Book: Путь длиной в сто шагов



Путь длиной в сто шагов

Ричард Мораис

Путь длиной в сто шагов

Richard C Morais

THE HUNDRED-FOOT JOURNEY

Copyright © 2008, 2010 by Richard Morais


© Карпова Н., перевод на русский язык, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Посвящается Кэти и Сьюзан


Часть первая

Мумбай

Глава первая

Я, Гассан Хаджи, появился на свет вторым из шести детей в комнатке над рестораном моего деда, стоявшим на Нипиан-Cи-роуд, в западном районе города, который назывался тогда Бомбеем, – за три десятилетия до того, как этот великий город был переименован в Мумбай. Я думаю, что моя судьба была предначертана с самого начала, поскольку первым моим ощущением в жизни был запах махлика-салан, острого рыбного карри, который проникал сквозь перекрытия к моей кроватке, стоявшей в комнате родителей над рестораном. До сего дня я помню, как прижимался лицом к прохладной деревянной решетке, высунув нос как можно дальше и пытаясь уловить ароматы кардамона, рыбных голов и пальмового масла, дразнившие меня уже в столь нежном возрасте предчувствием, что в привольном мире за пределами моей кроватки имеются несметные сокровища, которые только и ждут, чтобы я их обнаружил и насладился ими.

Но позвольте мне начать по порядку и издалека. В 1934 году мой дед прибыл в Бомбей из Гуджарата. Он приехал на крыше паровоза. В те дни многие предприимчивые индийские семьи чудесным образом обнаружили у себя благородное происхождение – например, знаменитых родственников, работавших с Махатмой Ганди в начале его деятельности, еще в Южной Африке, – однако я такими корнями похвастаться не мог. Мы были бедными мусульманами, крестьянами, до сих пор жившими натуральным хозяйством. Когда в тридцатых годах почти все посевы хлопка погибли, моему деду, в то время семнадцатилетнему голодному юноше, ничего не оставалось, как перебраться в Бомбей, который был в те годы шумной метрополией, куда давно уже стекались люди, желавшие сделать карьеру.

Таким образом, мою жизнь на кухне предопределил страшный голод, терзавший моего деда, а его трехдневное путешествие на крыше поезда под палящим солнцем – когда он цеплялся за эту крышу, как утопающий за соломинку, и раскаленный паровоз с пыхтением катил по равнинам Индии, – стало не слишком многообещающим началом истории моей семьи. Дед не любил говорить о своих первых годах в Бомбее, но от бабушки я знаю, что ему много лет приходилось спать на улицах, зарабатывая на жизнь доставкой обедов индийским клеркам, обслуживавшим задворки Британской империи.

Чтобы понять то, каким был в ту пору мой родной Бомбей, вам следует представить себе вокзал Виктория в час пик[1]. Тамошняя сутолока, шум и суета – самая суть индийской жизни. Мужчины и женщины ездили в общих вагонах, пассажиры буквально вывешивались из окон и дверей поездов, прибывавших на вокзалы Виктория и Черчгейт. Народу в поездах было столько, что люди даже не могли взять с собой еду на обед. Ее доставляли позже, после часа пик, на отдельном поезде – два миллиона видавших виды жестяных коробок с крышками, распространявших аромат дааля, капусты с имбирем и риса с перцем. Их отправляли своим кормильцам преданные жены; эти коробки сортировали, складывали в штабеля на тележки и доставляли со всей возможной пунктуальностью каждому страховому агенту и каждому банковскому клерку в Бомбее.

Этим и занимался мой дед. Он доставлял коробки с обедами.

Разносчик обедов – не больше и не меньше.

Дед был весьма суров. Мы называли его Бападжи, и я до сих пор помню, как в месяц Рамадан, ближе к закату, с лицом, побелевшим от голода и ярости, дед сидел на корточках на улице и пыхтел сигаретой биди. До сих пор у меня перед глазами стоят его тонкий нос, брови будто из проволоки, засаленная шапочка и курта, всклокоченная белая борода.

Суров был дед, но при этом – хороший добытчик. К двадцати трем годам он доставлял уже около тысячи обедов в день. На него работали четырнадцать посыльных в лунги – юбках, которые носили индийские бедняки. Они толкали свои тележки по забитым транспортом и народом улицам Бомбея, а потом выгружали коробки с едой у зданий «Скоттиш-эмикабл» и «Игл-стар».

В 1938 году дед наконец вызвал к себе бабушку. Они были женаты с тех пор, как им обоим исполнилось четырнадцать лет, и вот она приехала на поезде из Гуджарата – крошечная крестьяночка с умащенной маслом темной кожей и руками, унизанными дешевыми браслетами. В вокзальном воздухе клубились испарения, уличные мальчишки испражнялись прямо на путях, орали водоносы, по платформе потоком шли усталые пассажиры и носильщики. Позади всех, приехавшая третьим классом вместе со своими тючками, стояла моя бабушка.

Дед рявкнул на нее, и они пошли – она, верная жена из деревни, из почтения следовала на несколько шагов позади своего мужа-бомбейца.

Накануне Второй мировой войны мои дед и бабка построили себе домик в трущобах у Нипиан-Си-роуд. Во время военных действий союзников в Азии Бомбей служил своеобразным подсобным помещением, и вскоре гостями тут стали сотни и сотни тысяч солдат со всего света. Для многих из них это были последние дни мирной жизни перед жаркими боями в Бирме и на Филиппинах, и вот эти молодые люди с сигаретами в зубах гуляли по прибрежным дорогам Бомбея, пожирая глазами проституток, работавших на пляже Чаупатти.

Продавать этим солдатам еду придумала моя бабушка, и дед в итоге согласился. Теперь его люди развозили не только обеды для служащих, но еще и предлагали солдатам еду с передвижных лотков, разъезжая на велосипедах от излюбленного места их купания на пляже Джуху до вокзала Черчгейт, где в час пик бывало много народу. Разносчики продавали сласти, приготовленные из орехов и меда, чай с молоком, но главным образом – бхелпури, кульки из газетной бумаги, наполненные воздушным рисом, чатни, картофелем, луком, помидорами, мятой и кориандром; все ингредиенты смешивались и щедро сдабривались пряностями.

Необыкновенно вкусно. И потому неудивительно, что торговля с лотков на велосипедах принесла такую прибыль. Вдохновленные удачей, дед с бабкой расчистили заброшенный участок земли в конце Нипиан-Cи-роуд и построили там простенькую придорожную забегаловку. Кухню на три тандура и несколько угольных очагов, на которых стояли железные котлы, наполненные бараниной масала, они устроили в американской военной палатке, а в тени смоковницы поставили грубые столы и развесили несколько гамаков. Бабушка наняла Баппу – повара из керальской деревни – и к своему северному меню добавила новые блюда вроде чирка с луком и остреньких креветок, зажаренных на решетке.

Солдаты, матросы и летчики мыли руки английским мылом в бочке из-под нефти, вытирались предложенным полотенцем и забирались в гамаки под тенистым деревом. К тому времени к деду с бабкой уже присоединились их родичи из Гуджарата – они стали официантами в их ресторане. Итак, официанты клали сверху на гамаки деревянные доски-столешницы и быстро заставляли их мисками с поджаренной на шампурах курятиной, рисом басмати и сластями из меда и сливочного масла.

Когда посетителей было немного, бабушка выходила под дерево в длинной рубахе и шароварах (мы называем их сальвар-камиз) и, бродя между провисавшими гамаками, болтала со скучавшими по дому солдатами, которым так не хватало привычной еды своей родины:

– Что вы любите? Что едят у вас дома?

И британские солдаты рассказывали ей о пирогах с мясом и почками, о духмяном паре, который вырывается из-под верхней корочки, когда в нее врезается нож, обнажая комковатую начинку. Каждый старался в своем рассказе превзойти другого, и вскоре в палатке только и слышались восторженные стоны, возгласы «Точно!» и возбужденный гомон. Американцы, не желая отставать от англичан, присоединялись, изо всех сил стараясь подобрать слова, которые могли бы описать зажаренные на решетке стейки от бычков, откормленных пышной травой Флориды.

Вооруженная сведениями, приобретенными в ходе этих разведывательных операций, бабушка возвращалась на кухню и там в тандурах пробовала приготовить свои интерпретации блюд, о которых ей рассказывали. Среди них было, например, что-то вроде индийской разновидности пудинга из белого хлеба и сливочного масла, припудренного свежим мускатным орехом – это блюдо пользовалось особенным успехом у английских солдат; американцам, как она обнаружила, понравилось манговое чатни с арахисовым соусом в сложенной пополам лепешке. Вскоре вести о кухне нашей семьи разнеслись повсюду, среди гуркхов[2] и среди англичан, от казарм до военных кораблей, и весь день у палатки-ресторана на Нипиан-Cи-роуд останавливались джипы.

Бабушка была замечательным человеком, и ее роль в моем превращении в того, кем я позже стал, невозможно переоценить. Не существует в мире блюда более изысканного, чем ее этроплюс, которого она обсыпала сладкой масалой с чили, заворачивала в банановый лист и зажаривала на сковороде с каплей кокосового масла. Для меня это любимое блюдо моей бабушки является вершиной индийской культуры и цивилизации, такое простое, даже грубоватое и при этом утонченное. Все приготовленное мною с тех пор я всегда оцениваю, сравнивая с ним, как с точкой отсчета. А еще бабушка обладала поразительным талантом настоящего шеф-повара одновременно делать несколько разных дел. Я вырос, наблюдая, как она снует, босая, по земляному полу кухни, быстро обваливает ломтики баклажана в нутовой муке и бросает их в кадай[3], ворчит на повара, сует мне миндальные вафли, пронзительно кричит на мою тетю.

Придорожная палатка моей бабушки быстро превратилась в курицу, несущую золотые яйца. Неожиданно дед и бабка весьма преуспели, сколотив небольшое состояние в твердой валюте – след, оставленный миллионом солдат, матросов и летчиков, проходивших через Бомбей.

Вместе с успехом пришли и специфические заботы богачей. Бападжи был известен своей скаредностью. Он всегда кричал на нас за малейшее прегрешение вроде того, что мы слишком щедро смазываем маслом решетку гриля. Он был отчасти помешан на деньгах. Поэтому, не доверяя своим соседям и родичам нашей семьи из Гуджарата, Бападжи начал прятать сбережения в жестянках из-под кофе и каждое воскресенье отправлялся в секретное место за городом, где и закапывал свои драгоценные барыши в землю.

Поворотным моментом в жизни моих деда и бабки стала осень 1942 года, когда британское правительство, которому не хватало денег на военные нужды, начало продавать с аукциона большие участки земли в Бомбее. В основном распродавалась территория Салсетте, крупного острова, на котором построен Бомбей, но неудобные длинные полосы земли и свободные участки Колабы также пошли с молотка. Выставили на торги и заброшенный пятачок, незаконно занятый моей семьей.

Бападжи был в душе крестьянином и, как все крестьяне, гораздо большее доверие испытывал к вложениям в землю, нежели к ассигнациям. Поэтому однажды он выкопал все припрятанные жестянки и, прихватив соседа, сведущего в грамоте, направился в «Стэндарт чартерд бэнк». С помощью банка Бападжи купил участок в четыре акра на Нипиан-Cи-роуд у подножия Малабарского холма, заплатив на торгах цену в тысячу шестнадцать английских фунтов десять шиллингов и восемь пенсов.

Тогда и только тогда бог послал деду и бабке детей. Мой отец, Аббас Хаджи, был принят повитухами в ночь знаменитого взрыва в Бомбейском порту[4]. В тот вечер в небе с грохотом разрывались огненные шары, стекла дрожали по всему городу, и именно в этот момент моя бабка испустила вопль, от которого кровь у всех застыла в жилах, и на свет появился папа, перекрывая своими криками и звуки взрывов, и стоны своей матери. Мы неизменно смеялись, когда бабушка рассказывала эту историю, потому что все, кто знал моего отца, сходились во мнении: для его появления на свет эти обстоятельства подходили более, чем какие бы то ни было другие. Тетя, родившаяся на два года позже, вступила в этот мир в обстановке гораздо более мирной.

Пришло время Независимости и Разделения. Как именно нашей семье удалось пережить то злополучное время – остается тайной. Ни на один из вопросов, которые мы задавали папе, он не дал прямого ответа.

– Ну, плохо было, – говаривал он, когда мы приставали к нему особенно настойчиво, – но мы справились. А теперь кончай допрос и поди принеси мне газету.

Что нам известно, так это то, что семья отца, как и многие другие, оказалась разорванной надвое. Большая часть наших родичей бежала в Пакистан, однако Бападжи остался в Мумбае и укрылся вместе с семьей в подвале склада своего делового партнера-индуса. Бабушка однажды рассказала мне, что им приходилось спать днем, потому что ночью их будили крики жертв резни, разворачивавшейся прямо у дверей склада.

Короче говоря, отец вырос совсем не в той Индии, которая была известна деду. Дед был неграмотен; отец ходил в местную школу – как следует признать, не очень прилежно, однако ему все равно удалось в итоге поступить на факультет ресторанного обслуживания в Политехническом институте Ахмадабада.

Образование, разумеется, сделало невозможным следование прежним родоплеменным традициям. В Ахмадабаде папа повстречал Тахиру, светлокожую девушку, учившуюся на бухгалтера, которой суждено было стать моей матерью. Папа рассказывал, что влюбился сначала в ее запах. Он сидел в библиотеке, склонившись над книгой, и вдруг уловил опьяняющий аромат чапати и розовой воды.

То, говорил он, была моя мать.


Одно из самых ранних моих воспоминаний – как мы с отцом стоим на дороге Махатмы Ганди и смотрим на модный ресторан «Хайдарабад», а он крепко стискивает мою руку. Баснословно богатое бомбейское семейство Банаджи в окружении друзей выгружается из припарковавшегося «мерседеса» с личным шофером. Женщины взвизгивают, обмениваются поцелуями и обсуждают, кто из них похудел, а кто потолстел. Швейцар-сикх распахивает перед ними стеклянные двери ресторана.

Ресторан «Хайдарабад» и его владелец, что-то вроде индийского Дугласа Фэрбенкса-младшего, по имени Удай Джоши, часто упоминались на страницах светской хроники индийской «Таймс», и каждое упоминание о Джоши заставляло моего отца чертыхаться и шуршать газетой. Хотя ресторан нашей семьи относился совсем к иной весовой категории, нежели «Хайдарабад» (мы подавали вкусную еду по умеренным ценам), папа считал Удая Джоши своим соперником. И вот прямо перед нами целая толпа представителей высшего света входила в знаменитый ресторан для отправления менди – предсвадебного ритуала, в ходе которого невеста и ее подруги сидели на подушках, пока их руки, ладони и ступни покрывали причудливым узором с помощью хны. Все это означало изысканные блюда, веселую музыку, пикантные сплетни. И, что совершенно точно, это означало дополнительную рекламу для Джоши.

– Глянь, – сказал вдруг папа, – Гопан Калам.

Папа закусил ус. Его огромная потная рука вцепилась в мою руку. Никогда не забуду его лица. Это было, как если бы небеса внезапно разверзлись и перед нами оказался сам Аллах.

– Он миллионер, – прошептал папа. – Разбогател на нефтехимии и телекоммуникациях. Посмотри, что за изумруды на этой женщине. Ай-и-и! Как сливы!

И тут из стеклянных дверей появился Удай Джоши и как равный замешался в толпу элегантных персиковых сари и шелковых костюмов а-ля Неру. Четыре или пять фотографов-репортеров тут же стали просить его повернуться так и эдак. Джоши, как всем было известно, обожал все европейское, и вот он, в костюме от Кардена, стоял перед щелкающими фотоаппаратами, гордо задрав нос, а его коронки сверкали в свете вспышек.

Владелец знаменитого ресторана поразил мое детское воображение подобно легенде болливудского экрана. По моим воспоминаниям, шею Джоши обвивал роскошный желтый шелковый эскотский галстук, а его серебристые волосы были зачесаны назад в высокую прическу с валиком, надежно закрепленную несколькими баллонами лака. Никогда я не видел никого столь же элегантного.

– Только посмотри на него, – прошипел папа. – Посмотри на этого павлина!

Папа не мог более выносить вида Джоши ни одной минуты. Он резко развернулся и потащил меня в супермаркет «Сурьодхая», где шла распродажа десятигаллоновых бочек с растительным маслом. Мне было всего восемь лет, а потому пришлось бежать, чтобы поспеть за широкими шагами отца в развевающейся курте.



– Послушай, Гассан, – прорычал он, перекрикивая мчавшиеся мимо автомобили, – однажды настанет день, когда имя Хаджи будет известно всем, а этого павлина никто и не вспомнит. Погоди – и увидишь. Спроси тогда людей, спроси, кто был Удай Джоши. «Кто-кто? – переспросят тебя. – А Хаджи, Хаджи – весьма высокопоставленная, очень влиятельная семья».


Короче говоря, мой отец был человеком с большими амбициями. Он был толст, но высок для индийца, ростом в шесть футов, с пухлым лицом, вьющимися жесткими волосами и густыми напомаженными усами. Одевался он всегда, по старинному обычаю, в курту и штаны.

Но утонченным вы бы его не назвали. Папа ел, как и все мужчины-мусульмане, руками – точнее, правой рукой; левая всегда лежала у него на бедре. Но вместо того, чтобы приличествующим образом подносить еду к губам, папа опускал голову к миске и принимался засовывать в рот жирную баранину и рис так, как будто ему больше не дадут. Пот лил с него ведрами, когда он ел, и под мышками на его рубахе расплывались пятна размером с обеденную тарелку. Когда он наконец поднимал голову, глаза его были остекленевшими, как у пьяного, а подбородок и щеки лоснились от оранжевого жира.

Я любил отца, но даже я должен был признать, что зрелище он собой представлял пугающее. После обеда отец ковылял к лежанке, падал и в течение следующего получаса обмахивался и возвещал о своем удовлетворении во всеуслышанье, громко рыгая и громоподобно пуская ветры. Мать, происходившая из респектабельной делийской семьи государственных служащих, в отвращении закрывала глаза во время этого послеобеденного ритуала. И она постоянно упрекала его за то, как он ест.

– Аббас, – говорила она, – не спеши. Ты подавишься. Боже милосердный, все равно что с ослом есть!

Однако невозможно было не восхищаться обаянием отца и его решительностью, с которой он так упорно шел к своей цели. К тому времени, как я появился на свет, отец уже крепко держал в руках семейный ресторан, так как дед страдал от эмфиземы и в лучшие свои дни ограничивался тем, что, сидя во дворе в кресле с жесткой спинкой, надзирал за упаковкой обедов для доставки.

Палатку моей бабушки уже сменило серое строение из кирпича и бетона, огораживающее небольшой участок земли. Мы жили на третьем этаже главного здания, над рестораном, дед с бабкой, бездетные тетя и дядя поселились через дом от нас, а замыкала семейный анклав кубообразная двухэтажная деревянная хибара, в которой спал на полу Баппу, наш повар из Кералы, и другие слуги.

Сердцем и душой этого старого семейного предприятия был двор. У дальней стены стояли тележки для коробок с обедами и велосипеды с лотками, под сенью провисшего брезента располагались баки с супом из карповых голов, пачки банановых листьев и еще теплые пирожки самосы на вощеной бумаге. Огромные железные котлы с рисом, благоухающим лавровым листом и кардамоном, стояли у противоположной стены дворика, и вокруг них постоянно монотонно гудели мухи. На холщовом мешке у задней двери кухни обычно сидел слуга, тщательно выбирая темные зернышки из риса басмати. Женщина с намазанными жиром волосами, перегнувшись в талии, с сари, собранным между ног, мела дворик короткой метлой – туда-сюда, туда-сюда. По моим воспоминаниям, наш двор был всегда полон жизни, постоянно кто-то приходил и уходил, распугивая петухов и кур, чье нервное кудахтанье сопровождает все воспоминания моего детства.

Именно там, приходя жарким полуднем из школы, я заставал бабушку, работавшую под навесом, закрывавшим часть дворика. Я забирался на ящик, чтобы понюхать ее острый рыбный суп, и мы немного болтали о том, как прошел мой день в школе, прежде чем я сменял ее у котла, чтобы помешивать суп. Я помню, как грациозно подбирала она подол своего сари, отходя к стене, где продолжала присматривать за мной, куря свою железную трубку – привычка, которую она сохранила еще от своей деревенской жизни в Гуджарате.

Помню, как будто это было вчера: я стою и помешиваю суп, вторя ритму города, в первый раз погружаясь в волшебный транс, который всегда с тех пор охватывает меня, когда я готовлю. Благоуханный ветер проносится по дворику, принося с собой далекий лай бомбейских собак, шум транспорта и запах нечистот. Бабушка сидит в углу, в тени, ее крошечное сморщенное довольное лицо скрывается в клубах дыма; сверху доносятся звонкие молодые голоса моей матери и тети – они замешивают в тесто турецкий горох и чили на веранде второго этажа у нас над головами. Но лучше всего помнится мне звук, с которым мой металлический половник ритмично задевал дно котла, добывая из глубин супа таившиеся там сокровища – костлявые рыбьи головы и белые глаза, мелькавшие в рубиново-красных водоворотах.


Мне все еще снится это место. Стоило только выйти за границы безопасного участка, занимаемого нашей смьей, как вы оказывались на краю знаменитых стихийно возникших трущоб у Нипиан-Си-роуд. Они представляли собой едва защищенные дырявыми крышами сляпаные из чего попало шаткие сараюшки, между которыми тут и там текли зловонные ручьи. От этих домишек поднимался в небо едкий запах угольных очагов и гниющих отбросов, в задымленном воздухе постоянно слышались вопли петухов, блеяние коз и шлепки прачек, отбивавших мокрые тряпки о цементные обломки. Там дети и взрослые испражнялись прямо на улицах.

По другую сторону от нашего дома уже шла совершенно другая Индия. По мере того как взрослел я, росла и моя страна. Возвышавшийся над нами Малабарский холм быстро заполнился строительными кранами, и между старыми огороженными виллами выросли белые высотные дома под названиями «Мирамар» и «Палм-Бич». Откуда ни возьмись, словно боги, как будто из-под земли появились люди состоятельные. Везде только и разговору было что о только что появившихся программистах, скупщиках металлолома, дельцах, экспортировавших пашмину, производителях зонтиков и еще уж не знаю о ком. Появились миллионеры, сначала сотнями, потом тысячами.

Раз в месяц папа отправлялся на Малабарский холм. Он надевал чистую выстиранную курту и вел меня за руку вверх по холму, чтобы «засвидетельствовать свое почтение» влиятельным политикам. Мы робко пробирались к задним дверям вилл, окрашенных в цвет ванильного мороженого, и дворецкий в белых перчатках безмолвно указывал нам на терракотовый горшок, стоявший сразу за дверьми. Папа бросал свой пакет из оберточной бумаги к уже лежавшим в нем другим пакетам, дворецкий бесцеремонно захлопывал дверь перед самым нашим носом, и мы шли со своими пакетами, набитыми рупиями, к очередному представителю какого-нибудь комитета Бомбейского регионального конгресса. Существовали определенные правила. Подходить к парадной двери было нельзя. Только с черного хода.

А потом, когда дела были окончены, папа, мурлыча себе под нос газеллу, как в тот раз, о котором я вспоминаю, купил сока манго и поджаренной на решетке кукурузы. Мы сели на скамейку в Висячих садах – общественном парке Малабарского холма. С нашего места под пальмами и бугенвиллеями нам было видно, кто входит и выходит из «Бродвея», только что выкрашенного многоквартирного дома, который был отделен от нас выжженным солнцем газоном: бизнесмены, вылезающие из своих «мерседесов», их дети в школьной форме, их жены, выходившие выпить чаю или на занятия теннисом. Неиссякаемый поток богатых джайнов тек мимо нас к Джайн-Мандир, храму, в котором они покрывали своих идолов пастой из сандалового дерева.

Папа вгрызся в початок и принялся яростно его обгладывать, двигаясь вдоль; отдельные зернышки застревали у него в усах, волосах и приставали к щекам.

– Много денег, – сказал он, причмокивая губами и указывая через улицу истерзанным початком. – Богачи.

Из дома вышла девочка с гувернанткой. Они шли к кому-то на день рождения и поймали такси.

– Она из моей школы. Видел ее на площадке.

Папа швырнул объеденный початок в кусты и вытер лицо носовым платком.

– Да? – переспросил он. – Хорошая девочка?

– Нет. Зазнайка. Думает, что она самый лакомый кусочек.

В этот момент к дверям дома подъехал микроавтобус. Это был пресловутый ресторатор Удай Джоши и новое направление его бизнеса – еда с доставкой, чтобы люди не оставались без обеда в те тяжелые дни, когда у их слуг был выходной. С обращенного к нам борта микроавтобуса на нас пялилась громадная фотография подмигивавшего Джоши. К его рту было пририсовано облако со словами: «НИ ЗАБОТ, НИ ХЛОПОТ! ВСЕ СДЕЛАЕМ МЫ».

Швейцар придержал дверь, и официант в белом пулей вылетел из задней двери микроавтобуса с жестяными подносами, закрытыми крышками и обтянутыми фольгой. Я хорошо помню глубокий рокот папиного голоса:

– Что Джоши еще задумал?


Отец уже давно распрощался со старой американской армейской палаткой, заменив ее кирпичным зданием с пластмассовыми столиками. Незатейливый и очень шумный зал этого ресторанчика походил на пещеру. Когда мне было двенадцать, отец решил занять на рынке более высокое положение, поближе к «Хайдарабаду» Джоши, и превратил наше старое заведение в ресторан «Болливудские ночи» на 365 мест.

Под потолком обеденного зала, в середине, папа подвесил сверкающий шар, обклеенный кусочками зеркал, который вращался над крошечным танцполом. Он приказал выкрасить стены в золотой цвет, а потом завесил их фотографиями болливудских звезд с автографами – совсем как в голливудских ресторанах, которые он видел только на картинке. Потом он стал подкупать молодых актрисок и их мужей, чтобы они заходили в ресторан пару раз в месяц, и чудесным образом в ресторане именно в эти моменты оказывался фоторепортер из глянцевого журнала «Хелло, Бомбей!». По выходным папа нанимал певцов, которые были как две капли воды похожи на безумно популярных Алку Ягник и Удита Нараяна.

Его предприятие имело такой успех, что через несколько лет после открытия «Болливудских ночей» папа открыл в нашем комплексе еще и китайский ресторан, а также настоящую дискотеку с дымовыми машинами, которыми, к моей досаде, разрешалось управлять только моему старшему брату Умару. Мы теперь занимали все четыре акра. Общее число мест в нашем китайском ресторане и «Болливудских ночах» составляло 568. Мы кормили в Бомбее тех, кто стремился к лучшей жизни, и дела шли бойко.

В этих ресторанах гремели смех и музыка, а воздух, влажный и густой от пролитого пива «Кинг-фишер», благоухал чили и жареной рыбой. Папа – все звали его Большой Аббас – был просто рожден для этого дела, и он целый день ходил враскачку по залу, как какой-нибудь болливудский продюсер, выкрикивая приказы, раздавая подзатыльники небрежно выполнявшим свои обязанности помощникам официантов, приветствуя посетителей. Он никогда не убирал ногу с педали газа. «Давай, давай! – все время кричал он. – Что тащишься, как старуха?»

Моя мать, в противоположность ему, выступала в роли столь необходимого тормоза и всегда готова была вернуть отца к действительности с помощью легкой оплеухи здравого смысла. Помню, как она спокойно сидела в кабинке сразу над главным входом в «Болливудские ночи», словно на высокой жердочке, делая карандашом пометки в счетах.

А еще выше, над нашими головами, кружили стервятники, кормившиеся трупами с зоро-астрийской «башни безмолвия», расположенной на Малабарском холме.

Я помню и этих стервятников.

Как они постоянно кружили, кружили и кружили над нами.

Глава вторая

Сосредоточусь на светлых воспоминаниях. Закрывая глаза, я представляю себе теперь нашу старую кухню, запах гвоздики и лаврового листа, слышу, как плюется масло в кадае. Газовые горелки и сковороды, находившиеся в ведении Баппу, стояли слева от входа, и часто можно было видеть, как он сидит там, попивая чай с молоком, а под его бдительным оком на огне булькают четыре главные масалы индийской кухни. На его голове возвышается поварской колпак, которым Баппу очень гордится. Шустрые усатые тараканы носятся по подносам с сырыми моллюсками и морскими карасями, стоящим у его локтя, а прямо перед ним – мисочки с необходимыми ему ингредиентами: чесночной водой, зеленым горошком, растертыми в маслянистую кашицу кокосовым орехом и кешью, чили и имбирем.

Увидев меня у двери, Баппу призывно машет мне рукой, чтобы я подошел посмотреть, как сползает в кадай целое блюдо мозгов ягненка – как оказывается эта розовая масса среди шкворчащего лука и яростно плюющегося лемонграсса. Рядом с Баппу стояли пятидесятигаллоновые стальные чаны с творогом и пажитником. Два мальчика равномерно помешивают белый суп деревянными лопатками, подальше справа толпятся наши повара из Уттар-Прадеша. Только они, северяне, как считала моя бабушка, умеют чувствовать тандуры, глубокие нагревавшиеся углем горшки, из которых появлялись на свет подрумяненные шашлычки из маринованных баклажанов и курицы или зеленых сладких перцев и креветок. Наверху, под желтой цветочной гирляндой, в дыму благовоний, трудятся подмастерья чуть старше меня.

Их работой было снимать с костей курятину, оставшуюся от приготовления шашлычков, лущить бобы, измельчать имбирь, пока он не превратится в жидкую кашицу. В свободное время эти подростки курили в переулках и присвистывали вслед девушкам. Они были моими кумирами. Я почти все детство провел, сидя у них в верхней кухне на табуретке и болтая, пока подмастерье аккуратно разрезал ножом окру, размазывая по внутренней поверхности получившихся белых ножек огненно-красную пасту из чили. Мало что в мире выглядит более элегантно, чем угольно-черный юноша из Кералы, шинкующий кинзу: мелькание ножа, тремоло, исполняемое этим ножом на разделочной доске, – и кучка листьев и стеблей мгновенно превращается в нежную зеленую дымку. Несравненная грация!

На каникулах одним из моих самых любимых занятий было сопровождать Баппу во время его утренних походов на бомбейский рынок «Кроуфорд». Я ходил с ним, потому что он покупал мне джалеби, спиральку из ферментированного дааля и муки, зажаренную во фритюре и пропитанную сахарным сиропом. Однако в итоге я, не прилагая усилий, овладел в высшей степени полезным для повара искусством выбора свежих продуктов.

Мы начинали с фруктовых и овощных рядов, в которых корзины стояли одна на другой по сторонам узких проходов. Зеленщики возводили башни из гранатов, выкладывая нижний слой на пурпурную папиросную бумагу, заложенную складками, напоминавшими лепестки лотоса. Корзины, наполненные кокосовыми орехами, карамболой и восковыми бобами, поднимались вертикально вверх, стояли по несколько штук одна на другой, образуя что-то вроде своеобразного благоуханного мавзолея. Проходы там всегда были чистыми и опрятными, пол подметен, а дорогие фрукты отполированы до воскового блеска.

Мальчик моих лет сидел на корточках на одной из верхних полок. Когда Баппу остановился попробовать новый сорт винограда без косточек, мальчик тут же бросился к латунному кувшину с водой, быстро вымыл три-четыре виноградины и подал их нам.

– Без косточек! – вопил хозяин лавки, сидевший в тенечке на трехногом табурете. – Новинка! Баппу, для тебя – недорого возьмем.

Иногда Баппу соглашался, иногда нет, всегда сравнивая прежде товар одного продавца с товаром другого. К мясным рядам мы шли, срезая наискосок через ряды, где продавались домашние животные, где стояли клетки с дрожащими кроликами и голосящими попугаями. Запах кур и индеек бил в нос, как аромат деревенского сортира; птицы копошились в клетках, и то и дело можно было видеть залысины на их коже, на месте выпавших островками перьев. Продавец зазывал покупателей, стоя за колодой, в которой мясницкий нож успел прорубить настоящую кровавую долину, а у его ног стояла корзина с окровавленными головами, бородками и гребешками.

Здесь Баппу учил меня обращать внимание на кожу птицы и следить, чтобы она была гладкая; показывал, как сгибать крылья и покачивать клюв, проверяя их гибкость, по которой можно судить о возрасте курицы; как подмечать самый надежный признак вкусной курицы – пухлые колени.

Входя в прохладные мясные ряды, я весь покрывался гусиной кожей. Глаза там не сразу привыкали к неяркому свету. Первое, что я видел при входе, был возникавший из зловонного воздуха мясник, рубящий волокнистое мясо широким ножом. Мы проходили мимо него, все так же ритмично орудовавшего ножом; воздух болезненно-сладко пах смертью, по стоку струилась красная река.

В халяльной мясной лавке Акбара на крюках, зацепленных за свисающие с потолка цепи, висели бараны с только что перерезанным горлом. Баппу бродил между этими причудливыми деревьями, похлопывая мясистые бока, еще покрытые шкурой. Он находил тушу, которая ему нравилась, и начинал торговаться с мясником Акбаром; они кричали и плевались, пока наконец не ударяли по рукам. Потом Акбар давал знак помощнику, тот заносил свой мясницкий топор над выбранной нами тушей, и наши сандалии внезапно захлестывала алая волна, а на пол сыпались трепещущие серо-голубые трубочки кишок.



Пока мясник мастерски разделывал баранину, заворачивая ножки в промасленную бумагу, я, как помню, задирал голову и смотрел на иссиня-черных воронов, которые сидели на стропилах над нашими головами, уставившись прямо на нас. Они хрипло каркали, топорщили перья, а белые потеки их помета бежали вниз по опорным столбам и падали на мясо. До сегодняшнего дня, затевая в своей парижской кухне какое-нибудь «произведение искусства», я слышу хриплое карканье воронов с рынка «Кроуфорд», которые словно предостерегают меня о том, что мне не следует слишком уж далеко отрываться от земли.

Моим любимым местом на рынке были рыбные ряды. Мы с Баппу всегда шли туда в последнюю очередь, перепрыгивая через сливные канавки, забитые рыбьими потрохами, из-за которых эти канавки превращались в маслянисто-серые моря. Нашей целью была лавка Анвара, расположенная в задней части крытых рыбных рядов.

На бетонных колоннах, поддерживавших крышу рыбного рынка, индусы развешивали желтые гирлянды. Под висевшими на тех же колоннах портретами Ширди Саи Бабы жгли благовония. К торговым местам с грохотом подвозили бочки с рыбой, серебристую массу пучеглазых морских лещей этроплюсов и морских карасей, тут и там высились пахучие кучи индоокеанских бомбилей и соленых шайнеров, которые были излюбленным ингредиентом индийской кухни. К девяти утра первая смена работников уже заканчивала свои дела, и теперь они скромно переодевались под халатами, мылись в ржавом ведре и стирали свои набедренные повязки с блестками чешуи мылом «Рин». В глубине рынка мерцали угольки, которые тихонько раздували, чтобы готовить простую пищу этих работников – рис с чечевицей. После еды работники, невосприимчивые к шуму рынка, один за другим пристраивались вздремнуть на холщовых мешках и кусках картона.

Рыба была великолепна. Мы шли мимо жирных серебристых пеламид со сплющенными желтоватыми головами. Мне нравились лотки с кальмарами, пурпурная кожа которых блестела, как головка члена, и корзины из прутьев с морскими ежами, которых уже взрезали, чтобы добраться до их рыжей икры. И повсюду, прямо на бетонном полу, возвышались в человеческий рост груды льда, из которых беспорядочно торчали рыбьи головы и плавники. Гвалт, стоявший на рынке «Кроуфорд», был оглушителен: гром цепей и грохот измельчителей для льда, карканье воронов под крышей и монотонный голос аукциониста. Как мог этот мир не запасть мне в душу?

Царство Анвара располагалось в задней части рынка. Сам владелец сидел скрестив ноги, весь в белом, на высоком металлическом столе, а вокруг громоздились огромные, по грудь, горы льда и рыбы. Рядом с ним на столе стояли три телефона: белый, красный и черный. Встретившись с ним в первый раз, я смотрел на него искоса, украдкой – он поглаживал что-то у себя между ног, и я не сразу понял, что это была кошка. Я заметил еще какое-то шевеление и вдруг понял, что вся поверхность металлического стола была покрыта кошками – их было штук шесть, они лениво поводили хвостами, вылизывали лапы и глядели на нас, высокомерно подняв головы при нашем появлении.

И вот что я вам скажу: в том, что касалось рыбы, Анвар и его кошки великолепно знали свое дело. За перетаскиванием туда-сюда ящиков с товаром они наблюдали вместе. Стоило Анвару слегка покачать головой или тихо щелкнуть языком – и рабочие тут же бросались забирать розовый бланк заказа или принимать улов какого-нибудь рыбака из племени коли. Подручные Анвара все жили на Мухаммад-Али-роуд, были беззаветно преданы хозяину и целый день внаклонку у его ног сортировали омаров и крабов, резали мясистых тунцов, яростно сдирали чешую с карпов.

Пять раз в день Анвар творил молитвы на молитвенном коврике за колонной; все остальное время он сидел скрестив ноги на видавшем виды металлическом столе в задней части рынка. У него была привычка целый день напролет массировать свои босые ступни, пальцы которых оканчивались загибавшимися желтыми ногтями.

– Гассан, – бывало, говорил он, потягивая свои крупные пальцы, – слишком ты мал. Скажи Большому Аббасу, пусть дает тебе больше рыбы. Только что получили хорошего тунца с Гоа.

– Разве ж это рыба? Это для кошек.

Тут он разражался хриплым кашлем с присвистом; это означало, что он смеется над моей дерзостью. В те дни, когда наперебой звонили телефоны (так оставляли свои заказы бомбейские отели и рестораны), Анвар любезно предлагал нам с Баппу чаю с молоком, а сам заполнял розовые квитанции и с суровым лицом сосредоточенно наблюдал, как его люди наполняют ящики. В спокойные дни он отводил меня в сторонку, туда, куда привозили рыбу, и показывал мне, как судить о ее качестве.

– Надо, чтобы глаза были прозрачными, сынок, не такими, – говаривал он, тыкая почерневшим ногтем в затуманенный глаз какой-нибудь пеламиды. – Видишь? Эта свежая. Видишь разницу? Глаза блестят и широко раскрыты. – Потом он переходил к другой корзине. – Смотри: старый фокус. Сверху – слой очень свежей рыбы. Так? А теперь смотри. – Он засовывал руку в корзину и со дна извлекал за жабры какую-то совершенно измочаленную рыбину. – Смотри. Потрогай. Мясо мягкое. И жабры не красные, как у этой, свежей, а потускневшие, сереющие. А если пытаться отвернуть плавник – он не должен легко поддаваться, как этот. – Анвар махнул рукой, и молодой рыбак забрал свою корзину. – А теперь смотри сюда. Видишь? Видишь этого тунца? Плохой, сынок, никуда не годится.

– Весь побитый, да? Какой-то грузчик-неумеха уронил его с грузовика?

– Точно, – говорил он, кивая головой, в восторге оттого, что я так хорошо усвоил его уроки.


Как-то днем в сезон дождей я сидел с папой и бабушкой за столом в задней части ресторана. Они сосредоточенно изучали наколотые на шпильки пачки бумажек с нацарапанными на них кое-как заказами, пытаясь определить, какие блюда за последнюю неделю заказывали чаще, а какие реже. Напротив, как в суде, на стуле с жесткой спинкой сидел Баппу, нервно поглаживая свои полковничьи усы. То был еженедельный ритуал. На Баппу постоянно давили, с тем чтобы он продолжал улучшать старые рецепты. Так уж было заведено. Лучше! Всегда можно сделать лучше.

Предмет сегодняшнего обсуждения стоял между ними – медная миска с курицей.

Я запустил пальцы в миску и втянул в рот кусочек алого мяса. Я сглотнул маслянистую пасту мелко смолотого красного чили, острота которого была немного смягчена щепоткой кардамона и корицы.

– Только три заказа за последнюю неделю, – говорил папа, поглядывая то на Баппу, то на бабушку. Он отпил своего любимого чая, сдобренного гарам-масала. – Это блюдо надо переделать, или я выкину его из меню.

Бабушка взяла половник, капнула немножко соуса на ладонь, задумчиво слизнула и причмокнула губами. Она погрозила Баппу пальцем, и золотые браслеты на ее руке угрожающе зазвенели.

– Это что? Я тебе не так говорила.

– Чего? – сказал Баппу. – В последний раз вы мне велели все переделать. Положить больше аниса, больше ванили. Сделай то, сделай это. А теперь вы говорите, что все не так? Как мне готовить, если вы все время придумываете что-то новое? С ума сойдешь от этого. Может, мне пойти готовить к Джоши?..

– Ой-ой-ой, он мне угрожает! – завопила в ярости бабушка. – Я его сделала всем, что он есть, а он мне заявляет, что уйдет к этому типу? Да я всю семью твою выброшу на улицу!..

– Тихо, мать! – заорал папа. – И Баппу! Хватит. Не говорите ерунды. Тут никто не виноват. Просто я хочу, чтобы эта курица была лучше. Она могла бы быть лучше, согласны?

Баппу поправил свой поварской колпак, словно восстанавливая попранную честь, отпил еще чая и изрек:

– Да!

– Да, – отозвалась бабушка.

И они снова уставились на злополучную курицу.

– Надо ее сделать посуше, – сказал я.

– Чего-чего? Теперь мне еще мальчишку слушать?

– Дайте ему сказать.

– Слишком жирно, папа. Сейчас Баппу снимает сверху лишнее масло, но гораздо лучше будет, если просто жарить во фритюре. Чтобы кусочки получались немного хрустящие.

– Теперь ему не нравится, как я масло собираю! Правильно, мальчишке лучше знать…

– Тихо, Баппу! – заорал отец. – Вечно ты балаболишь. Почему ты вечно балаболишь? Ты что, старуха?

Когда отец закончил его отчитывать, Баппу сделал так, как предложил я. Эта история была единственным намеком на то, кем я стану в будущем. Курица по новому рецепту стала одним из любимейших блюд наших посетителей, которое отец в мою честь назвал «Сухая курятина а-ля Гассан».


– Идем, Гассан.

Мама взяла меня за руку, и мы, улизнув черным ходом, направились к остановке автобуса номер 37.

– Куда мы идем?

Мы оба знали, конечно, и просто делали вид, что это не так. Так уж было заведено.

– Не знаю. Может, по магазинам. Проветриться чуть-чуть.

Моя мать была застенчива, прекрасно вела счета, но потихоньку, не напоказ, и всегда умела сдержать отца, когда страсти слишком уж сильно овладевали им. Тихая и незаметная, именно она была центром и опорой нашей семьи, в большей степени, чем отец, несмотря на весь поднимаемый им шум. Она всегда следила за тем, чтобы мы, дети, были аккуратно одеты и делали домашние задания.

Но все это не означало, что у мамы не было своих тайных страстей.

Например, шарфы. Мама обожала свои дупатта.

Не знаю точно, почему именно, мама иногда брала меня с собой во время своих тайных вылазок в город, как если бы я был единственным, кто мог понять ее страстное увлечение покупками. По правде говоря, эти походы были весьма невинными: она покупала один-два шарфа, может быть, пару туфель и только изредка – дорогое сари. Мне покупалась раскраска или книжка с комиксами, а заканчивали мы кутежом в какой-нибудь закусочной.

Это был наш секрет, приключение, приберегаемое только для нас двоих. Мама, я думаю, хотела сделать так, чтобы я не чувствовал себя потерянным среди всей этой суеты, ресторанных хлопот и требований отца; к тому же я был в семье не единственным ребенком. (Быть может, мама и не выделяла меня среди других детей так, как мне того хотелось бы. Позднее Мехтаб рассказала мне, как мама по секрету водила ее в кино, а Умара – кататься на картах.)

А иногда дело было вовсе не в удовольствии от хождения по магазинам, а в удовлетворении какого-то другого, гораздо более сокровенного голода; она, бывало, стояла некоторое время перед витриной, задумчиво причмокивая губами, а потом вела меня в совершенно другую сторону, например в Музей принца Уэльского, разглядывать миниатюры эпохи Великих Моголов, или в планетарий имени Неру, который снаружи всегда казался мне гигантским фильтром турбины, воткнутым в землю боком.

В тот день, о котором я говорю, мама только что закончила работать над годовым балансом ресторана для налогового инспектора (тяжелый труд, занявший две недели). Теперь задача была успешно выполнена, все бумаги, касавшиеся очередного прибыльного года, были полностью оформлены, и мама решила вознаградить нас маленькой вылазкой на автобусе номер 37. Однако на этот раз мы пересели потом на другой автобус, заехали еще дальше в шумный город и очутились в районе, где бульвары были такими же широкими, как Ганг, вдоль улиц сплошь тянулись большие стеклянные витрины, у дверей стояли швейцары, а тиковые полки за стеклом были отполированы до сияющего блеска.


Мы зашли в магазин под названием «Последний крик моды», торговавший сари. Мать, стиснув руки под подбородком, любовалась рулонами материи, башнями громоздившимися до потолка, яркими бирюзовыми и серыми, как кротовья шубка, в изумлении поглядывая на хозяина-парса, который, забравшись на стремянку, передавал своему подручному, стоявшему у его ног, рулоны самых сочных и ярких шелков, какие только можно представить. В глазах у мамы стояли слезы, красота и великолепие этих тканей, казалось, ослепляли ее, как при взгляде на солнце. Для меня в тот день мы купили модную голубую хлопковую куртку, на груди у которой почему-то была вышита золотом эмблема гонконгского яхт-клуба.

Полки соседнего магазина, торговавшего эфирными маслами, были заставлены красивыми янтарными и синими стеклянными бутылочками с горлышками, вытянутыми, как у лебедей. Женщина в белом лабораторном халате капала нам на запястья маслами, насыщенными ароматами сандалового дерева, кофе, иланг-иланга, меда, жасмина и розовых лепестков, пока мы совершенно не опьянели от них, чуть не до тошноты, и поспешили выйти на свежий воздух. Потом мы пошли посмотреть туфли в настоящем дворце, там мы сидели на позолоченных кушетках с позолоченными подлокотниками и ножками в виде когтистых львиных лап. Витрину обрамляла инкрустированная стразами буква омега, а на самой витрине, на стеклянных полках, как редкостные драгоценные камни, были выставлены туфельки на шпильках, туфли из крокодиловой кожи и сандалии, окрашенные в ярко-лиловый цвет. Я помню, как продавец преклонял колени перед мамой, как если бы она была царицей Савской, а мама, как девчонка, поворачивала ногу, обутую в золотую сандалию, так, чтобы я мог увидеть ее в профиль, и спрашивала:

– А? Что думаешь, Гассан?

Но лучше всего я запомнил, как на обратном пути к автобусу номер 37 мы проходили мимо занятого офисами высотного здания, на первом этаже которого размещались портной, канцелярский магазин и странного вида ресторан под названием «Ла фуршет», располагавшийся под бетонным козырьком с видавшим виды французским флагом.

– Пойдем, Гассан, – сказала мама. – Пойдем. Попробуем.

Хихикая, взбежали мы по ступеням вместе с нашими пакетами, толкнули тяжелую дверь и вдруг умолкли. Изнутри ресторан был похож на мечеть – темный и угрюмый; сразу чувствовался кислый запах говядины, замоченной в вине, и импортных сигарет. Помещение освещалось одними только тусклыми сферами, низко нависавшими над столами. Парочка, расположившаяся в тени, занимала столик за стенкой; несколько хорошо одетых офисных работников в белых рубашках с закатанными рукавами обедали, попивая красное вино – в то время в Индии напиток экзотический. Ни я, ни мама до того не были во французском ресторане, так что для нас обеденный зал выглядел обставленным прекрасно, и мы, преисполнившись серьезности, заняли столик в глубине, отделенный от других стенкой, и перешептывались под низко нависавшей медной лампой, как будто в библиотеке. Серая от пыли кружевная занавеска застила и без того тусклый свет из затемненных окон. Ресторан из-за этого напоминал какое-то подозрительное заведение, пользующееся сомнительной славой. Нам он понравился ужасно.

Пожилая женщина, отличавшаяся болезненной худобой, в кафтане и с кучей браслетов на запястьях, шаркающей походкой подошла к нашему столику. В ней сразу же можно было узнать одну из тех стареющих европейских хиппи, которые приехали сюда, чтобы посетить ашрам, да так никогда и не вернулись домой. После того, как над ней поработали индийские паразиты и время, в моих глазах она стала похожа на высушенное насекомое, так мне казалось. Ее глубоко запавшие глаза были жирно подведены, как я помню, но от жары косметика потекла и забилась в морщинки; губы она явно красила еще рано утром и отнюдь не твердой рукой. Таким образом, общее впечатление в том тусклом освещении создавалось довольно пугающее – как если бы нам прислуживал труп.

Однако эта женщина говорила своим скрипучим голосом на хинди довольно живо; она подала меню и удалилась той же шаркающей походкой, чтобы сделать нам ласси с манго. Подавленный такой непривычной обстановкой, я не знал, с чего начать в этом сложном и незнакомом меню, в котором перечислялись блюда с такими экзотическими названиями, как буйабес или кок-о-вен. Я в панике смотрел на маму. Однако она ласково улыбнулась и сказала:

– Никогда не бойся пробовать новое, Гассан. Это очень важно. Это соль жизни. – Она указала пальцем на листок бумаги. – Почему бы не взять сегодняшний комплексный обед? Не против? Десерт входит в цену. Очень выгодно. После всего нашего хождения по магазинам не так уж плохо.

Я точно помню, что menu complet начиналось салатом фризе с горчичным соусом винегрет, потом шел картофель фри и тонкий бифштекс, на котором подали ложечку «кафе-де-пари», вкуснейшего сливочного масла с чесноком и травами. В конце нам подали незастывшее, колышущееся крем-брюле.

Я уверен, что обед был весьма посредственным (бифштекс оказался таким же жестким, как и только что купленные мамой туфли), но он немедленно вошел в мой пантеон самых незабываемых обедов, такой уж тогда был чудесный день.

Таявший на языке сладкий карамельный десерт навсегда связан для меня с воспоминанием о лице мамы, о ее ласковой улыбке. Во время той нашей беззаботной вылазки она словно светилась изнутри. До сих пор я вижу озорной блеск, сиявший в ее глазах, когда она наклонилась ко мне и прошептала:

– Скажем папе, что французская кухня входит в моду. А? Мы скажем, что она гораздо лучше индийской. Это его заинтересует. Что думаешь, Гассан?


Мне было четырнадцать.

Таща с собой учебники по математике и французскому, я брел домой из школы Святого Ксавье и на ходу выедал по кусочку из бумажного кулька с бхелпури. Я поднял голову и заметил черноглазого мальчика моего возраста, который пялился на меня, стоя у грязных придорожных хибарок. Он мылся, набирая воду из облупленного ведра, и на слепящем солнце его влажная темная кожа в отдельных местах казалась почти белой. У его ног лежала корова. Неподалеку, в канаве, сидя на корточках, возилась его сестра, а сзади женщина с тусклыми волосами раскладывала в бетонной трубе, по которой текла вода, свои гадкие тряпки.

Секунду мы с мальчиком смотрели друг другу прямо в глаза. Потом он усмехнулся, опустил руку и махнул членом в мою сторону. Это был один из тех моментов детства, когда ты понимаешь, что мир не таков, как ты полагал. Я внезапно осознал, что существуют люди, которые ненавидят меня, даже не зная.

Вдруг мимо нас к Малабарскому холму с ревом пронеслась серебристая «тойота». Мальчишка отвел свой злобный взгляд, а я с благодарностью посмотрел вслед сверкающей машине. Когда я повернул голову, мальчика уже не было, остались только корова, подрагивавшая хвостом, и девочка, тыкавшая пальцем в кишащие глистами экскременты, которые она только что выдавила из своей попки.

Из внутренности водовода раздавался призрачный шелест.


Бападжи в трущобах уважали. Он был одним из тех, кому удалось преуспеть, и бедняки почтительно складывали ладони, когда он бесцеремонно проходил между лачуг, покровительственно похлопывая самых сильных тамошних здоровяков. Избранные пробирались сквозь шумевшую толпу и набивались на заднее сиденье его трехколесной колымаги, стоявшей у дороги. Бападжи всегда набирал курьеров для доставки коробок с обедами в трущобах, и его за это весьма почитали.

– Дешевле рабочих рук не найдешь, – говорил он мне хриплым шепотом.

Когда мой отец решил изменить концепцию своего ресторана и переориентироваться на публику поприличнее, то перестал нанимать молодежь из трущоб. Папа сказал, что средний класс любит чистеньких официантов, не грязный сброд из каких-то лачуг. На том все было кончено. Однако они приходили по-прежнему, просили дать им работу, прижимаясь своими вытянувшимися от голода лицами к задней двери ресторана, а папа отгонял их рыком и пинками.

Папа был человек непростой, не укладывавшийся в привычные рамки стереотипов. Его едва ли можно было назвать истовым мусульманином, однако он парадоксальным образом весьма ревностно следил за тем, чтобы не гневить Аллаха. Например, каждую пятницу перед призывом к молитве папа и мама собственноручно кормили пятьдесят бедняков из этих самых трущоб с заднего хода ресторана. Однако то была только подстраховка в расчете на жизнь после смерти. Когда речь шла о найме официантов, папа был безжалостен.

– Отбросы, – говаривал он. – Человеческие отбросы.

В один прекрасный день в нашу жизнь ворвался националист-индус на красном мотоцикле, и прямо у нас на глазах трещина, разделявшая бедняков Нипиан-Cи-роуд и богачей с Малабарского холма, превратилась в пропасть. «Шив Сена» тогда активно пыталась «реформироваться»; до прихода к власти партии «Бхаратия Джаната» оставалось всего несколько лет. Далеко не все пламенные экстремисты тихо скрылись во тьме, как тот мотоциклист. Однажды папа пришел в ресторан, сжимая в кулаке пачку листовок. Брови его были нахмурены, губы плотно сжаты, и он сразу же поднялся наверх поговорить с мамой.

Мы с моим братом Умаром рассматривали смятые желтые бумажки, оставленные в ротанговом кресле. От вентилятора под потолком листки трепетали у нас в руках. В них говорилось, что мы – семья мусульман – являемся причиной бедности и страданий людей. Помещенная тут же карикатура изображала папу, необычайно жирного, пьющего из миски коровью кровь.

Образы тех дней являются ко мне теперь в виде отдельных картинок. Вот я с бабушкой щелкаю орехи на террасе ресторана. За спиной у нас националисты кричат в мегафон лозунги. Я поднимаю глаза на Малабарский холм и вижу двух девушек в белых теннисных костюмах, они потягивают коктейли с соком у себя на террасе. В ту странную минуту я каким-то образом понял, чем все кончится. Мы не принадлежали ни к трущобам, ни к элите с Малабарского холма; мы находились на границе между этими мирами, такой уязвимой и тонкой.

Среди воспоминаний о последнем лете моего детства я, однако, могу отыскать и нечто сладостное. Как-то раз, уже после полудня, папа вывел нас всех на пляж Джуху. Мы кое-как пробирались со своими пляжными сумками, мячами и одеялами по переулку, благоухавшему коровьим навозом и плюмерией, а потом вышли на обжигающий песок, уворачиваясь от украшенных мишурой повозок с впряженными в них лошадьми и стараясь не наступить в комковатые кучки горячего навоза. Папа расстелил на песке три клетчатых одеяла, а мы, дети, бегали к платиново-голубой воде и обратно.

Никогда еще мама не была такой красивой. На ней было розовое сари, она сидела, подобрав под себя ноги в золотых сандалиях, лицо ее озаряла легкая, нежная улыбка. У нас над головами громко хлопали воздушные змеи в форме рыб, и от сильного ветра подведенные глаза мамы слезились. Я уютно устроился возле ее теплой ноги, а она рылась в своей плетеной сумке в поисках носового платка и промакивала глаза, глядя в карманное зеркальце.

Папа сказал, что пойдет к воде, купить у разносчика боа из перьев для моей самой младшей сестры Зейнаб. Мухтар, Зейнаб, Араш и я побежали за ним. Пузатые пожилые мужчины пытались вернуть себе молодость, играя в крикет. Умар, мой старший брат, исполнял на песке сальто назад, выделываясь перед своими приятелями-подростками. Торговцы таскали вдоль пляжа холодильники и дымящиеся подносы, расхваливая свой товар – сласти, кешью, фанту и воздушные шарики.

– Почему только для Зейнаб? – хныкал Мухтар. – Почему, папа?

– Что-то одно! – рычал папа. – Каждому что-то одно. И все. Понятно?

Натянутые, как струны, веревки, державшие воздушных змеев, пели на ветру.

Мама сидела на одеяле, свернувшись клубочком, похожая на розовый гранат. Ее рассмешили какие-то слова моей тети, и мама обернулась – ее белые зубы ослепительно сверкали, а руки помогали моей сестре Мехтаб вплести в волосы гирлянду белых цветов. Такой я люблю вспоминать маму.


Стоял жаркий и влажный августовский день. Я играл с Бападжи в нарды во дворе ресторана. Солнце цвета чили только что опустилось за баньян на заднем дворе, и в воздухе неистово звенели москиты. Только я собирался сказать ему, что пора перебираться в дом, как Бападжи внезапно вздернул голову.

– Не дай мне умереть, – прохрипел он, затем изо всех сил бросился к шаткому столу, затрясся и начал биться в конвульсиях. Столик под ним развалился.

Вместе с Бападжи умерли и последние остатки уважения, которым наша семья пользовалась у жителей трущоб. И через две недели после его похорон, ночью к нам пришли. Искаженные, словно резиновые, лица прижимались к окнам «Болливудских ночей». Все, что я помню, – вопли, жуткие вопли. Озаренная светом факелов толпа выволокла мою мать из ее будочки, пока отец спешно выпроваживал через заднюю дверь нас, детей, и напуганных посетителей вверх по Малабарскому холму к Висячим садам. Папа бросился внутрь за мамой, но к тому времени пламя и едкий дым уже вырывались из окон.

Мама, окровавленная, без сознания, лежала под одним из столиков ресторана, вся окруженная пламенем. Папа пытался войти, но его курта вспыхнула, и он вынужден был отступить, прибивая огонь на себе почерневшими руками. Мы слышали, как страшно он кричал, зовя на помощь, и бегал туда-сюда перед рестораном, бессильно глядя на то, как, словно фитиль, загорается мамина коса. Я никогда не говорил никому об этом, поскольку, возможно, дело было в моем чрезмерно живом воображении, но я мог поклясться, что чуял запах ее горящей плоти со своего безопасного места там, на холме.

Дальше я помню только неутолимый голод. Обычно я ел умеренно, но после убийства мамы я целыми днями с жадностью поглощал баранину масала, клецки на свежем молоке и бирьяни[5] с яйцом.

Я отказывался расстаться с ее шалью. Целыми днями я сидел в каком-то оцепенении, закутавшись в любимую мамину шелковую шаль, все ниже и ниже склоняясь над миской супа из бараньих ножек. Это была жалкая попытка несчастного мальчика как-то удержать при себе мать, ее так быстро улетучивающийся аромат розовой воды и поджаренного хлеба, еще сохранявшийся на прозрачной ткани, укрывавшей мою голову.

По мусульманскому обычаю маму похоронили сразу же после ее смерти. В воздухе стояла пыль, удушающая пыль, порожденная красной землей, она забиралась в нос и заставляла меня чихать. Помню, как я стоял, уставившись на маки и амброзию, росшие рядом с дырой в земле, поглотившей мою мать. Я не чувствовал ничего. Ничего. Папа горестно кричал и бил себя в грудь, пока кожа не покраснела. Его курта насквозь промокла от пота и слез.


В ночь после похорон мамы мы с братом лежали в своих кроватях, уставившись в темноту открытыми глазами, и слушали, как папа шагает туда-сюда за стеной спальни, отчаянно проклиная всех и вся. Поскрипывали вентиляторы; ядовитые многоножки пробегали по потрескавшемуся потолку. Мы ждали, замерев, когда снова раздастся этот ужасный звук – бродя по комнате, отец то и дело яростно бил одной перебинтованной ладонью по другой. В ту ночь сквозь дверь спальни мы слышали его монотонный шепот; он сидел на краю кровати, раскачиваясь из стороны в сторону, и не то стонал, не то причитал, повторяя снова и снова:

– Тахира, на твоей могиле клянусь: я увезу наших детей из этой проклятой страны, которая убила тебя!

Днем накал эмоций в нашем доме был уже невыносим. Все это напоминало кипящий ключом котел, который все продолжал и продолжал кипеть, не выкипая. Моя маленькая сестра Зейнаб и я спрятались наверху за стальным сторвелским шкафом и прижались друг к другу, ища утешения. Снизу доносились жуткие вопли, и мы двое, пытаясь укрыться от этих звуков, забрались в шкаф и зарылись среди сотен маминых шарфов и шалей, составлявших ее нехитрое богатство.

К нам явились, словно стервятники, соболезнующие. Отчаянно спертый воздух в комнатах наполнился кислым запахом тел, дешевых сигарет и благовоний для отпугивания москитов. Визгливая болтовня плакальщиков все не смолкала; они ели финики, фаршированные марципанами, и судачили о нашей беде.

Заносчивые мамины родственники из Дели в роскошных шелках стояли в углу, спиной ко всем, и пощипывали хрустящие папады[6] и зажаренные на гриле баклажаны. Папины родичи из Пакистана, громко разглагольствуя, слонялись по комнате, стремясь затеять с кем-нибудь ссору. Какой-то набожный дядюшка схватил меня за руку костлявыми пальцами и оттащил в сторону.

– Аллах покарал вас! – засипел он, тряся седой головой, как параличный. – Аллах покарал вашу семью за то, что вы не уехали во время Разделения.

Окончательно отец вышел из себя, когда к нему привязалась сестра моей бабки. Он выволок верещавшую старуху через захлопнувшуюся за ними с лязганьем сетчатую дверь во двор и грубо швырнул ее на землю. Собаки навострили уши и завыли. Затем отец вернулся в дом и пинком отправил ей вслед мешок с ее пожитками.

– Только сунь сюда нос, старая стервятница, и я тебя пинками погоню обратно в твой Карачи! – орал он с террасы.

Старуха прижала ладони к вискам и с воплями принялась вышагивать туда и обратно перед обугленным остовом ресторана. Солнце все еще палило по-прежнему.

– Что же это? – стенала она. – Что же это?

– Что?! Ты приходишь в мой дом, ешь у меня и пьешь, а потом бормочешь что-то, оскорбляя мою жену? Думаешь, раз старая, так можешь болтать что хочешь? – Отец плюнул ей под ноги. – Жалкая деревенщина. Убирайся из моего дома! Вон! Не желаю больше видеть твою ослиную рожу.

Вдруг воздух, словно секира, рассек крик бабушки. В горстях она сжимала пучки собственных седых волос, потом принялась до крови расцарапывать себе лицо ногтями. Тетя и дядя Майюр бросились к бабушке и схватили ее за руки. Опять поднялся шум, началась неразбериха. Тетя и дядя потащили вопившую бабушку из комнаты, она дышала с трудом и еле волочила ноги. Мелькнули перед всеми ее сальвар-камиз, и в комнате повисло гробовое молчание. Папа уже не мог больше выносить всего этого и бросился вон из дома; вслед ему хлопали крыльями перепуганные куры.

Я все это время сидел на диване рядом с поваром Баппу, прижавшись к его толстому боку, и он, словно охраняя, обнимал меня за плечи. Я помню, как во время этих внезапных вспышек все в комнате замирали, не донеся самосы до рта. Это было похоже на игру. Как только отец ушел, гости украдкой оглядели комнату, скосив глаза, и, убедившись, что больше никакой псих из семейства Хаджи не станет прыгать на них, с довольным видом продолжили жевать угощение своими золотыми зубами, болтать и прихлебывать чай, как будто ничего не произошло. Я думал, что сойду с ума.


А через несколько дней к нам постучался благоухающий сиреневой водой пузатый коротышка в очках с черной оправой и с зализанными назад волосами. Это был агент по торговле недвижимостью. За ним сбежались и другие, как тараканы (только при этом жевавшие бетель), иногда и не по одному за раз. Они стояли у нас на террасе, при входе, и набавляли цену, стараясь перещеголять один другого. Каждый пытался урвать четыре дедушкиных акра под новый высотный дом.

Судьбе было угодно, чтобы наши утраты пришлись на тот короткий период, когда рынок недвижимости в Бомбее испытал внезапный подъем. Земля здесь теперь стоила дороже, чем где бы то ни было в мире, дороже, чем в Нью-Йорке, Токио или Гонконге. А у нас было четыре акра этой земли, притом свободной.

Отец принимал агентов холодно. Целыми днями он сидел на отсыревшей лежанке на террасе, иногда наклоняясь, чтобы велеть подать очередной полудюжине застройщиков стаканчики с чаем. Папа говорил мало, только сидел с мрачным видом и щелкал своими четками. Чем меньше он говорил, тем больший шум поднимался на террасе. Застройщики хлопали ладонями по столу, плевали в стену красной от жеваного бетеля слюной, но в итоге наконец устали и угомонились. Тогда отец встал, кивнул человеку с волосами, смоченными сиреневой водой, и вошел в дом.

Вчера у нас навсегда отняли маму, а сегодня мы стали миллионерами.

Смешная штука жизнь, правда?


На самолет компании «Эр Индия» мы сели уже ночью. В спину нам дул жаркий бомбейский ветер, волосы пахли бензином и нечистотами. Повар Баппу и его родичи, не скрываясь, плакали, прижав ладони к стеклянной стене аэропорта – они напоминали мне гекконов. Тогда я не знал, что мы видим Баппу в последний раз. Полет стерся из моей памяти; единственное, что я помню, это то, что Мухтар всю ночь провел, уткнувшись в бумажный пакет, и наш ряд сидений вонял рвотой.

Шок, вызванный смертью мамы, длился еще какое-то время, поэтому мои воспоминания о следующем периоде нашей жизни обрывочны; в памяти у меня остались отдельные странные, яркие ощущения, но никакой целостной картины. Несомненно одно: отец выполнил обещание, данное на могиле мамы, и в один миг мы потеряли не только нашу любимую маму, но и все, что было нашим домом.

Мы – шестеро детей от шести до девятнадцати лет; овдовевшая бабушка; тетя и ее муж, дядя Майюр, – все мы сидели в ярко освещенном зале аэропорта Хитроу на пластиковых сиденьях, а папа орал на чиновника иммиграционной службы с худым лицом, который должен был решить нашу участь, и размахивал перед ним бумагами с перечислением своих банковских счетов. Именно на таком сиденье я впервые ощутил вкус Англии: вкус холодного и отсыревшего сэндвича, проложенного салатом с яйцом, завернутого в треугольный кусок пищевой пленки. Лучше всего мне запомнился хлеб, то, как он расползался на языке.

Никогда еще раньше мне не доводилось пробовать ничего более безвкусного, мокрого и белого.

Часть вторая

Лондон

Глава третья

Наш переезд из Бомбея в Лондон напомнил мне процесс ловли осьминогов в суровых атлантических водах, который можно наблюдать в португальских деревнях. Молодые рыбаки привязывают куски трескового мяса к большим тройным крюкам, закрепленным на десятифутовых бамбуковых шестах; во время отлива, выбирая наиболее каменистые участки берега, они пихают тресковое мясо под камни, наполовину погруженные в воду и обычно недоступные во время прилива. Из-под камня к ним внезапно бросается осьминог, впивается в треску, и начинается эпическая битва. Рыбаки, покрякивая, пытаются вытащить осьминога с помощью крюка на скалы. Более чем в половине случаев рыбак проигрывает эту битву и получает в награду только порцию чернил. Если же рыбаку удается преуспеть, ошеломленный осьминог плюхается на обнаженную отливом скалу. Рыбак бросается к нему, хватается за боковое отверстие головы, похожее на жаберное, и выворачивает всю голову осьминога наизнанку так, что внутренние органы животного оказываются на воздухе. Смерть наступает довольно быстро.

Именно так я чувствовал себя в Англии: выволоченным из уютного укрытия под нашей скалой, с головой, вывернутой наизнанку. Два года, проведенные нами в Лондоне, были необходимы; они дали нам время, которое было нужно, чтобы как следует смириться с утратой мамы и дома на Нипиан-Cи-роуд и продолжать жить. Мехтаб совершенно верно назвала эти годы «трауром». А Саутхолл – не Индия, но и не совсем Европа – был идеальным для нас аквариумом, в котором мы могли приспособиться к новым условиям. Так уж устроен человек – обращая взгляд в прошлое, он склонен воспринимать события не так, как воспринимал их тогда. В те дни мне казалось, что мы попали в ад. Мы чувствовали себя совершенно потерянными. Может быть, даже отчасти лишившимися рассудка.

* * *

В аэропорту Хитроу нас встретил дядя Сэми, младший брат моей матери. Я сидел на заднем сиденье его минивэна, стиснутый между тетей и своей новообретенной кузиной Азизой. Эта лондонская кузина была моих лет, но она не смотрела на меня, не говорила со мной, только нацепила наушники от плеера, включила какую-то танцевальную музыку и принялась отбивать такт по бедру, глядя в окно.

– Саутхолл – отличный район! – кричал дядя Сэми с водительского места. – Все индийские магазины прямо под боком. Лучшие восточные магазины во всей Англии. Я нашел вам дом, в двух шагах от нас. Очень большой, шесть комнат. Надо подремонтировать кое-что. Но не волнуйтесь, хозяин сказал, что все будет тип-топ.

Азиза была так не похожа на девчонок, которых я знал в Бомбее. В ней совсем не было жеманства или кокетства, и я то и дело украдкой поглядывал на нее. Под кожаной курткой у Азизы был смелый наряд – рваное кружево и черная синтетика в обтяжку. А еще от нее исходил особый жар, призыв самки в брачный сезон, сильнодействующая смесь запаха молодого тела и масла пачули. Мы все вздрагивали каждый раз, когда ей случалось со звуком пистолетного выстрела лопнуть только что надутый пузырь жевательной резинки.

– Только два квартала – и на месте, – сказал дядя Сэми, когда мы в очередной раз со скрежетом повернули на круговом перекрестке на Хейс-роуд.

Машину чуть занесло на долгом повороте, горячее колено моей кузины прижалось к моему бедру, и тут же мне в штаны словно засунули крикетную биту. Зоркий глаз моей тети, казалось, прочел мои мысли; лицо у нее скривилось, как будто она набрала полный рот лимонов. Она наклонилась ко мне.

– Лучше бы Сэми оставался в Индии, – прошипела она мне на ухо, брызгая слюной. – Эта девчонка… такая молодая, а уже потаскуха.

– Тише, тетя.

– А ты меня не затыкай! Держись от нее подальше. Слышишь? От нее будут одни неприятности.


Саутхолл был неофициальной столицей индийской, пакистанской и бангладешской диаспор Британии, расположенной на равнине в не слишком приятном месте рядом с аэропортом Хитроу. Его главная улица – Бродвей Хай-стрит – представляла собой блистающую череду бомбейских ювелирных магазинов, мелкооптовых калькуттских магазинов и заведений, где подавали балти[7]. Все эти привычные картины и звуки под серым небом Англии сбивали с толку. Жилые улицы вокруг были беспорядочно застроены лепившимися друг к другу одноквартирными домами, и по грязным простыням, вывешенным из подтекавших окон, всегда можно было понять, кто из жителей позже других прибыл из родной Индии. По ночам тусклые шары саутхоллских уличных фонарей зловеще мерцали в вечернем тумане, наполнявшем округу извечной сыростью болот вокруг аэропорта Хитроу и пропитанном запахом карри и дизельного топлива.

Ко времени нашего приезда честолюбивые эмигранты во втором поколении уже начали перепланировать и облагораживать некоторые улицы Саут-холла. Папа называл этих людей «англопавлинами»; их перестроенные дома с белой штукатуркой выглядели так, будто выросли на стероидах: они далеко уходили вглубь и лезли вперед, украшенные окнами в псевдотюдоровском стиле, спутниковыми антеннами и стеклянными оранжереями. Изогнутые подъездные аллеи перед ними всегда украшал подержанный «ягуар» или «рейнджровер».

Мамины родственники жили в Саутхолле уже тридцать лет. Они сняли для нас большой оштукатуренный дом, всего через две улицы от Бродвей Хай-стрит. Этот дом принадлежал пакистанскому генералу и был его запасным убежищем, которое отсутствовавший хозяин сдавал в ожидании того дня, когда ему, возможно, придется в спешке бежать из страны. Этот дом, который мы сразу же прозвали «генеральской дырой», отчаянно хотел быть похожим на более роскошные дома «англопавлинов», но у него это плохо получалось. Он был приземист и уродлив, с узким фасадом и в глубину почти на целый квартал уходил к маленькому садику, где стояли ржавая жаровня для шашлыков и сломанный забор, огораживавший участок. Перед домом на повороте улицы рос чахлый каштан. В самом доме, притаившемся в тени местной водонапорной башни, всегда было полутемно и мрачно, а пол в комнатах был покрыт грязным линолеумом и вытертыми половиками. Разрозненные предметы хромированной мебели со стеклом и шаткие торшеры не очень-то украшали помещение.

Настоящим домом для нас он так никогда и не стал, и у меня до сих пор он ассоциируется с тем постоянным шумом, который слышишь в тюрьме: брякающие радиаторы, пугающий грохот труб, раздававшийся всякий раз, когда кто-нибудь включал воду, постоянный скрип досок пола и скрежет стеклянных панелей о металл. И каждая комната была насквозь пропитана промозглой сыростью.


Отец был одержим идеей организации нового бизнеса. Он хватался то за один проект, то за другой только для того, чтобы через несколько недель переключиться на очередную глупость, обратившую на себя его внимание. Он воображал себя импортером-экспортером хлопушек и мелких сувениров; затем – оптовиком, торгующим медной посудой из Уттар-Прадеша; а после еще и поставщиком замороженного бхелпури в сеть супермаркетов «Сейнсбери».

Последняя мозговая атака в этом направлении была осуществлена им во время принятия ванны. Он сидел с тетиной душевой шапочкой на голове; его торс, как косматый айсберг, возвышался над молочно-белой водой. Под рукой у него стояла чашка его любимого чая масала, а по лицу градом лил пот.

– Надо изучить обстановку, Гассан. Все изучить.

Я сидел на корзине для грязного белья и смотрел, как отец энергично трет мочалкой ноги.

– Что изучить, папа?

– Как это что? Каким бы новым бизнесом заняться… Мехтаб! Иди сюда. Иди. Спину!

Из спальни пришла Мехтаб и покорно села на край ванны. Папа наклонился вперед и посмотрел через плечо.

– Слева, – сказал он. – Под лопаткой. Нет. Нет. Да. Этот.

С ранней юности папа страдал уродливой сыпью из черных точек, прыщей и чирьев по всей своей волосатой спине, и пока мама была жива, выдавливать самых опасных злоумышленников приходилось ей.

– Дави! – орал папа на Мехтаб. – Дави!

Папа скривил лицо, Мехтаб сильно сжала чирей между своими покрытыми лаком ногтями, и оба они хмыкнули от удивления, когда чирей вдруг лопнул.

Папа вывернул голову, чтобы посмотреть на салфетку, которую показала ему Мехтаб.

– Много вышло, да?

– Так что за бизнес, папа?

– Соусы. Острые соусы.


С того дня только и разговоров было, что о мадрасских соусах.

– Вот как это делается, Гассан, – объяснял мне папа, перекрикивая шум автомобилей на Бродвей Хай-стрит. – Прежде чем открыть свое дело, всегда надо для начала изучить конкурентов. Понял? Надо изучить рынок.

Супермаркет «Шахи» был князем всех магазинов Саутхолла. Он принадлежал богатой индуистской семье из Восточной Африки и занимал весь первый этаж высокого офисного здания семидесятых годов в конце Бродвей Хай-стрит. Иногда магазин спускался на пол-этажа вниз, в подвал, где были выставлены замороженный горошек с мятой и чапати, а иногда поднимался на несколько ступенек туда, где на прочной платформе лежали одни только пятикилограммовые мешки с басмати.

Каждый дюйм магазина был занят тянувшимися от пола до потолка стеллажами с жестянками, мешками и коробками со всякой всячиной. Именно здесь оторванные от родины индийцы вроде нас покупали знакомую, пахнувшую домом еду. Мешки лимских бобов и бутылки «Тамс-ап»[8], банки с кокосовыми сливками и гранатовым сиропом и яркие пакетики сандаловых благовоний для «удовольствий и молитв».

– А это что? – спросил папа, указывая на какую-то банку.

– Мадрасская паста карри от Патака, сэр.

– А это?

– Маринованные чили и лаймы от Раджа, сэр.

Папа шел так вдоль всего стеллажа, то и дело прочищая забитый нос и продолжая терзать несчастного продавца.

– А это Шарди, да?

– Нет, сэр, это – Шервуд. И это не маринад, это паста карри для балти.

– Правда? Откройте, я хочу попробовать.

Продавец поискал глазами управляющего, но тот – сикх – был у входа в магазин и сторожил обтянутые пленкой штабеля розовой туалетной бумаги. Прийти продавцу на выручку было некому, и, прежде чем заговорить снова, он предусмотрительно встал так, чтобы его отделяли от нас ящики с помятыми жестянками турецкого гороха.

– Простите, сэр, – сказал он вежливо, – у нас пробовать нельзя. Вы должны купить банку целиком.


– Я хочу хорошую обслугу, – говорил папа дяде Сэми.

Азиза взглянула на меня и сделала знак, что мы можем улизнуть через заднюю дверь покурить.

– Не этих дурачков из Восточной Африки, – продолжал папа, тыча дяде Сэми в локоть так, что бедняга вынужден был оторваться от газеты. – Господи, у того тупицы в «Шахи» в носу кость была вставлена.

– Да-да, отлично, – сказал дядя Сэми. – «Ливерпуль» ведет в счете, два – один.

Однако папа, как фокстерьер, учуявший крысу, не отставал. Поиски «хорошей обслуги» стали предлогом для похода в таинственное место, о котором папа столько слышал, – в продуктовый зал универмага «Харродс». Это было запоминающееся событие. Вся семья выбралась в Уэст-Энд. Суета Найтс-бриджа тут же приятно согрела нас, напоминая о Бомбее с его вечно гудевшими машинами. Несколько минут мы в благоговении стояли перед зданием из красного камня, глазея с открытым ртом на украшавшие его стену таблички, свидетельствующие о том, что здешние магазины являются поставщиками королевского двора.

– Солидно, – с благоговением сказал папа. – Это значит, что тут королевская семья покупает себе карри.

Затем мы вошли внутрь и двинулись через отделы с кожаными сумками и фарфором, мимо сфинксов из папье-маше – и все это время шли с запрокинутыми головами, дивясь на покрытый позолотой потолок, украшенный звездами.

Продуктовый зал благоухал жарящимися цесарками и кислым запахом маринованных овощей. Под потолком, которого не постеснялась бы и мечеть, мы обнаружили торговый зал размером с футбольное поле, весь отведенный под продукты, шумный, полный суетящихся покупателей. Вокруг были расставлены викторианские нимфы в раковинах, керамические вепри, лиловый мозаичный павлин. Рядом с подвешенными пластмассовыми кусками мяса располагался устричный бар, и все помещение было заставлено бесконечной на первый взгляд чередой прилавков из мрамора и стекла. Один из прилавков, как я припоминаю, целиком был отведен под разнообразные сорта бекона.

– Смотрите, – завопил папа со смесью восторга и отвращения при виде расставленных за стеклом лотков со свининой, – мясо свиньи! Да… А тут – смотрите!

Папа громогласно расхохотался при мысли о глупости англичан: на прилавке в красивом порядке была разложена ослепительная морковь, каждая морковина с добрым ярдом ярко-зеленой ботвы.

– Смотрите. Четыре морковки, фунт тридцать девять пенсов за пучок. Ха-ха! Платишь за ботву и вместе с ней все ешь, как кролик.

По мере того как мы переходили из одного зала в другой под сенью викторианских люстр, рассматривая фрукты и овощи из самых разных уголков света, о которых мы даже не слыхивали, папа хохотал все реже. Я помню, какое растерянное выражение приняло его лицо, когда он постукивал пальцем по стеклу, за которым лежали тридцать семь сортов козьего сыра, каждый под своим экзотическим названием вроде «Пулиньи-Сен-Пьер» и «Сен-Мор-де-Турен».

Мы вдруг осознали, до чего велик этот мир. Свидетельства этого факта находились прямо перед нами: нежно подкопченное мясо страуса из Австралии и итальянские ньокки, черный картофель из Анд, финская сельдь и каджунские колбаски[9]. Но что, возможно, потрясало наиболее глубоко – это представленное в высшей степени наглядно богатство кулинарных сокровищ самой Англии, такие экзотически звучащие блюда, как «пирог с утятиной, яблоками и кальвадосом», или «маринованный в пиве филей кролика», или «колбаса из оленины с грибами и клюквой».

Мы были подавлены всем этим великолепием. Вокруг нас начал уже прохаживаться охранник «Харродса» в бронежилете и с рацией.

– Не подскажете, где здесь индийские соусы? – робко спросил папа.

– В бакалейном отделе, сэр, за пряностями.

И мы направились мимо сложенных из конфет башен в кондитерском отделе, вниз по эскалатору, через винный отдел к пряностям. Мелькнувший перед нами в этом отделе лучик надежды померк. Пряности также представляли собой ту же пеструю космополитичную компанию: французский тимьян, итальянский майоран, голландские можжевеловые ягоды, египетский лавровый лист, черная английская горчица и даже – откровенная пощечина – немецкий шнитт-лук.

Папа вздохнул. Этот вздох разбил мне сердце.

В тесном углу, почти сплошь заваленные японскими водорослями и розовым имбирем, стояли какие-то жалкие, чисто символические бутылочки «Карри клаб» и пакетики с чапати – вот что попало сюда из всего кулинарного богатства Индии. Из всего папиного мира. Практически ничто.

– Пошли, – вяло обронил папа.

Это был конец. Конец планам по завоеванию Англии.

«Харродс» совершенно доконал отца, и вскоре он погрузился в депрессию, которая до того, должно быть, просто скрывалась за его маниакальными поисками нового занятия. С тех пор до самого нашего отъезда папа сидел у себя в Саутхолле на диване как квашня и молча смотрел фильмы на урду.

Глава четвертая

Когда низкое небо над Саутхоллом становилось слишком уж серым и угнетающим и нам хотелось снова вкусить жизни Мумбая и его ярких цветов, мы с Умаром садились на метро, пересаживались в центре и ехали на север Лондона, в Кэмден-Локс. Ехать туда было долго и неудобно, но, выходя из похожих на пещеры туннелей северной линии метро на полные народу улицы Кэмдена, мы словно рождались заново.

Дома там были окрашены в кричащий розовый и голубой, под провисшими маркизами располагались салоны, где можно было сделать татуировку и проколоть уши или другие части тела; магазины, торговавшие обувью «Док Мартенс» и самодельной хипповской бижутерией; грязные притончики, из которых доносились оглушительные звуки «Clash» или «Eurythmics». Мы шли по Хай-стрит, походке нашей постепенно возвращалась прежняя упругость, а зазывалы с сальными волосами пытались заманить нас в магазины, торговавшие подержанными дисками, ароматическими маслами, виниловыми мини-юбками, скейтбордами и пестрыми футболками. Вокруг толпился и толкался самый странный народ – готы в черной коже и с унизанными перстнями пальцами, панки с зелеными ирокезами, девчонки-аристократки из частных школ Хэмпстеда в поисках приключений, бездомные алкоголики, шаткой походкой ковыляющие от мусорного бака к пабу. Все это людское море словно убеждало меня в том, что, каким бы чужим я ни чувствовал себя здесь, в этом мире всегда можно было найти того, кто выглядел еще более странно, чем я.

В тот день, перейдя через центральный канал, мы с Умаром свернули налево в крытые рыночные ряды, чтобы пообедать. Стоявшие вдоль шлюза бывшие складские здания, выстроенные из кирпича, торговые палатки, вымощенные булыжником переулки – все было забито дешевой едой со всего мира. Азиатки в толстых очках и бумажных шляпках зазывали: «Сюда, ребята, сюда!» – и указывали нам на тофу и фасоль, курятину на шампурах по-таиландски, на воки, возле которых раздраженный повар то и дело плюхал в миски с рисом исходящие паром порции кисло-сладкой свинины. Обычно мы бродили, глазея, как в зоопарке, среди ларьков, в которых торговали иранским барбекю, рыбными похлебками из Бразилии, карибскими овощными бананами с козлятиной и толстыми кусками итальянской пиццы.

Мой старший брат Умар (за которым я покорно следовал во время этих прогулок, как овца за пастухом) повел меня прямо к «Мумбай-гриль», где по стенам ларька были развешаны афиши, рекламирующие индийские фильмы пятидесятых годов, вроде «Авара» и «Матери-Индии». Там, где на прилавке стояли котлы с ягненком по-мадрасски или курицей под карри, нам подали за два фунта восемьдесят пенсов вкуснейший рис и окру с курятиной-виндалу[10], шмякнув все это как попало в полистироловую миску. Уплетая на ходу виндалу, мы забредали все глубже в недра кэмденского рынка, неосознанно стремясь к тем торговым рядам, что привлекли бы маму, – туда, где продавались ожерелья из цветного стекла, коктейльные платья а-ля Сьюзи Вонг из черного и красного атласа, талиты, пашмины, парча. Все это гроздьями свисало с вешалок – буйство ярких красок, заставлявших нас думать о маме и Мумбае. У ларька на углу, под провисшим потрепанным тентом, я остановился, чтобы рассмотреть тесно висевшие на вешалках дешевые индийские хлопчатобумажные сумки по девяносто девять пенсов, яркие, темно-рыжие, бордовые и зеленовато-голубые, вышитые симпатичными цветочками или расшитые бисером и стеклянными бусинами. Именно эти сумки заманили меня под навес, под вычурные абажуры из трубочек с шелковыми кистями с вкрученными в них маловаттными лампочками, светящимися желтым светом. Там были и шарфы-дупатта, перекинутые через вешалки или завязанные, свисавшие с колышков, как толстые веревки, розовые, в цветочек, с яркими разводами и в полоску. На стене висело фантастическое лоскутное одеяло из сшитых вместе цветных шарфов, которое тянулось вдоль всего магазина, демонстрируя весь спектр продававшихся дупатта.

– Помочь выбрать что-нибудь?

Она. Абхидха. Это имя означает «тоска, желание». Абхидха, в джинсах в обтяжку и простом черном шерстяном свитере с треугольным вырезом, улыбалась мне своей странной улыбкой и предлагала помощь. Мне хотелось выпалить: «Да, помоги! Помоги найти мамочку. Помоги найти самого себя». Однако я сказал только:

– Ммм… Подберите что-нибудь для моей тети, пожалуйста.

Не помню, о чем мы говорили. Помню лишь, как она заставила меня провести рукой по шелковой пашмине глубокого алого цвета и что-то серьезно сказала тихим голосом. Сердце мое бешено колотилось. Я снова и снова просил ее показать мне еще что-нибудь, чтобы можно было и дальше с ней говорить, пока ее отец, стоявший где-то сзади, не рявкнул в итоге, что она нужна на кассе. Она с сожалением взглянула на меня, и я пошел за ней к кассе, вывернул карманы, купил для тети ту самую алую шаль и наконец, запинаясь, сказал, что хотел бы встретиться с ней еще, сходить куда-нибудь перекусить или в кино. И она ответила – да. Так среди шалей я нашел свою первую любовь – Абхидху. Мне было семнадцать.

Абхидху никоим образом нельзя было назвать красавицей. У нее было довольно круглое лицо, тут и там покрытое отметинами от заживших прыщей. Когда в тот день мы вернулись домой, Умар рассказал нашей сестре Мехтаб, что я влюбился, и бесцеремонно добавил: «Фигурка отличная, но лицо… лицо, как баджи[11] с луком». Умар не заметил того, что заметил я: это лицо всегда было освещено самой загадочной улыбкой; не знаю, откуда такая улыбка могла появиться у девушки двадцати трех лет, но казалось, будто Аллах рассказал ей на ушко что-то смешное об этом мире и с тех пор она так и шла по жизни, рассматривая все, что попадалось ей на пути, в свете поведанного ей забавного откровения. Да мне и неважно было, что думает Умар – или кто бы то ни было другой, если уж на то пошло, – потому что с тех пор меня потянуло искать Абхидху всегда, когда позволяли наши родичи и наше расписание. Какая-то часть меня знала: эта девушка была родственна мне по духу, была способна пробудить похороненную глубоко во мне честолюбивую силу, стремившуюся вкусить жизни, лежавшей далеко за пределами привычного мне мира, обусловленного моим рождением и воспитанием.

Семья Абхидхи происходила из Уттар-Прадеша. Они проживали в Голдер-Грине; их фирма, базировавшаяся в Кэмдене, занималась импортом и экспортом. Абхидха родилась уже в Англии. На тот момент она доучивалась в колледже Королевы Марии Лондонского университета. Она была пугающе умна и честолюбива и постоянно сосредоточенно работала над собой. Она соглашалась встречаться со мной – всегда с сумочкой, переброшенной через плечо и бьющей ее по бедру, с блокнотом и ручкой в руках, – но только для чего-нибудь познавательного, например для похода на выставку в Британский музей или в Музей Виктории и Альберта. Если мы встречались вечером, то для того, чтобы сходить на «Орестею» Эсхила в Национальный театр или на какую-нибудь пьесу, в которой ничего нельзя было понять – обычно сочиненную каким-нибудь сумасшедшим ирландцем – и которую давали в жаркой и грязной комнате где-нибудь над пабом.

Вначале я, конечно, сопротивлялся Абхидхе и всей этой высокой культуре, полагая, что это не для меня. Так было до того вечера, когда мы бросили монетку, чтобы решить, кто будет выбирать, куда пойти в ту субботу. Я твердо стоял на том, чтобы пойти на фильм с Брюсом Уиллисом и неправдоподобным количеством взрывающихся небоскребов и погонь на вертолетах. Она же – я просто обалдел – хотела смотреть русскую пьесу, написанную каким-то диссидентом-подпольщиком, про трех гомосексуалистов, сосланных в Советском Союзе в Сибирь.

Для меня это было все равно что в качестве субботнего развлечения пойти к дантисту и попросить вырвать все зубы, но мы бросили монетку, и Абхидха выиграла, а я хотел быть с ней, так что мы спустились в метро, поехали в театр «Алмейда» в Айлингтоне и три часа просидели в темноте на жесткой скамье за колонной, то и дело ерзая на затекших попах.

Где-то в середине пьесы у меня потекли слезы. Не могу точно сказать, что произошло, но я понял, что пьеса эта была совсем не о гомосексуалистах, а о человеческой душе, имеющей определенное предназначение, вступающее в конфликт с обществом, и о том, как именно это предназначение привело тех троих русских в ссылку. Это была пьеса о людях, отчаянно тосковавших по дому, своим матерям, любимой домашней еде, о том, как заключение вплотную подвело их к безумию. Но это была также и пьеса о великой силе судьбы, сделавшей их гомосексуалистами, и о том, что их природа была силой сама по себе, силой, которую невозможно игнорировать, и о том, что, в конце концов, несмотря на все страдания, ни один из них не променял бы свою судьбу на комфортную жизнь, оставленную в Москве. А потом они все умерли. Ужасной смертью.

Господи боже мой, в каком же состоянии я был, когда мы наконец вышли в темную и мокрую ночь Айлингтона! Я был насуплен, груб, сгорал от стыда за то, что прорыдал весь спектакль, как девчонка. Но женщины – этого я никогда не пойму – способны растрогаться черт знает от чего. Абхидха позвонила по телефону знакомой, и не успел я опомниться, как она уже заталкивала меня на заднее сиденье черного такси, и мы поехали в квартиру ее подруги в Майда-Вейл.

Подруги не было дома, нас встретила только кошка, сидевшая на подоконнике и, казалось, оскорбленная нашим приходом. На обеденном столе стояла деревянная миска с бананами, в квартире пахло прелыми фруктами, кошачьим лотком и старым заплесневелым ковром. Но именно там, на узкой постели под слуховым окном, Абхидха стащила свой свитер с треугольным вырезом и дала мне потереться лицом о ее груди, большие и крепкие, как кокосовые орехи, пока сама на ощупь расстегивала мой ремень. Той ночью, хорошо потрахавшись, мы спали, уютно пристроившись рядом, как пара марокканских рогаликов – ее попка прижималась к моему животу.

Жизнь шла своим чередом. Через несколько недель, прекрасным апрельским днем, Абхидха назначила мне свидание в Королевской академии художеств на Пикадилли, чтобы пойти на выставку Жана Симеона Шардена, французского художника XVIII века, по творчеству которого она писала работу. Держась за руки, мы бродили по галерее, глядя на стены, где были развешаны густо покрытые краской полотна, изображающие столы с толедскими апельсинами, фазаном или куском тюрбо, свисавшим с крюка.

Абхидха, улыбаясь, шла по залитой светом галерее – улыбаясь той самой необыкновенной улыбкой, – ей явно нравился Шарден, и я тащился за ней, озадаченно почесывая в затылке, и наконец выпалил:

– Что ты нашла в этих картинах? Просто дохлые кролики на столе.

Она взяла меня за руку и показала, как писал Шарден, снова и снова, все того же убитого кролика, куропатку, кубок – на кухне. Ту же самую хозяйку, и кухарку, и мальчика на побегушках – на кухне. Когда я заметил эту единую схему, она начала читать мне – почти чувственным шепотом – отрывок из какого-то сухого текста, написанного неким ископаемым искусствоведом-бронтозавром.

– Шарден полагал, что Бога можно обнаружить в мелочах повседневной жизни, находящихся прямо перед глазами, в домашней обстановке его собственной кухни. Он никогда не искал Бога где-то еще, только писал, раз за разом, все тот же кухонный стол, стоявший у него дома. – Абхидха прошептала: – Просто обожаю это.

И я помню, как тогда с губ моих уже были готовы сорваться слова, которые я так хотел сказать: «А я просто обожаю тебя». Но я так их и не сказал.

После выставки мы перешли через Пикадилли, чтобы перекусить тем, что она принесла с собой, – какой-то курятиной, завернутой в лепешку; мы смеялись, перебегая улицу, когда зеленый уже начинал мигать, а машины с рычанием бросались прямо на нас.

Стоявшая на Пикадилли церковь Святого Иакова фасадом выходила на улицу, но располагалась несколько в глубине. Это было покрытое копотью серое кирпичное здание – творение Кристофера Рена. Перед входом, в вымощенном плиткой дворе расположились лотки антикваров, торговавших фарфором, марками и столовым серебром. Маленький садик, скрывавшийся за углом, был полон чисто британского очарования: сливавшиеся в единое облако цветы лаванды на длинных стеблях, звездчатка, аквилегия, все немного неухоженные и дикие, между старыми дубами и ясенями.

Позеленевшая бронзовая статуя женщины – полагаю, Марии – стояла посреди цветущих кустов, подняв руки, призывая потерявшихся в суете и шуме Лондона отдохнуть в этом оазисе, где рядом с крохотным садиком был припаркован дом на колесах. Проходя к скамейке, мы миновали открытую дверь старого потрепанного вагончика и украдкой заглянули туда. Внутри сидел социальный работник с взъерошенными волосами, терпеливо листая глянцевый журнал, – видно, ждал, когда за чашкой чая и советом заглянет очередной бездомный.

Среди всей этой идиллии, пока мы сидели и ели, Абхидха сразила меня новостью: она приглашала меня в субботу на поэтические чтения, а потом и на обед в Уайтчепел, чтобы я познакомился с ее университетскими друзьями. Я сразу понял, что она имеет в виду. Это было не просто так – то, что она собиралась показать меня своим однокурсникам, поэтому я, запинаясь, ответил:

– Конечно. С удовольствием. Буду.

Но вот что я вам скажу: когда у мальчика в нежном возрасте так жестоко убивают мать, а потом он только начинает открывать для себя женщин – это жуть. Все, связанное с женским, оказывается перепутано в его сознании, и пережитый ужас оставляет на душе темный осадок, подобный черным отметинам на дне подгоревшей кастрюли. Как бы ты ни тер дно такой кастрюли абразивной губкой и чистящим порошком, следы так на нем и останутся.

В то же время, когда продолжали развиваться мои отношения с Абхидхой, я часто бывал в подвале у Дипака, парня, жившего недалеко от нас в Саутхолле. Дипак был одним из «англопавлинов», и его родители, мечтая наконец сплавить его куда-нибудь, отвели ему весь подвал, где он тут же поставил высококлассную звуковую систему (настоящее произведение искусства), телевизор и несколько пухлых кресел-подушек, а в угол – настольный футбол.

Настольный футбол, скажу я вам, дьявольское изобретение Запада. С ним забываешь обо всем на свете. Только вертишь и вертишь рукоятки, ударяя по мячику, и слышишь чудесный звук этого крошечного белого шарика, со свистом проносящегося по воздуху и ударяющегося о задник ворот с таким отрадным деревянным щелчком. Меня все чаще тянуло в подвал к Дипаку. Стоило нам забить для начала пару косячков, и целых четыре часа девались непонятно куда, а мы все вертели и вертели ручки, заставляя маленьких деревянных человечков исполнять свои головокружительные сальто.

В пятницу накануне того дня, когда я должен был знакомиться с университетскими друзьями Абхидхи в их ист-эндской квартире, я пошел в подвал к Дипаку. Там были две английские девушки-хохотушки, утопавшие в мягких креслах, как пухленькие маленькие персики. Дипак представил меня Энджи, миниатюрной толстушке со вздернутым носом. На голове у нее было что-то вроде вороньего гнезда, заколотого на макушке шпильками. На ней была надета блестящая черная мини-юбка, и она сидела развалившись, так что я то и дело видел ее голубые хлопковые трусики. Ее пухлые белые ноги то раздвигались, то сдвигались, задевая мое колено.

Не знаю, сколько мы болтали, а потом, когда я передал Энджи косяк, она положила ладонь на мою ногу и провела пальцами с полуоблезшим лаком по шву джинсов, и мой член сразу встал как кол. Не прошло и минуты, как мы принялись обжиматься и целоваться взасос. Ну, не буду вдаваться в подробности, но мы в итоге пошли к ней – родители Энджи уехали на выходные – и два дня провели в постели.

На вечеринку Абхидхи я так и не пошел. Я даже не позвонил предупредить, просто не пришел, и все. Через несколько дней, терзаемый угрызениями совести, я все-таки позвонил ей, и еще раз, и еще. Когда наконец Абхидха подошла к телефону, чтобы выслушать мои униженные объяснения, она была, по своему обыкновению, мила.

– Ничего страшного, Гассан, – сказала она. – Это не конец света. Я большая девочка. Но думаю, что тебе стоит найти себе ровесницу, ты согласен?

Так с тех пор у меня и повелось с женщинами: как только отношения наши грозили стать близкими, я отдалялся. Трудно признать, но моя сестра Мехтаб, которая занимается счетами моего ресторана и ведет мой дом, оказалась единственной женщиной, с которой я когда-либо поддерживал достаточно длительные отношения. Она настаивает на том, что моя эмоциональная жизнь замерла – по крайней мере, та ее часть, что связана с женщинами, – тогда, когда погибла мама.

Может быть, это и так. Но, не связанный женой и детьми, я смог провести свою жизнь в горячих объятиях кухни.


Однако вернемся к остальным членам семьи Хаджи, которым было не лучше, чем мне. Вначале мы не подозревали, что что-то пошло не так, когда бабушка стала петь старые гуджаратские песни и забывать наши имена. Однако затем она помешалась на своих зубах, растягивала губы и заставляла нас, детей, осматривать ее больные десны, гниющие и кровоточащие остатки зубов, при виде которых нас тошнило. И я навсегда запомнил тот ужасный вечер, когда пришел домой и, открыв дверь, увидел бабушку, у которой случился приступ недержания, когда она шла вверх по лестнице. Она шла, а ручеек мочи бежал по ее ноге.

Первым, кто сообщил нам о бабушкином слабоумии, был наш лондонский кузен, изрядно нас раздражавший. Каждый раз, когда он заходил к нам в «генеральскую дыру» и начинал вышагивать по комнате с важным видом, читая нам лекции о макроэкономике и денежной массе, крошечная бабушка тихо пробиралась на его сторону комнаты, а потом вдруг, на середине предложения, он взвизгивал от боли и в ярости оборачивался к крошечной фигурке, кравшейся у него за спиной. Вид его индийской задницы, втиснутой в слаксы от Ральфа Лорана, оказывался для бабушки просто неотразимым, и когда мы принимались кричать ей, чтобы она перестала щипаться, бабушка только еще активнее принималась преследовать бедного парня по всему дому. Мой кузен, однако, сумел ей отплатить. Именно он со всеми медицинскими подробностями объяснил нам, как ухудшилось умственное здоровье бабушки.

В своем сумасшествии бабушка была не одинока. Безумие носилось в воздухе.

Мехтаб вдруг стала одержима своей прической, без конца охорашиваясь в ожидании мужчин, которые так никогда за ней и не заходили. А я целиком погрузился в подвальный дурман гашиша и настольного футбола.

* * *

Однако даже в аду наступают моменты, когда видишь свет. Однажды, когда я по тетиному поручению тащился в саутхоллское отделение банка «Барода», в глаза мне бросилось что-то блестящее. Это был передвижной киоск для продажи еды, которую англичане называют «чиппи», – он стоял между ювелирным магазином Рамеша, торговавшим украшениями без налога, и мелкооптовым магазином тканей, где продавался искусственный шелк целыми рулонами. Киоск был украшен вырезанным из листового металла силуэтом поезда, привинченным спереди так, чтобы привлекать внимание. Вывеска сверху гласила: «Перекресток Джалеби».

Я вдруг понял, что в этом киоске продавали ту самую чудесную, жаренную во фритюре сласть, которую покупал мне повар Баппу на рынке «Кроуфорд». Ностальгия пронзила меня, я снова со страшной силой захотел ощутить знакомый вкус, но продавца не было, фритюрница совершенно остыла, а весь передвижной киоск целиком был прикован цепью к фонарному столбу. Я потащился дальше и увидел на стене киоска прихваченное скотчем объявление, розовый листок бумаги, одиноко трепетавший на ветру: «Требуется помощник на неполный рабочий день. Обращаться в “Батика-чипс”».

В ту ночь мне снилось, будто я веду поезд и радостно даю свистки. Паровоз катил между потрясающими, укрытыми снегом горами, везя меня по миру, который оказывался богаче моих самых смелых мечтаний, и я был вне себя от радости оттого, что никогда не знал заранее, какой новый вид откроется передо мной, когда я выберусь на свет из очередного туннеля.

Я не знал, что означает этот сон, но ощущение хода поезда не покидало меня, и на следующее утро в мгновение ока я оказался на Хай-cтрит. Фирма «Батика-чипс» была одним из двух саутхоллских производителей сластей; окна ее офиса были заставлены медом, фисташками и тертым кокосом. Я вошел. Звякнул дверной колокольчик. В магазине пахло банановыми чипсами. Стоявшая передо мной крупная женщина заказывала несколько фунтов галум-джамун, шариков, зажаренных во фритюре и пропитанных сиропом. Когда она ушла, я подал через прилавок розовое объявление, сорванное с передвижного киоска «Перекресток Джалеби», и робко объявил, что хотел бы поступить на это место.

– Слабоват, – сказал небритый пекарь в белом халате, даже не глядя на меня и продолжая выкладывать в коробку миндальные рогалики.

– Я буду очень стараться. Смотрите. Ноги сильные.

Продавец сластей покачал головой, и я понял, что собеседование окончено и говорить больше не о чем. Но я не сдавался. Даже не шелохнулся. И в конце концов ко мне вышла жена продавца и пощупала мою тонкую руку. От нее пахло мукой и карри.

– Ахмед, сойдет, – сказала она. – Но плати ему поменьше.

И вот вскоре я, уже одетый в униформу «Батика-чипс», катил свой киоск «Перекресток Джалеби» по Бродвей Хай-стрит, продавая липкие спиральки джалеби детям, их бабушкам и дедушкам.

За эту работу мне платили по три фунта десять пенсов в час. Я делал домашнее жидкое тесто из сгущенного молока и муки, процеживал его сквозь марлю, а потом выдавливал бесконечные петли из этого теста прямо в кипящее масло – спиралевидные петли, вроде прецлей. Когда они были готовы, я выбирал золотистые джалеби шумовкой из чана с кипящим маслом, обмакивал их в сироп и аккуратно заворачивал липкие сласти в вощеную бумагу, а потом передавал их в протянутые ко мне руки, забирая по восемьдесят пенсов за штуку.

До сих пор я ощущаю радость, поднимавшуюся во мне при звуках бурлящего масла и моего собственного, уже по-мужски низкого голоса, зазывавшего покупателей; радость, пробуждавшуюся от запаха сиропа и прикосновения прохладной вощеной бумаги к моим рукам, покрытым шрамами от раскаленного жира. Иногда я откатывал киоск к «Квик-фит», а иногда, если мне хотелось, ставил его перед салоном причесок «Гармония». Это давало ощущение такой свободы! И я всегда буду благодарен Англии за то, что она помогла мне понять, что мое место в мире именно здесь – у котла с кипящим маслом.


Наш отъезд был так же внезапен, как и приезд двумя годами ранее.

Вольно или невольно, но именно я стал причиной нашего спешного отъезда из Британии.

Все случилось из-за женщины. Опять.

Я тосковал по Нипиан-Cи-роуд, по ресторану и по маме. В тот вечер я, снедаемый все той же тоской, прокрался один на задний двор, чтобы покурить. Вдруг я ощутил у себя на затылке прохладную руку.

– Что с тобой, Гассан?

Было темно, и я не мог видеть ее лица.

Но я смог различить запах масла пачули.

Голос кузины Азизы был тих; не знаю почему, но меня тронуло то, как нежно она произнесла эти слова.

Я ничего не мог с собой поделать. По лицу у меня катились слезы.

– Хочу, чтобы все было как раньше.

Я всхлипнул и вытер нос рукавом.

Пальцы Азизы нежно перебирали мои волосы.

– Бедный мальчик, – прошептала она, приблизив губы к самому моему уху. – Бедняжка.

И вот мы уже целовались глубокими жаркими поцелуями, тиская друг друга сквозь одежду. В голове у меня вертелась одна мысль: «Прекрасно, черт подери! В кои-то веки тебе опять по-настоящему понравилась девчонка – и на этот раз это твоя, как назло, сестра!»

– Ох!

Мы подняли глаза.

В стекло двери молотила тетя, рот ее опять весь перекосило, как будто она наелась горьких лимонов.

– Аббас! – верещала тетя за стеклом. – Скорее! Тут Гассан и эта потаскушка!

– Вот дерьмо, – сказала Азиза.


Через два дня Азиза уже летела в Дели; все отношения между нашей семьей и семьей дяди Сэми были разорваны. Папа получил счет за ремонт, будто бы произведенный дядей Сэми. Был большой скандал, слезы, даже оплеухи, а также бесконечные попытки родственников с папиной и маминой стороны переорать друг друга прямо на улицах Саутхолла. Весь этот шум наконец вывел отца из его глубокого оцепенения. Он сбросил плед и в первый раз по-настоящему осмотрелся в саутхоллском доме и увидел, что с нами стало. Через несколько дней перед домом уже стояли три подержанных «мерседеса», красный, белый и черный – совсем как телефоны у торговца рыбой Анвара.

– Вперед, – сказал он. – Пора!

Мухтар отпраздновал наш отъезд из Англии тем, что его тут же вырвало нежными креветками и пастой на пароме, отходившем в Кале. А там уже началось настоящее путешествие. Наш караван «мерседесов» проехал по Бельгии, Голландии, заехал в Германию, потом быстро прошел по Австрии, Италии, Швейцарии, а затем извилистые горные дороги привели нас обратно во Францию.

Продуктовый зал гастронома «Харродс» потряс папу до глубины души. Остро сознавая теперь, что ему известно далеко не все, он решил посмотреть на мир, что, по его мнению, попросту означало систематически есть все, что ни попадалось ему на пути во время путешествия, пробуя все местные блюда, которые были для него новыми и предположительно вкусными. Мы ели мидий с пивом в барах Бельгии, жаркое из гуся с красной капустой в темном немецком подвальчике, оленину в Австрии, поленту в Доломитах, белое вино и сига, озерную рыбу с множеством мелких косточек, в Швейцарии.

После тоски Саутхолла те первые недели в Европе были как первая ложечка крем-брюле. Особенно хорошо я помню, как мы кружили по золотой от августовского солнца Тоскане и, въехав в Кортону, подкатили к горчичного цвета пансиону на склоне заросшей кустарником горы.

Прибыв в этот средневековый город на склоне холма, мы вскоре случайно обнаружили, что как раз в те дни местные жители проводили ежегодный фестиваль белых грибов. Солнце садилось над долиной и Тразименским озером, и папа, выстроив нас гуськом, повел всех в парк Кортоны, кипарисовая аллея которого была увешана праздничными гирляндами и заставлена деревянными столами, украшенными полевыми цветами в банках из-под варенья.

Праздник был в самом разгаре. Там наигрывали тарантеллу на кларнете и маленьком барабане и несколько пожилых пар плясали на деревянной платформе. Похоже было, что весь город вышел на улицы, толпы детей с воплями требовали сахарной ваты и жареного миндаля, но нам все-таки удалось занять деревянный столик под каштаном. Вокруг нас продолжали толпиться местные жители, настоящий вихрь бабушек, дедушек и детских колясок, все смеялись, жестикулировали и болтали.

– Menu complete trifolato, – заказал отец.

– Чего? – спросила тетя.

– Цыц!

– Что значит «цыц»? Не смей мне говорить «цыц»! Почему меня вечно затыкают? Я хочу знать, что ты заказал.

– Вечно тебе все надо знать, – набросился отец на сестру. – Это грибы. Местные грибы.

Да, это они и были. Тарелка за тарелкой – pasta ai porcini (паста с белыми грибами), scaloppine ai porcini (эскалопы с белыми грибами), contorno di porcini (гарнир из белых грибов). Одно блюдо с белыми грибами за другим плыло к нам из палатки на другой стороне парка, где местные женщины в передниках, обсыпанных мукой, готовили грибы, подозрительно похожие на куски сырой печени. А рядом с палаткой стояла гигантская посудина с шипящим маслом размером с калифорнийское джакузи, в форме гигантской сковороды, ручка которой служила дымоходом и отводила от жаровни дым. Вокруг нее стояли трое толстых мужчин в больших поварских колпаках; они опускали припудренные мукой грибы в шипящее масло и попивали красное вино из бумажных стаканчиков.

Три дня впитывали мы жар Тосканы и купались в нем, собираясь каждый вечер на закате к ужину на крыше нашего пансиона.

– Cane, – сообщал папа официанту. – Cane rosto.

– Папа, ты только что заказал жареную собаку.

– Нет-нет, он все понял.

– Ты хотел сказать «carne». Carne.

– Ох, точно. Да. Carne rosto. И un piatto di Mussolini.

Когда мы объяснили, что папа хотел блюдо мидий, а не диктатора на блюде, растерянный официант наконец удалился. Вскоре стол уже был уставлен тосканской едой. Целая батарея терракотовых горшочков окутывала нас ароматом лаванды, шалфея и цитрусовых. Мы ели дикую спаржу с фасолью, толстые куски говядины, доведенные до совершенства над дровяным очагом, бискотти с грецкими орехами, пропитанные домашним вином от нашего хозяина – «Вин Санто». И мы смеялись, снова смеялись, как когда-то.

Рай земной, правда?


Спустя десять недель после начала нашего путешествия по Европе мы погрузились в прежнюю тоску. Мы все до смерти устали от этой бесконечной езды, папиного стремления в никуда и его пометок в потрепанном экземпляре ресторанного справочника «Ле Боттин гурман». Ресторанная еда каждый день в течение недель опротивела. Мы готовы были на что угодно ради собственной кухни и простой поджарки из картофеля и цветной капусты. Но впереди нас ждал лишь еще один день сидения в машине за запотевшими стеклами, локоть к локтю, плотно, как приснопамятные дедушкины коробки с обедами.

В тот день, когда кончились наши странствия, в октябре, в горах Франции, настроение у всех было особенно паршивое. Бабушка тихо плакала на заднем сиденье, все остальные препирались друг с другом, а отец орал, чтобы все мы замолчали. После череды тошнотворных поворотов на серпантине мы выехали к перевалу, заваленному покрытыми изморозью булыжниками. Затянутое холодным туманом, это место выглядело странно и зловеще. Подъемник для горнолыжников не работал, как и кафе, расположенное в бетонном здании с закрытыми ставнями, и мы молча проследовали дальше.

За перевалом, однако, туман внезапно рассеялся; мы увидели голубое небо и вдруг очутились среди прозрачных ручьев, пересекавших лес и подныривавших под дорогу, и освещенных солнцем сосен.

Через двадцать минут мы выехали из леса на холмистое пастбище, в шелковой траве тут и там виднелись белые и голубые полевые цветы. Дорога сделала крутой поворот, и мы увидели внизу долину, а в долине – деревню. Стекавшие рядом с ледника ручьи, в которых явно должна была водиться форель, искрились на солнце, сиявшем в тот безоблачный осенний день над департаментом Юра.

Наши автомобили, словно одурманенные этой красотой, заносило на поворотах спускавшегося в долину серпантина – так пошатывает на ходу пьяных. Над вспаханными полями разносился звук церковных колоколов, в небе мелькнул вальдшнеп и исчез в рыжих и золотых листьях березовой рощицы. На пологих склонах люди с корзинами на спинах снимали с лоз последние грозди винограда, а за ними высились четко очерченные белые вершины гранитных гор.

А воздух… О, этот воздух! Чистый и свежий. Даже бабушка перестала причитать. Наши машины плыли мимо деревянных ферм с оленьими рогами, приколоченными над дверью сарая, коровьих стад, бренчащих своими колокольчиками, желтого почтового грузовичка, катившего через поля. Спустившись в долину, мы переехали деревянный мост и оказались в каменном городке.

Наш «мерседес» трясся по узким улочкам, проложенным еще в XVIII веке, мимо мощенных плитняком переулков, мимо обувного магазина, мимо магазинчиков с часами. На переходе две молодые мамочки, болтая, толкали перед собой коляски, направляясь в кондитерскую через дорогу; дородный бизнесмен поднимался по ступеням в банк на углу. В этом городке ощущалось что-то благородное и добротное, он мог похвалиться славной историей – старинные цеховые дома, окна со свинцовыми переплетами, старые церковные шпили, зеленые ставни и каменный мемориал героям Первой мировой.

Наконец мы развернулись на центральной площади с фонтаном, окруженным вазонами с желтыми гвоздиками, изо рта каменной рыбы била вода, и направились к выезду на шоссе Н-7 через стекавшую с Альп реку. Я сохранил отчетливое воспоминание о том, что увидел, выглянув из окна: человека на берегу, забрасывавшего в бурлящий поток удочку с насаженным на крючок кузнечиком; весь берег за его спиной представлял собой сплошной ковер из колокольчиков.

– Папа, может, остановимся здесь? – спросила Мехтаб.

– Нет. Я хочу добраться до Оксонна и пообедать там. В путеводителе сказано, что там подают очень хороший язык. Под соусом из мадеры.

Но тут – не в первый раз в моей жизни – внешний мир, похоже, пошел навстречу моим тайным желаниям.

– Это еще что такое?

Машина рыгнула черным дымом и содрогнулась. Папа в досаде хлопнул по рулю. «Мерседес» не подавал признаков жизни. Отец вывел нас на обочину. Малышня завизжала от восторга, когда вылезла на свежий деревенский воздух.

Наша машина сломалась на зеленой улице, застроенной зажиточными домами из известняка, с декоративными дымниками, украшавшими печные трубы, с пышной геранью в цветочных ящиках под окнами. За домами вверх по склонам поднимались фруктовые сады, а за ними, в свою очередь, едва виднелись верхушки памятников местного кладбища рядом с церковью.

Мои младшие братья и сестры принялись играть на улице в пятнашки. Из-за старой каменной стены на них тявкал какой-то терьер, а из соседнего дома до нас доносился запах дровяного дыма и горячего хлеба.

Отец выругался и стукнул кулаком по капоту. Дядя вылез из второй машины, с удовольствием потянулся и уже только потом пошел к папе возиться с заглохшим мотором. Тетя и бабушка подобрали подолы сари и отправились искать туалет. Мой старший брат, сидевший один в последней машине, загруженной нашими чемоданами и узлами, угрюмо закурил.

Папа вытер замасленные руки тряпкой и поднял голову. Я видел, что он безумно устал; неисчерпаемые, казалось, запасы его энергии подошли к концу. Он глубоко вздохнул, потер глаза, и вдруг порыв свежего ветра растрепал его волосы. Должно быть, он почувствовал этот освежающий порыв, потому что именно в эту минуту он, казалось, впервые заметил чистейшую красоту окружавшего его альпийского пейзажа. Впервые за чуть ли не два года вздохнув свободно, он осматривался вокруг, опираясь на ворота. Рядом с ним на ветру покачивалась дощечка с объявлением.

Особняк, перед которым сломалась наша машина, выглядел достойно и добротно, и даже с дороги было видно, что он построен из хорошего камня. На другой стороне примыкавшего к нему участка, под липами, стояли конюшня и домик привратника. Каменная стена, окружавшая усадьбу, была густо оплетена плющом.

– Тут написано: «Продается», – сказал я.

Такая уж штука – судьба.

От нее не убежишь. В итоге – никуда не убежишь.


Люмьер, как мы узнали позднее, в XVIII веке был оживленным центром изготовления часовых механизмов, однако со временем население города сократилось до двадцати пяти тысяч человек, и теперь он был известен в основном несколькими первоклассными сортами вина. Основными промышленными предприятиями были: фабрика по изготовлению алюминиевых панелей для обшивки домов, расположенная в небольшой промышленной зоне в двадцати километрах по направлению к устью долины, и три семейные лесопилки в предгорьях. Среди сыроделов городу удалось приобрести некоторую известность благодаря здешнему сорту мягкого сыра, выдерживаемого со слоем угля в середине. Само название Люмьер, по-французски «свет», происходило от того яркого света, который отражался ранним утром от местных гранитных гор, озарявших одну из сторон долины нежным розовым сиянием.

Папа и дядя Майюр не смогли вернуть к жизни машину и направились пешком в центр города, но вернулись оттуда не с автомехаником, а с агентом по продаже недвижимости, из нагрудного кармана его пиджака торчал платочек. Все трое скрылись в доме, а мы, дети, побежали за ними, из комнаты в комнату, топоча по деревянному полу.

Агент говорил очень быстро на некоей смеси французского и английского, но нам удалось понять, что этот особняк был построен мсье Жаком Дюфуром, малоизвестным изобретателем часовых шестеренок, жившим в XVIII веке. Мы дивились на старую кухню, такую большую и просторную, с покрытыми ручной росписью шкафами и каменным очагом. Папа обронил идею ресторана, и агент ответил, что индийский ресторан здесь несомненно будет процветать.

– У вас не будет конкурентов, – сказал он. – Во всей этой провинции нет ни одного индийского ресторана.

Кроме того, серьезно сказал агент, этот дом является также очень хорошим вложением денег. Вскоре спрос на жилье здесь повысится, и цены на недвижимость пойдут вверх. Он сам слышал в ратуше, что сетевой универмаг «Прэнтан» вот-вот объявит о постройке в промышленной зоне Люмьера своего отделения площадью в 750 000 квадратных метров.

Мы снова вышли во двор. Воздух был розовым, а вершины Альп над покрытой шифером крышей – ослепительно-белыми.

– Что скажешь, Майюр?

Дядя почесал в паху и с задумчивым видом уклончиво уставился куда-то в сторону гор. Так он всегда делал, когда надо было принять какое-то решение.

– Неплохо, да? – продолжал папа. – По мне так и думать не о чем. Вот наш новый дом.


Период траура был официально завершен. Семье Хаджи пора было продолжать жить дальше, начать новую главу, наконец-то оставив позади полное утрат прошлое. И наконец-то мы были при своем деле – в ресторанном бизнесе. К добру или к худу, местом, где мы осели, оказался Люмьер.

Но конечно, ни одна семья не может существовать изолированно, словно остров. Она всегда является частью чего-то большего, – культуры, общины. И вот мы сменили привычную нам Нипиан-Cи-роуд и даже знакомое нам восточное окружение Саутхолла на окружение, совершенно нам незнакомое. Я думаю, в этом-то и состояло желание отца, который всегда хотел начать жизнь заново, как можно дальше от Мумбая и пережитой нами трагедии. Этому требованию Люмьер, безусловно, соответствовал: в конце концов, это была la France profonde – глубокая французская провинция.

Тогда, стоя на лестничной площадке третьего этажа и слушая, как мои братишки и сестренки, вереща, бегают по дому, хлопая дверьми, я впервые и заметил здание, стоявшее через улицу от особняка Дюфура.

Это был такой же элегантный особняк из такого же серебристо-серого камня. Почти весь садик перед ним занимала старая ива, склонявшая свои плакучие ветви над деревянной изгородью и тротуаром, вымощенным плитняком, в изящном поклоне, как какой-нибудь придворный Людовика XIV. Свежие одеяла, набитые гусиным пухом, проветривались, свешиваясь из двух верхних окон, и над их белыми горбами я заметил абажур ночника из зеленого бархата, латунный подсвечник, высохшие веточки сирени в прозрачной вазе. Видавший виды черный «ситроен» стоял на покрытой гравием подъездной аллее перед старой конюшней, которая теперь служила гаражом. Вдоль боковой стены дома мимо альпийской горки потемневшие каменные ступени вели вверх, к полированной дубовой двери. А там, легко покачиваясь на ветру, висела неброская вывеска. «Le Saule Pleurer» – «Плакучая ива» – гостиница, удостоенная нескольких знаков отличия.

Я до сих пор помню ту чудесную минуту, когда впервые увидел «Плакучую иву». Она потрясла меня больше, чем отель «Тадж-Махал» в Бомбее. Дело было не в размере, а в совершенстве ее красоты. Сад с камнями, заросшими лишайником, пышные белые одеяла, старые конюшни с окнами в свинцовых переплетах – все это идеально гармонировало друг с другом и являло собой саму суть неброской европейской элегантности, которая была так чужда той культуре, в которой я вырос.

И чем больше я вспоминаю тот момент, когда впервые взглянул на «Плакучую иву», тем больше уверен, что тогда я увидел также и белое лицо некой особы, мрачно глядевшей на меня из окна мансарды.

Часть третья

Люмьер

Глава пятая

Пожилая женщина, глядевшая на меня из окна дома напротив в день, когда много лет назад мы впервые появились в особняке Дюфура, была мадам Гертруда Маллори. То, что я расскажу вам, – чистейшая правда, хотя я и не был непосредственным свидетелем абсолютно всех событий. Дело в том, что многие подробности моей собственной биографии открылись мне только годы спустя, когда Маллори и другие наконец-то рассказали мне свои версии тех событий.

Мадам Маллори, проживавшая через дорогу от особняка Дюфура, была хозяйкой гостиницы и принадлежала к старинной династии владельцев отелей с берегов Луары. Образ жизни она вела почти монашеский и к моменту нашего прибытия в Люмьер уже тридцать четыре года жила одна в мансарде «Плакучей ивы». Подобно тому как представители династии Бахов один за другим становились музыкантами, члены семьи Маллори поколение за поколением становились хозяевами гостиниц, и Гертруда Маллори не стала исключением.

Когда Маллори было семнадцать, ее отправили для продолжения образования в лучшее учебное заведение Женевы, готовившее специалистов гостиничного дела. Там-то она и полюбила неровную горную гряду, идущую вдоль французско-швейцарской границы. Нескладная язвительная девушка, нелегко сходившаяся с людьми, Маллори проводила свободное время, гуляя по Альпам и всему департаменту Юра, пока как-то в выходные не нашла Люмьер. Вскоре после выпуска из пансиона у Маллори умерла тетка и оставила ей наследство, и юная девушка-повар тут же обратила упавшее к ней с неба состояние в большой дом в этом уединенном горном городке. Люмьер идеально отвечал ее стремлению к аскетической жизни на кухне.

И тут она принялась за работу. Получив первоклассное образование, в течение многих лет Маллори неутомимо применяла на практике свои знания и отдавала все силы, проводя на кухне долгие часы, создавая заведение, которое знатоки в итоге признали одной из лучших провинциальных гостиниц Франции – «Плакучую иву».

И по образованию, и по своей склонности она придерживалась классической школы. Большую часть места в ее комнатах в мансарде занимала уникальная коллекция редких кулинарных книг, располагавшаяся на полках от пола до потолка и разраставшаяся, как грибница, тесня великолепную мебель вроде геридона XVII века или орехового кресла бержер в стиле Людовика XV. Эта библиотека, которую Маллори собирала на протяжении более тридцати лет, пользовалась известностью во всем мире, а между тем мадам просто имела зоркий глаз и, вкладывая весьма скромные суммы, методично обследовала книжные развалы и сельские аукционы по всей стране.

Самой ценной книгой ее коллекции было раннее издание труда «De Re Coquinaria» Апиция, единственной сохранившейся кулинарной книги Древнего Рима. В свободное время Маллори часто сидела одна у себя на чердаке, попивая чай с ромашкой, с этой редкой книгой на коленях, вся погрузившись в прошлое и дивясь разнообразию римской кухни. Как восхищалась она разносторонним талантом Апиция: он мог готовить сонь, фламинго и дикобразов так же легко, как свинину и рыбу!

Большинство рецептов Апиция (включавших в число ингредиентов тошнотворные дозы меда) не полюбились бы современному едоку, однако Маллори отличал пытливый ум. И поскольку она сама любила яички, в особенности criadillas – яички бойцового быка, приготовленные по-баскски, мадам Маллори, разумеется, воссоздала как-то для своих постояльцев блюдо Апиция под названием «lumbuli-lumbuli», что на латыни означает «яички молодых бычков», которые древнеримский повар начинял пиниевыми орешками, припудривал растертыми семенами фенхеля, затем обжаривал в оливковом масле и рыбном маринаде и наконец запекал в печи. Такова была мадам Маллори. Как повар, она придерживалась классической школы, но с ней было нелегко. Она всегда была очень требовательна. Даже по отношению к своим клиентам.

Труд «De Re Coquinaria», конечно, был самым древним в ее библиотеке. Ее коллекция отражала изменения кулинарных вкусов со сменой веков и эпох, а замыкала эту вереницу рукописная копия «Маргариду: дневник овернской кухарки» 1907 года с классическим рецептом французского лукового супа, написанным простой деревенской женщиной.

Именно этот строгий академический подход к кулинарии и сделал мадам Маллори царицей шеф-поваров, мастером технологии приготовления пищи, вызывавшим такое восхищение ведущих поваров Франции. Ее репутация в кругах знатоков и подсказала однажды национальному телевидению пригласить Маллори в Париж для того, чтобы взять у нее интервью.

Люмьер – довольно провинциальный городок, поэтому неудивительно, что дебют мадам Маллори на телевидении стал там таким значительным событием. Жители всей долины настроили свои телевизоры на третий канал, чтобы послушать, как их мадам Маллори будет вещать о кулинарии. Пока селяне потягивали вино в люмьерских барах или у себя дома, Маллори на их мерцающих голубых экранах объясняла, как во время франко-прусской войны в XIX веке парижане, голодавшие во время долгой осады, ели собак, кошек и крыс. В студии все ахнули от удивления, когда мадам Маллори рассказала, что в издании классической гастрономической энциклопедии «Ларусс гастрономик» 1871 года рекомендовалось свежевать и потрошить крыс, пойманных в погребах, где хранилось вино, – эти крысы были гораздо вкуснее. Далее книга советовала (как надменно пояснила зрителям мадам Маллори) натереть такую крысу оливковым маслом с измельченным луком-шалот, а потом жарить ее над огнем, используя доски от разломанных винных бочек, и подавать с соусом бордолез, но, конечно же, по рецепту Курнонского[12]. В общем, вы можете себе представить эффект. Мадам Маллори немедленно стала знаменитостью в масштабе страны, а не только своего крошечного Люмьера.

Всем этим я хочу сказать, что Маллори никогда не полагалась на семейные связи, но добилась высокого положения среди шеф-поваров Франции самостоятельно. Она также весьма серьезно относилась к обязанностям, которые налагало на нее это положение, без устали направляя в газеты письма, когда требовалось, например, защитить французские кулинарные традиции от вмешательства бюрократов Европейского союза, заседавших в Брюсселе и с таким рвением пытавшихся насадить повсюду свои дурацкие стандарты. В особенности восхищение тех, чье мнение в стране что-то значило, вызвал ее cri du coeur[13] в защиту французского способа забоя скота, напечатанный в радикальной брошюре «Да здравствует французское колбасное дело!».

Поэтому стены в комнате мадам Маллори, не занятые стеллажами с ее бесценной коллекцией, были сплошь завешаны дипломами в рамочках и благодарственными письмами от Валери Жискара Д’Эстена, барона Ротшильда и Бернара Арно. Все убранство ее квартиры свидетельствовало о жизни долгой и полной значительных достижений. Там было и письмо из дворца на Елисейских Полях, присланное мадам Маллори по случаю вручения ей ордена Искусств и изящной словесности.

Но был, однако, на плотно завешанных стенах ее комнаты и крохотный незанятый пятачок, как раз над ее любимым красным кожаным креслом. В этом углу Маллори повесила свои самые ценные трофеи – две вырезки из «Монд» в золотых рамках. Левая вырезка объявляла о присвоении отелю мадам Маллори первой звезды «Мишлен» в мае 1979 года. Правая статья, датированная мартом 1986 года, возвещала о присвоении ей второй звезды. Пустое место Маллори оставила для третьей статьи, которая так и не появилась.

Тут я вновь возвращаюсь к своему повествованию. За день до нашего прибытия в Люмьер мадам Маллори исполнилось шестьдесят пять лет. В тот вечер ее верный управляющий, мсье Анри Леблан, собрал на кухне весь персонал «Плакучей ивы», чтобы вручить виновнице торжества торт и спеть ей поздравительную песенку.

Маллори была в ярости. Она резко заявила, что праздновать нечего и вообще – хватит тратить попусту ее время. Прежде чем присутствующие поняли, что происходит, она уже топала по темной деревянной лестнице к себе в мансарду.

В ту ночь, проходя через гостиную по дороге в спальню, мадам Маллори опять увидела пустое место на стене и ощутила, как у нее в душе образовалась такая же пустота. С этой болью она вошла в спальню, села на кровать и невольно ахнула – такая страшная мысль поразила ее.

Третьей звезды у нее не будет никогда.

Маллори не могла пошевелиться. Наконец она медленно разделась в темноте; жесткий корсет соскользнул с ее тела, как кожица с авокадо. Она накинула ночную рубашку и прошла в ванную, чтобы свершить обычный ритуал на сон грядущий. Она яростно чистила зубы, полоскала горло и втирала в кожу лица крем от морщин.

Из зеркала на нее глядело лицо старухи. Электрические часы в спальне, громко щелкая перекидными циферками своего табло, отсчитывали минуту за минутой.

И вдруг к ней пришло понимание факта настолько очевидного, чудовищного и уродливого, что она зажмурилась и зажала себе рот рукой. Но деваться от него было некуда. Она – неудачница.

Никогда она не поднимется выше. Никогда ей не войти в пантеон шеф-поваров, удостоенных трех звезд. Впереди у нее только смерть.

Той ночью мадам Маллори не могла уснуть. Она бродила по своей мансарде, ломала пальцы, горько жаловалась самой себе вполголоса на то, как несправедлива жизнь. За окном носились ловившие мелких насекомых летучие мыши, одинокая собака на другой стороне церковного кладбища тоскливо выла, и все эти существа как будто озвучивали своими голосами ее немую муку и одиночество. Наконец, уже под утро, не в силах далее выносить эту боль, мадам Маллори сделала то, чего не делала уже много-много лет. Она встала на колени. И принялась молиться.

– Зачем… – шептала она, поднеся к губам судорожно сцепленные руки. – Зачем мне жить?

Тишина. Ответа не было. Вскоре она в изнеможении залезла в постель и погрузилась под сбитым одеялом в какое-то подобие сна.

На следующий день завтрака в «Плакучей иве» не подавали, и утомленная бессонной ночью мадам Маллори позволила себе остаться в постели подольше, что было для нее нетипично. Она подумала, что ее разбудило воркование голубя на подоконнике. Но голубь улетел, и она наконец расслышала вопли, незнакомые голоса и звук мотора. Маллори встала с постели и подошла к окну. И увидела нас, ободранных индийских детишек, вывешивающихся из окон и башенок особняка Дюфура.

Она не могла толком понять, что происходит. Что она видела? Фыркающий «мерседес». Желтые и розовые сари. Тонну потрепанного багажа и коробок, сложенных штабелем в мощеном дворике. Мамин серый сторвелский шкаф, все еще привязанный к багажнику последней машины.

А посередине дворика стоял мой отец, воздевал к небу руки и рычал, словно медведь.

Глава шестая

Как прекрасны были первые дни в Люмьере! Этот городок весь был одним сплошным приключением, столько там было неисследованных буфетов, чердаков, конюшен, складов, кондитерских и ручьев с форелью в его полях. Я вспоминаю эти дни как время радости, позволившей нам позабыть о том, что мы потеряли. Папа тоже наконец-то стал самим собой. Ресторанный бизнес был смыслом его существования, и отец немедленно занял шаткий письменный стол в прихожей, полностью погрузившись в подробности плана по переделке особняка Дюфура в кусочек Бомбея. Сразу же дом наводнили местные мастера – водопроводчики и плотники – со своими рулетками и инструментами. Под стук их молотков в этом крохотном уголке провинциальной Франции в нашем особняке словно возродилась лихорадочная бомбейская суета.

По-настоящему я впервые увидел мадам Маллори недели через две после нашего приезда. Я брел по раскинувшемуся рядом с домом кладбищу, тайком куря сигарету, и вдруг бросил взгляд на «Плакучую иву».

Я сразу же заметил мадам Маллори. Она стояла на коленях, склонившись над своей альпийской горкой, в перчатках и с лопаткой в руке, напевая что-то себе под нос. Влажные камни слева от нее уже нагрелись на неожиданно жарком утреннем солнце, и легкий пар курился над ними, тут же растворяясь в воздухе.

За ее спиной возвышались величественные гранитные пласты Альп, бутылочного цвета сосновые леса, тут и там перемежавшиеся пастбищами, на которых паслись закаленные местные коровы. Мадам Маллори выдергивала сорняки весьма решительно, как если бы это была какая-то особо действенная форма терапии, и даже со своего места я мог слышать, как рвутся корни. По умиротворенному выражению ее круглого лица я понимал, как ей было хорошо и покойно сидеть вот так и заниматься клочком своей земли.

Как раз в этот момент дверь конюшни нашего дома с треском распахнулась. Из темноты вдруг появились папа с кровельщиком и направились к фасаду особняка. Кровельщик прислонил лестницу к водосточному желобу, а папа орал на него, топая по двору в своей курте с пятнами пота под мышками, и терзал бедного рабочего, снова и снова загоняя его вверх по лестнице постоянными указаниями.

– Нет-нет! – кричал он. – Не этот слив, а вон тот. Ты глухой, что ли? Да! Этот.

Безмятежная атмосфера тихого утра была развеяна. Мадам Маллори повернула голову и вперила свой взгляд в отца. Она глядела на него, прищурившись, из-под полей садовой соломенной шляпы, ее губы цвета печенки были плотно сжаты. Я понял, что она одновременно приведена в ужас и странным образом зачарована масштабами папиного живота и вульгарности. Это длилось несколько секунд. Потом Маллори опустила глаза и стянула свои полотняные перчатки. Тихое утро, посвященное работе в саду, было испорчено. Она подхватила корзинку и устало поднялась по каменным ступеням к себе в гостиницу.

Она замешкалась, отпирая входную дверь, – как раз в этот момент из нашего дворика раздалась особо яростная порция папиных воплей. С того места, где стоял я, мне было видно выражение ее лица в ту минуту: губы поджаты от безграничного отвращения, все черты застыли в маске ледяного презрения. Это выражение лица мне не раз еще довелось увидеть во Франции на протяжении всей своей карьеры – чисто галльское убийственное презрение в отношении низших, – но я никогда не забуду того, как увидел его впервые.

Затем дверь захлопнулась.


Наша семья открыла для себя местный pain chemin de fer – грубый, с жесткой корочкой, ужасно вкусный, – и все мы тут же полюбили макать в соус именно этот «железнодорожный» хлеб. Папа и тетя вечно просили меня захватить «еще несколько буханочек» в boulangerie[14], и вот однажды, возвращаясь из подобной экспедиции с хрустящим хлебом в бумажной обертке под мышкой, я отправился от центра короткой дорогой через переулки, где богатые купцы, торговавшие часами, когда-то держали лошадей. Мимоходом я заглянул через каменную оштукатуренную стену.

Я тут же понял, что смотрю на «Плакучую иву» сзади. Сад при гостинице был длинным и широким, размером почти с поле. Он плавно спускался вниз по пологому склону холма, на котором стоял я. Там росли старые груши и яблони, а у дальней стены стоял навес для сушки фруктов, построенный из грубого люмьерского гранита.

Ветви деревьев сгибались под тяжестью бурых груш сорта «Боск», уже созревших; хмельные осенние пчелы с жужжанием вились вокруг напоенных сладостью плодов. Там были также и аккуратные ряды ящиков с пряными травами в стеклянных парниках, и клумбы, на которых росли полевые цветы, и грядки с капустой, ревенем и морковью, между которыми вилась красивая дорожка, выложенная плитняком.

В самой нижней части сада, во влажном левом углу, располагались компостная куча и чугунная с медной отделкой колонка в форме нимфы, извергавшая воду в тяжелую каменную чашу справа, рядом со скамейкой. Там же росла еще одна древняя и величественная ива.

Я замер. Мадам Маллори опять была в саду, на этот раз – в самой верхней его части, там, где он только начинал спускаться вниз по склону. Она очень прямо сидела за длинным деревянным столом рядом с женщиной, которую я посчитал одной из ее помощниц. Обе были в коротких двубортных пальто поверх белых кухонных халатов.

Вначале я не видел их лиц; они склонились в тот момент над столом, заставленным мисками, блюдами и кухонными приспособлениями, работая умело и энергично. Я видел, как мадам Маллори положила что-то в миску. Затем тут же запустила руку в грубый деревянный ящик, стоявший между ней и ее помощницей на каменной плите. Из ящика Маллори вытащила нечто, показавшееся мне чем-то вроде странной ручной гранаты. Потом я узнал, что это был артишок.

Я смотрел, как знаменитый шеф-повар со знанием дела точными движениями сверкающих ножниц решительно подрезала чешуеобразные листья артишока так, чтобы они шли ровными, приятными глазу рядами, как если бы она исправляла недочеты, допущенные природой. Затем она брала половинку лимона и щедро сбрызгивала его соком раны артишока, каждый срез. В артишоках содержится цинарин, и, как я позже узнал, этот прием позволяет сберечь листья артишока от обесцвечивания соком из срезов.

Затем мадам Маллори тяжелым и острым ножом аккуратно, с хрустом, срезала верхушку артишока. Еще несколько секунд она вновь сидела опустив голову, выдергивая розовые, негодные листики в центре. Взяв другой нож, она вонзила лезвие в артишок и изящным движением отделила серединку от окружавших ее чешуйчатых зарослей. Я видел, как она была довольна, когда наконец с хирургической точностью отделила нежную сердцевину и отложила получившуюся чашечку в миску с маринадом, где уже лежала целая горка их, сочных и мягких.

Это зрелище было откровением. Никогда еще раньше я не видел, чтобы шеф-повар подходил к делу с таким артистизмом и тщательностью – в особенности к очистке такого уродливого овоща.

Колокола на церкви Святого Августина пробили полдень. Ящик был уже почти пуст, но помощница отставала от хозяйки. Понаблюдав за нею, мадам Маллори вдруг протянула ей маленький ножик, которым пользовалась сама, и сказала не слишком сурово:

– Маргарита, возьмите нож для чистки грейпфрутов. Меня этой маленькой хитрости научила мама. Изогнутым лезвием гораздо легче вырезать сердцевину.

В скрипучем голосе мадам Маллори было нечто – не вполне материнское, но дающее понять, что она чувствует, насколько ее положение обязывает ее передать следующему поколению секреты своего мастерства. Тон удивил меня. Как и ее помощницу. Девушка подняла голову и с благодарностью взяла нож для чистки грейпфрутов.

– Merci, madame, – сказала она.

И от донесшихся ко мне с ветром ее слов словно повеяло свежей клубникой со сливками.

Так я впервые увидел Маргариту Бонье, скромную помощницу шеф-повара «Плакучей ивы». Она, видно, была только немного старше меня. Светлые волосы острижены просто и коротко и как раз такой длины, чтобы их можно было заправить за уши, украшенные модными серебряными сережками-гвоздиками. А глубокие темные глаза при светлой коже казались жемчужинами. Щеки ее раскраснелись из-за сильного ветра, но эта девушка, дитя сурового края Юра, была румяна от природы.

Я стоял и глазел, пока в сад не вышли дородный подмастерье «Плакучей ивы» Марсель и смуглый красавец Жан Пьер, chef de cuisine[15], с обедом, который им предстояло проглотить как можно быстрее, потому что ресторан открывался меньше чем через полчаса. Жан Пьер держал плоский стальной поднос, на котором лежали горячие тонкие бифштексы и поджаренная во фритюре картошка, и сверху курился ароматный пар, а Марсель нес столовые приборы и стеклянную миску с латуком и луком-резанцем.

Маллори велела подмастерью отнести неочищенные артишоки и уже готовые сердцевинки на кухню, а Маргарита тем временем умело накрывала на стол, раскладывая в правильном порядке приборы, салфетки, расставляя тарелки, стеклянные стаканчики, бутылку красного вина и кувшин холодной колодезной воды. Когда Жан Пьер наклонился поставить в центре стола поднос с едой, тонкая рука Маргариты, изящная, как у пианистки, но покрытая шрамами от ожогов, полученных на кухне, цапнула с подноса золотистую соломинку жареной картошки. Она поднесла тонкую соломинку к губам и деликатно откусила кончик, улыбаясь чему-то, что сказал Жан Пьер.

Часы на церковной башенке пробили четверть первого. Я повернулся и направился к дому, у нас сегодня на обед ожидался барашек по-мадрасски. Пока я шел к особняку Дюфура, сердце мое трепетало. Я был весь погружен в размышления о сцене, свидетелем которой только что стал, – сцене, которая мгновенно вызвала в памяти тот день, когда мы с мамой ели бифштексы с жареной картошкой во французском ресторане в Бомбее.

Но внезапно налетевший с гор порыв ветра одним махом унес воспоминания о маме и родной Индии. Их сменило совершенно новое ощущение, вначале робкое, но крепшее с каждым моим шагом. С тем порывом ветра – таким далеким ныне – настиг меня совсем особенный голод, неодолимое влечение при виде французских блюд, в аромате которых я неизменно ощущал мускусный запах женщины. Возможно, корни этого влечения уходили глубоко в детство, но в тот момент оно переродилось в нечто новое, гораздо более взрослое.

* * *

Через несколько дней папа вдруг приказал всем выйти во двор. Даже застенчивому пареньку-французу, которого папа нанял официантом, пришлось выйти, и он стоял между нами, нервно протирая передником винный бокал.

Умар с кровельщиком, стоя на приставных лестницах, поднимали что-то на блоках и закручивали гайки. И вдруг мы, стоявшие под ними раскрыв рот, увидели, как над железными воротами особняка Дюфура вознеслась огромная вывеска.

– Готово! – крикнул Умар с лестницы.

Всю вывеску занимали два слова «MAISON MUMBAI»[16], массивные золотые буквы на почитаемом в исламе зеленом фоне.

Как все кричали, как радовались!

Из динамиков, которые дядя Майюр установил в саду, с хрипами неслась традиционная индийская музыка. Это (как мне позже сказали) и стало последней каплей. Весь персонал кухни «Плакучей ивы» услышал из мансарды возмущенные вопли мадам Маллори, которая не могла поверить своим глазам. Мсье Леблан поспешил положить телефонную трубку, когда Маллори пронеслась мимо его кабинета на третьем этаже; он вышел на верхнюю площадку лестницы и увидел, как его хозяйка свирепо роется в корзинке для зонтиков и тростей в поисках своего зонта. Леблан понял, что дело плохо. Узел жестких волос на затылке мадам Маллори скрепляло нечто вроде африканского щита и копья.

– Это уже слишком, Анри, – заявила она, наконец-то выдрав из корзины непокорный громоздкий зонтик. – Вы видели вывеску? Слышали эту жуткую музыку, все это пиликанье? Какой ужас! Нет! Нет!!! Это невозможно. Только не на моей улице. Он портит атмосферу. Наши посетители, что они подумают?

Не успел Леблан ответить на вопрос, как Маллори уже умчалась.


Мадам Маллори поступила не так, как сделал бы человек порядочный. Она не пошла поговорить прямо с отцом, не попыталась воззвать к его разуму. Она совершенно не хотела, чтобы мы ощутили себя в Люмьере желанными гостями. Нет, ее первым порывом было желание раздавить нас. Как тараканов.

И потому мадам Маллори направилась к мэру. Конечно, все в Люмьере опасались этой язвительной дамы, и неудивительно, что ее немедленно впустили в зал заседаний ратуши.

Тут-то нам и должен был прийти конец. Но даже люди умные всегда недооценивали отца, а его ум был весьма острым – острым, как хороший кухонный нож, которым снимают с костей филе. Папа решил, что дипломатия в маленьком французском городке не так уж отличается от дипломатии в Бомбее: и там, и там колеса общественной жизни крутились благодаря денежной смазке. А потому в Люмьере он начал с того, что выдал адвокату, брату мэра, солидный предварительный гонорар – ход более тонкий, чем подарки по обычаям Малабарского холма, но ничуть не менее эффективный.

– Запретите ему! – потребовала от мэра Маллори. – Этому индийцу. Вы видели, что он делает? Он сделал из особняка Дюфура бистро – индийское бистро! Это ужасно! По всей улице несет горелым маслом. А вывеска? Нет и нет! Это невозможно.

Мэр пожал плечами:

– А что прикажете делать?

– Закройте это заведение.

– Гертруда, мсье Хаджи открыл ресторан в том же районе, что и вы. Если я закрою его, придется закрыть и ваш. А на то, чтобы повесить вывеску, его адвокат получил разрешение от комитета по благоустройству. Как видите, у меня связаны руки. Мсье Хаджи сделал все по правилам.

– Да нет же! Это невозможно!

– Возможно, – продолжал мэр. – Я не могу закрыть его ресторан, не имея на то оснований. Он действует в рамках закона.

Полагаю, на прощание она сказала ему нечто в высшей степени неприятное.


Наше первое непосредственное столкновение с этой grande dame произошло три дня спустя. Маллори всегда поднималась в шесть часов утра. После легкого завтрака – груш, поджаренного хлеба с маслом и крепкого кофе – мсье Леблан вез ее в потрепанном «ситроене» на люмьерский рынок. Мадам Маллори всегда появлялась там в одно и то же время, можно было проверять часы. Ровно в шесть сорок пять мсье Леблан водворялся с газетой «Юра» в кафе «Брегет», где кое-кто из местных уже сидел в баре и пил первую за этот день бутылку вина. Тем временем Маллори, в сером фланелевом пончо и с плетеной корзиной в каждой руке, переходила от одного прилавка к другому, закупая для ресторана свежие фрукты, овощи, мясо, рыбу и птицу.

Вышагивающая по улицам, словно ломовая лошадь, мадам Маллори являла собой величественное зрелище. Каждый резкий выдох вырывался из ее губ белым дымком. Крупные покупки – полудюжину кроликов или пятидесятикилограммовый мешок картошки – доставляли прямо в «Плакучую иву» в грузовичке не позднее половины десятого утра. Но, например, лисички, нежный бельгийский цикорий и бумажный кулечек с ягодами можжевельника сразу попадали в корзинки, висящие на мускулистых руках мадам Маллори.

В то утро, всего через пару недель после нашего приезда в город, Маллори как обычно начала свой обход с рыбной лавки «Итен и сын», занимавшей выложенное белым кафелем угловое помещение на пляс Прюнель.

– Что это?

Мсье Итен закусил ус.

– Прошу прощения?

– У вас за спиной. Отойдите. Это что там?

Итен сделал шаг в сторону, и мадам Маллори удалось как следует рассмотреть картонную коробку, стоявшую на прилавке. Уже через секунду она поняла, что клацавшие в воздухе клешни принадлежали копошившимся в коробке ракам.

– Чудесно, – сказала Маллори. – Давненько не видела раков. На вид свежие и шустрые. Французские?

– Нет, мадам. Испанские.

– Не важно. Я беру их.

– Нет, мадам. Сожалею.

– Простите, не поняла?

Итен вытер нож кухонным полотенцем.

– Извините, мадам Маллори, но он пришел и… и… купил их.

– Кто?

– Мсье Хаджи. И его сын.

Маллори прищурилась. Она не могла взять в толк, о чем говорит мсье Итен.

– Этот индиец? Он их купил?

– Да, мадам.

– Правильно ли я поняла вас? Я прихожу покупать рыбу к вам – и приходила до вас к вашему отцу – каждое утро уже тридцать лет. А теперь вы говорите мне, что ни свет ни заря к вам пришел какой-то индиец и купил то, что, как вы знали, куплю я? Вы это хотите сказать?

Мсье Итен опустил глаза.

– Простите. Но у него такие манеры, понимаете… Он очень… обходителен.

– Ясно. А мне вы что предложите? Вчерашние мидии?

– О нет, мадам, умоляю вас. Не надо так. Вы знаете, вы у меня одна из самых лучших клиенток. У меня… у меня есть для вас очень симпатичные окушки.

Итен бросился к холодильнику и вынул серебристый поднос, на котором лежали полосатые окуни, каждый размером с детскую ладошку.

– Свежайшие. Видите? Сегодня утром пойманы в озере Виссей. У вас получаются такие вкусные окуни amandine[17], мадам Маллори. Я думал, вам понравится.

Мадам Маллори решила преподать мсье Итену урок и пулей вылетела из магазина. Все еще в ярости, она шла по открытому рынку, раскинувшемуся на площади, а ее каблуки яростно впечатывали в покрывавший мостовую резиновый ковер выброшенные капустные листья.

Вначале Маллори проносилась между двумя рядами прилавков, как хищная птица, молниеносно оглядывая товар через плечи домохозяек. Продавцы видели ее, но знали, что во время этого первого обхода рынка вступать в разговор с Маллори не следовало, если только вы не хотели нарваться на грубость. Во время второго обхода, однако, обращаться к ней уже было можно, и каждый старался по мере сил обратить внимание знаменитого шеф-повара на свой товар.

– Добрый день, мадам Маллори! Славный денек. Видели мои груши «Вильямс»?

– Видела, мадам Пикар. Так себе.

Продавец за соседним прилавком загоготал.

– Вы не правы, – возразила мадам Пикар, прихлебывая из крышечки термоса кофе с молоком. – Чудесный вкус.

Маллори вернулась к прилавку мадам Пикар, а все остальные продавцы повернули туда же головы, чтобы увидеть, что будет дальше.

– Это что, мадам Пикар? – рявкнула Маллори. Она взяла верхнюю грушу из пирамиды и оторвала наклейку со словами «Качество Вильямс». Под наклейкой обнаружилась черная дырочка. Маллори произвела ту же операцию со следующей грушей и еще с одной. – А это что? А это?

Продавцы хохотали, а залившаяся краской мадам Пикар торопилась заменить отбракованные груши.

– Прячете червоточины под наклейками, которые должны означать качество. Позор!

Мадам Маллори отвернулась от вдовы Пикар и прошла к прилавку в конце первого ряда, за которым в одинаковых фартуках стояли седые супруги, похожие, словно солонка с перечницей.

– Добрый день, мадам Маллори!

Маллори пробурчала «доброе утро» и ткнула пальцем в корзину покрытых восковым налетом фиолетовых овощей, стоявшую на полу за прилавком.

– Я возьму эти баклажаны. Все.

– Простите, мадам, они не продаются.

– Они уже проданы?

– Да, мадам.

Маллори почувствовала, как в груди у нее что-то сжалось.

– Тому индийцу?

– Да. Полчаса назад.

– Тогда я возьму цукини.

Было видно, что старичку больно отказывать ей.

– Простите…

Несколько секунд Маллори не могла не то что двигаться, но даже говорить. И вдруг с противоположного конца люмьерского рынка, заглушая общий гул, раздался голос, громогласно вещавший на английском языке с сильным акцентом.

Мадам Маллори мгновенно обернулась на этот голос, и не успела пожилая чета крестьян опомниться, как мадам уже шла, словно баржа, сквозь толпу, расталкивая покупателей корзинами, выставленными вперед, словно ковш снегоочистителя.

Мы с папой торговались за две дюжины красных с зеленым пластиковых мисок в самом конце рынка. Продавец – несговорчивый поляк – твердо стоял на своем. Папин подход к таким упрямцам был прост: раз за разом он выкрикивал свою цену еще более громким голосом. Финальным штрихом было расхаживание туда-сюда перед прилавком, с тем чтобы отвадить от него прочих потенциальных покупателей. Я уже видел, как он применял ту же тактику в Бомбее с совершенно разгромным эффектом.

В Люмьере, однако, на его пути вставал небольшой языковой барьер. Папа, кроме родного языка, говорил только на английском, поэтому в мои обязанности входило переводить его вопли на мой школьный французский. Я был не против. Так я в итоге встретил нескольких девушек-ровесниц, например Шанталь с вечно грязными от земли ногтями, которая собирала грибы на другой стороне долины. Но сейчас наш поляк совсем не говорил по-английски и знал лишь пару слов по-французски, что несколько защитило его от атаки отца. Ситуация была патовая. Поляк просто скрестил руки на груди и мотал головой.

– Что это? – говорил отец, тыча пальцем в крышку на миске. – Просто кусок пластмассы, да? Это кто угодно сделает.

Мадам Маллори встала на папином пути так, что ему пришлось внезапно остановиться прямо перед ней. Массивная фигура отца возвышалась над маленькой женщиной. Я видел: меньше всего на свете он ожидал, что его остановит женщина, и теперь в изумлении смотрел на нее сверху вниз.

– Чего?

– Я ваша соседка, мадам Маллори, мой дом стоит напротив вашего, – сказала она на превосходном английском.

Папа обворожительно улыбнулся, тут же забыв поляка и дискуссию о ценах на пластиковые миски.

– Здравствуйте! – громогласно прогудел он. – «Плакучая ива», да? Я вас знаю. Вы должны прийти к нам, познакомиться с семьей, выпить чаю.

– Мне не нравится то, что вы делаете.

– Чего?

– То, что вы делаете с нашей улицей. Мне не нравится музыка. И вывеска. Она уродлива. Так неизысканно.

Нечасто мне приходилось видеть, чтобы папа не знал, что сказать. Однако тут он выглядел так, будто кто-то дал ему под дых.

– Это безвкусица, – продолжала Маллори, снимая с рукава несуществующую ниточку. – Вы должны ее снять. В Индии такое сойдет, но не здесь.

Она посмотрела отцу прямо в лицо и ткнула его в грудь пальцем.

– И вот еще что. Здесь, в Люмьере, принято, что первой товар на рынке выбирает мадам Маллори. Так было не один десяток лет. Я понимаю, вы приезжий, откуда вам это знать, но теперь вы это знаете. – Она одарила отца ледяной улыбкой. – Для приезжих чрезвычайно важно правильно вести себя с самого начала. Вы согласны?

Папа нахмурил брови, его лицо побагровело, но я, хорошо его знавший, видел – по слегка опущенным уголкам глаз, – что он был не зол, а глубоко обижен. Я придвинулся к нему поближе.

– Да кто вы вообще такая?

– Я уже сказала. Я мадам Маллори.

– А я, – начал папа, поднимая голову и ударяя себя в грудь, – Аббас Хаджи – лучший ресторатор Бомбея.

– Это Франция. Здесь нам ваше карри не нужно, – фыркнула мадам Маллори.

К этому времени вокруг папы и мадам Маллори собралась небольшая толпа. В центр кружка пробился мсье Леблан.

– Гертруда, – решительно сказал он, – идемте. – Он потянул ее за локоть. – Идемте, сейчас же. Довольно.

– Да кто вы вообще такая? – повторил папа, наступая. – И говорите о себе в третьем лице, как махараджа? Вы кто? Вам сам Бог даровал право на лучшее мясо и рыбу в Юра? А? Или, может быть, это ваш город? А? Поэтому вы получаете право на самые свежие овощи каждое утро? Или, может быть, вы важная мемсагиб, которой принадлежат все крестьяне?

Папа толкнул мадам Маллори своим необъятным животом, и ей пришлось отступить, хотя выражение лица у нее было весьма скептическое.

– Да как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?

– Скажите, – вопил отец, обращаясь к зевакам, – что, ваши фермы, скот и овощи принадлежат этой женщине или вы просто продаете тем, кто больше заплатит? – Он хлопнул ладонью о ладонь. – Я плачу наличными. И ждать не надо.

В толпе зашумели. Такое они понимали.

Маллори резко отвернулась от отца и надела черные кожаные перчатки.

– Un chien méchant, – сказала она сухо.

В толпе засмеялись.

– Что она сказала? – заорал мне отец. – Чего?

– Она назвала тебя бешеной собакой.

То, что произошло потом, навсегда осталось у меня в памяти. Толпа раздалась, пропуская мадам Маллори и мсье Леблана, а мой отец с проворством, неожиданным в мужчине его габаритов, побежал за ними и рявкнул мадам прямо в ухо:

– Гав-гав! Рррр-гав! Гав!

Маллори дернулась.

– Прекратите!

– Ррр-гав! Ррр-гав!

– Прекратите, прекратите… ужасный тип!

– Гррр. Вав!

Маллори зажала уши. А потом порысила прочь.

Жители Люмьера еще никогда не видели, чтобы над мадам Маллори потешались. Теперь они хохотали в изумлении, а папа обернулся и присоединился к их хохоту, глядя, как пожилая дама и мсье Леблан исчезают за отделением Парижского национального банка.

Нам следовало бы тогда знать, что настоящие неприятности еще впереди.

– Она все время что-то бормотала как безумная, – рассказывала тетя, когда мы пришли домой. – Садилась в машину и ка-ак хлопнет дверью. Бац!

И следующие несколько дней, поглядывая на дом напротив, я время от времени замечал острый нос, прижатый к запотевшему стеклу.


Приближался день открытия «Мумбайского дома». Во двор особняка Дюфура въезжали фургоны, привозившие столики из Лиона, посуду из Шамони, пластиковые папки для меню из Парижа. Однажды при входе в ресторан меня встретил трубящий деревянный слон в половину человеческого роста. В углу вестибюля поставили кальян; в латунных вазочках на столах стояли пластмассовые розочки, купленные в местном оптовом магазине.

Плотники уже успели превратить три гостиные особняка в один общий обеденный зал. На стенах, отделанных тиковыми панелями, отец повесил плакаты с изображениями Ганга, Тадж-Махала, чайных плантаций Кералы. На одной из стен была написана заказанная местному художнику фреска, изображавшая сцену из индийской жизни: почему-то деревенская женщина, набиравшая воду из колодца. И весь день, пока мы трудились, из динамиков на стенах неслись гиты и газели, рулады баллад на урду и индийская любовная поэзия.

Папа снова превратился в Большого Аббаса. Они с Умаром дни напролет возились, снова и снова переделывая эскиз объявления для местной газеты. Наконец им удалось сговориться, и они повезли свой перепачканный чернилами блокнот с каракулями в редакцию газеты «Юра» в Клер-во-ле-Лак. Силуэт трубящего слона, вставленный между привычными расписаниями спортивных мероприятий и телевизионной программкой, занимал целый газетный лист. Ко рту слона было приписано приглашение, обещавшее каждому явившемуся на торжественное открытие «Мумбайского дома» кувшин вина за счет заведения. Это объявление публиковалось в «Юра» три выходных подряд. Слоган ресторана был такой: «“Мумбайский дом” – индийская культура в Люмьере».

А я в возрасте восемнадцати лет наконец-то обрел свое призвание. Это была папина идея – поставить меня к плите. Бабушка оказалась просто не в состоянии обслуживать сотню человек одновременно, а тетя была, вероятно, единственной женщиной в Индии, не умевшей готовить – даже луковое бхаджи. У меня дух перехватило – я испугался своей судьбы.

– Я мужчина! – крикнул я. – Пусть Мехтаб готовит.

Папа дал мне подзатыльник.

– Ей и так есть чем заняться, – проревел он. – А ты больше всех сидел на кухне с бабушкой и Баппу. Не волнуйся. Ты просто нервничаешь, и все. Мы тебе поможем.

И вот я погрузился в атмосферу кухонного чада, пара и грохота кастрюль. Вначале неуверенно, постоянно советуясь с отцом и сестрой, я составил примерный план своего меню. Я пробовал и пробовал, пока наконец не уверился, что меню удалось. В нем были мозги барашка, фаршированные чатни из зелени, покрытые яйцом и зажаренные на решетке; масала из цыпленка с корицей и говядина с уксусом и специями. В качестве гарнира я выбрал паровые рисовые лепешки и творог с пажитником. На первое – мое любимое: прозрачный бульон из ножек.

Колесо жизни не стояло на месте. Бабушка постепенно теряла власть над собой, а я все увереннее стоял на ногах. Слабоумие уже крепко держало ее за горло. Те сцены, которым мы были свидетелями в Лондоне, стали привычными, и она то выходила из этого сумеречного состояния, то снова погружалась в него, лишь изредка возвращаясь к нам в моменты просветлений. Помню, как она заглядывала мне через плечо, давая полезные советы, как добиться того, чтобы вкус кардамона проявился в блюде по-настоящему, как бывало когда-то на Нипиан-Си-роуд. А через несколько секунд она уже могла с пеной у рта клясть меня на чем свет стоит, как своего худшего врага. Это разрывало мне сердце. Но скоро должно было состояться открытие ресторана: мне некогда было спорить и что-то доказывать, и я вместо этого старался полностью сосредоточиться на своих чанах и кастрюлях.

Однако бабушка то и дело устраивала сцены. Особенно часто ей не давал покоя дааль – традиционное индийское блюдо из турецкого гороха, которое готовил я. Мы часто спорили с ней о нем. Как-то раз, готовясь к открытию ресторана, я кипятил на маленьком огне ароматную смесь лука, чеснока и дааля. Бабушка подошла ко мне и больно дала по руке ложкой.

– В нашей семье это готовят по-другому! – сказала она, гримасничая по-индийски. – Делай, как я сказала.

– Нет! – твердо сказал я. – Я в конце добавлю помидор. Когда он лопнет, то придаст даалю остроту и приятный цвет.

Бабушка вся скорчилась от отвращения и снова наподдала мне ложкой, уже по голове. Однако папа, стоявший у нее за спиной, кивнул мне, и я приободрился. Я потер все еще болевший затылок и нежно вывел бабушку из кухни.

– Бабушка, пожалуйста, уйди! Успокойся и приходи. Я должен приготовиться к открытию. Понимаешь?


Кажется, именно в тот день я в итоге снял с себя фартук и пошел в город вместе с дядей Майюром – просто юноша, мечтавший хоть чуточку отдохнуть от предшествовавшей открытию ресторана нервотрепки. Было позднее утро. Мехтаб послала нас купить кое-что для дома, стиральный порошок и проволочные губки для мытья посуды.

Мы уже возвращались, нагруженные пакетами из местного «Перекрестка», когда дядя Майюр скорчил рожу и прищелкнул языком, кивнув в сторону «Плакучей ивы».

Молодой фермер вел к задней двери ресторана чудовищных размеров свинью за веревку, пропущенную сквозь кольцо в ее пятачке. В ней, должно быть, было фунтов пятьсот весу. Маллори, Леблан и прочие работники ресторана суетились, готовя ведра с водой и ножи, выкладывая траву широкими гладкими досками, отчищая деревянный садовый стол. Свинья, фыркая, застучала копытцами по доскам при виде миски с крапивой и картошкой, выставленной в стратегическом месте под кряжистым каштаном. Присмотревшись, я заметил сложную систему блоков и веревок, свисавшую с его веток.

Приходской священник церкви Святого Августина почитал что-то из Библии, побрызгал святой водой на свинью, на землю, на деревянный настил. Его губы беззвучно шевелились, творя молитву. Там был и мэр, он стоял рядом с местным мясником, который точил ножи.

Мэр почтительно снял шляпу, резкий порыв ветра сдул замысловатую укладку, и волосы мэра принялись танцевать на ветру. Мясник достал из кармана фартука револьвер, подошел к свинье и прикончил ее выстрелом в голову.

Рык, дефекация, звук падающей туши – ноги свиньи подогнулись, и она тяжело рухнула на доски. Леблан и трое других тут же потянули за веревки, поднимая эти доски на отчищенный стол, а свинья все еще билась в бешеных судорогах, скребла и дрыгала копытцами.

– Христиане, – презрительно фыркнул дядя Майюр. – Идем.

Но мы не могли двинуться с места. Свинье перерезали горло, и кровь стала бить из разреза пульсирующей струей в подставленное пластиковое ведро, целыми литрами. И я навсегда запомнил, как мадам Маллори мыла руки под колонкой, а потом взбивала еще горячую кровь, засунув руки по локоть в ведро, пока ее помощники доливали туда уксус, чтобы кровь не свернулась. Потом они положили туда же отваренный лук-порей, яблоки, петрушку и свежие сливки, а потом набивали кишки загустевшей массой. И я помню запахи, которые приносил нам ветер, мощные запахи крови, испражнений и смерти, и то, как подручные Маллори выскребали начисто свиные копытца, разбрасывали солому вокруг туши и поджигали ее, чтобы удалить щетину. Они разделывали тушу весь день; мясник, Маллори и ее помощники попивали из стаканчиков белое вино, отрубая от туши теплые пласты кровавого мяса, все еще курившегося паром на свежем воздухе.

Это публичное разделывание туши продолжалось и на следующий день, почти все выходные. Мякоть свиной лопатки щедро посыпали солью и перцем, а затем уже молотым фаршем набивали кишки и вешали получившиеся колбасы на просушку в сарае Маллори, где на деревянных полках по размерам были разложены груши, яблоки и сливы.

– Отвратительно, – шипел дядя Майюр. – Свиноеды.

Я не мог сознаться ему в том, что я думал на самом деле: я мало видел вещей столь прекрасных и мало что столь красноречиво говорило мне о нашей земной жизни, о том, откуда мы пришли и куда направляемся. И как я мог сказать ему, что я тайно и страстно желал быть частью этого мира?

Глава седьмая

– Угадай, Аббас, кто заказал у нас столик? Та женщина из дома напротив. Столик на двоих.

Тетя сидела за старинной конторкой при входе, принимая заказы и аккуратно занося их в черный гроссбух. Папа крикнул:

– Да? Слыхал, Гассан? Старушка из дома напротив придет попробовать твою стряпню!

По лестнице, судорожно сжимая перила, спускалась бабушка. Тетя закрыла гроссбух и теперь смотрелась в карманное зеркальце.

– Хватит любоваться на себя, кокетка, – заверещала бабушка. – Когда Гассан женится? Что я надену? У кого мои вещи?

Ее отвели на кухню и выдали какое-то нехитрое задание – иногда это помогало. Разумеется, бабушка на кухне была как раз тем, что мне было нужно. Там и так в день открытия царил хаос. Я ужасно нервничал и только что бросил в кастрюлю несколько горстей нарезанной баранины, окры, выжал туда лимонного сока, добавил немного аниса, кардамона, корицы и измельченного грейпфрута. И еще зеленого горошка. Все было словно в тумане: бурлили котлы, воздух был полон пряных ароматов и нервных криков.

Мехтаб, конечно, помогала, но она всегда готова была то броситься в слезы, то непроизвольно захихикать. Папа сводил меня с ума, нервно вышагивая туда-сюда около плиты, где соусы булькали так яростно, что забрызгали весь пол.

– А? – спросила бабушка. – Почему я здесь? Что я делаю?

– Все в порядке, бабушка. Ты моешь…

– Посуду?

– Нет-нет. Груши. Помой, пожалуйста, груши.

Между открывавшимися в обе стороны кухонными дверьми показались лохматые головы Араша и Мухтара. Бандиты. Они завопили:

– Гассан – девчонка, Гассан – девчонка!

– Если вы, негодники, не прекратите дразнить вашего брата, – крикнул папа, – будете спать сегодня в гараже!

Вбежала тетя.

– Всё! Всё! Все столики заказаны.

Папа обнял меня за плечи своими огромными лапами и повернул лицом к себе. Глаза его горели.

– Не посрами нас, Гассан, – сказал он дрожащим голосом. – Помни, ты Хаджи!

– Да, папа.

Все мы, конечно, думали о маме. Но переживать было некогда, и я тут же повернулся обратно к сковороде, чтобы обжарить лисички с ванильными стручками.

Тем временем в «Плакучей иве» мадам Маллори стояла у своего безупречного стального кухонного стола и осматривала закуски: карпаччо из щуки и фрикасе из пресноводных устриц. У нее за спиной работники молча, умело готовили еду на вечер. Стучали ножи, шипело мясо под грилем, было слышно, как повара брякают металлом и постоянно кружат по кухне, постукивая сабо по плиточному полу.

Маллори допускала в обеденный зал только блюда, непосредственно одобренные ею. И вот она проверяла, действительно ли горячи стоявшие перед ней устрицы, касаясь их костяшкой пальца. Она обмакнула ложечку в соус-винегрет для карпаччо с трюфелем и спаржей. Не слишком соленый, не слишком острый. Она кивнула в знак одобрения, смочила кухонное полотенце в стоявшей рядом миске с водой и вытерла кончики пальцев, а затем стерла брызги соуса с краев тарелки.

– Забирайте! Шестой столик.

Маллори любила, чтоб все было ясно, понятно и под контролем. Официант стоял перед доской, на которой был нарисован план обеденного зала, и помечал птичкой квадратик, обозначавший первое блюдо, у шестого столика. Эта доска позволяла Маллори в любой момент, бросив один лишь взгляд, точно знать, до какого блюда дошел посетитель, сидевший за конкретным столиком.

– Скорее, устрицы стынут.

– Да, мадам.

Официант обошел стол с другой стороны, переставил тарелки на застеленный льняной салфеткой поднос, прикрыл исходившие паром устрицы серебряным куполом, присел, поднял поднос и одним грациозным движением скользнул в обеденный зал.

Мадам Маллори насадила на шпильку заказ для шестого столика и взглянула на свои золотые часы.

– Жан Пьер, – возвысила она голос, перекрывая шум на кухне. – Принимай: два заказа на утку. Одиннадцатый столик.

Маллори распустила завязки своего фартука, осмотрела в зеркале прическу и вышла в зал. Граф де Нанси Сельер, как обычно, сидел за столиком в эркере. Этот гурман-банкир ежегодно на две недели приезжал в Люмьер из Парижа. Хороший клиент. Всегда останавливался в девятом номере и столовался только в «Плакучей иве». Мадам Маллори преодолела свою нелюдимость и, когда он оторвался от меню, приветствовала его тепло и искренне.

У Маллори тут же возникло ощущение, что аристократ был задумчивее обычного, наверное, озабочен кризисом среднего возраста – как правило, он приезжал в «Плакучую иву» с женщиной гораздо моложе его, а в этом году гурман прибыл один.

Рядом со столиком графа висела любимая картина мадам Маллори, пейзаж XIX века, написанный маслом и изображавший марсельский рыбный рынок, и она незаметно поправила ее, так как предыдущий посетитель, садясь, слегка задел раму. Как из-под земли рядом с мадам появился мальчик в форме с золотыми пуговицами, в хлопковых перчатках, держа корзину домашнего хлеба на плече.

– Новинка: со шпинатом и морковью, из твердых сортов пшеницы, – пояснила Маллори, указывая серебряными щипцами на двуцветную булочку из двух сортов теста. – Сладковатые, особенно хороши будут с сегодняшним террином из фуа-гра с белым трюфелем и желе из портвейна.

– Ах, мадам, – отозвался шутливо граф де Нанси. – Перед каким жестоким выбором вы меня ставите.

Маллори пожелала ему приятного аппетита и пошла дальше, кивая знакомым посетителям, поправляя стоявшие на столиках орхидеи. На несколько секунд она остановилась, чтобы яростным шепотом отчитать сомелье. Его рукав был забрызган вином, и мадам приказала сменить униформу.

– Немедленно! – прошипела она. – Вы должны были сделать это без напоминания.

У стойки при входе мсье Леблан и его помощница Софи принимали пальто у посетителей, прибывших отдохнуть из Парижа. Маллори подождала в стороне, пока Леблан освободится.

– Ну, пойдем покончим с этим, – сказала она. – А вы, Софи, убавьте немного Сати. Громковато. Музыка должна быть едва слышна, она должна только создавать атмосферу.


Ночь была темна, как boudin noir – кровяная колбаса, – а звезды казались мне комочками жира в ней. Совы ухали в ветвях лип и каштанов; стволы берез сияли в лунном свете, как серебряные колонны.

Но на нашей улице было шумно. Из окон особняка Дюфура лился яркий свет, прибывавшие посетители оживленно болтали друг с другом, а ночной воздух был напоен уютно пахнувшим дымом березовых дров.

Ресторан был уже наполовину полон. Улицу запрудили машины со всего района. Мадам Маллори и мсье Леблан в чернильной тьме пересекли разделявшую наши рестораны улицу и теперь ожидали своей очереди зайти, сразу за мсье Итеном и его семьей из шести человек.

Из двери также лился яркий свет. Вдруг его заслонил массивный силуэт отца. Его телеса были втиснуты в курту из шелка-сырца, грудь с волосатыми сосками некрасиво прорисовывалась сквозь блестящую золотистую ткань.

– Добрый вечер, – громогласно прогудел он. – Добро пожаловать, мсье Итен. И все семейство с вами! Боже, мадам Итен, какие у вас парни – все красавцы. Давайте, разбойники, заходите. У нас есть для вас прекрасный столик с видом на сад. Моя сестра вас проводит.

Папа пропустил их и снова выступил вперед, всматриваясь в тускло освещенные фигуры на ступенях.

– А-а, – наконец произнес папа, узнав мадам Маллори и мсье Леблана. – Наши соседи. Добрый вечер, добрый вечер. Прошу.

Не говоря больше ни слова, папа развернулся и медленно пошел в своих белых тапочках через обеденный зал.

– Все столики заказаны! – крикнул он, перекрывая гул, стоявший в ресторане.

Они шли мимо пластмассовых розочек, плакатов с рекламой «Эр Индия», трубящего слона – и Маллори опасливо куталась поплотнее в свою шаль.

Папа небрежно положил две пластиковые папки с меню на столик, накрытый на двоих. Из висевших сверху динамиков выли на урду Суреш Вадкар и Харихаран, и стены заметно завибрировали, когда саранги и табла[18] разразились особенно страстной музыкальной тирадой.

– Прекрасный столик! – проорал папа, перекрикивая музыку.

Мсье Леблан быстро предложил мадам Маллори стул, надеясь предупредить какую-нибудь колкость с ее стороны.

– Да, мсье Хаджи, – сказал он. – Большое спасибо. Поздравляем вас с открытием и желаем всяческих успехов.

– Спасибо, спасибо. Добро пожаловать! Зейнаб! – вдруг рявкнул папа.

Мадам Маллори в ужасе зажмурилась, а некоторые из посетителей повскакали с мест. Моя семилетняя сестренка, как ей и было приказано, подошла к столику мадам Маллори с пучком анютиных глазок. На ней было простое белое платье, и даже мадам Маллори пришлось признать, что смуглая, цвета корицы, кожа девочки, подчеркнутая чистым хлопком, в огнях ресторана выглядела чудесно. Зейнаб подала мадам Маллори цветы и застенчиво уставилась в пол.

– Добро пожаловать в «Мумбайский дом», – тихо сказала она.

Папа расплылся в улыбке. Маллори наклонилась и потрепала Зейнаб по волосам. Кудри ее, впрочем, были только что намазаны маслом для волос из коллекции Мехтаб.

– Прелестно, – сухо бросила мадам Маллори, вытирая под столом руку о салфетку, лежавшую у нее на коленях. Затем она снова обратилась к отцу. – Помогите нам, мсье Хаджи, – сказала она, указав на меню. – Мы совсем не разбираемся в вашей еде. Сделайте заказ за нас. Пусть будет ваше фирменное.

Папа что-то проворчал и со стуком поставил на стол бутылку красного вина.

– За счет заведения, – сказал он.

Маллори узнала единственную по-настоящему плохую марку вина во всей долине.

– Нет, спасибо, – сказала она. – Что вы обычно пьете?

– Пиво, – сказал папа.

– Пиво?

– Пиво «Кингфишер».

– Тогда два пива.

Папа прошел в кухню, где я готовил на гриле молотую кукурузу с кориандром, и передал их заказ. По цвету его щек было видно, что давление у него растет. Я поднял палец, предупреждая его о необходимости сохранять спокойствие.

– Покажи им! – сказал он. – Покажи им.

В ресторане царило оживление; мадам Маллори, должно быть, была удивлена тем, сколько жителей Люмьера пришли к нам отпраздновать открытие. Мадам Пикар, торговавшая фруктами, с подружкой активно угощалась вином за счет заведения; мэр со всей семьей, даже с братом-адвокатом, веселился за угловым столиком, громко рассказывая неприличные анекдоты. Пока Маллори таким образом осматривала помещение, к ее столику подошел дядя Майюр и открыл пиво.

Мухтар и Араш, мои младшие братья, вдруг принялись с гиканьем бегать между столиков, пока мой дядя не ухватил Араша за шею и не надрал ему уши. Рев мальчика был слышен по всему ресторану. Вскоре из кухни вышла бабушка, которую раздражали все эти люди, вдруг явившиеся к ней домой. Она подошла к угловом столику и ущипнула мэра. Он был изумлен и даже ругнулся. Папа бросился к нему, чтобы извиниться и объяснить, что с бабушкой.

Однако все шло неплохо. Из кухни принесли первые заказы. Тарелки гремели в руках неопытного официанта-француза, но, когда побрякивавшие металлические блюда поплыли по обеденному залу, все так и заахали. Мэр обрел прежнее приподнятое состояние духа, когда на его столике появилась горка самосов с креветками и еще одна бутылка вина за счет ресторана. В этот момент мадам Маллори вскочила с места и прошла ко входу на кухню.

А там, спиной к двери в ресторан, стоял я, с руками, до локтя выпачканными в смеси жира и чили. Я сыпал гарам-масала в чан с бараниной. В этот момент лопнул стоявший на полке горшок с перетопленным маслом, и я довольно резко приказал Мехтаб собрать текущее масло – уже смешавшееся с луковой шелухой, просыпанной солью и шафраном – в сковороду.

– Не выбрасывать же! Неважно. Все равно вкусное.

Я обернулся к двери.

Не могу описать то чувство, которое заставило меня обернуться тогда, – как если бы мощный поток негативной энергии толкнул меня в спину.

Однако за дверью было пусто.


Мадам Маллори увидела все, что она хотела увидеть, вернулась в обеденный зал и села напротив Леблана. Она потягивала пиво и с удовлетворением рисовала в воображении сцену, разворачивавшуюся в ее собственном ресторане через дорогу.

Тихо звучит Стравинский. Как в балете, синхронно поднимаются серебряные колпаки, накрывавшие вкуснейшие блюда. Гости деликатно зачерпывают буйабес. В воздухе витает аромат орхидей и жаркого из молочного поросенка. Точность, совершенство, предсказуемость.

– За «Плакучую иву», – сказала Маллори, поднимая бокал, чтобы чокнуться с мсье Лебланом.

Пришел наш прыщавый официант с их порциями. Боюсь, он был не очень опытен и сильно брякнул мисками о стол. Там был горшочек тушеной рыбы а-ля Гоа с густым соусом; курица тикка, маринованная с розовым перцем и лимоном, зажаренная на гриле до такой степени, что краешки кусков загнулись и почернели. Шпажка с кусочками бараньей печенки, маринованной в йогурте, обсыпанной хрустящими пиниевыми орешками, едва помещавшаяся на щербатой тарелке. Грибы масала – грибы под плававшим сверху слоем ароматизированного пряностями масла – казались какими-то непонятными комками. Была и медная сковорода с окрой, томатами и кочешками цветной капусты, готов признать, в довольно несимпатичном буром соусе. Желтый рис басмати лежал пышной горкой в керамической миске на ароматных лавровых листьях. Потом следовали в беспорядке гарниры – маринованная морковь, огурцы с прохладным йогуртом, пресная лепешка в черных пупырышках с чесноком.

– Сколько всего, – сказала Маллори. – Надеюсь, не очень острое. В тот единственный раз, когда я ела индийскую еду в Париже, она была ужасна. Два дня потом мучилась изжогой.

Однако ресторанные запахи пробудили ее аппетит, как и у мсье Леблана, и они переложили себе на тарелки риса, рыбы, цветной капусты и хрустящей печенки.

– Вы не поверите, что я видела на кухне.

Маллори подцепила вилкой огурцы, рис, окру и рыбу и проглотила.

– Ну, скоро быть у них санинспектору. Этот мальчишка пролил…

Но Маллори не договорила. Нахмурившись, она опустила глаза в тарелку. Взяла еще немного, методично прожевала, чтобы распробовать как следует. И вдруг вцепилась в плечо мсье Леблана.

– Что такое, Гертруда? Господи боже. У вас такое выражение лица… Что такое? Слишком остро?

Мадам Маллори вся дрожала и, словно не веря себе, качала головой.

Она съела еще кусочек. Все было ясно. Последние проблески надежды померкли, и она осталась одна наедине с ужасной истиной.

Да.

Мадам Маллори со звоном уронила вилку.

– Ах, нет-нет-нет! – простонала она.

– Бога ради, Гертруда, скажите, что случилось? Вы пугаете меня.

Никогда еще прежде мсье Леблан не видел у нее на лице такого ужасающего выражения. Так выглядит, подумал он, человек, утративший смысл жизни.

– Он… – прохрипела она, – он…

– Что? Кто он? Что он?

– Мальчишка! – хрипло выкрикнула она. – Этот мальчишка… До чего же несправедлива жизнь!

Маллори прижала к губам салфетку, чтобы заглушить невольные всхлипы.

– О-о…

Посетители за соседними столиками стали оборачиваться. Мадам Маллори вдруг заметила, что все на нее смотрят. Собрав все силы, она выпрямилась, поправила уложенные в узел волосы. Губы ее растянулись в бесстрастной, словно приклеенной улыбке. Постепенно все снова занялись своей едой.

– Вы пробовали? – прошептала Маллори. Ее глаза горели, как если бы кайенский перец и карри воспламенили ее изнутри. – Грубовато, да, но под всей этой остротой, в глубине, подчеркнутое прохладой йогурта… Да! Да! Совершенно точно. Все дело в гармонии и контрапункте вкусов.

Мсье Леблан швырнул на стол салфетку.

– Ради бога, Гертруда, о чем вы? Говорите толком.

Однако мадам Маллори, к его полному изумлению, опустила голову и зарыдала, уткнувшись в салфетку. Никогда еще за те тридцать четыре года, что месье Леблан работал на нее, он не видел, чтобы она плакала. Тем более на публике.

– Талант, – промычала она сквозь салфетку, которую все еще сжимала в пальцах. – Талант. Этому невозможно выучиться. Этот тощий индийский мальчик – у него есть то, что встречается среди поваров лишь однажды в целом поколении. Понимаете? Он прирожденный кулинар. Он художник. Великий художник!

Не в силах больше сдерживать себя, мадам Маллори уже открыто разрыдалась. Ее всхлипы и стоны боли услышал весь ресторан. Все замерли.

Подбежал папа:

– Что? Что с ней? Слишком остро?

Мсье Леблан извинился, заплатил по счету, подхватил словно потерявшую рассудок даму под локти и вывел ее, плачущую, через заднюю дверь ресторана.

Завыла жившая при церкви собака.

– Нет-нет, – стонала Маллори. – Нельзя, чтобы меня такой видели посетители.

Леблану кое-как удалось подняться с ней по задней лестнице «Плакучей ивы», предназначенной для слуг, в ее комнаты в мансарде. Несчастная женщина без сил повалилась на диван.

– Уйдите.

– Если вам что-нибудь понадобится, я буду внизу.

– Вон! Вон! Вы не понимаете. Никто не понимает.

– Как скажете, Гертруда, – произнес он тихо. – Доброй ночи.

Он аккуратно прикрыл за собой дверь. Однако в темной комнате Маллори вдруг стало не хватать Леблана. Она с открытым ртом повернулась к двери, но было уже поздно. Леблан ушел. И пожилая женщина, оставшись одна, снова бросилась на диван, всхлипывая, как девчонка.


В ту ночь Маллори спала дурно, мечась в постели, как рыба, вытащенная из воды. Ее сон представлял собой череду чудовищных, кошмарных видений. Ей виделись гигантские медные котлы, в которых на медленном огне готовились вкуснейшие блюда. Ахнув, она поняла, что то был суп Жизни, который она так долго искала, и она просто должна была заполучить его рецепт. Но сколько она ни ходила кругами около котлов, сколько ни пыталась вскарабкаться по их гладким стенкам, так и не смогла попробовать этот potage[19]. Она все соскальзывала и соскальзывала, падая на пол, словно лилипут, чей ничтожный рост не позволял разгадать великую загадку, заключенную в котле.

Маллори очнулась еще затемно, когда только еще начали щебетать первые воробьи на ее любимой иве под окном, ветви которой уже покрылись изморозью.

Держась так, будто проглотила аршин, Маллори встала и решительно направилась в ванную. Там она яростно почистила зубы, даже не взглянув на себя в зеркало – на второй подбородок, на морщины вокруг глаз. Она вложила свои белые груди в лифчик на косточках, набросила через голову синее шерстяное платье и пару раз свирепо прошлась по волосам стальной щеткой. Уже через пару минут она с шумом спускалась по лестнице и молотила в дверь мсье Леблана.

– Вставайте. Пора на рынок.

Невыспавшийся Леблан у себя в темной комнате, в уютном коконе из теплого одеяла, тер глаза. Он с хрустом повернул голову к будильнику со светящимися цифрами.

– Вы с ума сошли? – крикнул он через дверь. – Господи, еще только полпятого. Я лег спать всего несколько часов назад.

– Только полпятого! Только полпятого! Время не ждет. Вставайте, Анри. Я хочу оказаться на рынке раньше их.

Глава восьмая

Заспанные, но имевшие вид победителей, мы приехали в центр позже обычного, в половине восьмого утра, потому что до ночи праздновали успешное открытие ресторана. Начали мы, как всегда, с рыбной лавки мсье Итена, где пряно пахло селедкой. Перед нами было еще несколько покупателей, и мы встали в очередь. Папа попробовал на своем ломаном французском обратиться к жене управляющего местной лесопилкой.

– Maison Mumbai, bon, nah? «Мумбайский дом» хорош, да?

– Простите, что вы сказали?

Подошла наша очередь.

– Доброе утро, – проревел отец. – Есть сегодня что-нибудь из ряда вон выходящее, мсье Итен? Вчера всем так понравилось, как у Гассана вышла рыба под карри.

Мсье Итен был весь красный, как будто выпил. На негнущихся ногах он стоял у стены своей лавки.

– Мсье Хаджи, – пробормотал он, – рыбы нет.

– Ха-ха, отличная шутка!

– Рыбы нет.

Папа смотрел на подносы с серебристым лососем, крабами из Бретани, клешни которых были стянуты резинками, на керамическую посудину с норвежской сельдью.

– А это что? Не рыба?

– Рыба. Она уже продана.

Папа обернулся. Другие покупатели отступили на шаг, опустив глаза, теребя свои авоськи.

– В чем дело?

Мы вышли из магазина – с пустыми руками – и пошли на рынок. Те, кто еще вчера вечером сидел у нас в ресторане, опускали головы и старались не встречаться с нами взглядом. На наши приветствия отвечали угрюмым бормотанием. Так же прохладно нас встречали у каждого прилавка. Именно выбранная нами тыква, кочан капусты или коробочка с яйцами оказывались, «к сожалению», проданными. Мы стояли посреди рынка в одиночестве, по щиколотку в фиолетовой упаковочной бумаге и пожухлых салатных листьях. Никто подчеркнуто не обращал на нас внимания.

– Так! – выдохнул папа, заметив мелькнувшее за крайним прилавком серое пальто мадам Маллори.

Я потянул папу за локоть, чтобы он обернулся наконец к мадам Пикар. Обветренное лицо последней застыло в гримасе крайнего отвращения – ее взгляд все еще был прикован к тому месту, где мелькнули полы пальто знаменитого шеф-повара Люмьера.

Вдова Пикар повернулась к нам и грязной рукой дала знак пройти за ней за полотняную занавеску в глубине ее киоска.

– Вот сука, – прошипела она, опуская за нами занавеску. – Маллори! Она всем запретила продавать вам продукты.

– Как? – спросил папа. – Как она может запретить торговать с нами?

– Пфф! – Вдова Пикар махнула рукой. – Она про всех все знает. Все секреты. Я слышала, как она обещала настучать на мсье и мадам Риго – такие милые старичок со старушкой – в налоговую. Только потому, что они не декларируют каждый заработанный сантим. Представьте себе. Ужасная, ужасная женщина!

– За что она нас ненавидит? – спросил папа.

Мадам Пикар сплюнула густой комок мокроты на кучу брошенных капустных листьев.

– А кто ее знает, – сказала она, пожав плечами и потирая руки, чтобы согреть их. – Может, потому что вы иностранцы. Вы нездешние.

Папа некоторое время стоял не двигаясь, потом резко повернулся и ушел. Он даже не попрощался. Желая извиниться за его грубость, я многословно поблагодарил мадам Пикар за помощь. Она сунула мне в руку две помятые груши и сказала, что хотела бы выручить нас, но не может.

– Она и меня держит в кулаке. Понимаешь?

Мадам Пикар снова сплюнула, напомнив мне бомбейских старух.

– Берегись ее, сынок. Злая она.

Я догнал папу на стоянке. Он плюхнулся на водительское сиденье, и «мерседес» крякнул под его весом. В задумчивости он оперся о руль. Папа не злился, но выглядел ужасно печальным, когда вот так сидел, вперив взгляд в стоянку и поднимавшиеся вдалеке Альпы. И это расстроило меня сильнее, чем что бы то ни было другое.

– Что ты, пап?

– Я думаю о твоей матери. Эти люди… От них не спрячешься. Понимаешь, да? Такие же были на Нипиан-Си-роуд. А теперь мы с ними встретились и в Люмьере.

– Папа…

Я боялся, что он снова погрузится в саутхоллскую депрессию, но мой дрожавший голос, похоже, вывел отца из меланхолии, потому что он с улыбкой повернулся ко мне и включил зажигание.

– Не волнуйся, Гассан. Мы Хаджи.

Он положил свою лапищу мне на колено и сжал его так, что я охнул.

– На этот раз мы не станем бежать.

Его рука лежала теперь на спинке моего сиденья, пока он задом выезжал на дорогу, а другие машины позади нас неистово сигналили. В голосе его звучали холодные, стальные нотки, когда он переключил передачу и мы, по сигналу светофора, рванули вперед.

– На этот раз мы еще поборемся.

Мы с папой съездили в Клерво-ле-Лак, провинциальный городок в семидесяти километрах от Люмьера. Целый день мы вели переговоры с поставщиками, кружа по мощеным глухим улочкам, разжигая дух соперничества в конкурировавших друг с другом оптовых поставщиках овощей и фруктов.

Таким я папу не видел еще никогда – так он был обаятелен, так решителен в намерении подчинить других своей воле, но при этом щедр, чтобы его собеседники чувствовали себя, будто выиграли именно они.

Мы купили подержанный грузовичок-рефрижератор и наняли водителя. Ближе к полудню мы позвонили в «Мумбайский дом», и отец велел сестре подавать посетителям обед. Он сказал, что мы поспеем к вечерней смене, и я сменю ее. Проконсультировавшись с местным отделением банка «Сосьете женераль» и переведя деньги в уплату за грузовик, мы с папой нагрузили нашу развалюху бараньими ножками, корзинами моллюсков и щук, оранжевыми сетками с картошкой, цветной капустой и стручками молодого горошка mange tout, засунув все это на заднее сиденье.

В ресторане все шло точно по расписанию.

Ни один клиент даже не заподозрил, что у нас были какие-то трудности.


На следующее утро мадам Маллори распахнула двери своего ресторана, вдохнула полной грудью и порадовалась. Она вдыхала морозный воздух и любовалась на снег, припорошивший верхушки скал, обращенных к Люмьеру. Все было покрыто сияющей изморозью, еще не успевшей растаять под утренним солнцем. На колокольне Святого Августина отзвонили позднюю заутреню. Матерый олень вдруг метнулся по серебристому полю, чтобы укрыться в сосновом лесу. Сезон охоты. Маллори вспомнила, что у мсье Бержера в сарае оставлен для нее целый олений бок.

Она как раз любовалась великолепием холодного утра, когда на улицу с грохотом въехал грузовик. Она услышала, как он остановился, и повернулась на шум. Грузовик въехал во двор особняка Дюфура. Сзади у него сверкали, сразу бросаясь в глаза, огромные золотые буквы: «Мумбайский дом».

– Ах нет! Нет!

Борта грузовичка покрывали ярко-оранжевые и розовые строки стихотворений на урду. Крылья украшали полоски черного крепа. «Сигнальте, пожалуйста!» – гласила надпись на английском сзади, а другая предупреждала: «Берегитесь! За нас молится наша мама». Над местом водителя висела бахрома с кисточками.

Шофер вылез из машины, легко спрыгнув на землю, и со щелчком открыл заднюю дверь грузовика, демонстрируя полный рефрижератор первоклассной баранины, птицы и мешков с луком.

Мадам Маллори так хлопнула дверью, что мсье Леблан подпрыгнул на своем месте, поставив здоровенную кляксу прямо посередине ведомости.

– Гертруда…

– Ох, да отстаньте от меня! Почему вы еще не закончили с расчетами? Честное слово, вы теперь возитесь с ними все дольше и дольше. Может быть, нам завести кого помоложе для ведения бухгалтерии?

Маллори не стала ждать ответа, вернее, не стала смотреть, какое действие оказали ее слова на мсье Леблана – а они поразили его в самое сердце. Вместо этого Маллори промчалась по коридору, через обеденный зал, с грохотом распахнув дверь в кухню.

– Где террин, Маргарита? Дайте попробовать!

Помощница шеф-повара, всего двадцати двух лет, передала мадам Маллори вилку и робко пододвинула к ней похожий на кассату кирпичик из шпината, мяса омара и тыквы. Пожилая женщина сосредоточилась, причмокнула, вникая во вкус.

– Сколько вы у меня работаете, Маргарита? Три года?

– Шесть лет, мадам.

– Шесть лет. И вы все еще не умеете приготовить приличный террин? Да что же это такое? На вкус как мокрая вата. Безвкусный, раскисший… Ужас! – Она смахнула злополучное блюдо со стола прямо в мусорное ведро. – А теперь сделайте его как полагается.

Маргарита, давясь слезами, нырнула под стол, чтобы достать новую стеклянную форму.

– А вы, Жан Пьер, закройте рот. Ваше тушеное мясо стало просто недопустимо плохим. Недопустимо. Оно должно быть нежным, чтобы его можно было легко разломить вилкой. У вас оно горчит, подгорает. А это что? Где вас так учили? Точно не у меня!

Мадам Маллори метнулась через всю кухню так решительно, что оттолкнула юного Марселя. Споткнувшись, подмастерье больно рассадил себе руку об острый угол плиты.

Мадам Маллори напустилась на Жана Пьера, свирепо щелкая своими большими щипцами, что взволновало присутствующих еще сильнее, поскольку это были личные щипцы мадам, хранившиеся в кожаном чехле в ящике главного стола. Когда на сцене появлялись эти щипцы, это означало, что шутки действительно закончились.

– Цесарок надо переворачивать каждые семь минут, чтобы мясо все пропитывалось соком. Я за вами следила. Вы обращаетесь с птицей просто чудовищно. Грубо, как деревенщина. Вы не чувствуете птицу. С ней надо нежно. Видите? Смотрите, как делаю я. С этим-то вы справитесь, болван?

– Да, мадам.

Мадам Маллори стояла посреди кухни. Ее грузная грудь тяжело вздымалась. Лицо от злости пошло красными пятнами. Все замерли, ослепленные величественным зрелищем охватившей ее ярости.

– Я требую совершенства. Совершенства. А тех, кто не оправдывает моих ожиданий, я уничтожаю. – Маллори взяла терракотовую миску и хватила ею об пол. – Вот так! Вот так! Поняли? Марсель, прибери!

Мадам Маллори вылетела из кухни и, громко топая, поднялась к себе в мансарду. Оставшиеся внизу несколько минут пытались осознать, что произошло, и были настолько потрясены, что не могли и говорить.

К счастью для них, внимание мадам уже переключилось на другое. Все так же яростно топая, она спустилась по лестнице и вышла на улицу.

– Куда это вы? – крикнула она.

Мэр, переходивший улицу, замер. Он медленно обернулся. Голова его совсем ушла в плечи.

– Чтоб вам, Гертруда, вы меня напугали!

– Куда это вы крадетесь?

– Никуда я не крадусь.

– Не лгите! Вы шли туда обедать.

– И что с того?

– И что с того? – передразнила она. – Вы же мэр этого города! Вы должны оберегать наши традиции. Вы не должны поощрять этих иностранцев. Какой позор! Почему вы там едите?

– Потому что там превосходно кормят, Гертруда. Приятно, для разнообразия.

Боже мой! Это было как пощечина. Мадам Маллори издала странный звук, затем резко повернулась и скрылась в «Плакучей иве».


Любопытнее всего то, что именно те вещи, которые мадам Маллори более всего презирала в «Мумбайском доме» – постоянные истерики, непрофессионализм, – теперь угнездились и в ее безупречно управляемом ресторане. Хаос возобладал над тщательно отрепетированными ритуалами двухзвездочного ресторана, и Маллори – хотя она сама никогда не призналась бы себе в том – приходилось винить в этом только себя.

Помощница шеф-повара Маргарита, девушка ранимая, весь вечер целовала крестик, висевший у нее на шее, и трепетала, выполняя свои обычные обязанности. Жан Пьер все еще кипятился по поводу заявления мадам Маллори о том, что он будто бы «не чувствует птицу». Весь вечер он беспрестанно чертыхался и яростно пинал стальную плиту своим сабо. Юный Марсель так дергался, что трижды ронял тарелки при звуке открывающейся кухонной двери.

И в обеденном зале дела обстояли не лучше. Сомелье, приходивший в ужас от одной мысли о том, что мадам Маллори может снова заметить на его униформе пятно, принимал в тот вечер невероятные усилия для того, чтобы сохранить безупречность своего одеяния, и наливал вино, вытянув руку как можно сильнее, и вставал как можно дальше от клиента, некрасиво выставив задницу в проход между столиками. А элегантно вращая вино в бокале для раскрытия букета, он так разнервничался, что даже расплескал бесценную янтарную жидкость на пол, к великому неудовольствию клиента.

– Merde! Дерьмо! – заявил граф де Нанси, разворачиваясь в своем кресле, когда с кухни в очередной раз раздался грохот и звон падающего металла. – Мсье Леблан, мсье Леблан? Что за чертовщина у вас там на кухне? Невыносимый гвалт. Бьют тарелки. Чисто греческая свадьба!

Посетители, переступая в тот вечер порог «Плакучей ивы», наивно ожидали обычной изысканной атмосферы роскошного обеда. Вместо этого их прямо на пороге хватала за локоть мадам Маллори с безумными глазами.

– Вы были в ресторане напротив? – допрашивала она мадам Корбе, хозяйку великолепного виноградника в глубине долины.

– Напротив?

– Бросьте, бросьте, вы знаете, о чем я говорю. У этих индийцев.

– Индийцев?

– Если вы там были, то я вас сюда не пущу. Повторяю, вы были в ресторане напротив?

Мадам Корбе, нервничая, оглянулась на своего мужа, но не увидела его, так как мсье Леблан уже провожал его к столику.

– Мадам Маллори, – произнесла элегантная дама-винодел. – Вам нездоровится? Вы сегодня как-то возбуждены.

– Пфф! – фыркнула Маллори, словно прогоняя даму жестом в глубоком отвращении. – Отведите ее за столик, Софи. Эти Корбе не в состоянии говорить правду.

К счастью для мадам Маллори, в этот момент мальчик, подносивший хлеб, налетел на перегородившего проход сомелье, а тот, в свою очередь, залил вином весь рукав графу де Нанси. Именно рычание и проклятия, изрыгаемые графом, и помешали мадам Корбе расслышать оскорбительное замечание Маллори.

Примерно в половине одиннадцатого мсье Леблан вынужден был признать, что вечер пошел коту под хвост. Двое клиентов были настолько оскорблены допросом мадам Маллори, что прямо у двери развернулись и ушли. Прочие посетители ощутили витавшую в ресторане напряженность, сковавшую персонал, и принялись горько жаловаться мсье Леблану, что они остались недовольны сегодняшним ужином.

Довольно, решил Леблан. Довольно.

Он нашел мадам Маллори на кухне. Она стояла над душой Жана Пьера, который готовил десерт из фенхелевого мороженого и печеных фиг с нугатином. Мадам только что выхватила у него из рук ситечко с сахарной пудрой.

– Это одно из моих фирменных блюд, – неистовствовала она. – Вы губите его. Смотрите. Так. Вот так, а не так!

– Пойдемте, – сказал мсье Леблан, решительно взяв Маллори под руку. – Пойдемте сейчас же. Нам надо поговорить.

– Нет!

– Да! Сейчас же.

Леблан вывел мадам Маллори на задний двор, на свежий ночной воздух.

– Что такое, Анри? Вы видите, я занята.

– Что с вами? Вы что, не понимаете, что делаете?

– О чем вы?

– Как вы обращаетесь с людьми? Это все ваша одержимость семейством Хаджи? Вы ведете себя как помешанная. Мотаете всем нервы. Даже оскорбляете клиентов. Гертруда, боже мой. Уж вам-то следовало бы знать, что так не делается. Что с вами?

Где-то в ночи шипели кошки. Маллори прижала руку к груди. В ее глазах испортить вечер клиенту было самым страшным прегрешением, она была сама себе противна. Она знала, что уже не владеет собой. Но, даже принимая во внимание все это, ей было тяжело признать свою неправоту. И вот два старых соратника стояли в темноте, буравя друг друга взглядом, пока Маллори не вздохнула. Этот глубокий вздох показал Леблану, что все будет хорошо.

Она заправила седую прядку обратно под черную бархатную ленту, стягивавшую ее волосы.

– Вы единственный, кто может говорить мне такие вещи, – наконец произнесла она все еще колко.

– Вы хотите сказать «правду»?

– Ладно, хватит. Я все поняла.

Маллори взяла предложенную сигарету. Во влажном вечернем воздухе вспыхнул огонек зажигалки.

– Я знаю, что веду себя странно. Но боже мой, как подумаю об этом отвратительном типе и его мальчишке на кухне, я просто…

– Гертруда, вам надо взять себя в руки.

– Знаю. Вы правы, разумеется. Да. Я возьму себя в руки.

Оба тихо курили. В полях ухала сова, с противоположного края долины донесся шум поезда. Было так тихо и спокойно, что в первый раз за тот день мадам Маллори почувствовала, что она возвращается к действительности. И уже стоит обеими ногами на земле.

На своей земле.

И именно в этот момент дядя Майюр врубил выходившие на улицу динамики нашего ресторана, и тихий люмьерский вечер наполнился переборами ситаров и гипнотической барабанной дробью газеллы, перемежавшейся звуками цимбалов. Все собаки в округе залаяли, вторя.

– О нет! Нет! Вот мерзавцы!

Маллори вырвала руку, с грохотом распахнув заднюю дверь, кинулась в дом и через несколько минут уже звонила в полицию. Леблан качал головой.

Что он мог поделать?

Маллори быстро обнаружила, что одним звонком в полицию ничего не решишь. Оказалось, что полиция больше не занималась вопросами шума; с жалобами на шум теперь надо было обращаться в новый департамент окружающей среды, дорожного движения и обслуживания канатных дорог.

На следующий день Маллори ворвалась в ратушу. Молодой человек, занимающийся теперь этими вопросами, после долгого неразборчивого мычания и хмыкания признал, что он все-таки мог бы, при наличии доказательств, дать ход делу против «Мумбайского дома». Проблема была в том, что он не располагал достаточными средствами, чтобы собирать доказательства во время вечернего патрулирования. Их департамент занимался только шумом, раздававшимся после десяти вечера и до половины пятого утра.

Ну вы представляете себе, что было дальше. Мадам Маллори так отчитала беднягу, что он тут же согласился одолжить ей оборудование для измерения уровня шума. Строго следуя процедуре, она могла сама записать шум, производимый по вечерам нашим рестораном.

И вот однажды, когда уже давно стемнело, Маллори и Леблан, выйдя с черного хода «Плакучей ивы», прокрались в поле, прилегавшее к нашему ресторану, волоча с собой громоздкое оборудование. Леблан мыкался с шумомером, работавшим от батареек, утопая по щиколотку в глубоком мху. Маллори тем временем наблюдала за обстановкой, всматриваясь сквозь живую изгородь остролиста вокруг нашего участка в ярко освещенные окна «Мумбайского дома» и застекленные двери, выходившие в сад.

Над террасой, вымощенной плитняком, с помощью проволоки и гвоздей был закреплен провисавший полотняный навес. Обедавшие за садовыми столиками теснились вокруг больших переносных обогревателей, из которых в виде огненных конусов вырывалось пламя, благодаря чему они напоминали задние части реактивных двигателей. Дядя Майюр вышел через заднюю дверь, зажег маленькие жаровенки, которые не давали остывать блюдам, и стал разливать вино; шипящие обогреватели бросали на его кожу в темноте красные и голубые блики. Два динамика, вызвавшие нарекания нашей соседки, висели на стене, и из них, перекрывая рев обогревателей, гремел голос Кавиты Кришнамурти.

– Все, – сказал Леблан. – Заработало.

Игла с треском побежала по белой ленте, и Маллори наконец улыбнулась во тьме.

* * *

Мы и понятия не имели, что они задумали, так как были слишком заняты тяжкой работой допоздна. Принятая мадам Маллори стратегия запугивания начала давать плоды. Толпы, приветствовавшие нас сразу после открытия, быстро поредели, и к концу недели мы считали вечер удачным, если было занято хотя бы пять столиков. Мухтара побили в школе и гнали по задворкам с криками «Карриед, карриед!».

Некоторые семьи относились к нам хорошо. Маркус, сын мэра, как-то позвонил мне спросить, не пойду ли я с ним поохотиться на вепря. Я, конечно же, с радостью согласился. В то воскресенье у меня был выходной, и утром Маркус заехал за мной в ресторан на своем джипе с открытым верхом. В отличие от многих других местных жителей он любил поболтать.

– Мы бьем только взрослых вепрей, – сообщал он, перекрикивая шум ветра. – Тех, что весят около трехсот фунтов каждый. Железное правило. Мы кооперируемся и делим большие туши поровну, так что каждый уходит с добычей, с парой фунтов чистого мяса. Мясо немного жестковатое и горьковатое, но это легко исправить во время готовки.

Мы проехали несколько долин, вначале направляясь на юг, а потом взяв к востоку, в горы. Мы поднимались по дорогам, по которым свозили лес, и спускались по грунтовым тропинкам, всегда проходившим в самой чаще леса, пока наконец не увидели вереницу машин, выстроенных вдоль канавы, вырытой у самой горы. Маркус подогнал свой джип к потрепанному пятому «рено», небрежно припаркованному под каштаном.

Чтобы понять, куда мы заехали, надо было там родиться. Это был дикий, густой и мрачный первобытный лес, какие нечасто увидишь в Европе. Маркус перебросил через плечо свою «беретту», и мы направились в чащу по устланной листьями глинистой тропинке.

Дым березовых дров я почувствовал еще до того, как услышал треск подлеска. Вокруг костра стояли человек сорок мужчин в непромокаемых куртках, коротких вельветовых штанах и шерстяных носках. Ружья, с какими ходят на оленя, и дробовики были прислонены к дереву за их спинами. Видавший виды «лендровер», забрызганный грязью, видно, как-то выехал на эту прогалину по заброшенной дороге, по которой вывозили лес. За машиной в большой клетке для собак, которую переделали из телеги, сидели бигли и бладхаунды с юга Франции с печальными глазами.

Мужчины, небритые, как я заметил, были большей частью из Люмьера и долинных ферм – демократичная компания банкиров и лавочников, которых на краткое время уравнивал осенний ритуал охоты на вепря. При нашем появлении все подняли головы, кое-кто радушно поздоровался, а потом снова занялся жарением колбасок и телячьих отбивных над костром из березовых дров.

Грубоватый парень рассказал анекдот о женщине с большими грудями, а другие захохотали, прокладывая кусками шипящего мяса ломти деревенского хлеба. Кто-то достал из кармана куртки бутылку коньяка, и стекло блестело на солнце, когда бутылку стали передавать из рук в руки, доливая коньяком пластиковые стаканчики с дымящимся кофе.

Я чувствовал себя неловко и отправился посмотреть на запертых собак, пока Маркус, стоя на коленях у костра, жарил для нас мясо. Мсье Итен подошел, встал рядом и, остругивая палочку, принялся рассказывать, что лучшим собакам раз в сезон приходится обычно накладывать швы, потому что кабан ранит их. Мсье Итен сообщил, что главный ловчий ушел в лес с самого утра искать свежие следы кабана и планировать сегодняшнюю охоту, но должен скоро вернуться. В это время от потрескивавшего костра донеслись приветственные возгласы, и я понял, что прибыл еще кто-то.

Обернувшись, мы увидели мадам Маллори. На локте у нее лежал видавший виды дробовик. Она стояла за костром прямо напротив меня, широко и основательно расставив ноги. Я напрягся было, увидев выражение ее чуть самодовольного лица под полями тирольской шляпы – но она просто спокойно разговаривала с каким-то господином, стоявшим с ней рядом. Она, женщина, в этом кругу суровых мужчин, видимо, не чувствовала себя неловко и смеялась вместе со всеми. Это я чувствовал себя не в своей тарелке, потому что она явно знала, что и я там был, но ни разу не посмотрела прямо на меня и никак не дала понять, что ей известно о моем присутствии.

Теперь я припоминаю, как свет костра вдруг разгладил ее кожу и как я на мгновение увидел мадам Маллори такой, какой она, возможно, была когда-то – беспечной, полной надежд, с гладким безмятежным лицом. Однако в трепещущем неверном свете я также увидел, как легко она может предстать и в совершенно другом облике. Мгновение спустя так и случилось: огонь костра вдруг заплясал, отбросив на ее лицо новые тени, жутко подчеркнув опавшие щеки и второй подбородок, глубокие морщины у глаз, и я увидел ту жестокость, которая также таилась под ее тирольской шапочкой с перьями.

Главный ловчий с попискивавшей рацией в руке вдруг вышел из леса с тремя загонщиками. Я не очень понял, что произошло, – было много жестикуляции и жарких споров, во время которых говорившие, доказывая свою точку зрения, размахивали недоеденными телячьими отбивными, – но вдруг мы все пошли через лес и в гору. Из-под ног у нас катились вниз по склону булыжники и летели опавшие листья.

Попотев час, мы, согласно распоряжениям главного ловчего, рассредоточились по кромке высокого гребня в глубине леса в виде цепи, примерно в тридцати ярдах друг от друга. По его знаку охотники один за другим падали ничком на ковер из сморщенных листьев. Казалось, он, идя по лесу, разбрасывал человечков, как камешки, чтобы потом найти дорогу к лагерю.

Нам выпало остаться там, где неровная тропа поворачивала назад. Маркус тут же снял куртку и тихо зарядил свою «беретту» одним патроном двенадцатого калибра. Затем он взглядом и кивком головы дал понять, что мне надо лечь, и совершенно бесшумно. Так я и сделал, успев повернуть голову и увидеть, как главный ловчий продолжает свой путь, уже выключив звук рации, по которой переговаривался с загонщиками. Я следил за тем, как колышется шляпа с пером мадам Маллори, пока главный ловчий не похлопал по плечу и ее, и она, как и мы, вдруг скрылась в подлеске, немного выше нас по краю обрыва.

Какое-то время мы лежали ничком в унылой тишине, всматриваясь в лес под обрывом, за гребнем, на котором находились мы.

Вдруг раздались крики загонщиков, лай собак – было слышно, как они вместе поднимаются в гору, гоня всю лесную живность к нам, навстречу смерти.

Маркус, держа наготове «беретту», сосредоточился на едва заметной тропинке под нами, где лес чуть редел. Я уловил еле слышный звон колокольчика собаки и топоток ее лап по усыпанной сухими листьями земле, а затем – совсем другой звук, который мне, по незнанию, показался тяжелым топотом копыт животного, мечущегося в панике.

Животное в рыжей шубке встало как вкопанное, чувствуя опасность. Опытный охотник, Маркус тут же перестал целиться и поднял голову, и лиса, заметив его движение, бросилась с прогалины в подлесок. И вот раздался похожий на небольшой взрыв выстрел, и эхо от этого выстрела прокатилось по всем окрестным холмам.

И все. Главный ловчий своим обычным криком возвестил о том, что охота окончена.

В лагере в окружении поклонников стояла рядом со своей добычей мадам Маллори. С ветви дуба свисал подвешенный за ноги кабан. На землю время от времени капала кровь. Каждому подходившему охотнику она увлеченно рассказывала снова и снова, как подстрелила бежавшего по лесу зверя.

Я не мог оторвать глаз от диковинного плода, висевшего передо мной, с аккуратной, размером с клецку, дырочкой в груди. До сегодняшнего дня я помню его мордочку: маленькие клыки приподнимали верхнюю губу, и казалось, что кабану очень понравилось какое-то остроумное замечание, услышанное им в тот момент, когда его настигла смерть. Но лучше всего я помню его глаза с длинными ресницами, так плотно зажмуренные, мертвые, но прекрасные и в смерти. Сейчас, когда я вспоминаю все это, то понимаю, что, возможно, дело было в размере кабанчика – именно он так тревожил меня, именно от него мне, молодому человеку, привыкшему к крови и лишенному сантиментов в отношении смерти на кухне, было так тошно. Для меня этот кабанчик, бесцеремонно подвешенный за задние ноги, был всего лишь детенышем не более сорока фунтов весу.

– Не желаю иметь к этому никакого отношения! – в ярости заявил один из фермеров главному ловчему. – Это позор. Кощунство.

– Я тоже так думаю, но что прикажете делать?

– Вы должны ей сказать. Так не делается.

Главный ловчий хлебнул коньяку, прежде чем обратиться со словами осуждения к мадам Маллори, нарушившей правила.

– Я видел, что произошло, – сказал он, характерным мужским жестом подтягивая штаны. – То, что вы сделали, просто недопустимо. Почему, когда перед вами пробегало все стадо, вы не стали стрелять в матерого кабана?

Маллори помедлила с ответом. Человек, незнакомый с историей наших с ней отношений, мог бы подумать, что ее небрежный взгляд, брошенный на меня через плечо главного ловчего, был вполне невинным. Она взглянула прямо на меня впервые за тот день, растянув губы в едва заметной улыбке.

– Потому что, мой друг, молоденькие вкуснее. Разве вы не согласны?

Глава девятая

На следующей неделе, во вторник, папа получил заказное письмо. Его доставили, когда я вышел из кухни, чтобы посмотреть, сколько было заказано столиков. Тетя делала маникюр, нанося на ногти темно-красный лак, а потому пододвинула ко мне гроссбух локтем. Дело было плохо. Из тридцати семи столиков заказаны только три.

Папа сидел у стойки, одной рукой потирая босую ступню, а другой перебирая почту.

– Тут чего написано?

Я перебросил кухонное полотенце через плечо и прочел письмо, которым он потрясал в воздухе.

– Тут пишут, что мы нарушаем городские правила относительно шума. Мы должны закрывать ресторан в саду в восемь вечера.

– Чего?

– Если мы не будем закрывать ресторан в саду, нас отведут в суд и заставят платить штраф, десять тысяч франков в день.

– Эта женщина!

– Бедный Майюр, – сказала тетя, помахивая рукой, чтобы свежий лак на ногтях быстрее высох, – ему так нравится обслуживать столики в саду. Пойду скажу ему.

Она пошла искать мужа, по коридору прошелестело ее желтое шелковое сари. Когда я обернулся, отца у бара уже не было. Свет лился сквозь украшенные витражами окна холла, в его лучах танцевали пылинки. Я слышал, как папа в глубине дома кричит в телефонную трубку. Кричит на своего адвоката. И тогда я понял: добром это все не кончится.

Нет, не кончится это добром.


Папин ответный удар воспоследовал через несколько дней. Перед «Плакучей ивой» припарковался официального вида фургончик «рено», принадлежавший люмьерскому филиалу департамента окружающей среды, дорожного движения и обслуживания канатных дорог. Было нечто от высшей справедливости в том, что сидел в машине именно тот чиновник, который заставил нас закрыть ресторан в саду и снять уличные динамики.

– Сюда, сюда, Аббас! – закричала тетя, и все семейство в предвкушении выбежало из парадного входа на подъездную аллею, чтобы поглядеть на сцену, разворачивавшуюся перед домом напротив.

Из фургона появились двое мужчин. В руках у них были бензопилы. Не выпуская изо рта папирос, они перебрасывались фразами на местном наречии. Папа довольно причмокнул губами, как если бы только что сунул за щеку самосу.

Мадам Маллори в наброшенной на плечи кофте открыла входную дверь ресторана. Перед ней стоял чиновник департамента. Он искоса поглядывал на Маллори и протирал очки белым носовым платком.

– Зачем вы здесь? И они?

Чиновник вынул из нагрудного кармана рубашки письмо и передал его мадам Маллори. Она молча прочла его, поводя головой справа налево.

– Это невозможно. Я запрещаю!

Маллори яростно разорвала письмо.

Молодой человек медленно выдохнул.

– Сожалею, мадам Маллори, но все совершенно однозначно. Вы нарушаете параграф 234-БХ. Его надо срубить. Или, по крайней мере…

Маллори подошла к своей древней плакучей иве, высокие ветви которой так изящно опускались к изгороди, нависая над тротуаром.

– Нет! – с вызовом сказала она. – Нет. Ни в коем случае.

Маллори обняла ствол и села на него верхом, непристойно обхватив его коленями.

– Сначала вам придется убить меня. Это дерево – достопримечательность Люмьера, это символ моего ресторана, все…

– Не в этом дело, мадам. Пожалуйста, отойдите. Местное законодательство однозначно запрещает, чтобы деревья так нависали над тротуаром. Это опасно. Может отломиться ветка (ведь дерево такое старое) и упасть на ребенка или пожилого человека. И нам подавали жалобы…

– Это просто смешно. Кто мог пожаловаться?..

Но, уже задавая этот вопрос, Маллори знала ответ. Она бросила исполненный ненависти взгляд на нас, стоявших на другой стороне улицы.

Папа широко улыбнулся ей и помахал рукой.

Именно этого и ждали рабочие. В тот момент, когда Маллори переключилась на нас, эти два крепких мужика схватили ее за руки и ловко отцепили от дерева. Я помню ее крик, похожий на крик разъяренной обезьяны, огласивший всю улицу, и то, как картинно она упала на колени. Дальнейшие ее крики уже нельзя было расслышать, они потонули в реве циркулярных пил.

К этому времени на улице уже собрались несколько любопытных. Всех нас словно пригвоздил к месту пронзительный звук работающих пил. Ветви с треском валились на землю. И вот все закончилось так же внезапно, как и началось. Небольшая толпа молча, в шоке, созерцала получившуюся картину. Мадам Маллори, все еще стоя на коленях, прятала лицо в ладонях. Наконец, не в силах больше выносить эту тишину, она подняла голову.

Добрая треть изящных ветвей ивы, жестоко обрубленная, валялась на мостовой беспорядочной кучей. Спилы сочились соком. Ее дерево, когда-то такое изысканно-красивое, символизировавшее все, чего она добилась в своей жизни, теперь выглядело нелепой приземистой пародией на самое себя.

– К несчастью, это надо было сделать, – сказал чиновник, явно потрясенный тем, что натворил. – Параграф 234-БХ…

Маллори бросила на него взгляд, полный такого омерзения, что молодой человек оборвал себя на полуслове и шмыгнул в фургон, знаками показывая рабочим побыстрее все убрать.

На дорожку, ведущую к ресторану, выбежал Леблан.

– Господи, какая трагедия! – воскликнул он, ломая руки. – Ужасно. Но пожалуйста, Гертруда, встаньте. Пожалуйста. Я налью вам бренди – вы в шоке.

Мадам Маллори не слушала его. Она поднялась с колен и не отрываясь смотрела на отца, на нашу семью, собравшуюся на каменных ступенях. Папа смотрел на нее уже холодно, и так они и стояли несколько мгновений, глядя друг другу в глаза, пока папа не велел нам идти в дом. Работа не ждет, сказал он.

Маллори вырвала свою руку у суетящегося Леблана. Затем пересекла улицу и забарабанила в нашу дверь. Тетя приоткрыла дверь, только чтобы увидеть, кто стучит, и тут же попыталась захлопнуть ее, но шеф-повар «Плакучей ивы» все же протиснулась внутрь и пошла через обеденный зал к моему отцу.

– Аббас! – кричала тетя. – Аббас, она здесь!

Мы с папой были на кухне и не слышали ее предупреждения. Я стоял у плиты, готовя к обеду шахи-корма[20]. Папа сидел у стола и читал мне индийскую «Таймс», старые выпуски, которые присылал ему один владелец газетного киоска из Лондона. Я вывернул газ на полную мощность, чтобы обжарить баранину, когда Маллори ворвалась в кухню.

– Вот ты где, мразь!

Папа отвлекся от газеты, но оставался спокоен и продолжал сидеть.

– Вы находитесь в моем доме, – сказал он.

– Кто ты вообще такой?

– Я Аббас Хаджи, – тихо произнес он, и от угрозы, звучавшей в его голосе, по спине у меня побежали мурашки.

– Я вас выживу отсюда. Ты все равно проиграешь.

Папа встал, всем своим огромным телом возвышаясь над этой женщиной.

– Я уже встречал таких, как вы, – с внезапным жаром сказал он. – Я вас знаю. Вы дикари. Да. Несмотря на все эти культурные манеры, в глубине души вы просто варвары.

Мадам Маллори еще никто никогда не называл дикарем. Напротив, во многих кругах она считалась воплощением изысканной французской культуры. Выслушивать, что она варвар, да еще и от индийца – это было для нее уже слишком. Она с кулаками бросилась на папу и ударила его в грудь.

– Как ты смеешь? Как… ты… смеешь?!

Папа был крупным мужчиной, но мадам Маллори была в ярости, и этот удар заставил его в изумлении отступить. Он попытался удержать ее за запястья, но она продолжала размахивать руками, как боксер, работающий с грушей.

В кухню, вся растрепанная, вбежала тетя.

– Ой-ой-ой! – закричала она. – Майюр, Майюр, скорее!

– Животное! – ярился папа. – Посмотрите на себя. Вы просто дикарка. Только слабые… мадам, да хватит уже!

Проклятия и удары все не прекращались.

– Ты дрянь! – кричала она. – Дерьмо. У тебя…

Папе пришлось отступить еще на шаг. Тяжело дыша, он пытался ухватить ее за руки.

– Вон из моего дома! – заорал он.

– Non! Нет! – кричала ему в ответ Маллори. – Это ты убирайся! Убирайся из моей страны, ты, грязный иностранец!

И тут мадам Маллори толкнула папу.

Это изменило всю мою жизнь. Папа, пошатнувшись, отступил еще на пару шагов и, не видя, куда идет, толкнул меня всем своим весом так, что я с размаху упал на плиту. Вокруг кричали и размахивали руками. Только много дней спустя я понял, что желтое, плясавшее у меня перед глазами, было пламенем, охватившим мой халат.

Глава десятая

Я помню вой сирены «скорой помощи», помню, как над головой у меня болталась капельница, помню склонявшееся встревоженное лицо отца. Следующие несколько дней прошли как в тумане – в неверном наркотическом сне, в метаниях между жизнью и смертью. Ощущения были странные: вкус металла в пересохшем рту, онемевшие от анестетика, потрескавшиеся губы и осаждавшие мой слух бабушка, тетя и сестры, рыдавшие у моей постели. Потом – очередная поездка на скрипучей каталке в операционную на еще одну пересадку кожи.

Вскоре, однако, больничная рутина взяла свое. Боль немного утихла, я уже с большим удовольствием ел самосы, приготовленные моим семейством, которое обосновалось у дверей палаты. А в углу неизменно возвышался отец, человек-гора с плотно сжатыми губами. Он наблюдал за мной, не спуская с меня своих черных глаз, а маленькая Зейнаб сидела у него на коленях.

Как-то днем мы остались в палате вдвоем. Он сидел на стуле вровень с постелью, и мы играли в нарды на принесенном для меня столике, попивая чай, совсем как когда-то давно на Нипиан-Си-роуд, в прежней жизни, казавшейся теперь такой далекой.

– Кто теперь готовит?

– Об этом не беспокойся. Все помогают. Мы справляемся.

– Я придумал новое блюдо…

Отец покачал своей массивной головой.

– Что ты хочешь сказать?

– Мы возвращаемся в Лондон.

Я бросил кости и посмотрел в окно. Больница находилась в соседней долине, отделенная от Люмьера горной грядой, но я видел обратную сторону Альп Юры, которые видел и из своей комнатки на чердаке особняка Дюфура.

Стояла зима. Сосновые леса припорошены снегом, с краев крыши над окном моей палаты, как кинжалы, свисали сосульки. Все это было так прекрасно, исполнено такой чистоты, что по лицу моему ни с того ни с сего покатились слезы.

– Что? О чем ты плачешь? Лучше нам поехать в Лондон. Жить тут нам не дадут. Дурак я был, что считал иначе. Посмотри на себя. Посмотри, что моя дурость с тобой сделала…

Папу прервал стук в дверь. Я вытирал глаза, а папа тем временем орал стучавшим: «Погодите!» Он подошел ко мне и поцеловал меня в лоб, которого огонь не задел.

– Храбрый мой мальчик, – прошептал он. – Ты настоящий Хаджи.

Открыв дверь, отец загородил своим массивным телом весь дверной проем, но я увидел над его рукой мсье Леблана и мадам Маллори. Владелица «Плакучей ивы» была в шерстяном костюме цвета шоколада. Из корзины, висевшей у нее на локте, торчал букет роз. За спиной мадам Маллори, глядя на нее во все глаза, сидели тетя, дядя Майюр и Зейнаб. Их молчание, словно стена, отгораживало от больничного шума.

– Как вы смели сюда прийти? – не веря своим глазам, наконец спросил папа.

– Мы пришли узнать, как он.

– Не трудитесь, – ответил отец. Лицо его исказилось от отвращения. – Вы победили. Мы уезжаем. А теперь идите. Не оскорбляйте нас своим присутствием. Папа с треском захлопнул дверь. Он метался по палате, как дикий зверь в клетке, и, меряя ее шагами, резко разворачивался на каблуках и бил рукой о руку так же, как тогда, когда погибла мама.

– Ну и наглость у этой женщины. Ну и наглость!


Маллори засуетилась. Она попыталась отдать Зейнаб розы и пакетик с выпечкой, но тетя шикнула на девочку, и Зейнаб шмыгнула обратно к ней.

– Простите, что побеспокоили, – сказал Леблан дяде Майюру, лицо которого не выражало ничего. – Вы правы. Уже поздновато для цветов.

Так они вернулись на больничную парковку к своему «ситроену». Они не обменялись ни словом, пока Леблан включал зажигание и выезжал на шоссе А708, ведущее к Люмьеру. Каждый был погружен в глубокие раздумья.

– Ну, – наконец произнесла Маллори, – я сделала, что могла. Не моя вина…

Однако ей следовало бы помолчать. Это заявление переполнило чашу терпения мсье Леблана, эти слова, так явно говорившие о ее безразличии, оказались последней каплей. Леблан ударил по тормозам. Машину занесло, и она встала на обочине.

Леблан повернул к мадам Маллори горевшее негодованием лицо. Она прижала руку к груди, словно пытаясь защититься, поскольку заметила, что даже кончики ушей Леблана были ярко-красными.

– В чем дело, Анри? Поехали!

Леблан потянулся и распахнул дверь с ее стороны.

– Выходите. Пойдете пешком.

– Анри! Вы сошли с ума?

– Подумайте, подумайте, чего вы добились в жизни, – прошипел он, холодея от ярости. – Судьба улыбалась вам, у вас есть и успех, и деньги. А что другие видели от вас, кроме вашего себялюбия?

– Я думаю…

– Вот в этом-то и дело, Гертруда. Вы слишком много думаете… о себе. Мне стыдно за вас. А теперь выходите. Видеть вас сейчас не могу.

Мсье Леблан никогда еще так не говорил с ней. Никогда. Она была потрясена до глубины души. Его было просто не узнать.

Прежде чем она смогла осознать, что происходит, Леблан обошел машину кругом, вытащил Маллори под локоть из салона на обочину. Он нырнул на заднее сиденье, достал оттуда ее корзинку и грубо сунул ее в руки ошеломленной даме.

– Домой пойдете пешком, – отрезал он.

И его «ситроен» с ревом умчался по сельской дороге в голубом облачке выхлопных газов.

– Да как он смеет бросать меня здесь? – Маллори топнула ногой по льду. – Как он смеет так со мной разговаривать?

Ответом ей было безмолвие засыпанного снегом пейзажа.

– Он с ума сошел?

Не веря происходящему, она довольно долго стояла так, вне себя от злости.

Постепенно Маллори начала возвращаться к действительности. Она огляделась, чтобы понять, где находится. Она стояла у края замерзшего поля, а сверху на нее холодно глядели покрытые льдом горы, верхушки которых терялись в темных облаках. Над долиной висела прозрачная серая дымка; вдали Маллори смогла различить только две башенки, какие-то сараи и столбики дыма, поднимавшиеся от покрытых дранкой крыш.

Ага, подумала она, это ферма мсье Бержера. Не так уж плохо. Она воспользуется возможностью и посмотрит на оставленную для нее оленину, а потом попросит старого фермера отвезти ее в Люмьер.

Мадам Маллори направилась на другой край долины. Каркающий ворон скреб коготками промороженную стерню. Чем дольше шла она вдоль дороги к ферме мсье Бержера, тем больше давил на нее заледеневший вокруг пейзаж. «Что, если он уйдет? – подумала вдруг она. – Что я буду делать без Анри?»

Маллори, спотыкаясь, брела в легких полуботинках по льду и снегу. Ей казалось, что она так и не приблизилась к фермам в конце долины. Она перешла через черный ручей, рассекавший снежный занос, прошла мимо старого армейского склада, использовавшегося во время танковых маневров, мимо жалкой кучки серебристых березок без единого листа, одиноко стоявшей посереди мертвого поля.

Там, где дорога огибала холм, она увидела придорожную часовню. Совсем маленькую, с осыпа́вшимися фресками. Маллори шла уже почти сорок минут и остановилась перевести дух, опершись о ворота. Она подумала, что в часовне, наверное, есть скамья, на которую можно сесть.


Никто точно не знает, что произошло в часовне. Возможно, это не вполне понимает и сама мадам Маллори. Долгие годы я гадал, что же случилось в том Божьем храме у дороги, пытался это представить, и, возможно, картина, созданная моим воображением, не так уж далека от истины.

Я представляю себе, как мадам Маллори чинно сидит какое-то время на единственной скамье часовни с корзинкой на коленях, глядя на потускневшую фреску, изображающую Тайную вечерю, на противоположной стене. Ученики, словно растворяющиеся в грязноватой побелке, преломили хлеб. Фигуры теряются во мраке, от них остаются во тьме одни пятна, но Маллори различает на накрытом столе миску с маслинами, кувшин вина, каравай хлеба.

Холодный тяжелый воздух пахнет затхлостью. Деревянное распятие стоит прямо, незажженная лампада рядом с алтарем опутана паутиной. Ни цветочка, ни огарка свечи, ни даже обгорелой спички. Ни следа жизни.

Тогда мадам Маллори понимает, что часовня мертва, что это заброшенное помещение уже давно лишилось всякого религиозного смысла. И пока Маллори сидит так на скамье, сжимая стоящую у нее на коленях корзинку, жуткая мысль наполняет ее душу: «Как же здесь холодно. Боже мой, как же здесь холодно!»

С этим ощущением невозможно жить, и мадам Маллори, по своему обыкновению, пытается бороться с ним. Она роется в корзинке в поисках спичечного коробка, зажигает спичку и наклоняется, чтобы оживить немного лампаду. Этот жест меняет все. Когда вспыхнувшая спичка касается фитиля лампады, часовня словно оживает, содрогаясь, – новый источник света отбрасывает новые тени. Высвеченное распятие через всю комнату взывает к ней. Паутина дрожит, как рыбацкая сеть, полная рыбы, бьющей изо всех сил хвостами и плавниками, мышь шмыгает за алтарь.

Маллори думает, не сошла ли она с ума, потому что вдруг ей слышится голос, гневный голос ее отца, каким он был много лет назад, отчитывающий маленькую девочку. Ее лоб покрывается испариной, но она слишком напугана, чтобы пошевелиться. Она собирает все свои силы и возводит глаза к потолку, отчаянно ища облегчения.

Тайная вечеря преобразилась в свете лампады. Христос и ученики изображены в знакомых позах, их одежды блистают нитями серебра и золота, отражающими свет. Но теперь она обращает внимание не на Христа, отрешенно глядящего куда-то за горизонт, но на сам стол, который ломится под тяжестью разнообразных яств, а не только маслин и хлебов.

Фиги в вине. Кусок белого овечьего сыра. Жаркое – ножка барашка, блюдо зелени. И там еще одно. Очищенная луковица. Кабанья голова на блюде.

Глазки кабана пристально глядят на нее. Лишенная тела голова странным образом кажется полной жизни, и трепещущая Маллори, всегда такая храбрая, заставляет себя с решимостью взглянуть в эти глазки. И в глубине этих посверкивающих маленьких глаз она видит счет своей жизни, бесконечные столбцы дебета и кредита, все достижения и провалы, маленькие добрые дела и акты подлинной жестокости. Она отворачивается и заливается слезами, не в силах прочесть этот перечень до конца, ведь, и не читая, она знает, что баланс свидетельствует о чудовищном дефиците добра, о том, как давно прекратили поступать на счет средства и как неумеренно умножались тщеславие и эгоизм. И ее раздающиеся в маленькой часовне мольбы о прощении не слышит никто, кроме нарисованной на стене кабаньей головы с хитрой клыкастой усмешкой.

Глава одиннадцатая

Мадам Маллори проскользнула ко мне в палату после обеда. Я давал отдых глазам, и она несколько минут пробыла там незамеченной, молча изучая мою грудь, руки и шею, замотанные уже измучившими меня повязками. А пристальнее всего она изучала мои ладони.

Наконец я ощутил ее присутствие, подобно тому как ощутил его в день открытия нашего ресторана, и широко раскрыл глаза.

– Прости, – сказала она. – Я не хотела, чтобы так вышло.

На улице пошел дождь.

Маллори стояла, наполовину скрываясь в тени, но я мог видеть силуэт ее стянутых в узел волос, ее мускулистые руки, ее вечную корзинку, которую я уже видел. Я подумал о том, что это был первый раз, когда мы говорили друг с другом.

– Почему вы ненавидите нас?

Я слышал, как она резко втянула в себя воздух, но не ответила. Вместо этого она перешла к окну и выглянула в темноту. Вода сплошным потоком лилась по черному стеклу.

– Твои руки целы. Не обгорели.

– Обгорели.

– Все равно, какая-то чувствительность сохранится. Ты еще сможешь готовить.

Я ничего не сказал. В смятении от ее слов я не мог говорить. Я обрадовался, что еще смогу готовить, но эта женщина была причиной всех бед моей семьи, и я не мог ее простить. По крайней мере, не теперь.

Мадам Маллори вытащила из корзинки сверток. Слойки с миндалем и абрикосами.

– Пожалуйста, попробуй моих слоек, – сказала она.

Я сел. Она наклонилась, чтобы взбить подушки, лежавшие у меня за спиной.

– Скажи, – попросила она, отворачиваясь от меня и снова глядя в окно, – как тебе вкус, что ты в нем чувствуешь?

– Абрикосы и миндаль.

– А еще?

– Ну, тут еще тонкий слой пасты из мускатного ореха и фисташек. Сверху смазано смесью яичных желтков и меда. И вы – дайте подумать – добавили… миндаль? Нет. Понял. Ваниль. Вы растолкли стручки ванили и добавили пудру прямо в тесто.

Мадам Маллори не могла подобрать слов. Она продолжала глядеть в окно. Дождь лил и лил, как если бы какая-нибудь богиня на небесах рыдала над своим разбитым сердцем.

Когда она обернулась, ее глаза блестели, как испанские маслины. Одна из бровей ее взлетела вверх, и она свирепо взглянула на меня вот так, из полумрака, пока я не понял, в первый раз в жизни, что обладаю кулинарным эквивалентом абсолютного слуха.

Маллори положила слойки в промасленной бумаге на больничный поднос.

– Доброй ночи, – сказала она. – Желаю тебе всего хорошего.

Через несколько мгновений она вышла. По комнате, когда она открывала дверь, пронесся легкий сквозняк. Оставшись один, я тут же выдохнул. Только когда она уже наверняка ушла, я понял, насколько напряжен и sur mes gardes[21] был в ее присутствии.

Но она ушла, камень свалился у меня с души, я зарылся поглубже в постель и закрыл глаза.

«Ну вот и все», – думал я.


Когда тем же вечером мадам Маллори вернулась в «Плакучую иву», обеденный зал был полон. Мсье Леблан стоял на своем месте у стойки, приветствуя посетителей и провожая к их столикам. Белые кители официантов мелькали в окнах, серебряные куполы плыли на подносах в их руках над лабиринтом застеленных крахмальными скатертями столиков.

Маллори видела все это с улицы. Она стояла по щиколотку в снегу на горке альпинария и молча смотрела сквозь стекло на залитый светом обеденный зал. Она видела, как сомелье грел бренди, а граф де Нанси Сельер смеялся, поблескивая золотыми коронками. Она видела, как граф поднес к губам ломтик ананасового кекса и его стареющее лицо вдруг озарилось наслаждением, испытывать которое способен только настоящий гедонист.

Маллори прижала руку к груди, до глубины души растроганная тем, как красиво и слаженно, несмотря на ее отсутствие, работает механизм, ставший делом всей ее жизни. Она стояла так какое-то время в холодной темноте, безмолвно наблюдая за тем, как ее сотрудники самоотверженно заботятся о ресторане и его клиентах. Наконец утомительный день все же дал о себе знать. Незадолго до того, как на колокольне Святого Августина пробило полночь, Маллори прошла по черной лестнице к себе в мансарду и наконец отдалась душой и телом ночному отдохновению.


– Вы заставили меня поволноваться, – ворчал на следующее утро Леблан. – Мы не могли вас найти. Я думал: боже мой, что я наделал, что я наделал?

– О, дорогой Анри…

Более никаких чувств Маллори выразить не могла и занялась пуговицами своей кофты.

– Вы не сделали ничего плохого, – просто сказала она. – Ну, вернемся к работе. Скоро Рождество. Пора забирать фуа-гра.

Мадам Деженере, поставлявшая в «Плакучую иву» фуа-гра, жила на склонах гор над Клерво-ле-Лак. Это была сварливая женщина восьмидесяти с лишним лет, которая продолжала держать на плаву свою ветхую ферму, откармливаля принудительным образом сотню мулярдов. Пока Леблан заезжал на старую ферму по изрытой выбоинами дороге, бурые утки, вытянув шеи и крякая, вперевалочку толклись по двору.

Старуха Деженере в серых шерстяных рейтузах и неряшливом свитере едва дала понять, что заметила их появление. Она возилась с мешком корма. Маллори с облегчением увидела, что несговорчивая старая дама все еще держится молодцом, все еще со страстью занимается своими утками. Неожиданно Маллори велела Леблану самому выбрать фуа-гра, пока она побудет на улице с мадам Деженере.

Обычно, конечно же, было совсем не так. Маллори всегда настаивала на том, что печенку она будет выбирать сама, поскольку все остальные недостаточно хорошо разбираются в этом вопросе. Однако прежде чем Леблан успел ей возразить, она уже взяла доильный табурет и села рядом с мадам Деженере, наблюдая, как узловатые, пораженные артритом руки старухи аккуратно вводили в горло очередной утки воронку для кормления. Что тут можно было сказать? И Леблан скрылся в сарае, где молодой работник ощипывал дюжину уток и выпускал им кровь, прежде чем вырезать вожделенную печенку и жирную грудку magret.

– Как здоровье, мадам Деженере? – спросила Маллори, вытаскивая из рукава кофты бумажный носовой платок и украдкой прижимая его к носу.

– Не жалуюсь.

Старуха вытащила трубку из горла утки и поймала еще одну громко крякавшую птицу, но вдруг остановилась, всмотрелась в метку на ее лапке и разжала руки.

– Кыш! Уходи!

Хлопая крыльями, птица поспешила на другую сторону двора. Полдюжины утят бодро прошествовали за ней. Маллори сидела, спокойно сложив руки на коленях, с удовольствием подставив лицо зимнему солнцу.

– Почему эту пропустили? – мягко спросила она.

– Не могу.

– Но почему?

– Несколько недель назад, – сказала Деженере, презрительно фыркнув, – какой-то безмозглый турист слишком лихо подкатил к ферме и задавил мать этих шестерых утят. Для малюток это обычно конец. Другие их заклевывают насмерть. А эта старушка взяла сироток под крыло. Присоединила к своему выводку.

– А, понимаю.

– Нет-нет, мадам. Эта утка будет жить полной жизнью. Я ее не забью. Ради чего? Ради печенки? Я ж спать не смогу. Представьте только. Какая-то утка оказывается добрее человеческого существа. Забить ее? Я так не смогу.

В этот момент из сарая появился Леблан, он нес два полиэтиленовых пакета с печенкой; мадам Маллори поднялась со своего табурета, не в силах произнести ни слова.


Папа забрал меня из больницы в фургоне «Мумбайского дома», и скоро уже мы въезжали в распахнутые ворота особняка Дюфура. Во дворе были развешаны тканевые транспаранты с приветствиями. Толпа переживавших за меня – не только семья, но и другие жители Люмьера, около пятидесяти человек – стояла под транспарантами и при нашем прибытии разразилась восторженными криками, аплодисментами и пронзительным свистом. Я, проникнувшись общим настроением, открыл дверь фургона и помахал им, как герой войны, возвратившийся домой. Все это внимание мне очень понравилось.

Было так хорошо вернуться домой – и как меня встречали! Там были мсье Итен с женой. И мадам Пикар. И мэр, и его сын, мой новый друг, Маркус. И мадам Маллори.

Она приехала прямо с фермы мадам Деженере по срочному делу.

Мы с папой заметили ее одновременно, даже при том, что она стояла позади всех. Тут же все изменилось. Папа очень рассердился и нахмурил брови. Толпа обернулась взглянуть, на кого он так смотрит. Народ заахал и начал перешептываться.

Однако мадам Маллори, не обращая на это внимания, пошла вперед. Толпа расступалась, давая ей дорогу.

– Вам тут не рады, – прорычал папа. – Уходите.

– Мсье Хаджи, – сказала Маллори, выступая вперед. – Я пришла попросить прощения. Пожалуйста. Умоляю вас. Не уезжайте из Люмьера.

По толпе пробежал взволнованный шепот.

Папа величественно стоял на подножке фургона, возвышаясь надо всеми. Не глядя на Маллори, он, как политик, обратился прямо к народу.

– Теперь она хочет, чтобы мы остались, да? – проревел он. – Но время ушло. Теперь слишком поздно.

– Mais non. Вовсе нет, – сказала она. Отец все еще не смотрел на нее, хотя она стояла прямо перед ним. – Пожалуйста, я хочу, чтобы вы остались. Я хочу, чтобы Гассан поступил ко мне на кухню. Я научу его французской кухне. Я дам ему хорошее образование.

Сердце замерло у меня в груди. Эта просьба наконец заставила отца опустить взгляд на мадам Маллори.

– Вы совсем с ума сошли. Нет, хуже. Вы просто больная. Кто вы вообще такая?

– Ah, merde… Вот ведь дерьмо… Ну, не будьте таким упрямым… – Однако Маллори сама осеклась на полуслове. Было видно, что она пытается совладать с раздражением. Она глубоко вздохнула и заговорила снова: – Послушайте, послушайте, о чем я говорю. Для вашего сына это шанс стать настоящим французским поваром, настоящим художником, развить вкус, а не просто продолжать стряпать как попало карри в индийской забегаловке.

– Проклятье! Вы не понимаете…

Папа сошел с подножки. Его пузо воинственно колыхнулось.

– Вы что? – крикнул он, оттесняя ее сквозь толпу к воротам шаг за шагом. – Вы что, не слышите, что я говорю? Да? Мы вас терпеть не можем, старая вы дева. Мы не хотим иметь с вами ничего общего.

Когда он договорил, она уже стояла на мостовой.

Одна.

Мы, остававшиеся во дворе, презрительно смеялись.

Маллори тихо улыбнулась, заправила за ухо выбившиеся из прически волоски и пошла одна к своему ресторану. Мы тоже отвернулись и направились в дом. Но я солгал бы, если бы не сознался, что где-то глубоко, наверное в животе, у меня поселилось сожаление, когда под шум приветствий мы отказались от невероятного предложения мадам Маллори.


Однако Маллори все же не была одинока. Мсье Леблан все видел из-за занавески ресторана и поспешил встретить ее у двери, нежно взяв за руку. И все, кто мог видеть его склоненную лысеющую голову, поняли бы, что этот нежный поцелуй руки был знаком глубочайшего уважения и любви.

В то мгновение, когда губы Леблана коснулись ее руки, мадам Маллори поняла, насколько глубока была его любовь и преданность. У нее перехватило дыхание, она по-девичьи прижала руку к груди. Маллори наконец поняла, как повезло ей, какая это была для нее удача – иметь рядом такого хорошего, верного друга. Именно благодаря бережной поддержке Леблана она чувствовала, что может перенести все во имя справедливости.

Мы все резвились в огнях диско в обеденном зале и не видели, что происходило перед парадной дверью «Мумбайского дома». Это видела только наша сумасшедшая бабушка. Она вышла из гаража, говоря сама с собой бог знает о чем, и чуть не налетела на мадам Маллори.

Бабушка отправилась бродить кругами вдоль стен, а мадам спокойно поставила в центре двора деревянный стул.

Потом поставила под стул три большие бутылки воды «Эвиан». Потом села, положила на колени клетчатый плед и скрестила руки на груди. Солнце садилось за Альпы.

– Что делаешь? – спросила бабушка, пыхтя трубкой.

– Сижу.

– А-а, – сказала бабушка. – Хорошее место.

И продолжила свой обход. Но возможно, что-то все же отразилось в ее затуманенном мозгу, потому что в итоге она зашла к нам, протиснулась между вертевшихся тел и потянула папу за полу.

– К нам пришли.

– В каком смысле – пришли?

– Там. Пришли.

Папа распахнул дверь, и ледяной ветер ворвался в зал.

Папин рев разом оборвал все веселье.

– Вы глухая? Вы с ума сошли? Я велел вам убираться.

Все мы высыпали на крыльцо, чтобы посмотреть, что случилось.

Мадам Маллори смотрела прямо перед собой и как будто никуда не спешила.

– Я с места не сойду, – спокойно сказала она. – Не сойду с места, пока вы не разрешите Гассану работать у меня.

Папа захохотал, и многие, стоявшие на ступенях, присоединились к нему.

Но я на этот раз не смеялся.

– Сумасшедшая, – хмыкнул папа. – Этого не будет никогда. Сидите тут, милости просим. Сиди, пока не сгниешь. Пока-пока!

Он захлопнул дверь. Праздник продолжался.

К вечеру гости разошлись. Переговариваясь между собой, они выходили из парадной двери и натыкались на мадам Маллори, которая все еще сидела посереди двора.

– Bonsoir, Madame Mallory! Добрый вечер, мадам Маллори!

– Bonsoir, Monsieur Iten! Добрый вечер, мсье Итен!


Устроенная мне торжественная встреча немного оглушила меня; я безумно устал. Семья занялась подготовкой к вечеру, а я поднялся по лестнице в свою комнату. Я был так рад наконец оказаться в окружении знакомых вещей в своей комнате в башенке – там была моя крикетная бита, и плакат с Че Геварой, и мои диски. Однако все могло подождать, и я лег на постель, слишком усталый даже для того, чтобы забраться под одеяло.

Я проснулся уже к ночи. Внизу в обеденном зале вечер был в разгаре. Я подошел к окну. Со слива капала вода. Мадам Маллори так и сидела там, внизу, закутанная в тяжелое пальто. Кто-то набросил на нее одеяла, и она была словно похоронена под ними, как рыбак на льдине. Голова ее была обмотана фланелевым шарфом, и с каждым выдохом от ее лица поднимался клуб пара. Посетители подъезжали к ресторану, не уверенные в том, как следует себя вести в такой необычной ситуации, волнуясь, останавливались поговорить с ней, шли дальше, а потом, ближе к полуночи, уходя, желали ей на прощание всего хорошего.

– Она все еще там?

Я обернулся. Это была маленькая Зейнаб. Она была в пижаме и терла глаза. Я аккуратно взял ее на руки; мы сели на подоконник и стали смотреть на одинокую фигуру во дворе. Мы какое-то время сидели так, почти в трансе, пока не услышали странный шум, непохожий на ресторанный. Это было какое-то неприятное бормотание. Мы подумали, что это бабушка проговаривает какой-то диалог из своего прошлого, и пошли в коридор, чтобы вывести ее из этого состояния.

Это был папа.

Он выглядывал из окна верхнего коридора, прячась за занавеской. Мы услышали, как он говорит вполголоса:

– Что мне делать, Тахира? Что мне делать?

– Папа…

Он подпрыгнул, выпустив угол занавески.

– Что? Что вы ко мне подкрадываетесь?

Мы с Зейнаб переглянулись, а папа бросился мимо нас вниз по лестнице.


Мадам Маллори просидела на стуле всю ночь и весь следующий день.

Ее голодовка стала предметом разговоров по всей долине. К полудню у ворот «Мумбайского дома» в три ряда стояли зеваки. К четырем там появился репортер из «Юра». Просунув длинный объектив между прутьями, он щелкал и щелкал, фотографируя приземистую фигуру, решительно продолжавшую сидеть посереди нашего двора.

Когда это увидел папа – из окна верхнего коридора, – он совершенно вышел из себя. Мы через весь дом слышали, как он, громко топоча, спустился по центральной лестнице и вылетел через парадную дверь.

– Уходите! – крикнул он. – Уходите. Кыш.

Но горожане, стоявшие за воротами, не двинулись с места.

– Мы не на вашей частной собственности. Мы имеем право стоять тут.

Местные мальчишки глумились над ним и скандировали:

– Хаджи – тиран! Хаджи – тиран!

– Мсье Хаджи, – окликнул его репортер, – почему вы так плохо с ней обращаетесь?

Отец изменился в лице, он не верил своим ушам.

– Я плохо с ней обращаюсь? Она попыталась разорить меня. Она чуть не убила моего сына!

– Это был несчастный случай. – То была мадам Пикар.

– И вы туда же?

– Простите ее!

– Она просто старая дура, – сказал кто-то.

Папа, нахмурившись, осматривал толпу.

Он развернулся и подошел к мадам Маллори.

– Хватит! Прекратите сейчас же. Вы заболеете. Вы уже не в том возрасте, чтобы выкидывать такие фокусы.

И это было правдой. Пожилая женщина к этому времени совсем окоченела, и, чтобы посмотреть на отца, ей пришлось повернуться всем корпусом.

– Позвольте Гассану перейти работать ко мне.

– Ну и замерзайте себе насмерть. Пожалуйста! Милости прошу!

* * *

Той ночью, прежде чем лечь спать, я снова сидел с сестренкой Зейнаб у окна своей башенки. Мы смотрели, как пожилая француженка в лунном свете сидит без движения у нас во дворе, сложив руки на груди. Лунный свет и завихрения облаков отражались в лужах у ее ног, стоявших на неровной брусчатке.

– Что будет с ней? – спросила Зейнаб. – Что будет с нами?

Я погладил ее по голове.

– Не знаю, маленькая, не знаю.

Но именно тогда я понял, что перешел на сторону мадам Маллори и стал втайне переживать за нее. Я думаю, что Зейнаб почувствовала это. Я помню, как она сжала мою руку и кивнула, как будто она одна понимала, что нужно сделать.


Папа всю ночь ворочался в постели с боку на бок и трижды вставал, чтобы посмотреть в окно. Больше всего его бесила мысль о том, что мадам Маллори для того, чтобы добиться своего, использовала ненасильственные методы борьбы. Это, разумеется, был тот самый метод, с помощью которого Ганди построил современную Индию, и невозможно было стерпеть то, что она использовала против нас те же приемы. Папа в те дни выглядел как человек, не находивший себе места, и всю ночь он то просыпался, то забывался снова, что-то бормоча во сне.

Около четырех утра пол в коридоре заскрипел.

Мы с папой, каждый в своей комнате, проснулись от этого скрипа и встали с постелей, чтобы посмотреть, что происходит.

– Ты тоже слышал? – прошептал отец, пока мы на цыпочках шли по коридору. Наши ночные рубашки трепетали на холодном сквозняке.

– Да.

На лестнице маячили какие-то светлые фигуры.

– Что вы делаете? – заревел папа, врубив верхний свет.

Тетя и бабушка вскрикнули и выронили тарелку. Она упала на ступени и разбилась. Вниз скатились три куска лепешки и бутылка «Эвиан». Мы оглядели правонарушительниц. Бабушка сжимала в руках ночной горшок.

– Это для кого? Это для кого?

– Ты зверь, Аббас! – крикнула тетя. – Бедная женщина, она умирает с голоду. Ты ее убьешь!

Папа грубо схватил тетю и бабушку под руки и потащил их обратно наверх.

– Всем в постель! – проревел он. – Завтра я сделаю так, что ее заставят уйти. Хватит! Я этого не потерплю. Она оскорбляет память Ганди, используя против нас эти приемы.

Разумеется, в ту ночь никто из нас не сомкнул глаз. Все встали рано. Папа ходил туда-сюда перед телефоном. Наконец едва двигавшиеся стрелки указали начало рабочего дня, и папа позвонил своему адвокату, требуя, чтобы полиция забрала мадам Маллори за вторжение в частные владения.

Вся семья сидела как пришибленная; мы угрюмо гоняли наш завтрак по тарелкам, пока папа говорил и говорил по телефону. Только бабушка ела с аппетитом.

Однако Зейнаб, как мы поняли тем утром, была сделана из того же теста, что и отец. Моя маленькая сестренка подошла к папе, продолжавшему орать в телефонную трубку, и бесстрашно потянула его за полу курты.

– Хватит, папа. Мне это не нравится.

Господи, что за ужасное выражение исказило его лицо!

Я выступил вперед и взял Зейнаб за руку.

– Да, папа. Пора остановиться. Сейчас.

Никогда не забуду той минуты. Отец стоял, разинув рот, все еще держа телефонную трубку, но полуобернувшись к нам, детям. Зейнаб и я стояли и ждали окрика или пощечины, но отец повернулся к телефону и сказал адвокату, что перезвонит.

– Вы о чем? Я, кажется, вас неправильно расслышал.

– Папа, если Гассан станет французским поваром, мы сможем остаться и жить здесь. Ну и хорошо. Я устала переезжать, папа. Я не хочу в Англию. Там все время дождь. Мне нравится тут.

– Мама хотела бы, чтобы мы перестали убегать, – добавил я. – Неужели ты не слышишь ее, папа?

Папа холодно посмотрел на нас, как если бы мы предали его, но постепенно жесткое выражение исчезло с его лица. Это было маленькое чудо – все равно что смотреть, как кусок гусиного жира тает на горячей сковородке.


Горный воздух был свеж и чист, совсем как в первый день, когда мы приехали в Люмьер, три месяца назад. Знаменитый свет, которым славился этот край, красил горы в разные оттенки розового и золотистого.

– Мадам Маллори, – резко крикнул папа через двор. – Идите позавтракайте с нами.

У Маллори уже не было сил повернуть голову. Ее кожа была мертвенно бледна, нос сильно покраснел, с его кончика свисали капельки соплей.

– Обещайте, – прохрипела она слабым голосом, все еще глядя прямо перед собой сквозь щель между одеялами. – Обещайте, что Гассан перейдет работать ко мне.

Лицо отца потемнело от этого очередного свидетельства ее упрямства. Он опять готов был сорваться. Но на руках у него сидела маленькая Зейнаб, его совесть.

Папа глубоко вздохнул.

– Что думаешь, Гассан? Хочешь учиться французской кухне? Хочешь работать у этой женщины?

– Хочу. Больше всего на свете.

Он был в самом буквальном смысле поражен тем, с какой готовностью и пылкостью я ему ответил, тем, что моими устами с ним в тот миг, несомненно, говорила сама судьба. Несколько мгновений он мог только пристально смотреть на булыжники у него под ногами, крепко держа маленькую Зейнаб, словно обращаясь к ней в поисках силы. Потом он поднял голову. Он был хороший человек, мой папа.

– Даю вам слово, мадам Маллори! Гассан, ты пойдешь работать на кухню «Плакучей ивы».

Радость, которую я испытал тогда, была сродни взрыву сливочного крема, который ощущаешь, откусывая от пирожного religieuse[22]. Однако на губах Маллори не было надменной улыбки победительницы; выражение ее лица было смиренно, оно говорило об облегчении, безыскусной благодарности и о том, что мадам Маллори понимает, какую жертву пришлось тем самым принести отцу. И, я думаю, папа это оценил, потому что он встал перед ней, пошире расставив ноги для равновесия, и протянул ей руки.

Я хорошо, так хорошо помню, как она взялась за папины руки и папа помог ей встать. И как моя хозяйка медленно, со скрипом, поднялась со своего стула.


И вот на следующий день тетя и Мехтаб помогли мне собрать вещи, и я перебрался через улицу. Множество чувств теснилось в моей душе, пока я совершал это путешествие длиною в сто футов. С дешевым чемоданчиком в руке перешел я с одной стороны люмьерского бульвара на другую. Я видел перед собой иву, словно припорошенную сахарной пудрой, окна в свинцовых переплетах, кружевные занавески – всю эту элегантную гостиницу, где даже покривившиеся деревянные ступени дышали памятью о прошлом Франции. И там, на каменных ступенях «Плакучей ивы», в белых фартуках, стояли молча мадам Маллори и добрый мсье Леблан, пожилая пара, с распростертыми объятиями ожидавшая своего вновь обретенного приемного сына.

Я шел к ним, к моему новому дому. Мне предстояло долго учиться и много работать. За спиной у меня оставался мой мир: маленькая Зейнаб и бабушка со слезящимися глазами, морской лещ тикка и пиво «Кингфишер», завывания Харихарана, горячие котлы, плюющиеся маслом, горох, имбирь и чили.

Когда я проходил мимо папы, провожавшего меня, как водится, у железных ворот, я увидел, что он, не скрываясь, плачет и вытирает свое искаженное горем лицо белым носовым платком. И я помню, как будто это было вчера, что он сказал мне, когда я уходил:

– Помни, милый мальчик, ты Хаджи. Всегда помни. Хаджи.

Это было такое короткое путешествие в пересчете на футы, но я чувствовал себя так, будто прошел пешком от края до края всю вселенную и путь мне освещали Альпы.

Глава двенадцатая

Моя комната в «Плакучей иве» находилась под самой крышей, дальше по узкому коридору от помещений, где жила мадам Маллори. Зимой в моей монашеской келье было ужасно холодно, летом – нестерпимо жарко и душно. Туалет находился этажом ниже в конце коридора.

В тот день, когда я перебрался в «Плакучую иву», я впервые оказался в мансарде, которой суждено было на несколько лет стать моим домом. Здесь пахло стариками и когда-то давно разбрызганным инсектицидом. Там было распятие с костлявым Христом, раны которого кровоточили; изможденная фигура висела рядом с маленьким зеркалом прямо над моей кроватью. Темный деревянный платяной шкаф с двумя старинными кедровыми плечиками внутри, казалось, сердито смотрел на меня из угла напротив моей узкой кровати. Тут едва можно было повернуться. Высоко расположенное окошко выходило на украшенную фронтонами крышу, но от этого помещение не делалось менее тесным.

Я поставил чемодан на пол. Что я наделал?

Готов признать, что в этой суровой комнате, такой католической, совершенно непохожей на те, в которых рос я, я здорово струхнул, и какой-то истерический голосок в моей голове уговаривал меня броситься обратно, в мою веселую, безопасную и уютную спальню в «Мумбайском доме».

Однако тут я заметил на прикроватном столике толстую книгу и подошел взглянуть на нее. Это был солидный том с пожелтевшими страницами и подробными иллюстрациями, изображающими схемы разделки всевозможных туш, от говяжьих до кроличьих.

Из книги выпал заложенный между страниц незапечатанный конверт.

В коротком письме, которое мадам Маллори написала от руки, она официально приветствовала меня под крышей «Плакучей ивы» и сообщала своим старомодным почерком, насколько сильно она желала, чтобы я поступил к ней в ученики. Она велела мне трудиться прилежно и усвоить как можно больше за те годы, что мне предстоит здесь провести. А начать наше предприятие следует с внимательнейшего изучения лионской разделки.

Ее письмо было написано именно так, как надо. И мужественный голос внутри меня сурово сказал: «Не дури, чтоб тебя, и берись за дело!» Я дождался, когда мадам Маллори и Леблан уйдут к себе, и надежно запер дверь. Убедившись, что мне не помешают, я встал на кровать и снял пугающее распятие, а потом спрятал в глубине шкафа, чтобы его не было видно. Потом наконец распаковал вещи.

В начале моего ученичества мне часто снился сон, который теперь кажется мне весьма символичным. В этом сне я шел мимо моря или океана, и вдруг страшная первобытная рыба выныривала из глубины, круглая, плоская, с крупной головой, и выползала на берег с помощью плавников, как будто это были примитивные конечности, с величайшим усилием выталкивая себя из воды на сушу. И там, измученная этим поистине геркулесовым усилием, она отдыхала – хвостом находясь еще в воде, а головой уже на сухом песке. Жабры ее раскрывались и закрывались, как мехи, она была потрясена своим новым земноводным состоянием, пыхтела и задыхалась, находясь одновременно в двух стихиях, таких разных.

Тогда, по правде говоря, мне некогда было раздумывать о своих снах, как и об убранстве своей спальни, потому что начиная с первого же дня я заходил в эту комнату только с тем, чтобы упасть на постель и вырубиться.

Мой будильник звонил каждое утро в 5.40. Через двадцать минут я завтракал с мадам Маллори в ее квартирке в мансарде. Засыпая меня вопросами о том, что я изучил за последние двадцать четыре часа, мадам Маллори использовала эти утренние беседы для того, чтобы подготовить меня в теории к практическим занятиям, к которым мне предстояло приступить в тот день внизу, на кухне.

Когда допрос заканчивался, мы тут же шли на рынок продолжать мое обучение там, а потом возвращались с покупками в гостиницу, где уже начиналась настоящая работа. За первые полгода моего ученичества мадам Маллори провела меня поочередно по всем ступеням, от самой простой работы до самой квалифицированной. Вначале я только мыл посуду и пол, чистил овощи. В следующем месяце я прислуживал в ресторане, поднося хлеб, в униформе и белых хлопковых перчатках; мне велели пристально следить за выверенными движениями официантов – настоящим балетом, разворачивающимся передо мной. Когда посетителей не было, мне иногда приказывали накрывать на столы. Мадам Маллори лично ходила за мной от столика к столику и осуждающе цокала языком, когда я укладывал какую-нибудь серебряную ложечку не строго параллельно строю остального серебра.

Не раньше чем я освоился со всем этим, меня отправили обратно на кухню. Теперь я целыми днями ощипывал и потрошил диких голубей, перепелок и фазанов, часами напролет, пока у меня не начинали отваливаться руки. Шеф-повар Жан Пьер постоянно рявкал на меня, и к концу дня я едва мог стоять. Спина у меня совершенно деревенела. Потом меня перевели к мсье Леблану, за стойку при входе. Я принимал заказы и учился, как правильно рассаживать посетителей в обеденном зале, а также усваивал тонкую дипломатию – как не обижать постоянных клиентов.

Однако к готовке меня пока не допускали.

Так я работал каждый день до половины четвертого, когда нам предоставляли перерыв между утренней и вечерней сменой и я заползал в свою келью под крышей, чтобы провалиться в сон, больше напоминавший кому. К вечеру я, с затуманенными глазами, опять спускался вниз на следующий урок: в течение получаса я дегустировал вина и выслушивал лекцию о них у сомелье «Плакучей ивы», а потом до полуночи продолжал свою обычную работу. На следующее утро будильник неумолимо звонил в те же 5.40, и каторга начиналась снова.

В понедельник у меня был выходной. Сил у меня хватало только на то, чтобы нетвердой походкой перейти на другую сторону бульвара, в особняк Дюфура, и рухнуть на наш старый диван.


– Они тебя заставляют есть свинину?

– Араш, прекрати задавать дурацкие вопросы. Оставь брата в покое.

– Нет, правда, Гассан, ты ел свинину?

– Ты выглядишь таким худым. Я думаю, эта женщина тебя морит голодом.

– Попробуй, Гассан, я специально для тебя приготовила. Малаи педа. С цветочным медом.

Я лежал, растянувшись на диване, как принц. Тетя и Мехтаб подавали мне сласти и чай с молоком, дядя Майюр, бабушка, Зейнаб и братья подтаскивали поближе свои стулья и, зачарованные, слушали обрывки того, что я узнавал в святая святых «Плакучей ивы».

– Завтра фирменное блюдо – palombe, лесной голубь. Я два дня ощипывал и потрошил голубей. Очень сложно. Мехтаб, пожалуйста, помассируй мне плечи. Видишь, как напряжены? Все от работы. Мы подаем salmis de palombes, пирог с голубиным мясом, очень сочный, с мерло и соусом из лука-шалота. Его лучше всего подавать с…

Папа тогда вел себя странно. Встретив меня громогласными приветствиями и обняв, едва я входил, он потом отдалялся и держался почему-то отчужденно, предоставляя виться вокруг меня остальным членам семьи. По какой-то причине отец никогда не участвовал в расспросах, а сидел в глубине комнаты, притворяясь, будто чем-то занят за письменным столом, например открывает конверты со счетами ножом из слоновой кости. Однако он явно ловил каждое мое слово, пусть и не задавая никогда вопросов.

– Всю неделю я изучал Лангедок-Руссильон, винодельческий регион около Марселя. Там производят море вина, но только десять процентов общенационального объема вин – контролируемого наименования по происхождению.

Видя, как они потрясены одним только моим произношением, я не удержался и добавил, сделав рукой изящный жест:

– Я рекомендую «Фиту» и «Минервуа». «Корбьер» оставляет желать лучшего, в особенности урожаи последних лет.

Все они ахали. Мне это ужасно нравилось.

– Подумать только, – говорил дядя Майюр. – Наш Гассан… разбирается во французских винах.

– А какая она, Маллори? Она тебя бьет?

– Нет, никогда. Ей не приходится. Она только поднимает бровь – и все мы начинаем бегать, как перепуганные цыплята. Ее все боятся. Но вот Жан Пьер, который главный после нее… Он кричит и дает подзатыльники. Довольно часто.

И из глубины комнаты раздавались звуки надрываемых конвертов.

В тот же день вечером, когда я уже бывал до отвала сыт домашней едой и как следует обласкан всем семейством и собирался наконец вернуться в «Плакучую иву» с новыми силами, папа вызывал меня на официальный разговор наедине, указывал мне на стул у своего письменного стола, складывал пальцы домиком и серьезно говорил:

– Скажи, Гассан, она тебе показала, как делать язык под соусом из мадеры?

– Пока нет, папа.

Он бывал очень разочарован.

– Нет? Гм. Что ж это она… Может быть, она не такой уж хороший повар, как мы думаем.

– Нет, папа, она великий мастер.

– И этот мерзавец Жан Пьер… Он знает, что ты из влиятельной семьи, да? Не поучить ли мне этого типа уму-разуму?

– Нет, папа. Спасибо. Я сам разберусь.

В общем, я никогда не говорил папе, как тяжело мне было в те первые месяцы, как я скучал по нему и по всей семье, как меня разочаровывала тогда моя работа в «Плакучей иве».

Я ужасно хотел наконец начать готовить, но мадам Маллори не подпускала меня к плите. Апогея моя тоска по настоящей работе достигла как-то днем, когда я поднимался по черной лестнице «Плакучей ивы» по приказу Жана Пьера, чтобы достать из шкафа на третьем этаже запасные лампочки.

Мадам Маллори в тот момент спускалась по той же лестнице, свежая и нарядная. Мсье Леблан ждал ее внизу в уже заведенном «ситроене», чтобы отвезти на какой-то официальный прием в центре города.

Маллори натягивала коричневые кожаные перчатки. На ее плечи была накинута тяжелая шерстяная пелерина. Узкий проход, в котором мы стояли, заполнился ароматом духов от «Герлен», и я почтительно прижался к стене, чтобы уступить ей дорогу. Однако она остановилась на две ступени выше и посмотрела на меня в лестничной полутьме.

Я, скорее всего, выглядел измученным, ослабевшим и, возможно, доведенным до крайности.

– Гассан, скажи, ты не жалеешь о принятом тобой решении? О решении перейти сюда?

– Non, madame. Нет, мадам.

– Так рано вставать тяжело. Но ты увидишь. Однажды ты встанешь – и, вуаля, у тебя откроется второе дыхание. Организм приспосабливается.

– Да. Спасибо, мадам.

Она пошла дальше вниз, а я вверх. Не знаю, что на меня нашло, как решился на такую дерзость, но я выпалил:

– А когда мне можно будет начать готовить? Я тут буду только чистить морковку?

Она остановилась на нижней ступеньке в полутьме, но так и не обернулась.

– Ты начнешь готовить, когда придет время.

– А когда?

– Терпение, Гассан. Мы оба поймем, когда настанет подходящий момент.

* * *

– Сосредоточься. В каких водах живут устрицы Ostrea lurida?

– Ммм. У берегов Бретани?

– Неверно. Абсолютно неверно, юноша.

Мадам Маллори глядела на меня, подняв бровь, с самым высокомерным выражением лица. Было четверть седьмого утра; мы, как обычно, сидели в эркере у нее в комнате, попивая кофе из изящных чашек лиможского фарфора. Я не выспался и отвечал невпопад.

– У берегов Бретани живет Ostrea edulis. Гассан, честное слово, ты должен был это знать. Про Ostrea lurida мы говорили две недели назад. Вот книга о съедобных моллюсках. Прочти ее снова. На этот раз выучи как следует.

– Да, мадам… О, я вспомнил. Lurida – крошечные устрицы, которые живут только в нескольких заливах у северо-западного побережья США. В Пьюджет-Саунде.

– Правильно. Я сама их никогда не пробовала, но, как понимаю, у них очень изысканный вкус водорослей, йода и лесного ореха. Считаются одними из лучших в мире. Трудно поверить, что они лучше хороших устриц Бретани, но таково уж мнение некоторых людей. Вопрос вкуса.

Мадам Маллори потянулась, чтобы взять миску фруктового салата, стоявшую в центре стола. Ее аппетит по утрам и то количество горючего, которым она заправлялась, готовясь к дню, подчиненному строжайшему распорядку, просто потрясали. У нее с папой было больше общего, чем оба они согласились бы признать.

– Сейчас европейские рынки наводнены импортными устрицами. Скажи, как они называются, и расскажи коротко их историю.

Я вздохнул и взглянул на часы.

– Вы сегодня будете готовить фаршированную телячью грудинку?

Мадам Маллори деликатно выплюнула косточку отваренной черносливины в серебряную ложечку и положила ее на край своей тарелки.

– О нет. Гассан, не уходи от темы. Не поможет.

Она отодвинула тарелку и в ожидании уставилась на меня.

– Crassostrea gigas, японская устрица, обычно именуемая тихоокеанской, стала преобладать в Европе в тысяча девятьсот семидесятых годах.

Улыбка ее была холодновата, но все равно это была улыбка.

Позднее в тот же день я впервые увидел, что ждет меня впереди. В холодной кухне «Плакучей ивы», наклонившись над раковиной, я правильно определил вид устриц les creuses de Bretagne, всего лишь попробовав ложечку их соленого сока, и мадам Маллори в порыве одобрения потрепала меня по щеке.

Это был ласковый жест, выражающий одобрение, но, честно говоря, когда она своей сухой рукой коснулась моей щеки, душа у меня ушла в пятки. Момент был ужасно неловким еще и потому, что одновременно она приказала шеф-повару продемонстрировать нам, как готовится определенное блюдо из устриц, и стоявший у плиты Жан Пьер как раз в это мгновение горящими от злобы глазами смотрел на меня через плечо мадам Маллори.

Я понял, что меня ждут неприятности. Не в силах повлиять на будущее, я просто старался не смотреть в лицо Жану Пьеру и сосредоточился на его руках, на том, как он готовил к устрицам соус «сотерн сабайон», быстро и умело добавляя ингредиенты на горячую сковороду и потряхивая ее. Мадам Маллори в это время гудела, объясняя в мельчайших подробностях волшебные превращения, совершавшиеся в охваченной огнем посуде, практически не замечая чувств, только что пробужденных ею в ее шеф-поваре.


Я полностью подчинялся распорядку дня «Плакучей ивы», но все еще ощущал себя одной ногой в «Мумбайском доме», и, когда я вспоминаю первые месяцы у мадам Маллори, передо мной очень живо встают картины этого переходного времени – например, когда мы с ней шли на рынок делать утренние покупки и продолжать мое обучение.

В день, о котором я рассказываю, мадам Маллори в начале нашего похода заставляла меня нюхать и пробовать разные сорта капусты – савойскую, пухлые маленькие кочаны которой были похожи на танцовщиц, исполняющих канкан, развратно задирающих свои зеленые юбки с оборочками, чтобы мы могли увидеть их нежные, светлые листья в середине, и гигантские кочаны красной капусты, глубокого яркого цвета, похожие на бонвиванов, нализавшихся рубинового портвейна и теперь весело развалившихся на прилавке.

– Понимаешь, Гассан, кольраби представляет собой нечто среднее между капустой и репой, она сочетает в себе вкусы и того и другого. Запомни это. Это тонкое, но существенное различие, которое поможет тебе решить, когда и какой овощ следует подать на гарнир.

Повесив на оба локтя по корзине, то и дело наклоняясь ко мне, чтобы расслышать мой тихий голос, тонувший в шуме рынка, мадам Маллори, должен я сказать, была во время этих походов само терпение. Она всегда готова была ответить на любой мой вопрос, неважно насколько детский и примитивный.

– В нашей провинции любят раннюю белую венскую и раннюю красную венскую кольраби. А вот navet de Suède – брюква, или шведская репа, овощ, который рос в дикой природе, на севере, на берегах Балтики, еще до того, как кельты перенесли этот питательный корнеплод на юг и начали его культивировать во Франции. Это, конечно, было тысячи лет назад, но, по моему мнению, шведская репа сегодня превосходит все прочие своей сладостью, которую она приобрела со временем. У мадам Пикар мы сможем найти и желтую, и черную репу…

Мы оба подняли глаза, чтобы понять, где находимся мы и где – мадам Пикар, и, к нашему большому удивлению, увидели перед ее прилавком папу. Он стоял, широко расставив ноги, подбоченясь одной рукой, а другой размахивая в воздухе. Он говорил весьма оживленно, и, как я подозреваю, мне это показалось, но я будто бы отчетливо видел брызги слюны, которые фейерверком вылетали у него изо рта.

А суровая мадам Пикар в армейских ботинках и обычном многослойном наряде из черной юбки и свитеров, откинув голову назад, заливалась смехом, слушая папин рассказ. Она хохотала так сильно, что ей пришлось опереться о папино плечо.

Видя их такими, я поморщился от досады и тут же хотел уйти, но мадам Маллори, возможно, почувствовав мое желание сорваться с места, взяла меня под руку, и мы пошли вперед.

– Bonjour, Madame Picard! Bonjour, Monsieur Haji! Добрый день, мадам Пикар! Добрый день, мсье Хаджи!

Папа и мадам Пикар не видели, как мы подошли, и все еще смеялись, но все их веселье при звуках знакомого голоса мгновенно угасло. Папа даже, было, прежде чем обернуться, принял что-то вроде защитной стойки, но потом увидел меня, и во взгляде его мелькнуло смятение, словно он не знал, как себя вести. Но те же чувства испытывали мы все – я, сопровождавший мадам Маллори на рынок, и папа с Пикар на «другой стороне». Все мы были озадачены.

– Здравствуйте, мадам Маллори! – сказал папа, и видно было, что ему неловко. – Прекрасная погода. И, я вижу, вы привели с собой вашего лучшего ученика.

– Привет, папа! Bonjour, Madame Picard!

Вдова Пикар смерила меня взглядом, как это принято у французов.

– Ты, Гассан, вылитый кулинар. Le petit chef. Юный шеф-повар.

– Ну что, как там мой мальчик? Уже готов занять ваше место?

– Разумеется, нет! – холодно сказала мадам Маллори. – Но он все схватывает на лету, это я должна признать.

Всем нам было не по себе, мы не знали, что делать дальше. Наконец мадам Маллори указала на корзинку за прилавком и сказала:

– Смотри, Гассан. Что я тебе и говорила. Это белая шведская репа, а не желтая или черная, как я надеялась.

Она наклонилась вперед и, не обращая внимания на папу, спросила:

– Мадам Пикар, у вас, случайно, не прячутся где-нибудь другие, более редкие?

У папы на лице было странное выражение – он не сердился, он скорее был озадачен, как человек, узнавший о совершенно новом порядке вещей. Папа несколько раз медленно моргнул, осознавая произошедшее, положил мне руку на плечо, сжал его на прощание и, не говоря больше ни слова, ушел.


Через полгода после начала моего ученичества как-то после обеда мы с Марселем намывали кухонный пол по приказу мадам Маллори, прежде чем разбрестись по своим комнатам в ожидании вечерней смены.

В заднюю дверь постучали, и я пошел посмотреть, кто это.

Это был мсье Итен с ящиком в руках.

– Добрый день, Гассан. Как дела?

После ритуального обмена вопросами о состоянии здоровья различных членов наших семей мсье Итен объявил мне, что он получил партию доставленных ему срочно устриц из Бретани и тут же принес их в «Плакучую иву», поскольку знал, что мадам Маллори наверняка захочет вечером подать свежие устрицы, если будет знать, что они есть в наличии.

Но мадам Маллори не было в ресторане. Не было ни Жана Пьера, ни Маргариты, ни даже мсье Леблана. Никого из старших. Только мы с Марселем и нашими швабрами.

– Что скажешь, Марсель?

Марсель решительно помотал головой. Его пухлые щеки затрепетали от ужаса при мысли о том, что мы можем сами принять такое ответственное решение.

– Не надо, Гассан. Она нас убьет.

Я заглянул в ящик.

– Сколько здесь, мсье Итен?

– Восемь дюжин.

Я покопался в ящике.

– Хорошо, я за них распишусь. Но вычтите четыре.

– Pourquoi? Почему?

– Потому что эти четыре – Crassostrea gigas. Вы прекрасно знаете, мсье Итен, что мадам Маллори никогда не подаст их своим клиентам. Как они здесь оказались? Она пришла бы в ярость, если бы увидела, что вы пытаетесь выдать тихоокеанских устриц за huîtres Portuguaises Sauvages. И кроме того, тут перемешаны разные виды. Все они из Бретани, это правда, но я вижу, что по крайней мере шесть штук – вовсе не те первоклассные La Cancale pousses en claires с побережья у Монт-Сен-Мишель. Смотрите, у La Cancale мантия светло-бежевого цвета и раковина с зазубринами, вот такая. Я бы сказал, что остальные вот тут – это La Croisicaise из каналов Гран-Трэк и Пти-Трэк на юге. Видите, тут характерный для них бледно-желтый оттенок раковины? И посмотрите, они все разного размера. Это – номер четыре, а эти, должно быть, номер два. Нет? В вашем счете об этом упоминаний нет, мсье Итен. Поэтому я прошу прощения, но вам придется изменить счет соответствующим образом, если вы хотите, чтобы я принял их.

Мсье Итен вынул из ящика четыре «неправильные» устрицы и сделал пометку в счете относительно размера и качества, как я его и предупредил, а потом сказал:

– Прости меня, Гассан. Недоразумение. Такое больше не повторится.

На следующий день мадам Маллори повысила меня в должности от подсобного рабочего до квалифицированного подмастерья – комми. Теперь я стал ее личным помощником на кухне. Я понял, что этот ящик с устрицами был экзаменом, устроенным мне по предварительной секретной договоренности с рыботорговцем. Конечно, никто из них никогда не признался мне в этом.

Однако такова уж была мадам Маллори.

Всегда так требовательна, ох как требовательна.

В особенности по отношению к персоналу.


Стояло хлопотное воскресенье в разгаре зимы. Мир снаружи был чист и бел. Толстые сосульки свисали с медных стоков «Плакучей ивы», как окорока, вялившиеся под навесом. Внутри, на кухне, готовка шла полным ходом. Кастрюли гремели, вспыхивало пламя, и в этом чаду мне было поручено приготовить суфле из козьего сыра и фисташек, любимое посетителями блюдо для позднего завтрака.

Я вынул из ледяной кладовки в задней части кухни набор керамических формочек и, как полагается, смазал стенки мягким сливочным маслом, а потом присыпал дно формочек кукурузной крупой и мелко порубленными фисташками. Основа суфле была также сделана как по писаному: незрелый козий сыр, яичные желтки, мелко порубленный чеснок, тимьян, соль и белый перец, все нагреть и перемешать перед добавкой щедрой порции взбитых яичных белков и кремотартара – кислого осадка, который соскребают со стенок винных бочек и после очистки превращают в пыль, в белый порошок, который волшебным образом стабилизирует пену взбитых яичных белков. Последним штрихом, конечно, был верхний слой взбитых белков, элегантно выровненный ножом, с едва заметным изящным завитком. Когда все было закончено, я поставил формочки в водяную баню и поместил противень на средний уровень духовки, чтобы запечь суфле.

Через полчаса, когда я готовил телячий бульон, Жан Пьер крикнул:

– Гассан, сюда!

Я бросился к нему помочь вынуть из печи тяжелое жаркое из свинины для ритуального обливания его лимонным соком с коньяком.

Мадам Маллори за соседним столом приправляла дораду ароматными травами и лаймом и то и дело нетерпеливо поглядывала, вернулся ли я уже к своему рабочему месту.

– Гассан, следи за суфле! – резко приказала она. – Аккуратнее! Идиот, ты чуть не уронил противень.

Маргарита, тихий помощник шеф-повара, оторвала взгляд от работы (она делала бланманже в холодной части кухни), и мы какое-то время глядели друг на друга над гудящим пламенем. Сочувственный взгляд Маргариты заставил мое сердце трепетать, но задерживаться я не мог и бросился к своей духовке вынимать суфле.

– Не беспокойтесь! – отозвался я. – Все под контролем.

Я распахнул дверцу духовки, вынул горячий противень, заставленный суфле, и поставил его на стол.

Все они опали. Это выглядело как неудавшийся биологический эксперимент.

– О нет, вот дрянь…

– Гассан!

– Нет. Но… Я не понимаю. Я десятки раз делал их раньше, эти суфле. Они погибли!

Все подошли посмотреть.

– Пф-ф, – сказал Жан Пьер. – Полный провал. Этот мальчишка никуда не годится.

Мадам Маллори в отвращении тряхнула головой, как будто я был безнадежен.

– Маргарита, живо смените Гассана. Приготовьте суфле снова. А ты, Гассан, займись сегодняшней пастой. Там ты не так сильно навредишь делу.

Я шмыгнул в угол кухни зализывать раны.

Через двадцать минут к моему столу подошла Маргарита, будто бы для того, чтобы взять с верхней полки какую-то посудину. Когда я помогал ей снять оттуда большое блюдо, наши руки соприкоснулись, и меня словно ударило током.

– Не давай им так набрасываться на тебя, Гассан, – прошептала она. – Я как-то допустила ту же самую ошибку. Дело было в середине зимы, внешняя стена кладовки стала совсем холодной, и формочки, стоявшие там на полке, тоже замерзли. Поэтому, когда готовишь суфле зимой, надо сначала занести формочки на кухню хотя бы за полчаса, чтобы они нагрелись до комнатной температуры перед тем, как ты зальешь в них белки.

Она мило улыбнулась и ушла по своим делам. Я был влюблен.


Наш с Маргаритой взаимный интерес достиг пика несколько недель спустя, когда мы оказались на кухне за соседними столами. Мадам Маллори и Жан Пьер, работавшие справа и слева от нас, гремели кастрюлями и кричали официантам, что пора забирать заказы. Мы с Маргаритой, смущаясь, делали вид, что не обращаем друг на друга внимания – ну, то есть до тех пор, пока она не нагнулась достать из духовки тартинки, а я в то же самое время нагнулся, чтобы достать сковороду, стоявшую рядом с ней, и случайно моя нога коснулась ее ножки.

По ноге моей пробежал огонь и в одно мгновение достиг паха. Я не отодвинул ногу, а, наоборот, едва заметно подался к Маргарите. К моей огромной радости, я почувствовал, что и девушка подалась ко мне, и спустя несколько головокружительных мгновений, когда я выпрямился со своей сковородой, предусмотрительно держа ее прямо перед собой чуть ниже талии, мне пришлось ловить ртом воздух.

– Приходи ко мне в перерыве, – прошептала она.

И вот, как только мы закончили утреннюю смену, я снял халат и поспешил от «Плакучей ивы» вниз по склону, прямо по сугробам. Выйдя наконец за оштукатуренную каменную стену, я бросился бежать, поскальзываясь то и дело в обледеневших переулках по дороге к дому Маргариты. Она жила над кондитерским магазином в центре.

Маргарита встретила меня на улице перед домом, и мы заговорщицки переглянулись, но не сказали друг другу ни слова. Я с деланым безразличием оглядел улицу. Рука Маргариты дрожала, когда она вставляла ключ в замок покрытой изморозью парадной двери. Пожилая пара входила в обувной магазин «Бата»; молодая мамочка с коляской выходила из кондитерской; владелец цветочного магазина чистил от снега тротуар перед своей витриной. В нашу сторону никто не смотрел.

Дверь распахнулась, и мы вошли, миновали почтовые ящики и батареи, смеясь, перескакивая через две ступеньки, взбежали в ее однокомнатную квартиру на четвертом этаже. Оказавшись наконец-то за дверью, в уединении ее квартиры, мы бросились ласкать друг друга, как в бреду, и жадно целовались, сбрасывая и роняя одежду как попало.

В тот день я взял несколько уроков французской интерпретации lingua franca, и после горячего душа, где было много хихиканья и мыла, мы неохотно пошли обратно в «Плакучую иву», поодиночке, слишком томные и беспечные для того, чтобы должным образом соблюдать суровую дисциплину вечерней смены.

– Сосредоточься, Гассан. О чем ты сегодня думаешь? – срывалась на меня мадам Маллори.

Так все и началось. Однако для нашего развивавшегося романа имелись и препятствия. Ночи в монашеской келье, рядом с бдительной и суровой мадам Маллори, ему не особенно способствовали. Время, которое нам удавалось урвать во время дневного перерыва, было хоть и приятным, но явно недостаточным. У нас с Маргаритой никогда не было возможности спокойно побыть вместе подольше.

Как-то раз, когда я уже собирался бежать, кое-как затягивая на себе ремень, Маргарита, все еще стоя в кимоно и придерживая для меня дверь, тихо сказала:

– Жаль, что ты не можешь остаться дольше, Гассан. Иногда у меня создается впечатление, что ты не хочешь узнать меня поближе. Это грустно.

И Маргарита аккуратно закрыла дверь в квартиру. Я остался на лестнице, растерянный, как рыба, которую выудили из воды и бросили на дно лодки. Она была как мама. Говорила мало, но уж когда говорила, боже мой, это было больнее, чем любые тирады отца.

По пути домой я обнаружил, в первый раз в жизни, что мне не захотелось убежать, когда женщина, которая мне нравилась, приоткрыла дверь, ведущую к более близким отношениям. Совсем наоборот, я готов был броситься к этой двери в близость с Маргаритой сломя голову. Поэтому, идя в тот день по задворкам обратно в «Плакучую иву», я говорил с собой вполголоса, полный решимости уделять Маргарите больше времени, в особенности в наш единственный выходной.

Это означало, что мне придется сообщить моему семейству, что я теперь не каждую неделю буду бывать в особняке Дюфура на наших традиционных пиршествах. Это, конечно, было столь же опасно и столь же чревато дипломатическими осложнениями, как конфликт на Ближнем Востоке, но в следующий понедельник, сознавая, что́ именно поставлено на карту, я, исполненный решимости, мужественно промаршировал короткое расстояние, разделявшее два ресторана.

Как только я переступил порог «Мумбайского дома», моя решительность испарилась. Тетя усадила меня в кресло на самое почетное место. Она суетилась, взбивала для меня подушки. Теперь мое место на кухне «Мумбайского дома» заняла Мехтаб – она появилась из задних комнат, улыбаясь, неся с собой паштет из крабов и креветок и несколько хрустящих хлебцев папри чаат.

– Это тебе, чтобы заморить червячка, – сказала сестра. – Обед будет через час. Я приготовила твой любимый суп из ножек барашка. Специально для тебя. Положи ноги на подушку. Ты должен отдохнуть, бедный мальчик.

Я знал, сколько труда было вложено в приготовление всех этих деликатесов. Меня терзало чувство вины. Мухтар сидел напротив меня на диване и рассеянно ковырял в носу, читая вместе с дядей Майюром газетные комиксы.

– Спасибо тебе, Мехтаб. Прости, но сегодня я не могу остаться на обед.

Все в комнате замерли.

Мухтар и дядя Майюр оторвались от газеты.

– Что ты такое говоришь? Твоя сестра и тетя все утро проторчали на кухне.

Чего-то такого и следовало ожидать, но не от дяди Майюра, который обычно не утруждал себя тем, чтобы придавать значение подобным вещам, и предоставлял делать такие замечания своей жене. Это подчеркивало, насколько серьезным было мое правонарушение. Его слова потрясли меня.

– Извините. Извините! У меня другие планы.

– Что значит – другие планы? – взорвалась тетя. – С кем? С мадам Маллори?

– Нет. Еще кое с кем из ресторана, – туманно сказал я. – Мне надо было вам раньше сказать. Простите. Это решилось только сегодня утром.

Мехтаб не произнесла ни слова, она только подняла голову повыше, как великая бегума, которую глубоко оскорбили в ее собственном доме, и торжественно удалилась на кухню. Тетя была вне себя. Она погрозила мне пальцем.

– Посмотри, как ты обидел свою сестру, неблагодарный!

А что еще хуже – в дверном проеме вдруг появилась огромная фигура отца. Его глубокий голос загрохотал над нашими головами, как канонада танкового батальона.

– Что я слышу? Ты с нами сегодня не обедаешь?

– Нет, папа. У меня планы.

Он поманил меня пальцем.

Мухтар хихикнул:

– Ну, теперь ты влип…

Я метнул в братца злобный взгляд и пошел за папой, зловеще шаркавшим туфлями. Когда нас уже не могли слышать, папа обернулся и посмотрел на меня с высоты своего огромного роста. Я не отвел глаз, готовый защищаться.

– У тебя девушка, да?

– Да.

– Иди. А по поводу них не переживай.

Я, должно быть, выглядел озадаченным. Он покачал головой, как это принято в Индии, и, прежде чем я успел понять, что происходит, он уже вел меня по коридору, все так же шаркая туфлями. Мы повернули направо, спустились по лестнице, к боковой двери особняка Дюфура, ведущей на гравиевую подъездную аллею. Папа вынул из кармана позвякивавшие ключи, отпер дверь, к которой подъезжали наши поставщики, и распахнул ее.

Он тепло улыбнулся и кивнул.

– Иди. Ты очень много работаешь, Гассан. Ты заслуживаешь того, чтобы повеселиться. С Мехтаб и твоей тетей я разберусь, не переживай. Ведь как оно с раскудахтавшимися курами? Бросишь им зерна, поворкуешь над ними немного – они и успокоятся. Иди. Я с ними разберусь. Не переживай.


– Слушайте все!

Мадам Маллори и мсье Леблан стояли в дверях кухни «Плакучей ивы» в теплых пальто и шляпах.

– Мы с Анри будем отсутствовать почти весь день. У нас есть дела в Клерво-ле-Лак. Так что в мое отсутствие вы примете на себя мои обязанности, а я вернусь в восемнадцать часов и проверю, как вы потрудились.

К тому времени я уже работал в «Плакучей иве» пару лет; мне уже было известно, что мадам Маллори и мсье Леблан время от времени уезжали вместе, то утром, то днем, по делам или отдохнуть. Мы не знали наверняка, какие отношения их связывали и не было ли между скрытным мсье Лебланом и весьма замкнутой мадам Маллори любовной страсти, которой они предавались вдали от ресторана и своих подчиненных. На кухне об этом много говорили. Мы с Маргаритой – возможно, потому, что нас связывал свой собственный секрет – были убеждены, что мсье Леблан и мадам Маллори любовники; Жан Пьер и Марсель придерживались противоположного мнения.

В те дни, когда они уезжали куда-то вдвоем, мадам Маллори распределяла подготовительные работы к вечерней смене между всеми нами. Мне, конечно, всегда доверяли самую простую работу. Однако в тот день мадам Маллори что-то разошлась и решила все переиграть, чтобы мы не расслаблялись. Жану Пьеру, шеф-повару, мастеру по приготовлению мяса, поручили десерты; Маргарите, такой умелой в том, что касалось сластей и выпечки, было приказано заниматься рыбой. А от меня, новичка, ожидали, что я выполню все предварительные операции по приготовлению главных блюд из мяса. В том числе, кроме прочего, были шесть диких зайцев, такое же количество голубей, а еще жиго из барашка и свинина куском. Почти все в этом списке постоянно было у нас в меню. Дело было просто в том, чтобы точно следовать известным рецептам Маллори. О них я не беспокоился.

А вот заяц – это был сюрприз.

– Мадам, вы хотели бы, чтобы я приготовил зайца каким-то определенным образом?

– Да. Я хочу, чтобы ты меня поразил.

Как только они уехали, мы втроем приступили к работе. Мы трудились, сосредоточенно поджав губы, по лбу у нас катился пот. Мы понимали, что это экзамен с целью определить нашу гибкость, насколько легко мы сможем переключиться с одного вида работ на другой. Скоро Жан Пьер был уже весь обсыпан мукой; он готовил слойки с консервированным кремом из ментонских лимонов. Маргарита, сосредоточенно нахмурившись, готовила соус из раков, шерри и шафрана к мясистым кускам щуки, доведенной до совершенства на металлических шпажках над грилем.

Честно говоря, бóльшая часть дня для меня прошла как в тумане; я работал не покладая рук в бешеном темпе. Я помню, что после того, как забил зайцев, я замариновал мясо в смеси белого вина, лаврового листа, давленого чеснока, ячменного уксуса, сладкой немецкой горчицы и нескольких раздавленных сухих ягод можжевельника, для пикантного смолистого послевкусия. Когда мясо как следует промариновалось, я несколько часов тушил его на слабом огне в чугунной посудине. Тут не было ничего особенного. Это была просто моя версия старого деревенского рецепта, который я случайно увидел, когда занимался наверху в библиотеке мадам Маллори, но он казался очень подходящим для холодного и ветреного осеннего вечера.

На гарнир я приготовил кускус с мятой, а не традиционную лапшу с маслом, и салат из огурцов со сметаной, в который высыпал горсть брусники. Я подумал, что вместе они своей легкостью уравновесят и умерят резкость горчицы, которой я приправил тушеного зайца. Сейчас, конечно, оглядываясь назад, я понимаю, что огурцы со сметаной, сознательно или нет, я приготовил, вдохновленный раитой, закуской из йогурта и огурцов со своей родины.

Мадам Маллори с мсье Лебланом вернулись к вечеру, как и обещали, и мы, нервничая, глядели, как она молча снимает пальто, надевает халат и обходит кухню, осматривая блюда, приготовленные каждым из нас. Я помню, что она нашла тогда и какие-то добрые слова, чтобы похвалить то, что мы приготовили, хотя она никогда не упускала возможности указать на то, как можно было сделать эти блюда лучше, так или иначе.

Например, тарталетки Жана Пьера с красными ягодами отличались очень достойной, плотной корзиночкой, и в начинке со смородиновым ликером сладость ягод была должным образом уравновешена пикантной кислинкой. Но всему вместе немного не хватало оригинальности, фыркнула она. Вот если бы сверху сметану присыпать щепоткой молотого мускатного ореха и разложить по краю тарелки несколько ягодок лесной земляники, этот десерт, может, и превратился бы во что-то выдающееся.

Маргарита, кроме щуки под грилем, приготовила барабульку, фаршированную спаржей и отваренную в грейпфрутовом бульоне, а потом завернутую в тесто фило и слегка подрумяненную в духовке.

– Очень необычно, Маргарита, хвалю. Однако, по-моему, все портит тесто. Это у вас нервное, вы вечно все заворачиваете в тесто. Вам следует быть более уверенной в себе, исследовать новые, не освоенные области. Такие яркие характерные вкусы – барабулька, спаржа, грейпфрут, – тесто на них накладывать ни к чему.

Теперь она перешла к моему столу, где переминался с ноги на ногу я, с заляпанным жирными пятнами кухонным полотенцем, переброшенным через плечо. Мадам Маллори осмотрела жиго – весеннего барашка с кожей, из которой торчали ломтики чесночинок, присыпанного кумином и прованскими травами, готового для запекания – и не сказала ничего. Свинина куском уже жарилась в духовке, но еще была сыровата для того, чтобы ее пробовать, а pigeon avec petit pois – голубь с горошком – удостоился только кивка.

Мадам Маллори влекло к чугунку, булькавшему на плите и наполнявшему воздух кисловатым запахом. Она подняла тяжелую крышку и заглянула внутрь. Она понюхала тушеное мясо, попробовала его вилкой – оно свободно отделилось от кости. Маллори щелкнула пальцами, и Марсель поспешил подать ей маленькую тарелку и ложку. Она попробовала мясо с ложкой горчичной подливки, вылитой на мятный кускус, вместе с салатом из огурца и сметаны.

– Я бы сказала, что многовато ягод можжевельника. Нужно всего три-четыре штуки, просто для того, чтобы можно было ощутить их присутствие. Иначе вкус выходит слишком немецким. Но в остальном – сделано очень хорошо, в особенности нетрадиционные гарниры. Просто, но эффектно. Должна сказать, Гассан, ты хорошо чувствуешь дичь.

Взрыв не заставил себя ждать.

– C’est merde. Complètement merde! Дерьмо. Полное дерьмо!

Публично сделанный мадам Маллори комплимент, совсем ей несвойственный, переполнил чашу терпения Жана Пьера. Не в силах далее сдерживать свою ярость, Жан Пьер сделал резкое движение ногой, и сабо с его ноги наподобие снаряда полетело прямо в обалдевшего Марселя в дальнем углу кухни. Однако подмастерье продемонстрировал изрядную грацию и быстроту реакции для юноши своих габаритов, поскольку как раз вовремя успел упасть на пол, как подстреленный олень. Сабо продолжило полет по заданной траектории и с громким треском врезалось в стену кухни, сбив с полки кувшин, который упал на пол и разлетелся на тысячу осколков.

Все в оцепенении молчали.

Мы, затаив дыхание, ждали неизбежного взрыва мадам Маллори, но, к нашему удивлению, так и не дождались. Вместо этого Жан Пьер, с лицом все еще красным от гнева, прихрамывая, выступил вперед в одном сабо и, стоя прямо перед мадам Маллори, погрозил ей кулаком.

– Как вы можете? – взвился он. – C’est incroyable! Это немыслимо! Мы служили вам верой и правдой, так долго мирились с вашим деспотичным характером, без остатка посвятили себя вашей кухне, и вы отказываетесь от нас ради этой маленькой дряни? Кто он вам, этот мальчишка? Фаворит, любовник, игрушка? Где ваше чувство приличия?

Цвет лица мадам Маллори напоминал цвет белого сыра асиаго.

Как ни невероятно, до того момента она абсолютно не имела понятия о том, что, выделяя меня, взяв меня под крыло, сделав меня настолько очевидно «избранным», глубоко оскорбила своего преданного шеф-повара. Но теперь, когда она поняла, что наделала, что в результате ее бесчувственности Жана Пьера терзала такая зависть, она была заметно взволнована.

Это было написано у нее на лице. Ибо если и было человеческое чувство, доступное пониманию мадам Маллори, то это была как раз зависть, острая боль, доставляемая пониманием того, что в мире существуют те, кто просто превосходит нас в чем-то главном и всегда достигает большего, чем мы. Она не выказала этого прямо, конечно, не такова она была; однако все явно читалось в ее глазах. И боль она испытывала не за себя – в этом я уверен, – а за своего шеф-повара, так долго страдавшего, как и она, в полумраке кухни «Плакучей ивы».

Жан Пьер вдруг словно сорвался с цепи. Он метался по кухне, сдирая с себя халат, а затем театральным жестом бросил его на пол.

– Я не могу здесь больше работать! С меня довольно. Невозможная вы женщина! – орал он.

При этих его словах мсье Леблан выступил вперед, чтобы защитить мадам Маллори от гнева Жана Пьера.

– А ну-ка прекратите, неблагодарный мерзавец! Вы перешли все границы.

Однако Маллори тоже выступила вперед и, к нашему изумлению, взяла в свои руки кулак, которым до сих пор потрясал Жан Пьер, поднесла к губам и поцеловала его покрасневшие пальцы.

– Дорогой Жан Пьер, вы совершенно правы. Простите меня.

Жан Пьер замер. Он мгновенно словно лишился присутствия духа, может быть, даже испугался, видя перед собой такую мадам Маллори. Он взглянул на меня, как ребенок, который вдруг увидел, что его мать ведет себя так, как не вела никогда, – и все из-за того, что он наделал. Теперь уже сам Жан Пьер попытался извиниться, но мадам Маллори приложила палец к его губам и решительно сказала:

– Тише, хватит. Нет нужды. – Она все еще держала его за руки. – Жан Пьер, прошу вас, вы должны понять. Гассан не похож на нас с вами. Он другой. Его не удержать в Люмьере и «Плакучей иве». Вот увидите. Ему предстоит гораздо более далекое путешествие. Он с нами долго не пробудет.

Мадам Маллори усадила Жана Пьера на табурет, и он сел, повесив голову от стыда. Она попросила Марселя принести воды, и юноша принес ее – держа стакан обеими руками, потому что его трясло. Когда Жан Пьер выпил воды и с виду немного успокоился, мадам Маллори заставила его снова поднять на нее глаза.

– Мы с вами принадлежим этому месту, здесь пройдет наша жизнь и здесь же мы умрем, на кухне «Плакучей ивы». У Гассана – задатки великого повара, его талант гораздо больше, чем ваш или мой. Он как гость с другой планеты, и некоторым образом его стоит пожалеть, столько трудностей ему еще предстоит вынести, столько дорог пройти. Поверьте мне. Не он у меня любимчик, а вы.

Атмосфера была просто-таки наэлектризована. Однако мадам Маллори лишь оглянулась на мсье Леблана и сказала:

– Анри, запишите себе. Завтра надо позвонить адвокату. Должно быть четко зафиксировано раз и навсегда, что после моей смерти «Плакучую иву» получит в наследство Жан Пьер.


И она оказалась права. Через три года после того, как я поступил учеником в «Плакучую иву», я был готов двигаться дальше. Приглашение из роскошного парижского ресторана на правом берегу, за Елисейским дворцом, польстило моему самолюбию и поманило меня на север. Мадам Маллори сказала мне, что, по ее мнению, место помощника шеф-повара в оживленном парижском ресторане, с перспективой повышения в должности до первого помощника – это как раз то, что мне нужно.

– Я научила тебя тому, чему могла научить, – сказала она. – Теперь ты должен получить необходимую закалку и созреть. Эта работа поможет тебе.

Так оно и было, по сути, решено. К предвкушению примешивалась печаль, и эти чувства, радость с привкусом горечи, казалось, витали в воздухе. Вся неоднозначность этого времени, как в капле воды, отразилась для меня в том дне, когда мы с Маргаритой в выходной поехали к устью долины Люмьера, чтобы пройтись вдоль реки Удон, бегущей вдоль подножия хребта.

Наша прогулка началась еще в городе. Сначала мы зашли в магазин и выбрали себе на обед сыр – канталь и морбье – и несколько яблок. Вместе мы пробирались по узким проходам между полок, мимо фундука в красных сетчатых мешках и бутылок с мутным корсиканским оливковым маслом. Маргарита шла прямо передо мной. Когда она проходила мимо отделов с шоколадом и печеньем, навстречу ей попалась шумная группа парней двадцати с небольшим лет, люмьерская гандбольная команда. Они зашли за пивом и закусками для своего спортивного клуба. У них были красные лица, это были крепкие подтянутые ребята с мокрыми волосами, потому что они только что вышли из душа.

Увидев их, Маргарита оживилась, они когда-то учились все вместе в одной школе. Она обернулась ко мне и сказала:

– Заплати, я тебя через минуту догоню.

Я направился к кассе, но по дороге завернул в соседний ряд – я заметил там импортный лимонный крем «lemon curd», который я хотел взять к местному сыру, что-то вроде эрзаца чатни, и, прежде чем пойти к кассе, я бросил одну банку в корзину, висевшую у меня на локте.

От ряда с шоколадом и печеньем меня отделял один стеллаж, и я услышал, как мужской голос спросил, что случилось с ее nègre blanc – белым негром, а все остальные засмеялись. Я остановился и прислушался, но так и не услышал, чтобы Маргарита возразила на это замечание. Она просто не обратила на него внимания, притворилась, будто его не было, и потом смеялась вместе с ними, когда они перешли к болтовне и шуточкам о чем-то другом. Я должен признаться, что надеялся на другое, когда, затаив дыхание, ждал ее ответа, но я также знал, что Маргарита была кем угодно, но только не расисткой, поэтому я пошел к кассе, заплатил, и она вскоре присоединилась ко мне.

Мы уложили наши припасы в ее «рено-5» и поехали к устью долины. В заповеднике мы припарковались на стоянке, где желтые и оранжевые осенние листья у нас под ногами образовали что-то вроде ковра из естественного папье-маше. Там мы надели хорошие туристические ботинки, рюкзаки, хлопнули крышкой багажника и наконец пошли быстрым шагом, рука в руке, через мост XVII века, перекинутый через реку.

День стоял прекрасный, но лето уже умирало, и каждый падающий пожелтевший листок добавлял в душу легкой печали. Под мостом бежала прозрачная и голубая, как джин «Сапфир», река, вода кипела и бурлила на крупных камнях. В местах со спокойной водой сверкала чешуей молодь форели, рыбы хватали мух, а падая в водоворот, начинали активно работать плавниками. В лощине на противоположном берегу реки стоял красивый, как на картинке, каменный домик. Там жил лесничий с молодой женой и маленьким ребенком, и, когда мы переходили мост, из трубы поднимался дым от березовых дров.

Мы с Маргаритой пошли по лесной тропе, ведущей вниз по течению, река у нас была справа, а покрытая снегом гора величественно поднималась слева. Пахло мхом; во влажном и прохладном лесном воздухе стояла водяная пыль от ручья, падавшего с возвышавшейся над нами гранитной скалы.

Мы шли медленно, раскачивая сцепленными руками, а потом заговорили о предложении, присланном из Парижа, тактично обходя главный вопрос, стоявший за всем этим: что будет с нашими отношениями. Слева от нас, там, где с горы каскадами водопадов стекал ручей, из-за вечного кружева брызг вырос целый ковер из мха, покрывавший сверкающие прожилки полевого шпата. Я помню, будто это было вчера, как Маргарита выглядела в то утро. Выцветшие голубые джинсы, светло-голубая флисовая кофта, щеки разрумянились от свежего ветра.

– Это хорошее предложение, Гассан. Ты его заслужил. Ты должен согласиться.

– Да, предложение хорошее. И все-таки…

Что-то останавливало меня – какое-то тягостное ощущение в груди, и в тот момент я еще не понимал по-настоящему, в чем было дело. Однако в этом месте справа от нас быстрый Удон изгибался, образуя глубокую заводь с низкими, покрытыми лесом берегами. Это было идеальное место для привала. Я поставил рюкзаки на покрытый лишайником камень под немыслимо древними соснами, липами и конскими каштанами, от которых открывался вид на реку. Мы растянулись на камне и неторопливо принялись за еду, яблоки, сыр и хлеб с толстой коркой, который Маргарита испекла сама и на который мы намазывали лимонный крем. Неизвестно, в какой момент мы заслышали голоса, но я помню то, как они донеслись до нас из глубины леса, сначала далекие, но постепенно становившиеся все громче по мере того, как люди подходили ближе; они шли, пригнувшись к земле, как крабы, бегущие по песку. Мы с Маргаритой лежали тихо, сонные от удовольствия, и молча смотрели на приближавшихся людей.

Начался грибной сезон. Эта влажная часть заповедного леса славилась в долине своими превосходными белыми и лисичками. Семья мадам Пикар долгие годы владела лицензией на сбор грибов в этом месте, ее-то мы и увидели первой. В неизменном черном свитере и юбке под раздувающимся на ветру дождевиком мадам Пикар носилась между деревьями, как горная коза, переворачивая гнилые березовые пни носками армейских сапог, чтобы обнажить скрывавшиеся под разлагающимися палыми листьями семейки pieds-de-mouton – ежовиков.

Вдруг мадам Пикар издала радостный возглас и выпрямилась, сжимая в грязной руке trompettes-de-la-mort – отличную угольно-черную лисичку, которая и правда похожа на трубу смерти, но в действительности съедобна и очень вкусна. Она обернулась к своему немного отставшему неуклюжему спутнику. Это был крупный мужчина, который тяжело пыхтел и тащил две большие корзины, быстро наполнявшиеся добычей.

– Осторожнее с этими trompettes. Оставь их сверху, чтобы не раздавить.

– Слушаюсь, госпожа командирша.

Это был папа. Он выглядел в лесу как медведь, но все еще в своей любимой золотистой курте, которая теперь скрывалась под большим прорезиненным плащом, который, возможно, когда-то принадлежал покойному мсье Пикару. У него на ногах тоже были армейские ботинки, но не зашнурованные, язычки торчали как попало, мокрые шнурки волочились по земле, делая отца похожим почему-то на рэпера из парижских предместий.

Маргарита уже собиралась окликнуть их, помахать им рукой, но я, не знаю почему, положил руку ей на плечо и покачал головой.

– Думаю, пора отдохнуть. И поесть. Я что-то проголодался, – сказал отец.

– Ты меня с ума сведешь, Аббас! Мы только начали. Наберем хотя бы одну полную корзину, тогда и позавтракаем.

Папа вздохнул. Но когда мадам Пикар наклонилась, чтобы срезать своим коротким ножом очередной гриб, папа, видимо, заметил нечто весьма интересное. Потому что он на цыпочках подкрался, сунул руку мадам Пикар между ног и завопил:

– Я нашел трюфель!

Мадам Пикар взвизгнула и чуть не упала лицом вперед. Все же удержавшись на ногах, она громко расхохоталась, и папа хохотал вместе с ней. Было видно, что папина выходка ей понравилась.

Я был в ужасе. В моей памяти пронеслись образы мамы и папы, как они шли вместе по пляжу Джуху, так давно. У меня заныло сердце. Она была такой элегантной и сдержанной, моя мамочка, совсем не такой, как эта грубая женщина, которую я видел перед собой. Но через несколько мгновений я увидел папу таким, каким он и был на самом деле, – просто человеком, предававшимся нехитрым и таким редким радостям жизни.

Он не думал в этот момент о своих обязанностях в ресторане и о семье, поглощавших все его время изо дня в день. Это был просто стареющий мужчина, которому оставалось еще двадцать-тридцать лет, и он наслаждался своей быстротечной жизнью. Мне вдруг стало стыдно. Папа, который принял на себя тяжесть ответственности за столь многих, – уж он-то заслуживал того, чтобы я не хмурился с отвращением, став свидетелем этих беспечных, радостных мгновений. И чем дольше я смотрел на мадам Пикар и папу, продолжавших хохотать, как распущенные подростки, – они были родственные души, оба немножко жулики, – тем отчетливее понимал, что все происходит совершенно правильно.

До меня дошло: это не семье моей было трудно отпустить меня в Париж, это мне не хотелось от них отрываться. В этот миг я наконец-то вырос, потому что именно там, в этом сыром лесу, я наконец мог сказать про себя: «До свидания, папа! Я отправляюсь посмотреть мир».


Самым тяжелым в те дни было прощание не с семьей, не с мадам Маллори, а с Маргаритой. Она, талантливый и высококлассный повар, была старше меня всего на пять лет, но именно наш роман с ней, когда мы вместе работали в «Плакучей иве», и сделал из меня мужчину.

В те последние дни в Люмьере наши отношения пришли к своему логическому завершению однажды утром, когда я был в ее крошечной квартирке в центре города над местной кондитерской. В тот наш выходной мы сидели за поздним завтраком у столика под высоким окном ее кухни.

Знаменитый люмьерский свет лился сквозь старые ставни на подоконник, где в стеклянной банке стояли высохшие полевые цветы – примула и желтая горечавка. Мы молча пили кофе с молоком и ели бриоши с айвовым джемом, сваренным ее мамой, каждый в своем мире.

Я сидел в трусах и футболке у стола и смотрел в окно. Тут я увидел, как по улице Роллен рука в руке шли тощий мсье Итен и его пухленькая жена. Внезапно они остановились и одарили друг друга страстным влажным поцелуем, а потом расстались. Он сел в машину, а она вошла в местное отделение «Сосьете женераль».

Маргарита, в кимоно на голое тело, читала рядом со мной газету, и я, не знаю почему, протянул ей через стол руку и сказал:

– Поехали со мной.

Голос у меня дрожал. Я надеялся, что женщина, сидящая напротив меня, хотя бы не глядя, протянет руку мне навстречу, сожмет мои пальцы.

– Поехали со мной в Париж. Пожалуйста.

Маргарита медленно отложила газету и сказала – я до сих пор помню это ужасное ощущение в животе, – что она родилась в Люмьере, здесь живут ее братья, сестры и родители, здесь, на горном склоне, похоронены ее бабушки и дедушки. Ей приятно, что я это предложил, но она не может – к сожалению, не может – уехать из Юра.

Я опустил руку, и мы разошлись, чтобы пойти каждый своим путем.

Часть четвертая

Париж

Глава тринадцатая

Если по-честному, то моя карьера в Париже в последующие двадцать лет была не такой уж трудной, как можно предположить. Было похоже, что какой-то незримый дух уничтожает препятствия на моем пути и помогает мне на поприще, которое было мне суждено, ибо, как и было обещано, всего через два года службы в «Гавроше», однозвездочном ресторане за Елисейским дворцом, меня повысили до первого помощника шеф-повара.

Но тут кроется великая тайна, которую, как я полагаю, я никогда не смогу раскрыть: не была ли замешана в моем неуклонном движении вверх по карьерной лестнице в последующие годы мадам Маллори? Или мне так только казалось?

Пока я жил в Париже, мы с моей бывшей хозяйкой обменивались открытками по праздникам и пару раз в год говорили по телефону. И конечно, приезжая в Люмьер к семье, я заходил к ней. Но фактически она больше не занималась ни моим обучением, ни моей карьерой, по крайней мере – официально.

Тем не менее я до сих пор гадаю, не помогла ли она мне парой негласных звонков в ключевые моменты моей жизни. А если помогла, как она смогла устроить так (и я часто спрашивал себя об этом), чтобы я никогда не узнал о ее роли в этих делах?

Например, Пьер Берри – повар с добрым сердцем, который и переманил меня на север в ресторан «Гаврош», – оказался женатым на дальней родственнице мадам Маллори, ее троюродной племяннице, как я узнал, уже приехав в Париж. Разумеется, я тут же заподозрил, что именно мадам Маллори замолвила за меня словечко, благодаря которому я получил предложение из Парижа. Мсье Берри решительно отрицал это, конечно, но мне его слова никогда не казались полностью убедительными.

Когда я вернулся в Люмьер повидаться с семьей в ту первую зиму после своего переезда на север, я пересек заснеженную улицу, чтобы выпить чаю с мадам Маллори у нее в мансарде. В батареях что-то урчало, они наполняли квартирку уютным теплом, и мы устроились в старых креслах, пили кофе и откусывали маленькие кусочки от еще теплых мадленок, испеченных тут же, в «Плакучей иве». Она хотела узнать побольше о ресторане в стиле тапас, который только что открыл в Париже Паскаль. Он произвел в Париже сенсацию и ввел в моду бистро, в которых еду подавали к вину, а не наоборот. Именно во время этого разговора я невозмутимо поблагодарил ее за то, что она устроила мне это приглашение от мсье Берри.

– Не выдумывай глупостей, Гассан, – сказала она, доливая нам кофе из того же лиможского кофейника, который я помнил со времен ученичества. – Мне и без того есть чем заняться, буду я еще звонить ради тебя каким-то дальним родственникам. Кроме того, эту свою кузину я не видела тридцать лет – она мне никогда не нравилась. Та ветвь семьи, она из Парижа, понимаешь, и они всегда считали себя выше тех, кто, как мы, оставался в долине Луары. Так с какой стати мне просить у нее одолжения? Да я бы умерла. Так что эту твою чепуху я слышать больше не желаю. А теперь скажи, можешь ли ты поговорить с вашими поставщиками в Париже и найти для меня Ostrea lurida? Пока я еще жива, хочу попробовать этих американских устриц. У меня в голове не укладывается, как некоторые французские гурманы могут считать их лучше наших, из Бретани.

Я вернулся в «Гаврош», усердно трудился, и через пять лет после прибытия в Париж мне представилась еще одна возможность. Это был большой шаг вверх по карьерной лестнице, сопряженный со множеством новых обязанностей. В «Гавроше» повышения для меня не предвиделось еще на много лет вперед, поэтому я подал заявление об увольнении по собственному желанию и стал шеф-поваром в «Ла белль Клюни», маленьком элегантном ресторанчике в седьмом округе, где я провел в общей сложности четыре года.

Я был очень рад работать рядом с седым Марком Россье, пожилым шеф-поваром, который, мягко говоря, был человеком своеобразным. Россье заставлял нас одеваться вместо традиционного белого во все черное, вплоть до сабо, ходил по кухне в просторных черных штанах, заправленных в носки, как голландский пират XVII века, и весь день распевал хриплым голосом песни, выученные им в молодости во французском флоте. Но именно эта эксцентричность и превращала работу под его началом в такое удовольствие. Он любил, чтобы было весело и увлекательно.

Он, например, с большим вниманием и интересом относился ко всему новому, несмотря на свой солидный возраст, не в пример большинству прочих владельцев ресторанов. Это означало, что мне, его правой руке, предоставлялся большой простор для собственных экспериментов вроде жаркого из козленка с лимонами, зашитыми в брюхо. Эта свобода творчества принесла свои плоды, как я полагаю, и через два года после моего поступления «Ла белль Клюни» удостоили второй звезды «Мишлен».

Приятная и приносившая мне большое удовлетворение работа в «Ла белль Клюни» раздразнила мой аппетит, и в возрасте тридцати лет я вернулся в Люмьер, чтобы серьезно поговорить с папой. Я ужасно хотел открыть ресторан, чтобы наконец стать хозяином в собственном заведении, но мне нужны были деньги. Во мне горело честолюбие Хаджи. Я сел в кресло напротив папиного письменного стола в старом особняке Дюфура и изложил свое дело. Не успел я лихорадочно проговорить и пяти минут, разложив у него на столе инвестиционные проекты и росписи доходов и расходов, как папа воздел руки.

– Стоп! Боже мой! У меня от тебя голова трещит.

Документы с анализом рентабельности инвестиций – с ними папа никогда не работал. Главным для него было чутье.

– Конечно, я тебе помогу. А ты как думал? – спросил он резко. Папа вынул из ящика толстую пачку бумаг. – Я долго этого ждал, – сказал он, открывая папку. – Я не какая-нибудь сонная тетеря, которая целый день чешет пятки. Правда? Я давно попросил адвокатов и банкиров все устроить. Я обо всем позаботился. Каждый из детей получает одну седьмую фамильного капитала. Ты получишь свою долю сейчас. Зачем ждать, пока я умру, а? Я бы с гораздо большей радостью посмотрел на то, как ты заведешь свое дело, порадуешься, а я смогу тобой гордиться… Но пожалуйста, не присылай мне этих компьютерных распечаток. Терпеть их не могу. Бухгалтерией всегда занималась твоя мать.

Я несколько раз моргнул, пытаясь скрыть свои чувства.

– Спасибо, папа.

Он махнул рукой.

– Теперь. Я волнуюсь вот о чем. На твою долю приходится примерно восемьсот тысяч евро. Этого хватит?

Нет. Этого не хватало. Мы с моим парижским бухгалтером высчитали, сколько будет стоить долговременная аренда в хорошем месте Парижа, капитальный ремонт, обустройство современной кухни и наем первоклассных поваров – коротко говоря, сколько будет стоить создать с нуля элегантный ресторан, предназначенный для самой изысканной публики. На это требовалось примерно два миллиона евро стартового капитала – на всю подготовку и для страховки на первое время.

– Так я и думал, – сказал папа. – Поэтому у меня есть для тебя предложение.

– Да?

– Твоя сестра Мехтаб. Она меня беспокоит. Тут я не могу найти никого, кто взял бы ее замуж, и с каждым днем она становится все больше и больше похожа на твою тетю. Все время перечит. Ей бы нужен пруд побольше для ловли женихов. Ты согласен? Тогда я считаю, что тебе следует подумать о том, не взять ли ее партнером в твой роскошный парижский ресторан. А? Она тебе здорово поможет, Гассан и, конечно, тоже вложит свою долю в твое дело. И для меня будет большим облегчением знать, что ты за ней присматриваешь.

Так было принято в Индии. На том и порешили. Мехтаб переехала со мной в Париж. Мое расставание с мсье Россье, который был ко мне так добр, к сожалению, как я должен признать, прошло совсем не так, как мне бы хотелось. Совсем не так. Когда я сказал Россье, что собираюсь открыть собственный ресторан, пожилой мастер сделался совершенно красен лицом и бросил в меня сковородку, две тарелки и обсыпанную перцем палку салями. Однако жизнь всегда движется вперед, а не назад, поэтому я увернулся от летевших в меня предметов и в последний раз вышел из служебной двери его ресторана. Вслед мне еще какое-то время неслись необычайно изобретательные морские проклятия мсье Россье.

Но продолжу свой рассказ. Путь у нас с Мехтаб был свободен, и мы приступили к организации нашего парижского ресторана. Вскоре после этого, когда я сидел в ванной и, обливаясь потом, пил чай масала, все время думая об отце, мне вдруг пришла идея его названия.

«Le Chien Méchant» – «Бешеная собака».

Отлично, правда?


Сначала нам надо было, конечно, найти подходящее помещение, и мы с Мехтаб несколько месяцев бродили по Парижу в поисках лучшего места. Агенты по продаже недвижимости показывали нам или похожие на пещеры склады в темных переулках в немодных тринадцатом и шестнадцатом округах, или тесные помещения под магазины, размером не сильно превосходившие кукольные домики, на улицах получше, поближе к Сене. Подходящих вариантов не было. Но мы целеустремленно продолжали поиски, зная, что местоположение может как обеспечить нашему новенькому ресторану успех, так и погубить его.

После одного из очередных бесплодных походов мы вернулись в квартиру, Мехтаб сбросила сандалии и принялась рассматривать свои косточки, издавая стоны каждый раз, как она касалась пальцем чувствительного места.

– Боже мой, – сказала она. – Это хуже, чем в Мумбае искать квартиру.

Она уже собиралась подозвать меня посмотреть на ее ноги, но я был избавлен от этого телефонным звонком. Я вскочил, чтобы взять трубку.

– Я говорю с мсье Хаджи?

На том конце провода был пожилой, судя по голосу, мужчина, и я мог слышать, как где-то у него лает собака.

– Да. Это Гассан Хаджи.

– Мы с вами виделись много лет назад, вы тогда были еще юношей и только начинали. В Люмьере. Я граф де Нанси Сельер.

– Oui, Monsieur Le Comte. Да, господин граф. Я прекрасно вас помню. Вы каждый год приезжали в «Плакучую иву».

– Я слышал, вы ищете место, чтобы открыть ресторан.

– Да, ищу. Совершенно верно. Как вы узнали?

– А, мсье, вам уже следовало бы знать. Париж – это большая деревня. Сплетни на рынках распространяются молниеносно, в особенности когда дело касается высокой кухни. Или политики.

– Да, думаю, вы правы, – рассмеялся я.

– Вы свободны? Может быть, вам будет удобнее прийти ко мне. Улица Валетт, номер семь. Возможно, у меня есть то, что вы ищете.

* * *

Граф де Нанси Сельер владел особняком – maison particulière – со всеми необходимыми атрибутами, даже башенками, на вершине холма Сен-Женевьев, всего в одном квартале от Пантеона, базилики и элегантной площади, где в ледяном склепе были похоронены великие мужи Франции от Вольтера до Мальро. Мы с Мехтаб были подавлены величием особняка графа и робко стояли на улице, а потом, нервничая, позвонили в колокольчик, ожидая, что нам откроет суровый дворецкий и прикажет зайти с черного хода. Однако, к нашему огромному удивлению, нам открыл сам граф с взъерошенными волосами, в вельветовом пиджаке и кожаных домашних туфлях.

– Идемте, это через два дома отсюда, – сказал он, наспех пожав нам руки.

Не дожидаясь ответа, граф де Нанси направился по улице Валетт прямо в домашних туфлях. В его покрытой старческими пятнами руке гремели ключи, соединенные колечком.

Навсегда запомню тот миг, когда я впервые увидел увитый плющом дом номер одиннадцать по улице Валетт. Солнце садилось за крыши, и, когда я бросил взгляд вниз по склону холма, легкая дымка выхлопных газов создала вокруг здания, возведенного из известняка, розовый ореол, напомнивший мне о свете Люмьера.

Дом номер одиннадцать был вполовину меньше внушительного особняка графа и выглядел эдаким веселым толстяком. Первый этаж здания с деревянными ставнями зарос плющом, и это сразу оставляло впечатление уюта и покоя. Дом скорее выглядел сельским, без холодной строгой элегантности, столь широко распространенной в Париже.

Холл при входе был довольно темным, с отделанными деревянными панелями стенами, но, пройдя следующие двери, мы обнаружили целую анфиладу просторных комнат и вестибюлей. Каждое из этих помещений по отдельности было небольшим, но они плавно перетекали одно в другое. В просторной гостиной, под хрустальной люстрой, я простоял несколько минут, размышляя о скрытых в этом помещении возможностях, и представить там изысканный обеденный зал было совсем нетрудно. Тяжелые бархатные портьеры прикрывали высокие окна, выходившие на улицу, и мы раздвинули их. Даже в слабых лучах заката мы видели, насколько прекрасно набран паркет.

В глубине располагались еще одна очень большая комната и ванная, которые просто идеально подходили для переделки их в кухню. Оттуда имелся выход в маленький дворик, куда могли въезжать машины. Светлый второй этаж мы могли бы приспособить под кабинеты, потому что первый и второй этажи соединяла винтовая лестница, установленная в 1970-х годах. В три верхних этажа здания вел отдельный вход, но граф сказал, что те помещения он не сдает; там он хранил старую мебель и картины, унаследованные от предков. Таким образом, ресторан в двух нижних этажах своим шумом никому больше в этом доме не помешал бы. Мы с Мехтаб бродили с одного этажа на другой по винтовой лестнице, не веря своим глазам и стараясь не слишком уж отпускать мечты.

Сердце мое трепетало. В первый раз за долгое время я почувствовал себя дома.

– Что думаешь?

– Фантастика, – прошептала Мехтаб. – Но хватит ли у нас денег?

Как раз в этот момент мы услышали, как граф внизу нетерпеливо гремит ключами.

– Давайте поторапливайтесь, вы оба! – крикнул он. – Я не могу стоять тут весь день и ждать, пока вы решитесь. У меня дела. Сейчас вы должны уйти.

Оказавшись опять на улице Валетт, я свежим, уже заинтересованным взглядом осмотрел окрестности, пока граф де Нанси запирал дверь. Ниже по склону – площадь Мобер, фермерский рынок и станция метро. Выше – величественный Пантеон. От моей квартиры у Мусульманского института – самое большее десять минут ходу.

А прямо напротив, рядом с сорбоннским коллежем Сен-Барб, стоял элегантный «Монте-Карло», отделанный латунными пластинами многоквартирный дом, где, как было известно, любовница покойного французского президента, пламенного социалиста, владела в четвертом этаже роскошными апартаментами, декорированными в стиле дореволюционной Франции. Перед резными дверьми «Монте-Карло» на страже стояли одетый в униформу швейцар и две пальмы в кадках.

Безусловно, окружение было прекрасное.

– Ну, молодой человек? Подходит вам это помещение?

– Bien sû-sûr. Ко-конечно, – запинаясь сказал я. – Место чудесное. Но я не знаю, могу ли я себе его позволить.

– Пф-ф! – фыркнул граф, взмахнув рукой. – Это частности. Мы что-нибудь придумаем. Дело в том, что мне нужен хороший арендатор, надежный, а высококлассный ресторан – ну, скажем так – отвечает моим личным вкусам и интересам. А вам, как я полагаю, нужен хороший адрес, чтобы обратить на себя внимание. Так что наши интересы совпадают. А это в делах ужасно важно. Вы согласны?

– Да.

– Ну вот и договорились.

Он подал мне свою пораженную артритом руку.

– Благодарю вас, господин граф! Благодарю! Вы не пожалеете о своем решении, обещаю.

Я потряс его руку, довольно энергично, и в первый раз за все это время аристократ улыбнулся, показав желтоватые зубы.

– В этом я уверен, – сказал он. – Вы талантливый молодой шеф, вот почему я вас поддерживаю. Не забудьте этого в будущем. А сейчас не беспокойтесь. Я велю своему адвокату поскорее связаться с вами, чтобы обсудить все детали.

Граф де Нанси Сельер стал не только моим арендодателем, но и лучшим моим клиентом. «Бешеная собака» стала «его» рестораном, как он часто говорил. Но даже и это полностью не дает представления о его роли в моем будущем: граф был, по сути, кем-то вроде доброго духа, охранявшего меня и всегда заботившегося о моих интересах.

Арендная плата, на которой мы сошлись, в первые два года составляла всего пятьдесят процентов от среднерыночной, но даже в последующие годы граф повышал ее лишь ненамного и обычно в связи с увеличением стоимости страховки или для покрытия инфляции. В общем, в последующие годы граф сотни раз помогал мне всевозможными способами, в том числе тем, что с самого начала открыл мне в его собственном банке на отличных условиях кредит в четыреста тысяч евро, которых мне не хватало для воплощения своего двухмиллионного проекта.

Но более того – он мне просто нравился. Граф де Нанси был угрюмым брюзгой, это правда, но он также был очень добр к тем, кто давал ему возможность проявить великодушие, и обладал прекрасным чувством юмора. Когда, например, один из моих младших официантов опрометчиво спросил графа, осталось ли у того в желудке место для десерта, он посмотрел на парня как на идиота и сказал:

– Любезный мой, гурман – это человек, обладающий талантом и силами для того, чтобы продолжать есть даже тогда, когда он не голоден.

Однако в первый день, в тот миг, когда в ответ на мой вопрос о стоимости аренды граф фыркнул, в глубине души я уже знал, что произошло. Это фырканье, такое надменное и снисходительное, было мне хорошо знакомо. И хотя доказательств у меня не было (вернее, я их так и не получил), но в тот же миг я понял, что появление в моей жизни графа де Нанси Сельера и его дома было каким-то образом подстроено мадам Маллори.

Потому что, как иначе объяснить то, что лучший клиент «Плакучей ивы» вдруг стал моим арендодателем и лучшим клиентом в Париже – будто его передали из рук в руки, как эстафетную палочку?

– Гассан, ты меня пугаешь, – сказала мне по телефону мадам Маллори довольно резко и холодно, когда я заговорил с ней о графе де Нанси. – Я начинаю уже думать, что ты принимаешь наркотики – вечно ты бежишь ко мне со своими параноидальными фантазиями. Честное слово, ты когда-нибудь видел, чтобы я поощряла кого-либо из моих клиентов тратить деньги в ресторане конкурента? Да сама мысль об этом абсурдна.


Запах краски, разговоры на повышенных тонах, телефонные звонки, хождение по супермаркетам, собеседования, бланки заказов, снова жаркие споры – а потом работа допоздна и на износ. Мехтаб командовала рабочими, переделывая дом номер одиннадцать согласно моим подробным рисункам и эскизам. Я, в свою очередь, когда меня не звали принять решение относительно какого-нибудь фрагмента лепнины или цвета краски, работал прежде всего над подбором кандидатов на ключевые должности ресторана. После сотен часов собеседований на должность шеф-повара я выбрал Сержа Путрона, фигура которого напоминала огромную репу, уроженца Тулузы и парня довольно сурового – его я встретил, работая в «Гавроше». С ним бывало сложно, и часто Серж весьма жестко обращался с подчиненными, но при этом умел поддерживать на кухне строгую дисциплину, и я знал, что он сможет стабильно, вечер за вечером, обеспечивать прекрасное приготовление блюд. А в обеденном зале у меня будет Жак, мой метрдотель, ветеран трехзвездочной «Л’Амбруази», такой элегантный и изящный, похожий на великосветскую копию Шарля Азнавура, всегда готовый очаровать посетителей.

Первый отзыв о нашей работе мы получили вскоре после открытия. Его напечатали в «Монд», и я не могу не признать, что был ужасно растроган, прочитав вежливые похвалы себе и своему ресторану в том августовском выпуске газеты, являвшейся главным печатным органом французского истеблишмента, определяющего общественное мнение. Эта статья привлекла внимание к ресторану, как и расходившиеся все шире рассказы наших посетителей, в особенности целого отдела по связям с общественностью в одном лице, принадлежащем графу де Нанси Сельеру, которому, разумеется, у нас в ресторане был предоставлен собственный столик. Именно тогда, вскоре после открытия и на следующий день после того, как я получил свою первую мишленовскую звезду, но задолго до того, как я получил вторую, за один из столиков нашего ресторана сел человек, которому суждено было сыграть огромную роль в моей жизни и в продолжении моей истории.

Когда в кухню вошел Жак, чтобы передать новые заказы, я как раз готовил там конфи из дорады с лимоном – daurade aux citrons confit. Не поднимая глаз, он вложил листочки с заказами в соответствующие ячейки и лаконично сообщил мне, что меня ожидают в обеденном зале, столик восемь. Возвращаясь в зал, мой метрдотель выглядел необычно суровым и взволнованным; я заключил, что какое-то важное лицо недовольно ужином.

– Серж, смените меня. Я должен выйти в зал, – окликнул я, стараясь перекричать звон кастрюль и стук сабо поваров и их подручных, которые бегали вдоль стальных плит по кафельному полу.

Серж буркнул, что слышит меня, и крикнул:

– Забирайте!

Мой комми заставил меня сбросить заляпанный жиром халат и помог надеть свежий, только что из прачечной.

«Бешеная собака» в тот вечер была полна, и, выйдя из кухни, я кивнул паре постоянных посетителей. Столик номер восемь находился в центральном зале, это был один из лучших столиков, и я знал, что за него усадили бы только какую-нибудь знаменитость.

За столиком номер восемь сидел наполовину лысый мужчина, один; кольцо седых волос обрамляло его затылок и плавно переходило в пышные белые бакенбарды, которые закрывали почти все его лицо, как было модно в несколько более раннюю эпоху. Он был мускулист, носил золотую цепь на шее и тяжелые золотые кольца на толстых пальцах – украшения, которые хорошо смотрелись бы на корсиканском мафиози. Однако на нем был также прекрасный, со вкусом сшитый темно-серый шелковый костюм. Выглядел он неброско, но производил впечатление человека властного и уверенного в себе. Я заглянул в его тарелку – это всегда говорит мне о человеке многое – и заметил, что он ел закуску из копченого угря со свежим хреном.

– Мсье Хаджи, – сказал он, протягивая мне свою большую руку, – я уже давно собираюсь с вами познакомиться. Я очень огорчился, когда узнал от своих сотрудников, что вы дважды были в моем ресторане и ничего мне не сказали. Я обижен.

Поль Верден. Один из величайших французских мастеров кулинарии.

Я благоговел перед ним. Я хорошо знал его – понаслышке, поскольку его историю бесконечное число раз рассказывали во французской прессе. За последние тридцать пять лет Поль Верден превратил скромную лавку сельского мясника в знаменитый во всем мире трехзвездочный ресторан. Его огромный талант привлекал гурманов со всего мира к нему в Курген, крошечную нормандскую деревушку, где золотой параллелепипед – ресторан «Золотой петух» – занимал один из угловых домов.

Верден был мастером той не скупившейся на лярд кулинарной школы, которая в то время только начинала выходить из моды во Франции, уступая место быстро набиравшей обороты молекулярной кулинарии Мафитта из Экс-ан-Прованса. Верден славился своими жареными голубями, начиненными сладким мясом, утиной печенью и луком-пореем; зайцем, отваренным в вине внутри телячьего мочевого пузыря; и, возможно, его самым знаменитым блюдом была пулярка «Александр Дюма», poularde Alexandre Dumas – простая курица, чрезвычайно щедро нашпигованная черными трюфелями.

Я был счастлив познакомиться с мьсе Верденом. Я сел за его столик, и мы проговорили добрых полчаса, прежде чем я неохотно возвратился к своим делам на кухню. Этот первый разговор положил начало нашей дружбе. Верден много и очень охотно говорил о себе, поэтому я не был удивлен, когда в итоге он спросил:

– Скажите, Гассан. Из того, что вы пробовали в «Золотом петухе», что вам понравилось больше всего?

Когда я был в его ресторане, я, в ожидании главного блюда, следуя какому-то импульсу, взял омлет с тресковыми щечками и икрой. Это блюдо было обманчиво простым, но, по моему мнению, являлось вершиной французской кулинарии, такое утонченное и при этом такое эффектное. Впоследствии я узнал, проведя собственные изыскания, что это блюдо первоначально было создано в XVII веке поваром кардинала Ришелье и подавалось сей неоднозначной исторической фигуре на завтрак каждую пятницу до самой смерти. Этот вкуснейший омлет полностью исчез из французских меню до тех пор, пока Верден не возродил его столь волшебным образом для современных гурманов.

– Это просто. Омлет с тресковыми щечками.

Верден задумался, отложив вилку.

– Я согласен с вами, – сказал он. – Почти все предпочитают пулярку «Дюма». Но я думаю, что в ней всего чересчур много, избыточно, как в опере-буфф. А этот омлет, такой простой, всегда был моим любимым блюдом. Мы с вами, Гассан, единственные, кто так думает.


В последующие годы время от времени мы виделись с Верденом. Я не хочу преувеличить степень нашей близости. Полагаю, что никто, даже его жена, полностью не понимал, насколько это был мощный и энергичный человек. Он был загадкой и для меня. Однако впоследствии Верден и я определенно прониклись глубоким и прочным уважением друг к другу в профессиональном плане и даже, я сказал бы, обрели настоящее родство душ. Воспоминания об этой дружбе оживают во мне, когда я думаю о том дне, когда Верден неожиданно появился в «Бешеной собаке». Накануне я как раз получил вторую мишленовскую звезду.

Дело было к вечеру. Втайне от меня Верден договорился с Сержем и остальными – довольно бесцеремонно, если задуматься, но таков уж был Поль – о том, что похитит меня на вечер, передав на это время ресторан в надежные руки Сержа.

Я лепетал что-то с негодованием и настаивал, что нужен в ресторане, но Поль только кивал и бормотал «да-да», словно успокаивая капризного ребенка, и при этом насильно заталкивал меня на пассажирское сиденье своего «мерседеса».

Сотрудники помахали мне на прощание, стоя у двери ресторана, и исчезли в голубой дымке, когда нога Поля ударила по педали газа и мы резко взяли с места и на пугающей скорости поехали в направлении аэропорта Орли. Поль всегда водил машину как псих.

На взлетной полосе нас ждал частный самолет, и только тогда, когда мы были уже в воздухе, Поль наконец сообщил мне, что решил должным образом отпраздновать присвоение мне второй звезды, что означало, естественно, полет в Марсель на хороший обед из рыбы. Он надавил на своего друга, лондонского банкира, и тот одолжил ему свой «гольфстрим».

В тот вечер мы с Полем обедали «У Пьера», в ресторане на утесах над марсельской гаванью. Наш столик стоял в большом эркере. Когда мы прибыли, солнце садилось, и выглядело это так, будто через горизонт переливался сорбет из манго. Платиновые волны Средиземного моря размеренно бились о скалы внизу.

Ресторан «У Пьера» принадлежал к старой школе. Зал обставлен простыми основательными столами под белыми скатертями, с тяжелым серебром.

Пожилой официант с напомаженными волосами поставил рядом с нашим столиком слегка помятое серебряное ведерко для вина. Поль поболтал с официантом, как будто они были старыми друзьями, а потом заказал бутылку шампанского «Круг» 1928 года.

Мы смотрели в благоговении, как откупоривают старинное вино, как золотистая пена вскипает у края бокала, демонстрируя возраст напитка. Но настоящий сюрприз ждал нас, когда мы поднесли его к губам. Вино, сверкающее и свежее, как юная невеста, не выказывало ни признака своего предпенсионного возраста. Совсем напротив. От него мне захотелось петь, плясать, влюбляться. «Довольно опасная штука», – подумал я.

Начали мы, конечно, с чашки марсельского рыбного супа, прежде чем перейти к небольшому блюду крошечных моллюсков, не больше ноготка младенца, прозрачных, выращиваемых в собственном гроте, принадлежавшем ресторану и находившемся тут же под скалой, о которую бились волны. Главным блюдом был морской волк – loup de mer, – зажаренный под грилем на стеблях фенхеля, а затем сбрызнутый теплым перно, прежде чем официант с обмотанной полотенцем рукой эффектно фламбировал его прямо за нашим столом с помощью длинной спички. На тарелках перед нами стебли фенхеля и лимонные дольки, разложенные вокруг рыбы, еще дымились.

Мы смеялись и болтали до ночи, пока море вокруг не погрузилось во тьму, словно наполнившись чернилами каракатицы. Из городской гавани вышли на ночной лов лодки с мачтами, украшенными огоньками, за сардинами и макрелью. Вдалеке виднелся нефтяной танкер, сахарный кубик, сверкавший огнями в чернильных водах темневшего моря.

Тем вечером я узнал, что отец Поля любил читать ему «Учителя фехтования» и «Графа Монте-Кристо», потому Поль и назвал свое самое знаменитое блюдо в честь Александра Дюма. Отчасти по этой самой причине мы и прилетели сюда. Замок Иф, остров-тюрьма, бывший местом действия «Графа Монте-Кристо», оказался частью того самого ночного пейзажа, который мы видели из окна, глядя на Марсельский залив, – серая скала и крепостные стены, выглядевшие в гирляндах крошечных огоньков неожиданно эффектно.

Шампанское развязало нам языки, и – in vino veritas – я наконец узнал кое-какие секреты такого открытого, как всем было известно, человека, как Поль Верден. Дело шло к концу трапезы. Мы уже ели легкий миндальный торт, время от времени подбадривая себя освежающими обоняние дозами коньяка. Поль тихо спросил меня, ел ли я когда-нибудь в «Мезон Дада» в Экс-эн-Провансе, минималистском ресторане многообещающего шеф-повара Мафитта. В его голосе явно слышались неуверенность и беспомощность, даже если учесть количество употребленной им выпивки.

Шарль Мафитт вышел на кулинарную авансцену как лидер постмодернистского движения деконструктивной гастрономии. Он использовал баллоны с жидким азотом (не совсем обычное кухонное приспособление, мягко говоря) для создания своей фирменной «кристаллизованной пены» – твердого мусса из икры морского ежа, киви и фенхеля. Другим его фирменным блюдом была миска вкуснейшей «пасты» reine des reinettes, изготовленной из сыра грюйер и яблок. Его техника подразумевала измельчение ингредиентов почти до молекулярного уровня с последующим созданием странной смеси сплавленных воедино продуктов для получения совершенно новых творений.

Я признался Полю, что все же провел один незабываемый вечер в «Мезон Дада» несколько лет назад со своей тогдашней подружкой, широкобедрой Мари, от которой пахло грибами. С чего начать? Мафитт измельчил в пыль мятные лепешечки для облегчения боли в горле «Фишерменэс френд» и использовал этот странный ингредиент как основу своих «леденцов из омаров» – потрясающего блюда, подававшегося с «трюфельным мороженым». Даже классические лягушачьи лапки, это архетипическое блюдо сельской Франции, мастерство Мафитта изменило до неузнаваемости. Он снял мясо лягушачьих лапок с костей, карамелизовал его в инжирном соусе и сухом вермуте, а потом подал с «бомбой» из поленты, усеянной фуа-гра и зернышками граната. Ни намека на классические ингредиенты вроде чеснока, сливочного масла или петрушки, которые обычно используют для приготовления лягушачьих лапок. Когда я спросил Мари, что она думает об обеде, она ответила на языке парижских улиц: «Zinzin. С прибабахом». И должен признаться, что неграмотная продавщица довольно точно подвела итог нашему обеду еще до того, как этот знаменитый донжуан начал лапать ее под столом.

Все это я рассказал Полю, и, пока я говорил, он становился все более и более угрюмым, как если бы каким-то образом из моей оживленной болтовни понял, что этот быстро набирающий обороты ресторатор с юга однажды станет его заклятым врагом, поскольку сдаст в архив как совершенно устаревшую классическую французскую кухню Поля, которую тот любил всем своим существом и за которую готов был стоять насмерть.

Однако Верден опомнился.

– Довольно. Мы здесь отмечаем твою вторую звезду, Гассан. А теперь допивай. Поедем на дискотеку.

Поль допил бренди и сказал:

– Вставай, д’Артаньян. Вставай. Пора нам вкусить пользующихся заслуженной славой марсельских шлюх.

Не знаю, сколько Поль потратил тогда на наше пиршество, но этот вечер оказался одним из самых памятных и приятных в моей жизни.

Через год я заезжал в Нормандии к одному из своих поставщиков и зашел в Кургене к Полю. Его жена, Анна Верден, чопорно приветствовала меня в дверях; о ней было известно, что она довольно пренебрежительно относится к друзьям Поля, не принадлежащим к высшему свету, предпочитая вместо этого тратить свои силы только на его самых знаменитых клиентов и прихлебателей. После явно прохладной встречи мадам Верден все же велела девушке проводить меня в логово Поля в глубине дома.

Я шел за горничной по коридорам буржуазного дома XIX века, все стены которого были увешаны фотографиями в рамках и вырезками, повествующими о неуклонном восхождении Поля к вершинам высокой кухни. И вдруг я заметил лист, украшенный красной восковой печатью и исписанный каракулями, наклон букв которых показался мне слегка знакомым.

Этот листок в рамке оказался брошюрой, изданной в конце 1970-х годов, и неразборчивые буквы, приписанные внизу твердой рукой, гласили: «Полю, моему дорогому другу, великому мяснику из Кургена, человеку, который однажды поразит весь мир. Так держать! Vive La Charcuterie Française! Да здравствует французское колбасное дело!»

Подписано было просто: Гертруда Маллори.


И вот наконец мы подошли к ключевому моменту. Мне было тридцать пять лет, когда «Бешеная собака» получила свою вторую звезду, а через несколько лет у меня случился творческий кризис. Я упорно работал, но топтался на месте, поскольку свежесть и пыл, с которыми я начал работать в «Бешеной собаке», в рутине трудовых будней подвыдохлись.

Признаю, за то время мы получили несколько посредственных оценок. Но прежний огонь все еще горел где-то в глубине, и, когда мне исполнилось сорок, мной овладел опасный непокой, желание добиться чего-то еще, сделать шаг вперед.

Я хотел – даже жаждал, – чтобы произошли какие-то кардинальные перемены.

Папу нашли мертвым на полу в кухне, в халате, в окружении осколков тарелок и стеклянных мисок. Тетя и местный доктор от большого ума заставили папу в возрасте семидесяти двух лет сесть на строгую диету. Он и слышать об этом не хотел. Проснувшись от громкого бурчания в животе, папа спустился в кухню глубокой ночью немного перекусить. Он открыл холодильник и засунул туда голову. Как сказал врач, он заглатывал остатки еды так быстро, что кусок куриной лапки застрял у него в горле.

Испуганный холодным куском, который мешал ему дышать, папа в панике метался по кухне, пока наконец не упал с тяжелым сердечным приступом. Судьба была милостива, и папа умер еще до того, как повалился на пол.

Все мы думали, что папа будет жить вечно, и по сей день его похороны в Люмьере представляются мне как в тумане. Семья обезумела от горя, и я сам так горевал и столько плакал, что даже не заметил, насколько немощной выглядела мадам Маллори. На нетвердых ногах она стояла на краю кладбища и опиралась на руку мсье Леблана. Я видел только кладбище, заполненное местными жителями. Пришли тысячи, некоторые – даже из Клерво-ле-Лак, и все они стояли, сняв шляпы и склонив головы в почтительной скорби.

Он их все-таки завоевал в конце концов, мой папа.

Через два месяца, спускаясь по лестнице из своей мансарды, мадам Маллори споткнулась и упала, сломав несколько ребер и обе ноги. Она умерла через несколько недель от пневмонии, прикованная к постели, в том же госпитале, в котором лечили мои ожоги двадцать лет назад.

К огромному моему стыду и печали, я так никогда и не съездил в Юра, чтобы как следует попрощаться с моей хозяйкой и наставницей, но я просто не мог этого сделать, в Париже происходило слишком много важных событий. Жизнь всегда преподносит нам неожиданные сюрпризы, и после стольких лет везения и размеренного течения, очевидно, опять наставало время для неразберихи и кутерьмы в чисто индийском стиле.

Мир, каким мы его знали, внезапно прекратил свое существование, когда с экранов телевизоров вдруг понеслись шокирующие новости об обрушении фондовых бирж по всему свету.

У экономистов могут быть собственные объяснения случившемуся в то темное время, но мне нравится думать, что это просто была реакция Вселенной на известие о том, что Аббас Хаджи и Гертруда Маллори перестали быть частью этой жизни и призваны Смертью.

Депрессия в общемировом масштабе выглядела единственной адекватной реакцией.

Глава четырнадцатая

Как-то, двадцать лет спустя после моего переезда в Париж, в субботу, я стоял на рынке площади Мобер, покупая пару превосходных импортных манго, завернутых в фиолетовую папиросную бумагу и аккуратно, как редкие орхидеи, запакованных в деревянную коробку, – и тут мне на сотовый позвонила сестра и сообщила, что Поль Верден погиб в автомобильной катастрофе.

Мехтаб позвонила мне как раз тогда, когда я передавал деньги кассиру, стоявшему под навесом, и я не мог ответить ей. Моя сестра продолжала тараторить высоким, срывающимся от волнения голосом, как обычно не скрывая страшных подробностей:

– Его нашли под обрывом, прямо рядом с Кургеном. Мертвого. Вот прямо так. Машина – в лепешку. Гассан? Ты меня слушаешь?

Продавщица, стоявшая за прилавком с фруктами, протянула мне сдачу.

– Я не могу говорить сейчас, – сказал я и отрубил связь.

Какое-то время я стоял, отупев от потрясения, гадая, что с нами теперь будет. Похоже, приближался конец света, и бессмысленное и унылое выражение «конец эпохи» назойливо вертелось у меня в голове.

Однако остановить Париж невозможно, и бойкая торговля на рынке площади Мобер шла своим ходом. Наступило начало мая. На меня то и дело налетали молодые парочки с авоськами, набитыми луком и кусками весеннего барашка. Какой-то модный мотороллер раздраженно сигналил мне, а я стоял как вкопанный, и в итоге он аккуратно объехал меня.

В моей памяти странным образом сохранились отдельные фрагменты того дня: полицейские на роликах, евшие слойки с сыром, – хлопья теста падали на их голубые рубашки; золотистые цыплята, вертящиеся в гриле с пожелтевшими от жира стеклянными стенками. Воздух рынка благоухал зрелым сыром конте, а напротив меня на тротуаре стояла большая плетеная корзина с винными бутылками из виноградника Мендоза в Аргентине. Из транса меня не могли вывести даже африканцы, торговавшие вразнос турецким и иранским шафраном (в обычных обстоятельствах шафран был моей слабостью) в стеклянных пузырьках вроде тех, в которых бывает кокаин. Я так и стоял посреди улицы, вросший в мостовую, как чертополох в каменистую почву.

От этой мысли было невозможно отделаться: с Полем Верденом умерла одна из мощных ветвей классической французской кухни. Он был одним из последних ее рыцарей.

Именно в тот момент какая-то вздорная старуха со сморщенным лицом налетела на меня – нарочно, я полагаю, – и я неожиданно вышел из себя. Я сильно оттолкнул ее, и она поспешно ретировалась, крича: «Sale Arabe!»

Ругательство этой женщины – «грязный араб» – резко вернуло меня к реальности улицы Карм, и я словно впервые заметил безразличие окружавших меня на рынке парижан. Они вели себя настолько бесцеремонно и неуважительно, как будто случившееся было совершенно не важно.

Я был глубоко оскорблен. Поль был общенациональным достоянием, и даже я, иностранец, знал, что в этот час колокола Пантеона на холме должны были звонить в ознаменование великого горя, постигшего Францию. И все же его уход из этого мира был отмечен разве что типично французским пожатием плеч. Но возможно, этого следовало ожидать. Всего несколько недель назад кулинарный путеводитель «Го Мийо» выставил Полю вместо его девятнадцати пятнадцать баллов из двадцати, грубо напомнив об увлеченности сегодняшних критиков и клиентов кулинарным кубизмом Шарля Мафитта.

Мне, с учетом моего происхождения, должна была бы нравиться космополитичная кухня Мафитта, которая буквально упивалась сочетаниями наиболее причудливых ингредиентов из самых экзотических уголков света, однако если я и склонялся в сторону какой-то кулинарной школы, то это был французский классицизм Поля. Творения, выходившие из «лаборатории» Шарля Мафитта, были весьма оригинальны, изобретательны, подчас потрясающи, но я ничего не мог с собой поделать. Мне казалось, что его кулинарные затеи являлись в конечном итоге торжеством формы над содержанием. И все же нельзя было отрицать, что в последние годы именно его «лабораторный» стиль приготовления блюд задел чувствительную струну как критиков, так и публики, и, нравилось мне это или нет, классические, вычурные блюда Поля вышли из моды и казались в свете новых веяний безнадежно отсталыми. Но Поль весь был плоть и кровь, и до мозга костей был за содержание, а не за форму, и лично мне, как я тогда понял, будет очень его не хватать.

Но все было кончено. Как я ни отупел от горя в то субботнее утро, я понимал, что мне ничего не остается, кроме как вернуться домой, позвонить вдове Поля и выразить ей свои соболезнования.

С манго под мышкой, не в силах избавиться от ощущения утраты (правда, довольно абстрактного), я направился обратно в «Бешеную собаку» вверх по улице Валетт.

Я брел вверх по холму мимо плоского фасада многоквартирного дома на улице Карм, символизировавшего послевоенный подъем французского социализма. Я прошел мимо веревки, протянутой между двумя балконами, на которой висели детские штанишки. И в этот момент женщина на первом этаже довольно пролетарского здания распахнула окно кухни и оттуда пахнуло рубцом по-кански, стоявшим у нее на плите в чугунной латке.

Этот грубый, земной запах рубца с луком вызвал из глубин моего сознания образ Поля – не удостоенного трех звезд ресторатора, шеф-повара Вердена, а просто моего друга Поля.

Я вспомнил, как несколько лет назад Поль хотел проехаться по Эльзасу, на границе с Германией, чтобы познакомиться с тамошними поставщиками и попробовать местную кухню. Не желая ехать один, он уговорил меня отправиться с ним. Поль вел серебристый «мерседес» по сельской местности на бешеной скорости. То, с какой маниакальной решимостью он требовал от нас следования его плану, было для меня слишком. После бессчетных визитов на отдаленные фермы, куда приходилось добираться по грязным дорогам, то поднимающимся на холмы, то ныряющим в низины, и где мы пробовали очередной гевюрцтраминер, мед с тимьяном или копченую колбасу, – я взбунтовался.

– Хватит! – заорал я и ледяным тоном добавил, что дальше не поеду ни на какую ферму, если Поль не согласится остановиться где-нибудь, чтобы спокойно и не спеша поесть.

Поль, потрясенный нехарактерной для меня твердостью, быстро согласился на мои условия, и мы въехали в сонную деревушку, название которой я забыл.

Но я помню трактир, в котором мы ели. Там было дымно, стены были облицованы темными панелями, а у цинковой барной стойки вокруг бутылей с вином сгрудились несколько местных. Там пахло подгнившим деревом и пролитым пастисом. Мы заняли столик в глубине, под зеркалом в пятнах из-за отслоившейся амальгамы. Скучающий молодой человек с сигаретой «Житан» во рту подошел и принял наш заказ. Какая-то старуха в грязном домашнем платье сновала между обеденным залом и кухней.

Мы с Полем заказали сегодняшнее фирменное блюдо – рубец, – которое нам подали в мисках с обколотыми краями, довольно бесцеремонно поставив их перед нами с громким стуком. Мы ели молча, обмакивая в подливку куски сельского хлеба с толстой коркой и запивая все это местным пино-гри, громко прихлебывая его из стеклянных стаканчиков, стоявших, как коренастые, приземистые крестьяне, у наших локтей.

Поль отодвинул свою опустевшую миску и довольно вздохнул. На подбородке у него была капелька соуса, словно родинка, и я тут же заметил, что заботы, которые прежде так явно читались в складках его лица, мигом испарились, как по волшебству.

– Никогда, ни в одном трехзвездочном ресторане Франции не получишь ничего вкуснее, – сказал он. – Мы бьемся и бьемся до изнеможения, и при этом, если быть честным, ни одно из наших блюд никогда не сравнится с этим – с миской простого рагу из рубца. Прав я, Гассан?

– Вы правы, Поль.

Только тогда, когда я вспомнил эту сцену, я наконец полностью осознал непостижимый факт гибели моего друга и ощутил всю глубину утраты, которую принесла с собой эта немыслимая трагедия.

Поля больше не было.

И вот, на полдороге к своему ресторану, посреди улицы Валетт, мое существо потребовало поднести особую символическую дань шеф-повару Вердену. Я почувствовал насыщенный вкус его блюда из раков, настоящего шедевра из тонких, как бумага, ломтиков зажаренной на гриле гусиной печенки, переложенных розовым, как женские половые губы, мясом пресноводных раков.


На следующее утро меня разбудили скворцы, щебетавшие у моего окна. Однако, спустив ноги с кровати, я почувствовал себя так, будто меня ударили молотком. Все недавние потери, коллапс старого экономического устройства, который мы ежедневно наблюдали в новостях, все эти смерти и разрушения словно проникли в меня до самых костей. Я был в полном изнеможении, едва передвигал ноги и, выйдя из дома, понял, что придется остановиться в местной забегаловке «Контрэскарп» на рю Ласепед и выпить еще одну чашку кофе, прежде чем идти в ресторан.

За моим обычным столиком под зеленым тентом закусочной уже сидел знакомый мне Марк Брессье, распорядитель обеденного зала из трехзвездочного «Арпеж». Он ел омлет и кивнул мне, когда я отодвинул стул для себя.

В это время дня туристов в «Контрэскарп» еще не было; я заказал у проходившего мимо официанта двойной кофе и бриош. Уличный подметальщик объезжал на гудевшем зеленом грузовичке вокруг стоявшего посереди площади фонтана, обдавая мостовую водой под давлением и смывая собачье дерьмо и сигаретные окурки в канаву. Немного дальше под кустом спал клошар, положив косматую седую голову на вытянутую руку, совершенно не ведая, что к нему направляется поливальная машина.

Андре Пико, chef-patron заведения на Монпарнасе, тоже отодвинул для себя стул, когда напротив, в баре, вдруг распахнули ставни. Этот звук спугнул стаю голубей, и они взмыли над домами.

– Привет, Гассан. Как дела, Марк?

– Привет, Андре!

Мы не могли говорить ни о чем, кроме смерти Поля. Андре короткими пальцами ловко тыкал в кнопки сотового, чтобы прочесть нам последние заметки о нем. Не все было ясно с этим несчастным случаем. На шоссе не было следов торможения – это означало, что он не пытался остановиться перед краем обрыва, а машина только что прошла техосмотр, так что потерю управления никак нельзя было объяснить техническими неполадками, тем более на дороге, которую Поль знал как свои пять пальцев. Более того, свидетель – фермер, живущий через дорогу, – сказал, что было похоже, будто машина прибавила газу, а не затормозила перед тем, как направиться к краю утеса и сорваться с обрыва. Расследование продолжалось.

– Все еще не могу поверить. Казалось, он так полон жизни!

– А ты что думаешь, Гассан? Вы с ним были друзьями.

Я, как это принято у французов, пожал плечами.

– Для меня он был такой же загадкой, как для вас.

Мы перешли к обсуждению предстоящей демонстрации против особого налога на добавленную стоимость, предусмотренного для ресторанов, – предмету, весьма занимавшему наш мир в то время.

– Гассан, приди, пожалуйста! – попросил Пико. – Как директор коммерческого синдиката бакалеи и гастрономии, я должен предоставить демонстрантов. Пожалуйста! И приводи своих.

– Мы все должны выступить, – добавил Брессье.

– Хорошо, я буду. Обещаю.

Было пора идти. Я пожал им руки, пересек площадь и отметил, что закрылись еще два заведения – парфюмерный магазин и закусочная, где подавали сэндвичи. Идя по крутой улице Декарта, я вынужден был обойти целый склад из покрытых брезентом картин, которые привезли в галерею на Левом берегу; грузчики и служащие галереи много кричали и размахивали руками, и я вспомнил, как мы с Полем провели как-то целый день в Музее Орсе, как он сказал тогда, «в охоте за вдохновением».

Он был в тот день в великолепной форме, само обаяние, и мы прекрасно провели вместе время, даже несмотря на то, что передвигались по музею с разной скоростью. Обычно я успевал осмотреть только один угол, а серебряная голова Поля уже виднелась в следующем зале.

В какой-то момент я оказался один перед «Трапезой» Гогена, написанной вскоре после прибытия великого художника на Таити. По мнению критиков, это не лучшая его картина, но я хорошо помнил крайнюю ее простоту – три туземца, бананы, миски на столе. Эта картина потрясла меня, она заставила меня понять, что лишь настоящий мастер может отбросить всю показную художественность и эффекты и оставить на тарелке самые простые продукты в их первозданной чистоте.

Поль возвращался за мной, полный энтузиазма, как ребенок, чтобы сказать, что я «должен» посмотреть картину такого-то и такого-то в следующем зале, и уходил только тогда, когда я обещал ему так и сделать. Потом, однако, Поль пропал, и его не было видно, пока я наконец-то не нагнал его на третьем этаже музея.

Он стоял как вкопанный перед какой-то картиной, втиснутой в дальний левый угол величественной гостиной. Не знаю, сколько он стоял там; он даже не пошевелился, когда я встал рядом с ним, но продолжал без всякого выражения на лице глядеть на картину, которая, казалось, совершенно завладела его воображением.

Я тогда подумал, что картина эта не особенно хороша, но теперь, когда вспоминаю, она отчетливо встает у меня перед глазами. На ней были изображены бородатый король на троне и прижавшаяся к нему жена. Оба они были потрясены, и каждый гадал, что с ними будет. Огромная серая стена за ними уходила, казалось, в бесконечность. Перед смятенной четой на полу лежала церемониальная церковная свеча, погашенная и брошенная. Картина принадлежавшая кисти Жана Поля Лорана, называлась просто: «Отлучение от церкви Робера Благочестивого».

Прошло несколько минут, а Верден, казалось, так и не замечал меня, даже когда я кашлянул, переминаясь с ноги на ногу. Пришлось его окликнуть:

– Поль?

Он дважды сморгнул и обернулся.

– Готов? Боже мой, с тобой ходить все равно что со старухой, ты так медленно тащишься! Что, если нам теперь немного выпить? Я знаю неподалеку один маленький бар.


Я проскользнул в парадную дверь «Бешеной собаки». Мой метрдотель Жак стоял у стола в холле, выкладывая пирамиду из белых персиков, только что полученных из Севильи. Освещенный специальной лампой стол был первым, что посетители видели, входя в темный холл ресторана, и каждый день мы заново накрывали его соблазнительными фруктами – свежими фигами, ананасами, манго, яркими мисками с ягодами. Среди гор роскошных фруктов мы часто ставили тарелку с потемневшими от дыма колбасами или нежными и воздушными свежими слойками, сложенными в горку под гладким стеклянным колпаком, – словом, делали все возможное, создавая такой контраст оттенков и текстур, чтобы от него потекли слюнки. Единственными постоянными экспонатами были чучело фазана с двумя блестящими стеклянными глазками и длинным хвостом, который величественно подметал полированное грушевое дерево стола, и две старинные медные кастрюли с крышками кованого серебра, расставленные в стратегически выверенных местах.

Жак, одетый в синий английский костюм, увенчал пирамиду последним персиком и обернулся ко мне как раз тогда, когда я аккуратно закрывал входную дверь.

– Шеф! Вы не поверите. Я их раскусил. Я знаю, кто они.

Меня опять накрыло всепоглощающее ощущение усталости.

– Та молодая парочка. Я уверен.

Жак заставил меня подойти к подиуму и посмотреть в его толстый кожаный альбом, где лежала куча наспех сделанных снимков.

– Видите? Все здесь. Смотрите.

Обычно столь элегантный и сдержанный, Жак терял всякое чувство меры, когда дело касалось ресторанных критиков. Он испытывал к ним омерзение. Целью его жизни было разоблачать анонимных критиков «Мишлен», которые тайком инспектировали рестораны и раздавали столь желанные звезды. Последние несколько лет его метод состоял в том, чтобы фотографировать предполагаемых критиков в холле, когда они выходили из ресторана. Потом он носил свое досье с фотографиями «подозреваемых» в рестораны, которые «Мишлен» отмечал значком «Биб Гурман», недорогие брассерии и бистро, любимые его инспекторами, куда те в выходные водили свои семьи, согласно их собственному признанию, напечатанному в том же справочнике.

Уже несколько лет в свободное время Жак систематически обедал в скромных ресторанах со значком «Биб Гурман», сравнивая сидевших в обеденном зале со снимками из своей коллекции. Это было, разумеется, полным безумием – все равно что искать иголку в стоге сена, и теперь у него в первый раз хоть что-то совпало.

– Посмотрите. Одна и та же молодая пара. Они обедали здесь четвертого числа. И вот они опять, через четыре дня, в «Жеро» в шестнадцатом округе. Я уверен, они инспектора «Мишлен». У него довольно высокомерный вид, как вам кажется?

– Да, возможно, но…

– Ну, я в этом уверен.

– Вообще-то это сын и невестка шеф-повара Дюбоне из Тулузы. Они приехали в Париж на разведку, собираются открыть бистро. Я сам их послал в «Жеро».

Жак сник.

Я попытался сочувственно улыбнуться ему, но искренней улыбки у меня не вышло, и я быстро ушел, не дав ему развить очередные маниакальные идеи.

Цветочные композиции с жасмином для центральной гостиной я заказывал «У Антуана» в шестом округе. Они были расставлены среди моря столиков с таким расчетом, чтобы равномерно наполнять помещение нежным ароматом. Фарфор в «Бешеной собаке» был сделан по моему эскизу у Кристиана Лепажа; тяжелое столовое серебро также было изготовлено согласно моим инструкциям на маленькой семейной фабрике в Англии, в Шеффилде. Бокалы и рюмки из мозерского стекла выдувались вручную на севере Богемии. Скатерти и салфетки, плотные, белоснежные, не фабричного производства откуда-нибудь из Нормандии, а прибыли с Мадагаскара и были вышиты вручную женщинами Антананариво. Все, что видели гости, – от бокалов для вина до ручек фирмы «Каран д’Аш», которыми они подписывали счет, было украшено эмблемой «Бешеной собаки» – крохотным лающим бульдогом. Мадам Маллори научила меня тому, что ресторан создают именно подобные детали, и никто не упрекнет меня в том, что я не усвоил урока, потому что я даже приставил к каждому столу по низенькой табуреточке красного дерева, куда женщины могли бы ставить свои бесценные сумочки.

Официанты расправляли скатерти, энергично встряхивая их, а потом застилали столы. Из скрытых динамиков еле слышно доносилось фортепьяно – «What Am I Here f or?» Дюка Эллингтона. Комми около буфета протирал хрусталь. Он увидел, как я осматриваю обеденный зал, стоя в затемненном крыле ресторана, и почтительно кивнул мне. Граненый бокал сверкнул в его руках.

– Здравствуйте, шеф! – крикнули мне несколько официантов, пока я шел через обеденный зал.

Я помахал им в ответ и направился в кухню.

Шеф-повар Серж стоял у газовой плиты, держа через полотенце обеими руками ручку тяжелой чугунной сковороды, и выливал из нее в керамическую миску гусиный жир. На кухне резко пахло свеженарезанным луком-шалотом и кипящим рыбным бульоном. Жан Люк, шестнадцатилетний подмастерье с какой-то фермы в Нормандии, стоял рядом, пока Серж не рявкнул:

– Надень рукавицу и помоги!

Подмастерье опешил от такой неожиданной команды, завертелся в панике, но Люка, мой комми, уже стоял рядом с ним наготове и выручил его, подав прихватку-рукавицу.

Честный парень сунул руку в рукавицу, но вдруг заорал и затряс рукой, так что прихватка слетела у него с руки. Из нее вывалились овечьи кишки. Все работавшие на кухне тут же расхохотались, а громче всех – краснорожий Серж, который смеялся так, что все тело его тряслось и ему даже пришлось ухватиться за край кухонного стола, чтобы удержать равновесие. Подмастерье постарался улыбнуться и сделать вид, что оценил шутку, но выглядел при этом болезненно бледным – кроме оттопыренных ушей пурпурно-красного цвета. Так Серж и объезжал новичков – разыгрывая их и надирая им уши.

У меня не было настроения для шуточек Сержа, и я ушел из кухни, поднялся по винтовой лестнице к своему кабинету и кабинетам бухгалтеров на втором этаже.

Одна из моих бухгалтеров, Максин, с волосами, уложенными в узел на макушке, радостно улыбнулась мне, пока я топал по ступеням, и только собиралась, похоже, сказать мне что-нибудь милое и кокетливое, но в этот момент Мехтаб, сидевшая за столом в глубине комнаты, спросила:

– Разве вы не закончили баланс за предыдущий месяц? Господи, Максин, поторопитесь.

Максин обернулась к моей сестре и резко воскликнула:

– Вы мне дали его два дня назад, Мехтаб. Сначала передаете мне документы с опозданием, а потом напускаетесь на меня. Это нечестно. Закончу так быстро, как только смогу.

Я втянул голову в плечи и помахал им обеим рукой, потом быстро зашел к себе в кабинет и захлопнул дверь.

Наконец-то оставшись в одиночестве, я рухнул на вращающееся кресло за письменным столом.

Несколько минут я смотрел на коллекцию старинных кулинарных книг, принадлежавшую мадам Маллори. Этот бесценный архив она завещала мне, и теперь он занимал у меня половину кабинета, от пола до потолка. Потом смотрел на заметки Огюста Эскофье, наброски великого повара к обеду в ресторане «Савой» 1893 года, которые я купил на аукционе «Кристи», – они в аккуратной рамке стояли на моем столе. Я посмотрел на забавную благодарственную записку, начертанную рукой президента Саркози; она висела у двери рядом с почетным дипломом «Эколь отельер де Лозанн». Я смотрел на все эти дорогие моему сердцу предметы, всегда доставлявшие мне такую радость, и все равно не мог укрыться от действительности.

Руки у меня дрожали.

Мне было нехорошо.

Глава пятнадцатая

– Я в ярости. Просто в ярости.

Мадам Верден, шокированная собственной горячностью, быстро переключила свое внимание на кофейный столик и налила нам дымящегося чаю из фарфорового чайника, некогда принадлежавшего ее бабке. Она сидела на краешке белого шелкового дивана, украшенного изысканно вышитыми райскими птицами. Разгневанная женщина в облаке черного шифона сидела так, будто проглотила аршин; ее волосы были убраны в замысловатый кокон из скрученных тонких прядей, как если бы повар поднес паяльную лампу к сахарной голове и вплел в ее волосы тончайшие карамельные нити.

Через застекленные двери за спиной вдовы мне был виден пышный сад – камелии, дубравник и голубика, – и я прилагал все усилия к тому, чтобы очаровательный вид за ее плечом не отвлекал меня. Однако я должен сознаться, что не преуспел – зяблики и белки сновали вокруг птичьей кормушки, а стайка монархов порхала вокруг лиловой дымки буддлеи. Все это было гораздо притягательнее унылой гостиной мадам Верден, где так остро ощущалась смерть Поля, где был такой холодный каменный пол и приглушенное из-за траура освещение.

– Я никогда не прощу его и, когда Господь призовет меня, на небесах заставлю Поля заплатить за то, что он сделал. Обещаю вам, мой невозможный муж получит от меня хороший выговор. Или еще что похуже.

Костлявыми белыми пальцами она старалась удержать ручку чайника.

– Один кусочек или два?

– Два, и молока, пожалуйста.

Вдова подала мне чашку, налила себе, и в течение нескольких неловких минут мы сидели молча. Единственным звуком в комнате было позвякивание серебряных ложечек, которыми мы оба молча помешивали чай.

– Они все еще не уверены в том, как все случилось? Он не оставил записки? Она потом не нашлась?

– Нет! – горько сказала мадам Верден. – Завещание составлено несколько лет назад, а предсмертной записки не было. Может быть, он покончил с собой. А может быть, и нет. Мы, видимо, никогда не узнаем об этом точно.

Я сжал губы. Старомодная манера изъясняться, которой придерживалась мадам Верден, всегда казалась мне нарочитой попыткой дать друзьям Поля понять, что она была более «высокого» происхождения, нежели ее муж, самостоятельно выбившийся из низов.

– Но мне кажется, я знаю, почему Поль умер.

– Знаете?

– Да. Его убили инспектора «Го Мийо» и мишленовского справочника. Его кровь на их руках… Если полиция установит, что Поль покончил с собой и мне откажут в выплате страховки, я подам на них в суд и отсужу все до последнего сантима. Я уже консультируюсь со своими адвокатами.

– Простите, я не понимаю.

Мадам Верден какое-то время смотрела на меня без всякого выражения, потом поставила чашку с блюдцем на салфеточку рядом с подарочным изданием о садах этрусков. Она наклонилась вперед и потерла ладонью столик, как если бы нашла на нем влажное пятно.

– Ну, мсье, – наконец сказала она, – вы, похоже, единственный из друзей Поля, который не знал, что в следующем выпуске справочника Полю собирались оставить только две звезды. За день до смерти ему позвонил репортер из «Фигаро» и попросил прокомментировать эту новость. И до того, конечно, ходили слухи, но репортер подтвердил наши худшие ожидания: мсье Барто, генеральный директор «Справочника Мишлен», лично одобрил решение его инспекторов. Таким образом, прямо или косвенно, но именно это совершенно неоправданное и вздорное решение Барто и его комитета и привело к смерти Поля. В этом я уверена. Он был бессилен против их оценки. Видели бы вы его в эти последние недели, после того как «Го Мийо» отобрал у него четыре балла. Он был просто уничтожен. Совершенно потерял надежду. И знаете, как только опубликовали новый рейтинг «Го Мийо», посещаемость ресторана сразу же упала. Как подумаю об этом, так прихожу в ярость. Но вы увидите. Я преподам «Го Мийо» и этому типу Барто пару уроков. Я считаю, что они лично виновны в смерти Поля.

– Я не знал. Мне так жаль.

В комнате опять воцарилось молчание.

Однако изогнутые брови мадам Верден, тонко подрисованные карандашом, и просительное выражение ее лица показывали, что она хочет, чтобы я сказал еще что-нибудь, и я, волнуясь, добавил:

– Конечно, критики были абсолютно не правы. Без сомнения. Если я могу чем-то помочь, пожалуйста, скажите. Вы знаете, как я восхищался Полем…

– О, вы так добры. Да. Дайте подумать… Мы собираем мнения его коллег. Часть подготовительной работы перед подачей жалобы.

Но ее поджатые губы явственно давали понять, что мои две звезды еще не делали меня достаточно влиятельным лицом для выполнения такой важной задачи и что у нее была относительно меня какая-то другая мысль.

– Но я не думаю, что это будет наилучшим применением вашим талантам, – наконец сказала она.

Я взглянул на часы. Если я уйду в течение десяти минут, то попаду в час пик, но все равно успею в ресторан к вечерней смене.

– Мадам Верден, я полагаю, что вы пригласили меня сюда по какой-то конкретной причине, правда? Говорите свободно. Мы друзья, и вы должны знать, что я хочу оказать услугу Полю. Что бы это ни было, если, конечно, это в моих силах…

– Я действительно пригласила вас не просто так. Вы очень проницательны.

– Говорите.

– Мы будем проводить панихиду по моему покойному мужу.

– Конечно.

– Таково было желание Поля. В своем завещании он оставил четкие инструкции, в которых говорится, что он хочет пригласить на обед после своей смерти сто друзей. Он даже выделил деньги на специальном счету, предназначенные для проведения этого обеда. Вы, должно быть, знаете, что Поль всегда был немного странным человеком, и мы должны интерпретировать слово «друзья» свободно. Список гостей, приложенный к его завещанию, – это в действительности просто справочник французской высокой кухни, там все лучшие повара, гурманы и критики. Все они приглашены проводить его в последний путь, несмотря на то что большинство из них он терпеть не мог… Честно говоря, довольно странная идея.

Маска слетела с ее лица, и горе, вызванное трагической смертью ее мужа, вдруг захлестнуло Анну Верден. Несколько мгновений она молчала.

– Скажите мне, разве приглашают всех своих врагов на собственные похороны? Я просто не понимаю этого. Это какое-то стремление порисоваться, уже находясь на том свете. Но я не знаю. Просто не знаю. По правде говоря, я никогда по-настоящему не понимала мужа, ни при жизни, ни после смерти.

Тогда, в первый и единственный раз, я увидел то, что скрывалось под внешней холодностью этой женщины. Растерянное выражение ее лица, боль, которую она испытывала от своего непонимания, – все это глубоко тронуло меня, и я инстинктивно потянулся к ней через столик, чтобы пожать ее руку.

Ей это не понравилось совсем, потому что она тут же отдернула руку, испуганная этим телесным контактом, и стала искать у себя в рукаве носовой платок, чтобы скрыть смущение.

– Однако это последнее желание Поля, и я его исполню.

Она промокнула уголки глаз, высморкалась и сунула платок обратно в шифоновый рукав.

– Итак, в своей инструкции по проведению панихиды Поль хочет, цитирую: «…чтобы моими проводами занимался самый талантливый шеф-повар Франции».

Она взглянула на меня. Я посмотрел на нее.

– И?

– Ну, очевидно, он имел в виду вас. Я, если позволите мне быть откровенной, не совсем понимаю, чем вы его так привлекли, – у вас ведь только две звезды, так? Но он как-то сказал мне, что вы с ним были единственными подлинными мастерами во всей Франции. Когда я спросила, что он имеет в виду, он сказал что-то о том, что вы двое единственные, кто по-настоящему понимает кулинарию, и что только вы двое, возможно, можете «спасти французскую кухню от себя самой».

Такая напыщенная, нелепая фраза. Это было так похоже на Поля. Однако его вдова робко улыбнулась и на этот раз, несмотря на то что произошло пару минут назад, сама коснулась моей руки.

– Гассан (можно я буду называть вас так?), вы не могли бы заняться обедом в память Поля? Не могли бы вы сделать это для меня? Будет таким облегчением знать, что организация этого обеда будет в ваших умелых руках. Конечно, вы не должны сами готовить, вы должны быть в обеденном зале вместе со всеми нами, но было бы чудесно, если бы вы смогли проконтролировать составление меню, как хотел Поль. Я не слишком многого прошу?

– Конечно, нет. Это честь для меня, Анна. Считайте, что дело уже сделано.

– Вы так добры. Это такое облегчение. Представьте себе, обед для сотни гурманов. Как можно было взвалить такой груз на вдову! Я просто не в том состоянии, чтобы организовывать подобные вещи.

Мы встали и сдержанно обнялись, и я вновь выразил свои соболезнования, а потом пошел к парадной двери так быстро, как мог, чтобы не показаться при этом грубым.

– Я дам вам знать о дате проведения панихиды, – сказала она мне вслед.

Я поспешил по гравийной дорожке к своему потрепанному «пежо», а она продолжала говорить с порога, пока я искал ключи:

– Поль любил вас, Гассан. Он как-то сказал мне, что вы с ним сделаны из одного теста. Мне показалось, что с учетом вашей профессии это звучит особенно остроумно. Думаю, глядя на вас, он видел самого себя в молодости…

Я сел, захлопнул дверь машины, неловко поднял руку на прощание и рванул с места так резко, что, думаю, попал в мадам Верден гравием, вылетевшим из-под колес. По пути в Париж – по проселочным дорогам Нормандии, через парижские предместья, потом через окраины, потом через череду светофоров к центру города – я мог думать только о гибели Поля, случайной или намеренной.

Я совсем не похож на вас, Поль. Совсем не похож.


В тот роковой день в столицу прибыли рестораторы со всей Франции (по оценкам газетчиков – двадцать пять тысяч человек). Вначале мы собрались у Триумфальной арки. Атмосфера была праздничная, даже несмотря на то, что над головами у нас, как сгущающиеся грозовые тучи, висели вертолеты прессы и полиции. Молодые и красивые повара в белоснежных накрахмаленных колпаках возвышались над нами, стоя на ходулях, – они были в авангарде демонстрации, а мы все выстроились за ними ровными рядами. Тут и там над быстро собиравшейся толпой поднимали яркие плакаты – карикатуры, изображающие похожих на свиней политиков и тощих поваров, перечеркнутые красным цифры 19,6, обозначавшие новый налог на добавленную стоимость, надписи «Нет НДС!». Организаторы в красных фартуках с мегафонами в руках отдавали приказы, стоя по краям шеренг.

У нас были причины выйти на улицы. «Макдоналдс», по каким-то извращенным политическим соображениям, был полностью освобожден от налогов, а достойные французские рестораны вроде «Бешеной собаки» должны были добавлять к каждому счету 19,6 % НДС. Таким образом, обед в моем двухзвездочном ресторане, без вина, но с учетом трудоемкого обслуживания, которым по праву славится высокая кухня, стоил в среднем 350 евро на человека. Как вы можете себе представить, общее число клиентов, готовых заплатить столько за обед, было весьма ограниченно и быстро сокращалось. В последние годы этот налог отменили, но теперь ввели снова. Введение НДС в сочетании с кризисом вело к разорению, и уже несколько широко известных рес торанов, например знаменитая «Мирабель» в восьмом округе, обанкротились из-за него.

Это было уже слишком. Мы должны были нанести ответный удар.

Персонал «Бешеной собаки» был представлен в этой двадцатипятитысячной толпе довольно полно. Серж и Жак, моя правая рука и моя левая рука, оба стояли почти в голове колонны, держась за руки, готовые пройти по Елисейским Полям, как живой таран. Я был тронут, когда увидел рядом с ними моего кондитера Сюзанну, двух помощников шеф-повара и четырех официантов, готовых принять участие в протесте. Мехтаб прийти отказалась. Для нее мы все были большевиками, но наш бухгалтер Максин, под руку с нашим официантом Абдулом, тоже пришла и то и дело высматривала меня в толпе. Пришел даже подмастерье Жан Люк, несмотря на то что у него был выходной. Я был растроган серьезным выражением его лица и подошел пожать юноше руку и поблагодарить его.

– Шеф! – крикнула мне Сюзанна, помахав рукой над головами демонстрантов. – А тут весело!

Я был в этом не совсем уверен. Мы, иммигранты, инстинктивно предпочитаем не высовываться. Не нагнетать обстановку. Более того, мое беспокойство только увеличилось утром, когда я встретил графа де Нанси Сельера. Граф со своим белым уэст-хайленд-терьером направлялся на ежедневную прогулку в Ботанический сад. Я налетел на них на углу улицы Эколь, как раз тогда, когда собачка сделала свои дела в канаве и с видом победителя засыпала свои испражнения воображаемой землей, аристократично подрыгивая задними лапками.

Пожилой граф наклонился к ней и заворковал:

– Прекрасно, Альфи!

Потом достал из нагрудного кармана платок, чтобы промокнуть собачке попу. Это был, конечно, довольно неловкий момент для того, чтобы обратиться к гурману-банкиру, но я подумал, что еще более грубым будет сделать вид, что я его не заметил, поэтому откашлялся и сказал:

– Bonjour, Monsieur Le Comte! Добрый день, господин граф!

Аристократ выпрямился и оглянулся по сторонам.

– А-а, это вы… Идете маршировать по улицам вместе с пролетариатом?

– Прошу вас, не говорите об этом так, господин граф. Мы хотим, чтобы понизили налоги.

– Ну, я вас не виню, – сказал граф, хлопая по карманам и притворяясь, что ищет полиэтиленовый пакет. – Возможно, все мы должны делать то же самое. Мой предок, Жан Батист Кольбер, министр финансов Людовика Четырнадцатого, однажды заметил – и очень разумно, должен я сказать, – что налогообложение есть искусство «выщипывать как можно больше перьев, вызывая при этом как можно меньше шипения». Современные политики в этом ничего не понимают. Они себя показали грубыми и жадными, как провинциальные мясники.

Граф оставил без внимания экскременты своей собаки, несмотря на то что знак, предписывавший парижанам убирать за своими животными, стоял прямо перед нами, и добавил задумчиво, когда мы пошли дальше:

– Будьте очень осторожны. Правительство разгонит эту демонстрацию. Будьте уверены. Не умеют они изящно решать такие проблемы.

В половине одиннадцатого утра толпа демонстрантов у Триумфальной арки как будто собралась окончательно, и мы двинулись вперед, держась за руки и скандируя по команде из мегафона, под звуки африканских барабанов и свист. Пока мы шли по Елисейским Полям, я оглядел все это людское море, украшенное транспарантами и плакатами, и увидел, что в соседних рядах шли и Ален Дюкасс, и Жоэль Робюшон. Я был в буквальном смысле слова окружен цветом французской гастрономии. Настроение в толпе было самое добродушное.

Предостережение графа де Нанси вдруг показалась слишком мрачным, драматичным и неуместным. Сияло солнце. Полицейские скучали. Рядом с французскими зеваками стояли богатые семьи из Саудовской Аравии и Кувейта, женщины в парандже, стайки детишек у их ног – все стояли вдоль Елисейских Полей и махали нам.

Меньше чем через час первые ряды демонстрантов дошли до противоположного берега Сены и оказались перед зданием Национального собрания. Там, как мы и ожидали, нас остановила фаланга полицейских в касках и со щитами, стоявшая за импровизированной полукруглой загородкой из стальных решеток – эта загородка не давала протестующим подняться на ступени Национального собрания и помешать работе парламента. Однако перед загородкой была установлена сцена с трибуной и микрофоном, и следующим запланированным этапом демонстрации должны были стать речи.

Мы, находившиеся в средней части колонны, намеревались продвинуться вперед, однако когда мы проходили площадь Согласия и уже собирались перейти через мост, из сада Тюильри позади нас выбежала целая толпа анархистов с повязками на лицах. Они замешались в наши ряды.

Не могу сказать точно, что произошло дальше, но в полицию вдруг полетели камни, бутылки с коктейлем Молотова и петарды. Полиция, вооруженная дубинками и щитами, тут же бросилась вперед и начала теснить нас обратно через мост.

В толпе закричали, мост заволокло дымом слезоточивого газа, подожженные машины взрывались, с ужасным треском опускались дубинки полицейских на головы демонстрантов.

Мы оказались в ловушке, с одной стороны поджимаемые полицией, с другой – анархистами.

Бой продлился недолго, и никто из моих людей не пострадал, как, впрочем, и никто из тех, кого я знал лично. В прессе сообщили, что девяносто демонстрантов из двадцати пяти тысяч и восемь полицейских были доставлены в больницы и что было подожжено и уничтожено одиннадцать машин.

Однако испытанный нами ужас: окровавленные головы, слепящий дым и пронзительные крики, – все это потрясало до глубины души, поражало и отрезвляло. Этот ужас пробудил во мне первобытный страх из прошлого, страх перед озаряемой светом факелов толпой, шедшей по Нипиан-Си-роуд. Когда я увидел конных полицейских, которые врезались в толпу, размахивая дубинками, меня охватил животный ужас. Я схватил за руку стоявшего рядом Жана Люка и заставил его повернуть вместе со мной и побежать против хода движения толпы к площади Согласия, навстречу наступавшим анархистам.

Последние в итоге оттеснили нас в сторону, на ступени, ведущие к реке, где, по счастливой случайности, под мостом была пришвартована баржа. Находившаяся на борту чета пожилых хиппи уже разматывала веревки, чтобы отчалить как можно быстрее и уплыть от горящих обломков, падавших с моста в воду и к ним на палубу. Они заметили нас и крикнули:

– Сюда, быстрее!

Нам с Жаном Люком каким-то образом удалось запрыгнуть на баржу вместе с двумя-тремя другими. Мы с грохотом приземлились на палубу, и баржа отчалила.

– Вот ведь дерьмо! Дерьмо! – твердил с перепугу бедный парнишка, его трясло.

Драка на мосту медленно удалялась. Я помню ощущение движения, путешествия, легкого ветра. Приютившие нас люди были милыми, с длинными вьющимися седыми волосами и тихими голосами, они усадили нас на палубу лицом к солнцу, укрыли тяжелыми покрывалами и подали по рюмочке коньяку, от шока, как они сказали.

Мы мягко скользили по глянцевой Сене, мимо Эйфелевой башни, мимо Дома французского радио, под мостом д’Исси, пока наконец не доплыли до острова Бийнкур в предместьях. Там пожилая пара пришвартовала баржу и высадила нас на пристани. Мы от души поблагодарили их, записали имена своих спасителей, и я позвонил Мехтаб, чтобы она приехала забрать нас.

Поджидая мою сестру, мы с Жаном Люком сидели свесив ноги на невысокой стене над возвышением, шедшим вдоль пыльного парка. Парковка была засыпана осколками битых бутылок. Слева под выступом, на котором мы сидели, семья эмигрантов из Алжира жарила на шампурах барашка на парковом гриле, переделанном из старой нефтяной бочки. Отец молился на коврике в тени липы, женщины готовили, дети играли в футбол.

Ветер доносил до нас запах жарившейся баранины, кумина, пузырящегося жира, и у меня захватило дух от простоты этой сцены – жарящееся мясо, мятный чай, жизнерадостно болтавшая семья.

Посмотрев на другую сторону светлой, как ртуть, Сены, я увидел прогуливавшуюся по берегу пожилую женщину. На плечах у нее была шаль, и она словно бы звала меня, махала мне рукой, убеждала меня идти дальше.

Она была вылитая мадам Маллори.

А может, мне это только показалось.

Глава шестнадцатая

– Шеф?

– Да, Жан Люк?

Подмастерье нервно облизал губы.

– Мсье Серж просил сказать вам, что привезли белых куропаток.

Я взглянул на настенные часы, висевшие рядом с гобеленом в технике эндебеле, который я привез из Зимбабве и на котором были изображены крестьянки, жарившие разрубленную на четыре части тушу буйвола. До открытия ресторана оставалось всего час сорок минут.

Я читал одну из любимых кулинарных книг мадам Маллори – «Маргариду: дневник овернской кухарки», но теперь я аккуратно закрыл старую книгу с простыми рецептами давно ушедшей в прошлое эпохи и встал, чтобы поставить ее на полку.

Когда я обернулся, взгляд мой упал на плексигласовый «надгробный камень» банка «Кредит сюисс», рекламное объявление, сообщающее о первом открытом размещении акций Recipe.com, недавно созданного сайта, на котором продавались рецепты, где я был приглашенным директором. Все это внезапно заставило меня замереть на месте. Мой кабинет, залитый солнечным светом, в котором плясали пылинки, вдруг показался мне страшно нелепым. Все горизонтальные поверхности в нем были заставлены латунными табличками на деревянных дощечках и всевозможными наградами, самой странной из которых была позолоченная поварешка от международного супного общества со штаб-квартирой в Брюсселе. Сокровища, которые я столько времени холил и лелеял, вдруг показались мне ничего не стоившими безделушками.

Со времени смерти Поля произошло нечто, что невозможно было отрицать. Казалось, будто бы душевная болезнь перешла из его тела в мое, подобно какому-то плотоядному паразиту из голливудского фильма ужасов. Я не находил себе места, постоянно раздражался, плохо спал. Я не понимал, что происходит, только ощущал, как на меня давит эта зловещая тень. Это незнакомое мне ощущение выводило меня из себя. Оно было мне чуждым, ведь я всегда так радовался жизни.

Жан Люк все еще смотрел на меня с порога кабинета, неуверенный, не розыгрыш ли все это. В итоге выражение лица юноши, его мучительная неуверенность вывели меня из состояния моей собственной неуверенности.

Я встал и сказал:

– Хорошо, тогда – за работу.

Жан Люк первым спустился по винтовой лестнице, и мы вернулись на кухню, где механизм «Бешеной собаки» со звоном, шарканьем и свистом набирал обороты. Официанты, сняв кители, сновали между кухней и обеденным залом, протирали столовое серебро, наполняли коробки с сигарами, складывали салфетки в виде розеток.

Шеф-повар Серж стоял у открытого огня в дальнем углу кухни вместе с двумя помощниками. Сюзанна, кондитер, склонилась над подносом с тартинками. В кухне оживленно говорили о футболе, но мы с Жаном Люком решительно прошли к деревянному ящику, стоявшему в холодной части кухни. Такой ящик приходил с конца сентября до декабря каждый день от московских оптовиков, торговавших дичью.

Парень нашел ломик, поднажал и вскрыл ящик. Вместе мы аккуратно достали из него куропаток, завернутых в папиросную бумагу. Двое других подмастерьев трудились тут же, и я украдкой следил за ними, пока мы распаковывали птицу. Девушка, стоявшая у дальнего края раковины, аккуратно промакивала красную кефаль влажной тряпочкой. Я настаиваю на этом способе; промой кефаль под краном, и ее нежный вкус и цвет утекут в канализацию. Старший подмастерье орудовал острым ножом за мясным столом, удаляя нервы из хребта бычка шароле, французской породы, которую я предпочитаю шотландскому ангусу. Теперь, когда у нас появился Жан Люк, старшему предстояло вскоре надеть собственный поварской колпак и стать комми.

Я взял в руку пухлую куропатку. Ее белая головка с черными глазами безжизненно откинулась назад. Покрытое пухом тельце покоилось у меня на ладони. Ловким ударом тесака я отрубил ее несоразмерно большие когти, и птичьи лапки исчезли в котле с бульоном, кипевшим на ближайшей ко мне конфорке, а потом знаком велел Жану Люку очистить и ощипать остальных.

Когда я начинал в «Плакучей иве», мне приходилось ощипывать по сорок птиц за день, но, к счастью для современных подмастерьев, сегодня эту работу прекрасно выполняют автоматические машины. Я подсунул Жану Люку свою птицу, и он прогнал ее через машину. Белые перышки куропатки, все еще взъерошенные и запятнанные кровью от выстрела охотника, были выщипаны вращающимися валиками, а потом затянуты струей воздуха в сменный мешок, висевший сбоку.

Ощипанную тушку я подержал над огнем, чтобы опалить оставшиеся волоски, потом вскрыл зоб и вынул оттуда несколько щедрых щепоток горькой тундровой травы и ягод. Я промыл в раковине эти травы, так похожие на тимьян, и отложил в керамическую миску.

Это было мое фирменное блюдо поздней осени: сибирская белая куропатка, зажаренная с тундровыми травами, вынутыми из ее зоба, с гарниром из карамелизованных груш в соусе арманьяк.

– Говорить я не умею, Жан Люк. Руками лучше получается. Просто смотри, как я делаю.

Парнишка кивнул. Я выпотрошил птицу, вымыл ее и осторожно осушил бумажными полотенцами. В кухне было слышно только шарканье ног; все либо сосредоточились на своей работе, либо следили за тем, что делаю я. Только побрякивали медные кастрюли на плите и тихо гудели посудомоечные машины, холодильники и вентиляция.

Отделив мясистую грудку двумя ловкими взмахами ножа, я обжарил алые кусочки филе на горячей сковородке.

Через несколько минут я выключил огонь и взглянул на часы.

Осталось тридцать минут до открытия. Весь персонал наблюдал за мной, ожидая традиционных инструкций на следующую смену.

Я открыл рот, но обычные в данном случае избитые фразы застряли у меня в горле.

Просто не шли.

Мое воображение было во власти безумных картин. Поль, изуродованный своей ужасной смертью, в окружении его вычурных блюд, обложенных фуагра и пропитанных гусиным жиром и его собственной, уже сворачивающейся кровью. Я видел закрытые ставнями витрины магазинов на парижских улицах, мятеж, окровавленные головы и слышал крики на мосту Согласия. Сквозь эти тревожные образы проглядывало неестественно загорелое лицо шеф-повара Мафитта, его извращенно асептическая кухня-лаборатория, все выдававшая и выдававшая свои в высшей степени экстравагантные и упаднически деконструированные блюда.

И вот, когда я уже не мог всего этого выносить и калейдоскоп кошмарных образов, казалось, поглотил меня, в моей голове возникла вдруг пустота. У меня не было сил бороться, и я подумал, что упаду в обморок. Картины исчезли так же мгновенно, как появились, и в образовавшейся пустоте их сменила яркая фигура старой Маргариду, овернской кухарки, сидящей у окна фермерского домика и в сельской тишине записывающей свои простые рецепты в дневник. Потом она внезапно обернулась и посмотрела прямо на меня, и я вдруг понял, что эта старуха была на самом деле моя бабушка, а сидит она в своей комнате наверху в нашем доме на Нипиан-Си-роуд в старом Бомбее. И она вовсе не пишет, а рисует, и, всмотревшись в холст, я узнал обманчиво простую картину Гогена «Трапеза».

– Вы, в кухне, и вы, в обеденном зале, – все, слушайте! Завтра мы выбросим наше меню, все, что мы делали за последние девять лет. Все тяжелые соусы, все эти прихотливые блюда – с ними будет покончено. Завтра мы начинаем с чистого листа. Отныне в «Бешеной собаке» мы будем подавать только самую простую еду, ту, в которой самые лучшие и самые свежие ингредиенты будут говорить сами за себя. Это значит – никаких фокусов, никаких фантазий, никаких фейерверков. Отныне нашей миссией будет делать так, чтобы простая отварная морковь или прозрачный рыбный бульон стали произведениями искусства. Нашей миссией будет удалить все наносное и обнажить самую суть каждого ингредиента. Да, мы будем обращаться к старым рецептам за вдохновением, но мы обновим их, удалив все лишнее, все украшательства и завитушки, которые наросли на них за это время. Я хочу, чтобы каждый из вас обратился к своим корням, съездил в свой родной город и привез мне самые лучшие и простые тамошние блюда, основанные исключительно на местных продуктах. Мы объединим их все, поиграем с ними и вместе составим меню, которое будет прекрасным и освежающе простым. Не стоит копировать старые тяжелые рецепты блюд из брассери, не надо подражать минималистам, занимающимся деконструкцией, пора построить собственную кухню, основанную на истинной французской простоте. Запомните этот день, ибо отныне мы будем готовить мясо, рыбу и овощи в их собственных соках и превратим высокую кухню в натуральную, в собственном соку – cuisine de jus naturel.


Всего через несколько недель после этого радикального разворота на сто восемьдесят градусов состоялся обед в память Поля Вердена. В тот ноябрьский вечер шафрановое солнце садилось в дымке над Сеной, а весь цвет французской кулинарии, тучные мужчины в строгих вечерних костюмах и тонкие, как тростинки, женщины в сверкающих платьях поднимались по ступеням Музея д’Орсе, а папарацци за веревочным ограждением щелкали фотоаппаратами.

Все было очень помпезно. Все, кто хоть что-то представлял собой во французской высокой кухне, присутствовали в тот прозрачный холодный вечер на этом обеде, как сообщили на следующий день в газетах. Прибывших отмечали птичками в списке, они оставляли швейцару норковые шубки и палантины и проходили в своей жесткой тафте и мягких шелках на второй этаж музея, чтобы выпить шампанского под «Вокзалом Сен-Лазар» Моне и «Цирком» Сера. Несмотря на печальный повод, в воздухе витало радостное возбуждение, как на Каннском кинофестивале, а разговоры за бокалом вина, многократно отраженные от музейных стен, гудели, как в зале ожидания в аэропорту. Наконец, когда шум стал почти нестерпимым, зазвучал гонг, и торжественный баритон объявил, что обед подан. Гости потянулись в большой зал, здесь целое море столиков украшали вазы с изящными ирисами на тонких стеблях, их окружали барочные настенные росписи и зеркала в стиле рококо, а высокие окна открывали панораму Парижа в дорогих жемчужных ожерельях ночной иллюминации.

Анна Верден, с пышной прической, увешанная бриллиантами, с царственным видом сидела у главного столика, возвышаясь, как колонна из зеленовато-синего шелка.

Видимо, многое изменилось со времени моего последнего визита к ней, потому что теперь по правую руку от нее сидел седовласый генеральный директор «Справочника Мишлен» мсье Барто и развлекал гостей занятными историями из жизни великих поваров.

Адвокат Поля – также присутствовавший тем вечером за столиком мадам Верден – за прошедшие со времени гибели ее мужа месяцы сумел убедить вдову, что судебный процесс совершенно неизбежно истощит ее средства, станет источником постоянной нервотрепки и при этом не приведет к желаемым результатам. Вместо этого он предложил войти в соглашение непосредственно с мсье Барто и таким образом спасти репутацию Вердена.

Результат сделки мы могли наблюдать за неделю до этого обеда, когда мишленовский справочник выступил в главных газетах страны со статьей на целую страницу, воздавая должное достижениям «нашего дорогого покойного друга, шеф-повара Вердена». Сделка состоялась – как передала мне моя сестра, обладавшая талантом собирать сплетни, – благодаря обещанию мсье Барто подключить к делу Мафитта, который не только воспевал Вердена в упомянутых статьях от имени «Справочника Мишлен», но и присутствовал теперь на обеде, сидя слева от вдовы Поля и тиская ее руку.

Поль был бы в ярости.

Меня Анна Верден задвинула за семнадцатый столик в глубине комнаты. Но оказалось, что он стоял под одной из моих любимых картин – натюрмортом Шардена «Серая куропатка, груша и силок на каменном столе», и я воспринял это как доброе предзнаменование. Кроме того, сидеть рядом со служебным входом оказалось очень удобно: я мог внимательно следить за тем, как официанты разносят блюда, а общество за семнадцатым столиком, как мне показалось, собралось гораздо более веселое и приятное, чем на «элитных» местах.

Здесь был, например, мой старый друг с Монпарнаса, шеф-повар Андре Пико, совершенно шарообразный, похожий на херувима и безобидный, как шарик мороженого. За нашим столиком сидела мадам Элизабет из семьи, три поколения которой торговали рыбой. Бедная женщина, правда, страдала в легкой форме синдромом Туретта, из-за чего иногда происходили довольно неловкие сцены, но в остальном была очень мила. Ныне она владела прекрасной оптовой фирмой, которая поставляла рыбу во многие высококлассные рестораны севера Франции. Я чрезвычайно обрадовался, увидев ее за нашим столиком.

А слева от нее сидел граф де Нанси Сельер, мой арендодатель с улицы Валетт, чисто по-аристократически исполненный достоинства настолько, что ему не было дела до классов, каст и до того, куда его посадили. Стоит добавить, что такого злоязыкого старого ворчуна не потерпели бы за «приличными» столиками. Наконец, слева от меня сидел американский экспат, писатель Джеймс Харрисон Хьюитт, ресторанный критик издания «Вин и пестл». Несмотря на то что он не один десяток лет жил в Париже со своим другом-египтянином, французский кулинарный истеблишмент относился к нему с опаской из-за его проницательных и демонстрировавших превосходное знание предмета статей об их узком мирке.

Наконец все расселись. На экранах появились фотографии улыбающегося Поля Вердена. Из кухни поспешили белые кители. Подали amuse-bouche: стопочку с крохотным осьминогом на один укус, приготовленным в собственном соку, с первоклассным оливковым маслом из Апулии и единственным каперсом на длинном черенке. Поданное к нему вино, к которому во французской высокой кухне относились в высшей степени пристрастно и о котором без конца писали в газетах на следующий день, было воспринято, как сделанный мною предупредительный выстрел: редкое «Шато-Мюзар» 1959 года из Ливана.

Джеймс Хьюитт оказался первоклассным рассказчиком. Как и я, американец украдкой изучал странную компанию, собравшуюся за столом мадам Верден.

– Вы знаете, она решила отказаться от обращения в суд, – сказал он тихо. – Если бы она продолжала упорствовать, на свет вышли бы самые разные пикантные подробности.

– Пикантные подробности? – переспросил я. – Какие, например?

– Поль не рассчитал свои силы. Бедняга. Его империя уже была готова рухнуть.

Это предположение звучало невероятно. Поль был гением предпринимательства. Он первым из шеф-поваров, удостоенных трех звезд, вышел со своим холдингом «Верден э Си» на Парижскую биржу. На одиннадцать миллионов евро, вырученные им на открытом размещении ценных бумаг, он полностью обновил свою деревенскую гостиницу и создал сеть модных бистро под названием «Верденьер». Все знали о его десятилетнем контракте с «Нестле» – он создавал серию супов и обедов для их линии «Финдус». Один лишь этот контракт был заключен на сумму пять миллионов евро в год; в итоге улыбающееся лицо Поля сияло с рекламных щитов и экранов телевизоров по всей Европе. Он приобрел небольшое состояние, консультируя «Эр Франс». Кроме того, имелись еще стабильные денежные поступления от изготовителей столового белья, джемов, кастрюль и сковородок, ножей, хрусталя, пряностей, вина, масел, уксуса, кухонной мебели и шоколада – все они с радостью готовы были платить знаменитому повару большие суммы за право использовать его имя.

Поэтому, когда Хьюитт высказал смехотворное предположение относительно того, что империя Поля оказалась на краю гибели, я сказал:

– Чепуха. Поль был великим бизнесменом и вел дела с большой выгодой для себя.

Хьюитт горько улыбнулся над бокалом «Шато-Мюзар».

– Извините, Гассан, но это миф. У него не осталось ни су. Я из достоверных источников знаю, что Поль был в долгах по самую лысину. Он брал кредиты годами, но проводил их мимо бухгалтерии, поэтому никто из акционеров не знал, что происходит. Падение его рейтинга в справочнике «Го Мийо» повредило делу; посетителей в «Золотом петухе» становилось все меньше и меньше. Компания «Эр Франс» собиралась отказаться от его услуг консультанта. Он попал в обычную переделку; пытался найти деньги на выплату долгов, но его империя начала тем временем клониться к закату. Никаких сомнений. С утратой мишленовской звезды рухнуло бы все. Не могу без содрогания даже думать об этом.

Известие повергло меня в шок. Я не мог произнести ни слова. Однако тут из кухни начали выплывать официанты, и мне пришлось сосредоточиться. Они подали простую устрицу в прозрачном бульоне, а потом салат из бельгийского цикория-эндивия, украшенный норвежской копченой ягнятиной и перепелиными яйцами.

Краем глаза я видел, как Мафитт наклоняется к Анне Верден, чтобы что-то прошептать ей на ухо. Она по-девичьи повернулась к нему и, смеясь, подняла руку, поправляя залитую лаком прическу.

Я вспомнил, как мы с моей бывшей девушкой ездили в «Мезон Дада» в Провансе. К концу обеда красавец Мафитт подошел к нашему столику поздороваться. Он был в белом халате, загорелый – ослепительное воплощение кулинарной звезды, безумно обаятельный; я на его фоне тут же потерялся. Возможно, именно мое мальчишеское смущение воодушевило его, и все время, пока мы говорили о ресторане, Мафитт держал руку под столом, пытаясь пощупать коленки Мари, а она героически отбивалась от его неуместных приставаний.

Когда Мафитт наконец ушел, Мари с парижской прямотой заявила, что знаменитый шеф-повар был просто «chaud lapin» – «пылкий кролик». Это звучало довольно мило, но в действительности означало, что она считает его опасным сексуальным маньяком. Впоследствии я узнал, что ненасытные аппетиты Мафитта распространялись на любой возраст и на любой вид плоти.

Анна Верден стала мне отвратительна. Было что-то подлое и извращенное в том, что идейный противник Поля сидел с ней за одним столом именно в этот вечер. Куда подевалась ее верность? Однако Хьюитт, похоже, понял, что означало выражение моего лица, потому что опять наклонился ко мне и сказал:

– Пожалейте бедную женщину. Ей придется разбираться со всей этой финансовой путаницей, которую оставил после себя Поль. Я слышал, Мафитт подумывает, не купить ли ему «Золотого петуха» со всеми потрохами: собирается расширять свою сеть, открыть новое заведение на севере Франции. Сделка с Мафиттом определенно может спасти то, что осталось.

Официант подошел забрать у меня салатную тарелку, и я воспользовался возникшей паузой, чтобы подозвать знаком главного официанта и шепнуть ему на ухо, чтобы Серж на кухне немного притормозил: он слишком быстро подавал одну перемену блюд за другой. Когда я опять включился в разговор за столом, Хьюитт как раз наклонился и, подняв бокал «Тестю Дезалэ Д’Арбалет» 1989 года, спросил:

– Это ведь правда, Эрик? У Вердена были неприятности. Гассан не хочет мне верить.

Американцы обладают замечательным даром совершенно игнорировать кастовое разделение, существующее в других странах, и граф де Нанси Сельер, обычно ничуть не расположенный к библейскому призыву «охотно терпеть неразумных», просто поднял бокал в ответном жесте и сухо сказал:

– За нашего дорогого покойного друга Вердена. Катастрофа вот-вот должна была случиться.

Припущенный палтус в соусе из шампанского подавали с «Монтраше Гран Крю» 1976 года из Романе-Конти. Мы с Андре Пико обсуждали проблемы с персоналом; ему все не удавалось найти для «холодной кухни» помощника шеф-повара, на которого он мог бы положиться, а у меня были неприятности с официантом, который, похоже, нарочно выполнял поручения медленно, чтобы, как мы подозревали, создать видимость работы сверхурочно – бывшей проклятием рестораторов, и проклятием весьма дорогим с тех пор, как во Франции установили тридцатипятичасовую рабочую неделю.

Затем Хьюитт повеселил весь столик историей о том, как он с графом де Нанси как-то ел обед из двенадцати блюд в «Ля паж», «гастрономическом храме» Женевы. Правила в знаменитом ресторане с видом на Женевское озеро были так же суровы, как и «в кальвинистской церкви по воскресеньям», там было полно надутых официантов и пожилых парочек, которые не смели и пикнуть.

– Кроме как за нашим столиком, никто в зале не смеялся, – вспоминал Хьюитт. – Правда, Эрик?

Граф что-то проворчал.

Где-то примерно между шестым и седьмым блюдом в «Ля паж» Хьюитт возжелал кальвадоса, яблочного бренди из Нормандии, которым любил перемежать блюда для того, чтобы лучше ощутить вкус следующего, однако официант «Ля пажа» напыщенно заявил, что это невозможно. Американцу пришлось бы подождать час или два до того времени, когда уже унесут сыр. Тогда настанет подходящее время для сладкого бренди. Тогда официант будет счастлив принести им этот напиток. «Принесите ему кальвадос немедленно, или я вам пощечину влеплю!» – вспылил граф де Нанси. Официант убежал с посеревшим лицом и вернулся, поставив рекорд скорости, с требуемым бренди.

Все мы хохотали над этой историей, кроме графа, который, когда ему напомнили о том вечере в Женеве, похоже, опять разозлился и все бормотал:

– Такая наглость. Такая невообразимая наглость.

Но даже когда я смеялся, тревога не оставляла меня, я продолжал думать о том, что сообщил мне Хьюитт о финансах Поля, и о том, в каком тяжелом положении находился мой друг перед тем, как броситься с обрыва. Было грустно думать о том, что даже самый лучший бизнесмен в области гастрономии с его трехзвездочным рестораном не смог добиться финансового успеха.

– Как вы? – участливо спросила меня внимательная мадам Элизабет, но тут же заставила нас всех подскочить от неожиданности, выкрикнув очередное грязное ругательство.

– Я думал о Поле, – ответил я, поправляя лежавшие у моей тарелки десертную ложечку и вилку. – Все не могу поверить, что его дела были настолько расстроены. Если такое случилось с ним, это может случиться с любым из нас.

– Послушай, не хандри, – сказал граф де Нанси. – Верден сбился с пути. Во всем этом заключен важный урок. Он перестал развиваться творчески. Вот и все. Я был в «Золотом петухе» полгода назад, и, скажу тебе, еда была в лучшем случае посредственная. Меню – такое же, как десять лет назад. Не изменилось ни на йоту. Увлекшись своими амбициями бизнесмена, Верден выпустил из поля зрения кухню – источник своего богатства, а потом, когда увлекся шумихой всего этого цирка, выпустил из поля зрения и основы своего бизнеса. Так что, да, он занимался одновременно и творческой, и деловой стороной, но и тем, и тем он занимался поверхностно. Все бегал, бегал, ни на чем не сосредоточиваясь. Любой деловой человек скажет вам, что это рецепт провала. И, как и следовало ожидать, он за это поплатился.

– Полагаю, вы правы.

– Друзья мои, это самое трудное – дойдя до определенного уровня, не терять свежести, день за днем. Мир вокруг нас меняется так быстро, правда? Поэтому, как бы это ни было трудно, ключ к успеху в том, чтобы меняться вместе с ним и идти в ногу со временем, – сказал Пико.

– Это все болтовня! Клише, – резко бросил граф де Нанси.

Бедный Андре выглядел так, будто ему только что надрали уши. А тут еще, к несчастью, мадам Элизабет некстати разразилась очередной порцией ругательств.

Однако Хьюитт, видя, как обижен Пико этим двойным нападением, добавил:

– Вы, конечно, правы, Андре, но я думаю, что меняться вместе с окружающим миром надо, только обновляясь, но не отказываясь от своей сути. Перемены ради самих перемен – это просто дань моде. Они только собьют вас с пути.

– Именно! – воскликнул граф де Нанси.

Обычно, оказываясь за столиком, занятым французами, я вел себя как аутсайдер и держал свое мнение при себе; но в тот вечер, возможно из-за ответственности, которую налагала на меня моя роль в этом обеде, а может быть, из-за смятения, в котором я тогда находился, я выпалил:

– Мне надоела вся эта идеология. Та школа и эта школа, та теория и эта теория. С меня хватит. У меня в ресторане мы готовим только из местных ингредиентов и только натуральным образом, в собственном соку, очень просто. И судим о блюде только по одному параметру: вкусно оно или нет? Свежее ли оно? Приносит ли оно удовольствие? Все остальное неважно.

Хьюитт бросил на меня странный взгляд, как будто увидел меня впервые, однако мое выступление, казалось, придало смелости и мадам Элизабет, потому что она сказала приятным голосом, совсем не гармонировавшим с ее святотатственными словоизвержениями:

– Вы совершенно правы, Гассан. Я всегда напоминаю себе, почему я вообще ввязалась в это дело. – Она указала на собравшуюся в зале публику, взмахнув обеими руками. – Посмотрите на все это. Так легко оказаться одурманенным всей этой мишурой. Поля соблазнила парижская фондовая биржа и газетные вырезки, прославлявшие его как «провидца от кулинарии». Вот тот урок, который он нам преподал в конце концов – всем нам. Никогда не упускай из виду главного.

В этот момент, однако, огни погасли, и разговоры за столиками, как и следовало ожидать, притихли. Затем из кухни вышла простая процессия со свечами, а за ней – дюжина молодых официантов, высоко державших серебряные подносы, нагруженные жареными куропатками. В зале зашептались, кое-кто зааплодировал.

Как сообщили на следующий день газеты, «куропатка Поля в трауре» (так я назвал это блюдо) была кульминацией всего вечера. До того я, должен сознаться, пытался скрыть свой ужас перед такой требовательной аудиторией, но щедрые похвалы моих товарищей по столику подсказывали, что мое рискованное меню оправдало возложенные на него ожидания. Я был ужасно рад видеть, как граф де Нанси, который всегда называл вещи своими именами и был фактически не способен на неискреннюю похвалу, с удовольствием разломил булочку, чтобы подобрать последние капли соуса.

– Эта куропатка восхитительна, – сказал он, погрозив мне остатком булочки. – Я хочу, чтобы ее внесли в меню «Бешеной собаки».

– Да, господин граф.

Блюдом, которое заслуженно обратило внимание мира гурманов на Поля Вердена тридцать лет назад, была его пулярка «Александр Дюма». Поль наполнял ее брюшко нарезанными соломкой луком-пореем и морковью, затем с хирургической точностью протыкал кожу, чтобы аккуратно вставить в прорези ломтики трюфеля. Пока птица запекалась в духовке, трюфели и куриный жир сплавлялись воедино, пропитывали мясо и придавали ему уникальный вкус. Это было фирменное блюдо Поля, всегда предлагавшееся в меню «Золотого петуха» за немаленькую сумму в 170 евро.

В вечер, посвященный его памяти, желая отдать Полю дань уважения, я применил ту же технологию к куропатке, которая, как известно, была его любимой птицей. В результате получилось блюдо настолько пикантное, что еще немного – и было бы чересчур. Я начинил тушки глазированными абрикосами – вместо нарезанных соломкой овощей, – а затем так густо нашпиговал их ломтиками черного трюфеля, что птички стали выглядеть так, будто нарядились на похороны Викторианской эпохи, – отсюда название «куропатка Поля в трауре». Моему сомелье пришла блестящая идея подать к этой куропатке «Кот дю Рон Кювье Ромэн» 1996 года, крепкое красное вино, вызывающее воспоминания о летней охоте и собаках, шумно дышащих с высунутыми языками.

Несколько высокопоставленных критиков и рестораторов – в том числе один из моих кумиров, Руэ, – лично подошли к нашему столику вечером, чтобы поздравить меня с отличным меню и, в частности, с моей интерпретацией фирменного блюда Поля. Даже мсье Барто, генеральный директор «Справочника Мишлен», спустился с олимпийских высот лучшего столика, чтобы пожать мне руку и сказать довольно высокомерно:

– Превосходно, превосходно!

Затем он отправился разговаривать с какой-то более важной персоной. И в этот момент я наконец понял, почему Поль решил устроить этот посмертный обед.

Я посмотрел в сторону первого столика, чтобы поблагодарить взглядом Анну Верден, но вдова Поля в этот момент отсутствующе смотрела в противоположный угол зала с застывшей улыбкой на лице. Слева к ней наклонялся Мафитт. Одна из его рук была под столом.

«Нет, ей я этого не скажу, – подумал я. – У нее достаточно и своих забот».

Кроме того, мне было достаточно просто знать, почему Поль запланировал этот вечер.

Этот обед в память Поля был не для него, а для меня. Этим обедом мой друг давал знать кулинарной элите Франции, что на сцену вышел новый заступник классической французской кухни. Я был его миропомазанным наследником. До того вечера я был безликой фигурой среди сотен умелых и талантливых двухзвездочных шеф-поваров по всей Франции. Но после – я оказался вознесен в самые высшие сферы. Мой добрый друг – из могилы – сделал так, чтобы гастрономическая элита потеснилась и освободила место приезжему сорокадвухлетнему шеф-повару, которого он лично выбрал для защиты классических принципов французской сельской кухни – cuisine de campagne, защищая которую так отважно бились он и мадам Маллори.

Глава семнадцатая

Зима загнала нас в угол. Экономический спад пришелся как раз на самые холодные месяцы, и даже такие знаменитые рестораны, как «Максим» и «Ля Тур д’Аржан», в итоге пали жертвой кризиса. Проходя по улице Рояль и видя заколоченные окна «Максима», я испытывал настоящий шок. Такого во Франции не видели со времен войны. Правительство снова отменило НДС в 19,6 %, но эта мера помогла мало и была принята слишком поздно. Новая экономическая обстановка повлияла на всех, и мои собственные финансовые проблемы в конце февраля встали передо мной в полный рост.

Главной моей головной болью была проблема с одним из сотрудников, которую я никак не мог решить. Официант Клод был опрятен, на него приятно было смотреть. Он прибыл к нам из Лиона с прекрасными рекомендациями. Мы обнаружили, что он быстро учится, энергичен и так неизменно вежлив и внимателен к клиентам, что Жак, мой метрдотель, написал в его первой характеристике, что этот молодой человек демонстрирует «высочайший профессионализм».

Но надо было знать французское трудовое законодательство. Во время испытательного срока мы могли уволить Клода без особых хлопот; после шести месяцев работы, однако, считалось, что официант уже является полноправным сотрудником, обладающим по закону длинным перечнем нерушимых прав. В этом случае избавиться от него уже было в высшей степени трудно, и стоило это дорого.

Наш с Клодом медовый месяц продолжался ровно до того дня, когда был окончен полугодовой испытательный срок. То, на что раньше Клоду требовалось полчаса – например, полировка серебряных подсвечников, – теперь вдруг стало занимать у него часа полтора. Или больше. Жак, ярый приверженец хороших манер, холодно порекомендовал Клоду поторапливаться, но этот противный тип только пожал плечами и сказал, что он работает так быстро, как может. Когда Клод в первый раз подал свой рабочий лист с указанием сверхурочной работы, Жак, которого обычно отличали сдержанность и холодная элегантность, вышел из себя и швырнул эти бумаги ему в лицо, обозвав мальчишку болваном. Однако у паренька были стальные нервы. Он и глазом не моргнул. Он просто подобрал бумаги с пола и аккуратно положил их на стол Жака, отлично зная, что закон защитит его от «капиталистов-эксплуататоров».

Клод не только с точностью до минуты указал в этих бумагах свою сверхурочную работу, но и потребовал дополнительно 6,6 дня оплачиваемого отпуска в виде компенсации за то, что мы нарушили его право работать только тридцать пять часов в неделю. Такова уж природа ресторанного бизнеса – работа сверхурочно, разумеется, неизбежна; неудивительно, что другие наши сотрудники скоро стали жаловаться на Клода, который не выполнял свои обязанности и заставлял таким образом более сознательных членов команды доделывать за собой.

Кульминации вся эта история достигла тогда, когда Мехтаб подала мне ведомости о зарплате Клода. За тот год, что он работал у нас, «Бешеная собака» выплатила ему семнадцать тысяч евро одной зарплаты плюс еще три раза по столько же в виде всяких социальных и пенсионных налогов. «Бешеная собака» оставалась должна ему еще десять недель оплачиваемого отпуска.

Клод был аферистом, а не официантом.

Я позвонил в лионский ресторан, поговорил с его владельцами, и они в итоге признались, что Клод проделал с ними тот же фокус, и в конце концов им пришлось составить для него отличные рекомендации просто для того, чтобы избавиться от этого мошенника. Я велел Жаку уволить его. Что тот и сделал.

Но мальчишка вернулся – с представителем профсоюза.


– Все очень просто, мсье Хаджи. Увольнение этого молодого человека незаконно.

Мехтаб использовала всю поэтическую изощренность урду, чтобы проклясть семью этого профсоюзного деятеля до такого-то колена. Жак рвал и метал.

Я поднял руку и попросил их обоих помолчать.

– Объяснитесь, мсье Леклер. Этот человек – жулик. Мошенник. Как этого может быть недостаточно для увольнения?

Клод выглядел таким же безмятежным, как и всегда, и весьма мудро не говорил ни слова, предоставляя вести переговоры профсоюзному деятелю.

– Ваши обвинения несправедливы и голословны, – мягко заговорил Леклер, складывая пальцы домиком и задумчиво поджимая губы. – И, что, возможно, самое существенное, совершенно бездоказательны.

– Это неправда, – вмешался Жак. – Я весьма тщательно задокументировал, как Клод намеренно тянет время, выполняя свою работу, даже самые простые задания вроде того, чтобы накрыть на стол. У него это занимает в четыре раза больше времени, чем у остальных.

– Мы согласны, Клод – не самый расторопный работник, но это еще не достаточная причина для того, чтобы уволить его, тем более что ваши же собственные записи хвалят его за «высочайший профессионализм». Нет-нет, мсье Жак, вы поступили неправильно. Ему требуется столько времени на выполнение ваших заданий как раз из-за профессионализма, который вы так высоко оценили ранее. Скажите мне, вы когда-нибудь были не удовлетворены его работой после того, как она была закончена? Она была выполнена небрежно? Я не смог найти в его деле никаких жалоб на качество работы, только на время, которое ему требовалось, чтобы завершить ее.

– Ну да, это правда…

– Таким образом, в суде мы сможем весьма убедительно доказать, что работа занимала у него больше времени именно потому, что он так заботился о качестве ее выполнения…

– Это возмутительно, – заявил Жак. Лицо его приобрело опасный свекольный оттенок. – Все мы прекрасно понимаем, чем занимается Клод и в чем тут вообще дело. Он вымогатель. Он нарочно раздул цифры в своих рабочих листах. Мсье Леклер, вы сговорились с мошенником. Поверить не могу, что вы приняли его сторону.

Дородный Леклер ударил кулаком по столу:

– Возьмите свои слова обратно, мсье Жак! Вы уволили Клода незаконно, а теперь подвергаете сомнению мою профессиональную порядочность, чтобы замести следы. Ну, вам это не удастся. В отношении подобных дел законы весьма однозначны. Вы должны немедленно восстановить Клода в должности. Или, если вы желаете с ним расстаться, вам следует предложить должного размера выходное пособие, как полагается по закону, а не ту жалкую сумму, которую вы выдали ему вчера.

Я посмотрел на Мехтаб, которая яростно подсчитывала что-то в блокноте.

– А если мы откажемся?

– Тогда профсоюзу придется вызвать вас в арбитражную комиссию с обвинением в неправомерном увольнении, и это будет ужасно. Это я вам обещаю. Мы непременно сделаем так, чтобы на заседании присутствовала пресса и чтобы вы были справедливо обличены как эксплуататоры трудящихся.

– Это шантаж.

– Называйте как хотите. Мы просто следим за тем, чтобы члены профсоюза не становились жертвой злоупотреблений со стороны собственников и чтобы вы платили им, как положено по закону.

Я встал.

– Довольно. Мехтаб, дай им то, чего они хотят.

– Гассан! Это зарплата за два года и еще отпускные. Чтобы избавиться от этой свиньи, нам придется потратить сто девяносто тысяч евро!

– Мне все равно. С меня довольно. Клод мутит воду, и, если мы его оставим, нам в итоге это будет стоить дороже. Заплати ему. Он все предусмотрел.

Клод мило улыбался и даже, я думаю, собирался поблагодарить меня за щедрость, хотя я говорил тихо и подчеркнуто обращался к мсье Леклеру.

– А теперь выведите эту дрянь из моего ресторана.


Поль Верден был одним из первых высококлассных шеф-поваров Франции, который понял, что ресторанный бизнес в наше время полностью изменился и что великие французские рестораны, как раковые больные, чудом доживали последние дни. Французское правительство сделало для нас выживание в условиях экономического спада совершенно невозможным. Тридцатипятичасовая рабочая неделя; пенсионные выплаты и десятки «социальных» налогов; эта малопонятная бюрократия, требовавшая полдюжины бухгалтеров и адвокатов. В ту зиму правила, ограничения и дополнительные расходы толкали нас все ближе и ближе к краю пропасти.

Поль, конечно, обнаружил эти финансовые проблемы на горизонте раньше остальных и вполне успешно справлялся с ними, пока они не достигли своего апогея. В частности, он изучил историю французских модных домов, переживших пятьдесят лет назад подобную встряску. Он хорошо усвоил их уроки. Он заметил, например, что трудоемкая высокая мода, находившаяся на вершине пирамиды, создала модным домам репутацию во всем мире благодаря смелым новым решениям, но лишь немногие современные женщины могли себе позволить покупать их продукцию. В результате ателье высокой моды теряли деньги.

А вот более низкие этажи той же пирамиды – линии по производству готовой одежды и лицензии на производство парфюмерии, наоборот, приносили деньги. Дальновидные импресарио мира моды, такие как Бернар Арно в «LVMH», эффективно использовали эти линии для того, чтобы обратить в деньги прекрасную репутацию, созданную нерентабельной высокой модой, находящейся на верхушке их империй.

Интуитивно Поль понял, что его «Золотой петух» был кулинарным эквивалентом высокой моды от Кристиана Диора, и потому он спустился на нижестоящие уровни гастрономической пирамиды, чтобы заработать денег. Он давал свое имя всему: от столового белья до оливкового масла. Поль продемонстрировал нам, как это делается, и явился вдохновителем и образцом для подражания всем, целому поколению менее значительных шеф-поваров, пытающихся создать свой гастрономический бизнес в это трудное время.

Так что можете себе представить, насколько я был потрясен, когда наконец понял, что успех Поля оказался мнимым. Он обанкротился и погиб. Словно в подтверждение, что на французской земле больше не стало места для той высокой кухни, какой мы ее знали, – даже если никто до сих пор и не признавал этого факта.

Если я и тешил себя какими-то иллюзиями относительно моего собственного ресторана, то выходное пособие, которое мы выплатили Клоду, тут же сорвало пелену. Чистая прибыль ресторана за прошлый год составила 87 евро при обороте в 4,2 миллиона евро. За год до того «Бешеная собака» потерпела 2200 евро убытка. После вынужденной выплаты 190 000 евро Клоду (это были траты, не запланированные в бюджете) мы должны были прийти к новому году с большим дефицитом. Все сводилось к следующему: чтобы не понести убытков, заполняемость ресторана должна была держаться на уровне 93 %. На данный момент среднегодовая заполняемость зала «Бешеной собаки» составляла 82 %.

Внезапно я понял, как Поль начал скатываться по этому скользкому склону, потихоньку занимая деньги, чтобы покрыть убытки, – немного в одном месте, немного в другом каждый раз надеясь, что следующий год непременно будет лучше. Даже если бы я не отдавал себе полного отчета в том, что это все означает и куда скатывается «Бешеная собака», мне об этом постоянно напоминала моя сестра, в ресторане, где она занималась бухгалтерией, и дома, в моей квартире, где жила в одной из комнат.

В тот вечер после работы я вернулся домой (я жил в многоквартирном доме за мечетью Мусульманского института), бросил ключи и телефон на столик в коридоре и прошел на кухню. Тарелка с едой, которую Мехтаб всегда готовила для меня на ночь, уже ждала меня на столе: по ложке пюре из баклажана и картофеля в йогурте. Но Мехтаб не спала, как обычно в столь поздний час, а сидела в ночной рубашке у кухонного стола перед чайником чая с пряностями. Глаза у нее были красные и припухшие.

Она встала, налила мне стакан газированной воды из холодильника и подала салфетку.

– Плохи дела, – сказала она. – Теперь я это поняла. Скоро пойдем на улицу торговать бхелпури.

– Мехтаб, прошу тебя. Я очень устал. Не изводи меня на ночь глядя.

Несколько минут она задумчиво посасывала свою нижнюю губу. Я видел, что настроение у нее боевое. Она сказала:

– А что с этой Изабель? Почему она больше не звонит?

– Мы расстались.

– Ай-и-и, ты ее бросил. Ты как подросток, Гассан.

– Я иду спать, Мехтаб. Спокойной ночи.

Конечно, Мехтаб сумела задеть меня за живое – меня совершенно доконали ее слова о том, что нам придется торговать на улицах бхелпури, – и я всю ночь ворочался с боку на бок. Глубокой ночью я вдруг вспомнил о поездке, которую совершил всего за месяц до того, в зеленое местечко под Парижем. Один из моих поставщиков птицы только что открыл новую фабрику и, очень гордый своим предприятием, оснащенным по последнему слову техники, пригласил меня на экскурсию. Фабрика была размером с ангар на аэродроме, там пахло палеными перьями и куриным пометом. Внутри меня встретили цыплята, падающие по трубе в загон, где ждали северо-африканцы в шапочках, белых халатах и резиновых сапогах. Мужчины, тучные, но неожиданно грациозные, хватали кудахтающих птиц одну за другой за их чешуйчатые лапки и в едином ритме засовывали эти лапки в зажимы, закрепленные на транспортере, так что цыплята повисали вниз головой, болтаясь под конвеерной лентой, этим ковром-самолетом, направлявшимся прямо к черной заслонке, закрывавшей отверстие в стене.

Миновав это отверстие, цыплята, свисавшие вниз головой, с трепещущими сердечками и дрожащими гребешками, попадали в темное, теплое и тесное помещение. Их путь освещали неяркие успокаивающие сиреневые люминесцентные лампы наверху. Птицы, мгновенно угомонившись, переставали пищать и бешено хлопать крыльями и только изредка кудахтали. Конвеер плыл дальше, мягко и неумолимо, к очередной заслонке. Когда молчавшие уже птицы заворачивали за угол, их голова легко касалась невинной на вид проволоки. Электрический разряд, поражавший в голову, мгновенно оглушал их. Потом их ждала еще одна проволока – как раз тогда, когда они проходили последнюю заслонку.

Они не видели вращающегося лезвия, похожего на электрическую открывашку для консервов и готового перерезать им горло, не слышали, как их кровь брызжет на стальные стенки. Они не видели, как над ними наклоняется мясник в кольчужной перчатке с ножом наготове, чтобы дорезать недорезанные шеи, и как стоящие внизу лотки наполняются кровавой жижей. А я видел. Я видел, как мертвые птицы продолжали свой путь по автоматизированной линии, попадая в металлическую коробку, где их обдавали кипятком, чтобы легче выщипывались перья, и где валики сдирали их белую одежку, так что они появлялись из нее уже розовыми и голыми, готовыми для того, чтобы мужчины и женщины, сидевшие на своих постах, могли разрезать их на куски, упаковать и увезти.

Вот какое видение посетило меня в беспокойной грезе между сном и явью, и оно вернуло мне равновесие. Это воспоминание о цыплятах, влекомых на убой, напомнило мне, что в жизни бывают моменты, когда мы не видим, что ждет нас за поворотом, но именно в такие моменты, когда нам не ясен путь, лежащий впереди, мы должны отважно держать себя в руках и просто переставлять ноги одну за другой, делая во тьме вслепую шаг за шагом.

Как раз перед тем как заснуть, я вспомнил одно из любимых высказываний дяди Майюра, которое он часто повторял мне, тогда еще маленькому мальчику, когда мы, рука в руке, шли по трущобам Мумбая. «Гассан, Аллах дает и Аллах забирает, – говаривал он, энергично качая головой. – Запомни навсегда вот что: его воля делается явной, только когда приходит пора».


И вот я приступаю к рассказу о последнем важном событии тех странных дней. После увольнения Клода мы с Жаком искали официанта ему на замену. Мы проинтервьюировали уж не знаю сколько кандидатов – женщину из Уэльса с кольцом в носу; серьезного турка, который выглядел многообещающе, но очень плохо говорил по-французски; француза из Тулузы, резюме которого выглядело прекрасно, но который, как оказалось, был трижды арестован за поджог машин во время студенческих волнений. В итоге мы наняли сводного брата Абдула, одного из наших лучших официантов, который обещал, что будет лично отвечать за него.

И вот, когда наши утомительные поиски подходили к концу, однажды под вечер Жак заглянул ко мне в кабинет и объявил, что внизу какой-то повар хочет увидеть меня лично.

Я оторвался от инвентаризационной описи, которую изучал.

– Это еще что? Вы прекрасно знаете, что нам не нужен еще один повар.

– Она говорит, что работала с вами раньше.

– Где?

– В «Плакучей иве».

Я давно не слышал этих слов. В устах Жака они оказались для меня как удар молнии. Сердце мое бешено забилось.

– Пришлите ее сюда.

Не могу не признать, что в том душевном состоянии, в котором тогда пребывал, я так разволновался, что почти ожидал, что в дверь войдет мадам Маллори.

Но конечно, это была не она.

– Маргарита! Какой чудесный сюрприз!

Она нерешительно стояла в дверях моего кабинета, застенчивая и робкая, какой и была всегда, и ждала, когда я приглашу ее зайти. Я тут же вышел из-за стола, мы обнялись и поцеловались, и я нежно провел мою давнюю любовницу и коллегу по кухне к себе в кабинет.

– Прости, что я так, без предупреждения, Гассан. Надо было бы позвонить.

– Чепуха. Мы же старые друзья. Так. Садись… Что делаешь в Париже?

Маргарита Боннье, в платье с рисунком из лилий и кардигане, с сумочкой из телячьей кожи на плече, нервно теребила крестик, висевший у нее на шее, поднося его к губам, совсем как много лет назад, когда нас терроризировала мадам Маллори. Она, конечно, несколько отяжелела; из натуральной блондинки превратилась в крашеную. Но сквозь все наносное проступала былая мягкость, которую ей удалось сохранить, и хотя неумолимые годы оставили свой след, я видел свою подругу давно минувших лет такой, какой помнил.

– Я ищу работу.

– В Париже?

– Я вышла замуж. За того механика, Эрнеста Боршо. Помнишь его?

– Помню. Мой брат Умар обожал машины. Они с Умаром вместе возились с моторами. Уж не знаю, что они с ними делали.

Она улыбнулась.

– Теперь Эрнест дилер по продаже «мерседесов» и «фиатов». У нас двое детей. Мальчик и девочка. Девочке, Шанталь, восемь. Алену всего шесть.

– Чудесно. Поздравляю.

– Мы с Эрнестом развелись. Два месяца назад оформили все документы.

– О, – сказал я. – Прости.

– Я с детьми переехала в Париж. У меня тут сестра. Нам всем нужна была перемена обстановки.

– Да, понимаю.

Она посмотрела на меня.

– Возможно, мне следовало это сделать много раньше. Переехать в Париж.

Я ничего не сказал.

– Конечно, жизнь в городе такая дорогая.

– Да.

Маргарита минуту смотрела в окно, собираясь с духом, потом опять посмотрела на меня.

– Прости меня за такую наглость, но… – Она старалась говорить уверенным тоном, однако у нее получился только шепот. – Тебе не нужен помощник су-шеф? Я согласна на любую должность. Горячая кухня. Холодная кухня. Десерты.

– Боюсь, что нет. Мне так жаль. Я не могу себе позволить взять на работу еще одного человека.

– О! – вздохнула она.

Маргарита в панике оглядела мой кабинет, пытаясь понять, что ей делать дальше. Я заметил, что ее плечи были страшно напряжены, а потом вдруг опали от этой неудачи. Она встала, чтобы попрощаться, цепляясь за свою сумочку, словно для того, чтобы удержать равновесие. Она улыбалась, но ее губы немного дрожали.

– Прости, что потревожила тебя, Гассан. Надеюсь, ты не обиделся. Понимаешь, ты единственный ресторатор в Париже, с которым я знакома, и я не знала, к кому я еще могу…

– Сядь.

Она посмотрела на меня, как испуганная девочка, зажав губами крестик.

Я указал на стул.

– Садись.

Маргарита послушно села.

Я взял трубку и позвонил Пико.

– Добрый день, Андре. Это Гассан. Скажите, вы уже нашли человека на место в холодной кухне?.. А, не вышло. Да. Да. Я знаю. Они себя ужасно держат сейчас. Примадонны. Но знаете, это прекрасно, что с тем парнем ничего не вышло, потому что у меня есть для вас идеальный кандидат… Да. Да. Не беспокойтесь. Я с ней работал в «Плакучей иве». Первоклассный су-шеф. Трудолюбивая. Огромный опыт. Говорю вам, друг мой, вы мне спасибо скажете… Нет, не думаю. Она только что переехала в Париж… Я скажу ей прийти немедленно.

Когда я положил трубку, я, к своему ужасу, увидел, что Маргарита не рада тому, что я нашел для нее место на Монпарнасе. Она всхлипывала, уткнувшись в платок, и не могла говорить. Она все плакала, а я не знал, что делать, куда смотреть. Потом, дрожа от волнения, все еще опустив голову, она протянула через стол руку, ища ответного прикосновения.

Я понял, насколько тяжело ей было все это время.

Я понял, что это единственное, что она может сделать.

И я протянул ей свою руку, и оба мы молчали, когда наши пальцы встретились.

Глава восемнадцатая

Неяркое мартовское солнце скрылось за крышами Парижа. В этот час ресторан погружается в мрачное состояние, которое овладевает им в странное время между утренним действом и вечерним спектаклем. Работники, возвращавшиеся после двухчасового перерыва, усталые и недовольные, не были уверены в том, что смогут еще раз собраться с духом перед поздним выступлением. Сам обеденный зал, такой жизнерадостный в ярких вечерних огнях, которые должны были зажечься через несколько часов, но окутанный сейчас какой-то несвежей дымкой, оставшейся от утренней смены, выглядел запущенным. Тяжело было не прийти в уныние. Конец зимы трепетал в складках бархатных портьер; перевернутая булочка, как дохлый таракан, лежала под стулом, нижней корочкой кверху.

Я был, как всегда, на кухне, тушил в сковородке лук и чеснок, постепенно погружаясь в тот транс, который всегда завладевает мной, когда я готовлю. Однако почему-то в тот сумрачный мартовский вечер я не погрузился в него полностью, а словно завис на краю, на границе между двумя мирами, как будто знал, что должно случиться нечто очень важное.

Потряхивая плюющуюся сковородку, я слышал сквозь кухонную дверь, как топают в холле возвращающиеся официанты. Я слышал, как гудит пылесос и как подмастерье выбивает из кофеварки кофейную гущу. Потихоньку холодную пустоту, которая заполняла ресторан всего несколько минут назад, сменил обычный гул и работа. Точили ножи, с хлопками расправляли свежие скатерти, было слышно, как наверху ездит туда-сюда каретка принтера у бухгалтеров. И вскоре атмосфера уныния рассеялась.

Разносчик грубо просунул «Франс суар» в окошечко для почты, и она шлепнулась на коврик. Эта газета была старой привычкой Жака, с которой он упрямо не желал расстаться даже в наш цифровой век. Он подобрал газету, унес ее за столик в глубине, где его официанты усаживались наскоро пообедать перед вечерней сменой жаренными на гриле колбасками андуйет.

С газетой под мышкой Жак сел сзади вместе с остальными. Он положил себе порцию потрошков с рисом, салат из помидоров и принялся за еду, читая газету. Вдруг он издал какое-то странное бульканье и бросил вилку. Прежде чем остальные могли спросить у него, что случилось, он уже вскочил на ноги и бросился через обеденный зал. Эти мерзавцы, которые больше всего на свете любили хороший скандальчик, повскакали с мест и бросились за ним, надеясь оказаться свидетелями того, что обещало быть первоклассной потасовкой.

Так они и примчались на кухню. Они вломились в двери, запыхавшиеся и возбужденные. Мы на кухне спокойно лущили горох, шинковали лук-шалот и срезали с мяса лишний жир, но замерли, не зачистив очередной отбивной. Все обернулись, чтобы посмотреть на Жака, который тряс в воздухе вечерней газетой и что-то мычал.

Я подумал: о нет, только не это. Опять? Прошлым вечером у Жака с Сержем чуть не дошло до мордобоя, каждый из них обвинял другого в испорченном заказе. Краем глаза я увидел, что Серж перехватил баранью ножку за косточку и держал ее теперь как дубинку, готовый задать трепку и Жаку, и любому другому официанту, у которого хватит ума спровоцировать его. Я был, признаюсь, в полном изнеможении. Силы мои были на исходе, и я не мог вынести еще одной свары между сотрудниками.

– Шеф! Шеф!

Жак обвиняющим жестом ткнул в мою сторону свернутой в трубочку газетой.

– Третья звезда! «Мишлен» только что дал вам третью звезду!

Когда утихли первые радостные крики, все обступили меня в три ряда, жадно ловя каждое слово, пока я читал вслух статью из пяти абзацев. Всех интересовало, кого повысили, кого понизили. И вот – полстрочки, сообщающие всему Парижу, что «Бешеная собака» стала одним из двух заведений во всей Франции, которым была присуждена третья звезда.

Я был оглушен и стоял как столб, а вокруг меня словно праздновали День взятия Бастилии. Повара, подмастерья и официанты били в кастрюли, орали, прыгали вокруг. Жак и Серж горячо обнимались, почти как любовники, кто-то плакал, кто-то обнимал кого-то и хлопал по спине, кто-то гикал от радости, и все то и дело от души пожимали друг другу руки.

А что думал я?

Не могу вам сказать. Точно не могу.

Я был очень взволнован. Мысли путались. Это была радость с привкусом горечи.

Возбужденные сотрудники выстроились в шеренгу – официанты в черном и повара в белом, как шахматные фигуры. Каждый хотел поздравить меня лично. Но я был холоден и благодарил их довольно сдержанно. Могло даже показаться, будто мне нет дела до происходящего и я наблюдаю всеобщую радость издалека.

Но подумайте только: всего двадцать восемь ресторанов Франции были удостоены трех звезд, и мой путь к этой третьей звезде был таким долгим и трудным, что я все не мог поверить, что достиг цели. Или, по крайней мере, не мог поверить этой половине строчки в обычной вечерней газете. И Сюзанна, стоявшая почти в конце шеренги, словно прочла мои мысли и вдруг спросила:

– А что, если репортер просто что-то не так понял?

– Дерьмо! – завопил Серж с другого конца кухни, грозя ей деревянной ложкой. – Что с тобой, Сюзанна? Вечно найдешь, что плохого сказать.

– Это неправда!

К счастью, в этот момент нас прервала Максин, которая, ломая руки, спускалась из офиса наверху, чтобы сообщить мне о том, что мне звонит мсье Барто, генеральный директор «Справочника Мишлен», и хочет срочно со мной поговорить. Пока я поднимался по винтовой лестнице, шагая через две ступеньки, сердце мое билось глухо. Я исчез в башенке под крики своих работников, желавших мне удачи.

Я глубоко вздохнул и взял трубку. После обычных притворных вежливых фраз Барто спросил:

– Вы читали сегодняшнюю вечернюю газету?

Я сообщил ему, что читал, и прямо спросил, правда ли то, что нам присудили третью звезду.

– Чертовы газеты, – наконец сказал он. – Да, это правда. Я должен вас поздравить.

Только тогда я позволил себе поверить этой потрясающей новости.

Судьба наконец-то повернулась ко мне лицом.

Мсье Барто продолжал что-то говорить о каких-то процедурных вопросах, а я изо всех сил старался уследить за его витиеватой речью. Похоже, от меня ждали, что я появлюсь на обеде по поводу награждения в Канне.

– Знаете, вы единственный иммигрант во Франции, который получил третью звезду. Это большая честь.

– Да-да, – сказал я. – Конечно. Огромная честь.

– Мне пришлось за вас повоевать. Не все мои коллеги считают, что повара… как бы это выразиться… из экзотических краев способны должным образом почувствовать французскую кухню. Это нечто новое. Однако такова жизнь. Мир меняется. Должен меняться и «Справочник Мишлен».

Он, конечно, лгал, и я не знал толком, что ему сказать. Не Барто вступился за меня, это я знаю точно; он был бы среди последних, кто проголосовал за меня. Успех мне обеспечили в высшей степени беспристрастные отчеты инспекторов, поданные после тайного посещения нашего ресторана и дважды обсуждавшиеся на уровне комитета. Эти инспектора стойко служили истине в том виде, в котором они ее понимали.

– Мсье Барто, – наконец сказал я, – благодарю еще раз вас и инспекторов комитета. Но простите меня. Мне надо идти. Ресторан открывается меньше чем через два часа. Вы понимаете.

Глава девятнадцатая

Тем волшебным вечером в конце марта, который принес мне третью звезду, к концу вечерней смены у меня на языке вдруг появилось ощущение чего-то легкого, сладкого, тающего, вкусного, чего-то вроде фисташковых мадленок, клафути с анисом или моего знаменитого горького вишневого сорбета. В духовке оставались только два суфле. Кондитер Сюзанна старательно доделывала последние заказы. Я подошел к ее столу, встал рядом, и вместе мы стали выкладывать компот, сваренный вместо воды на божоле, в хрустящие корзиночки, только что вынутые из духовки, – и ложечку маскарпоне, последний штрих в приготовлении моих тартинок tarte au vin. И можно было заметить, как постепенно остывает в это время суток кухня «Бешеной собаки», по мере того как одна за другой выключались ее плиты.

Клиенты в зале складывали салфетки на край тарелки, словно выбрасывали белый флаг. Я из своего окошка видел, как они под разными углами вытягивают ноги под столом, как наваливаются на столы всем телом, словно мясное суфле.

Жак и прочие все еще гудели, но уже не так громко. А дальше началось бесконечное вычитание, уменьшение порций и сворачивание. Официанты уносили тарелки, запятнанные соусом, и хрусталь со следами вина, смахивали корочки и крошки со столов. Наступило время подавать бодрящий кофе и птифуры; дижестивы в граненом хрустале и добрые гаванские сигары, предусмотрительно положенные в кармашки на табуреточках для ног.

– Жан Пьер! – окликнул я, снимая заляпанный халат. – Принесите мне чистый!


Первой меня увидела пара из Австралии, сидевшая в углу обеденного зала, который мы называли «Сибирью», но они не были уверены, я ли это. Я шел дальше, и по залу пронесся шепот, и Жак, оторвав взгляд от своих записей, встал мне навстречу.

Граф де Нанси сидел за своим обычным столиком в правом дальнем углу ресторана с двумя гостями, старшими компаньонами из банка «Лазар фрэр». Он поднял руку, покрытую старческими пятнами, этот пожилой аристократ, которому стоило огромных усилий встать, приветствуя меня. Не успел я опомниться, как мэр Парижа со своими гостями тоже встали. И модельер Кристиан Лакруа, и великий голливудский актер Джонни Д. с дочкой, застенчиво прятавшейся за своим столиком, отделенным от других стенкой. Оживление в обеденном зале привлекло из кухни Сержа и других, и они встали у задней стены зала, присоединяясь к аплодисментам. И эти аплодисменты, которыми они чествовали меня, поздравляя с моим вступлением в высшие эшелоны французской высокой кухни, – были оглушительны.

Вот это было нечто, доложу я вам. Вот это было нечто.

Это был мой звездный час. Все эти знаменитые и выдающиеся люди аплодировали мне стоя, все мои товарищи по кухне выказывали мне такое уважение. Помню, как я подумал: «Хм, а мне это нравится. Еще, пожалуй, привыкну к такому».

Так я и стоял посередине своего ресторана, принимая поздравления, кивая в ответ в знак благодарности всем присутствующим в зале. И вот что я вам скажу: глядя на всех этих славных людей, раскрасневшихся, накормленных мной до отвала, я вдруг почувствовал, что рядом со мной возвышается фигура моего отца, сияющего от гордости.

«Гассан, – зазвучал его голос в моем воображении, – Гассан, ты им показал. Отлично».


Максин спустилась из офиса наверху, чтобы пожелать мне доброй ночи.

– Это невероятно, шеф! – говорила она, раскрасневшись от возбуждения. – Мы приняли за вечер семьсот заказов на столики, мы завалены имейлами, телефон все еще трезвонит – теперь звонят из обеих Америк; новость разошлась в Интернете. У нас уже заказаны все столики до апреля будущего года. Такими темпами у нас к концу месяца все будет расписано на два года вперед. И вот – вам срочные сообщения из «Люфтганзы», «Тайсон фудс» и «Юнилевера». Они, наверное, звонят, чтобы сделать какие-нибудь выгодные предложения, а?.. Что с вами? Почему вы так печальны?

Потеряешь звезду «Мишлен» – и посещаемость упадет на 30 %. Получишь звезду «Мишлен» – и посещаемость подскочит на 40 %. Это только что доказала Лионская страховая компания, предлагающая страховку от «падения доходов» рестораторам, которым угрожает потеря звезды. Они провели специальное актуарное исследование.

– Ах, Максин. Я печален, потому что думаю о Поле Вердене. Мой друг – он не мог спасти себя, но спас меня.

Молодая женщина обвила руками мою шею и прошептала:

– Приходите потом выпить кофе. Я вас подожду, не буду ложиться.

– Спасибо за предложение. Очень соблазнительно, но не сегодня.

Я пожелал доброй ночи двум официантам и Сержу. Он в тот вечер уходил последним, и на прощание мы расцеловались и поздравили друг друга еще раз, а он еще несколько раз похлопал меня по спине. Наконец я закрыл дверь и остался один.

Вот и все.

Мой звездный час был позади, этот день был окончен, навсегда ушел в прошлое.

С отчетливо прозвучавшим щелчком запертого засова на задней двери я начал спускаться с головокружительных высот сегодняшнего великого вечера. На меня напала тоска, знакомое подавленное настроение, которое может по-настоящему понять только тенор, с триумфом сходящий со сцены «Ла Скала». Но такое уж это дело – кухня.

«Tant pis, – так всегда говорил Серж. – Тем хуже».

Надо уметь принимать тот факт, что рука об руку с хорошим идет и плохое.

Я убедился в том, что окна закрыты на задвижки и кладовка заперта на висячий замок. Наверху, в башенке, я проверил, все ли компьютеры выключены, все ли лампы погашены, и, направившись снова вниз, забрал со столика телефон и ключи. Выключил свет в обеденном зале. Бросил последний взгляд на ресторан, на едва светящиеся сферы, висящие в темноте, на белеющие в темноте мадагаскарские скатерти. Включил сигнализацию. А потом я прикрыл дверь.

Плющ, обвивавший вывеску ресторана с лающим бульдогом, был мокрым от вечерней росы, но эта роса не замерзла, и тогда, в первый раз в этом году, я ощутил в ночи благоухание приближающейся весны. Это был всего лишь намек, но я его почувствовал. Как обычно, я бросил взгляд вверх по склону холма, вдоль улицы Валетт. Это был мой самый любимый вид во всем Париже – купол Пантеона, освещенный желтым светом ночной иллюминации, выглядевший в ночи как яйцо всмятку. Я запер входную дверь.

Было уже за полночь, но ночной Париж опьяняет. Здесь вечно кипит жизнь. Вот влюбленная пара средних лет, рука в руке, спускается по улице Валетт. Им навстречу, вверх по холму, на красном «кавасаки» с ревом несется студент-медик из Сорбонны. Я думаю, они тоже почувствовали ее – приближающуюся весну.

Довольный, я пошел домой пешком, через темные переулки Латинского квартала, направляясь к своей квартире позади мечети Мусульманского института. Это было недалеко: пройти мимо дворца Контрэскарп, мимо вереницы североафриканских ресторанов на узкой улице Муфтар, где окна освещались зловещим красным светом грилей, в которых еще вращались вертела с остатками жирного мяса.

Где-то посередине шедшей под уклон улицы Муфтар я вдруг остановился. Вначале я не был уверен, не показалось ли мне; я снова понюхал влажный ночной воздух. Не может быть. Но в воздухе и правда витал аромат моего детства, который ни с чем невозможно было спутать, он радостно летел мне навстречу из мощенного плитняком переулка, аромат махли-ка-салан, рыбного карри моей родины, которой я не видел так давно.

Не в силах сопротивляться, я потянулся за этим неотступно преследовавшим меня запахом карри в темный переулок, в конце которого нашел только что открытый, но уже запертый на сегодня ресторанчик «Мадрас», втиснутый между двумя жутковатыми алжирскими кафе.

Над головой у меня гудел уличный фонарь. Я посмотрел в окно ресторана из-под руки, чтобы не мешал внешний свет. В обеденном зале стояла дюжина грубых деревянных столов, покрытых бумажными скатертями. На них были разложены приборы, приготовленные на завтра. На ярко-желтых стенах в простых рамках висели черно-белые фотографии сцен из индийской жизни – водоносы, ткачи за станками, набитые народом поезда на вокзале. Свет в обеденном зале уже был выключен, но яркие люминесцентные лампы на кухне еще горели, и сквозь длинный холл мне было видно, что там происходит.

На плите кипел котел с рыбной похлебкой – фирменное блюдо на завтра. Перед плитой на трехногом табурете, поставленном в узком проходе, сидел одинокий повар в футболке и фартуке, в изнеможении склонив голову над миской острой рыбы под карри.

Моя рука поднялась сама по себе, горячая и плоская, как чапати, прижатая к стеклу. Меня пронзила такая боль… Чувство утраты и тоски по маме, по Индии. По милому, шумному папе. По мадам Маллори, моей наставнице, по семье, которой у меня никогда не было, поскольку я принес ее на алтарь моего честолюбия. По моему покойному другу Полю Вердену. По моей любимой бабушке и ее вкуснейшему этроплюсу. По всем этим людям тосковал я в тот день, именно в тот день.

Потом, стоя вот так, в тоске, перед маленьким индийским ресторанчиком, я вдруг вспомнил, что сказала мне как-то мадам Маллори одним весенним утром, много лет назад. Это было в один из последних дней, когда я еще работал в ее ресторане.

Мы сидели в ее комнатах в мансарде «Плакучей ивы». На плечах у Маллори была наброшена шаль, она пила чай, устроившись в любимом кресле бержер, глядя на голубей, воркующих под окном в ветвях ивы. Я сидел напротив нее, погрузившись в «De Re Coquinaria» Апиция и делая заметки в своей записной книжке в кожаном переплете, которая остается со мной до сегодняшнего дня. Мадам Маллори поставила чашку на блюдце, нарочно звякнув погромче. Я поднял голову.

– Когда ты уедешь отсюда, – сказала она, – ты, скорее всего, забудешь большую часть того, чему я тебя научила. Тут ничего не поделаешь. Если же ты запомнишь хоть что-нибудь, я хочу, чтобы это был совет, который дал мне мой отец, когда я была еще девочкой. Тогда из нашей семейной гостиницы только что съехал знаменитый писатель – очень капризный клиент. «Гертруда, – сказал мне отец. – Никогда не забывай, что сноб – это тот, кто начисто лишен вкуса». Я забыла этот превосходный совет, но, надеюсь, ты не будешь настолько глуп.

Маллори отпила еще чая, потом многозначительно посмотрела на меня своими необычно яркими и блестящими для пожилой женщины глазами, таким голубыми и проницательными.

– Я не очень складно умею говорить, но хочу сказать тебе, что в какой-то момент своей жизни я сбилась с дороги, и я верю, что ты был ниспослан мне – может быть, моим любимым отцом, – чтобы вернуть меня миру. И я благодарна тебе за это. Ты заставил меня понять, что хороший вкус – это не то, что снобы получают по праву рождения, но божий дар, который можно обнаружить в самых неожиданных местах и у самых неожиданных людей.

И вот, глядя на измученного владельца «Мадраса», сжимавшего миску простой, но такой вкусной рыбной похлебки в конце рабочего дня, я вдруг понял, что отвечу этому невыносимому человеку, когда он в следующий раз сообщит мне, какая это честь для меня, единственного иностранца, когда-либо завоевывавшего место среди французской гастрономической элиты. Я передам ему слова Маллори о парижских снобах и, может быть, дам ему немного подумать о них, а потом наклонюсь к нему и спрошу, слегка брызнув слюной:

– А? Как вы думаете?

На церкви неподалеку пробило час. Впереди, пробуждая мою совесть, замаячили заботы завтрашнего дня. Я в последний раз взглянул на «Мадрас» и, отставив сантименты, развернулся на каблуках и пошел дальше по улице Муфтар, оставляя позади дурманящий запах махли-ка-салан, летучее напоминание о том, кем я был, быстро развеивавшееся в парижской ночи.

Глава двадцатая

– Гассан? Это ты?

Из кухни пентхауса раздавалось позвякивание намываемой в раковине посуды.

– Да.

– Это потрясающе! Три звезды!

Мехтаб вышла в коридор. С новой эффектной прической, глаза подведены, как у мамы, в лучших шелковых сальвар-камиз, она улыбалась и протягивала мне навстречу руки.

– Ага. Неплохо так, – сказал я, прищелкнув языком, как было заведено в детстве.

– Я так тобой горжусь. Ах, как жаль, что с нами нет мамы и папы. Мне кажется, я сейчас расплачусь.

Однако по ее виду было совсем не похоже, что она готова была заплакать. Вместо этого она меня больно ущипнула. Я охнул. Она погрозила мне пальцем; золотые браслеты на ее руке яростно зазвенели.

– Ах ты, паршивец! Не позвонил мне и не рассказал! Позоришь меня перед соседями! Почему я должна узнавать такие новости от чужих?

– Ах, Мехтаб, я хотел, понимаешь, но был ужасно занят, да. Узнал только перед открытием, телефон все время трезвонил, клиенты приходили. Каждый раз, когда я пытался тебе позвонить, на меня валилось одно дело за другим.

– Отговорки.

– Так кто тебе рассказал?

Лицо Мехтаб внезапно смягчилось. Она приложила палец к губам и сделала знак, чтобы я шел за ней.


В гостиной на нашем белом кожаном диване сидела Маргарита, ее глаза были закрыты, она засыпала; голова ее медленно клонилась назад, но в последний момент падала вперед. Она обеими руками обнимала сына и дочь, которые сладко спали, уложив голову ей на колени, свернувшись клубочком под одеялами, которые были извлечены из личного запаса Мехтаб. Личики детей не выражали ничего, кроме глубочайшей и трогательной невинности.

– Они такие милые, правда? – прошептала Мехтаб. – И послушные. Съели весь мой обед.

На лице моей сестры было написано полное счастье – счастье от того, что в доме наконец-то появились дети. Она всегда мечтала о детях, но этой мечте так и не суждено было сбыться – не судьба.

Но потом она проворчала, совсем как тетя, с таким выражением лица, будто набрала полный рот лимонов:

– Она единственная из твоих друзей, кто рассказал мне, что ты получил звезду. – Мехтаб опять ущипнула меня, но на этот раз не так сильно. – Принесла мне эту газету, «Франс суар». Такая милая девушка. И рассказала мне все о своем муже. Вот ведь скотина! Они столько выстрадали, и она, и малыши… И почему ты мне не рассказал, что она переехала в Париж?

К счастью, на данный момент я оказался спасен от очередной атаки Мехтаб, потому что Маргарита открыла глаза и увидела, что мы смотрим на нее из дверей. Нежная улыбка озарила ее лицо. Она подняла палец, предлагая нам подождать, и медленно, осторожно освободилась от ручек своих детей, которые все еще продолжали крепко спать.

В коридоре мы тепло обнялись и поцеловались.

– Поверить не могу, Гассан. Так здорово.

– Для меня это был просто шок. Гром среди ясного неба. – Я взял обе ее руки и крепко сжал, глядя ей прямо в глаза. – Спасибо, Маргарита, что пришла сюда. Что рассказала все моей сестре.

– Мы пришли сразу же, как узнали. Это было настолько невероятно. Мы должны были прийти и поздравить тебя. Немедленно! Неслыханный успех… Мадам Маллори была права!

– Я думаю, там, на небе, именно это она сейчас и говорит папе.

Мы рассмеялись.

Мехтаб, войдя в образ тетушки, свирепо шикнула на нас, прижав палец к губам, и сделала знак, чтобы мы перешли говорить в другой конец квартиры, на кухню. Там мы взяли себе по табурету от мраморного стола, и Маргарита рассказала, как у нее идут дела на Монпарнасе, какой приличный человек мсье Пико, не кричит, не тиранит персонал, как многие другие шеф-повара.

– Я никогда этого не забуду, Гассан. Мы обязаны тебе всем.

– Я ничего не сделал. Только один телефонный звонок.

Я достал из холодильника бутылку ледяного «Моэт э Шандон», откупорил над раковиной и налил шампанское в старинные янтарного цвета бокалы. Маргарита, освеженная сном, была очень разговорчива.

– Так приятно было опять увидеть твою сестру, после стольких лет. Она была к нам так добра, когда мы просто без предупреждения появились на пороге. Так добра к детям. А уж как она готовит! О-ла-ла! Совсем как ты. Она накормила нас обедом. Очень вкусно! Острая похлебка из говядины, такая густая, идеально для холодного вечера. Так не похоже на наше мясо по-бургундски.

Мехтаб сидела с царственным видом и была очень довольна, хоть явно этого и не выказывала: ее блюда так хвалили, так смаковали. Она притворялась, будто не слушает наш разговор, и накладывала мне на тарелку мой поздний ужин.

– Иди сюда, Маргарита! – сказала она, двигая по столу блюдо со сластями. – Ты должна попробовать мою морковную халву. И надо обсудить прием в честь Гассана. Меню. И кого мы позовем. – Моя сестра обернулась ко мне и почти что рявкнула: – Иди. Иди умойся!


Когда я подставил лицо под текущую воду, зазвонил телефон. Через несколько секунд послышалось топанье ног, и Мехтаб окликнула меня через дверь:

– Это Зейнаб. Возьми трубку.

Где-то вдалеке в трубке потрескивало. Звук был как сквозь толщу океана.

– О Гассан! Они так тобой гордились бы. Папа, и мама, и бабушка. Представляешь? Три звезды «Мишлен»!

Я попытался сменить тему, но она и слушать не желала. Пришлось рассказать ей все подробно.

– Удай хочет сказать тебе что-то.

В трубке загудел баритон Удая.

– Потрясающие новости, Гассан. Мы ужасно тобой гордимся. Поздравляем!

Муж Зейнаб. Удай Джоши.

Нет, не тот бомбейский ресторатор, который так бесил моего отца.

Его сын.

В Мумбае только и говорили, что об Удае и Зейнаб. Они превратили старый ресторан «Хайдарабад» в модный отель с бутиками и сеть ресторанов. Типичный мумбайский шик. Оказалось в итоге, что из всех нас именно маленькая Зейнаб была больше всех похожа на отца. Основательница империи. Всегда увлеченная большими планами, только более сведущая.

Я вспомнил о том времени, когда поженились Удай и Зейнаб, незадолго до папиной смерти. Когда папа и Удай Джоши-старший наконец встретились на свадьбе, вначале оба чувствовали себя очень неловко. Папа слишком много говорил и хвастал, а старик Джоши скучал, горбился и сжимал рукоять своей трости. Но потом оба престарелых отца, два царственных павлина, позировали вместе фотографу из «Привет, Бомбей!» для снимка на развороте и статьи, которая заняла в итоге пять страниц популярного журнала. После этого старики оба смягчились и проговорили до поздней ночи.

Когда мы с папой встретились позже, он сказал:

– Этот старый павлин… Я выгляжу гораздо лучше его, правда? Как думаешь? Он совсем дряхлый.

Я помню, как стоял вместе с папой поздно ночью, когда торжество было в самом разгаре. Увешанный украшениями слон нес на себе новобрачных, выступая по газону. Слуги в белых кителях, высоко поднимая подносы, уставленные бокалами шампанского, умело лавировали между гостями, блиставшими драгоценностями. Приглашенных было тысяча двести человек. В центре главной палатки стояла серебряная миска с белужьей икрой. Политики подходили к ней, активно орудуя локтями, и накладывали себе икру прямо половниками – по две тысячи долларов за порцию.

А мы с папой просто смотрели, стоя в сторонке, в тени, под гирляндой из маленьких лампочек, и ели кулфи, индийское мороженое, из простых глиняных мисочек. Я помню вкус холодного крема из отбеленного миндаля и то, как мы дивились на изумрудные серьги одной женщины.

– Крупные, как сливы, – все повторял папа. – Как сливы.

Муж Зейнаб сказал мне по телефону:

– Мы должны поговорить о деле. У нас с Зейнаб есть для тебя деловое предложение, которое, возможно, тебя заинтересует. Пора начать открывать в Индии французские рестораны. Тут крутится куча денег. У нас уже есть необходимое финансирование.

– Да-да. Давайте выделим время и поговорим. Но не сегодня. Давайте поговорим на следующей неделе.


– Обед он ест очень легкий или вообще не обедает, но всегда ест поздно ночью, когда придет с работы, – рассказывала Мехтаб Маргарите, когда я вернулся на кухню. – Это помогает ему расслабиться. И обычно он пьет чай с мятой. С ложечкой гарам-масала. Или иногда немного моих овощей. И газированную воду.

– А, я знаю эти слойки.

– Они, конечно, не из кондитерской. Я их делаю сама по рецепту вашей старой наставницы. Паста из фисташек, а в глазури немного ванильной эссенции. Попробуй.

– Лучше, чем у мадам Маллори, я думаю. И точно лучше, чем у меня.

Моя сестра так покраснела от удовольствия, что отвернулась к раковине, чтобы скрыть смущение. Я не выдержал и улыбнулся.

– Мехтаб, еще кто-нибудь звонил?

– Умар. Он собирается привезти всю семью на прием в честь твоей третьей звезды.

Умар по-прежнему жил в Люмьере и был гордым владельцем двух местных отделений «Тотал гараж». У него еще было четверо отличных мальчишек, и второй из них в следующем году должен был приехать в Париж, чтобы поступить ко мне на кухню «Бешеной собаки». Остальных Хаджи разбросало по всему земному шару. Мои младшие братья, эти разбойники, оба непоседы, годами ездили по разным странам. Мухтар разрабатывал теперь программное обеспечение для мобильных телефонов в Хельсинки. Араш преподавал юриспруденцию в Нью-Йорке, в Колумбийском университете.

– Надо завтра позвонить всем братьям, Гассан.

– Конечно, – сказала Маргарита, слегка коснувшись моего локтя, – надо, чтобы они узнали эту фантастическую новость именно от тебя.

Умар, продолжала рассказывать моя сестра, сказал, что узнает, сможет ли приехать дядя Майюр, но не был уверен, что в доме престарелых ему разрешат отправиться в Париж, потому что в последнее время ему стали отказывать ноги. Мы никак не думали, что дядя Майюр проживет дольше всех. Ему теперь было восемьдесят три. Но если вспомнить, дядя Майюр никогда ни о чем не волновался, всегда был спокоен, возможно, потому что тетя волновалась за них обоих.

Мехтаб провела рукой по волосам.

– А ты как думаешь, Маргарита? Кого еще из друзей Гассана нам пригласить? Как насчет того странного мясника, у которого все эти лавки… тот, у которого шато в Сент-Этьене?

– Ах, боже мой! Гессман. Он такая скотина…

– Ага. Я тоже так думаю. Никогда не могла понять, что Гассан в нем нашел.

– Занесите его в список! – сказал я. – Это мой друг, и я хочу его позвать.

Обе женщины посмотрели на меня. Сморгнули.

– А что ты думаешь о бухгалтерше? Эта, нервная, Максин. Знаешь, я думаю, она влюблена в Гассана.

Я предоставил этим интриганкам и сплетницам дальше планировать мою вечеринку, а сам принялся бродить по комнатам, не находя себе покоя, как если бы у меня оставалось какое-то неоконченное дело, но я не мог вспомнить, какое именно.

Я открыл дверь в кабинет.

Мехтаб положила мне на стол экземпляр «Франс суар».

И тут я понял. Я сел за стол, взял ножницы и аккуратно вырезал статью с третьей страницы. Я вставил вырезку в деревянную рамочку, наклонился и повесил объявление о присвоении мне третьей звезды на стену.

На то самое место, томительно пустовавшее на протяжении стольких поколений.

Благодарности

Все писатели, в особенности те из них, кто учился на журналиста или был им в прошлом, зачастую намеренно создают такое впечатление, будто они знают гораздо больше, чем им известно в действительности. Я стремился окружить себя аурой мудрости, умело подворовывая тут и там у моих более осведомленных и опытных товарищей факт-другой и выдавая плоды их проницательности за свои. Количество людей, которые внесли свой вклад в улучшение этого труда и придание ему достоверности, слишком велико, чтобы перечислить и поблагодарить здесь их всех. Поэтому я надеюсь, что вы терпеливо отнесетесь к тому, что я поблагодарю лишь тех, кто сыграл ключевую роль в работе над книгой и внес в «Путь длиной в сто шагов» самый значительный вклад.

Эта книга – дань моего уважения покойному Измаилу Мерчанту, талантливому кинопродюсеру, обладавшему поистине неисчерпаемой энергией, одному из основателей студии «Мерчант айвори продакшнс», неожиданно ушедшему из жизни в 2005 году. Оба мы с Измаилом любили хорошо поесть и погреметь на кухне кастрюлями, и однажды, когда обедали в лондонской брассери «Бомбей», я принялся уговаривать Измаила найти пригодную для создания сценария книгу, которая повенчала бы его любовь к кулинарии с его страстью к кино. Я обещал помочь ему в этом деле. К несчастью, Измаил умер прежде, чем я завершил свою книгу, но искренне надеюсь, что однажды «Путь длиной в сто шагов» попадет на широкий экран и окажется достойным памятником моему покойному другу.

Мой рабочий стол завален кулинарными справочниками; я в значительной мере полагался на содержащиеся в них сведения, чтобы как можно более точно изобразить таинства технологии приготовления пищи. Вот некоторые из этих справочников: «Жизнь как меню» Мишеля Ру (Michael Roux, «Life Is a Menu»); «Индийская кухня» Измаила Мерчанта (Ismail Merchant, «Indian Cuisine»); «Как готовят французские повара» Михаэля Буллера (Michael Buller, «French Chefs Cooking»); «Ароматы Дели» Чармейна О’Брайена (Charmaine O’Brien, «Flavours of Delhi»); «Выдержки из кулинарных книг» под редакцией Марии Полушкин-Роббинс («The Cook’s Quotation Book», ed. by Maria Polushkin Robbins); «Современная кухня» – книга Патрисии Уэллс о кухне Жоэля Робюшона (Patricia Wells, «Cuisine Actuelle»); «Поваренная книга декаданса» Медлара Лукана и Дуриана Грея; «Оксфордский справочник вин» Дженсис Робинсон (Jancis Robinson, «The Oxford Companion to Wine»); «Кулинарная книга ресторана “Шугар Клаб”» Питера Гордона (Peter Gordon, «The Sugar Club Cookbook»); статьи о кулинарии из журнала «Ньюйоркер» и, наконец, классический труд Ирмы С. Ромбауэр, Марион Ромбауэр-Беккер и Итана Беккера «Радость кулинарии» (Irma S. Rombauer, Marion Rombauer Becker, Ethan Becker, «Joy of Cooking»). В поисках вдохновения я обращался и к другим бесчисленным источникам, от веб-сайтов до романов, но особую благодарность я испытываю к журналу «Форбс», работа в котором позволила мне поездить по разным странам и посмотреть мир.

В Индии особых благодарностей заслуживают Ади и Пармеш Годреж. Они любезно представили меня ресторатору Садиру Балю, который пригласил меня провести несколько часов на кухне его первоклассного ресторана «Хайбер» – этот визит сыграл ключевую роль в сборе материала для книги и значительно углубил мое понимание индийской кухни. В Нью-Йорке Мариана Филд-Хоппин использовала свое обаяние и связи, чтобы подобным образом провести меня на кухню прекрасного рыбного ресторана «Ле Бернарден». В Лондоне благодаря помощи моего друга Мэри Спенсер я смог с огромной пользой и удовольствием провести время в недрах ресторана «Шугар клаб», когда шеф-поваром там был великолепный Питер Гордон. Укажу в этих строках также тех, кто не дал мне погрешить против истины и, прочитав мой труд, потребовал у меня уточнения некоторых неверно описанных культурных реалий, исправив, кроме прочего, много неточностей в моем ломаном франглийском, хинди и урду. Это Сурайя Ройчаудури, Сойо Грэм Стюарт и Лор де Грамон.

А также благодарю моих друзей Анну Китериотис, Тони Корнера, Лизанну Меррилл и Сэми Браими за их неизменно хорошее настроение, дружбу и поддержку. В. С. Наипол, которого я не знаю лично, был тем не менее необычайно любезен и щедр по отношению ко мне во время очень важного для меня периода жизни, как и его жена Надира, которая поделилась со мной яркими рассказами о ее детстве – некоторые из них я позаимствовал для своей книги.

Самую мою глубокую благодарность, однако, я приношу моему дорогому другу Кадзуо Исигуро и его жене Лорне. Не могу сказать, сколько раз, став жертвой очередного обескураживающего отказа или творческого кризиса, я получал в итоге помощь от Иси, который поднимал меня из праха, отряхивал и отправлял в дальнейший путь, найдя для меня доброе слово или какое-нибудь меткое воодушевляющее замечание. Никто не мог бы пожелать лучшего друга и примера для подражания, чем тот, которого я обрел в Иси.

Том Райдер, который, как и я, любит хорошо поесть, – легенда в издательском мире – чрезвычайно широко рекламировал мою книгу. Его поддержка открыла мне множество дверей, и я должен ему роскошный обед. И пару бокалов мартини. Я благодарю Эстер Марголис, которая представила коллегам ранний вариант моей книги.

В последнее время мой успех как автора опубликованных книг в значительной мере обеспечивается трудом Ричарда Пайна из «Инквелл менеджмент». У Ричарда потрясающие гены: его отец, Арти, был моим агентом, когда я еще только начинал. Однако Ричард, несомненно, и сам необыкновенно талантлив, обладает зорким редакторским оком и изобретательным деловым чутьем. Именно Ричард свел меня с чутким и одаренным редактором Уитни Фрик в знаменитом американском издательстве «Скрибнер». Уит – виртуозный мастер своего дела: она то проливала бальзам на мое тщеславие, то настойчиво, пинками и тычками, побуждала меня продолжать работу над рукописью. Я глубоко благодарен литературному редактору Кейти Риццо и всему персоналу издательского дома «Саймон и Шустер/Скрибнер» за их профессионализм и упорный труд, который они вложили в издание моей книги. Все растущее число моих публикаций в Европе между тем почти полностью представляет собой плоды деятельности неутомимой Алексис Херли, ведающей в «Инквелл менеджмент» защитой авторских прав за границей и оказавшей мне неоценимую поддержку.


Наконец, я почтительнейшим образом склоняюсь перед женой Сьюзен и дочерью Кэти. Обе они радовались моим успехам, тревожились, когда я сталкивался с трудностями, и поддерживали меня на своем писательском пути, на котором меня ждали и взлеты, и падения. Я также выражаю благодарность моим родителям, Джейн и Васко, которые научили меня быть смелым, и моим старшим братьям Джону, Джиму и Васко, привившим мне инстинкт к выживанию. Самому младшему ребенку в семье приходится поскорее учиться не щелкать клювом и есть очень быстро, а то не достанется.

И вам, уважаемые читатели, мои самые искренние благодарности и наилучшие пожелания за то, что вы приобрели и прочли эту книгу. Пусть даже в тяжелые времена у вас найдется время собраться вокруг стола с настоящими друзьями и любящими вас близкими.

Ричард Ч. Мораис. Филадельфия, США

Сноски

1

Имеется в виду один из самых многолюдных бомбейских вокзалов, памятник викторианской готической архитектуры. В 1996 году переименован в вокзал Чхатрапати Шиваджи. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Гуркхи – непальские добровольцы на службе Британской империи, высоко ценились за свою храбрость и дисциплинированность.

3

Кадай – сковорода с двумя дугообразными ручками и высокими стенками, как правило, чугунная; напоминает вок, но отличается более плоским дном.

4

14 апреля 1944 года взорвался груженный боеприпасами английский пароход «Форт Стайкин». Эта трагедия с огромным количеством жертв и разрушений до захвата заложников в 2008 году оставалась самой страшной в истории Бомбея.

5

Бирьяни – индийская разновидность плова из риса басмати.

6

Папады – тонкие сухие лепешки из муки бобовых, напоминающие вафли.

7

Балти – разновидность карри.

8

«Тамс-ап» – индийский аналог кока-колы с характерным вкусом, напоминающим орех бетеля.

9

Каджуны, акадцы – потомки франкоговорящих жителей Акадии, колонии, находившейся на побережье современной Канады. Их кулинарные традиции весьма самобытны.

10

Виндалу – маринованное в винном уксусе и затем тушенное с чесноком и острыми приправами мясо; традиционное индийское блюдо, испытавшее влияние португальской кухни, завезенной в Индию тамошними моряками; обязательными ингредиентами виндалу являются несвойственные индийской кухне уксус, жареный лук и чеснок.

11

Баджи – измельченные овощи, смешанные с жидким тестом и зажаренные во фритюре.

12

Курнонский – псевдоним французского гастронома и литератора Мориса Эдмона Сайяна (1872–1956), самого видного автора книг и статей о кулинарии во Франции XX века.

13

Крик души (фр.).

14

Булочная (фр.).

15

Шеф-повар, отвечающий за производственный процесс приготовления блюд (фр.).

16

«Мумбайский дом» (фр.).

17

С миндалем (фр.). Способ приготовления предполагает, что рыбу жарят со сливочным маслом, лимоном и миндалем, нарезанным лепестками.

18

Саранги и табла – традиционные индийские музыкальные инструменты, смычковый лютневый и ударный.

19

Суп (фр.).

20

Шахи-корма – блюдо из мяса, приправленного соусом из молотых орехов.

21

Насторожен (фр.).

22

Заварная булочка с начинкой из крема.


home | my bookshelf | | Путь длиной в сто шагов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу