было справедливой платой за роскошь и привилегии. Я, конечно, благодарна, но…

– Кажется, я тебя понял. – Он взял ее другую руку, прижал обе к груди. – Ты почувствовала вкус свободы. Простая жизнь, немного страсти. И теперь тебе не хочется возвращаться в замок. Ты даже боишься этого возвращения.

Сомертон взглянул на солнце, потом снова на нее. Его лицо оставалось непроницаемым. Луиза не могла себе представить, о чем он думает. У нее отчаянно билось сердце. Одобряет ли он ее признание? Чувствует ли себя польщенным? Намерен ли согласиться? Немного страсти. Неужели это все, что он может сказать о двух неделях восхитительного удовольствия и близости, о которых она не смела даже мечтать? Неужели все это для него так мало значит?

А может быть, он вообще не понял, что она пытается сказать?

– Ты же понимаешь, это невозможно, – наконец сказал он. – Твоя жизнь там, и ты не можешь закрыть на это глаза. Ты та, кто ты есть.

Луиза почувствовала, что падает с огромной высоты и внизу нет никого, кто смог бы подхватить ее.

– Да, конечно, я только хотела сказать…

– Олимпия приедет, никуда он не денется. И ты должна будешь действовать. С Божьей помощью мы восстановим тебя на троне. Жизнь пойдет своим чередом. И кроме того, я подозреваю, что в другом месте ты не будешь счастлива. В конце концов, именно цель не позволяет человеческому существованию стать невыносимым.

– Наверное, ты прав, – пробормотала она, чувствуя холодное оцепенение.

– Ну и это, конечно, тоже делает существование терпимым и иногда даже приятным. – Он выпустил ее руки и стал медленно ласково целовать. Луиза могла бы назвать его действия любящими, если бы на его месте был другой мужчина, который ее любил. Она вся отдалась поцелую, рукам, которые ее лениво ласкали. Дрожащими пальцами расстегнула его рубашку и погладила теплую грудь, свидетельство его силы. Где-то под каменными мышцами ровно билось сердце. Приложив ухо к груди, она слышала его биение.

– Ты так красив, – сказала она, – красив грубой мужской красотой. Ты словно сошел со старинной римской монеты. Иногда мне кажется, что сам Цезарь укладывает меня в постель.

Сомертон поднял ее на руки и усадил на каменную скамейку, теплую от жаркого солнца. Он поднял ее юбки и опустился на колени, раздвинув ее голые ноги. Луиза задрожала в предвкушении наслаждения.

Его рот был горячим и знающим, а язык безошибочно находил самые чувствительные места. О, этот мужчина отлично понимал, что доставляет ей максимальное удовольствие. Она громко стонала, всецело отдаваясь животной страсти.

Что ж, по крайней мере у них было это – мощное желание, владевшее обоими. Когда плоть конвульсивно сжалась под его губами, она не сомневалась, что Сомертон наслаждается ее реакцией. А когда он поднял ее, сел на скамейку и усадил верхом себе на колени, она знала, что толстый жезл, упирающийся в нежные складки ее плоти, будет твердым словно камень. Он проникнет внутрь ее и до краев наполнит первобытной энергией зверя, спаривающегося с самкой на природе.

И Луиза предалась бешеной скачке, потому что это была единственная доступная ей радость. А когда ее настиг еще один восхитительный оргазм, она откинула голову и выкрикнула имя Сомертона, повествуя всему свету о своей любви. Она услышала его крик и сильно прижалась к мужу, уткнувшись лицом ему в шею. Некоторое время оба молчали. И это было их общее молчание, не тяготившее ни его, ни ее.

Ей не хотелось двигаться, хотя солнце стало обжигающим, а тело мужа казалось даже более горячим. Воздух был густым и тягучим и окутывал их, словно плащом. Вероятно, им следует вместе пойти к озеру и искупаться.

– Сомертон.

– Да, Маркем?

Луиза улыбнулась. Он все еще иногда называл ее Маркемом, когда его неизменный самоконтроль ослабевал и он находился так близко к счастью, как позволял себе. Это было его самое нежное слово.

– Я еще хотела сказать… про задержку. – Слова, которые не выходили у нее из головы уже три или четыре дня, оказалось легче произнести, чем она считала.

– Что у нас задерживается? – лениво спросил Сомертон. Его голос звучал расслабленно и сонно. – Обед?

– У меня задержка. Думаю, у нас будет ребенок. – Охватившее ее чувство было очень необычным. Она впервые поделилась такой интимной подробностью с мужчиной. Вот только никак не могла подобрать название этому чувству.

– Понимаю. – Сонливость как рукой сняло.

Луиза подняла голову:

– Ты рад?

Сомертон устремил на нее тяжелый взгляд:

– Ты уверена?

– Разумеется, я ни в чем не уверена. Прошло всего несколько дней. Но я думаю… Понимаешь, раньше у меня никогда не было задержек, даже на один день. Поэтому я решила поделиться с тобой. – Она покраснела. Черт бы тебя побрал, Сомертон, и твой проницательный взгляд тоже.

Он выпрямился, снял ее с колен, посадил рядом, дал носовой платок и встал.

– Очень хорошо. Прекрасные новости. – Его физиономия стала мрачной. – Приятно осознавать, что я так быстро выполнил свой долг. Естественно, я к твоим услугам и в будущем, если потребуется наполнить детьми королевскую детскую.

Луиза вскочила:

– Что, черт возьми, это значит?

– Не помню, говорил ли я тебе это, дорогая, но я очень рад, что твой язык не стал слащаво-сентиментальным после того, как ты стала носить платья.

– Не будь скотиной! Я не хотела пока говорить тебе. Слишком рано. Возможно, дело в чем-то другом, или я просчиталась. В общем, все может быть. Но мне казалось, ты обрадуешься. Я думала, ты тоже хочешь ребенка от меня.

Граф остановился и взглянул на нее сверху вниз. Его лицо было мрачнее тучи.

– Я рад.

– Ты выглядишь так, словно я только что зачитала тебе смертный приговор.

– Естественно, я рад. Ведь именно ради этого мы две недели так старались – спаривались, как кролики. Чтобы в королевском животе зародилась новая жизнь.

В горячем неподвижном воздухе раздался странный звук.

Человек!

Кажется, это тихое, но отчетливое покашливание.

Где-то рядом мужчина.

Луиза в панике прислушалась к скрипу гравия под ногами незнакомца у себя за спиной. Она взглянула на мужа, пытаясь угадать по его лицу, кто это.

Выражение его лица было именно таким, какого она больше всего опасалась, – угрюмым и враждебным.

Он положил руку ей на плечо и повернул лицом в направлении звука.

– Ваша светлость, – громко сказал он. – Какое удивительное совпадение! Мы только полчаса назад говорили о вас.


– Хорошее жилище, – сказал герцог Олимпия, указав наполненным вином стаканом на белые стены. – Маленькое, конечно, но молодоженам больше и не нужно.

Луиза дернулась, чтобы встать и подойти к очагу. Надо поворошить угли, иначе огонь погаснет… Вот только огонь уже давно не зажигали – после того как пришла очередная волна жары. Но Сомертон положил тяжелую руку ей на плечо и не позволил трусливо сбежать. В конце концов, Олимпия – ее дядя.

– Мы вполне удовлетворены жильем, – сказал он.

Олимпия мягко улыбнулся:

– Я так и думал.

Луиза, сидя рядом с Сомертоном, заерзала. Даже не глядя на нее, он точно знал, что она густо покраснела. Она снова попыталась высвободиться, но он удержал ее на месте. Она должна остаться рядом с ним. Вместе против ее дяди. Только так можно не позволить этому хитрому дьяволу взять на себя слишком много.

Он так и думал. Интересно, как долго Олимпия стоял в саду, в тени кустов? Сомертон вспомнил, как испуганно вспорхнули и разлетелись птицы. Это было как раз перед тем, как он задрал юбки жены и опустил голову между ее ног. После этого окружающее перестало для него существовать. Так было всегда, когда он занимался любовью с Маркемом. Он все еще ощущал удовлетворение после оргазма. А потом это сообщение… Она ждет ребенка. Подумать только, в животе Маркема растет его ребенок.

Вспышку радости быстро погасил холодный страх.

Она сказала, что не хочет уезжать. Боже, что она имела в виду? Остаться здесь с ним? Неужели плотская страсть так подействовала на ее мозги? Или у нее солнечный удар?

Его рука, которой он обнимал жену за плечи, напряглась.

Луиза потянулась за стаканом и жадными глотками выпила прохладное белое вино.

Олимпия внимательно наблюдал за ней.

– В любом случае у меня есть новости.

– Лучше бы они действительно были. Это же неприлично так подкрадываться к мужчине и его жене.

– «Подкрадываться» – вульгарное слово.

Сомертон злобно уставился на невинную физиономию Олимпии.

– Пусть так, но многие люди простились с жизнью за меньшие проступки.

Олимпия отмахнулся:

– Поверь мне, племянничек, в нужный момент я отвернулся. Знаешь, я был ужасно занят все время, пока вы тут… ворковали. Было много дел в Италии и еще приходилось внимательно следить за неким судебным процессом по обвинению в убийстве, который сейчас идет в Лондоне.

– Разве вы не должны были внимательно следить за событиями в моей стране? – холодно поинтересовалась Луиза.

– Я этим и занимался. Но процесс тоже не мог оставить без внимания, поскольку он напрямую касается жениха твоей сестры Стефани.

– Стефани выходит замуж?

– Полагаю, парень – родственник убитого? – спросил Сомертон, с напряженным вниманием следя за лицом Олимпии.

– Ты попал в точку. И он, к несчастью, обвиняемый. Сегодня утром я получил телеграмму, что его признали виновным и завтра повесят.

Луиза застыла.

Сомертон стиснул ее плечо.

– Не понял. Ты сказал, повесят?

– Боюсь, что да.

Луиза рванулась вперед:

– Но что мы будем делать? И что можно сделать?

– Опасаюсь, что ничего. – Герцог развел руками.

Она вскочила, высвободившись из объятий Сомертона.

– Но вы же герцог, дядя! Вы должны что-то сделать!

– Что, например? Выкрасть его среди ночи из Олд-Бейли? – Он покачал головой. – Конечно, это довольно неожиданно. Смертный приговор представлялся мне маловероятным. Если бы я ожидал его, можно было как-то подготовиться и что-то предпринять.

– Вы и сейчас можете что-то предпринять. – Она обернулась к Сомертону: – И ты можешь действовать. Вы двое контролируете целую армию агентов в Лондоне.

– С какой целью мы должны организовывать какую-то тайную операцию? – спросил герцог. – Чтобы эти двое всю оставшуюся жизнь скрывались? Чтобы принцесса Хольштайн-Швайнвальда рожала детей убийце?

Сомертон не сводил глаз с Олимпии, одновременно всем существом ощущая отчаяние Луизы.

– Кто этот парень? Что он за человек?

– Думаю, ты его знаешь. Или по крайней мере слышал о нем. – Олимпия погладил рукой деревянную столешницу. – Это маркиз Гатерфилд, наследник герцога Саутхема.

– Гатерфилд? Боже мой! И его обвинили в убийстве герцогини Саутхем?

Сомертон потряс головой:

– И сестра моей жены все это время жила с ним?

– Не с ним, нет. Она его защищает в суде.

Луиза упала на стул и схватилась за голову:

– Сомертон, ты можешь что-то сделать. А что со Стефани? Пожалуйста, давайте привезем ее сюда, она немного побудет здесь, с нами…

Сомертон постарался отгородиться от молящего голоса жены.

– Ну, Олимпия, что надо делать?

– О сестре Луизы позаботятся, в этом у меня нет никаких сомнений. Но, боюсь, сейчас нас должны больше беспокоить другие проблемы. – Он несколько секунд смотрел на встревоженную пару. – Не так давно я получил сообщение, что Динглби с группой единомышленников отплыла из Гамбурга на пакетботе в Англию. После этого я ничего о ней не слышал, но ее и, самое важное, главу тайной полиции Хольштайна с тех пор в Германии не видели.

Солнце опустилось ниже, и свет теперь струился сквозь открытое окно, окутывая всех троих удушающим жаром. Сомертон чувствовал, как по спине стекают струйки пота. Он встал, подошел к окну – именно здесь они в первую ночь вступили в супружеские отношения – и задернул занавески. Почему-то это простое действо показалось ему окончательным.

Сколько раз они занимались любовью с тех пор? С момента венчания прошло восемнадцать дней. Предположим, они занимались любовью дважды в день – хотя скорее чаще, – значит, всего получается тридцать шесть раз. Сомертон внезапно понял, что, постаравшись, он может вспомнить каждый раз – где и когда это происходило, в какой позе, как она выглядела, какие звуки издавала, как вела себя во время оргазма. О Господи! Всякий раз он настолько полно растворялся в ней, что возвращение сознания, способности думать и говорить, иными словами, возвращение самого себя всегда оказывалось нежеланным и болезненным шоком.

А теперь пришло время самого неприятного сюрприза. Все кончено.

Он вернулся на свое место рядом с молчащей Луизой и сказал:

– Ясно. У меня только один вопрос: что придумали твои изворотливые, склонные к интригам и махинациям мозги? Что, по-твоему, мы должны делать?

Герцог терпеливо улыбнулся:

– Дорогие мои, ссылка закончилась. Пришло время действовать.

Глава 25

Ночью Луиза проснулась. Поезд стоял.

Она села, едва не стукнувшись головой о крышу купе.

– Сомертон, – тихо позвала она.

Свернувшийся на полу Куинси поднял голову и тоненько заскулил.

Луиза соскользнула на пол и взглянула на койку Сомертона, хотя не сомневалась, что она пуста. Она всегда чувствовала и его отсутствие, и присутствие. Наклонившись, она погладила собачку:

– Где он, малыш? Почему поезд стоит?

А почему вообще поезда останавливаются? Никто не знает. Остановки ночных поездов – это знания, недоступные простым смертным.

Возможно, неправильно перевели стрелку.

Или какие-то беспорядки.

Нет, этого не может быть. Если бы речь шла о беспорядках или какой-нибудь опасности, Сомертон непременно разбудил бы ее. Даже если бы этого не сделал он, ее разбудил бы Олимпия, спящий в соседнем купе.

Она еще раз погладила Куинси, отыскала халат и выскользнула из купе.

Сомертон нашелся на площадке последнего вагона. Перегнувшись через ограждения, он смотрел в пустое, залитое лунным светом поле. Он почти докурил сигару. Поколебавшись, она тронула его за плечо.

Граф не вздрогнул. Не приходилось сомневаться, что он знал о ее приближении.

– Почему не спишь?

– Не спится.

– В Италии у тебя не было проблем со сном.

Он потушил сигару и отбросил ее в сторону.

– Мы больше не в Италии.

Рядом с ним у поручней было много места, но Луиза подошла вплотную и попыталась сдвинуть его стальную руку. Вздохнув, он обнял ее за плечи. Она вдохнула теплый ночной воздух, аромат его кожи. Подувший с гор ветерок унес сигарный дым. Рука мужа была тяжелой и надежной.

– Ты знаешь, почему мы остановились?

– Думаю, чтобы пропустить встречный поезд. Возвращайся в купе, дорогая. Завтра у нас будет трудный день.

– Почему, – спросила она, – ты называешь меня дорогой, только когда стараешься держаться официально, а Маркемом – если хочешь выказать приязнь?

Сомертон не ответил.

– Ладно, не хочешь – не говори. Где мы?

Граф мотнул головой в сторону темного ночного неба.

– Мы только что выехали из Австрийских гор. Если присмотришься, увидишь на южной стороне их вершины. Часа через два будет Хунхоф-Баден.

– Люди Олимпии встретят нас там?

– Да. По его сведениям, революционеры слабее всего в западной провинции, там тебя поддерживает большинство населения. Во всяком случае, так утверждают шпионы Олимпии, и у меня нет оснований сомневаться в их сведениях.

– А потом мы будем штурмовать дворец?

– По плану твоего дяди – да.

– А какой у тебя план? Что ты думаешь об этом?

Рука, лежащая у нее на плече, пошевелилась.

– Так что? – поторопила Луиза. – Ты же не мог не думать обо всем этом по дороге. Расскажи мне. Мы вроде бы всегда хорошо понимали друг друга.

– Этот ребенок…

– Если он есть.

– Если он есть… – Сомертон некоторое время молчал. – Ты уже наверняка поняла, что я лучше знаю, как делать детей, чем как их воспитывать. Элизабет и Пенхэллоу сделали все возможное, чтобы оставить мне как можно меньше возможностей омрачать детство Филиппа.

– Это неправда. Они обещали устраивать взаимные визиты. – Она замолчала, поскольку собственные слова показались ей пустыми, никчемными. Именно она попросила его начать новую жизнь в новой семье, и его первый сын, который будет воспитываться в другом доме, в конце концов станет для него чужим. Он будет считать отцом Пенхэллоу.

С севера донесся свисток. Наверное, другой поезд. Тот самый, который они должны пропустить.

Когда Сомертон снова заговорил, его голос был безжизненным:

– Я хочу кое-что сразу прояснить, чтобы впоследствии не было ненужных вопросов. Я не приспособлен для отцовства. И когда родится этот ребенок, я буду играть как можно более ограниченную роль в его воспитании.

– Не понимаю.

– По работе я всегда даю людям задания, к которым у них есть склонность. Я был бы идиотом, если бы, к примеру, отправил человека, прекрасно подделывающего документы, с заданием кого-то убить.

– Ты сравниваешь отцовство с убийством? – Луиза попыталась засмеяться, но почувствовала пустоту и боль в груди.

– Это всего лишь аналогия. Ты, конечно, захочешь еще детей, и у меня нет никаких возражений против исполнения супружеского долга, конечно, после того как ты благополучно родишь и отнимешь ребенка от груди…

– Ты сошел с ума?

– Но я не могу позволить себе повторять ошибки, которые привели к катастрофическому завершению семь недель назад.

Луиза отпрянула, но сильная рука удержала ее на месте. Как он может говорить такие ужасные вещи совершенно спокойным холодным тоном!

– Наоборот, мне кажется, ты именно это и делаешь. Ты заранее обособляешься от семьи, от ребенка.

– Это совсем не одно и то же, – примирительно сказал он. – Мы с тобой – замечательные партнеры… если, конечно, я себе не льщу. Между нами существуют взаимное уважение и удовлетворительная сексуальная связь.

– Удовлетворительная?

– В общем, у нас есть основа для счастливого брака.

– Ты не выглядишь счастливым.

– Счастье, дорогая, вещь недостижимая. Брак можно считать удачным, если партнеры стараются причинить друг другу как можно меньше неприятностей.

– Звучит не слишком привлекательно.

– Дорогая, я не могу тебе дать то, чего не имею.

– Возможно, ты не знаешь, что у тебя есть, не представляешь, как извлечь это из тайников своей души.

Сомертон замолчал. Запели рельсы. Издалека донесся глухой рокот.

– Ты сделала неправильный выбор, дорогая. – Его голос оставался безжизненным, лишенным эмоций.

– Что же я неправильно выбрала?

– Меня.

Луиза могла бы вынести эти слова, если бы они были сказаны угрюмо, под влиянием меланхолии, навеянной солнечным светом на горных вершинах. Но они были произнесены с пугающим безразличием, как будто он тщательно продумал все детали и пришел к определенным логическим выводам.

– Знаешь, до того как прийти сюда, я лежала и думала о тебе, – сказала она. – Я благодарила судьбу за то, что у меня самый лучший муж, – умный и проницательный правительственный агент, один из лучших в Европе, решительный и безжалостный, неутомимый в постели. Я собственными глазами видела, как далеко он готов пойти, чтобы меня защитить. Только он может вернуть мне трон и дать моему народу свободу.

– Ты ошибаешься. Я ужасный муж, а отец вообще никакой. А последний разработанный мной план только случайно не закончился грандиозным провалом. – Он посмотрел на свои ладони. – Одному Богу известно, что будет с нами через несколько недель… или лет, если до этого дойдет. Видишь ли, дорогая, моя звезда уже закатилась, а твоя еще только восходит.

– Что за меланхолическая чушь! Должно быть, всему причиной – вино в вагоне-ресторане. Ужасная гадость! Я сама пожалуюсь в компанию!

Сомертон продолжал разглядывать руки. Его большие ладони были пересечены глубокими линиями и испещрены мозолями.

Луиза накрыла его руки своими.

– Я доверяю этим рукам. Я верю тебе.

Он аккуратно высвободился и ухватился за перила.

– В любом случае уже поздно поворачивать назад. Жребий брошен.

Рокот стал громче. Поезд задрожал. Луиза тоже взялась за перила и склонила голову к Сомертону.

Мимо пронесся встречный поезд, ритмично стуча колесами.

Он исчез так же быстро, как появился, и снова повисла тишина.

В душе Луизы царил мир. Несмотря ни на что, она была спокойна. Она вспомнила ужас на лице Сомертона, когда Пенхэллоу схватил ее и приставил к горлу нож, как он нежно обнимал ее, когда выносил из конюшен на Итон-сквер. Памела говорила, что он много ночей провел у ее кровати.

Неужели это был тот же самый человек, который только что произнес эти холодные слова?

– Сейчас поедем, – сказал Сомертон.

Луиза с наслаждением вдохнула чистый горный воздух.

– Да. Скоро Хунхоф. А потом начнется самое главное. Мы возьмем штурмом дворец, мы вернем трон, мы…

– Прошу прощения. Мы?

– Конечно. Ты, я и Олимпия. И все подданные, которые сохранили мне верность.

– Моя дорогая, ты ошибаешься. – Он выпустил наконец из рук перила и обнял жену за плечи. – Олимпия и я действительно будем, как ты выражаешься, брать штурмом дворец, а ты останешься в безопасном убежище.

– Я вовсе не намерена отсиживаться…

– Это не обсуждается, дорогая…

– Не называй меня так!

– Я могу называть тебя, как пожелаешь, но это действительно не обсуждается. Ты очень много значишь для своего народа, поэтому останешься в безопасном месте, пока не будет покончено со всеми революционерами.

Какой свежий воздух. Интересно, почему он кажется серебристым.

– Понятно. – Она поднырнула под его руку, отвернулась и сделала шаг к двери. – Так и должно быть. Защищай королеву любой ценой.

– Моя дорогая…

Луиза рывком распахнула дверь.

– Мой дорогой Маркем. – Сомертон, как и прежде, смотрел куда-то вдаль. Его гордый нос был задран, словно он принюхивался к воздуху. – Ты очень много значишь и для меня.

Она застыла, сжимая в руке дверную ручку. Лунный свет покрыл темные волосы ее мужа серебром.

Черт бы его побрал. Как у него это получается?

– Рада это слышать, – тихо сказала она, – потому что я, кажется, не смогу без тебя жить.

Она вошла в вагон, захлопнув за собой дверь. Как раз в это время послышался свисток и поезд наконец тронулся.


Сомертон обнаружил жену на своей койке. Она, свернувшись в клубочек, крепко спала. Куинси посапывал у ее ног.

– Маленькая упрямица, – пробормотал Сомертон. Затянув потуже пояс халата, он вышел из купе.

Олимпия, ехавший в соседнем купе, крепко спал, о чем свидетельствовал громкий храп. Сомертон постучал, и храп моментально прекратился.

– Тебя выставили за дверь? – полюбопытствовал герцог, широко зевая.

– Наоборот. В данный момент Луиза крепко спит на моей койке. – Это была чистая правда.

Олимпия еще раз зевнул и сделал рукой приглашающий жест.

– Может быть, вы изволите войти, ваше высочество?

Его слова задели Сомертона, хотя лицо его осталось непроницаемым. В купе было душно. Он подошел к окну и открыл его. Ворвавшийся поток холодного воздуха быстро успокоил нервы.

– Если можно, говори быстрее. Я – старый человек и нуждаюсь в полноценном отдыхе.

– Я хотел спросить о твоих планах, дядюшка. Ты в них уверен?

– Настолько уверен, насколько это возможно в создавшихся обстоятельствах. Народ недоволен анархистами. Люди уже начали понимать, что революционеры не только не выполнили свои обещания, но и в будущем не собираются этого делать, а богатство страны расходуется на личные нужды правителей. Особенно люди недовольны тайной полицией.

– Глава которой в данный момент отсутствует?

– Да. Я считаю, что он отправился в компании мисс Динглби в Англию.

– С какой целью?

– Конечно же, захватить Стефани. Она – единственная принцесса, которую Динглби знает, где искать. Учитывая недавние беспорядки в провинциях, которые едва не закончились мятежом в Хунхофе, заговорщики, по моему мнению, решили посадить на трон номинального главу, напоминающего о прежних днях, – это поможет успокоить людей.

Сомертон отвернулся от окна. Олимпия сидел на койке. Его лицо было очень усталым, хотя глаза оставались ясными, проницательными и явно не упускали ни одной детали.

– Это известно точно?

– Я опираюсь на сведения от своего источника.

– А какие меры предосторожности приняты, чтобы защитить Стефани? Мною руководит вовсе не праздное любопытство. Моя жена очень привязана к сестрам.

Олимпия улыбнулся:

– Да, я знаю. Я отправил соответствующие телеграммы. О Стефани позаботятся. Да и в судебном процессе по делу ее любовника наметились перемены к лучшему. Думаю, они скоро поженятся. И чем скорее, тем лучше.

– А как насчет дома, где останется Луиза, пока мы будем разбираться с заговорщиками? Его владельцы вне подозрений?

Олимпия встал, поднял руки и сделал попытку потянуться. Из-за его гигантского роста и низкого потолка она не удалась.

– Никто не может быть вне подозрений. И кому, как не тебе, это знать?

– Но все же ты именно мне доверил свою самую большую драгоценность.

– Разве я ошибся, лорд Сомертон?

Граф скрестил руки на груди. Тонкий шелк халата скользил под руками.

– Возможно, ее высочество ждет ребенка.

Брови герцога взлетели на лоб:

– Правда? Отличная работа. Мои поздравления, племянник.

– Оставь свои поздравления при себе. Еще рано говорить уверенно, но мы надеемся. Поэтому обеспечение ее безопасности приобретает первостепенную важность. Мне необходимо точно знать, что там, куда ты намерен ее спрятать, ей не угрожает опасность.

– Ты прекрасно знаешь, что я ничего не могу гарантировать.

– Значит, надо подумать об охране. Черт возьми, герцог, она же твоя родная племянница!

Лицо Олимпии смягчилось.

– Мой дорогой друг! Ни в чем на свете нельзя быть абсолютно уверенным. Тебе ли об этом не знать? Мы должны просто как можно лучше делать свое дело. Надо стремиться к идеалу и надеяться, что мы сможем сделать нечто хорошее в этом мире и за это нам впоследствии воздастся.

Сомертон открыл рот, чтобы достойно ответить, но слов не нашлось.

Олимпия положил руку на плечо графа:

– Возвращайся в купе и займись любовью со своей женой, если, конечно, у тебя что-то получится на этой проклятой трясущейся койке. Усни в ее объятиях. И возблагодари Бога за чудесный дар.

Рука Олимпии была тяжелой, и Сомертон, взяв ее за пальцы, убрал со своего плеча.

– Спасибо за совет, мой дорогой дядюшка, – сказал он и пошел к двери.

– Чертов идиот, – пробормотал Олимпия.


Поезд въехал в Хунхоф-Баден незадолго до рассвета. Луиза проснулась без десяти шесть, поскольку ее трясла за плечо сильная рука.

– Маркем, пора, – сказал муж. Он был уже одет и выбрит – щеки еще были влажными. Он быстро помог ей снять пижаму и завязать на груди плотную повязку. Все это было сделано быстро и спокойно, без единого неподобающего движения.

В дверь купе громко постучали.

– Хунхоф-Баден! – крикнул проводник.

Дорожная сумка была уже упакована, Сомертон взял ее и открыл дверь.

– Только после тебя, дорогая.

Луиза с замиранием сердца ступила на знакомую платформу, куда приезжала уже много раз и где ее встречали с букетами дочери мэра и бравурная музыка оркестра местной филармонии. Но этим утром платформа была пустой. На ней топтался только проводник их вагона. Небо на востоке уже порозовело – скоро восход.

– Сюда, – отрывисто бросил Олимпия, и они поспешили вслед за ним по платформе и через здание вокзала на площадь, где на обочине стоял неприметный экипаж с уныло опустившей голову тощей лошаденкой.

Триумфальное возвращение принцессы в Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф.

Поездка оказалась короткой – не более четырех-пяти миль. К тому времени как они свернули с дороги к ухоженному крестьянскому хозяйству, солнце еще не взошло. Белые оштукатуренные стены дома и конюшни мягко светились в размытом свете раннего утра. На пороге дома появилась женщина. Она поспешно сняла фартук и пригладила волосы.

– Ваше высочество! – ахнула она, когда Луиза спрыгнула на землю, одетая в мужской твидовый костюм.

– Тише, тише, только не это. – К ней поспешил Олимпия, схватил женщину за руку и не позволил присесть в реверансе. Он говорил на хорошем немецком языке.

– Примите мою огромную благодарность за гостеприимство, фрау Шуберт, – сказала Луиза.

Женщина покачала головой и жестом указала на дверь. Ее глаза восторженно блестели.

– Прошу вас, заходите в дом.

– Боюсь, мы не сможем остаться, – сказал Олимпия, когда все подкрепились и выпили кофе. – Мы должны добраться до Хольштайна к ночи, а ехать на поезде – слишком большой риск.

– Так быстро? – встрепенулась Луиза. Она взглянула на мужа, лицо которого было жестким и подозрительным. Он пристально разглядывал фрау Шуберт. Таким взглядом судья смотрит на преступника, сидящего на скамье подсудимых.

– Да. – Олимпия сделал последний глоток кофе и встал: – Сомертон?

Граф тоже встал.

– Могу я минуту поговорить с женой наедине?

– Конечно. Я буду ждать в экипаже. Фрау Шуберт, я должен обсудить с вами несколько пустяковых вопросов. – И он протянул женщине руку.

Когда дверь за ними закрылась, Сомертон повернулся к Луизе. Его лицо оставалось суровым, глаза смотрели напряженно.

– Что? – спросила она.

– Я должен тебе кое в чем признаться. В то утро – два дня назад во Фьезоле, как раз перед появлением Олимпии, – я не гулял по обычному маршруту. Я ходил во Флоренцию.

Луиза ждала чего-то другого. Теплого прощания. Наказа беречь себя.

– Во Флоренцию? Зачем?

Граф засунул руку в карман.

– Мне пришло в голову, что я не сделал тебе никакого подарка по случаю нашей свадьбы. А это – долг каждого мужа, независимо от обстоятельств. И я нашел ювелира, который смог ликвидировать мою оплошность. – Он протянул Луизе маленькую прямоугольную коробочку.

Она взглянула на подарок, потом всмотрелась в лицо мужа, и у нее пересохло в горле.

– Почему ты ничего не сказал раньше?

– Потому что тебе, Маркем, с удивительной легкостью удается лишить мужчину смелости в тот самый момент, когда она ему больше всего нужна. Возьми это, пожалуйста. Мне пора идти, и, думаю, не стоит носить с собой в кармане целое состояние, учитывая компанию, в которой я вот-вот окажусь.

Луиза взяла коробочку и подняла крышку. В ней оказалось потрясающее ожерелье из рубинов, каждый в окружении небольших бриллиантов. Центральный камень был больше других – прозрачное винно-красное озеро. Ожерелье действительно было бесценным.

Сомертон неуверенно кашлянул.

– Я вспомнил строку из Книги притч Соломоновых. «Цена ее выше жемчугов»… или что-то в этом роде.

– Очень красиво.

– У тебя, конечно, в сокровищнице горы драгоценностей.

Луиза внимательно посмотрела на лицо мужа – на нем лежали глубокие тени. Лицо было, как обычно, непроницаемым, но теперь это выражение показалось ей маской, призванной скрыть некое другое чувство.

– Но ни одна из них в действительности мне не принадлежит.

– Тогда спрячь это где-нибудь. Полагаю, загон для овец – самое подходящее место. Жди от нас вестей через неделю. Если все пойдет хорошо.

Если все пойдет хорошо.

– Сомертон… – Луиза судорожно сглотнула. – Леопольд… – Имя мужа показалось ей странным, почти чужим и одновременно очень интимным.

У него удивленно вытянулось лицо.

– Прошу тебя, будь осторожен. Это ужасные люди… предатели… Я не смогу…

– Уверяю тебя, дорогая, я вовсе не склонен относиться с легкомыслием к людям, пытавшимся убить мою жену.

– Конечно, нет. Думаю, ты ни к чему не можешь относиться с легкомыслием. Но я все равно буду беспокоиться. Так что прошу тебя, ради всего святого, береги себя.

Он поклонился.

– И спасибо за подарок. Я буду его беречь. – Она закрыла коробочку и сделала неуверенный шаг к мужу. Он стоял, сцепив руки за спиной.

– И еще одно, – хмуро сообщил он. – Ты должна заботиться о себе. Не выходи к гостям. Не гуляй за пределами фермы. Ешь полезную еду, побольше отдыхай, и главное…

– Ты мог бы просто поцеловать меня на прощание, – перебила Луиза. – Обнять и сказать: «До свидания, моя дорогая жена, моя помощница, мое сокровище. Буду верен тебе в мыслях и делах. Я буду думать о тебе каждую минуту. Я буду мечтать о тебе в постели. Каждую ночь я буду целовать твою фотографию».

– Так случилось, что у меня нет твоей фотографии.

Луиза отвернулась и прижала коробочку к груди.

– Ты… Ты…

Сильные руки скользнули по ее плечам. Сомертон прижал ее к груди и тихо прошептал:

– Мои люди здесь неподалеку. Если что-то пойдет не так, появится малейшее подозрение, иди на соседнюю ферму и назови мое имя. Не получится – доберись до Баден-Хунхофа и отправь телеграмму мистеру Натаниэлу Райту.

– Райту?

– Да. Я оставил ему соответствующие инструкции. Ему можно доверять. – К ее макушке прикоснулись мягкие теплые губы. – Прощай, моя дорогая жена.

Луиза резко повернулась, но лорд Сомертон уже шагал к двери, на ходу надевая шляпу. Он не оглянулся.


По настоянию фрау Шуберт она удалилась в свою комнату и вымылась в старой оловянной ванне, горячую воду для которой принесла сама хозяйка дома. Она чувствовала слабое недомогание, но посчитала, что это вполне нормально после изнурительного путешествия.

И только одеваясь после ванны, заметила пятна крови на белье, а к вечеру поняла, что надежды не осталось.

Глава 26

Пара мускулистых мужских рук опустилась по обе стороны от ее плеч. Его рот, нежный и требовательный, пахнущий бренди, накрыл ее губы. Его обнаженная грудь потерлась об ее соски, и его бедра опустились на нее – неумолимые, неизбежные. Ее тело наполнилось желанием – все, вплоть до кончиков пальцев. Его поцелуй стал глубже и безжалостнее, и она почувствовала, что задыхается под тяжестью его тела.

– Иди за мной, – сказал он.

Или это было «иди ко мне»?

Она попыталась сбросить удушающую тяжесть. Ее тело подалось вперед, руки впились в…

Ничего. Только воздух.

Луиза села и взглянула на свои руки. Кулаки были судорожно сжаты. Рядом лежали белые подушки. На столе возле кровати тикали золотые карманные часы. Она посмотрела на циферблат – из открытого окна проникал тусклый свет.

Раннее утро. Двадцать пять минут шестого.

Она снова легла среди подушек. Фрау Шуберт собрала их для нее со всего дома. Каждая клеточка ее тела испытывала острое разочарование. Сон был таким реальным! Она чувствовала его тело, тепло кожи, запах бренди. Они снова вернулись в маленький домик во Фьезоле и занимались любовью под жарким итальянским солнцем.

Но Сомертона рядом не было, и жизнь продолжалась без него. Прошло восемь дней с тех пор, как он и Олимпия отбыли в скромном черном экипаже, и с тех пор от них не было никаких известий. Они исчезли без следа, растаяли в нежарком германском лете.

Луиза повернулась к окну.

Сомертон сказал, что даст о себе знать через неделю, если все пойдет хорошо.

Если все будет хорошо.

Ее тело все еще было под властью сна, но тошнотворный страх быстро прогнал приятные воспоминания. Один из них должен был к этому времени прислать ей сообщение, какими бы ни были новости, плохими или хорошими. Значит, новости очень плохие.

Или нет? Она уставилась в щель между занавесками, наблюдая, как начинается утро восьмого дня, стараясь найти причину молчания мужа. Забывчивость или занятость, или невозможность отыскать надежного гонца.

Луиза сбросила простыни и встала.

Невозможно. Если граф Сомертон обещал прислать сообщение, он бы нашел способ это сделать. Если у него была такая возможность. Значит, возможности не было. Иными словами, что-то случилось.

И она должна выяснить, что именно.

Она надела ставший уже привычным мужской костюм, наложила тугую повязку на грудь, умылась.

Небо на востоке быстро светлело, первые лучи солнца уже начали золотить вершины холмов. Луиза надела шляпу и тихо закрыла за собой дверь.

– Ваше высочество!

Луиза испуганно вздрогнула и обернулась. Из амбара к дому шла фрау Шуберт, неся ведра с молоком. Ее ослепительно-белый фартук в предрассветных сумерках светился, словно привидение.

– Доброе утро, фрау Шуберт.

– Почему вы встали так рано? Его высочество особенно подчеркнул, что вы должны больше отдыхать. – Женщина поспешила к Луизе и поставила тяжелые ведра. – Вы должны вернуться в постель. А я сейчас принесу вам завтрак.

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Мне не спалось. Я немного погуляю и вернусь.

– Но его высочество сказал…

– Его высочество отсутствует уже больше недели, фрау Шуберт. От него ни слуху ни духу. – Луиза на мгновение заколебалась, но женщине определенно можно было доверять. Она служила Луизе преданно, словно считала это для себя величайшей честью. – Муж велел мне найти его людей в Гогенгрубене, если у меня появятся основания для беспокойства.

– Но это же три километра, ваше высочество! – Фрау Шуберт явно была шокирована.

Луиза только улыбнулась:

– Уверяю вас, фрау Шуберт, я справлюсь.

– Но вы не должны! А вдруг вас увидят! Сегодня приезжает сын моей сестры – он остановится у меня по пути в Хольштайн. Он сделает все, что надо. – Фрау Шуберт была явно встревожена и расстроена. – Его высочество не хотел бы, чтобы вы подвергали себя опасности.

– Боюсь, время не терпит. Дорога каждая секунда.

– О, молю вас, ваше высочество, позвольте Гюнтеру пойти вместо вас. Ему можно доверять. Он – один из лидеров оппозиции Хольштайна. Вы, наверное, его знаете. Это сын нашего покойного мэра.

– Мэра? Мэра Хольштайна?

– Да. Его зовут Гюнтер Хассендорф, и я бы доверила ему свою жизнь. Он всегда останавливается у меня, когда проезжает мимо. Хороший мальчик, настоящий роялист.

Перед мысленным взором Луизы пронесся смутный образ. Стефани, танцующая на празднике урожая с сыном мэра. Тогда она с ним открыто флиртовала. Луизе даже пришлось потом сделать ей замечание. Стефани заявила, сверкая глазами, что ей все равно, она влюблена в этого парня, а он – в нее, и следующей весной они поженятся. Юный Гюнтер был высоким крепким парнем, но, разумеется, совершенно неподходящей партией для Стефани. Следующей весной он действительно женился, но на дочери очень богатого бюргера. Этого потребовал его практичный отец. Герр Хассендорф мудро решил, что нет никакого смысла, и даже наоборот, опасно связываться с любимой младшей дочерью князя Рудольфа.

– Гюнтер? Ваш племянник – Гюнтер Хассендорф? Тот самый, в которого влюбилась Стефани?

Фрау Шуберт нахмурилась:

– О чем вы, ваше высочество?

– Не важно. Думаю, ему действительно можно доверять. – Она наклонилась и взяла одно из ведер. – Позвольте, я донесу это и помогу с завтраком. Нет, я настаиваю. – И Луиза, отмахнувшись от возражений вдовы, размашистым шагом пошла к дому.

– Но это же никуда не годится! – причитала фрау Шуберт, едва поспевая за ней. – Принцесса несет молоко!

– Уверяю вас, в последние месяцы мне приходилось носить намного худшее. И давайте приготовим плотный завтрак. Я уезжаю в Хольштайн вместе с вашим племянником, как только он прибудет.


– Как это неприятно! – Гюнтер покачал головой. Он говорил очень тихо, пока последние пассажиры выходили из вагона третьего класса. Поезд стоял у перрона центрального вокзала Швайнвальда. – Говорите, они уехали неделю назад?

– Восемь дней. Они уехали по дороге, чтобы не привлекать внимание, и должны были прибыть в Хольштайн в прошлую среду. – Луиза опустила глаза на свои руки. Она не сняла обручальное кольцо, хотя это был необычный для мужчины атрибут. Золото в полумраке вагона слабо светилось.

– Вы знаете, с кем они должны были встретиться?

– Нет. Мой дядя собрал отряд роялистов.

Гюнтер снова покачал головой. Из юноши он превратился в большого сильного мужчину. Он напомнил Луизе Сомертона, по крайней мере телосложением.

– Как неудачно, что меня в это время не было в городе. Иначе я бы точно знал, что случилось или по крайней мере где начать поиски. Но все равно. Существует всего несколько возможных вариантов. Вам все еще преданы многие жители Хольштайна.

– За что я им чрезвычайно признательна, герр Хассендорф. В последнее время меня предавали даже самые близкие люди. Камердинер моего отца Ганс оказался предателем. И гувернантка, которая вырастила и меня, и сестер, – тоже. – Она замолчала.

– А ваши сестры, – спросил Гюнтер, – как они?

– Мне почти ничего не известно. Но надеюсь, что с ними все в порядке. Хочется верить, что они скоро вернутся в Германию и будут здесь в безопасности.

– Принцесса Стефани. Вы что-нибудь знаете о ней?

Луиза заколебалась.

– В последнее время я ничего о ней не слышала. Говорили, что у нее какие-то трудности в Англии.

– Я бы с радостью разорвал ее врагов голыми руками, – хмуро сообщил Гюнтер.

– Знаю, она вам когда-то нравилась, – тихо сказала Луиза.

Он несколько секунд молчал.

– Я надеялся. Но, разумеется, сын мэра не может даже мечтать о женитьбе на принцессе. И отец объяснил мне это вполне понятно. Он всегда повторял, что надо протягивать ножки по одежке.

Луиза кашлянула.

– Надеюсь, мстить никому не потребуется. Мне бы хотелось избежать кровопролития. Я хочу спасти свой народ, установить справедливую власть в стране, которую люблю всем сердцем. – В ее глазах заблестели слезы. – Я хочу отыскать своего мужа, который может сделать очень многое для Хольштайн-Швайнвальда, если только у него будет шанс.

Гюнтер похлопал ее по руке:

– Не бойтесь, мы найдем его. Доверьтесь мне, ваше высочество.

Когда поезд подъехал к Хольштайну, было уже поздно. В животе у Луизы урчало от голода. Гюнтер купил ей булочку с сосиской у разносчика и вывел из здания вокзала через боковой вход.

– Сейчас мы пойдем ко мне домой, – сказал он. – Там вы будете в безопасности, а я пока наведу справки.

– Надеюсь, вашей жене и слугам можно доверять?

Гюнтер побледнел:

– Моя жена умерла в прошлом году от тифа, через два дня после нашего сына.

– Простите, я не знала. Поверьте, мне очень жаль.

– Так было угодно Богу.

Луиза замолчала. А что тут скажешь?

Гюнтер Хассендорф жил в старом доме своего отца, стоявшем в тени Хольштайнского замка. Улицы показались Луизе необычно пустынными. Запоздавшие прохожие шли очень быстро, надвинув шапки на лоб. Луиза украдкой покосилась на серые стены замка – своего родного дома.

Заходящее солнце окрасило верхушки башен в розоватый цвет. В окне комнаты, раньше принадлежавшей ее отцу, горел свет. Луизе стало трудно дышать. Она опустила голову и поспешила вслед за Гюнтером, больше не глядя по сторонам.

Дом мэра стоял чуть в стороне от других – внушительное белое здание с синими наличниками на окнах. Гюнтер негромко постучал в дверь тростью, что уже само по себе было странным. В Хольштайне не было принято запирать двери. Ему открыла молодая женщина в черном платье, поверх которого был надет накрахмаленный белый фартук.

– Добрый вечер, герр Хассендорф, – сказала она, взяла его шляпу и трость.

Гюнтер жестом пригласил Луизу войти.

– Фрида, это герр Маркем, мой знакомый английский джентльмен. Устрой его в голубой спальне, пожалуйста. Он останется на ночь.

Служанка сделала реверанс:

– Да, герр Хассендорф.

Дом был обставлен с явной претензией на роскошь. Поднимаясь вслед за служанкой по главной лестнице, Луиза заметила несколько весьма неплохих предметов в стиле Людовика XIV, прекрасные картины в богатых рамах. Голубая спальня располагалась на третьем этаже и оказалась огромной комнатой с голубыми обоями в китайском стиле, обставленной тяжелой мебелью, обитой синим бархатом. Луиза погладила рукой резную, украшенную позолотой спинку кровати и подумала, что обстановка совсем не немецкая.

– Вам угодно перекусить, герр Маркем?

Луиза кивнула:

– Если это не доставит больших неудобств, принесите мне, пожалуйста, легкий ужин.

Служанка несколько секунд оторопело моргала, глядя на нее, потом сделала реверанс и, пятясь, вышла из комнаты.

Луиза тихо выругалась и швырнула на пол шляпу.

Гюнтер зашел спустя четверть часа, держа в руках шляпу и трость. Он кивнул в сторону подноса с закусками, стоящего на столике у окна.

– Вижу, о вас позаботились. Вам нужно что-нибудь еще?

– Мне нужен только мой муж. Прошу вас, позвольте мне пойти с вами. Мне необходимо что-то делать, а не протаптывать дорожку в вашем красивом ковре.

Гюнтер бросил обеспокоенный взгляд на ковер – великолепное произведение персидских мастеров.

– Это слишком опасно. Вас ведь могут узнать.

Луиза разочарованно фыркнула и отвернулась к окну, которое выходило на Хольштайнский замок, теперь погруженный в темноту.

– Тогда поскорее возвращайтесь. И прошу вас, с хорошими новостями.

Мужчина поклонился.

– Сделаю все, что смогу, ваше высочество. Да, и еще одно… – Он полез в карман.

– Что?

– Ваша комната запирается снаружи. Боюсь, я вынужден – разумеется, только для вашей безопасности – закрыть вас на время, пока меня не будет. Вы не возражаете?

Луиза несколько секунд смотрела на небольшой медный ключ в руке Гюнтера и впервые почувствовала беспокойство.

– Вы уверены, что это необходимо?

– Ваше высочество, поверьте, я глубоко сожалею об этом, но все же не могу отвечать за весь город. Сейчас сосед следит за соседом, слуги идут против хозяев. – Он поднял на Луизу скорбный взгляд. – Я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится под моей крышей.

Луиза вспомнила удивление служанки, косые взгляды прохожих на улице, потом всмотрелась в серьезное лицо Гюнтера. Тот выглядел смущенным, но был настроен решительно.

Она попыталась улыбнуться:

– Хорошо, тогда запирайте дверь, мой друг. Обещаю стойко выдержать заточение.

В ответ мужчина довольно улыбнулся:

– Рад, что вы меня правильно поняли, ваше высочество.

Он поклонился и вышел из комнаты.

В замке повернулся ключ.


После ухода Гюнтера Луиза приказала себе отдохнуть. Она сняла сюртук, легла на необъятную кровать и уставилась в потолок. Но ее ум не знал покоя. Она снова и снова вспоминала – нет, не Сомертона и Олимпию, а Петера и князя Рудольфа, как они лежали со скрещенными на груди руками в обтянутых белым атласом гробах, а над ними высились готические арки Хольштайнского собора.

Она не сможет пережить это еще раз.

Они должны быть живы. Обязаны.

Если бы только она могла заплакать! Это бы помогло снять колоссальное напряжение, владевшее ею все последнее время. Однако слезы жгли глаза, но не желали проливаться. Отчаявшись, она вскочила и принялась мерить шагами комнату, потом остановилась и налила себе виски. Луиза закрыла глаза, когда огненный напиток обжег горло и немного вскружил голову. Ей вспомнилось, как Сомертон целовал ее по вечерам, выпив стаканчик после ужина, как его глаза становились нежными, он подхватывал ее на руки, нес в постель, называл Маркемом и долго занимался с ней любовью. Иногда в лунные ночи проникавший в окно свет окрашивал его черные волосы серебром, она запускала в них пальцы и называла его самым красивым мужчиной на свете. Сомертон смеялся и говорил, что она милая маленькая глупышка.

Неужели больше в ее жизни не будет счастья? Бог не может быть так несправедлив.

Луиза вернулась к кровати и легла. Бренди все же немного успокоил ее, и она задремала. Скоро придет Гюнтер с новостями. Он скажет, что Сомертон и Олимпия были вынуждены скрываться, что они не могли послать ей сообщение, но планируют… планируют… что-нибудь планируют.

– Мадам! Ваше высочество!

Шепот был тревожным и настойчивым, чья-то рука трясла ее за плечо.

Луиза открыла глаза:

– Что случилось?

– Ваше высочество. – Оказалось, что ее разбудила служанка Фрида. Девушка быстро оглянулась и снова зашептала: – Вы должны уходить. Немедленно! Пока он не вернулся.

– О ком речь? О герре Хассендорфе? – Луиза тряхнула головой в надежде прочистить мозги. – Что произошло? Как ты сюда попала?

– У экономки есть ключи. Я тайком сняла этот с ее связки. Ваше высочество, вам надо бежать! Он вас предаст! Он заодно с заговорщиками.

– Кто? Герр Хассендорф? – Луиза села.

– Да, ваше высочество, когда я увидела, что это вы… – Голубые глаза девушки увлажнились. – Вы должны бежать.

У Луизы упало сердце.

– Но мой муж, где он? – с трудом выговорила она.

– В тюрьме. И он, и ваш дядя. Их предали. Они в тюрьме, которая в подвале замка. Их все время допрашивают.

Луиза схватила девушку за плечи и сильно встряхнула:

– Откуда ты знаешь? Говори, Фрида!

– Мой брат – садовник в замке. Он знает одного из стражников. Иногда по ночам он слышит, что происходит в подвалах. – Она взяла руку Луизы, лежавшую у нее на плече, и поцеловала. – Умоляю вас, ваше высочество, сделайте что-нибудь. Все так ужасно. К власти пришли страшные люди. Они говорили, что богатых горожан посадят в тюрьмы, их богатства отдадут народу, а вместо этого…

– Фрида, послушай меня. – У Луизы кровь застыла в жилах, но голова работала четко. – Ты должна отвести меня туда. Прямо сейчас. Как ты думаешь, твой брат мне поможет? Его друг-стражник отведет меня к пленникам?

Фрида вытерла глаза.

– Я провожу вас, ваше высочество. А мой брат, если надо, умрет за вас. Я тоже. Да и любой в Хольштайне, кроме предателей.

У Луизы не было причин доверять этой девушке. Она поверила Гюнтеру, но оказалось, что он тоже собирался ее предать. Или Гюнтер все же на ее стороне, а Фрида – предательница? И поведет ее на верную смерть?

Надо решить, за кем идти. В конце концов, не слишком важно, кто ее предал, Гюнтер или Фрида. В любом случае ей надо выбраться из этого дома и проникнуть в тюрьму. Там ее муж. И если есть вероятность, что эта девушка ей поможет, придется рискнуть. Другого выхода нет. Она ждала десять долгих месяцев и больше не станет бездействовать, надеясь, что ее кто-нибудь спасет.

– Надо спешить. – Луиза спрыгнула с кровати, отыскала сюртук и шляпу. Она была готова действовать. – Ты должна делать в точности то, что я скажу, Фрида. Мы освободим герцога и принца-консорта сегодня же ночью и спрячем их в безопасном месте. Ты знаешь такое место, Фрида?

– Думаю, что да, ваше высочество. – Девушка нервно поправила фартук.

– Тогда пойдем, пока он не вернулся. И знаешь что, Фрида?

– Что, ваше высочество?

– Спасибо тебе. – Луиза взяла руки девушки в свои и поцеловала их.

Фрида открыла дверь комнаты, осторожно выглянула и, пропустив Луизу, опять заперла дверь на ключ. Они выскользнули из дома на темную улицу и, прячась в тени, пошли к высившейся впереди громаде Хольштайнского замка.

Подземелье замка. У Луизы заныло сердце, когда она представила, как ее муж лежит на полу в грязной темной камере в окружении преступников, а их охраняют безжалостные предатели.

Что они с ним сделали?

Глава 27

Хольштайнская тюрьма


На третий день он перестал считать раны. Они все соединились вместе, образовав сплошную боль. В конце концов, нет никакого смысла помнить, что жгучая боль в левой руке соответствует пытке раскаленными клещами, которой его подвергли в понедельник, а тупая в пояснице – следствие встречи с мясистыми кулаками палача во вторник… Он выносил пытки, потому что другого выхода не было.

Впрочем, альтернатива, разумеется, была. Смерть. Но он не мог умереть, пока нужен Маркему. Не имел права покинуть этот мир, пока его израненное тело могло оказаться ей полезным.

Вот только для чего? Этот вопрос оставался главным. С самого начала он знал, что не обойдется без предательства. Он всегда старался избегать участия в сложных политических играх в других государствах, при которых приходилось полагаться на местные кадры. Сопровождая Олимпию на первую встречу, он не одобрил места и сразу сказал герцогу об этом. Плохой обзор, нет второго выхода. Узкий длинный прямоугольник пивного зала. Иными словами, превосходная ловушка.

Олимпия согласился, но сказал, что с чего-то надо начинать. По крайней мере он уверен, что человеку, с которым они пришли на встречу, можно доверять.

Следует отдать должное агенту Олимпии: он казался искренне удивленным, когда мужчины, сидевшие за соседним столом, встали и наставили на них пистолеты. И сражался до конца, пока не рухнул на пол с пулей в голове.

Сомертон лично отправил в лучший мир двух нападавших и вполне мог сбежать, если бы не герцог Олимпия, который получил сильный удар по ребрам стулом, и его пришлось спасать. Теперь они оба гнили в грязной германской темнице, подвергаясь постоянным допросам. Нельзя было не признать, что их вели превосходно подготовленные люди. Пытки причиняли адскую боль, но при этом не было повреждено ни одного жизненно важного органа, не сломано ни одной кости. Так могло продолжаться бесконечно. По непонятной причине заговорщики сохраняли ему жизнь.

Он их ненавидел.

Скоро они вернутся. Он утратил понятие о времени и не мог с точностью сказать, сколько дней или недель провел здесь. Но он точно знал, что после последнего допроса уже прошло время. А мучители всегда были пунктуальны. Худощавый нервный немец приходил по ночам, а общительный и мускулистый – днем. Или наоборот. Во времени суток он не был уверен – в камере не было окна. Да и какая разница? Лежа на камнях и задыхаясь от наполнявших воздух отвратительных миазмов, перестаешь думать о смене дня и ночи.

Сомертон осторожно вытянул сначала одну ногу, потом вторую. Было очень больно, но кости вроде бы целы. Откуда-то издалека донесся крик, но почти сразу оборвался.

– Зачем так орать? – пробормотал лежащий рядом Олимпия. – Легче-то все равно не становится.

– Не у всех здешних заключенных есть такая подготовка, как у вас, ваша светлость, – заметил Сомертон. Разбитые губы мешали говорить.

– К сожалению, я в плохой форме, – вздохнул герцог.

Говорить было тяжело, но Сомертон решил продолжить беседу:

– Как ты думаешь, она жива?

– Надеюсь, что да. Иначе это все зря.

– Она будет нас искать.

– Я буду молиться, чтобы ей не удалось нас найти. – Послышался сдавленный стон и лязг металла – Олимпия подвинулся. – Надеюсь, она поступит разумно и отправит телеграмму в Лондон.

Сомертон в этом сомневался. И это сомнение лишь усугубляло его мучения. Он был согласен вытерпеть любые пытки, только бы милый Маркем не попал в руки революционеров. Одна лишь мысль о такой возможности доставляла ему более сильную боль, чем побои.

Маркем… Луиза, в чреве которой, возможно, растет ребенок, зачатый под сказочным солнцем Фьезоле. Его Маркем. Их ребенок.

– Я все время думаю, – задумчиво сказал Сомертон, – почему они сохраняют нам жизнь.

– Потому что мертвый человек ничего не стоит. Это же элементарно. Я удивлен, что ты задаешь такие вопросы.

– Но им не нужно сохранять нам жизнь, чтобы заманить сюда Луизу.

– Мой дорогой друг, дело не только в том, чтобы захватить принцессу. Английский герцог и английский граф, которых ценит сама королева, весьма выгодный товар для новой республики.

Сомертон чувствовал во рту привкус меди и рвоты. Он сплюнул, но привкус остался. Все это, разумеется, ему известно, но надо было продолжать разговаривать о разумных вещах, чтобы не соскользнуть в бездну безумия.

– Мы же не сказали им, кто мы, – заметил он.

– Но она знает. Динглби знает. Чертова гувернантка уже скорее всего вернулась из Англии, не сумев заполучить Стефани. Сейчас она на грани краха. Две принцессы благополучно вышли замуж, и каждая ждет ребенка, и обе находятся вне сферы ее влияния. Мы с тобой – ее последняя надежда. Спелая слива, нежданно-негаданно упавшая ей прямо в руки. – Голос герцога был задумчивым.

– Луиза не допустит, чтобы ее использовали революционеры.

– Кто знает?

– Для нее нет ничего важнее, чем ее народ. Ее намерения не подлежат сомнению.

Снова звякнули цепи.

– Ты, мой друг, вероятно, не видел, как твоя жена смотрит на себя.

Черт, черт, черт! Граф ощутил сильную боль под ребрами и понял, что пытки тут ни при чем.

– Пари, ваша светлость?

– Идет. Ставки?

– Мой лучший агент в Вене.

Порывистый вздох.

– Фон Эстрич?

– Он самый. На твоего парня в Санкт-Петербурге.

– Ты можешь взять себе Курикова совершенно бесплатно.

– Тогда на твоего агента в Сараево. Того, что прошлой весной украл слона.

Олимпия засмеялся:

– Ты тоже слышал об этом? Хорошо. Ставки достаточно велики, чтобы быть интересными. Значит, твой фон Эстрич против моего Принципа на то, что она появится здесь и станет оплакивать твои раны.

– А я утверждаю, что она выдержит, свяжется с британским консулом в Берлине и потребует лейб-гвардейский полк, чтобы выбить анархистов из замка.

Олимпия промолчал. Вдали раздался шум. Похоже, пришло время очередного допроса. Кто придет, худой палач или тяжеловес? Сомертон надеялся, что тяжеловес. Он сильнее, но не склонен к напрасной жестокости.

– Что такое, старина? Я слышу коварные нотки в твоем голосе. – Сомертон прислонил гудящую голову к прохладной стене.

– Не понимаю, о чем ты.

– У тебя есть туз в рукаве? Не хочешь поделиться?

– Нет, я…

Голоса стали громче, и слова застряли в горле у Олимпии. Брякнули ключи, лязгнул замок. Этот ставший уже знакомым звук заставлял кровь застыть, поскольку являлся предвестником новых мучений. Что они придумают на этот раз? Горящие сигареты? Клещи? Погружение головы в ледяную воду?

– Доктор для заключенных, – сообщил стражник.

Боже правый, только не это. Все оказалось даже хуже, чем он думал.

Сомертон вцепился в кандалы.

– Мне нужен свет, – сказал знакомый голос по-немецки, – но не слишком яркий, чтобы не причинял пленникам лишней боли.

Сомертон похолодел.

Откуда-то появился фонарь, осветив лицо посетителя. Знакомые высокие скулы, твердый подбородок, низко надвинутая на лоб шляпа.

– Похоже, они в плохом состоянии, – проговорил доктор, и только Сомертон уловил в этом родном голосе легкую дрожь.

Он закрыл глаза. Свет действительно подействовал на них весьма болезненно.

Рядом с ним раздался стук. Фонарь поставили на пол.

– Ты можешь открыть глаза? – спросил голос, на этот раз по-английски.

– Да, Маркем, – ответил Сомертон и открыл глаза.

– Ирония судьбы, – заметил Олимпия. – Кажется, у меня только что появился агент в Сараево.


Луиза не была доктором, но видела, что и Сомертону, и ее дяде – к дьяволу все его планы! – пришлось нелегко. А она в это время спокойно спала на чистейших простынях и пуховых подушках фрау Шуберт. Глаза Сомертона заплыли, кожа покрылась синяками и царапинами, губы потрескались. На нем были кандалы, подвешенные так высоко, что, если он сидел, ему приходилось неестественно выворачивать плечи.

Она коснулась его щеки, губ, лба. Сомертон внимательно следил за ее действиями. Луиза повернула голову к стражнику и проговорила по-немецки:

– Обоим заключенным следует немедленно освободить руки, или я не отвечаю за последствия.

– Но, герр доктор, они чрезвычайно опасны! – Стражник был явно шокирован.

– Меня послал сам герр Хассендорф. Он хочет быть уверенным, что утром их снова можно будет допрашивать. Я пойду на любой риск, чтобы в точности выполнить его приказ. Немедленно снимите кандалы! – Она говорила с полной уверенностью, используя самый командный тон, на какой была способна.

Стражник зашел в камеру и достал ключи.

– Мое дело предупредить, – пробормотал он.

Первым от кандалов освободился Олимпия, затем Сомертон. Ее муж с большим облегчением повел плечами и потер запястья. Она взяла его руку и осмотрела. Кожа была содрана и сильно воспалена.

– Боже мой, – пробормотала она и низко наклонила голову, чтобы стражник не видел ее лица. Из ее глаза выкатилась одинокая слезинка и упала на руку Сомертона.

– Маркем, не смей, – сказал он.

– Что говорит заключенный? – встрепенулся стражник.

– Он говорит, что ему больно. Мне нужно ведро горячей воды, мыло и полотенца. Раны необходимо немедленно промыть, пока не началось заражение.

– Но я не могу вас оставить с ними наедине, герр доктор. Они вас сожрут живьем.

– Могу вас заверить, что мне приходилось общаться с более опасными преступниками, и я знаю, как с ними обходиться. И все они меня горячо благодарили.

– Но эти двое…

Луиза топнула ногой:

– Немедленно!

Стражник выскочил из камеры и закрыл за собой дверь.

– Не самый умный малый, – заметил Сомертон, и Луиза с трудом узнала его голос.

Она положила дрожащие ладошки на щеки мужа и поцеловала его растрескавшиеся губы.

– Бедный ты мой, что они с тобой сделали!

– Кто тебе разрешил рисковать собой? – требовательно вопросил граф.

– Полагаю, мои страдания не имеют значения, – подал голос Олимпия. – Кто я такой? Никому не нужный старик.

– Вы – причина того, что мы все здесь, – огрызнулась Луиза.

– Я протестую. Причина – ты.

– Быть может, вы оба отложите обмен любезностями на потом? – осведомился Сомертон. Он сгибал и разгибал руки, проверяя, как они работают. – Через пять минут явится этот идиот с ведром.

– Ты можешь ходить? – спросила Луиза у мужа.

– Есть только один способ это проверить. – Он оперся о стену и стал медленно и осторожно подниматься. Луиза помогала ему, как могла.

– Спасибо, – улыбнулся граф, выпрямившись во весь рост.

– Как ты себя чувствуешь?

Он устремил на нее взгляд своих невероятных темных глаз. В них отражался огонек фонаря.

– Терпимо, – сообщил он таким тоном, что у Луизы по телу прокатилась жаркая волна и она смогла немного расслабиться.

Он все еще оставался Сомертоном.

– Я тоже могу стоять, – подал голос Олимпия, – если это кого-то интересует.

Сомертон не сводил горящих глаз с Луизы.

– Не особенно, – сказал он, – хотя, конечно, неплохо, что нам не придется выносить отсюда твою тушу на руках.

– Сделай несколько шагов, – сказала Луиза.

– Дорогая, если ты не заметила, дверь наших апартаментов заперта.

Он двигался скованно, держась за стенку, но мог стоять и ходить. Луиза пытливо всматривалась в его лицо, стараясь по его выражению определить, насколько плохо дело, но потерпела неудачу. Его физиономия была израненной, но выражение осталось непроницаемым. Рубашка прилипла к спине и была покрыта бурыми пятнами.

Она почувствовала, как ногти впились в ладонь.

– Я…

Неожиданно граф напрягся:

– Тихо! Он возвращается.

Олимпия и Сомертон синхронно опустились на пол и приняли позы смертельно раненных. Когда в замке повернулся ключ и заскрипели дверные петли, граф жалобно застонал.

– Я принес ведро, герр доктор. Мыло на дне.

Луиза взяла ведро.

– Спасибо, – сказала она и выплеснула горячую воду в лицо стражнику. В следующее мгновение Сомертон оказался на ногах. Он нанес пострадавшему сильный удар в челюсть, а второй – в солнечное сплетение. Мужчина рухнул на пол, издав лишь слабый возглас, который заглушил лязг упавших на камни ключей.

– Быстро! – скомандовал Сомертон. Он поднял связку, отдал ее Луизе, наклонился, вытащил из-за пояса стражника пистолет и сунул его за пояс своих штанов.

Олимпия, пошатываясь, вышел из камеры.

– Куда?

– Направо, – сказала Луиза.

– Уверена?

– Да. Мой отец никогда не использовал это место. За городом есть вполне современная тюрьма. Мы с сестрами любили убегать от Динглби и играть здесь. А теперь пошевеливайтесь. Руки за спину. – И она быстро пошла по коридору.

Граф послушно сцепил руки за спиной, как будто на них все еще оставались кандалы. Олимпия сделал то же самое. Луиза вернулась, схватила дубинку стражника и побежала за ними.

– Вверх по лестнице, – скомандовала она.

Олимпия оперся о стену и остановился.

– Вы в порядке, дядя? – спросила она.

– Да. – Герцог снова завел руки за спину, и они двинулись вверх по лестнице.

Луиза не могла думать о том, что с ними сделали. Если она сосредоточится на сгорбленных плечах Сомертона, пятнах крови на его рубашке, его хромоте или исходившем от обоих заключенных отвратительном запахе, она попросту сойдет с ума, утратит над собой контроль, упадет на камни, зарыдает, и они никогда не выберутся из этого гиблого места живыми.

– Быстрее! На площадке поверните налево. Я открою дверь.

«Лучше восторгайся, – сказала она себе. – Изумляйся тому, что эти мужчины до сих пор живы, могут ходить, и им потребовались секунды, чтобы справиться с шоком, вызванным моим приходом. Их учили и тренировали специально для таких моментов. Ты переживешь это».

Они подошли к двери. Не с первой попытки, но Луиза все же отыскала нужный ключ.

– Куда ведет эта дверь? – спросил граф.

– В наружный коридор, который в конечном итоге приведет к замаскированному входу. Старые слуги говорили, что его использовали для политических заключенных. – Она распахнула дверь.

Коридор оказался длинным, но воздух здесь был намного свежее, и Луиза с наслаждением вдохнула его. Еще минута, и они свернут в тоннель, ведущий к тайному входу. Когда-то она играла здесь с сестрами. Теперь это был путь к свободе.

Она не задумалась, почему воздух здесь свежее, – ведь тайный ход вроде бы не должен был использоваться. Луиза тронула дверную ручку, убедилась, что дверь не заперта, и толкнула ее. Еще шаг, и они окажутся на знакомой, заросшей папоротником площадке, залитой лунным светом. До свободы остался один лишь шаг. И в этот момент она услышала насмешливый голос Гюнтера Хассендорфа:

– Моя дорогая принцесса, как же вы предсказуемы!


– Благородная попытка, – сообщил Олимпия, – хотя и неудачная. Сомертон, сделай одолжение, перестань греметь кандалами. Действует на нервы.

– Уж извини, – огрызнулся граф. – Я рассчитывал, что ты отнесешься к перспективе публичной казни с полной невозмутимостью.

Олимпия отмахнулся:

– В нашем деле всякое случается, мой друг. К проигрышам следует относиться философски. Нас переиграли, только и всего.

Сомертон повернулся к жене, которая сидела на полу, обхватив колени руками. С нее сняли сюртук, и рубашка свободно болталась на тоненькой фигурке.

– Я вытащу нас отсюда, Маркем, клянусь.

– Не стоит говорить банальности, чтобы успокоить меня. Я не ребенок и трезво оцениваю реальность.

– Я не позволю моей жене и еще не родившемуся ребенку умереть на площади на потеху толпе. Для меня это реальность, Маркем.

Луиза подняла на мужа глаза, в которых не было надежды:

– Нет никакого ребенка, Сомертон.

Мир покачнулся. Пальцы графа вцепились в свисающую со стены цепь.

– Нет ребенка?

– Я обнаружила этот факт вскоре после вашего отъезда из Хунхофа.

– Понимаю.

– Так что я и в этом потерпела неудачу. Мне не удалось спасти мой народ. Мне не удалось спасти тебя. Теперь пусть Эмили и Стефани подхватывают знамя, хотя подозреваю, что они не станут этого делать. Я права, Олимпия? Они никогда не думали о своем долге перед страной так, как я. – Она опустила голову на колени. – Но они хотя бы останутся в живых, родят детей и будут счастливы в Англии.

Сомертон взглянул на жену, маленькую и несчастную, и его охватило чувство полной безнадежности. Он, Сомертон, ни разу не встретившийся с врагом, которого не сумел бы уничтожить, или со встречным ветром, который не смог бы обратить вспять, ничего не мог сказать перед лицом ее горя. Как он мог успокоить эту женщину, преданного и благородного Маркема? А ведь ее единственная вина заключается в том, что она ошиблась в выборе мужа. И эта ошибка оказалась для нее роковой.

Он опустился на пол рядом с ней и осторожно коснулся ее мягких каштановых волос, которые так любил.

– Когда-нибудь у нас будет дочь с такими же волосами, – тихо проговорил он.

Луиза прижалась к мужу и наконец зарыдала.

Сомертон прислонился израненной спиной к стене и обнял любимую.

– Дочь, сын, какая разница? Все они будут наши, Маркем. Весну мы будем проводить в Англии, если, конечно, ты не имеешь ничего против дождя. Повезем их в Уэльс. Пусть немного закалятся. Детям, по моему мнению, закалка необходима. Подрастающее поколение слишком изнеженное.

Он еще долго говорил, и в конце концов рыдания стихли, и Луиза уснула, прижавшись к мужу. Он тоже задремал.

Их разбудил громкий лязг, и никто не знал, сколько прошло времени, несколько минут или часов. Вслед за этим послышался громкий женский голос, и в нем было столько уверенности в себе и наплевательского отношения ко всем остальным, что он мог принадлежать только английской гувернантке.

– Надо же, какая досада! Ваше высочество, я ожидала от вас большего.

Луиза вздрогнула:

– Динглби?

Сомертон открыл глаза. Перед ними стояли худая жилистая женщина и два стражника. В полумраке камеры он не мог разглядеть ее лица, видел только, что волосы гладко зачесаны назад. Вероятно, на затылке гувернантский пучок. На ней было простое черное платье и пара практичных туфель. Последнее обстоятельство он никогда бы не отметил, если бы не сидел на полу.

– Динглби! – воскликнул Олимпия и с трудом встал. – Снимаю шляпу. Ученица превзошла учителя. – И он отвесил шутовской поклон.

Сомертон выпрямился, не выпуская из рук Луизу.

– Значит, это и есть мисс Динглби. – Он постарался вложить в голос максимум презрения. – Это женщина, отправляющая юную леди, которую растила с пеленок, на публичную казнь? На городской площади?

– Насчет площади я сожалею, – сказала Динглби.

– Приятно слышать столь утешительные речи, – вздохнул герцог.

– Это правда. Я довела свое мнение до сведения Гюнтера, но боюсь, моих сторонников в организации осталось слишком мало. Ирония судьбы, ведь именно я привлекла в нее Гюнтера, после того как его постигло разочарование в Стефани, а потом и в архаичной форме управления государством, называемой монархией. – Она развела руки. – Лично я предпочитаю избегать кровопролития и уверена, что он совершает большую ошибку. Столь явный акт варварства осудит весь цивилизованный мир. Но он считает иначе. Для него это своеобразная пропаганда.

– Ну да, – пробормотала Луиза. – Некий драматический акт, который сплачивает массы вокруг общей идеи.

– А нет ничего более драматичного, чем публичная казнь члена королевской семьи, – подхватил Олимпия. – Наглядный пример – Франция.

– Уверяю вас, весь последний год я защищала вас от экстремизма Гюнтера. Именно я организовала ваш отъезд в Англию из Хольштайна и потом прятала от его агентов. Но он убедил старину Ганса, что принцесс необходимо ликвидировать. – Она щелкнула пальцами. – И бал по случаю помолвки Эмили не состоялся.

– Да, и ты заразила нас тифом, чтобы сбежать в Германию раньше, чем я раскрою твое предательство.

– Я не думала, что Луиза станет есть кекс. Она никогда его не любила. Так что твоя болезнь – чистая случайность, дорогая. Но я все равно приношу тебе свои глубочайшие извинения.

Сомертон глухо заворчал.

Теперь Динглби обратила свое внимание на него:

– Вы не верите, что я всегда стояла на страже их интересов, не правда ли? А зря. Именно я сделала все возможное, чтобы не было других законных наследников. Защищала их от революционеров. Предложила Гюнтеру вернуть Стефани в Хольштайнский замок в качестве своей невесты. Вы даже представить себе не можете, сколько неприятностей на меня посыпалось, когда все пошло не так, наши друзья в Англии в одночасье оказались врагами, а в довершение всего Стефани перехитрила всех. Больше я ничего не могу сделать. Теперь все против меня. – И она горестно всплеснула руками.

– Но твои революционеры все равно не смогут победить, – гневно сказала Луиза. – Стефани и Эмили останутся в живых. У них будут дети, и когда-нибудь…

– Чепуха. Они займутся своими делами, не будут плодить каждый год по ребенку и станут образцовыми англичанками. Ты могла бы сделать то же самое. Возможно, мне удалось бы убедить Гюнтера не охотиться за тобой в Англии, но тут ты сама вернулась и угодила прямо ему в руки. – Она прищелкнула языком. – А теперь он собирается устроить ритуальное жертвоприношение, и, боюсь, это угробит наше дело. Вероятно, мне придется эмигрировать в Америку. Там я непременно найду занятие по душе.

Сомертон, не выдержав, встал:

– Дело? Прошу прощения, я, наверное, чего-то не понял. Вы говорите о деле?

– Конечно. – Женщина держалась совершенно спокойно. – О нашем общем деле. Необходимо сбросить несправедливый политический режим, который угнетает свой народ и ответственен за смерть миллионов. Только такая грандиозная цель может оправдать экстремальные средства.

– В этом, – вмешался Олимпия, – и состоит разница между нами. Я вовсе не считаю, что цель всегда оправдывает средства.

– То есть как? – возмутилась Динглби. – Разве не вы, герцог, учили меня, что меньшинством можно пожертвовать ради блага большинства? Это вы открыли мне глаза и научили всему.

– Ты опять все неправильно поняла, Динглби. Я никогда не утверждал, что можно убивать невинных.

Женщина безразлично пожала плечами:

– А кто тут невинный? Каждый человек, который не выступает против несправедливости, виновен в ней. – Она достала из кармана часы и взглянула на циферблат. – Гражданин! – властно крикнула по-немецки.

В камеру вошел высокий человек в форме:

– Да, гражданка?

– Пора готовить заключенных. Они понадобятся нам на Киркенплац ровно через час. Живыми. – Она повернулась к Луизе и заулыбалась: – Прощай, моя девочка. Не сомневаюсь, что ты встретишь свой конец с высоко поднятой головой. Я всегда тебя учила, что принцесса должна вести себя достойно. Ты можешь утешаться тем, что твоя смерть послужит освобождению человечества, если, конечно, Хассендорф не испортит все дело.

– Прекрасная речь, – сказал Олимпия. – Сам не сказал бы лучше. Ты предварительно записала ее на бумажке и выучила наизусть?

Динглби засмеялась:

– Мой дорогой Олимпия. Мне будет тебя не хватать. Но, к сожалению, я должна вас покинуть. Мой поезд в Рим отходит через пятнадцать минут. Гражданин!

– Слушаю, гражданка.

– Заключенные – ваши.

Динглби вышла из камеры, ни разу не оглянувшись.

Глава 28

Каждый год в августе принцесса Луиза отправлялась из Хольштайнского замка на площадь Киркенплац, где происходило открытие фестиваля Святого Августина. Так поступали все члены королевской семьи Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, начиная со Средних веков.

Но она никогда не ездила туда в тюремной повозке.

Утренний ветер дул с гор, принося с собой более свежий и холодный воздух, чем обычно бывает в конце августа. Закрыв глаза, Луиза наслаждалась альпийской свежестью, знакомым ароматом леса, воды и нагретых камней. Сомертон крепко обнял ее за плечи и молчал. Он не сказал ни слова после того, как они четверть часа назад вышли из замка и сели в обшарпанную повозку с высокими боковыми стенками и сверху закрытую металлическими решетками, словно клетка для диких зверей. Он сидел, обнимая жену и глядя в упор на спокойный профиль Олимпии.

Повозка подпрыгнула, и Луиза открыла глаза. Утреннее солнце, проникающее сквозь решетки, отбрасывало длинные тени на лицо герцога. Со всех сторон маршировали стражники – их было не меньше двадцати, – а возглавлял процессию офицер на вороном коне.

Олимпия был изобретательным человеком, очень энергичным для своих лет, а Сомертон – сильным и хитрым. Но что могли сделать двое невооруженных мужчин, ослабленных недельным пребыванием в Хольштайнской тюрьме, против двадцати революционеров.

– Это безнадежно, да? – тихо спросила Луиза.

– Ничего подобного. Мы просто ждем подходящей возможности, чтобы нанести удар, – ответил Сомертон.

Олимпия встрепенулся:

– Кто тут упомянул о безнадежности? Ничего подобного. Перед тобой вечная жизнь. Жемчужные ворота, летающие ангелы и все такое. Лично я… в предвкушении. Наконец-то будут получены ответы на множество философских вопросов. Но, скажу честно, у меня есть и более практический вопрос для тебя, Луиза. Он уже довольно давно не дает мне покоя.

– О чем вы, дядя?

– Этот праздник. Не кажется ли он тебе каким-то папистским? Неужели твоему народу нравится идолопоклонство? Ведь эти люди – хорошие, честные протестанты.

Луиза улыбнулась:

– Святой Августин – покровитель пивоваров. Мы могли бы отказаться от латинских месс и розариев, но вопрос об отказе от Святого Августина никогда даже не возникал.

– Вот как, значит, пивовары. Понимаю. – Олимпия закрыл глаза и откинулся назад, прислонившись к стенке повозки. – Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что Августин был немного кальвинистом. – Мгновением позже герцог добавил: – Когда все сказано и сделано.

– Он сошел с ума, – прошептала Луиза на ухо мужу.

– Приехали, – сказал Сомертон.

Луиза выпрямилась и оглянулась. Над стенками повозки почти ничего не было видно. Сверху обзору мешала решетка. Да и улочка была очень узкой и потому казалась темной. И еще вокруг было очень тихо. Даже солдаты вроде бы замерли, сдерживая дыхание.

– Какого черта? – пробормотал Сомертон, тщетно стараясь что-нибудь увидеть.

Куда подевались все горожане? Вероятно, собрались на площади. Луиза слышала негромкий гул голосов, он доносился, как из тоннеля, – далекий и приглушенный.

Она сжала кулаки. Сидящий рядом с ней Сомертон напрягся. Его израненное лицо было сосредоточенным: он прислушивался к цокоту копыт коня офицера, который медленно приближался.

Цоканье прекратилось, и последовал звук удара сапог о камни – офицер спешился. Лязгнул металл – он достал из ножен меч.

Вот как! Он собирается убить их здесь. Таков план Гюнтера. Он хочет привезти на площадь мертвые тела, чтобы не рисковать. Ведь народ может попытаться освободить принцессу.

Спасения нет.

Дверца повозки располагалась с правой стороны, как раз напротив Олимпии. Сомертон придвинулся ближе. Взглянув на Луизу, он жестом приказал ей оставаться на месте.

Олимпия не шевельнулся. Его лицо оставалось в тени, но Луизе показалось, что его глаза закрыты. Спит он, что ли?

Шаги офицера слышались уже совсем рядом. Сомертон приготовился к прыжку, словно сильная черная пантера.

Солдаты молча стояли вокруг повозки.

А Луизу вдруг охватила паника, воспламенившая кровь. Она не сводила глаз с Сомертона, стараясь впитать его спокойную решимость.

Это не может быть конец.

Что она сделала с этим восхитительным мужчиной?

«Не паникуй! Прекрати панику!»

Если ей суждено умереть, она примет смерть достойно. Умрет рядом с мужем, который пожертвовал ради нее всем. Его черные глаза смотрели пристально и спокойно. Он не сдастся без боя.

«Я люблю тебя».

Но говорить об этом уже поздно. Она опоздала на много часов и дней. Эти слова надо было произнести во Фьезоле, в маленьком коттедже с белыми стенами и красной черепичной крышей, когда они лежали в постели обнаженные, когда занимались любовью. Тогда это было просто.

«Я люблю тебя».

Скорее всего он не сказал бы того же ей. Нет, он, наверное, вообще не ответил бы. Но он бы знал.

Офицер остановился. Луиза прижалась к стене.

Раздался громкий лязг. Дверца распахнулась.

В тот же миг Сомертон метнулся вперед и, словно огромный снаряд, врезался в грудь немецкого офицера.

Луиза устремилась за ним.

– Беги! – крикнул он. Но она не могла бежать, не могла покинуть его.

Он сошелся с противником в смертельной схватке – через мгновение оба упали и покатились по мостовой. С головы офицера слетела шляпа. Один из солдат поднял ее.

Силы были неравными. Сомертон – крупнее, агрессивнее, кровожаднее, сражался с отчаянием обреченного. А немец только оборонялся. Довольно быстро граф прижал противника спиной к камням и, приподнявшись над ним, замахнулся, чтобы нанести смертельный удар. Но его кулак замер в воздухе.

– Так-то лучше, – сказал офицер на безупречном английском языке, выдававшем в нем выпускника Итона и завсегдатая лондонских клубов. – Не могли бы вы убрать кулак, мой друг, пока никто не пострадал.

За спиной Луизы жалобно скрипнула повозка. Это Олимпия выбрался на солнечный свет и теперь довольно потягивался.

– Гатерфилд? – сказал он и широко зевнул. – Наконец-то.


– У нас не так много времени, – сказал маркиз Гатерфилд, отряхивая мундир. Он кивнул в сторону двери ближайшего дома: – Там моя жена. Она готова и ждет. У нее есть одежда для Луизы. Ваше высочество?

Луиза сделала шаг вперед, слегка покраснев. Она была необычайно привлекательной в грязной рубашке и штанах, с торчащими во все стороны короткими волосами. Сомертон прищурился, наблюдая, как неправдоподобно красивый маркиз Гатерфилд поклонился и поцеловал ей руку. Его светло-каштановые волосы на солнце казались золотистыми. Он напомнил Сомертону другого златовласого Адониса, которого он всем сердцем ненавидел.

– Моя дорогая новая сестра, – сказал он, – не могу выразить, как я счастлив наконец познакомиться с вами. Когда телеграмма Олимпии прервала мой медовый месяц в Париже, я никак не мог дождаться нашей встречи.

– Саутхем, – перебил его Олимпия. – Ты же вроде бы теперь герцог.

Гатерфилд беззаботно пожал плечами:

– Если честно, мне больше нравится быть Гатерфилдом.

Сомертон выступил вперед и протянул руку.

– Ваша светлость… – Он так и не сумел убрать неприветливые нотки из своего голоса. – Рад знакомству.

Гатерфилд с улыбкой пожал ему руку:

– Я рассчитываю на вашу дружбу, милорд. Должен признаться, в вашем лице лучше иметь друга, чем врага. – И он потер плечо. – Ну а теперь нам следует поторопиться. Очень скоро эти карикатурные революционеры начнут свое театральное представление и обнаружат, что главных героев нет.

Он повернул голову к двери, откуда выскочила молодая женщина и с громким криком бросилась к Луизе.

Через мгновение две сестры уже сжимали друг друга в объятиях. Сомертон заметил, что живот герцогини Саутхем заметно округлился, и стиснул кулаки.

– Дамы! – окликнул сестер Олимпия. – Сейчас нет времени обниматься. Нам еще надо отобрать у революционеров страну.

Спустя десять минут Сомертон был умыт, чисто выбрит и переодет. Правда, приготовленный для него костюм для верховой езды оказался немного коротковат и узок в плечах, но на это никто не обратил внимания. С синяками и царапинами на лице ничего нельзя было сделать, поэтому он мудро решил их не замечать и поспешил на улицу, где один из солдат держал в поводу большого серого коня – такого же, как конь Гатерфилда, герцога Саутхема. В это время солдат округлил глаза, глядя куда-то в сторону, и ахнул. Сомертон обернулся.

Его жена стояла в дверях, держа за руку сестру. На Луизе было серебристо-белое платье, короткие волосы зачесаны назад, и в них сверкала маленькая бриллиантовая диадема. Солнце, только что появившееся над крышей стоящего напротив здания, казалось, зажгло ее волосы огнем, а кожу сделало золотистой.

У нее на шее сверкало рубиновое ожерелье, которое он сам ей подарил, а на пальце правой руки – государственный перстень.

Сомертон почувствовал слабость в коленках.

Она слишком красива. Ему этого не вынести.

– Отправляемся, – скомандовал Олимпия.


Толпа на Киркенплац шумела и волновалась. Олимпия, возглавивший процессию, остановился в конце улицы, выходящей на площадь, и поднял руку.

Солдаты образовали кольцо вокруг двух королевских пар.

Луиза услышала чей-то голос, взвившийся над толпой, но слова не разобрала. Стефани, ехавшая рядом с ней, шумно вздохнула.

– Это Гюнтер? – спросила она.

– Да, – ответила Луиза.

Насколько близки они были тем летом? Стали ли любовниками? Такая возможность ей никогда раньше не приходила в голову. Она была за гранью ее воображения. Семь лет назад Луиза даже думать не смела о возможности интимных отношений с мужчиной до брака. Принцесса Стефани не могла подарить свою девственность сыну мэра. В крайнем случае лишь целомудренный поцелуй. В этом Луиза была уверена.

Но теперь изменившееся тело Стефани сказало ей о многом.

О боже! Как это могло случиться? Гатерфилд знает?

Луиза вспомнила, как четверть часа назад обнимала Стефани. Она ощутила твердый живот сестры, в котором рос новый человек, и ее сердце растаяло. Когда они одевались, поспешно обмениваясь новостями, Стефани сказала, что ребенок родится в ноябре. Ребенок. У Стефани будет ребенок.

Сомертон был рядом, спокойно глядя на площадь перед ними. Она сжала его пальцы.

– Дайте нам принцессу! – выкрикнул злой голос из толпы.

– Да, верните нам принцессу! – присоединился к нему другой. – Мы знаем, что она у вас.

Луиза почувствовала, что сердцу стало тесно в груди. Она ощутила прилив гордости, которую считала незаслуженной. Все долгие месяцы изгнания она считала, что никому не нужна: ни своей стране, ни своему народу. Людям нравятся анархисты и революционеры.

И вот… Оказывается, им нужна принцесса.

Гюнтер что-то ответил, но слов она не разобрала.

– Мы не верим!

– Верните нам принцесс!

Толпа подхватила крик и начала скандировать: Gebt uns unsere Prinzessinnnen![3]

Олимпия выехал на площадь, освещенную ярким летним солнцем.

– Вот ваши принцессы, – прогремел он по-немецки.

Воцарилось потрясенное молчание. Вся площадь была заполнена народом, до самого Хольштайнского собора, величаво возвышавшегося на противоположном ее конце. У Луизы защемило сердце при виде гордых готических башен, устремленных к вечному небу.

Олимпия посторонился, и толпа расступилась.

Гатерфилд и Сомертон вывели Луизу и Стефани вперед, и наконец они предстали перед удивленной толпой. Многих людей Луиза знала. Она улыбалась и кивала, как ее учили всю жизнь. Сомертон крепко держал ее за руку, защищая от опасностей.

В центре Киркенплац стояла та же сцена под тем же старым брезентовым навесом – их она знала всю жизнь. Праздник всегда начинался князем Рудольфом. Облаченный в свои лучшие церемониальные одежды, князь звонил в колокол, который для этой цели каждый год извлекали из королевской сокровищницы. Речи, песни, молитва, прочитанная епископом, юные танцоры в национальных костюмах.

Это Хольштайн. Ее дом. Гюнтер, Динглби, банда чужестранцев, набросившиеся, как хищники или как вампиры, чтобы высосать богатства ее страны для себя. Здесь им нечего делать.

С каждым шагом ее уверенность крепла.

– Стража! – взвизгнул Гюнтер. – Арестуйте их! Арестуйте иностранных агентов!

Но стражники вокруг сцены не шелохнулись.

Луиза шла по площади, и люди начали кланяться. Один за другим обитатели Хольштайна опускались на колени, а потом за ее спиной раздавались радостные приветственные возгласы.

У нее забурлила кровь, к глазам подступили слезы. Она так долго жила в изгнании, стараясь завоевать их сердца. Вышла замуж за могущественного человека, ставшего принцем-консортом, попыталась зачать ребенка.

Выходит, все это было не нужно? Она, Луиза, нужна им сама по себе, без всяких условий? Она – их принцесса, и никто в мире не будет служить им преданнее, чем она.

Справа от нее Гатерфилд что-то прошептал на ухо Стефани. Та засмеялась и тоже что-то шепнула в ответ.

Они подошли к сцене, на которой стоял Гюнтер и с презрением следил за их приближением. На нем была какая-то странная форма – ярко-красная с красивыми медными пуговицами. Ни медалей, ни знаков отличия.

– Спускайтесь, герр Хассендорф, – будничным тоном проговорил Олимпия, но его голос, окрепший в парламентских дебатах, был слышен во всех концах площади. – Ваше время прошло.

Гюнтер выпрямился и гордо выпятил грудь:

– Я не подчиняюсь чужеземцам.

– Я говорю от имени людей на этой площади. От имени людей этой страны. – Герцог широко повел рукой. – Их желание вполне ясно.

– Да? А кто ты такой, чтобы выступать от их имени? Судя по акценту, англичанин. Чужеземец. – Гюнтер бросил быстрый взгляд на толпу, ожидая поддержки.

Сомертон перехватил этот взгляд, и Луиза почувствовала, как он насторожился.

– Я – герцог Олимпия, родной брат принцессы Луизы, первой жены князя Рудольфа и матери его дочерей. Я – дядя принцесс Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, и я привез их домой, чтобы вернуть то, что им положено по праву. Они, и только они будут править этой прекрасной страной, народ которой угнетают и притесняют вы и вам подобные. – Олимпия тщательно выбирал слова и произносил их с непоколебимой уверенностью высокородного английского аристократа. Он возвышался над толпой, и хотя Гюнтер Хассендорф стоял над ним на сцене, он стал как-то меньше ростом.

– Принцессы! Принцессы! – принялась скандировать толпа.

Гюнтер поднял руку, призывая народ к молчанию, но крики стали только громче.

– Вы не можете повернуть время вспять! – заорал он. – Устаревшая система, на протяжении веков угнетавшая массы… – Остаток его речи утонул в шуме голосов.

Олимпия стукнул тростью по камням мостовой:

– Отойди, Хассендорф! Все кончено.

Гюнтер подал знак кому-то в толпе.

В мгновение ока Сомертон оказался перед Луизой и ее сестрой, закрыв обеих своим массивным телом.

Прогремел выстрел. Сомертон покачнулся, но не отступил, широко расставив руки, являя собой живой щит. Гатерфилд подскочил и схватил графа, не дав ему упасть.

На левом рукаве Сомертона появилось и стало быстро увеличиваться пятно крови.

– Он ранен! – закричала Луиза.

– Я в порядке, – проговорил граф. – Это всего лишь царапина. Слева, Гатерфилд! Мужчина в морском мундире и его спутник.

Секундой позже маркиз уже ввинтился в толпу, расталкивая горожан. Луиза быстро осмотрела руку Сомертона.

– Это не царапина! – закричала она. – Нет выходного отверстия! Доктора! Позовите доктора моему мужу!

Но в толпе царила паника. Никто не слышал ее крика, никто не поспешил на помощь.

– Нет времени, – сказал Олимпия. – Ты можешь идти, племянник?

– Конечно, могу, – рыкнул Сомертон.

Олимпия занял место между Стефани и Луизой и взял их под руки:

– На сцену! Марш!

– Но…

– Вперед!

Сомертон взял ее за другую руку, и они вместе вывели сестер на пустую платформу. Один только епископ топтался в углу у опоры навеса, старательно делая вид, что его нет. Гюнтера нигде не было видно.

Олимпия вытолкнул ее вперед:

– Говори!

– Не могу.

– Должна. Ты принцесса, так будь ею. Покажи им, кто ты, Луиза.

Сомертон сжал ее локоть:

– Ты сделаешь это, Маркем.

Она несколько бесконечно долгих секунд стояла на краю платформы и смотрела на хаос, воцарившийся на площади. Мужчины и женщины бестолково мечутся, дети плачут, в воздухе чувствуется запах сгоревших сосисок. Возле торговых прилавков началась потасовка. У дверей собора стоит человек. Что у него в руке? Пистолет? Луиза вспомнила, как впервые увидела мертвые тела отца и Петера, – бледные и застывшие, лежащие на опавших листьях Швайнвальда. Она покосилась на пропитавшийся кровью пиджак мужа. Здоровой рукой он крепко держал ее за локоть.

Никогда в жизни она не чувствовала себя такой уязвимой.

– Ты сможешь, – шепнул ей на ухо Сомертон. – Покажи им, что бояться нечего. Поверь, я никому не позволю причинить тебе зло.

Его большое тело согревало, твердая рука вселяла мужество.

– Говори, любовь моя. Ты рождена для этого.

Она открыла рот и набрала в легкие воздуха.

– Mein Volk![4] – проговорила она.

Никто не услышал.

– Громче, – шепнул Сомертон.

– Люди! – крикнула она. – Успокойтесь. Нет никаких причин для паники. – Она обернулась к стражникам, выстроившимся полукругом у края сцены. Они защищали ее. Кровь быстрее потекла по жилам, прибавив Луизе уверенности. – Стража! Десять человек направо, десять налево! Навести порядок на площади!

Стражники бросились выполнять приказ.

Луиза выпрямилась.

– Люди! – громко проговорила она. – Мой народ! Стража здесь. Стрелок… – Она поискала глазами Гатерфилда и увидела его златовласую голову на восточном краю площади. Он крепко держал человека в синем морском мундире. Какое облегчение! – Стрелок пойман, бояться нечего.

Удивительно, но толпа начала успокаиваться. Сначала остановилось всего два или три человека, рядом с ними еще несколько. Какой-то юноша стал проталкиваться к сцене, взирая на Луизу, как на божество.

Интересно, как она сейчас выглядит? Вероятно, неплохо.

Она протянула к толпе руки:

– Жители Хольштайна! Давайте покажем, что мы их не боимся. Докажем, что мы не позволим клике полубезумных фанатиков управлять нашими судьбами.

Теперь ее уверенный голос звенел над толпой. Именно так разговаривать с людьми ее когда-то учила Динглби. И ситуация начала быстро меняться. Все больше людей прислушивались к ее голосу, останавливались и во все глаза смотрели на нее.

Рука Сомертона коснулась ее поясницы. Луиза еще раз глубоко вздохнула.

– Дорогие мои! Я много месяцев провела в изгнании после того, как злые люди убили моего отца и мужа и захватили власть в моей стране. Я жила в Англии в доме моего дяди, герцога Олимпии, с моим супругом – графом Сомертоном, который верно и преданно охранял меня.

Вспышка интереса?

– Теперь я вернулась в надежде вновь обрести честь управлять моей любимой страной, в которой мне повезло родиться, вырасти и стать наследницей династии благородных и честных правителей.

Толпа зашумела.

Луиза подняла руку, призывая людей к молчанию:

– Но я не пойду против вашей воли. И потому спрашиваю вас, народ Хольштайна, согласны ли вы на такую принцессу? Хотите ли вы, чтобы я управляла страной вместе с парламентом, который вы сами изберете?

Шум стал громче.

– Хотите ли вы этого, мои возлюбленные подданные? Позволите ли вы мне вернуться в Хольштайнский замок и возглавить правительство, мне, принцессе Луизе Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, дочери и наследнице великого князя Рудольфа?

Толпа взорвалась восторженными криками. Сердце Луизы билось так часто и преисполнилось такой радостью, что она даже не заметила отсутствия рядом Сомертона.

И только когда одобрительный шум сменился тревожной тишиной, а потом и криками ужаса, она поняла: за ее спиной происходит что-то ужасное.

…Гордость была так велика, что вытеснила даже тупую боль в раненой руке.

Граф Сомертон смотрел на жену, стоявшую перед собравшимся на площади народом, – воплощение красоты, красноречия и достоинства. Толпа безмолвствовала, но все чаще и чаще почтительное молчание нарушалось одобрительными выкриками.

«Она моя, – подумал он. – Невероятно, но это так. Она принадлежит мне, а я – ей. Я – ее слуга, тело и душа».

Перед ним открылось будущее. Теперь он точно знал, зачем Господь явил его на этот свет. Он здесь, чтобы защищать Луизу, охранять ее от врагов, служить ей, поддерживать ее. Он здесь, чтобы быть ее хозяином, когда она, устав от ответственности, связанной с управлением, захочет, чтобы кто-нибудь управлял ею. Он здесь, чтобы стать командиром ее стражи, которая будет исполнять ее приказы.

Он даст ей облегчение. Мудрость и проницательность, которой владеет сам. Свою могучую физическую силу, душу и тело, преданность до конца жизни. Смех и дружеское общение и детей, которые станут ее наследниками. Их наследниками.

Как это, оказывается, здорово – давать. Сомертон понял это только теперь, поскольку всю жизнь стремился брать.

Он с трудом оторвал глаза от жены и окинул взглядом толпу на площади. Гатерфилд в сопровождении стражи вел стрелков в тюрьму. Хитрый Олимпия заручился новым союзником.

Хассендорф. А где Хассендорф?

Сомертон обернулся и застыл.

К сцене шел человек, непохожий ни на кого из недавних знакомых. Он был ростом шесть с половиной футов, короткие белые волосы торчали ежиком. Левая часть его лица была удивительно красива, словно вылеплена богами.

На правой не хватало глаза и половины некогда сильной челюсти.

Герцог Эшланд.

Герцог Эшланд, которому Сомертон пятнадцать лет назад наставил рога, зачав дочь с его красивой, но пустоголовой женой.

Герцог Эшланд, теперь муж младшей сестры Луизы – Эмили, который должен был проводить медовый месяц на новейшей двухвинтовой паровой яхте Олимпии где-то на другом краю земли.

Но телеграмма могла прибыть даже туда за несколько дней, а быстроходной яхте не требовалось много времени, чтобы пройти через Суэцкий канал в Венецию, откуда железнодорожное сообщение с Германией налажено прекрасно.

В левой руке герцог держал пистолет. Правой у него не было.

Сомертон прирос к деревянной сцене. А Эшланд быстро приблизился и поднял оружие.

Инстинктивно напрягшись, Сомертон встал между ним и Луизой, заслонив ее своим телом.

Но Эшланд перешел на бег и махнул пустым рукавом в другом направлении – к задней части сцены.

Сомертон посмотрел назад.

Герцог Олимпия боролся с Гюнтером Хассендорфом, который держал в левой руке зажженный факел, а в правой – длинный нож. Герцог, ослабленный восьмидневным пребыванием в темнице, явно проигрывал.

Эшланд не мог выстрелить. На линии огня были люди.

Сомертон побежал. Как раз в этот момент Хассендорф сильным ударом отправил Олимпию в нокаут, ни секунды не колеблясь, вскочил на стул, поднял факел и поджег навес над сценой.

Промасленная ткань моментально загорелась.

Сомертон прыгнул на Хассендорфа, и они вместе покатились по сцене. Придавленный немалым весом Сомертона, немец взглянул на него выпученными глазами, улыбнулся и поднял нож.

Слишком поздно граф вспомнил про нож.

Он попытался уклониться, но его тело тоже слишком ослабло после заключения и пыток. Да еще жар от горящего навеса ощущался с каждой секундой все сильнее. Он закрыл глаза и собрал все свои угасающие силы.

Раздался выстрел, и руки Хассендорфа ослабли.

Сомертон вскочил и повернулся. Уши были словно заложены ватой. Перед ним стоял герцог Эшланд. Из дула его пистолета тянулся дымок.

– Спасибо, – проговорил Сомертон и в тот же миг увидел, что происходит за спиной Эшланда.

Объятый пламенем навес падает на перепуганную Луизу.

«Нет!» – мысленно закричал он.

Еще не успев ничего сообразить, он уже несся к ней сквозь пламя и дым. Схватив Луизу за плечи, подмял ее под себя, накрыл своим телом, почти не обращая внимания на то, что пламя пожирает его сюртук.

Чернота, густая, как деготь, была заполнена болью. Балансируя на грани благословенного забытья, Сомертон удивился. Оказывается, человек может плыть в море… океане боли.

Он чувствовал руки на своем теле, удары чего-то мягкого по спине, воду, стократ усилившую боль. Но это, наконец, позволило ему перейти грань и забыться.

Последним он услышал голос Луизы – слава богу, она жива. Она называла его своим дорогим глупцом, своей любовью, просила не умирать, не бросать ее.

Нечеловеческим усилием воли он приоткрыл глаза, увидел ее залитое слезами лицо и прошептал:

– Не бойся. Я тебя никогда не брошу.


Снова открыв глаза – через несколько часов или дней, – Сомертон обнаружил себя в постели. Он лежал на животе. Кто-то менял повязку у него на спине. Боль, связанная с этим действом, затронула каждый нерв в его теле.

Эта боль его и разбудила.

– С возвращением, дорогой племянник, – сказал герцог Олимпия.

– Опять ты. – Сомертон закрыл глаза и стиснул зубы. – Где моя жена, черт возьми?

– Она спит, и я не стану ее будить. Луиза прилегла впервые за последние сорок восемь часов.

– Когда я ее увижу?

– Если епископ добьется своего, не раньше чем через месяц.

Это заявление дало Сомертону силы поднять голову. Герцог насмешливо взирал на него сверху вниз – проклятый старик! – сидя на стуле, придвинутом к чрезмерно мягкой кровати, на которой он лежал.

– Епископ? При чем тут епископ?

– Потому что Хольштайнский епископ – это тот парень, на долю которого теперь выпала незавидная участь заботиться о твоей черной душе.

– Пошел к дьяволу!

– Так вот, он справедливо подозревает, что если ты увидишь нашего чистого ангела – Луизу, то очень скоро затащишь ее в постель, независимо от тяжести твоих ран.

Тот, кто делал ему перевязку, отодрал последний бинт, и Сомертон громко заскрипел зубами.

– А почему я не должен укладывать в постель свою законную жену? Я едва не погиб ради нее! Меня бросили в темницу, пытали, преследовали, жгли, но это не самое страшное. Я уже несколько недель не прикасался к телу моей жены. Несколько недель, ты можешь себе это представить? Когда я, наконец, до нее доберусь, она ходить не сможет! И, насколько я знаю своего Маркема, я тоже.

Над головой страдальца кто-то тихо ахнул.

На физиономии Олимпии расплылась улыбка:

– Мой дорогой грешный друг! Я не могу не приветствовать твой брачный энтузиазм, но…

– Но что? Что?

Герцог придвинулся к нему ближе:

– Но, судя по всему, народ Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа не хочет лишиться королевской свадьбы.

Эпилог

Хольштайнский замок

Декабрь 1892 года


Было три часа утра. За окнами падал пушистый снег. Герцога Олимпию разбудил камердинер и сообщил, что внизу его ожидает молодая леди.

– Молодая леди, говоришь? – Герцог отбросил одеяло и стянул с седеющей головы ночной колпак. – В такое время? Видит бог, лучше бы она не проявляла такую назойливость.

В коридоре он был вынужден прищуриться – замок был ярко освещен. Громкий выстрел пушки на крыше заставил Олимпию подпрыгнуть.

– Проклятие! – воскликнул он. – Я надеюсь, она хотя бы хорошенькая.

– Да, сэр, – сказал лакей, семеня за герцогом, шагавшим по коридору, и поправляя его халат.

– Не люблю женщин, которые появляются среди ночи и требуют к себе внимания. Это очень грубо. Я так думаю. Даже вульгарно. – Он повернул за угол и вышел на галерею второго этажа.

– Да, сэр. Очень грубо.

– Мне нравятся пухленькие улыбающиеся симпатичные дамочки, которые приезжают вечером после ужина, когда все сыты, довольны и готовы цивилизованно развлечься перед сном.

Герцог прошагал по галерее, даже не взглянув ни на висящие на стене портреты, ни на шестифутового рыцаря в древних доспехах, уже несколько веков охраняющего вход в восточное крыло замка. Когда-то эти доспехи носил рыцарь, сражавшийся с сарацинами при Антиохии. Тапки герцога громко шлепали по мраморному полу. Шлепки прекратились, только когда он добрался до коридора, устланного мягким ковром.

– Это, конечно, удобнее, – сказал камердинер, главной обязанностью которого было соглашаться со всеми утверждениями герцога.

– А еще больше мне нравятся симпатичные юноши. Меньше проблем, меньше расходов, да и здоровее.

– Да, сэр. Должен ли я приготовить для вас пунш?

Олимпия резко остановился перед закрытыми дверями в гостиную и задумчиво поскреб подбородок. Из-за двери раздался смех, за ним последовал вопль младенца.

– Нет, – сказал он. – Думаю, лучше подойдет двойная доза чистого шотландского виски.

Камердинер распахнул двери перед герцогом.

Тот вошел и сразу окунулся в атмосферу беспрецедентного хаоса. В одном конце комнаты Гатерфилд играл в карты с восьмилетним лордом Килдрейком, который держал во рту незажженную сигару и, судя по довольной физиономии, выигрывал. Рядом на софе расположилась леди Роналд Пенхэллоу и оживленно беседовала с леди Мэри Рассел, темноволосой и темноглазой дочерью светловолосого герцога Эшланда, который стоял рядом, словно Адонис в маске, облокотившись о каминную полку. В одной руке он держал стакан с шерри, другой обнимал жену за талию. Причем эта самая талия явно раздалась, да и животик уже появился.

Надо же, Эмили опять беременна. Неужели ей не хватает здравого смысла найти мужу любовницу?

Взрыв смеха заставил Олимпию повернуть голову в другую сторону. Там принцесса Стефани показывала наследнику Эшланда – лорду Сильверстону фигуры баварских народных танцев, а лорд Роналд Пенхэллоу стоял с двумя изящными серебряными подсвечниками рядом с бесценным стулом эпохи Людовика XIV. На стуле восседал его королевское высочество принц-консорт Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа, совершенно пьяный и очень довольный собой. На полу в открытом футляре лежала виолончель, а в руке принц сжимал смычок.

Олимпия подошел к нему и похлопал по плечу:

– Ну что, племянничек, тебя выгнали из спальни?

Сомертон кивнул:

– Я ведь только хотел помочь.

– Все кончилось?

Граф счастливо улыбнулся:

– Да. Чудесная девочка. Рыжая, как мама. Все хорошо. Они сейчас отдыхают.

Из спальни, расположенной в соседней комнате, донесся крик.

– Вероятно, нет, – сказал Олимпия. – Роды были тяжелыми?

Счастливая улыбка сползла с физиономии Сомертона.

– О боже! Это было ужасно. Пенхэллоу едва удержал меня на месте. – Он медленно покачал головой. – Не знаю, как я это пережил.

– Понимаю. Виски?

– Бренди.

– А он еще остался?

– Сомневаюсь, – горестно молвил принц.

Открылась дверь спальни, на пороге показалась плотная женщина лет сорока в аккуратном сером платье и окинула собравшихся неодобрительным взглядом.

Принцесса Стефани отвлеклась от своего занятия и спросила:

– Как они, сестра Мюллер?

Филипп положил карты на стол, а сигару – в пепельницу.

– Я хочу видеть мою новую сестричку! – закричал он.

– Вы увидите вашу маленькую сестричку утром, ваша милость, – проговорила сестра Мюллер.

– Но уже утро!

Леди Роналд поспешно встала.

– Тише, Филипп. Ты сделаешь так, как сказала сестра Мюллер.

– Уходите, – велела строгая немка. – Все уходите. Вы слишком шумите, а лорду Килдрейку давно пора спать.

– Папа Роналд сказал, что я могу остаться со всеми, – важно сообщил Филипп, – а папа дал мне сигару. – Он взял ее из пепельницы и с гордым видом продемонстрировал женщине.

На ее лице отразился ужас, и она выхватила сигару из пальцев мальчика.

– Его высочество… не подумал, когда сделал это. А теперь быстро марш в постель! В детскую! К вашим братикам и сестричкам!

Мало-помалу все члены королевской семьи разошлись по своим спальням и в детскую, которая теперь была заполнена почти до предела. К долгожданным родам съехались все члены семьи. Маленькая Стефани Ламберт и ее кузены близнецы Эшланд – более проказливых двухлетних мальчишек герцогу не приходилось видеть – спали рядом с похожей на ангела достопочтенной мисс Флоренс Пенхэллоу и ее братишкой Финеасом. Олимпия подозревал, что принцесса Стефани сейчас направляется в детскую, чтобы покормить двухмесячного рыжеволосого лорда Гатерфилда. Как и сестры, Стефани пожелала сама кормить детей, несмотря на наличие двух отличных здоровых кормилиц.

Но для мужчины, который с трудом поднимался с изрядно натерпевшегося стула эпохи Людовика XIV, маленькая принцесса, проверяющая силу своих легких в соседней комнате, была единственным ребенком в мире.

Княжество Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф ждало радостного события два тревожных года. И судя по несчастным лицам родителей новорожденной принцессы и завистливым взглядам, которые они украдкой бросали на своих быстро умножающихся племянников и племянниц, Олимпия подозревал, что Луизе и Леопольду пришлось за это время пережить немало горестных разочарований.

– Идите за мной, ваше высочество, – более ласковым тоном сказала сестра Мюллер. – Они обе бодрствуют, и маленькой принцессе не терпится познакомиться со своим папой.

Олимпия даже отвернулся, чтобы не видеть лица Сомертона. На нем не было и следа обычной невозмутимости, и если бы Олимпия не знал графа всю жизнь, он мог бы предположить, что мужчина готов расплакаться от избытка чувств.

– И вы, ваша светлость, тоже, – сказала она, обращаясь к герцогу.

Герцог проследовал за широкой, обтянутой шелком спиной Сомертона, держась на почтительном расстоянии. Более четверти века назад он шел за другой акушеркой в эту же самую комнату, чтобы познакомиться со своей новорожденной племянницей Луизой. С тех пор комната почти не изменилась. Та же массивная мебель, тот же бесценный ковер, то же окно с захватывающим дух видом на город и горы, теперь скрытое плотными шторами. Он замедлил шаг, подойдя к двери, чтобы не мешать новоявленным родителям.

Луиза нежно прижимала дочь к груди. Она подняла голову, и счастливая улыбка на ее измученном лице заставила герцога часто заморгать и отвести глаза. Она что-то сказала подошедшему Сомертону – слава богу, Олимпии не было слышно, что именно, потому что он всем сердцем презирал слезливую сентиментальность, от которой даже воздух в замке становился каким-то слащавым, если одновременно съезжались все мужья, жены и дети.

Сомертон не подошел – подбежал к кровати жены, взял ее протянутую руку, опустился на колени и прижал ее пальцы к губам.

Лежащий в изножье кровати корги поднял шелковистую головку и угрожающе зарычал на Олимпию. Герцог закатил глаза и отошел к подоконнику.

Господь милосердный, только не Сомертон! Неужели в этом замке нет мужчины, способного проявить должную сдержанность, если дело касается его жены? Олимпия приподнял штору и взглянул на крупные хлопья снега за окном, освещенный огнями, несмотря на поздний час, город, звуки народного гулянья – народ радовался рождению долгожданной наследницы престола.

Почувствовав влагу в уголках глаз, герцог поспешно вытер ее, чтобы никто не заметил.

Повернув голову, он обнаружил сидящего у окна мужчину. Доктор, вспомнил Олимпия и опустился на стул рядом с ним.

– Мои поздравления, – сказал он по-немецки. – Я слышал, что сегодня вам пришлось изрядно потрудиться?

На довольной физиономии доктора отразилось искреннее удивление.

– Вовсе нет. Не больше чем всегда. Роды прошли нормально, как в учебнике. Нелегко пришлось мужу. Я даже думал, что экстренную медицинскую помощь придется оказывать ему.

Олимпия покосился на королевскую чету и негромко ахнул, думая, что это ему привиделось. Но нет, глаза не подвели герцога. Сомертон действительно держал на руках дочь, словно он – няня! Осторожно и почтительно, как мужчины держат первоклассный пистолет или отличного щенка для охотничьей своры. В спальне горели свечи. В их свете головка новорожденной принцессы казалась золотистой. Сомертон осторожно тронул пальцем рыжие волосики и что-то проворковал. Потом повернулся к жене и сказал несколько тихих слов, вызвав на ее лице широкую улыбку.

Мир определенно сошел с ума! Может быть, старый негодяй еще захочет сам кормить малышку?

Олимпия тряхнул головой.

– Что-нибудь не так, ваша светлость? – спросил доктор. – Мне кажется, я никогда не видел такой безмятежно счастливой семейной пары.

– Я просто размышляю, какой неожиданный исход могут иметь некоторые интриги. – Олимпия встал и затянул пояс халата. – Так можно вообще утратить к ним вкус.

Он подошел к счастливой чете, поздравил племянницу и племянника и отправился досыпать.

Примечания

1

Musiker – музыкант (нем.).

2

Популярная детская игрушка: коробка с фигуркой, выскакивающей, когда открывается крышка.

3

Дайте нам наших принцесс! (нем.)

4

Мой народ! (нем.)


home | my bookshelf | | В объятиях принцессы |     цвет текста   цвет фона