Book: Обломки



Обломки

Жюльен Грин


Обломки

Жюльен Грин и его персонажи

Крупный, оригинальный художник, пользующийся известностью и за пределами своей родины, Жюльен Грин, на первый взгляд, стоит несколько особняком во французской литературе XX века. Он всегда сторонился шумной борьбы многочисленных литературных группировок, не подписывал никаких художественных манифестов, не примыкал ни к одному литературному течению или направлению. Даже в 20-е годы — годы своей писательской молодости — он избежал чьих бы то ни было влияний (новаторство таких мастеров слова, как Пруст, к которому Грин относился довольно холодно, или Андре Жид, которого, напротив, он близко знал и любил и как писателя и как человека, — оставило его вполне равнодушным). Равным образом и сам он никогда не стремился встать во главе какого бы то ни было литературного движения или школы: вряд ли сейчас есть во Франции писатель, который мог бы назвать себя «учеником» Грина.

Занимаясь литературой, Грин отнюдь не ставил целью как можно громче заявить о себе, утвердить себя в писательской среде; на протяжении пятидесяти лет им руководило лишь одно стремление — до конца разобраться в себе, высказать себя, донести до читателя живое, личное ощущение окружающей действительности, передать свое понимание проблем, стоящих перед человеком в современном буржуазном обществе.

К какому бы жизненному материалу Грин ни обращался, он всегда оставался верен одному и тому же кругу вопросов. Противостояние добра и зла, духа и плоти, пристальный анализ индивидуального «я» в его отношении к «я» других людей, сущность человеческой свободы и способы ее реализации — уже эти проблемы, всю жизнь волновавшие Грина, показывают, что внутренне его творчество теснейшим образом связано с той идеологической атмосферой, которая вскормила многих крупных художников XX века. Именно эта органическая причастность Грина к духовным исканиям современной буржуазной интеллигенции позволила ему стать одним из значительных ее представителей.

Биография Грина небогата событиями. Ровесник века, он родился в Париже, в семье выходцев из США. Не случайно на протяжении четверти века он так часто бывает в этой стране. Его первая поездка в США, где он получил высшее образование, относится к 1910–1922 годам, а последняя — к 1940–1945 годам. Писать Грин начал в 1924 году. Среди наиболее значительных довоенных произведений писателя следует назвать его романы «Мон-Синер» (1926), «Адриена Мезюра» (1927), «Обломки» (1932), «Визионер» (1934), «Варуна» (1940). После второй мировой войны Грин окончательно возвращается во Францию, где становится лауреатом многих литературных премий, членом Французской академии (с 1971 года). В послевоенное тридцатилетие Грин пишет новые романы, такие, как «Мойра» (1950), «Каждый со своей ночью» (1960), «Другой» (1971), а также автобиографическую трилогию; «Уйти до рассвета» (1963), «Тысяча открытых дорог» (1964), «Дальняя земля» (1966).

На фоне внешней «скудости» жизни Грина особенно ощутимой становится интенсивность его духовной биографии.

Одной из самых ярких черт личности Жюльена Грина является всепоглощающая устремленность к «идеалу», поиск такой жизненной позиции, которая нравственно оправдывала бы и возвеличивала человеческое существование.

Воспитание, в семье, где слово «религия» отнюдь не было пустым звуком, уже в отрочестве заставило Грина искать этот идеал в католицизме. Именно католицизм — казалось шестнадцатилетнему юноше — способен открыть доступ в мир истинных человеческих ценностей, в мир незыблемой справедливости. Для Грина всегда было характерно желание самому стать воплощением «святости». Но в не меньшей степени христианство, с нескрываемым подозрением относящееся к жизни человеческого тела, настораживало и отпугивало его. «Искушение грехом» сыграло в жизни Грина не меньшую роль, чем «искушение добром».

Это противоречие, породившее в душе Грина жестокую нравственную борьбу, обусловившее драматизм всей его «внутренней биографии», как нельзя лучше объясняет нам причину постоянных духовных метаний писателя. Уже в 1924 году он совершенно охладевает к религии и даже пишет «Памфлет против французских католиков». Лишь через пятнадцать лет он вновь обратится к христианству, — но только затем, чтобы после войны испытать очередное, сильнейшее разочарование в религии.

Все это показывает, что религия привлекала Грина лишь в той мере, в какой он связывал с ней духовные ценности, способные противостоять моральному неблагополучию и деградации современного человека. Не в христианстве, как таковом, стремился найти Грин примирение с жизнью и с самим собой; он обращался к христианству потому, что оно, как ему казалось, отвечало его страстным, порой исступленным поискам истины и добра..

Эти поиски нашли отражение не только в девятитомном «дневнике» (1928–1972) Грина, примечательном нравственном документе эпохи, но и во всех его произведениях без исключения.

В них прежде всего поражает и подкупает предельная, можно сказать, исповедальная искренность автора, беспощадность самоанализа. В каждом характере, созданном Грином, нетрудно найти его собственные черты. Некоторые из этих черт — и Грин не побоялся в этом признаться — обнаруживается даже в таком малосимпатичном персонаже, как Филипп Клери из романа «Обломки».

«Обломки» — книга весьма характерная для писателя, хотя отсутствием событий (Грин сам назвал это произведение «неподвижным») она и отличается от других его романов, где господство сильных, часто неконтролируемых страстей дает ход напряженному сюжетному развитию, создающему неразрешимые конфликты, ввергающему персонажей в безумие, приводящему их к преступлению или к гибели.

Принципиальная общность «Обломков» с остальными произведениями Грина — в типических для буржуазной среды характерах созданных здесь героев: Филиппа Клери, его жены Анриетты, свояченицы Элианы.

Первое, что поражает в персонажах романа, это почти маниакальный интерес к себе, к собственному лицу, к собственному телу. Все трое (в особенности Филипп и Элиана) готовы буквально часами простаивать перед зеркалом. Зеркала — в гостиной, столовой, спальне, даже крошечное зеркальце в такси — притягивают их сильнее любого магнита.

У красавца Филиппа эта увлеченность собой принимает форму неутомимого самолюбования. Им владеет одна страсть — восхищаться собою, любить себя. Но Филиппу мало того наслаждения, которое приносит ему созерцание своего отражения в зеркале, ему мало собственных фотографий, которые он рассматривает с жадной страстностью влюбленного. В первую очередь ему нужно поклонение окружающих. Перед влюбленной в него Элианой Филипп позирует так же, как и перед надкаминным зеркалом в столовой.

Это стремление найти свое отражение — льстящее самолюбию, устойчивое, успокаивающее — в глазах Другого объясняет странную, на первый взгляд, потребность Филиппа в постоянном присутствии непривлекательной Элианы, к страсти которой он остается совершенно равнодушным. Филипп поселяет ее в своем доме едва ли не затем только, чтобы постоянно чувствовать на себе ее восхищенные взгляды, ежеминутно получать от Другого подтверждение своего совершенства.

Эта влюбленность Филиппа в самого себя могла бы показаться наивной и смешной, если бы за ней не стояло целое мироощущение, и прежде всего — страх. Навязчивый страх старения беспрестанно мучает его. Он вглядывается в свое отражение, ищет свой образ во взгляде Элианы не только для того, чтобы лишний раз восхититься собой, но и для того, чтобы убедиться: нет, возраст не наложил еще на него свою печать.

Вот почему с таким ужасом обнаруживает однажды Филипп одну из первых примет неизбежного увядания: несмотря на специальный режим, гимнастику, прогулки, он начал полнеть. Филипп труслив и не скрывает этого от себя. Но, пишет Грин, он предпочел бы быть в двадцать раз более трусливым, чем видеть, как стареет его тело.

Страх старения преследует и Элиану. С чувством безнадежности разглядывает она перед зеркалом свою дряблую кожу и сетку морщин вокруг глаз.

Эта завороженность процессом собственного увядания кажется тем более непонятной, даже нелепой, что персонажи «Обломков» еще сравнительно молоды: Элиане тридцать два года, Филиппу — тридцать один, а Анриетте и того меньше — двадцать девять.

Однако не случайно заставляет Грин этих людей так остро ощущать медленное умирание своего тела, ибо именно к жизни тела сводится всякое индивидуальное существование в художественном мире писателя. Со смертью тела кончается все.

Персонажи Грина — прямое порождение того этапа в развитии буржуазного общества, когда индивидуализм становится одной из доминирующих черт эпохи. Эти персонажи резко противостоят личностям, способным уверовать в ту или иную систему сверхличных ценностей — семейных, профессиональных, классовых, национальных.

В обществе, где человек обретает цель и смысл своего существования через приобщение к таким системам, где он собственную жизнь способен поставить на службу общему для многих «я» идеалу, — в таком обществе проблема индивидуальной смерти не может выйти на первый план, ибо гибель отдельной личности не означает гибели тех ценностей, ради которых эта личность жила.

Напротив, там, где не происходит приобщения отдельного человека к коллективным идеалам, где этот человек высшую и единственную ценность способен увидеть лишь в поддержании и продлении собственного существования, — там индивидуальная смерть становится границей пребывания любых ценностей в мире.

Именно таковы сконцентрированные на самих себе персонажи Грина. В них он, подобно многим писателям-реалистам Запада, уловил одну из характернейших примет духовной деградации индивидуалистической буржуазной цивилизации.

Поглощенность собой делает Филиппа, Элиану и Анриету безнадежно одинокими. Эта черта роднит «Обломки» с другими романами Грина. «Почти все мои персонажи — одиночки, — писал он, — они не способны перешагнуть через стену, отделяющею их от ближнего». Ставя себя в центр мироздания, персонажи «Обломков» не ведают ни сострадания, ни нежности, ни даже простого дружеского участия. Они живут в атмосфере пустоты и холода. «Каждый человек — властелин пустыни» — эта мысль Филиппа могла бы послужить эпиграфом ко всему роману.

Только любовь, умение жить ради других, убежден Жюльен Грин, способны объединить людей, вырвать их из кошмара одиночества.

Этого-то умения как раз и нет у персонажей «Обломков». Филипп даже к собственному сыну испытывает полнейшее равнодушие. Оно сменяется страстной и неожиданной нежностью лишь в тот момент, когда в маленьком Робере Филипп вдруг узнает черты собственного характера и собственной внешности, когда получает еще одну возможность любить себя, теперь уже в облике сына. Он любит мальчика за то самое, за что любит собственные юношеские фотографии. Не случайно с таким волнением сравнивает он снимки Робера со своими.

Чувство любви чуждо и Элиане. Старую деву мучает плотская страсть к Филиппу, но отнюдь не любовь. В мечтах и во сне ей мерещится лишь тело Филиппа — крепкое, обнаженное. Она прекрасно видит духовное ничтожество этого безупречно сложенного мужчины, она знает о его слабости, безволии, трусости; она презирает, даже ненавидит его за эти качества, но это нисколько не мешает разгораться ее вожделению. Элиана проводит резкую границу между своим нравственным и плотским отношением к Филиппу: «… как же ты хочешь, чтобы я тебя боялась, тебя уважала? — восклицает она, мысленно обращаясь к Филиппу. — Я тебя не уважаю, я тебя люблю».

Элиана любит вовсе не Филиппа; она любит те ощущения, которые жаждет получить от его плоти. Для нее Филипп — лишь другое тело, инструмент удовольствия, но не другое «я», не другое — самостоятельное — сознание. Напротив, сам факт существования этого сознания мешает ей, выводит из себя; оно — свидетельство автономности другого человека. Элиане безумно хочется уничтожить эту автономность, превратить Филиппа в безгласный предмет, в простое «тело», которым она могла бы распоряжаться по своему усмотрению. Она не выносит моментов, когда Филипп как бы ускользает от нее, предается своим размышлениям без ее на то соизволения.

Не видя выхода из одиночества, не имея никаких определенных целей в мире, тяготясь даже теми ничтожными обязанностями, которые накладывает на них положение богатых буржуа, персонажи «Обломков» впустую растрачивают свою жизнь, им не на что употребить собственное существование. Они плывут по жизни, словно по воле воли, подобно тем утопленникам в Сене, о которых со столь мрачным воодушевлениям рассказывает Филипп.

Вскрывая этот глубоко неподлинный характер существования своих персонажей, Грин и их самих заставляет осознать всю нелепость и весь трагизм жизни, которую они ведут. Филипп, Элиана и Анриета — отнюдь не самодовольные обыватели. Писатель наделяет их способностью к самоанализу. Они знают истинное лицо друг друга, знают, что именно неблагополучно в их семье, знают, что Филипп совершенно холоден к Анриетте (холоден прежде всего потому, что ему не удалось вызвать у жены того чувства обожания, которым окутывает его свояченица), что у Анриетты есть любовник, что Элиана мечтает завладеть мужем собственной сестры.

Но не только друг друга, они и самих себя знают прекрасно (или, по крайней мере, постепенно узнают), знают, чем они являются на самом деле и чего стоят.

Филиппу известно, что он — трус, быть может, ставший, благодаря невмешательству, соучастником убийства, позорно бежавший от жалкого бродяги, которого он, Филипп, высокий и сильный, мог свалить одним ударом.

Элиане известно, что она вовсе не является той доброй, правдивой и бескорыстной женщиной, какой в течение одиннадцати лет пыталась выглядеть не только в глазах окружающих, но и в своих собственных; она не в силах скрыть от себя, что в ней живет необузданное, хищное существо, что она ненавидит сестру-соперницу, желает ей смерти; свое чувство к Филиппу она сама называет «низкой жаждой наслаждений».

Так же и Анриетта, наедине с собой, сознается в неискренности и надуманности отношений с любовником, в том, что она лишь играет в жизнь, подобно тому, «как дети играют в войну или в разбойников».

Не заблуждаясь относительно своих истинных побуждений, персонажи романа в то же время стремятся сделать вид — прежде всего перед собой, — что не знают о них. Наряду с истинной сущностью этих людей, с их непривлекательным «я для себя», в них живет условное, но очень мощное «я для всех» — продукт религиозного воспитания, как у Элианы, или усвоения общепринятых норм, как у Филиппа.

Стремление скрыть от себя свое подлинное лицо составляет одну из главных черт психологической жизни персонажей «Обломков». Легче всего это удается сделать Филиппу. Не бросившись на помощь жертве, звавшей его, Филипп тем не менее вовсе не мучается угрызениями совести; он не стыдится собственной трусости. Для него важен лишь тот образ Филиппа Клери, который существует в сознании окружающих. Настоящий позор заключается для Филиппа не в том, что он трус, а в том, что его за такого сочтут.

Персонажи романа строят свою жизнь на постоянной лжи и замалчивании, которые обеспечивают им относительное душевное спокойствие и внешнее житейское благополучие.

Но вместе с тем, поскольку все они отдают себе отчет в собственной неискренности, они не могут не ощутить хрупкости и непрочности такого спокойствия и такого благополучия. Прожив десяток лет под одной крышей, они боятся случайной ссоры, боятся, что выскажут все, что они друг о друге думают, и им придется разойтись. Но в минуту решительного разрыва у них не будет даже морального удовлетворения, что они узнали о ближнем что-то новое, так как и без того им уже все было известно.

Подобные персонажи можно обнаружить во многих произведениях Жюльена Грина. Для них писатель обычно оставляет два пути — либо смирение, приятие своей жизни как она есть, либо бунт, безумный и разрушительный, против нее.

Из состояния неустойчивого и обманчивого равновесия гриновские герои выводятся не давлением внешних обстоятельств, а властным требованием сил, живущих внутри них самих.

В «Обломках» таким лицом является Элиана. Она — единственная в романе, кто пытается заговорить на «грубом и опасном языке правды». Это она пишет письмо к Филиппу, где с безжалостностью отчаявшейся женщины рисует его подлинный облик и где в то же время сознается в своей неистовой страсти к нему. Это она, находясь на грани истерики, бросает сестре слова ненависти и требует, чтобы та отдала ей Филиппа. Это она, потеряв над собой всякую власть, впивается в губы Филиппа в момент его саморазоблачения, когда он во всех подробностях описывает свое подлое поведение на набережной.



И, однако, этот «бунт» Элианы, отобравший все ее силы, поставивший ее на грань умопомешательства, закончился ничем. Произошла перестановка ролей, поменялись некоторые декорации: Элиана добилась столь желанной власти над Филиппом; Анриетта избавилась от необходимости скрывать свою связь и перестала прятать письма любовника; Филипп получил возможность повсюду натыкаться на эти письма, в которых содержалась весьма нелестная характеристика его особы. Вот и все. «Последующие дни, — пишет Грин, — протекали внешне так спокойно, будто ничего особенного вообще не произошло. Один и тот же инстинкт, управлявший мужчиной и обеими женщинами, незаметно для всех троих привел к примирению». «С многотерпением муравьев, неутомимо возводящих свой разрушенный муравейник, они пытались восстановить прежний мнимый порядок и делали это со всей доброй волей, на какую только были способны».

Иначе и быть, не могло, так как «бунт» Элианы (а также и Анриетты) не против самих основ жизни, которую ведут герои романа, а на отвоевание себе места в этой жизни. Их бунт против судьбы так же неистинен и безрадостен, как и приятие этой судьбы Филиппом: в таком бунте человек утверждает себя за счет другого, а не ради него.

Не оставляя своим персонажам никакого реального выхода, Грин тем не менее заставляет их почти постоянно ощущать смутную, но неизбывную тоску по подлинности. Эта тоска с особой остротой проявляется, когда они остаются наедине с собой, полностью выключаются из сферы практических отношений друг с другом. Вот почему столь большую роль играют в романе сны Элианы и Анриетты, частые ночные прогулки Филиппа.

Сторонясь шумных столичных улиц, Филипп стремится туда, где нет людей, — на пустынные набережные Сены. Ему хочется быть окруженным одним лишь миром вещей, простых и естественных в своей природной сущности. Ему нравится физически ощущать шероховатость булыжника под ногами, шершавость платановых стволов, сырость белесоватого речного тумана, таинственную влагу вод самой реки. Приобщаясь к природному миру, Филипп на какие-то краткие минуты способен приобщиться и к собственной сущности, обрести самого себя. Лишь в эти минуты ему является призрак истинного Филиппа, такого, каким он мог бы и должен был стать: «… все его существо беспрерывно старалось обнаружить себя где угодно, лишь бы не в сегодняшнем дне. Кто-то, а может быть, что-то, незыблемое, сопротивлялось переменам, которые несет с собой время, некое загадочное существо, без молодости, без старости, всегда одно и то же, проглядывавшее сначала из глаз мечтательного ребенка, потом человека, умаленного годами, подлинная его личность, его «я», чуждое, неведомое ему самому».

Таинственное соприкосновение с этим неведомым и в то же время исконным «я» происходит и в сновидениях Элианы, насыщенных атмосферой мучительной тревоги. В этих снах, как и во время ночных блужданий Филиппа, с мира спадают все лживые покровы, которыми окутывает его «дневная» жизнь. Во сне Элиана видит себя такой, какая она есть на самом деле: одинокое, маленькое, закоченевшее, смертельно уставшее существо, бредущее куда-то по холодным бескрайним полям, насквозь продуваемое ледяным ветром, в кровь стирающие себе ноги об острые камни, срывающееся в пропасть издающие вопли отчаяния и ярости.

Этому кошмару мертвящей пустыни, над которой нависает «черное, как синяк, небо», противостоит лишь беспомощное одинокое деревце, мучимое жестоким холодом и все же сохранившее одно драгоценное качество — теплоту истинной жизни. И Элиана испытывает безумное желание хотя бы «кончиками пальцев коснуться его теплой коры», отломить самую хрупкую и нежную веточку, прижать ее к телу, унести с собой часть чужого тепла.

Жюльен Грин, этот «беспощадный» писатель, всегда отличался умением вскрывать тайные, нередко весьма непривлекательные мотивы человеческого поведения. Но ценно в его творчестве и другое — умение разглядеть даже в душах таких безнадежно извративших свою жизнь людей, какими являются персонажи «Обломков», неистребимую тоску по человечности.

Вместе с тем Грин подчеркивает, что утрата человечности — Следствие собственнического уклада, который разъединяет людей; даже семейная сфера бытия, где сама интимность человеческих отношений должна бы обеспечивать их прочность, жестоко сотрясается под ударами индивидуализма — одного из принципов буржуазного строя жизни. Герои Грина — это обломки в рушащемся здании буржуазного общества. В дневнике Грин писал: «Я хотел назвать свою книгу «Сумерки», Но сумерки чего? Разумеется, буржуазии. Подумав, я назвал книгу «Обломок крушения». Я имел в виду утопленницу из первой главы. Обломок — это также главный герой. Быть может, правильнее — «Обломки».

Косиков

Обломки

Часть первая

В ясные вечера Филипп обычно возвращался домой пешком, отчасти из соображений здоровья, а возможно, ему приятно было в наступающих сумерках бродить по улицам. Особенно ему пришелся по душе путь от вершин Трокадеро до Сены. Оттуда он шел по набережной. В этот октябрьский день, уже клонившийся к закату, он изменил обычный маршрут и свернул на бульвар Делессер, косо спускавшийся от перекрестка Пасси, где открывался вид на Иенский мост. Добравшись до парапета на улице Бетховена, он остановился.

Как раз здесь дома расступались, давая проход улице, упиравшейся в реку. Бульвар лежал много выше тупика, но этот разрыв восполняла лестница в сотню ступенек; газовые фонари скудно освещали все три лестничные марша. Справа что-то чернело, словно бездна, притягивало взор.

Сначала Филипп ничего не разглядел. Он даже перегнулся через каменный парапет, но тусклый свет фонарей не давал глазу освоиться в темноте, заполнявшей справа разверстую зияющую пустоту, хотя голоса легко доносились оттуда. Упершись затянутыми в перчатки руками о камень парапета, он склонился над бездной. Стена была, очевидно, высотой метров в десять. Внизу ругались двое.

Временами грохот колес заглушал звук голосов, да и прохожие, заметив, что какой-то человек заглядывает вниз, тоже подходили взглянуть. Тогда Филипп отходил, дожидаясь, пока люди пройдут, и снова возвращался на прежнее место.

Наконец он спустился до первой площадки, но дальше идти не рискнул. На стену противоположного дома, выдавая его присутствие, падала несоразмерно огромная тень, длинная и прямая. Он счел за благо удалиться, вернулся обратно и снова занял свой наблюдательный пункт у каменного парапета. Сюда доносились, хоть и приглушенно, голоса, но разглядеть ничего не удавалось. По непонятной причине там на лестнице он вообще ничего не слышал, а боязнь, что его присутствие обнаружат, застилала глаза.

Спорили мужчина и женщина. Видимо, они стояли в углу, образуемом боковиной лестницы и стеной, которой кончался тупик. Вдруг мужчина повысил голос; он повторил несколько раз одну и ту же фразу, потом замолк. Через минуту парочка двинулась в путь.

Филипп не тронулся с места. Ему видно было, как они медленно вышли из темноты. Мужчина был невысокий, но плотный и хватался на ходу за стену, женщина, совсем маленькая, ковыляла за ним. Оба удалились в полном молчании, так, словно свет стал помехой их разговору и прервал начатый спор; они шли по направлению к Сене.

Первым побуждением Филиппа было последовать за ними, но, взглянув на часы, он передумал. Это было даже бессмысленно. Поэтому, стоя все в той же позе, уперев оба локтя о каменный парапет, он наблюдал за парочкой шагавшей то по тротуару, то по середине мостовой.

Несколько раз мужчина, который, без сомнения, был под хмельком, останавливался, словно в нерешительности; тогда останавливалась и женщина, как то удивительно покорно и боязливо; висевшая у нее на локте большая черная сумка оттягивала ее в сторону, и даже стан чуть кривился. Она стояла и ждала, пока ее спутник укрепится на ногах, и только тогда двигалась вперед.

Филипп следил за ними взглядом, пока они не повернули за угол, где как раз помещалось крохотное кафе, и падающий из окон свет словно всосал их обоих. Теперь улица окончательно опустела. Кому придет охота ломать, себе ноги, чтобы добраться от Сены до пристани. Мостовая лоснилась, как после ливня, но обе стороны улицы огромные черные дома, казалось, обращали к незрячему небу свои унылые фасады. Только гораздо дальше за набережной, где словно бодрствовали над мраком платаны, поблескивала вода.

Преодолев минутное колебание, Филипп быстро спустился с лестницы и, так как знал, что теперь никто не увидит, бросился бегом, хотя в душе понимал, что он довольно-таки смешон; но, к счастью, широкое авеню было пустынно. Он досадливо пожал плечами. Сотни раз за день мимо нас, совсем рядом, проходят чьи-то чужие жизни, и у каждой своя тревожащая тайна, которую никто нам никогда не выдаст. Куда разумнее держаться собственной судьбы, тоже не обделенной загадками, тоже чреватой тайнами, которых с избытком хватит, дабы насытить даже самое жадное беспокойство. Это соображение само, без зова, пришло на ум Филиппу при виде этой вполне банальной парочки, привлекшей его внимание. Ему-то какое дело до этих людей. Будь он, что называется, «добрая душа», он пошел бы по их следу, как за добычей, добрел бы до их лачуги, записал бы их адрес, чтобы сообщить его в благотворительное общество, однако у Филиппа зрелище вопиющей бедноты вызывало странные приступы стыдливости, граничащие с душевной черствостью. Все-таки он пересек авеню и, осторожно перегнув свой длинный стан через каменный парапет над пристанью, пригляделся и ничего не увидел. Неожиданно поднялся резкий ветер, взмел с тротуара пыль, швырнул в лицо Филиппу, и он поспешил отвернуться, прикрыть глаза. И тут он услышал прежние голоса.

Они шли со стороны пристани, с каждой секундой приближались к Филиппу, но зря он снова нагнулся: ничего не удавалось различить в месиве тумана, плотно укутавшем берег Сены; но когда голоса раздались прямо под ним, он догадался, что парочка движется вплотную к стене. В уме снова мелькнула мысль пойти за ними, более настойчивая, чем прежде, однако он сумел от нее отмахнуться Пустынная, плохо освещенная пристань выглядели зловеще. Судя по тону голосов, мужчина совсем зашелся от злости; женщина, та больше отмалчивалась. Филипп решил следить за ними отсюда, сверху, — здесь его не видно, а если дело обернется плохо, то кликнуть полицейского он всегда успеет.

У виадука Пасси они оторвались от стены, направились к арке, и тут Филипп успел их разглядеть. Мужчина был одет, как землекоп, и, хотя по-стариковски сутулился, казался еще вполне крепким. Очевидно, шла самая обыкновенная семейная перепалка, но мужчина был выпивши, и женщина боялась, как бы он не столкнул ее в Сену, поэтому-то она и старалась держаться поближе к стене и, должно быть, тряслась при мысли, что не успеет подняться по лестнице, ведущей к набережной. Когда они вновь появились по ту сторону виадука, женщина сорвала замотанный вокруг головы платок, открыв бледное лицо, искаженное ненавистью и страхом; и так сильны были оба эти чувства, что заслонили естественную вульгарность черт и придали им какую-то неистовую, почти театральную красоту. Филипп понял, что сейчас она начнет кричать, и нагнулся вперед, как бы желая схватить этот крик на лету. В эту минуту и она заметила его. Мужчина держал ее за руку и с силой дергал к себе, грязно ругаясь. А она, не спуская глаз с Филиппа, произнесла «мосье» таким хриплым, таким низким голосом, что он похолодел. Он не сдвинулся с места, с головы до ног его сковала нерешительность, длившаяся ровно до следующего биения сердца, но ему показавшаяся бесконечной. Быть может, до этой минуты он и не знал себя самого. Руки его, намертво вцепившиеся в камень ограды, внезапно разжались, и он отступил.

Поначалу он направился было к Гренель, но вдруг передумал и быстро пересек широкое пустынное авеню. На углу улицы Бетховена он остановился перевести дух и напряженно прислушался. Все было спокойно в ночной тишине, только еле доносился грохот машин, спускавшихся от Трокадеро и кативших к Сене. Глубоко вздохнув раз, другой, он направился обычной дорогой по набережной и вернулся домой, как и всегда, разве чуть-чуть позже.

***

Он ни словом не обмолвился Элиане о сегодняшнем приключении, хотя у него давно вошло в привычку рассказывать ей в мельчайших подробностях о всех, даже самых незначительных, событиях минувшего дня. Никто не умел так слушать, как Элиана. Уловив знакомые интонации, означающие начало рассказа, она бесшумно придвигала стул поближе. Сидя чуть в стороне, бросив сложенные руки на колени, она всякий раз совершенствовалась в трудном искусстве стушевываться перед рассказчиком и в то же время не создавать у него впечатления, будто он говорит в пустоту. Невысокая, тоненькая, уже за тридцать, Элиана, желая казаться выше ростом, держалась чересчур прямо, но это неудачное кокетство шло ей только во вред; не будь этой вечной скованности движений, она могла бы считаться даже красивой, хотя цвет лица поблек, кожа на шее пожелтела, а главное, все портили безобразные уши, которые сна неосмотрительно оставляла открытыми. Однако глаза с лихвой искупили бы и более серьезные недостатки: то синие, то серые, то и дело меняющие свой цвет, как бы следуя ходу вечно настороженной мысли. Взгляд этих глаз покоился на Филиппе с выражением такого благоговейного обожания, что даже ничего не подозревающий наблюдатель не усомнился бы в его смысле. Она выслушивала до точки самые бесцветные, а подчас и самые непригодные для передачи вслух рассказы, и это угодливое внимание усыпляло Филиппа, и он сам уже не знал, интересны или нет его истории, к тому же он имел жестокий талант обстоятельности. Но сегодня он промолчал весь обед и, встав из-за стола, сразу же углубился в чтение номера журнала, посвященного искусству.

Поначалу Элиана решила, что он нездоров, и, как привязанная, кружила около него, делая вид, что ищет свою корзиночку с рукоделием, но, боясь не угодить Филиппу, не решалась обратиться к нему с вопросами. Положив руки на бедра, она встала перед дверцей шкафа и с наигранным вниманием разглядывала его содержимое, хотя на самом деле любовалась профилем Филиппа, отражавшимся в стекле. На лице его застыло то невинное выражение, которое принимает человек, знающий, что за ним втихомолку следят, а так он ей казался еще красивее.

Эта тайная ежевечерняя услада доводила Элиану до такого неистового волнения, что сердце ее учащенно билось и собственное молчание начинало казаться подозрительным; тут она решалась покинуть свой наблюдательный пост и усаживалась в кресло. Больше всего она боялась, что Филипп отставит лампу, и тогда свет, так удачно падавший на стеклянную дверцу, переместится. А мысль о том, что Филипп может догадаться об ее хитрости, успевала только промелькнуть, потому что она тотчас отгоняла ее прочь. Так, склонившись к дверце, как провинциалка к своему «шпиону»[1], эта женщина, не смевшая глядеть Филиппу в лицо из боязни выдать себя, могла, трепеща от любви, созерцать отражение своего кумира в стеклянной дверце.

Из-под абажура падало достаточно света, чтобы милый облик открывался ей во всей мыслимой четкости. Конечно, она знала все его недостатки: нижняя часть лица обличала человека безвольного — взять хотя бы подбородок, слишком тяжелый, слишком мягких очертаний; этот пухлый, слегка полуоткрытый рот не умел да и не желал приказывать; тонкий короткий нос и тот указывал на недостаток характера, а поджатые ноздри почти не раздувались при дыхании, зато из-под черных ресниц иной раз пробивался свет такой силы, что классически строгое лицо преображалось. Тут была жизнь, сила. При каждом трепетании ресниц Элиане казалось, что она различает глубокую синеву этих глаз, перед которыми потупляла свой взгляд, а чтобы получше разглядеть их, она приоткрывала стеклянную дверцу шкафа и с неестественной медлительностью вращала ее на петлях. И сразу же пугалась этого лица, которое, словно повинуясь ее безмолвному приказу, приближается, само тянет к ней губы.

Сегодня вечером она довольно скоро обнаружила, что Филипп не листает журнал, и рассердилась на него за молчание. И в самом деле, она не желала допускать, что он скрывает от нее хоть что-то, втайне следит за ходом собственных мыслей и не делится с ней. В сердце рабыни уже давно зрела нетерпимость тирана. Пусть Филипп делает все, что угодно, она свято уважала его чтение, его занятия, выслушивала его бесконечные истории, но из-за неотпускавшего ее ни на минуту страха потерять его не прощала ему ничегонеделания или мечтательности.

С ловкостью умудренной любовью женщины она незаметно подсовывала ему книги по собственному выбору, чтобы проложить тот путь, где она может следовать за ним и хоть издалека за ним наблюдать; но едва только глаза зятя начинали рассеянно скользить по строчкам, она тревожилась и пускалась на сотни хитростей, лишь бы вновь пробудить его ослабевшее внимание. Столько раз эта игра грозила превратиться в драму; окончательно изнервничавшись, Элиана растолковывала самым страшным образом рассеянность Филиппа: воображение сразу же начинало рисовать ей мрачнейшие картины: то она считала, что Филипп поражен каким-то злым недугом, отразившимся на его умственных способностях, то опасалась внезапного приступа ненависти, направленной именно на нее, то припадка меланхолии, которая прогонит его прочь из дома, — словом, чего-то неописуемо ужасного, что разлучит их навеки. Все эти мысли разом приходили ей в голову, дыхание прерывалось, глаза застилал туман. В такие минуты приходилось садиться и пережидать, когда приступ минует. Но Филипп брался за чтение, бедняжка Элиана успокаивалась, и от ее прежней тревоги в душе оставался осадок злобы, в чем она ни за что не призналась бы даже самой себе.



Сегодня, уже за обедом, раздосадованная молчанием, которое она не решалась прервать, она огромным усилием воли подавила безмолвный гнев, разъедающий душу. Да и сейчас она бесилась, что Филипп таится от нее и смеет размышлять о чем-то своем, так сказать, без ее на то позволения. Резко отдернув руку, она провела ладонью по гладкому стеклу, нарочно сбросила на пол книгу и стоявшие рядом с ней две шкатулочки, — невинная и робкая месть, которой он даже не заметил. Минуты шли. Элиана судорожно искала в уме какую-нибудь самую банальную фразу, способную, однако, испортить Филиппу вечер.

— Какая все-таки досада, — наконец решилась она, — Анриетта опять ключ забыла, и тебе придется вставать и открывать ей дверь.

— Ладно, — он отложил в сторону журнал, — ладно, встану.

Эти слова, прозвучавшие как-то особенно кротко, умилостивили Элиану: ей расхотелось длить свою победу.

— А знаешь, Филипп, пожалуй, не стоит. Я раньше часа все равно не засыпаю, так что прекрасно могу сама открыть. Если даже услышишь звонок, не вздумай вставать.

— Как тебе угодно.

Она присела поближе к нему.

— Нет, ты объясни мне, Филипп, где только она находит силы выезжать, ведь она почти не спит все ночи.

— Днем отдыхает.

— Сегодня вернулась в шесть и с такой головной болью, что глаз не могла открыть. Конечно, приняла аспирин. Ты бы ей сказал, слишком она аспирином злоупотребляет.

Филипп вздохнул.

— Прошу тебя, Элиана, давай не будем сегодня вечером о ней говорить.

Элиана прикусила губу, ее испугали сердито нахмуренные брови Филиппа, нахмуренные по ее вине. Тем не менее что-то властно понуждало ее говорить именно об Анриетте, даже вопреки страху не угодить Филиппу. Она попыталась улыбнуться, как бы желая смягчить впечатление, произведенное ее словами.

— Я бы в жизни не произнесла имени Анриетты, если бы она ключ не забыла. Она тебя почти каждую ночь будит. Не хочет понять, что тебе необходимо спать по восемь часов в сутки. Поговори с ней, она ведь хорошая.

Эти слова, неожиданно слетевшие с губ, вызвали в ее душе какой-то странный трепет.

— Да, хорошая, — продолжала она с воодушевлением. — Правда, мама ее набаловала, но у нее доброе сердце, хорошие порывы. Вот вчера, например, она пожертвовала деньги в благотворительный комитет.

— Расходная книга в порядке?

Элиана не ответила. Она-то отлично знала, что не в порядке. Однако поднялась с места и прошла в угол комнаты к секретеру; уже открывая ящичек секретера, она вдруг ощутила желание задвинуть его и сказать зятю, что, разумеется, все в порядке. Филипп полностью полагается на нее, значит, дело на том и кончится. Но она тут же отвергла этот великодушный план. «Раз он сам хочет…» — подумала она.

— Вот, — громко проговорила Элиана, подходя к Филиппу.

И выделанно естественным тоном, как плохая актриса, добавила:

— Смотри-ка, действительно не в порядке.

— Как так? Дай книгу. Так и есть. О чем она только думает? Ничего не записано.

— И вчера не записано, и во вторник, и в понедельник.

Она нагнулась над плечом Филиппа, старательно переворачивая страницы, и на смуглой щеке зятя вырисовалась тень ее властного профиля. Вдруг она сжала пальцы, как бы намереваясь порвать книгу, но удержалась и молча, резким движением, схватила ее.

— Что с тобой? — спросил он.

Она отвернулась, сжимая книгу в кулаке.

— Ничего, — ответила она, собравшись с духом, — Просто Анриетта еще ребенок. Теперь я сама буду вести счета.

— Как тебе угодно.

Он взял со столика журнал и сделал вид, что погружен в чтение. Элиана несколько раз прошлась за спинкой его кресла. Он слышал ее шаги, даже дыхание слышал, но продолжал молчать, надеясь, что это ее обескуражит, заставит уйти. Но она, бледная, с ввалившимися глазами, еще с минуту постояла у его кресла, ловя хотя бы жест, хотя бы взгляд, который позволил бы ей заговорить, но Филипп не шелохнулся. Подождав немного, она пожелала ему покойной ночи и ушла.

***

С каким же удовольствием посмотрел он на захлопнувшуюся за Элианой дверь. Еще немного, и он в самом деле рассказал бы ей все, не устояв против этой униженной и деспотической назойливости. Возможно, он и облегчил бы душу, но в конце концов обозлился бы на Элиану, как злятся на человека, нечестным путем выманившего у вас тайну. Именно благодаря своей кроткой, чуть ли не благоговейной манере выслушивать все, что бы ни сказал Филипп, Элиана подчас вынуждала его сказать больше, чем ему хотелось, вынуждала делиться с нею тысячью мелких соображений, которые вообще предпочтительно держать про себя. И так, не понукая, напротив, с помощью вполне невинных вопросов, Элиана вызывала его, человека скорее осмотрительного и осторожного, на нескромную болтовню, под самой обычной формой, формой доверительных признаний. В любой час она бесшумно появлялась перед ним, исчезала, как только догадывалась, что зятю хочется побыть одному, что его тяготит ее присутствие, и минуту за минутой пожирала все то время, которое он проводил дома.

Однако сегодня вечером он и впрямь был груб. Подобно ладану, щекочущему ноздри божества, к нему ежедневно поднималась эта любовь, терпеливая, верная. Так почему же он устал от этой любви? Будь он не таким эгоистом, он просто из жалости протянул бы руку этой женщине, которая только того и ждет, изо всех сил скрывая свое чувство, которое, как она считала, тайна для всех. Конечно, она была ревнивица, ревность вспыхивала в каждом ее взгляде, и так было много лет подряд, но в силу тех весьма удобных условностей, из коих слагается буржуазная жизнь, никто даже не помышлял и заикнуться об этом. Сколько жизненных положений перерастает в драму лишь потому, что о них заговорили вслух. Трое-четверо действующих лиц живут вместе под одной крышей, и вдруг им приходится расставаться потому, что завязавшийся нескладный спор вывел на свет божий то, о чем до сих пор мудро умалчивалось; и даже утешения узнать о другом что-нибудь новое они лишены, так как давно знают друг о друге все; и вот одно неосторожно произнесенное слово разметало их в разные стороны.

Он вздохнул: именно эти слова ему порой и хотелось произнести вслух. В нем говорило желание разрушать все, пусть даже во вред самому себе. Он подошел к большому зеркалу, висевшему над камином, и с минуту присматривался отнюдь не снисходительным оком к своему отражению. С тех лучших времен он привык гордиться стройностью стана и широким разворотом плеч.

Но и сейчас он не устоял перед суетной радостью — провести ладонями по бедрам и, откинув голову, полюбоваться собой в профиль. Сколько раз ему говорили, что он прекрасно сложен! Ему припомнилось, что в юные годы он не без удовольствия составлял в уме список тех, кто восхищался его внешностью: сначала мать, потом покойная сестра, портной с улицы Реомюр, а позже Элиана; но лестные оценки Элианы в счет не шли, вернее, уже не шли. Да разве в этом дело! На прошлой неделе ему исполнилось тридцать один. И чему послужила та самая сила, которой он так кичился? По сути дела, она даже не его, ведь он ничего не сделал, чтобы развить ее, просто получил по наследству от здоровяка отца, а он, сын, вел праздное и вялое существование, забившись в парижскую квартиру, где не хватает воздуха, куда косые лучи солнца скупо просачиваются лишь на полчаса и то перед завтраком.

Вообще-то такие мысли не особенно досаждали. Ему, человеку по натуре покладистому и, пожалуй, скорее вялому, хватало энергии разве на то, чтобы отгонять от себя прочь все, что могло испортить настроение, но сегодня вечером это не удавалось. Он застегнул пиджак, пригладил волосы, хотя отлично понимал, что эти жесты бессмысленны, — особенно глупо, даже недостойно его, приглаживать волосы, раз ему совершенно все равно, лежат они гладко или нет, но, очевидно, этой игрой в душевное спокойствие он надеялся обмануть себя. С той же целью он принялся разглядывать терракотовую статуэтку, красовавшуюся на камине, между двух ваз опалового стекла. То была копия с «Купальщицы» Далу; сидящая купальщица, склонив голову и согнув торс, вытирала ноги, и скульптор словно бы с умыслом бросил одну ее руку вдоль ноги, как бы желая сравнить прелесть их линий. Всякий раз, когда взгляд Филиппа падал на эту статуэтку, он вспоминал, как бережно относилась его мать к этой купальщице — подарку ее покойного отца к свадьбе; и хотя в глубине души она считала эту голую девицу не особенно пристойной, окружала ее ревнивым, даже каким-то суеверным поклонением. Входя в гостиную, она первым делом кидала взгляд на статуэтку. Филипп плохо знал свою мать, но навсегда запомнил боязливое и напряженное выражение ее лица, когда, закинув голову, она старалась заглянуть на высокую каминную полку; как сейчас видел он низенькую женщину, — ее бесцветный взор и впалые виски, — слабыми руками с набрякшими верами с трудом переставлявшую это увесистое произведение искусства. При маленьком своем росте ей приходилось тянуться, подымать руки, словно в безмолвной мольбе перед святым алтарем. Даже вспоминать об этом было неприятно: ему чудилось, будто в этот кусок глины мать вложила все свои страхи, всю неусыпность своих забот, превратив их тем самым в нечто нетленное и мистическое.

Он поспешил отвернуться и оглядел небольшую гостиную, ряд книжных шкафов, на стеклянных дверцах которых играли отблески пламени. Огромный пестрый ковер, шелковые портьеры — все говорило о настоящем достатке. Возле столика красного дерева глубокое кресло, обитое серо-коричневым плюшем, ждало, когда хозяин вернется к прерванному чтению; и книга лежала тут же рядом под лампой. Филипп медленно переводил с одною предмета на другой усталый, чуть ли не неприязненным взгляд. Буквально на каждой вещи лежала печать вкуса, долгих раздумий и, главное, надежности, надежности моральной, материальным воплощением которой были эти плотно и ровно затянутые портьеры. Все, начиная с копии Пуссена до разрезательного ножа тонкой и хрупкой слоновой кости, являло глазу образец раздражающего совершенства. Он смутно ощутил это, но слов выразить вслух свою мысль не нашел. С первых дней супружеской жизни он только и видел вокруг себя прелестные вещицы, поблекшие от времени ткани, редкий фарфор, подписную мебель. Все это устроила Элиана. Но тут в мгновение ока все эти приглушенные оттенки плюша и шелков вспыхнули яркими красками, режущими глаз. В бешенстве он отдернул портьеры и распахнул окно. Как и всегда, в камин наложили слишком много дров, и он задыхался в этой маленькой гостиной, где Элиана упрямо старалась держать его на привязи все вечера подряд.

За окном мрак, казалось, льется из небесных недр подобно широкой темной реке. Он почувствовал, как струя свежего воздуха обежала его лицо. Так волна обтекает с двух сторон камень. В глубокой тишине можно было различить шорох разлапистых листьев платана, которые ветер пытался сорвать с веток. От них шел пронзительный запах растительного тления, и они терлись друг о друга, словно сухие ладони. Он вслушивался в этот шелест, скатывавшийся с вершин Трокадеро до самой Сены. Раньше, в юности, он любил эти звуки, этот непокой, а сейчас от них только до боли сдавливало сердце. Даже ни одной звезды в небе. Вскинув глаза, он увидел на темном своде широко разлитый отблеск пожара, ежевечерне встающий над Парижем и окружавший столицу огненным нимбом.

***

Ночью в спальню Элианы проникал странный светотблеск от висевшей в доме напротив электрической рекламы. Огромные желтые буквы зажигались и гасли каждую минуту, выхваливая достоинства обувных изделий. Даже после полуночи, когда стихали уличные шумы, пучки света ухитрялись пробиться сквозь щели ставен до изголовья постели, и Элиана сердито жмурилась. «Я должна попытаться заснуть в те десять секунд, пока темно», — внушала она себе. И как раз в этот самый миг, когда уже подступал сон, яркий и кричащий свет, подобный удару фанфар, вырывал ее из дремоты. «Почему бы не написать управляющему, в самом деле, почему?» — думала она, с трудом разлепляя тяжелые веки. Но другой голос, слабее, тут же находил возражение: «Если ты напишешь жалобу, вывеску снимут, и люди понесут ущерб». «Понесут ущерб, — бормотала про себя Элиана. — Ничего не поделаешь. Как-нибудь привыкну».

Однако сегодня вечером нечего было и думать о сне до прихода Анриетты. Только что пробило десять. Элиана подбросила в огонь совок угля и, просунув кочергу между прутьев решетки, поворошила золу; маленькие язычки пламени, похожие на цветы, блеснули между брикетами. С минуту они танцевали под внимательным взглядом Элианы, потом вдруг слились в букет причудливых завитков густого зеленоватого дыма. Элиана поставила кочергу на место и стала раздеваться. Черное атласное платье медленно скользнуло к ногам. Совсем так, как только что Филипп, она придирчиво рассматривала себя в зеркале с не совсем искренним желанием видеть себя такой, какова она в действительности. Электрический свет клал на щеки грубый румянец. Элиана потушила лампу и снова подошла к зеркалу. Сначала она вообще ничего не разглядела. Потом, постепенно в розоватом полусвете различила линию ног, перерезанных рамой зеркала, напряженно выгнутый стан, хотя и старалась держаться мягче; наконец, из темноты выступило лицо, но различила она только глаза и, рот. «Будь я даже моложе и очень-очень хорошенькая, — подумала она, — все равно зеркало показало бы мне лишь то, что я вижу сейчас!»

Но тут светящаяся вывеска послала в комнату ярко-желтый луч, сорвав с лица Элианы тень, скрывавшую его наподобие маски; и сразу же стала видна увядшая кожа, сеточка мелких морщин у глаз и вокруг рта. Она тоскливо подняла брови и со вздохом включила свет.

Через несколько минут она уже сидела на плюшевой подушке у огня и не спускала с него глаз. Лампу она потушила, но, боясь поддаться искушению и заснуть, чуть раздвинула шторы, и вспышки рекламы всякий раз взбадривали ее, когда голова начинала подозрительно клониться книзу. Мгновения темноты были отрадой по-тому, что можно было укрыться в ней, и к тому же мрак отгонял печаль об уходящей молодости. Перед ее полусомкнутыми глазами камин, полный тлеющих углей, алел, как ларец, набитый диковинными рубинами. Неодолимо баюкали мурлыкающие вздохи огня. От жары она совсем разомлела, и ей пришлось сделать усилие, чтобы распахнуть бледно-голубой халатик и подставить тело под обжигающие лучи огня. В такие минуты, как вот эта, физический комфорт почти полностью совпадал с ощущением душевного благополучия. От усталости путались мысли, ее переполняла незатейливая радость сидеть в тепле, в тихой комнате, под одной крышей с зятем.

Ее будто кинжалом резанул свет рекламы. Она протерла глаза и взглянула на ручные серебряные часики, однако стрелки почти не сдвинулись с места. Боясь снова впасть в сонную одурь, Элиана с усиленным вниманием стала разглядывать знакомую обстановку, такой милый ей камин серого мрамора, два кресла лимонного дерева с черной обивкой, африканский ковер цвета песка и земли. Но в грубом и жестком свете рекламы все эти предметы уже не казались ни красивыми, ни дорогими. Напротив, все вокруг стало ничтожным или посредственным, уродливело на глазах. Сколько женщин узнали счастье, подлинное, глубокое, в мерзких квартиренках, обтянутых простым репсом и украшенных фотографическими снимками. Она потупила голову. Все-таки, вопреки всему, жить вместе с ним, под одной крышей, говорить с ним каждый день, быть причастной к его жизни — не такой уж пустяк. Сейчас он, конечно, уже лег. Никогда он не засиживается допоздна в гостиной. А может быть, даже заснул.

Без передышки зажигался и гас свет; казалось, огромный желтый глаз следит за Элианой, то притворится, что заснул, то внезапно вдруг широко распахнет веки, в надежде захватить ее врасплох. В затуманенном мозгу мысль эта еще билась с минуту, и Элиана сама не заметила, как погрузилась в сон. Усталость осторожно уложила ее прямо на ковер.

***

Он вышел из дома. На авеню ни души. Когда он пересекал дорожку для верховой езды, шквальный ветер подхватил, закружил пыль и опавшую листву. Шел он быстро и сначала направился к площади Альма, но вдруг передумал и зашагал в обратную сторону. По левую руку низенькая стенка, над которой курчавился кустарник, возвышалась наподобие парапета. Он облокотился как раз в том месте, где расступился бересклет, образовав широкий прогал. Прямо перед ним казарма Манютансьон, искалеченная множеством пожаров, выставляла напоказ голый фасад, изрезанный высокими окнами без ставен. С северной стороны на фоне зловеще-розового неба виднелся костяк крыши, растерявшей свою черепицу. Свет стоявших внизу фонарей, помаргивавших при порывах ветра, пятнами переползал по бурой стене, где все ливни последнего полстолетия оставили свои следы. В самом центре богатого и надменного квартала это строение нагло демонстрировало свое убожество, чего не могли скрыть даже великолепные деревья. И, однако, сегодня вечером эти замызганные стены, все в струпьях грязи, словно бы облекались покрывалом преступной и двусмысленной прелести. Пройдя еще сотню метров, Филипп остановился на самом верху длинной лестницы, ведущей к набережной, и внимательнее пригляделся к казарме.

С того места, где он стоял, сейчас казарму было видно лучше, хотя темнота скрывала верхнюю часть здания, так как свет фонарей не подымался выше второго этажа, и глаз с трудом различил линию крыши. Сколько раз он ее видел, но бывает, что самый знакомый пейзаж без всякой, казалось бы, причины вдруг странно меняется даже в глазах того, кто изучил его до мелочей. В такие минуты, как бы ни было отвлечено наше сознание, его пронзает беглая мысль, и сразу же устанавливается некая странная связь между человеком и окружающим миром, ничего об этом человеке не знающим.

Человек охватывает мыслью все, что его окружает, ветер догадывается обо всем, камни становятся соглядатаями. С минуту Филипп стоял, не отнимая руки от перил лестницы, его внимание приковала к себе узенькая улочка, шедшая вдоль казармы. Она была почему-то ужасно далекой, как в дурном сне; до нее какая-нибудь сотня ступенек, а камни мостовой казались ему мелкой галькой, аккуратно уложенной между двух ниточек тротуара. Там, где улочка выводила на набережную, росли два высоких платана; при каждом резком порыве ветра они легонько клонились, но клонились в сторону авеню, будто перекликаясь с тамошними деревьями, а ему чудилось, что они не больше мизинца. Одна только река, которую Филипп не мог видеть отсюда, хранила те пропорции, которые он сам отвел ей в уме. Ниже той улочки Сена, скрытая оградой пристани, катила свои воды, совсем так, как текут мысли, которые человек держит про себя, втайне ото всех. К реке-то он и направился.

***

Засунув руки в карманы пальто, он пошел по набережной. Время от времени он останавливался и, перегибаясь через парапет, взглядывал в сторону пристани. Так он добрался до Иенского моста. По мосту прохаживался полицейский, но доходил он только до цоколя все той же статуи. Тут он делал передышку, оглядывал авеню, Трокадеро и, круто повернувшись, продолжал вышагивать. «Сейчас я его порасспрошу», — решил Филипп. Но тотчас же одернул себя: «Еще успею. Целая ночь впереди».

Целая ночь. Два эти слова, даже не произнесенные вслух, прозвучали для него самого как вызов кому-то. В такой час без крайней надобности здесь никто не проходит — уж очень погода не благоприятствует прогулкам. Беззвездное небо, река, текущая где-то в потемках, и над ней на мраморном постаменте незрячий воин, держащий под уздцы своего коня, словно во сне, — все это походило на декорацию, где ему, Филиппу, не было места. Окружающее не желало терпеть его присутствия. Были другие кварталы, где он в своем прекрасно сшитом пальто чувствовал бы себя куда уютнее, были ярко освещенные кафе, где он мог бы присесть к столику, но здесь на ветру, в холоде, при смутном свете фонарей жизнь поворачивала к нему враждебный и жестокий лик, которого он не знал.

В любом большом городе есть такие места, которым только лишь сумерки возвращают их истинное лицо. Днем они таятся, напускают на себя самый банальный, даже добродушный вид, чтобы надежнее укрыться от посторонних глаз. И многого для этого не требуется — вполне хватает четырех рабочих, перелопачивающих кучу песка, или чистенько одетой женщины, показывающей своему ребенку Сену; уж куда как пристойна и эта набережная, и этот берег или эта пустынная пристань, и, однако, в туманные вечера тот же самый уголок Парижа просыпается для некой жизни, схожей скорее с пародией на смерть. То, что днем смеялось, принимает трупный оттенок, то, что было черным, мертвенно бледнеет и поблескивает похоронным блеском, радуясь, что пришел его час существовать. Метаморфозу довершают газовые фонари. При первом же луче этого искусственного солнца ночная округа обряжается всеми своими тенями и начинается зловещее чудо преображения. Гладкий и плотский ствол платанов становится камнем в струпьях проказы, а мостовая со всеми своими переливами и прожилками подобна телу утопленника; даже вода посверкивает, как металл; буквально все скидывает с себя знакомое обличье, даруемое дневным светом, дабы облечься в видимость жизни, которой нет. Этот фантастический мирок, где ничто не дышит, ничто не растет, но где все в брожении, в сплошных гримасах, кажется театральными подмостками, и вот-вот начнется некое тайное действо; эта крошечная вселенная со своими печальными огоньками, которые пластает по земле и рассекает ветер, со стадами крыс, запахом смерти, плавающим над водой, своим безмолвием, — надежный друг вора, разглядывающего добычу, пособник убогого разгула бедняков.

Филипп услышал, как на Эйфелевой башне пробило одиннадцать, и пересек мост, намереваясь пройти к Пасси. На полной скорости проносились взад и вперед машины, будто предпочитали любой уголок Парижа этому. Сады Трокадеро казались отсюда огромным смутным пятном, а дворец возносил над ними свои фаллические башни. На том берегу реки светящийся пунктир фонарей шел вдоль набережной Гренель, а дома стояли черной сплошной стеной. Филипп приблизился к огромному виадуку, перешагивавшему через Сену, соединявшему обе набережные и выносившему поезда метрополитена из туннелей на верхний этаж. Под налетевшим порывом ветра он нагнул голову, чуть повернулся боком. Когда он снова двинулся вперед, поезд метро, грохоча, пронесся над рекой; Филипп проследил его бег, вагоны на глазах превращались в тоненькую светящуюся полоску, тянувшуюся сквозь мрак. И снова в наступившей тишине слышен был только шум ветра. Филипп ускорил шаги. На противоположном тротуаре двое мужчин вышли из маленького кафе и стали медленно подниматься по лестнице, ведущей к мосту Пасси. Люди стекались к подножью моста, словно радуясь вновь очутиться в унылом одиночестве набережных. Огромные здания, почти совершенные в своем уродстве, свидетельствовали о комфорте и надежности, и кариатиды, подпиравшие карнизы, старались дотянуть до самых небес эти благоденствующие этажи. Но дальше вновь побеждало уныние. Уходила куда-то вдаль бесконечно длинная стена, увенчанная кронами деревьев.

Филипп остановился, оглядел авеню, еще более пустынную, еще более тревожащую, чем та, откуда он пришел. Здесь, за этими кафе и этими высокими домами, пролегал рубеж буржуазного Парижа. А за этим рубежом залегло огромное пустое пространство, тонущее во мраке, здесь начинался мир, отличный от его мира, мир неведомый. Никогда он не заглядывал в эти забытые богом кварталы. Да и что бы ему тут было делать? Несколько секунд он простоял в неподвижности. Между платанами, шелестевшими над головой, и низенькой длинной стенкой, огораживавшей авеню с другой стороны, каменная мостовая казалась бесконечно широкой, черной, поблескивала под огнем фонарей, — она была словно вторая река, текущая параллельно Сене. Это зрелище завораживало. Он вспомнил, что в детстве его приводила сюда няня, но запрещала говорить об этих прогулках матери, ибо Лина (так звали няньку) предпочитала Гренель и самые отвратительные уголки Марсова поля чинным лужайкам Булонского леса. Обычно они выбирались из квартала Пасси по маленькой, чуть ли не деревенской улочке, звавшейся Бретонской, и попадали на набережную примерно в том месте, где сейчас стоял он; оттуда они проходили под виадуком и сразу же смешивались с толпой, толкавшейся вокруг Гран-Рю: мужчины без крахмальных воротничков, все женщины простоволосые. Еще на Бретонской улице Лина снимала белый передник и прятала его в сумку, как нечто постыдное, после чего у нее даже походка менялась: шагала она осторожно, и носы ее черных ботинок надменно смотрели вперед. Вот бы посмеялась, если бы могла себя видеть в такие минуты. Наедине с подопечным Лина обращалась к нему только на своем перигорском диалекте, когда же он просил ее перевести ту или иную фразу, она лишь фыркала в ответ и не переводила, но нетрудно было догадаться, что нянька подсмеивается над этим молчаливым мальчиком с робким взглядом.

Услышав грохот поезда на виадуке, Филипп вздрогнул. Он снова двинулся вперед и остановился только у моста Гренель.

***

Он не отрывал взгляда от пристани и через каждые десять — пятнадцать метров перегибался через парапет, но ничего рассмотреть не мог. Еще за обедом ему пришла мысль разыскать тех людей, да так и не покидала его в течение всего вечера. И сейчас на набережной он пытался воссоздать ход своих тогдашних мыслей, незаметно и постепенно внедрявшихся в сознание. В первые минуты такая мысль показалась ему до того нелепой, что он без труда отогнал ее прочь. Помогла болтовня Элианы. Хотя отвечал он свояченице довольно хмуро, но был в душе благодарен за то, что она его отвлекала. В тихой, приятно освещенной комнате среди книг и привычной обстановки он, в конце концов, стал таким, как всегда, и голос Элианы стер мимолетное досадное воспоминание; говорила она ласково, будто боясь его задеть, болтала о пустяках, но таким разумным и здравым тоном, что мир постепенно приобретал свой обычный вид. Все возвращалось в рамки будничного порядка, и причиной тому был ее голос, который, казалось, завораживал эту взбесившуюся тьму, укрощал порывы ветра.

Быть может, зря он не рассказал Элиане о той сцене на Токийской набережной. Разумеется, пришлось бы умолчать о кое-каких подробностях и о собственных мыслях по этому поводу. Элиана выслушала бы его спокойно и внимательно, затем сказала бы именно то, чего он и ждал от нее: «Знаешь, какая полиция у нас беспечная. Как раз за берегами Сены она и не следит. Лучше бы ты изменил свой маршрут…» и т. д. и т. п. Если только не вскочила бы с места и негодующе не перебила бы: «Как! Женщина звала на помощь, а ты не пошел?..» Но это предположение казалось маловероятным. Слишком любила его Элиана, чтобы так оскорбить. Он почувствовал, что краснеет. Вот тогда-то он взял со столика журнал и удобно устроился в кресле. Как ни старался он сосредоточиться, взгляд его рассеянно скользил по строчкам. Текст был щедро снабжен иллюстрациям и, и он занялся только ими, так как в них легче было разобраться, чем в самой статье, где требовалось еще вдумываться в смысл фраз. Просматривал он журнал, посвященный китайскому искусству, о котором ему столько наговорила Элиана. Спиной он чувствовал присутствие свояченицы, знал, что всякий раз, когда он переворачивал страницу, она кидала на него быстрый взгляд и еле удерживалась, чтобы не заговорить. Она подстерегала каждый его жест, каждый изгиб мысли, так как ревновала его даже к мыслям. Стоило ему просто наклонить голову, я она уже выводила отсюда свои заключения, и если случайно их мнения совпадали, радовалась этому, как своей победе. В атмосфере безмолвия она становилась настоящей тиранкой; как ни старалась она держаться в углу комнаты, ходить на цыпочках, двигаться бесшумно, все равно она была перед ним, вокруг него, повелевающая, воинственная: «Взгляни, какое прекрасное лицо. А сейчас быстренько переверни страницу, тут не на что смотреть. Нет, нет, это тебе наверняка не понравится».

И вот тогда-то теперешний его план снова возник в уме. Будто все дело в этих китайских статуэтках и его мнении о них! Смехотворность этой сцены открылась ему во всей своей наготе. Его звали на помощь, а он сидит в гостиной и картинки рассматривает. Там, на берегу Сены, женщина боролась, чтобы сохранить жизнь, если, конечно, уже не рассталась с жизнью. Мужчина мог спасти ее, а этот мужчина под лампой листает журнал, посвященный искусству. Нет, все это, конечно, неправда. Будь это правдой, разве сидел бы он здесь? Обычная пьяная ссора, раздутая его воображением до размеров драмы. К тому же, если опасность была реальной, та женщина кричала бы криком. И сразу же сбежались бы полицейские.

Он перевернул страницу: внимание его привлекла голова Будды; в улыбке его чувствовалась доброта и ирония, и это двойственное выражение привлекло и удивило Филиппа: полуопущенные веки придавали лицу отрешенное выражение, что сближало Будду со святыми романской церкви; а если вглядеться попристальнее, нетрудно обнаружить в этой улыбке безразличие и, пожалуй, даже брезгливость. Как сумели безвестные умельцы, имена которых не сохранила людская память, как сумели они оживить простой камень, вложить в него способность мыслить? Как могла кричать женщина, если страх сдавил ей глотку?

Он знал, что Элиана любуется его отражением в стеклянной дверце книжного шкафа, он уже давно разгадал ее маневр. Неужели она не понимает, что такое обожание умаляет его в собственных глазах, особенно сейчас, когда он совсем растерялся. Так или иначе, уже слишком поздно бегать по набережным. То, чему суждено было свершиться, давно свершилось. Та женщина, что повстречалась ему на пути, живая или мертвая, теперь отошла вдаль. Остается одно — вновь продолжать жизнь с той самой минуты, с какой прервалось ее течение, и не думать ни о чем. Со вздохом он перевернул страницу.

Разговор с Элианой оказался для него счастливым отвлечением. Правда, по обыкновению, он сделал вид, что не желает говорить о жене, даже взял ворчливый тон, но в душе он благословлял этот повод окунуться в мелкие домашние дрязги, даже под вечной угрозой разругаться с Анриеттой.

Оставшись один, он стал разглядывать себя в зеркало то с удовольствием, то с неприязнью. Почему физической силе не обязательно сопутствует отвага? Десятки раз задумывался он над этим вопросом, но впервые применил его к себе. Чему послужила недавно эта стать, разворот плеч (он расправил плечи и выпятил грудь), весь этот вид человека сильного? Да стоило ему только показаться на глаза тому пьянице, и тот, конечно, струхнул бы. Так почему же он этого не сделал?

Он буркнул: «Удивительное дело», — и провел ладонями по бедрам, как бы желая удостовериться, что пиджак сидит на нем как влитой. Но главное, его успокоил равнодушный тон, каким было произнесено это «удивительное дело». Привычным жестом вздернув подбородок и поверну» голову, он оглядел себя со стороны, на сей раз более суровым взглядом. Этот придирчивый осмотр длился целую минуту и закончился традиционным перевязыванием галстука.

Свет от стоявшей позади настольной лампы окружал его плечи и голову как бы мерцающим ореолом, подчеркивая сильные линии фигуры. Он улыбнулся своему отражению, потом зевнул. «А теперь спать», — подумал он.

Но в тот самый миг, когда он подошел к шкафу взять книгу, он испытал что-то близкое к умопомрачению и невольно обхватил голову руками. Как могло случиться, что раньше он словно бы никогда и не видел этой гостиной? И почему вся эта мебель, все оттенки шелковой обивки показались ему вдруг отвратительными? А ведь в этой комнате он знал счастье в течение долгих лет, и спокойствие, и душевный мир.

Не хватало воздуха, он яростно раздернул портьеры, распахнул окно, ставни: вот тогда-то он и решил выйти.

***

На мосту Гренель он поднял воротник пальто. Вынырнувшая из-за угла улицы Ремюза машина медленно катила у самого тротуара, как бы предлагая доставить этого элегантного прохожего в более цивилизованные кварталы столицы. Ветер утих; спустившись с моста, люди сразу же исчезали в соседних улицах. Мужчины почти все в каскетках, женщины с шалью на голове. С минуту он постоял в раздумье, потом снял шляпу, пригладил волосы, да так и забыл ее надеть. Навстречу ему шла группка рабочих; они о чем-то болтали и не видели Филиппа, но, заметив, разом замолчали, и он почувствовал, как взгляды этих людей нацелились на него, как будто дуло пистолета. Губы одного из них сложились в улыбку, еще более убийственную, чем оружие. Был он молод и с непогрешимым изяществом простолюдина щеголял в черном вельветовом костюме, перехваченном ярко-красным поясом. Филипп ускорил шаги, и группа в пять-шесть человек, занимавшая весь тротуар, расступилась с наигранной почтительностью. Филипп вытащил из кармана носовой платок и сделал вид, что сморкается, лишь бы не слышать их слов, но тот, что был помоложе, приветственно помахал ему рукой и скорчил такую откровенно нахальную гримасу, что вся кровь бросилась Филиппу в голову.

Какая жалость, что он не взял тогда такси. С каким удовольствием вскочил бы он сейчас в машину. А позади раскатистый хохот провожал его, гнал, подстегивал; он и в самом деле бежал, но голоса не отставали. Усилием воли он заставил себя не слушать слова и различал сейчас только невнятный гул голосов. Грохот проезжавших мимо грузовиков заглушил это наглое веселье. Наконец ему удалось оторваться от насмешников, и он вступил на мост.

«Да что это такое со мной? — подумал он. — С чего это я так суечусь? Надо взять себя в руки, пора успокоиться». Эти последние слова он произнес вслух, но они потерялись в грохоте двух встречных автобусов, разъезжавшихся в нескольких метрах от него; взвизгнули тормоза на такой пронзительной ноте, что ушам стало больно. Филипп подошел к парапету и надел шляпу. Вдруг его разбила усталость, усталость мысли, усталость тела. И поэтому особенно приятно было повернуться спиной к городу, шумам, свету.

Там внизу Сена казалась черной пропастью, бездонной, как океан. С минуту он не отрывал глаз от этой тяжелой беззвучной воды. В темноте он скорее угадывал, чем видел, напористое трепыхание волн вокруг устоев моста, и что-то в нем самом, что-то глухое и не могущее быть выраженным словами, откликалось на это непрекращающееся биение реки. Сознание это пришло вместе с яростным волнением. Внезапно его как бы вышвырнуло из себя самого, из стеснительных рамок благоразумного существования; вселенная, до сего дня казавшаяся ему незыблемой, предстала перед ним в виде жалкой и непрочной декорации, которая держится-то лишь потому, что освящена временем и вековыми условностями, но они-то и оборачиваются ей угрозой. То, что длилось тысячи лет, может продлиться еще тысячи. Через тысячу лет вот такой же ночью, на мосту, переброшенном через эту реку, какой-нибудь человек, тоже не узнающий себя самого, перегнется через парапет и, глядя на бег черных вод, возможно, помянет с сожалением первобытные времена, когда инстинкт еще говорил в сердцах людей. Он вздохнул. Общее измельчание жизни не удивляло его; он уже давно пришел к мысли, что сила медленно уходит из всего, чего коснулся человек. Все, что борется, все, что мыслит в незрячей и расточительной природе, тотчас остепеняется в наших руках. Да разве сам он не научился подавлять порывы юности? К тридцати годам неусыпный контроль над своими поступками и мыслями превратил его в спокойного, бесцветного человека, который если даже и совершит что-то неразумное, то совершит с полу-скептической, полупроницательной улыбкой, в чем сказывается приличное воспитание. Хотя ровно ничто не могло оправдать его торчания здесь, на пустынном мосту поздней ночью, в хмурую погоду, выражение его лица, самая манера сдвигать шляпу набок, да и эта поза раздумья со скрещенными на парапете руками, — словом, весь его облик опровергал обвинение в прихоти или капризе. Со стороны могло показаться, что раз он стоит здесь на мосту, значит, у него «есть дело». Только так и решил бы любой встречный. Филипп даже застонал при мысли, что он просто смешон.

«Возможно, я рожден для того, чтобы быть свободным», — пробормотал он, распрямляя спину; эти слова он произнес, не вникая в их смысл; такие мысли мелькают у нас в голове, подобно слишком слабому свету, не способному ничего озарить, и лишь только еще больше сгущают мрак. Сомнений быть не может, — ни разу в жизни он не действовал как человек свободный. Подобно всем прочим, он был рабом случая. Он снова вздохнул и решительно отмел свой план, казавшийся ему теперь совсем глупым. Но когда он искал глазами машину, чтобы доехать до дома, он заметил на другом конце моста полицейского. И после мгновенного колебания направился к нему.

***

— Вы не слышали крика?

— Когда?

Вот этого-то простейшего вопроса Филипп никак не ждал и даже почувствовал неловкость, словно его самого в чем-то обвиняли.

— Когда? Ясно, только что. Будь это три часа назад, неужели бы я стал вам об этом сообщать?

Он постарался с достоинством выдержать недоверчивый взгляд, не отрывавшийся от его лица. Под черной пелериной, скрывавшей руки, полицейский казался особенно широким и плотным. Черные усики лишь подчеркивали, очевидно в силу контраста, ребяческое выражение круглого лица; глаза глядели с преувеличенной профессиональной энергией, и в них без особого труда можно было прочесть и желание угадать, не имеет ли он дело со злостным шутником, и все возрастающую боязнь показаться смешным.

— А в какой стороне вы слышали крики?

— Там, внизу.

— Как так внизу? Вы же на тот конец моста показываете.

— Я там стоял, опершись на парапет, и услышал с набережной крик.

— Просто кричали или звали на помощь? Может, кого просто по имени кликали?

— Звали на помощь.

— Тогда почему вы не сообщили полицейскому на набережной, а пришли сюда ко мне? Ведь он был от вас всего метрах в двадцати.

— Я его не видел.

Этот ответ успокоил полицейского: ничто не грозило его достоинству, никто над ним и не думает издеваться, просто ему попался какой-то дурачок.

— Странное дело, как это мой коллега не слышал криков. Да и прохожих там немало, и не глухие же они в конце концов. Да не волнуйтесь зря: набережные надежно охраняются.

Он добродушно рассмеялся и круто повернул обратно. Филипп смотрел, как удаляется прочь эта нелепо-безрукая фигура, чуть раскачивающаяся в такт четкому шагу; пройдя несколько метров, полицейский опять сделал поворот и пошел обратно; казалось, он не видит Филиппа, хотя и не спускает с него простодушных глаз, в глубине которых медленно ворочается смутная мысль. И он снова заговорил с Филиппом.

— По-моему, вы поступили неправильно, — начал полицейский, — но раз вам так уж хочется, пойдите на набережную и расскажите-ка вашу историю тамошнему полицейскому. Он сможет хоть рапорт составить.

Филипп пожал плечами.

— Вы правы. Очевидно, я ошибся.

***

Он снова прошел по мосту и решительно зашагал к Пасси, чувствуя, что тревога его немного улеглась. Набережные надежно охраняют. Так чего ради ему мешаться в дела полиции?

Если бы та женщина кричала, полицейский, конечно, тут же поспешил бы ей на помощь. Но успела ли она крикнуть? Идиотский вопрос. Женщина, которую собираются столкнуть в воду, всегда найдет в себе силы позвать на помощь. К тому же если эта женщина умерла, то умерла три часа назад. Видно, он окончательно лишился рассудка, если мог вообразить, что она будет ковылять по набережной с семи до половины одиннадцатого. Сейчас она преспокойно спит у себя дома или же тело ее унесло течением к Сен-Клу, но в обоих случаях он бессилен.

И на помощь она не звала: нет, просто окликнула его.

«Мосье!», да и «окликнула» показалось ему чересчур сильным. Ведь то был даже не призыв, даже не полукрик, а скорее вполголоса произнесенное слово. Яснее ясного, та женщина вовсе не хотела подымать тревогу. Если бы ей по-настоящему грозила опасность, она вопила бы во всю глотку. А она только произнесла «мосье», и, так как у него тонкий слух, он услышал ее голос, разобрал слово «мосье». Чего она от него хотела? Ясно чего, милостыни. Это же так правдоподобно. Увидела хорошо одетого человека, проходящего по набережной, и решила попросить у него денег. Ведь все — драная косынка, и засаленная юбка, и стоптанные ботинки — прямо-таки вопияло о нищете. Как он раньше об этом не подумал?

При мысли, что наконец-то на проклятые вопросы был найден вполне вразумительный ответ, его охватила радость и на несколько минут придала духу. Он глубоко вздохнул, глотая воздух, как свежую, сразу утолившую жажду воду. Все чувства заговорили разом, и вдруг успокоение, наступившее вслед за долгими часами тревоги, возродило к жизни его плоть. Свет фонарей раздвигал тьму, вокруг деревьев курился легкий туман, смешиваясь с ночными тенями; и прежде чем его различал глаз, обоняние уже впитывало тонкий запах гари, тот особый запах осени, который узнаешь безошибочно, но определить не можешь и хранишь его в себе, как музыкальную фразу, и хотя слух не различает составляющих ее нот, все равно она беспрерывно звучит в памяти. Он остановился и снова устремил взгляд на Сену. Сколько часов его жизни прошли здесь, на этих набережных, и, однако, как истый парижанин, не умеющий пользоваться глазами, только сейчас он впервые заметил, что платаны бросают на поверхность реки длинные тени: оказывается, они косо тянутся через белесый парок, подымающийся от воды. А когда порыв ветра обрушится на фонари, темные широкие полосы медленно раскачиваются из стороны в сторону, а потом, чуть станет тише, они снова замирают на поблескивающей воде, над которой уже заклубился туман.

Он оперся о парапет и даже перчатки снял, чтобы полнее почувствовать ладонью шероховатость известняка, усеянного крохотными выбоинками; ему по душе был этот камень, океан оставил на нем свои пометины — след множества ракушек; прикосновение к этой первозданной материи, лишь слегка обтесанной человеком, освежало не только тело, но и голову. Пристань была по-прежнему безлюдна. По привычке он кинул взгляд на две высокие кучи песка, еле тронутые лопатой, на груды больших меловых камней, покрытых пятнами ржавчины; чуть дальше, сложенные, как попало, кирпичи походили на казематы полуразрушенной крепости; забытый кем-то длинный канат, казалось, подбирается к этому хламью, как водяной змей. Вот и все. А совсем внизу кротко поплескивала о берег вода.

Этот плеск привлек его внимание. Часто бывает, что человек, попавший под власть какой-нибудь неотступной мысли, мгновенно отзывается на легчайший звук, шепот, шорох крыльев, хотя самый изощренный и настороженный слух может их и не уловить; чем полнее занята душа, тем легче она отвлекается посторонним. Еле уловимый, но несмолкающий плеск воды заглушал рваные гулы города и, наконец, заполнил собою всю ночную темень. Теперь Филипп слышал только это металлическое биение, машинально пытаясь уложить его в ритмический рисунок, и тут в голову ему пришла странная мысль, что и прогулку-то эту он затеял с единственной целью послушать плеск воды в этом пустынном уголке Парижа. Сама жизнь человеческая, казалось, шла где-то далеко отсюда, а чудовищная суетня столицы расплывчата и пустопорожня, как сон. Только один он действительно существовал в целом свете да еще этот мрак, заполненный ночными туманами. Быть может, никто из людей еще никогда не знал более совершенного одиночества, чем этот человек в самом сердце перенаселенного города. Стоя неподвижно, он бездумно влекся вслед за мечтой.

Услышав за спиной женские шаги, он вздрогнул всем телом и, взглянув на карманные часы, быстро пошел вперед. Женщина словно подстерегала его, забившись в тень между двумя платанами. Нищета и старость настолько дополняли друг друга, что трудно было определить возраст незнакомки; однако в ней чувствовалось, непонятно каким образом, уцелевшее кокетство, что нередко бывает у очень старых, уже выживших из ума людей; на седых с прозеленью волосах боком сидела черная шляпка, а над ней колыхалось перо. И без того низенькая, она гнулась к земле, словно тащила за плечами мешок с телом человека; одета она была не то в синее, не то черное тряпье и, шаркая, волочила ноги в разношенных туфлях. Филиппу не удавалось разглядеть ее лицо, так как головы она, видимо, поднять не могла. Когда он поравнялся со старушкой, она пробормотала скороговоркой какую-то непонятную фразу. Он прошел мимо, даже оробев при виде такой крайности, как оробел бы от избытка самых благородных чувств, но потом повернул обратно и приблизился к женщине, которая по-прежнему чего-то ждала. Она снова пробормотала ту же непонятную фразу.

— Что? Что вы сказали?

Женщина с трудом подняла к нему землистое лицо, тяжелые веки без ресниц скрывали глаза, больше половины зубов не хватало, и поэтому-то она шамкала. Филипп невольно отвернулся. Как знать, может быть, раньше, чем он явился на свет божий, это существо, от которого отказались и жизнь и смерть, знало часы совершенного счастья; это жалкое тело тоже было когда-то юным; и он постарался представить себе слова любви, которые ей нашептывали мужчины.

— Что вам угодно?

Обтянутые перчаткой пальцы перебирали в жилетном кармане мелочь. Старуха уловила этот жест и, покачивая головой и шамкая, снова завела какую-то длинную историю. Но он уже не слушал; просто смотрел на нее со всевозраставшим вниманием. Откуда она взялась? Очевидно, обыкновенная нищенка, голод и холод гонят таких по всему Парижу, пока усталость не бросит на скамью или в подворотню. Без пристанища и без цели бродят по улицам такие вот божьи старушки, ковыляют вплотную к стенам, хмельные от голода.

«Может, она их видела?» — вдруг подумал он и наклонился к ней:

— Вы здесь часов в восемь не проходили?

Вместо ответа она протянула ему скрюченную, морщинистую пятерню. Он положил туда бумажку в пять франков; черные ногти попрошайки хищно прикрыли билет, и в мгновение ока он исчез на Дне ее маленькой бесформенной сумочки. Громко щелкнув металлической застежкой, она неопределенно покачала головой.

— Не видели здесь двоих — мужчину и женщину, они еще ругались… Нет?

Желая выпытать у старушки то, что ей могло быть известно, он машинально положил ладонь ей на руку и сам удивился неожиданности этого жеста, но старушка тоненько, как девочка, взвизгнула и проворно отскочила — очевидно, испугалась, что он отберет свои пять франков. Затем пугающе-комичным движением дамы она подобрала юбку и бросилась бежать, хотя ноги плохо ей повиновались; Филипп видел, как она оперлась плечом о дерево, вступила было на мостовую, снова вернулась на тротуар и снова быстро засеменила. Затем обернулась к Филиппу, высмотрела его между стволами, а высмотрев, — послала его подальше и скрылась.

***

А он направился к низенькой лестнице, ведущей к пристани. На верхней ступеньке он остановился в нерешительности. Спускаться к реке — дурацкая затея, но ему именно хотелось спуститься. Однако, покорный давно укоренившейся привычке, он стал подыскивать мотивы своего поступка. Разве обыкновенный каприз не достаточная причина, а что, если ему просто хочется пройтись по берегу? Но расхаживать у реки в час ночи, да еще в тумане, как-то не слишком вязалось с понятием «каприз», особенно у человека благоразумного. «Ну ладно, — думал он, — допустим, я поступаю бессмысленно, совсем бессмысленно. Ведь не умру же я от того, что пройдусь по берегу».

Он уже спустился к пристани и, против ожидания, не только не ощутил неприятного чувства, а, напротив, как-то удивительно воспрял духом. Он стоял, прижав ладони к стволу платана, сронившего уже кору и обнажившего блестящий белесоватый ствол. А над ним бесцветная наверху стена, на которую он только что опирался, в свете газовых фонарей выставляла напоказ свои черно-зеленые пятна. Спотыкаясь о неровный булыжник, он добрался до кучи песка, на верхушке ее, как снег, лежал туман. А за этой кучей текла река. Филипп остановился, не понимая, отчего так бьется сердце; но тут его окутало резким запахом воды, к которому примешивался запах тумана; на память ему пришли газетные отчеты о преступлениях, вспомнилась старая мрачная песенка, которую ему когда-то, очень давно, пела нянька. На пространстве всего нескольких секунд он вновь пережил, свое детство; он даже дыхание задержал, словно стараясь подольше сохранить этот запах, воскресивший целый мир. Такие минуты, как эта, случались в его жизни, и нередко случались; все его существо беспрерывно старалось обнаружить себя, где угодно, лишь бы не в сегодняшнем дне. Кто-то, а может быть, что-то незыблемое сопротивлялось переменам, которые несет с собой время, некое загадочное существо, без молодости, без старости, всегда одно и то же, проглядывавшее сначала из глаз мечтательного ребенка, потом человека, умаленного годами, подлинная его личность: его «я», чуждое, неведомое ему самому. Сегодня вечером на берегу реки он как-то удивительно ясно ощутил, что в глубинах его сердца живет нечто неразгаданное. Как же можно излечиться от одиночества, если ты сам себе чужой в этом мире, смысл коего скрыт от нас, и каждый ощупью бредет туда, куда ведет его таинственный рок, которого человек, возможно, так никогда и не узнает. Две эти мысли временами сближаются — так, чуть не касаясь друг друга крылами, проносятся в воздухе птицы, но неумолимое одиночество тут же смыкается вновь. Каждый человек — властелин пустыни.

***

Он обогнул кучу песка и застыл в неподвижности на берегу реки. Носком ботинка он упирался в толстое металлическое кольцо, к которому привязывают причальный канат. Сначала он даже не заметил этого. Взгляд его не отрывался от поверхности воды, туман курился над ней как пар; вся Сена клубилась, бросая в глубину черных небес беловатый густой туман; чудилось, будто во мраке осенней ночи творится другая противоестественная ночь, столь же белесая, сколь темна первая, но столь же непроницаемая. Та, вторая, вползала на набережные, постепенно приглушала свет фонарей.

Уже не видно было противоположного берега Сены. Виадук Пасси, весь в разноцветных огоньках, словно отходил под нажимом этой неодолимой силы; сначала исчез черный силуэт виадука, оставив как след по себе длинную розовую светящуюся цепочку, но и она медленно растворилась.

Филипп отступил на шаг и провел рукой по песку, задубевшему от холода. Внезапное чувство пленения этим туманом неприятно покоробило Филиппа, однако не внушило ему желания уйти отсюда. Тот странный инстинкт, который подчас вынуждает нас действовать нам же во вред, властно удержал его на месте. Он набрал горсть песка и кинул его в Сену, однако всплеска не уловил. Ему почудилось, будто туман отбирает у окружающего мира сначала одно, потом другое: сначала свет, потом звук. Вода, казалось, не движется; Филипп видел, как она, подобно куску ткани, морщится вокруг старой баржи, пришвартованной чуть выше по течению, но не слышал удара волны о камень пристани. Его внимание поглощала встающая над Сеной белая колеблющаяся стена, которая смыкалась вокруг него, будто он находился в башне, сотканной из туманной дымки, и с каждой минутой стены ее подступали к нему все ближе. А у его ног лежала черным озером река с размытыми берегами.

Он переступил с ноги на ногу и впервые почувствовал под подошвой железное кольцо. Реальность как бы пришла к нему на помощь, вырвав из-под власти неодолимой галлюцинации. Он нагнулся и потрогал кольцо кончиками пальцев, потом снял с правой руки перчатку, схватился за кольцо, приподнял; холод металла прошел по телу как ожог, и пальцы сами разжались. Сейчас он снова стал собой, но постаревшим, изменившимся в собственных глазах. Долгие размышления о себе закончились ясной и четкой формулой, уже не выходившей из головы. Его блуждания по набережным свелись к короткой фразе, и она, вопреки его воле, звучала в ушах: «Женщина звала на помощь, а я сбежал».

***

Почему? Он и сам не знал почему. Сама его суть приказала ему убежать, и он убежал. На его месте другой человек, тверже характером, спокойней духом, спустился бы на пристань, но Филипп внезапно обнаружил, что он не тот другой и даже, если допустить, что тот предполагаемый персонаж тоже ушел бы, вернее убежал, он, конечно, не вернулся бы сюда через три-четыре часа, не стал бы зря бродить по пустынной набережной. К первой своей слабости — к бегству — он приплюсовал еще и вторую — вернулся обратно. Совсем как тот романтический злодей, которого угрызения совести гонят к месту преступления. Но эта мысль, которую Филипп пытался сдобрить легкой дозой иронии, показалась ему надуманной. В данном случае и речи быть не могло ни об угрызениях совести, ни даже о стыде; будь это угрызение совести, обычное желание исправить свою ошибку, он действовал бы совсем иначе: единственно разумным было поднять на ноги полицию, поставить в известность комиссара и ждать, чем кончатся их розыски. Возможно, ту женщину и нашли бы, но не она его интересовала.

Он уж и так много о ней думал, вернее, в памяти вставало бескровное, запрокинутое к нему лицо; каждое движение бедняжки запечатлелось в мозгу, ее манера подносить к лицу руки, проводить ладонью по щеке, ни одного ее жеста не упустил он, с жадным вниманием смотрел, как смотришь в театре драму и забываешь все на свете; он вспомнил даже, что, когда смотрел на ту женщину, сердце его билось как бешеное, так что биение его отдавалось в самом горле. Но ни на миг его не захватил тот порыв жалости, который, бросает человека на помощь ближнему, и если сердце его в ту минуту билось так сильно, то не отчаяние женщины было тому причиной, а только сковавшая его нерешительность. Подлинным актером драмы была не она, а он сам. Вопрос «что же дальше?» относился не так к той женщине, боровшейся за свою жизнь, как к мужчине, которому суждено было именно сейчас узнать — трус он или нет. Возможно, впервые в жизни обстоятельства ставили Филиппа лицом к лицу с самим собой. Разумеется, он часто и много думал над тем, что же отличает его от других. Чисто умозрительно он более или менее точно знал, чего можно ждать от своего сердца и ума, и составленное о себе мнение, со всеми просчетами и неизбежными в возрасте от двадцати до тридцати лет пересмотрами, казалось ему до сегодняшнего вечера надежно обоснованным: ни чересчур снисходительным, ни чересчур суровым; и вдруг незначительный инцидент, нечто несущественное по сравнению с пережитыми годами, пустяк в общем-то, сбросил наземь все это хитроумное сооружение.

Если верно то, что преступник возвращается на место преступления, уж будьте уверены, не угрызения совести его туда приводят. А не кажется ли вам, что он просто-напросто упивается своим преступлением и самим собой тоже. Только из чисто сентиментальных соображений он решается на столь опасный, чуть ли не рыцарственный поступок, что отлично известно полицейским. Уже не преступник вовсе бродит вокруг этого дома, этого садика, а влюбленный; вон в той комнате, вот у этой липы родилась его ни на что не похожая страсть. Здесь учащенно забилось его сердце, здесь с него спали оковы любых законов. Как пролил он кровь человеческую? Комната, мебель, молоденький газон, безобидная липа напомнят ему об этом, и, чтобы добраться до них, он готов рисковать жизнью.

***

«Удивительное дело, — подумал он, — я трус».

Ему припомнилось, что в свое время он уже смутно подозревал эту истину. Воспоминание принадлежало давности — тогда ему было восемнадцать и он проводил рождественские каникулы в деревне, где и начал учиться верховой езде. В седле он уже умел держаться и совершал короткие прогулки по окрестностям. Но однажды утром решил отправиться подальше. Твердая, блестящая от гололеда дорога звенела под копытами гнедой лошадки с кроткими глазами, по уверению конюха, самой смирной во всей конюшне. Минут через пятнадцать Филипп свернул с дороги и углубился в березовую рощу, на отлогом склоне холма, разрезанную пополам тропинкой, усеянной опавшей листвой. Филиппу надоело равномерное колыхание рыси, он отпустил поводья и, чуть разжав шенкеля, откинулся назад. Рука, державшая повод, слегка дрожала; он с удивлением заметил эту дрожь, так как не предполагал, что далеко загнанное волнение может столь мгновенно передаться телу. Вдруг поводья выскользнули из пальцев, с такой силой их потянули вперед. Он увидел, что лошадь прядет ушами, вытягивает шею. Конь всегда чувствует, кого несет на себе: стоит ли слушаться всадника или можно не повиноваться робкой длани, чья слабость передается животному через удила. И сразу же гнедой пустился галопом через рощу, понесся во весь опор прямо между березами так, что Филипп еле успевал уворачиваться от ветвей. Бешеная скачка длилась недолго, так как Филиппу, тянувшему изо всех сил поводья, удалось направить лошадь на вершину холма; на подъеме, не слишком крутом, но поросшем березами, лошадь уже через несколько минут выдохлась и попыталась повернуть назад. Морда и грудь скакуна были усеяны клочками пены, он пытался было стать на дыбы, на всю рощу разносилось его буйное дыхание, да еще старался сбросить всадника, но Филиппу, хоть он и дрожал всем телом, именно страх вернул самообладание; когда лошадь поуспокоилась, он соскочил на землю, взял ее под уздцы и свел с холма. К великому его счастью, эта смехотворная сцена обошлась без свидетелей. В седло он вскочил только на опушке, свернул на дорогу и шагом доехал до дома.

С тех пор прошло тринадцать лет, жизнь весьма предусмотрительно оберегала его от таких несложных добродетелей, как отвага, и не представила ему случая снова проявить ее на деле.

Да и вообще, человек богатый и не тщеславный, Филипп ничего и не ждал от людей влиятельных, старался не попадать под обстрел их наглости и вел себя приблизительно так, как все его знакомые. Уже к двадцати пяти годам он перестал верить, что может принести пользу обществу, и сохранил на свой счет две-три иллюзийки, без которых, жизнь вообще пошла бы шиворот-навыворот. И, возможно, самая из них прочная сейчас улетучилась. Он привык считать, что хотя по природе он нерешителен и ленив, в нем живет что-то настоящее, какая-то тайная, но чуть ли не всемогущая сила, которую он держит про запас того дня, когда она ему понадобится; но сейчас он усомнился в этом. Оказывается, такой силы не существовало, эта простая истина вытеснила героический миф, и ему подумалось, что, пожалуй, он даже выиграл на этом.

«Удивительное дело, — повторил он вслух. — Я испугался».

Другой на его месте стал бы драматизировать это открытие, но — решил Филипп — если человек способен превращать в драму достаточно унизительное само по себе открытие, вполне могло статься, что такое открытие вообще бы не состоялось, ведь вкус к драмам неотъемлем от вкуса ко лжи, и к тому же не в его характере было приукрашивать ту или иную ситуацию. Конечно, не так-то красиво пуститься наутек перед опасностью, вернее, перед тенью опасности; и нелегко в этом признаваться, но раз уж человек пришел к такому выводу, то стоит ли упорствовать?

На него вдруг снизошло спокойствие. В душе он радовался, что его не видят ни друзья, ни жена. Ну кто во всем Париже мог бы даже предположить, что в такой туман он торчит на берегу Сены? Он негромко и печально рассмеялся, представив себе, как дивились бы люди, если бы он рассказал им об этой истории. Конечно, о нем говорили и плохо и хорошо, но этого как раз не говорили, не догадывались о той истине, которую он сам только узнал, и знал о ней только он один. Элиана, к примеру, уж никак не склонна считать его человеком робким, так как дома в их маленькой гостиной, где он слишком засиделся, словно бы оброс корой этих стен, Филипп подчас судил самоуверенно и даже пренебрежительно о людях, с которыми сталкивался в течение дня. Жена не слишком его слушала, зато свояченица, когда он переходил на презрительно-дерзкий тон, благоговейно внимала каждому слову, срывавшемуся с его губ. Если бы она только знала… Даже мысль об этом была ему непереносима. Стыд, самый настоящий стыд не оттого, что трус, а оттого, что люди узнают, что ты трус. А что бы он сделал, если бы, скажем, ему залепили пощечину где-нибудь в салоне? Он живо представил себе эту сцену. В огромном, ярко освещенном зале он стоит под люстрой, сверкающей, как солнце, изящные дамы прохаживаются, болтая с мужчинами во фраках, слышится женский смех, механический смех, раздвигающий только губы, но не зажигающий в глазах даже искорки веселья. Мужчины отвечают вежливыми дурацкими голосами, как принято говорить в высшем обществе. И вдруг к нему подходит один из этих господ. Как по волшебству они оказываются посреди окруживших их гостей, в самом центре зала, и такая воцаряется всезаполняющая тишина, что даже рвется прочь из дверей. Тот — загорелый, под глазами у него красно-бурые пятна. Левая половина пластрона вбирает в себя весь свет люстры и блестит, как кираса; на жилете три пуговицы из черного оникса с белой каемочкой, похожи на разноцветные, косящие глаза. Филипп застывает на месте. Тот делает шаг вперед и сухо бросает несколько слов, но Филипп не слышит, все его внимание приковано к этим пуговицам из оникса, которые, как ему кажется, смотрят в три разные стороны. Выражение у них, если только бывает выражение у пуговиц из оникса, выражение у них какое-то удивительно глупое, но неприязненное; тот дергает плечом, и одна пуговица, сдвинувшись с места, устремляет свой незрячий взгляд на Филиппа; и в ту же минуту пощечина ожигает его щеку, наполняя всю залу оглушительным звоном. Филиппу чудится, будто под ним разверзся пол и толпу смело потоками света, но никто даже не шелохнулся. Все ждут, что сделает он. В мозгу бьется банальнейшая фраза: «Такое оскорбление смывается только кровью, смывается только кровью», и вместо того, чтобы дать наглецу отпор, выхватить из бумажника визитную карточку, он еле сдерживает соблазн взять того за руки, успокоить, поправить белый галстук, чуть сбившийся на сторону, сказать ему: «Какие у вас хорошенькие пуговицы на пластроне. Если не ошибаюсь, они называются «кошачий глаз»?»

Сердце его заколотилось, будто эта позорная сцена произошла в действительности; и, закрыв глаза руками, он громко простонал: «Ой! Ой! Ой!» — таким голосом, словно его пронзила непереносимая боль. «Но это же не может быть! — пробормотал он. — Я не так бы себя повел, никто бы так себя не повел». При этой мысли ему стало спокойнее. Дурной сон рассеялся. Внезапно его затопила волна необузданной радости; все, что он здесь навыдумывал, — неправда, даже ничего похожего никогда не было и никогда не будет; и, почти не сознавая, что делает, Филипп повторял, еле справляясь с волнением: «Господи, какое счастье! Какое счастье!..»

В эту минуту он услышал шаги, кто-то шел в его сторону. Был уже час ночи.

***

Почти в то же самое время, минут на десять раньше, звонок у входной двери вырвал Элиану из дремоты. Уже давно погас в камине огонь, и комната погрузилась во мрак. Сначала Элиана никак не могла понять, каким это образом она очутилась на ковре: трель звонка грубо прервала ее сон, и напрасно она пыталась его продлить. Она не сразу собралась с мыслями, потом, услышав еще звонок, вскочила и, натыкаясь на стулья, побежала в прихожую.

— Добрый вечер, Элиана. А я опять ключ забыла.

— Ты каждый раз забываешь. Который час?

Анриетта расхохоталась:

— Откуда мне-то знать. Зажги свет.

— Никак выключателя не найду.

— Ты еще совсем спишь.

Она снова расхохоталась и, ощупью в темноте добравшись до кресла, упала в него.

— Вообрази, я сумочку потеряла, — проговорила она. — Да зажги же свет.

Свет вспыхнул. Кутаясь в бледно-голубой пеньюар, с разбросанными по плечам волосами, Элиана смотрела на сестру, полулежавшую в кресле.

— Да что ты говоришь, Анриетта! А где потеряла?

— Если бы знала где, я бы нашла.

От смеха она утыкалась головой в колени и все ни как не могла остановиться. Соскользнула черная бархатная накидка, открыв хрупкие плечи, узенькую спину. Ее плотно облегало белое шелковое платье. Она подняла к сестре лицо, совсем еще юное, бессонные ночи не оставили на нем своих помет. Хотя Анриетте было уже под тридцать, она смело могла уменьшать свой возраст лет на шесть. Густые белокурые волосы без завивки открывали низкий лоб, гладкий и упрямый. Стараясь придать себе серьезное выражение, Анриетта подняла словно наведенные чернилами брови и провела рукой по щеке. Серые глаза уже не блуждали без цели, но тут ее охватил новый приступ смеха, который ей не удалось заглушить. Она перевесилась через подлокотник кресла и залилась хохотом, подозрительно смахивавшим на истерику.

— Не могу вспомнить, куда мы заезжали…

— А ты вспомни, Анриетта. Может, ты забыла сумочку в машине Дебелей?

— Нет, не думаю.

— А может, на лестнице обронила? Хочешь, я посмотрю?

— Да брось ты. Я вспомню, как называется… Сейчас, сейчас, по-моему, это…

Элиана открыла входную дверь и подождала с минуту: ни звука, только в прихожей сестра хохотала в одиночестве, точно школьница, а весь остальной дом погружен в тишину. Элиана повернула выключатель и вышла на площадку, смотря себе под ноги. Анриетта боялась пользоваться лифтом. Значит, искать сумочку надо именно на лестнице. Спустившись на несколько ступенек, Элиана схватилась за перила. А вдруг ее застанут здесь в пеньюаре, с всклокоченной головой! И хотя она продолжала шарить глазами в поисках сумки по красной дорожке, собственное присутствие здесь на пустынной лестнице показалось ей одновременно и комическим и зловещим. В голове шумело, вырванная из дремоты, она чуть не задремывала на ходу. Только усилием воли она заставила себя оторваться от перил и пройти еще несколько ступенек. На полдороге между двумя этажами она снова перевесилась над лестничной клеткой и осмотрела последний марш лестницы, выложенный мраморными плитками вестибюль, но ничего не обнаружила. Наверх она взлетела одним духом.

Пока Элиана возилась со входной дверью, Анриетта успела заснуть… Элиана решила разбудить сестру и уже протянула руку, собираясь тряхнуть ее посильнее за белоснежное плечико, на котором играли отблески света, но внезапно эта невинная поза, эта скорчившаяся на кресле фигурка умилили ее, и она сурово одернула себя. «Спит, как девочка, — подумала она. — Однако ложиться-то все равно надо».

Постояв минуту в раздумье, Элиана нагнулась над спящей и взяла ее на руки, совсем так, как в свое время брала на руки Анриетту, пятилетнюю Анриетту, засыпавшую за десертом, и тащила ее в постельку, потому что сама Элиана уже училась в институте Фенелон и считалась «большой»! И сейчас та самая женщина, та, что недавно приглядывалась к своим морщинам, шла, спотыкаясь под тяжестью гибкого молодого тела, словно ничего не переменилось и они были те же. Как все несправедливо на свете!

«Не ее же это вина, что я на три года старше», — твердила про себя Элиана, так как инстинкт повелевал ей, как и всегда, смягчить свое мнение о людях, о всем окружающем, если мнение это получилось чересчур жестким. Занятая своими мыслями, она машинально вошла к себе в спальню и заметила свою ошибку, только лишь когда положила Анриетту на постель. «Ну ладно, — пробормотала она, — и здесь неплохо выспится».

Она зажгла ночник, и розовый свет упал на спящую; ровное, глубокое дыхание незаметно подымало грудь, чуть надувало губы; молодая женщина лежала на боку, поджав колени, вытянув вперед шею, и чудилось, она вот-вот взлетит. Бывает, что во сне лицо, даже все тело человека приобретают совсем иной облик, и облик этот выдает затаеннейшую суть души. Уж на что, казалось, Элиана знала эту легкомысленную, жизнерадостную женщину, и вдруг, она показалась ей совсем другой. И, охваченная странным волнением, Элиана нагнулась над Анриеттой.

Неужели она видит ее впервые? Какую же неутолимую алчность она внезапно обнаружила в этом изящном профиле, во всех очертаниях этого хрупкого тела. Тонкие, обнаженные до локтей руки ничего не упускали, и в этом лице, словно вбиравшем в себя все богатства жизни, любви, сколько же в нем жестокости! Элиана покачала головой и невольно залюбовалась чистыми, не тронутыми временем чертами. Темные веки уронили длинные черные ресницы на бледные мраморные щеки, жестокая улыбка трогала чересчур яркие губы. Вот только сейчас была маленькая девочка, и вдруг эта девочка уступила место тщеславной, упрямой женщине. Какие сны свершили эту метаморфозу? А может быть, душа ее в темном лабиринте сна, смыкающемся со смертью, ищет радость, от которой подрагивает пухлый рот? Разжались губы, и прошелестела фраза, которую Элиана не разобрала. Ей неприятен был и этот свинцовый сон, и эта улыбка. Протянув руку и стараясь вложить в свой жест побольше нежности, она вынула гребешок из волос сестры, погладила ей виски, потом потихоньку стащила с нее платье, однако надеясь втайне, что Анриетта проснется. Плечи Анриетты судорожно вздрогнули, и она снова пробормотала что-то невнятное, и это опять неприятно поразило Элиану. Держа в руках шелковое платье, она взглянула на это полуобнаженное тело, прежде чем накинуть на него одеяло. При свете ночника бледно-розоватая упругая плоть блестела, как хорошо отполированный камень. Молода и прекрасна! Эти банальные слова промелькнули в уме Элианы, и она несколько раз повторила их вслух, покачивая встрепанной головой. Так она и стояла, не в силах отвести взгляд от этого мучительного зрелища. Она не спускала глаз с уха сестры, мысленно сравнивая его со своими ушами, и все рассматривала тонкий рисунок розовой раковины, которая чуть загибалась внутрь, рождая восхитительно-сложный изгиб; гладкая и блестящая кожа напоминала драгоценный камень, но то место, где мочка соприкасалась с краем щеки, невольно вызывало мысль о бархатистости персика. Элиана с палаческим вниманием искала взглядом хоть морщинку, хоть след морщинки на этой упругой матовой коже; но не подвластное времени и бессонным ночам лицо сестры дышало детской свежестью. «Что она такое сделала, за что ей все это?» И про Себя добавила, ужаснувшись промелькнувшему в душе злорадному чувству: «Завтра у нее будет мигрень».

Нагнувшись над сестрой, она поцеловала ее в лоб, потом заботливым жестом старшей натянула одеяло на уже вздрагивавшее от холода плечо. Еще с минуту она прислушивалась к ровному, спокойному дыханию, ритму которого, казалось, подчинилась даже ночная тишь.

Элиана открыла окно, потушила ночник и подошла к дверям. В спальне для гостей она постаралась заснуть, но все здесь было не свое, и неожиданно для себя она потихоньку разревелась.

***

Прохожий был невысок, но, видимо, крепкий малый, вокруг шеи в несколько раз был обмотан красный шарф, перекрученный, как веревка. Он еле слышно насвистывал какой-то знакомый мотивчик и шел, засунув руки в карманы. Вдруг он остановился.

— А мы с вами уже где-то встречались.

Филипп отрицательно покачал головой.

— Да неужто! — проговорил незнакомец с комическим удивлением.

Был он еще совсем молодой; треугольная тень от козырька каскетки скрывала верхнюю часть лица, глаза, нос, пухлые губы обнажали в улыбке ряд крепких, белых зубов. Филипп постарался убедить себя, что и этот мальчишеский рот, и эта решительно выпяченная нижняя челюсть вполне могут принадлежать человеку порядочному. «Да это еще совсем мальчишка, — подумал он. — А что теперь делать?» И на этот вопрос, казалось, ответил степенный голос Элианы: «Прежде всего пройди мимо, даже не взглянув на него, подымись по той лесенке, выйди на набережную и останови такси». Но он стоял как вкопанный. Не вынимая руки из кармана, он вертел в пальцах двухфранковую монету. И снова, как больной, считающий удары собственного пульса, спросил себя: «Испугаюсь или нет? А вдруг у него в кармане нож? Как поступить в таких обстоятельствах?»

Незнакомец откашлялся, лицо его приняло серьезное выражение, будто он собирался начать деловой разговор.

— Далеко живете?

— Не очень.

— И я не очень.

Он шагнул вперед и почти коснулся руки Филиппа. Оба стояли теперь лицом к лицу. Почему он сказал: «И я не очень»? Может, просто решил пошутить, но уж слишком тон нешутливый. В густом, как облако дыма, тумане Филипп с трудом различал черты этого неестественно белого лица, но чувствовал на себе жесткий и внимательный взгляд, высматривающий первые признаки страха.

Несколько минут протекло в молчании. Филипп стоял спиной к реке; сердце стучало как бешеное, он шагнул направо и увидел, как тот, кто вдруг стал его врагом, сделал тоже шаг вправо и снова очутился перед ним.

— Разрешите пройти, — проговорил Филипп хриплым голосом.

— Да неужто мы с вами так вот и распрощаемся? — подхватил незнакомец чуть ли не ласково.

Он тронул Филиппа за локоть, как бы намереваясь удержать на месте.

— Не пожертвует ли мосье что-нибудь безработному?

— А сколько… вам надо?

Филиппу почудилось, будто не он произнес эти слова, так они его самого поразили; он не узнавал собственного голоса, этих пронзительных интонаций, этих рубленых слов, этой запинки. Даже в минуту волнения, в минуту гнева никогда он так не говорил. Как ни был он растерян, ему почудилось, будто какая-то часть его самого поспешила отметить это обстоятельство и с жадным любопытством ухватилась за него. Вот это и есть самый настоящий страх: и голос, и судорожно сжатые кулаки, словно желавшие удержать их хозяина от необдуманного поступка, и биение сердца, отдававшегося в глотке. И сразу же прекратилось головокружение, хотя до этой минуты он не мог головы поднять. Вновь вернулась способность трезво смотреть на вещи: его так поглотили рассуждения о природе страха вообще, что он даже о своем страхе забыл. Понятно, этот ворюга, зарящийся на его деньги, не столкнет его в воду или, во всяком случае, не столкнет, прежде чем не завладеет его кошельком. Следовательно, пока Филипп не вытащит из кармана портмоне, бояться нечего. Самое уязвимое в его положении это даже не то, что он стоит рядом с Сеной да еще спиной к ней, а то, что он выдал свой страх. Незнакомец, видимо, парень хитрый и недоверчивый; так он не отступится, разве что применить силу.

— Сколько? — повторил Филипп уже более твердым голосом.

— Сколько вашей милости будет угодно.

«Может, он ничего дурного и не замышлял, — подумал Филипп. — Просто для начала хотел меня припугнуть. А увидев, что я оробел, решил идти напролом, раз я его отсюда не шуганул».

— Подойдемте поближе к фонарю.

Незнакомец упрямо мотнул головой, он по-прежнему не сводил с Филиппа глаз, и недоверчиво улыбнулся.

— Я же ничего не вижу, как же я могу дать вам денег, — сказал Филипп.

— Ничего, здесь светло, увидите.

Они молча посмотрели друг на друга. Филипп вздохнул.

— Ну ладно, — наконец проговорил он.

Левая его рука медленно скользнула во внутренний карман пиджака. Он нащупал портмоне мягкой кожи и попытался вспомнить, что в нем: кажется, одна бумажка в пятьдесят франков, несколько мелких десятифранковых, а также удостоверение личности. Ему вдруг стало жаль такой суммы, и к минутному движению скупости примешался гнев на самого себя за то, что посмел сдрейфить перед мальчишкой, хотя тот много ниже ростом и, безусловно, много слабее. Он в упор разглядывал своего врага, хотя только что, минуту назад, от страха не мог ни на чем сосредоточить внимание. Ясно, перед ним обыкновенный бродяга, такие днем где-то прячутся, вылезают по ночам, ищут уголок побезлюднее и идут на грязное дело. А то, что он мнется, объясняется его молодостью. Более опытный злоумышленник сразу же очистил бы свою жертву, не дал бы времени опомниться. А этот чего-то ждет, теряя драгоценные минуты, и сам, должно быть, боится, что его первое в жизни покушение сорвется. Белоснежная кожа блестела на подбородке и щеках, невинно дышал пухлый свежий мальчишеский рот, создавая почти комическое впечатление. И тем не менее он вполне мог ударом ножа, а то и кулака, столкнуть в воду человека, находившегося, как Филипп, в таком невыгодном положении. Значит, единственный шанс спастись — это заставить его повернуть голову, а самому воспользоваться этой минутой. Филипп быстро выхватил из кармана портмоне и подбросил его в воздухе; незнакомец чисто автоматическим движением поднял голову.

Через минуту Филипп, взлетевший по каменной невысокой лестнице, уже несся по набережной. Первое же проехавшее мимо такси подобрало его.

***

Филипп без сил рухнул на красное сиденье. Он так задохнулся, что с трудом назвал шоферу свой адрес. И хотя опасность уже миновала, ужас перед тем, что могло произойти, всеподавляющий страх окончательно подкосил его. Он весь как-то осел и уткнулся головой в угол машины.

Полулежа на заднем сиденье, Филипп вновь и вновь рисовал себе недавнюю сцену не такой, какой представлялась она ему, а такой, как должен был видеть ее тот воришка. Он легко вообразил себе радость бродяги, углядевшего в таком глухом месте хорошо одетого человека, чье белое кашне бросалось в глаза даже в тумане. Вот он, насвистывая, приближается. Дело оказалось слишком даже легким; на берегу стоит, засунув руки в карманы пальто, какой-то господин, видать, чудак, он даже глазам своим сначала не поверил. И, конечно, не удержался и пошутил чуть-чуть со своей жертвой, посмеялся про себя, до того испуганный у этого господина был вид; на этот раз даже ножа, с которым он не расставался, не потребовалось; вполне достаточно пнуть этого типа локтем, и хотя тот на целую голову выше, такой вряд ли в драку полезет, только глаза пучит да брови подымает; ну а если что, хватим его под подбородок, и пусть себе принимает в Сене холодную ванну. Поэтому-то он и топтался перед Филиппом, в насмешку задавал ему разные дурацкие вопросы со своим простонародным выговором.

Даже здесь, в машине, Филиппа преследовал этот голос, он зажал ладонями уши и все-таки слышал. Тот издевался над ним, как только может издеваться низший, зная, что не получит отпора. С самого детства Филипп привык холить тело, следить за весом, давать пищу уму, — и вдруг какой-то скот, какой-то мальчишка, противно растягивающий слова, заговорил с ним и испугал до дрожи. Конечно, неразумно смотреть на вещи под таким углом зрения. Однако же существует некая связь между неусыпными заботами о себе, с одной стороны, и такой слабостью — с другой. Раз он трус, значит, грош цена всем благоприобретенным знаниям, всей этой физической и духовной красоте. Стоит ли в таком случае ежемесячно измерять объем бицепсов, груди, если эта сила, столь глубоко ценимая, не дала ему возможности поднять для защиты руку. И чему послужили также бесконечные занятия, если в результате они не дали даже обыкновенной твердости духа? А он-то считал, что достиг некоего незыблемого равновесия, и вдруг оно летит к черту из-за ничтожного, в сущности, происшествия, из-за нескольких слов, которыми он перебросился на берегу реки с каким-то ворюгой. Долгие годы он считал себя выше тех, кого мысленно именовал «другие» со всем пренебрежением, какое принято вкладывать в это слово. А сегодня прошло всего несколько часов, и прежнее представление кажется ему просто нелепым. Он даже не ровня тем, «другим», далеко ему и до вора мальчишки, так как мальчишка берет дерзостью; любой лучше его, любой, кто в подобном положении, в какое он только что попал, стал бы защищаться; но он рожден трусом, как рождаются, скажем, кривым. Без сомнения, самый обыкновенный трус мучился бы меньше Филиппа хотя бы потому, что сумел бы войти в сделку с собой и обнаруженным в себе новым свойством, но, подобно всем великим тщеславцам, Филипп предпочитал быть на последнем, а не на предпоследнем месте, готов был на любые муки, лишь бы выйти на самое последнее.

Новая мысль остановила его на пороге спальни. Вот человек ушел из комнаты четыре или пять часов назад, и теперь этот человек возвратился. А может, тот, кто ушел, и тот, кто возвратился, два совсем различных человека. «Нет, это невозможно, — подумал он, — такие мысли приходят людям только на рассвете». Рука нащупала на стене выключатель, повернула его. Из тьмы выступила вся комната. Он бегло оглядел ее, и по мере того, как взор его скользил от вещи к вещи, на душе становилось спокойнее, все было на своих привычных местах, и это бодрило. С двенадцати лет каждую ночь он ложился в эту кровать красного дерева, со временем пришлось ее удлинить, чтобы он мог вытянуться во весь рост. Перед этим зеркалом он, школьник, приглаживал некогда буйные свои кудри. Необоримое желание посмотреть на себя привело его к камину. Откуда он выдумал, что стал другим? Встревоженное лицо вопрошало другое, смотревшее на него из зеркала. Откуда бы взяться морщинам, которыми щедро награждают нас бессонные ночи, отечности — следствию неумеренных возлияний? Размеренная жизнь упасла его, в отличие от многих, от преждевременного уродства. Десятки раз ему говорили, что выглядит он моложе своих лет, что у него прежнее детское лицо — неопределенный рисунок губ с ямочками по углам, круглые, а подчас и румяные щеки. Характера, вот чего не хватает его чертам; мечтательное выражение смягчало блеск глаз. Жизнь не согнула его под бременем настоящих бед; она не помыкала им, она просто о нем забыла. Создав его богатым, красивым, неглупым, она вообще перестала о нем думать. Вот что прочел он в зеркале. Ни заботы, ни сомнения, ни страсти ни разу не замутнили это правильное, почти до бесцветности, лицо, не замутнили поверхности души, так как на долю ему выпала необыкновенная судьба, укрывшая его от мира. Ему неведома была ревность, разочарования, страх перед разорением, которые мучат стольких на рубеже зрелости. Иной раз он встречал бывших школьных товарищей, постаревших, обезображенных горьким сознанием, что живут они в безвестности, без денег, что им не удалось выбраться в первые ряды, а он достиг четвертого десятка с гладким и пустым, как у статуи, лицом.

Однако сегодня вечером он ощутил, что его хватает за глотку что-то настоящее, неподдельное. Первым делом страх перед смертью, а затем страх перед самим собой. Когда он стоял там, на берегу реки, некто другой, как бы его двойник, говорил за него, препирался с злоумышленником, так как при одной только мысли о том, что его могли в тумане столкнуть в Сену и он захлебнулся бы в ее водах, у него замирало сердце. Потом в такси он мысленно перечислил все прекрасные чувства, на которые, по его мнению, был способен. Десятки раз он представлял себя в трудных, даже трагических обстоятельствах, и неизменно все заканчивалось благополучно после нескольких его слов, произнесенных решительным тоном. Внезапно он увидел себя в гостиной разглагольствующим, возможно, даже о храбрости, да, да, именно о храбрости и интеллекте. От стыда он плотнее заткнул себе пальцами уши, словно не желая слышать этот нелепый, свой собственный голос болтуна и лжеца. И сейчас, стоя перед зеркалом в спальне, где он снова стал самим собой, Филипп искал в глазах, в рисунке губ следы еще не остывшего волнения; но на все его вопросы нежное, спокойное лицо отвечало «нет».

Он бросил пальто на кресло, снял пиджак. Пылавший в камине огонь угас, только в самой глубине несколько раскаленных угольков бросали розоватый отсвет на камень очага, однако в комнате стояла тяжелая, неодолимая духота. Это, конечно, постаралась Элиана, ей вечно чудилось, что, если будет чуть холоднее, он, ложась в постель, простудится. Это милое внимание, возможно, и тронуло бы его, но сейчас только рассердило. Быть объектом подобных забот просто смешно. И какой мужчина позволил бы безнадежно влюбленной в него старой деве прислуживать ему, печься так неукоснительно и преданно о его самочувствии? С чисто ребяческой злобой он пнул ногой каминную решетку.

Внезапно навалилась усталость. Он откинулся на спинку кресла и, разомлев от духоты, даже не попытался раздеться. Глаза то и дело смыкала дремота. Руки сами расстегнули жилет, сняли воротничок. К тишине примешивалось какое-то странное жужжание. Он взял себя в руки, подошел к окну, открыл одну створку; струйка воздуха, словно холодная вода, пробежав по лицу и плечам, привела его в чувство, но в спальне по-прежнему плотной стеной стояла духота, и даже ночной свежести не удавалось ее пробить. На ковре в беспорядке валялась его одежда. Полураздетый, он снова присел в кресло и, низко нагнувшись, стал расшнуровывать ботинки, но непослушные пальцы лишь туже затягивали узел шнурка. На его согнутой спине лежала широкая кривая полоса света, к рукам приливала кровь, вены набрякли. Наконец он поднялся, глаза сами закрывались, волосы падали на лоб. Пошатываясь на ходу, он добрел до постели, и его крупное тело, тело девственника, рухнуло на простыни в ослепительном свете электрической лампы. Сейчас ему казалось, будто все случившееся растворилось где-то в сокровенных глубинах его существа. Лежа поперек постели, он отдавался пьянящей прелести сна, уже не боролся с ним и даже не замечал, что ноги свисают на пол. Все события сегодняшнего вечера путались, все больше стушевывались. Он уже ничего не помнил, ничего не понимал. Мало-помалу все смягчалось, утрачивало резкость, которую придает вещам реальность. Он ощущал только прохладное прикосновение простыни, свежесть ее чувствовалась спиной, бедрами, даже затылком, но она не охлаждала пылающего лба. Он думал: «Тело… мое тело…» — и следил за ходом мысли, как следит ухо за ударами колокола. Еще некоторое время сетчатка удерживала светящийся шар лампы, потом лампа описала круг где-то прямо у него в голове, как планета в небесах, разом потухла, и он рухнул в бездну.

Часть вторая

Глава первая

Семья Клери занимала квартиру на четвертом этаже собственного дома, стоявшего по соседству с музеем Галльера, на углу одной из тех улочек, что, петляя, сбегают с Шайо. Построенный примерно в 1905 году, он получил в наследство от тех благословенных времен пышно разукрашенный фасад. Требовались целые две мощные сирены, чтобы поддерживать тяжелый лазоревый щит, на котором белым был выведен помер дома. Равно как и два мраморных молодца — прохожим был виден лишь их мускулистый, как у грузчиков, торс, — гнувшихся под тяжестью балкона, который, казалось, они сейчас поволокут куда-то прочь. Между окнами пились каменные гирлянды, пущенные ради смягчения сурового и вымученного стиля.

С годами Филипп научился не замечать всего этого уродства. Входя в дом, он всякий раз проходил через вестибюль, более или менее удачно подражавший сталактитовой пещере, садился в лифт готического стиля и даже не страдал от всего этого безобразия. Множество раз Элиана советовала ему полностью перестроить дом: «Поверь мне, вестибюль просто кошмарен. Пойми ты, привратник живет в гроте, да, да, в гроте». Однако зря она старалась. Слабый от природы Филипп с успехом прибегал к оружию пассивности, о которую разбивается самая железная воля. Казалось, что вместе с этим домом, построенным отцом, сыну завещан сверх того ряд чисто моральных ценностей, и в числе их — непоколебимое желание видеть все таким, каким было оно возведено.

В первый год после женитьбы он уступил, как называл про себя, капризам жены, и тяжеловесную родительскую мебель вытеснили легкие столики и кресла, на которые можно было сесть и не чувствовать себя на приеме у биржевого маклера. Но на этом святотатство, зашедшее слишком далеко, прекратилось. Почти ничего не осталось от той квартиры, которую Филипп знал с детства. Разумеется, он не вздыхал о драпировках гранатового плюша, из-за которых даже в самые светлые дни к трем часам уже становилось темно, но молча хранил робкую о них память, как бы воздавая в душе дань неким суровым божествам, из боязни оскорбить их. Поэтому и светом, заполнявшим теперь и гостиные и его спальню, он наслаждался с нечистой совестью, что портило ему все удовольствие и прорывалось подчас яростными и внезапными вспышками гнева.

Когда скончался отец, ему было восемнадцать, но страх перед стариком и сейчас, неведомо для самого Филиппа, жил в его душе. С малых лет его приучили стушевываться перед этим молчаливым и непреклонным человеком, который каждый вечер, положив холодную ладонь на голову сына, твердил ему о долге и чести; и доныне Филипп тушевался перед его тенью, пожалуй, все такой же пугающей. В глубине души он осуждал себя и звал в верховные судьи отца, всем всегда недовольного. В такие минуты его брала злоба против всех и вся вообще, и в первую очередь против свояченицы. Из этого тайного судилища жена выходила оправданной в силу своего легкомыслия, которое в глазах любого другого мужчины заслуживало бы осуждения. Но Элиана знала, что делает: любое ее слово было заранее продумано и рассчитано, подчинено цели, подчас весьма и весьма отдаленной, пусть даже пустяковой, но неизменно точно определенной. Ее воля, неослабная и упорная, заранее строго намечала себе путь, напрямик через чужое существование, так новый проспект столицы сечет, путаные лабиринты старых улочек. Возможно, она и сама об этом не подозревала, потому что была человеком добрым. Жила она спокойно, мудро приводя в равновесие большие неприятности и маленькие радости, но сама не знала о той неодолимой силе, что толкала ее вперед. Зато Филипп угадывал эту силу за каждой мыслью Элианы. Она умела весело улыбаться, хотя на душе у нее скребли кошки, воздерживаться от слишком сурового суждения и защищать того, кого не любила; властный внутренний голос твердил ей, и Филиппу казалось, что он слышит этот голос: «А ну, а ну же!»

Он понял это, прожив почти одиннадцать лет бок о бок с этими двумя женщинами. Даже самый нелюбопытный и вялый человек неизбежно будет захвачен зрелищем души, одержимой страстью. Мало приметливый к людям, которых он видел ежедневно, Филипп в конце концов догадался о силе внушенной им любви. И словно кто-то только что сообщил ему об этом, он даже рассмеялся вслух, до того все стало ясно.

— Над чем это ты? — спросила Элиана; она сидела рядом с ним и что-то шила.

— Ни над чем, просто пришла в голову одна мысль.

Элиана подняла на него глаза, омраченные недоверием.

— А разреши узнать, какая? — произнесла она не совсем естественным тоном.

Тут уж было не до смеха. «Она, очевидно, поняла, что я догадался», — подумал он, и ему стало не по себе.

— А ты угадай! — довольно необдуманно посоветовал он.

Элиана покачала головой.

— Где уж мне угадывать, — серьезно ответила она. — Я в таких играх не сильна.

Филипп почувствовал, что краснеет, как мальчишка. А вдруг она решит, что он смеется над ее любовью, которую сам же ей внушил. Мысль эта была непереносима, к ему захотелось взять в свои руки руки Элианы, поговори и с ней. Но что сказать? Разве хоть словом она обмолвилась, сделала хоть жест, из чего он мог бы с уверенностью заключить, что она и него влюблена. Ведь он сам упросил ее поселиться с ним и Анриеттой в этой квартире, слишком большой для супружеской пары. Бедняжка не имела состояния и к тому же осталась совсем одна на свете. Правда, мысль, хорошая или плохая, пригласить жить с ними Элиану исходила от Анриетты, которая привыкла, что старшая сестра возится с ней, убирает разбросанные платья, отвечает за нее и письма, но вселение ее стало возможно только благодаря Филиппу.

А пока что время с чудовищным, если можно так выразиться, терпением, которое оно проявляет в подобных случаях, творило сотни перемен, незаметных постороннему глазу. Все без спешки само сползало к иным порядкам. Стоит задуматься над тем, почему возмущает нас торопливый поступок и почему тот же самый поступок, но подготовляемый в течение нескольких месяцев, встречается общим одобрением. Не прошло и полутора лет после женитьбы Филиппа, как Элиана заняла место Анриетты.

Уже с утра тщательно одетая, Элиана вбежала в столовую, как бегут на свидание. Она и не знала, какой радостью освещено ее лицо, и бросила с порога:

— Я же предсказывала.

Филипп стоял у камина, где полыхали поленья, и читал газету. Внезапное вторжение Элианы грубо оторвало его от дум, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы быть любезным.

— Доброе утро, Элиана! Что ты предсказывала?

Тон, которым были произнесены эти слова, подействовал на Элиану, как ушат холодной воды.

— Анриетте нездоровится. Ничего удивительного! Угадай, в котором часу она вернулась!

В знак полного неведения Филипп пожал плечами.

— В половине третьего. И, понятно, утром проснулась с дикой головной болью.

— Дай ей аспирину.

— Ты же сам знаешь, что она и без моего совета приняла аспирин; словом, все произошло так, как я вчера тебе говорила.

— К чему ты клонишь?

— Я? Ни к чему не клоню. А впрочем… Анриетта уморит себя этим аспирином. Мы покупаем в неделю две пачки, другими словами, сорок таблеток на восемь дней. Непременно поговори с ней серьезно и для начала отними у нее аспирин, она его под подушкой держит.

— Ни за что.

— Как угодно. Но если бы она меньше выезжала, у нее не было бы таких мигреней. Тоже можешь ей об этом сказать.

— Говорил уже.

— А ты повтори. Она чересчур много пьет. Тебе известно мнение врача. Здоровье у нее не блестящее, неважно с почками, и хотя ей всего двадцать девять, печень у нее, как… у сорокалетней.

— При таком цветущем виде… не верю.

— Смотри, не ошибись. Мама была точно такая же, а ты знаешь, как она умерла…

— Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— С удовольствием! Как спал?

— Немного, но хорошо.

— Тебя Анриетта разбудила? А ну-ка покажись. Повернись чуточку.

От досады он даже рассмеялся.

— Поверь мне, Элиана, чувствую я себя прекрасно. И вид у меня хороший, я смотрелся в зеркало. Садись завтракать.

Со страдальческой миной Элиана замолчала и молчала несколько минут, потом ее охватило раскаяние — то, что она наговорила здесь об Анриетте, вряд ли бы той понравилось. Кончиками пальцев она провела по скатерти, словно нащупывая несуществующую дырочку.

— Филипп, — вдруг начала она, — зайди к Анриетте, ей будет приятно.

— Странно, — ответил он, не подымая глаз от газеты. — Когда у нее мигрень, она никого не хочет видеть.

Сделав над собой усилие, Элиана продолжала:

— Вчера она говорила о тебе очень мило…

Воцарилось молчание. Казалось, Филипп ничего не слышит. Подобно тому как кающийся вонзает ногти в собственную плоть, Элиана, чувствуя тревожное биение сердца, продолжала:

— Очень мило. Она тебя ужасно любит, Филипп, по-настоящему любит.

Он вскинул голову.

— Что, что?.. Почему ты об этом говоришь?

— Потому что мне порой кажется, что ты не отдаешь себе в атом отчета.

— Ну, конечно, она ко мне очень привязана.

Элиана переплела под столом пальцы, с силой сжала их.

— Поговорил бы ты с ней сейчас…

— Не вижу надобности; да и встанет она только в полдень.

Он перевернул газетный лист, пробежал глазами рубрику «В последний час».

— Значит, не пойдешь? — спросила Элиана.

— Конечно, не пойду.

Она счастливо вздохнула: совесть ее была чиста! Поверх газеты Филипп видел, как Элиана улыбается, намазывая хлеб маслом, и вдруг почувствовал себя неловко, будто застал ее на месте преступления.

Тут и она заметила устремленный на нее взгляд Филиппа; рука, так и не донеся до рта кусок хлеба, замерла в воздухе, веселый огонек в глазах угас.

— Что с тобой, Филипп?

— Со мной? Почему ты спрашиваешь?

Элиана отложила бутерброд, подняла брови.

— Потому что ты на меня уставился.

— Неужели? Я просто задумался над тем, что прочел в газете.

Филипп вкратце пересказал заметку, описывавшую какой-то трагический случай. Губы Элианы снова тронула улыбка.

— Какой ужас, — спокойно произнесла она.

— Тебе, конечно, легко так говорить, — огрызнулся он, — Ужас, ужас!

Элиана не поняла скрывавшегося в этих словах намека и невозмутимо допила кофе.

— Ну, пойду закажу обед, — проговорила она наконец. — Сейчас вернусь.

Оставшись в одиночестве, Филипп сложил газету и выплеснул в кофейник из чашки недопитый кофе; таким образом его минует мучительный допрос, который ему непременно учинит свояченица, узнав, что он не дозавтракал. Сегодня утром аппетита не было никакого. Филипп взглянул на часы, зевнул, подошел к книжному шкафу, где за стеклом были в величайшем порядке расставлены книги в красных и синих переплетах. Заложив руки за спину, он прочел несколько заглавий внимательным, но скучливым оком. Эти ежедневные жалобы на Анриетту выбивали его из колеи. Последние три-четыре месяца только и разговоров было что об ее опрометчивости, легкомыслии.

Обстоятельства, при которых он познакомился с Анриеттой, были самыми банальными для их буржуазного круга. На какой-то вечеринке, у каких-то друзей он танцевал с ней и сразу же влюбился. А через три месяца сочетался с ней законным браком, а еще через несколько недель окончательно отдалился от нее. Мальчик, плод этого союза, не слишком обрадовавший родителей своим появлением, воспитывался сейчас в провинциальном коллеже; маленький Робер расплачивался долгими часами скуки за совершенную им оплошность — родиться на свет божий. С обычной точки зрения, история получилась самая заурядная, но были в ней кое-какие моменты, делавшие ее в глазах Филиппа мучительной и достойной особого интереса.

В первый же раз, когда он коснулся руки Анриетты, вернее даже, когда их только познакомили, он понял, что, если судьба отнимет у него эту девушку, жить он больше не сможет. Столь властное и внезапное желание часто завладевает чистыми юношами. Плотские страсти в те годы имели для Филиппа чисто теоретическую прелесть. Он верил в них, как верят в существование некоей страны, хотя сам он еще никогда там не бывал. Несколько коротких и незатейливых связей заменили ему то многогранное счастье, которое сильнее всего на свете волнует род людской. Одного легкого прикосновения нежной руки Анриетты оказалось достаточным, чтобы в его глазах все сущее приняло иной облик. Слова и те приобрели новый смысл. Все, что казалось до той минуты важным и значительным, вдруг превратилось в какую-то нелепицу. Двадцать лет жизни кончались на этом пожатии руки, и с этой минуты началось новое, еще неведомое существование. Однако по прихоти судеб человек даже в новых обстоятельствах остается примерно таким же, как прежде. В глазах людей, не созданных для приятия любви, любовь в первую очередь предстает как некое стеснительное нарушение порядка; Филипп не умел нести бремя своего желания. Проще всего было бы стать любовником Анриетты, но он имел неосторожность не скрывать буйства своих чувств, так что можно было без малейших угрызений совести воспользоваться таким простодушием. Не будь он так влюблен, он, пожалуй, и добился бы успеха, но он слишком явно стремился к удовлетворению своих желаний, и любая женщина не удержалась бы от искушения его помучить. К тому же такой богач и красавец мог вполне пробудить корыстные расчеты даже у менее искушенной особы, чем Анриетта. Поначалу она сопротивлялась как бы нехотя, но потом, увлекшись игрой, начала действовать с ловкостью и пылом героини романа. Тут-то и пошли бесконечные сложности, которыми упивается не одно поколение читателей. Эти сложности дали Филиппу время и возможность обозреть границы своего желания. Он уже и тогда знал, что Анриетта бросит его, возможно, даже на следующее же утро после первой брачной ночи. И тем не менее, чтобы переспать всего один раз с женщиной, хотя другие мужчины, безусловно, сумели бы устроиться с меньшими издержками, он прибег к самому легкому и самому опасному способу — женился на Анриетте.

Еще и суток не истекло, а он уже раскаивался в своем поступке. В силу одной из малоизученных тайн, наслаждение, купленное столь дорогой ценой, ему не далось. Возможно, сама сила желания привела к тому, что его плоть взбунтовалась довольно-таки унизительным манером. Впрочем, излишне распространяться о том, в какую ярость приходит мужчина, смертельно пораженный в своем тщеславии. Только врожденная робость помешала Филиппу избить жену, единственного свидетеля позорного провала. Такое трагикомическое положение длилось недолго, но и его хватило, чтобы отравить целую жизнь. Не по собственной воле отказаться от сладчайшей добычи, спасовать перед низшим в твоих глазах существом, которое к тому же еще улыбается втихомолку, — все эти унижения он проглотил с трудом, но проглотил.

Через несколько дней он взял реванш, — ненависть заговорила, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы изгладить мерзкую память о поражении. Достаточно было взглянуть на жену, и он сразу понимал, что она не забыла слов, жестов бессмысленного, полуобезумевшего мужа и, пока она жива, ему жизни нет. Это тело, столь желанное в течение долгих месяцев, доставляло ему радость, отравленную злобой. Только теперь он заметил, как похожа Анриетта на всех женщин, которых он знал раньше, и дивился, в силу какого ослепления мог поставить на карту свое счастье, свое будущее, чтобы подтвердить эту банальнейшую из истин. «Просто безумие, — думал он, — просто какое-то непонятное безумие. Безумие человека, в сущности-то, вполне рассудительного».

Рассудительного… Он и в самом деле был достаточно рассудительным, чтобы не сердиться на Анриетту. В иную минуту она, хорошенькая, жизнерадостная, беспечная и живая, как девчонка, трогала его, вызывала чувство, близкое к нежности. Он видел, что она старается его полюбить. Возможно, догадывалась, что с ним творится. Да нет, куда там! Стоило ей раздеться перед ним, и он тут же распознавал в этом тоненьком, хрупком теле свою исконную врагиню. Но вот этого она как раз и не знала. Не знала она также, что одетая становится в глазах Филиппа даже соблазнительной и временами вытесняет мысль о той, другой Анриетте. Тогда в его сердце, готовом от всего страдать или всему радоваться, она возрождала волнение первых минут, первых сказанных слов. Тогда даже самое незначительное движение ее руки сразу вызывало в нем тот образ самого себя, который был ему так дорог. Но когда ночами с великолепным бесстыдством существа, уверенного в своем превосходстве, она предлагала ему свое тело, с новой силой оживал в памяти позор той первой ночи. Так что напрасно старался он подменить это воспоминание другим, более для него лестным, первое не сдавалось.

Фактически они стали друг другу чужими. От их брака осталось то, что как раз несущественно, и если уж говорить откровенно, то, для чего можно и не раздеваться. Вот тут-то и появилась на сцене Элиана, сразу заняв свое теперешнее место. Коль скоро трагикомедию разыгрывали сейчас персонажи костюмированные, она могла тоже с полным правом претендовать на роль. Втеревшись между Филиппом и Анриеттой, она постепенно оттеснила сестру, так что той пришлось покинуть сцену, где затевался новый спектакль. Если не считать того, что Элиана не делила с Филиппом ложа, она вполне могла считать себя его женой. Пока что ей для полного блаженства вполне хватало сознания, что человек, которого она похитила у другой, здесь, рядом, под ее неусыпным оком.

А Анриетта, отнюдь не считавшая себя жертвой, радовалась, что столь дешевой ценой отделалась от скучнейшего супруга. Уже через неделю все ей надоело, и она не знала, что бы стала делать, будь муж влюблен в нее, ходил бы за ней по пятам, докучал бы своим вниманием… Зато теперь она очень его любила, чуть меньше, чем Элиану, гораздо больше, чем сына, и в конечном счете, откровенно говоря, почти так же, как покойного Фредди, черного спаниеля, который, бывало, стонал от счастья, когда ему чесали за ушком. Не наблюдательная, не склонная к размышлениям, она не подозревала о том, что творится вокруг, и жила в свое удовольствие. Не будь головных болей, она была бы счастливя, просто не могла бы помешать себе быть счастливой. Ей случалось расхохотаться у себя в спальне, где не было ни души, или на улице без всякой причины, от избытка распиравшей ее радости. То, что она видится с мужем только днем, ничуть ее не смущало. Гордость другой женщины страдала бы от такого равнодушия, как от обиды, но Анриетта даже не думала об этом. Мысль выйти замуж за Филиппа внушила ей Элиана в первый же вечер их знакомства, — Элиана, такая осмотрительная и так желавшая своей младшей сестренке счастья. Из всех «устроенных» браков этот казался Анриетте наиболее приемлемым, так мил и богат был жених. Как было не воспользоваться таким случаем, тем более что папа старел, а богатства не нажил. И потом, надо же было порадовать Элиану! Итак, они оставили маленькую темную квартирку на улице Монж и поселились в шикарных апартаментах Филиппа. «Обе, только обе, — неосмотрительно твердила Анриетта, — пусть он на нас обеих женится». Элиане отвели спальню и небольшую гостиную. Поначалу она из приличия сделала вид, что против этого переезда, а сама тряслась, как бы ее не поймали на слове. Когда молодые отправились в свадебное путешествие, Элиана осталась одна в непривычном для нее жилище, смотрела за прислугой и, бродя из комнаты в комнату, подолгу о чем-то размышляла. Прощаясь с ней, Анриетта разревелась, как девчонка; еще немного — и она попросила бы Филиппа захватить сестру с ними в Испанию; в глазах Анриетты ее брак был чем-то не особенно серьезным, вроде пикника, вроде автомобильной поездки. Зато для Элианы жизнь только начиналась. Ей хотелось отдышаться на воле без свидетелей в этом доме, двери которого гостеприимно открылись перед ней; так генерал замирает в раздумье у ворот крепости, которую неожиданно для него самого взяло его войско. Ему необходимо на досуге насладиться своим собственным изумлением. «Конечно же, я останусь с папой». Но это была ложь. При всей ее душевной доброте Элиана не могла решиться покинуть эту квартиру, чтобы сидеть со старым ворчуном папой. Слишком переполняла ее радость, слишком много надежд теснилось в сердце, и было бы глупо испоганить такие прекрасные дни. И у нее тоже было свое свадебное путешествие — бесконечное хождение из гостиной в гостиную, из комнаты в комнату, среди мебели в белых чехлах, за плотно закрытыми ставнями.

Этим октябрьским утром, прикрыв за собой дверь библиотеки, она вдруг вспомнила те восхитительные часы. И чем слаще были эти воспоминания, тем казались сейчас они мучительнее, так что Элиана даже остановилась на минуту посредине длинного коридора, ведущего в буфетную. С тех пор прошли годы. Счастливее ли она теперь, чем тогда? А главное, ближе ли к осуществлению ее мечта, та мечта, которая уже тогда окончательно завладела ею, когда она одна в огромной пустой квартире вслух разговаривала сама с собой? Она проводила с Филиппом больше времени, чем Анриетта, она похищала у законной жены те часы, которые полагалось отводить той, другой. Хотела ли она, Элиана, большего? И та часть ее души, которая умела рассуждать здраво и жестко, тот циничный голос, который она силой принуждала к молчанию, отвечал ей, если, конечно, она вовремя умела спохватиться, надеясь себя обмануть: «И впрямь, на что мне жаловаться? Забот я не знаю, живу бок о бок с двумя одинаково мне дорогими людьми, которые, надеюсь, платят мне тем же. Разве любая перемена не станет угрозой моему счастью?» — «Как это твоему счастью? — незамедлительно ответствовала совесть. — А счастье Анриетты? А счастье Филиппа? На твоих глазах они становятся чужими, а ты думаешь о собственном счастье!» — «Что правда, то правда, — обрывала она себя, прижимая ладони ко лбу, как прижимают к ушибленному месту. — Я обязана помирить их. Обязана быть доброй, как мне это ни тяжело».

Глава вторая

Мальчик переходил из рук в руки, и его пухлой свежей щечки трижды коснулись равнодушные губы. «Вот она, первая минута первой недели скукотищи, — подумал Филипп. — Какое отношение имеет ко мне это существо? Почему он здесь?»

— Ну как, мальчуган, — проговорил он вслух наигранно веселым тоном, — хорошо доехал? Пересаживался в Мотт?

— Раз он здесь, — подхватила Анриетта, фыркнув, — значит, он попал в нужный поезд. Сядь ко мне, Робер.

Элиана встала и заперла дверь, которую забыл закрыть за собой мальчик.

— Конечно, он мог ехать прямым поездом, — проговорила она, бросив укоризненный взгляд на сестру. — Вовсе не обязательно делать в Мотт пересадку. Но, по-моему, ребенку его лет как раз очень интересно сделать пересадку одному, без помощи взрослых. Очевидно, Филипп того же мнения, раз он его спросил…

— Ну-у, я-то спросил, чтобы вообще о чем-то спросить, — промямлил Филипп. — Я не умею с детьми разговаривать.

— Ты в первом классе ехал? — спросила Анриетта.

— Ну, конечно, в первом, — отозвалась Элиана.

— А где же твои вещи, где чемодан? — продолжала расспрашивать мать так, словно на ее вопросы ответил сам Робер.

— Дома есть все, что ему понадобится, — возразила старая дева. — К чему ребенку таскать с собой чемодан, только воров вводить в соблазн.

— Есть хочешь?

— Сейчас мы будем завтракать, — проговорил Филипп, хлопнув в ладоши с таким неестественно оживленным видом, что ему первому стало противно.

Робер, которому так и не удалось раскрыть рта, чтобы ответить хоть на один обращенный к нему вопрос, молча поплелся за взрослыми в столовую, где уже был накрыт завтрак, и сел между Элианой и Анриеттой. Как ни откидывал он своей по-мальчишески красной ручонкой темные шелковистые пряди волос, они все равно падали ему на глаза. Из-за длинных ресниц вокруг глаз лежали тени, что придавало его простодушной мордашке что-то кукольное. Равно как и губы, яркие, четко вырезанные; они казались нарисованными и странно противоречили выражению удивительной наивности, застывшей в глубине его огромных, робко глядевших на свет божий глаз. Всякий раз, чувствуя себя объектом внимания взрослых, он старался улыбнуться, только открывая краешек мелких зубов. Голубая форма сидела на нем нескладно, топорщилась горбом на груди, воротничок подпирал уши, а рукава не доходили до кистей рук. Это дитя, зачатое в минуту ненависти, было сама свежесть и ясность, такими бывают полевые цветы. Ущипнув его за щечку (пожалуй, больнее, чем следовало бы), Элиана поразилась нежности этой кожи, приводившей на память гладкие и плотные лепестки пиона.

— На кого же он все-таки похож? — спросила она, глядя на Робера.

— На отца, — живо откликнулась Анриетта.

— Нет уж, — недовольно отрезал Филипп. — Вот уж ничуть.

— А что, это было бы не так плохо, — необдуманно бросила Элиана.

Эти слова вырвались как крик души, но она сразу прикусила губу. На ее счастье, Робер повязал себе на шею салфетку, и это дало бедняжке подходящий повод переменить разговор.

— Нет, нет и нет, — проговорила она, срывая салфетку. — Здесь у нас салфетку кладут на колени и до конца не разворачивают. Смотри, детка, — добавила она, делая над собой усилие, чтобы говорить ласково, так как не любила этого ребенка, живой символ союза, который она старалась разрушить, но ее обезоружила прелесть Робера, и она даже вспыхнула, упрекнув себя за несдержанность. На круглые коленки, пестрые от свежих и давних царапин, она положила твердо накрахмаленную салфетку, блестевшую на сгибах. Робер вскинул на тетку влажные глаза и улыбнулся. Как только он попадал в общество этих трех взрослых особ, сердце у него начинало биться сильнее, тревога росла. От страха перехватывало горло, а вдруг он делает все не так, как надо. Никогда еще он не видал столько ножей и вилок. Какую взять? Однако это еще полбеды, страшнее было другое — он не понимал, что ему говорят. Когда папа смотрит на него, он или хмурится, или удивленно вскидывает брови; мама все время смеется, а почему — неизвестно, а тетя то наскакивает на него, то ласкает, и тоже непонятно почему. На всякий случай он улыбался и делал вид, что всем доволен. Но куда счастливее он чувствовал себя в коллеже, и сейчас ему до смерти захотелось очутиться в их огромной темной столовой и чтобы только одна-единственная оловянная вилка лежала рядом с оловянной же ложкой, которая честно служила и для супа и для компота.

— Да он немой, — заметил Филипп, — сколько времени мы сидим за столом, а он хоть бы слово сказал.

— Он тебя стесняется, — поспешила вмешаться Элиана, чувствуя, что сейчас начнутся слезы.

— А я не желаю, чтобы он стеснялся, — продолжал Филипп подчеркнуто мужественным голосом. — А ну-ка, молодой человек, подымите голову.

Лохматая головенка поднялась, и губы снова скривила улыбка.

«До чего же я гнусен, — подумал Филипп. — Нет, решительно, в душе каждого родителя сидит палач».

— Сейчас я задам вам один вопрос, подумайте над ним хорошенько, — продолжал он важным тоном. — От этого, мосье Клери, зависит ваше счастье. Только сначала выпейте для храбрости.

Робер отхлебнул из стакана, но не рассчитал глотка и поперхнулся, на глазах у него выступили слезы.

— Боже мой, Филипп, поосторожней с ним, — шепнула Элиана. — Ты же его совсем запугал.

— Вы, молодой человек, уже давно вступили в сознательный возраст. Следовательно, можете отвечать здраво. Что вы предпочитаете, цирк или кино?

— Цирк, цирк! — воскликнула Анриетта. — Все уже договорено. Антуанетта к двум часам поведет его в цирк Медрано. Там прекрасная программа.

— Значит, окончится в пять, — подсчитала Элиана. — Потом Антуанетта зайдет с ним в кондитерскую. А дома он будет играть у себя в спальне. До завтрашнего дня мы о нем не услышим, а завтра он целый день проведет у своей кузины.

— А вторник? — с опаской спросил Филипп.

— Во вторник Антуанетта выразила желание свезти его в Версаль. Они поедут на электричке, там и позавтракают. А насчет дальнейшего будет видно.

Слова Элианы, сумевшей так умно распорядиться днями каникул, были встречены восторженными похвалами присутствующих. В ответ Элиана мило улыбалась и не сразу приняла свое обычное выражение; бросив случайный взгляд в зеркало, висевшее напротив, она убедилась, что веселая мина молодит ее, по крайней мере, лет на десять. «А я еще совсем ничего, — подумала она, — особенно если свет сбоку. Самое главное — иметь веселый вид. Возраст человека измеряется степенью веселости взгляда. Хотя боюсь, что все мои морщины остались на месте», — цинично добавила она про себя. Она полуобернулась к Филиппу, стараясь, чтобы солнечный луч, золотивший ее поблекшую кожу, не соскользнул со щеки.

— Да, я совсем забыла сказать, тебе, Филипп, утром звонили. Некий господин Дидерик. Но тебя не было.

— Дидерик? А что ему от меня надо?

— Не знаю. Он хочет тебя видеть и после завтрака опять позвонит.

— По-моему, я где-то слыхал это имя.

— Очевидно, рассчитывает деньги занять, — высказала предположение Анриетта.

— Хочешь, я сама его приму, — предложила Элиана. — Скажу, что тебя нет. Если что-нибудь важное, он сможет зайти на днях.

Филипп чуть было не согласился, но, вовремя заметив насмешливое и даже слегка загадочное лицо жены, исподтишка наблюдавшей за ним, спохватился.

«Радуется, — подумал он. — Надеется, что я стушуюсь перед могущей быть неприятностью, как и перед всем прочим».

— Нет, не надо, — сказал он, швырнув нож на тарелку, и все присутствующие от неожиданности вздрогнули. — Я сам с ним побеседую. Если окажется нахалом, я его проучу.

— Уши надерешь? — спросила Анриетта.

Сжав челюсти, Филипп взглянул на жену. Элиана свирепо выкатила глаза и посмотрела на Анриетту, присоединившись в душе к безмолвному гневу зятя. А Анриетта, попав под обстрел двух пар блестевших от злости глаз, сначала улыбнулась, потом, не сдержавшись, захохотала самым непристойным образом, чуть не уткнувшись лицом в край стола. В ледяном молчании она дала волю своему неуместному веселью, она смеялась, вовсе не желая смеяться, смеялась без радости, и ей было стыдно, что не может остановиться; однако, боязнь показаться смешной пересилила, Анриетта затихла; она подумала, что похожа на сумасшедшего: его ведут на расстрел, а он вместо того, чтобы вопить, хохочет.

Элиана с похоронной миной протянула сестре вазу с фруктами и вытянула под столом ногу с намерением наступить ей на ногу и одновременно подмигнула, как бы говоря, что хватит, мол, смеяться. Но Робер помешал этому маневру: он сидел между матерью и теткой и болтал ногами; когда Элиана вытянула ногу, он ударил ее пониже икры, не сразу сообразил, что произошло, а сообразив, покраснел до ушей. Элиана едва не скривилась от боли, но удержалась, и эта маленькая трагедия прошла не замеченной. Филипп усердно чистил яблоко. Анриетта взяла было мандарин, но, повертев его в пальцах, положила обратно. В вазе лежал только один мандарин, и уже давно на него с вожделением поглядывал самый младший из сотрапезников; после недолгой душевной борьбы он сдался: видимо, желание пересилило стыд, красная ручонка потянулась к вазе, и мандарин увенчал собой холмик очисток, возвышавшийся на тарелке. Под нетерпеливым ногтем сползла кожица сначала с правого, потом с левого бочка, и прозрачная плоть мандарина, казалось, сбросила ее сама собой. Но тут острый и тонкий запах достиг ноздрей сидевшей в задумчивости Элианы; почуяв аромат, приведший ей на память школьные праздники, она машинально перевела взгляд на тарелку соседа и справедливой дланью конфисковала мандарин. Тут она снова увидела себя в зеркале и обозвала уродиной.

***

Уже подали кофе, когда лакей доложил, что пришел господин Дидерик.

Филипп потянулся было к кофейнику, но передумал и вышел из комнаты.

— Послушай, Элиана, — сказала Анриетта, вставая из-за стола. — Только быстро. Да или нет?

Элиана покачала головой:

— Пока еще нет. Я рассчитывала поговорить с ним после обеда, но ты вывела его из себя. Зря ты его так дразнишь.

— Верно, верно. Теперь он на меня злится. Но если ты попросишь, он согласится.

— Давай лучше подождем до завтра.

— Да что ты. Мне деньги нужны сегодня к вечеру.

— Ты же говорила, к завтрашнему вечеру.

— Видишь ли, я проходила мимо почты, и там было письмо от господина… — Она мотнула головой в сторону Робера, глядевшего в окно, и подмигнула сестре.

— Робер, пойди узнай, готова ли Антуанетта, — скомандовала Элиана, подталкивая мальчика к дверям. — Письмо от Тиссерана? — спросила она сестру, когда Робер вышел.

— Да. Оказалось все куда более срочно, чем я думала. Возьми прочти. Можешь пропустить три средние страницы, там сплошная лирика.

— Нет у меня ни времени, ни охоты наслаждаться его излияниями. Ну и почерк!

— Обещаешь попросить Филиппа?.

— Хорошо, хорошо.

— Прямо сейчас…

— Хорошо. Только дай я прочту.

Анриетта отошла, присела на ручку кресла, стоявшего у окна, и кинула взгляд на улицу. С самого утра валил снег, и сейчас, когда еще его не успели смести в сточную канаву, он лежал вдоль тротуара низеньким валиком. Сильно сутулясь и еле волоча ноги, брел какой-то старичок, до Анриетты доносилось шарканье подошв об асфальт тротуара. Анриетта нагнулась, вдруг заинтересовавшись этим ничем не примечательным зрелищем. Ее изящный профиль четко выделялся на фоне муслиновой занавески; очертания ноздрей и полуоткрытого рта еще хранили ребяческое жадное любопытство. На ней была голубая юбка, плотно облегавшая талию и бедра, а белый шелковый свитерок обтягивал грудь. Какую бы позу ни принимала эта хрупкая фигурка, в ней чувствовалось нетерпение и чисто физическая невозможность усидеть на месте. Скрестив ноги, она оперлась локтем о спинку кресла и отодвинула занавеску. Вдруг она вскочила, бросилась к Элиане, с трудом разбиравшей письмо.

— Какой голос был у того господина?

— Что, что? О чем это ты?

— Ну, у этого, что звонил утром, у Дидерика…

— Как можно голос описать? Голос как голос.

— Ну, голос, скажем, грузчика или… или голос человека светского.

— Голос вялый, пожалуй, действительно человек светский. Дай мне дочитать.

— А судя по голосу, сколько ему лет?

— Откуда же я знаю? Я тебе говорю, дай дочитать.

— Я так и знала, что ты тысячу лет читать будешь. Все делаешь до того обстоятельно…

Анриетта отошла в угол и встала перед книжным шкафом, положив ладонь на бедро и рассеянно скользя глазами по корешкам книг. Но долго она не выдержала.

— Сейчас вернусь, — бросила она, направляясь к дверям. — Прочтешь письмо, сожги.

— Куда ты?

Но Анриетта уже выскользнула из столовой и направилась в маленькую гостиную, смежную с кабинетом мужа. С минуту она прислушивалась к голосам, доносившимся оттуда, и сразу узнала низкий апатичный голос Филиппа. Впрочем, он больше молчал. Посетитель же, наоборот, говорил длиннейшими периодами, да еще распаивал слова. «Ну и болван!» — подумала Анриетта. Ей захотелось распахнуть дверь и взглянуть на гостя, только подходящего предлога не находилось. Говорил он тоном человека, который решил довести визит до конца, и Анриетта при мысли, как, должно быть, томится от скуки Филипп, не удержалась и фыркнула. Потом бесшумно прошлась раз-другой по огромному китайскому ковру, аккуратно обходя темно-голубые широкие пятна, разбросанные по бежевому полю.

Стены маленькой гостиной были обиты темно-голубым бархатом, так же как и кресла, стоявшие перед камином. В двух зеркалах, висевших друг против друга, отражалась, множась до бесконечности, эта почти пустая, однако нарядная комната. На каминной доске черного мрамора огромный букет сирени свободно разбросал свои ветки, клонившиеся под тяжестью гроздьев снежной белизны. Анриетта подошла, понюхала сирень, поежившись от щекотного прикосновения множества мелких цветочков, потом помешала кочергой в камине, разрушив пирамидку поленьев и напустив густого дыма… Тут, потеряв терпение, она подошла к двери и резким движением распахнула ее.

Первым ей бросилось в глаза незнакомое лицо, выразившее такое удивление, что даже рот говоривший позабыл закрыть. Визитер сидел спиной к свету, и Анриетте не удалось разглядеть его черты, но она отметила про себя, что мертвенно-бледная кожа как-то удивительно не сочетается с цветом волос, в которых случайный солнечный луч зажег рыжинку. В неестественно мощном развороте плеч было что-то искусственное, противоречившее характеру внешности их владельца; тут, конечно, не обошлось без портного, и Анриетта вывела из этого факта заключение о моральной сущности господина Дидерика.

А тот оправившись от смущения, важно поднялся с кресла и слегка растопырил локти, как бы желая показать даме свой тонкий стан. Филипп довольно хмуро представил их друг другу. Анриетта улыбнулась наигранно смущенно, а гость склонился перед ней с похоронной миной прекрасно воспитанного человека. Был он высокий, очевидно, ровесник Филиппа или чуть постарше. Раза два он как бы с трудом поворачивал к свету свой профиль, аристократический, удлиненный; он так и не оправился от первого удивления, но к нему примешивалась известная доля наглости, граничившая с изысканной вежливостью, — бросал какую-нибудь избитую фразу, но произносил ее таким сдержанным тоном, будто поверял вам невесть какую тайну. Просидев несколько минут в кабинете, Анриетта вышла, чтобы нахохотаться вдоволь. Она вихрем пронеслась через голубую гостиную, ворвалась в библиотеку и без сил упала на стул. Элиана даже подскочила от неожиданности.

— Все друзья Филиппа, — фыркнула Анриетта, — все на один покрой.

— Разве Дидерик друг Филиппа? — спросила Элиана.

— Ясно, по физиономии видно. Я вошла на минутку в кабинет и его видела. Бедняжка Филипп, у него какой-то особый талант — дураки летят к нему, как бабочки на огонь.

— Зачем ты так говоришь? Это же несправедливо.

— Ничего худого я про Филиппа и не сказала. Сказала только, что существует особая порода людей, которые почему-то ищут именно его общества, например, малоизвестные писатели, которые никогда известными не станут, или любители искусства, приобретающие одни только подделки. Хочешь, поспорим, что этот самый Дидерик выпустил томик стихов. Уж больно он элегантный и разочарованный.

— Ты хоть поняла, зачем он пришел?

— Разве через эти проклятые драпри услышишь? Филипп, по-моему, нарочно велел их повесить на дверь.

— Только бы денег не вздумал просить! Вряд ли это облегчит мою миссию.

— Что ты мелешь? Разве Филипп тебе хоть раз в жизни отказал?

— Вот потому, что он не умеет отказывать, мне особенно претит пользоваться его слабостью.

— Но зато ему будет приятно. И вдобавок ты сделаешь еще одно доброе дело. Позволишь мне успокоить «того несчастного Тиссерана, он, очевидно, места себе не находит от волнения. А где письмо?

— Сожгла. Никогда не оставляй на виду таких писем, Анриетта.

— Что же я, по-твоему, совсем сумасшедшая? А что ты скажешь о самом письме?

— Написано ловко.

— И все? Неужели оно тебя не тронуло?

— Конечно, нет. Ему срочно требуется семь тысяч франков, вот он и старается тебя разжалобить. Интересно, сколько раз и скольким женщинам он писал такие письма…

— Ты это нарочно говоришь, чтобы настроить меня против него, а сама воспользуешься этим и не скажешь Филиппу…

— Да нет же. Раз я обещала, с Филиппом я об этих деньгах поговорю, займу у него эту сумму под мои акции. Но, вспомни, уже третий раз я помогаю тебе выручать Тиссерана.

— Он же всегда отдавал нам долг.

— Отдавал, но понемножку, так что фактически деньги проходили без толку. Ну что можно купить на триста франков?

— Надеюсь все же, тебе приятнее спасти человеку жизнь, чем удачно спекулировать на бирже.

— Во-первых, я не спекулирую, а просто думаю о будущем. А во-вторых, пойми ты раз и навсегда, что Тиссеран никогда с собой не покончит.

— Я в этом не так уж уверена.

— Именно поэтому шантаж ему и удается.

— Какая ты жестокая, Элиана! Не забывай, что речь идет о человеке, которого я глубоко люблю.

— Еще одна причина не обращаться к тебе с подобными просьбами. Таким чувством, как любовь, в низких целях не пользуются.

— Подумай сама, ну у кого ему просить денег?

— Да у самого себя. Пусть заработает эти деньги, пусть трудится.

— Ты нарочно меня дразнишь. Речь идет о том, чтобы до четверга уплатить кредиторам!

— Ну хорошо, на сей раз мы его спасем, а через полгода повторится та же история.

— Через полгода он наверняка сумеет добиться лучшего положения.

Горький смех, бывший ответом на эти слова, сразу стих, как бы перерезанный пополам неожиданным появлением Филиппа.

— Ну что? — одновременно спросили обе женщины. — Кто это?

— Мой однокашник, я о нем, признаться, совсем забыл.

— А чего он хотел? — поинтересовалась Элиана.

— Ничего.

— Удивительно, — вставила Анриетта, — прийти с визитом после стольких лет…

— Да нет, нет, Фернан вовсе не плохой малый. Человек он, правда, холодный, во всяком случае, внешне холодный, но у него есть сердце. Вспоминал, как мы раньше с ним дружили. Кстати, он наговорил массу комплиментов в твой адрес, Анриетта.

— Очень мило с его стороны.

— Конечно, мило. Его отец связан с металлургической промышленностью, Фернан даже хотел меня заинтересовать одним очень перспективным делом, которое как раз сейчас затевает господин Дидерик-старший.

— Вот оно что, наконец-то, — бросила Анриетта.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что он приходил стрельнуть у тебя сто тысяч.

— Ничего он не собирался стрельнуть, как ты выражаешься. Просто сделал весьма туманный и деликатный намек на совместное капиталовложение, вот и все.

— А почему бы и нет? — вмешалась Элиана. — Что тут худого — поговорить о таких вещах? А вдруг это действительно очень перспективное дело, и глупо было бы им пренебречь.

— Ладно, приперли меня к стенке, — весело рассмеялась Анриетта. — А как по-твоему, он умный или нет? — добавила она с вероломным простодушием.

— Во всяком случае… человек серьезный.

— Сразу видно. Первый ученик в школе.

— Глубочайшее заблуждение. Напротив, самый плохой ученик и, между нами, как был, так и остался бездельником.

— Он наверняка печатается в тонких журналах.

— Почему ты так на него ополчилась? — тоже рассмеялся Филипп. — Чем он тебе не угодил? Нет, в журналах он не печатается ни в толстых, ни в тонких. Сам говорит, что у него нет никаких способностей.

— Чем же он тогда занимается?

— Он на дипломатической службе.

— Как это я сразу не догадалась! — воскликнула Анриетта. — Он же полирует себе ногти о посольские бювары.

И некоторое время разговор вертелся вокруг этой темы.

***

Поговорив немного с дамами, Филипп направился к себе в кабинет, он собрался написать кое-какие письма. Но когда он проходил через голубую гостиную, что-то привлекло его взгляд к зеркалу, полускрытому огромным букетом сирени. День клонился к закату, и он с трудом различил свое лицо, только на темно-синей радужке ярко и четко блестел черный зрачок.

«А вдруг это заметно?» — подумал он. Эта мысль удивила его, он сам даже не совсем понял подспудный ее смысл, она с силой вырвалась из глубины его существа, подобно голосу, внезапно вас окликнувшему. Как мог он задать себе такой идиотский вопрос? Лицо его будет хранить свою тайну долго-долго, пока сумеют молчать его уста. Неужели же пойти и заявить друзьям: «А знаете, я ничтожество, я слабый человек, я не умею бороться против жизни, и богатство постепенно добивает меня; у меня нет ни энергии, ни уверенности в своих силах, я не могу отказать людям, которые просят у меня денег, и в придачу, я боюсь, боюсь всем нутром, боюсь почти всех на свете». Сколько раз его подмывало произнести эту речь вслух. Пусть это будет во вред ему, зато полегчает тяжкий груз, давящий сердце. Нет, лучше уж держать при себе эти слова, готовые сорваться с губ. Рано или поздно узнается, что он всего-навсего жалкий, смешной человек. Жена уже знает.

Он резко отпрянул назад, словно желая вырваться из рамки зеркала, и повернул выключатель. На смену грустным мыслям пришла минутная радость — костюм изумительно ему шел. И никогда еще Филипп не видел себя таким красивым. Из-под черных бровей, ровно разлетавшихся к вискам, блестели синие глаза. Нежно, как у ребенка, розовела смуглая щека. Сдвинув пятки и расправив плечи, он встал навытяжку, как солдат. «Покрайней мере, — подумал он, — я хоть не урод и здоровье у меня отменное». Это могучее ладное тело он получил в наследство, как и все прочее; как отцовские капиталы, отцовскую осмотрительность, как отцовский культ порядка. Было это словно выигрыш, было неделимым, было ценным, но вопреки всему — ни на что не годным. Негодным потому, что ему не передалась та сила, которая легла в основу всех этих сокровищ. Наследство оказалось блефом. Даже какой-нибудь горбун в своей бакалейной лавчонке куда более достойно представляет собой человечество, нежели он, Филипп. Он с отвращением отвернулся от зеркала: смешно, особенно такому трусу, изображать из себя военного. Он показался себе персонажем комедии, который играет комическую роль, как роль трагическую.

Его подмывало разодрать эту бархатную обивку, сбросить на пол букет сирени. Именно здесь, в этом красиво обставленном доме, где все ласкает глаз, он ощущал, как где-то внутри просыпается, словно во внезапном озарении молний, дух мятежа. Однако он не осмелился тронуть бархат и сирень, предвидя упреки Элианы и насмешливый взгляд жены. Из библиотеки до него донеслись их голоса: очевидно, они считали, что он у себя в кабинете, и громко беседовали. Поначалу ему показалось, что они ссорятся, но нет, речь шла о чем-то, чего явно не одобряла Элиана. «Ты же мне обещала», — твердила Анриетта. «Да что обещала-то?» Ему невольно подумалось, что никакие их заботы не идут в сравнение с его. А они говорили, говорили о каких-то своих явно пустяковых делах. Он решил было подойти поближе, прижать ухо к двери, но спохватился и пожал плечами. «Мне-то что до всех их выдумок», — подумал он и прошел к себе в кабинет.

Глава третья

Мальчик стоял перед отцом, ворочая головенкой то вправо, то влево, синие глаза с черным ободком зорко следили за каждым движением Филиппа, словно искали на лице отца порицание за какой-то совершенный втайне проступок. Так всегда начинались каникулы. Филипп догадывался о переживаниях сына, но отнюдь не собирался помочь ему оправиться от смущения. Сидел он спиной к свету в глубоком кресле, ухватив сына за оба запястья, и ему чудилось, будто продолжается некое ритуальное действо. Ведь и его отец вел себя с ним точно так же и точно так же сжимал его запястья сильными своими руками. Правда, господин Клери-старший в таких случаях произносил две-три фразы суровым тоном, боясь проявить излишнюю мягкость. Читать в подражание отцу тем же сухим тоном нравоучения было, пожалуй, несколько смешно, и поэтому Филипп хранил молчание, так, по его мнению, получалось более внушительно.

— А он сильно изменился, — начала Элиана; она стояла, опершись локтями о спинку кресла, и тоже разглядывала Робера из-за плеча Филиппа. — С прошлого раза вырос, и вид у него прекрасный. По-моему, он даже чересчур румяный. (Она прищурила темные глаза.) А на кого же он все-таки похож?

— Во всяком случае, не на меня, — отозвался Филипп и, выбросив из своих рук кисти Робера, поднялся с энергическим видом, сделал шаг и в нерешительности остановился между креслом и окном.

— Уходишь? — спросила Элиана.

— Может быть, сам еще не знаю.

— Кухарка говорит, что в буфетной нет больше вина. Хочешь, я велю Эрнестине спуститься в погреб?

Филипп неопределенно покачал головой с такой миной, будто поглощавшие его мысли не позволяют ему ответить.

Оставшись наедине с Робером, Филипп искоса наблюдал за ним, расхаживая вдоль книжных шкафов со стеклянными дверцами. В присутствии сына он почему-то вел себя не так, как обычно. Он сам себе казался плохим актером, который, как ни старается, не может войти в роль отца. Случалось, правда, что, охваченный жалостью к этому ребенку, которого никто, по-видимому, не любит, он подходил к нему и с чувством неловкости целовал в щеку. Но сегодня он не знал, о чем говорить с сыном. Мальчик стоял у окна, упершись лбом в стекло, и смотрел на улицу, на прохожих с задумчиво-скучливым видом. Раза два-три Филипп тоже подходил к нему и бросал притворно любопытный взгляд в окно. Уголком глаза он видел, как розовая от волнения свежая мордашка поднималась к нему.

Вдруг Филипп отошел от окна и опустился перед камином и кресло. В глубине души он не любил сына, отданного пансионером в коллеж в часе езды от Парижа, но ему хотелось ласково с ним поболтать, провести ладонью по густым волосам с непокорно торчащими вихрами. Он охотно обратился бы к сынишке с нежными словами, если бы, конечно, такие пришли ему на ум, лишь бы исчезло беспокойное выражение этих синих глаз, где застыла тоска по школьному двору. Он представил себе, как Робер, разбуженный раньше обычного, несется из темного дортуара в холодную умывалку, потом бежит на вокзал вместе с не помнящими себя от радости товарищами, потом является к отцу, где его встречают равнодушные взгляды. Но сердце Филиппа давно изленилось и не способно было печалиться чужой печалью, да и приятно было думать, что одно лишь недовольное движение твоих бровей может испортить радость человеческому существу. Робер делал вид, что смотрит в окно, однако он жадно ловил каждый жест отца в надежде, что к тому вернется доброе расположение духа. Филипп узнавал себя, ребенка, в этих невинных, порядком уже забытых хитростях. Сильно ли похож на него сын? Физически не очень, хотя у него то же сложение, те же грубые лодыжки, те же широкие кисти рук, — наследство трех поколений предков, пахавших землю. А нравственно? Он окликнул Робера, усадил его рядом. Нет, эти смеющиеся глаза видели совсем иной мир, не его, Филиппа, мир. Никогда Филипп, даже мальчиком, не смотрел так прямо, так беззаботно, в таком полном неведении зла; с самых ранних лет он подозревал всех и вся в скрытом притворстве. Исподтишка наблюдал он за этой толстощекой мордашкой, желая обнаружить в линии бровей или в изгибе губ особое, пусть даже неуловимое, выражение, нечто скрытое, что сблизило бы его с этим чужаком..

Вдруг он услышал в коридоре шаги свояченицы и бросился к двери.

— Скажи Эрнестине, что я сам спущусь в погреб, пусть она принесет ключ и подсвечник.

***

Они замешкались в углу темного дворика, посреди которого старый черный платан простирал свои корявые ветви. Мальчик сжимал в красной ручонке медный подсвечник и следил взглядом за отцом. Филипп поднял глаза — по тускло-бесцветному небу ветер гнал клочья дыма, подымавшегося из труб. В воздухе пахло чуть сыростью тумана, чуть гарью, и, как всегда, при каждом вздохе эта смесь запахов приводила ему на память детство. К этому городскому, к этому зимнему аромату примешивалось звяканье колокольчика — по соседней улице проходил точильщик, предлагая сноп услуги. Негромкое это звяканье тоже навеяло на него воспоминания, и, прежде чем открыть дверь подвала, он переждал, чтобы точильщик прошел мимо.

Они спустились по лестнице. Робер упирался ладонью в холодную шершавую стену и шел, вытянув шею. Над его головой плясал огонек свечи. Лестница круто сворачивала вбок и уходила куда-то в потемки, и их не мог пробить слабенький дрожащий огонек.

— Иди, да иди же, — повторял Филипп на каждой ступеньке.

Он тяжело дышал от нетерпения и постукивал ключом по стене. Когда они спустились, мальчик поставил на пол свечу и плетеную металлическую корзинку, в которой носили бутылки. Перед ними шли под углом два узких коридора, откуда в лицо веяло ледяным мраком. Красное копьецо пламени клонилось из стороны в сторону, свет падал на утрамбованную землю. Сюда еще доходили городские шумы, но, смягченные расстоянием, они казались неразличимо одинаковыми. Только когда с грохотом проносилась машина, чудилось, будто ворчат сама земля.

— Слушай, малыш, — нарушил Филипп молчание, — вручаю тебе вот этот ключ. Твой дедушка не раз говорил мне, что ключ от сейфа, а равно и от винного погреба доверять прислуге не следует.

Мальчик слушал отцовские наставления, не спуская глаз с его ботинок; они были начищены до блеска, и на лакированных носах играли две красные точечки пламени. Видел он также четкую прямую складку суконных брюк и тревожно, но с уважением разглядывал эти ноги. В темноте над ним по-прежнему звучал голос отца, затем тускло блеснул большой ржавый ключ, врученный мальчугану.

— Третья дверь по этому коридору. Поверни ключ дважды и положи в корзину четыре бутылки. Я буду ждать тебя здесь.

Робер кивнул, сунул ключ в карман и нацепил корзину на руку, потом неуклюже нагнулся и поднял свечу, слабенький огонек чуть было не потух, но тут же разгорелся и, словно набравшись духу, добежал до зеленоватых камней свода.

Филипп смотрел вслед сыну, шагнувшему в темноту. Огонек мелькал то справа, то слева, но упорно двигался вперед. Вот осветилась первая дверь, через несколько секунд вторая, потом Филипп потерял сына из виду. Шум шагов, слившись со слабым гулом улицы, становился все глуше. Наконец он услышал скрежет ключа в замочной скважине, и сразу же откуда-то издалека донесся голос Робера:

— Ветер свечку задул.

Филипп отлично знал, что, как только откроется дверь, сквозняком непременно задует свечу. Пальцы его машинально вертели в кармане коробок спичек. «Испугался!..» — подумал он. Снова послышался голос, почти женский, как бы искавший Филиппа во мраке.

— Ты где? Где ты?

Филипп не отозвался, а голос становился все громче:

— У меня спичек нет, я ничего не вижу.

Тут Филиппа словно бросило к этому существу, чье сердце сжимал страх. Он громко крикнул:

— Я здесь, малыш, здесь!

И он зашагал по коридору на выручку сыну.

— Ты, должно быть, подумал, что я ушел? — спросил он, гладя Робера по голове (сейчас этот жест дался ему легко). — Неужели ты мог вообразить, что я оставлю тебя здесь, как в «каменном мешке»?

Мальчик улыбнулся и отрицательно мотнул головой. Свечу он держал на уровне глаз и смотрел на отца. Наступило молчание.

— Испугался, малыш?

Ресницы Робера дрогнули, взгляд застыл, отчего вдруг резко повзрослело это личико с нежной бархатистой кожей.

— Не испугался.

Филипп побагровел и быстро выпрямился, надеясь, что сын не заметит его волнения.

— Ну и чудесно, — проговорил он совсем другим тоном, — положи-ка в корзину четыре бутылки.

Заперев дверь, они стали медленно подыматься по лестнице. На этот раз впереди шел отец. Под тяжестью корзинки с вином Робер совсем согнулся на бок и чуть запыхался. На самой верхней ступеньке до них донесся далекий, с Сены, гудок буксирного судна, и оба остановились послушать.

Глава четвертая

Присутствие сына стало теперь окончательно невыносимым, и Филипп не чаял, когда же кончатся эти проклятые каникулы. Совершить открытую несправедливость он не мог по мягкости характера, а робость все еще мешала ему без уважительной причины мучить ни в чем не повинного ребенка, как бы ему того ни хотелось. Главное же, ему не хватало мужества, которое потребовалось бы для того, чтобы развеять создавшуюся о нем легенду, Жена, свояченица, даже друзья считали его человеком добрым. Не мог же он ни с того ни с сего поддаться дурным инстинктам, наброситься на сына только потому, что сын оказался храбрым, а сам Филипп нет. Никто бы его не понял, и известная склонность к логическому мышлению воспрещала поступать не так, как, по мнению других, он должен был бы поступить. Поэтому он относился к Роберу преувеличенно ласково и даже подарил ему, скрывая горькую улыбку, дорогую и сложную игрушку, призванную разом поучать и развлекать.

Впрочем, сейчас его грызли иные заботы. Последние две-три недели его вес неуклонно возрастал. И даже определенный режим не помогал. Один из его костюмов, самый старый, стал ему тесен, а воротнички так впивались в шею, что даже кровь приливала к голове. С чувством сурового осуждения и одновременно какой-то нежности он разглядывал свое отражение в трельяже и видел в профиль огорченную физиономию с прямым носом и округлившимся подбородком; сине-черный глаз искоса разглядывал линию смуглых щек и уголки губ, так глубоко врезавшиеся в эти щеки, что, казалось, по обе стороны рта лежат две ямочки. Хоть здесь-то, слава богу, особых перемен незаметно; верхняя часть лица хранила прежнюю чистоту линий, чуть пресноватую правильность черт, придававшую ему сходство с римскими патрициями, а если поднять голову повыше и держать ее прямо, то шея казалась даже тонкой. Зато в жилете ему трудно стало дышать, он заметил это уже с неделю назад, но не посмел признаться в этом даже самому себе. Что все его душевные тревоги по сравнению с таким унижением! Он сорвал с себя жилет и швырнул на пол. Нелепо сопоставлять моральные изъяны с явлениями чисто физического порядка. Пусть бы он был в двадцать раз трусливее, лишь бы сохранить себя в форме. И он бессильно опустился в изножье кровати, чтобы без помех обдумать эту новую беду. Кончилось тем, что он поднял жилет — жилету такого покроя и из такой ткани можно найти лучшее применение, чем валять его по полу, — но в душе Филипп поклялся никогда не надевать этого костюма.

Когда полчаса спустя он направился к себе в кабинет, его внимание привлек рояль, стоявший у окна в гостиной. Иногда на рояле играла жена. Да и сам Филипп, когда бывал дома один, не гнушался присесть на круглый табурет, обитый голубым бархатом, и довольно легко разбирал даже сложные вещи. Он поднял крышку, задумчиво пробежался по клавиатуре, и почти сразу же пальцы сами начали прелюдию Франка. Филипп остановился и снова начал играть. Как много говорил ему этот голос! Он даже вздохнул — так мрачно-успокоительно звучала музыка. Но как раз в эту минуту он увидел сына, хотя не заметил, когда тот вошел в комнату, и вздрогнул всем телом. А Робер сидел на полу в уголке у окна и при первых же звуках рояля подошел поближе к отцу — послушать.

Филиппу захотелось громко хлопнуть крышкой рояля и уйти из гостиной. Однако он сдержался и, принужденно улыбаясь, осторожно опустил крышку. То, что он громко вздыхал, потом вздрогнул при этом мальчике, было ему так же неприятно, как если бы он доверил постороннему свою тайну. Но в поднятых к нему глазах светился только восторг; лицо мальчика выражало неподдельную радость. Каким образом ребенка могла тронуть эта строгая музыка? Филипп вспомнил, что в возрасте Робера прикладывал ухо к роялю, когда его отец играл ту же самую прелюдию; чудесный шум наполнял голову, каждая нотка дрожала, отдавалась внутри, и аккорды грохотали, как гроза. Неожиданно для себя самого он положил руку на голову сына, приласкал его. Такой же порыв бросил бы его к маленькому Филиппу, если бы силою раздвоения личности тот чудом возник перед ним, и так же счастливо улыбался, смотрел бы с таким же упоением. Странно, даже мучительно было обнаружить вдруг самого себя в этом ребенке. Он нагнулся, тронул губами всклокоченные, пахнувшие душистым мылом волосы и вдруг в неудержимом порыве, над которым сам был не властен, прижал сына к груди и стал наугад покрывать его лицо безумными поцелуями, словно никак не мог утолить голод.

***

Вторую половину этого дня жена и свояченица Филиппа провели по-разному. Первой вышла из дому Элиана и направилась в церковь Сен-Пьер де Шано, где и задержалась ненадолго. Эту церковь Элиана считала скучноватой, ей даже совсем здесь не нравилось, но все-таки это было хоть какое-то прибежище от самой себя, от улицы. Именно улица с ее шумами, происшествиями, бессмысленной суетой была в ее глазах как бы упрощенным образом внешнего мира, и поэтому приятно было прикрыть за собой обитую кожей низенькую дверь, как-то особенно снисходительно скрипевшую всеми своими петлями. В нефе не было никого. Только в уголке какой-то нищий старик, подтащив стул к калориферу, потихоньку дремал. Элиана, перебирая четки, прошла мимо него на цыпочках. Она присела в полумраке перед главным алтарем, машинально пересчитала свечи, мерцавшие в металлическом паникадиле, и направилась к выходу. Пробило три. Вслушиваясь в негромкий, печальный, надтреснутый звон, она на прощанье обвела глазами церковь, как бы желая измерить всю заключенную в ней скуку, потом решительно переступила порог и очутилась на улице. Ее словно по лицу ударил шум бульвара, но сейчас ей милее были даже эти крики, эти возгласы, чем дремотное спокойствие богомольцев. Поразмыслив, она решила, что любит жизнь со всеми ее ошибками, поражениями. И внезапно ее охватило отвращение к тому негативному совершенству, которого требовала от нее совесть. Вот она дожила до тридцати двух лет и всю свою молодость воздерживалась от зла. Не причинять другому горя, не мешать никому, в случае надобности отступиться; эти заповеди с детства въелись ей в душу, она добровольно держалась в тени, научилась обуздывать биение сердца, ни на что не надеяться. А теперь все это стало ей мукой. Повинуясь внутреннему голосу, приказывавшему ей: «Отступись!», она, думалось ей, как раз и прозевала свое счастье, и поделом. Одиннадцать лет назад она могла бы выйти за Филиппа. Анриетта никогда его не любила. Вполне можно было бы с помощью несложной дипломатии и упорства обратить эту любовь, которую не разделяла Анриетта, на другую сестру, правда, не такую хорошенькую. В те времена Элиана была молодая, свеженькая, с прекрасной кожей; глаза ее не уступали другим в блеске, в глубине, в переменчивом мерцании зрачков; да и сходство с сестрой сыграло бы ей добрую службу. Без особого труда удалось бы убедить Филиппа, что он влюблен именно в нее, Элиану. По какому такому закону ей заказано было увлечь этого нерешительного юнца? По какому? Да по тому, что упрямо твердила ей в глубинах сердца слепая совесть: «Ты совершаешь низкий поступок. Ты можешь пристроить сестру, а сама же вредишь ей. Филипп тебя не любит, не хочет тебя. Отдай его Анриетте».

И она повиновалась, задушив ярость. Будь она верующая, она принесла бы эту победу над своей волей, как жертву всевышнему, возможно, не без тайного расчета получить награду в том мире, где возмещают добродетель. Но теперь, спустя одиннадцать лет, Элиана, бредя по тротуару вдоль маленькой площади, спрашивала себя, что выиграла она, так жестоко искалечив свою жизнь. Стала ли она лучше, принуждая себя чуть ли не с детства творить добро? А главное, создана ли она для добра? Быть может, существуют такие души, в которых от природы заложена тяга ко злу, и поэтому они идут на его зов с таким же невинным простодушьем, с каким послушницы дают монашеский обет. Мысль эта смутила ее. Элиана обернула в сторону церкви бледное лицо, как бы надеясь взять храм божий в свидетели, что такие мерзости не ее удел.

После долгого раздумья над всеми этими вопросами, все больше запутываясь и так и не разобравшись в себе, она стала мысленно сочинять любовное письмо Филиппу и решила купить ему новое портмоне взамен того, которое он потерял.

Анриетта вышла из дому через полчаса после Элианы, взяла такси и велела отвезти себя в центр. Уйму времени заняла беготня по магазинам, и совсем незаметно, даже при ее нетерпении, наступили сумерки. Зажглись фонари. Однако оставалось еще время, и, после недолгого колебания, Анриетта поднялась на второй этаж «Чайного салона» — это заведение давно уже интриговало ее, но она там еще никогда не была. Усевшись за столик, у окна, она совсем новыми глазами оглядела площадь Мадлен, косо лежавшую внизу. Знакомая до последней черточки площадь в этом ракурсе предстала перед ней совсем в ином виде, стала какой-то другой.

Анриетта перевела взгляд на макушки платанов, черным кольцом опоясывавших площадь. Сколько раз она проходила между первым с краю и вторым деревом, боясь из суеверия изменить маршрут, ведущий прямо к счастью! А люди шли, даже не подозревая о существовании этого невидимого пути, пересекали его, другие вступали на него, делали несколько шагов, и она с тревогой спрашивала себя, знают ли они, что сейчас надо свернуть влево, но они шагали себе вперед, а если случайно попадали в нужное русло, беспечно сворачивали в сторону, не понимая, что единственно правильная дорожка пролегает между вот этими двумя деревьями… В прогалах между крышами уже угасал свет, небо из серого становилось лиловым. Осветились витрины магазинов, погружая верхние этажи в сгущавшийся мрак. Сквозь прищуренные ресницы Анриетта видела всю гамму уличных огней, — розоватый отблеск фонарей, жесткое и резкое сверкание витрин, и все вместе они сливались в блестящую мерцающую завесу, прикрывая массивный темный силуэт церкви. Наступал час тьмы. Только на бронзовом куполе церкви еще упорствовали последние лучи; тень размывала очертания предметов, оставалось лишь это огромное ядовито-зеленое пятно, и глаз уже отказывался понимать, откуда наплывал этот зыбкий сказочный покров, царивший в темноте над кафе, банками, кинематографами.

Зрелище это так поглотило Анриетту, что она не сразу ответила на обращенный к ней вопрос: она заказала чашку чая, но допить не успела. Через пять минут наступал тот час… Она бегом спустилась с лестницы и снова очутилась на улице. Пробираясь между автомобилями, скользя между прохожими, она шла по тайной своей дорожке, несуществующие границы которой твердо запечатлелись в мозгу, и она мысленно обращалась к встречным: «Вот вы правильно идете, а вы нет, вот вы вовремя спохватились, а вот вы совсем с него свернули».


Она не вошла, а ворвалась в тесную прихожую. Он стоял у дверей и схватил ее в объятия.

— Что с тобой?

— Шла от Мадлен пешком, вернее — бежала…

— Ну зачем ты? Почему не взяла такси? Сейчас так скользко, ты могла упасть.

Он крепче прижал ее к себе, чтобы хоть немного отогреть. Разве лишь на голову он был выше ее, а узкие покатые плечи, короткое жадное дыхание выдавали в нем горожанина, человека болезненного. Только на скулах играли розовые пятна, но даже румянец не делал молодым это лицо с впалыми, уже изрезанными морщинками щеками; печать сухости отметила все черты, даже короткий нос с резко обрисованными ноздрями, тонкогубый рот; лихорадочное возбуждение оживляло его глаза, придавая им жесткий, почти металлический отлив. Властный его взгляд был устремлен куда-то выше головы Анриетты, к дверям, в которые она только что вошла, потом опустился на маленькую фигурку, старавшуюся отдышаться у него на груди.

— Я так волновался, — продолжал он. — Вечно боюсь какой-нибудь беды, какого-нибудь несчастного случая. Чего это мы здесь стоим? Пойди погрейся.

Обвив ее талию рукой, поддерживая ее на каждом шагу, он провел гостью через тесную прихожую, где три стула с резными медальонами на спинках, обитые гранатовым плюшем, стояли в ряд у деревянной коричневой панели. Комната, куда они вошли, тоже не поражала богатством; слишком низкий потолок, единственный источник света — бра справа от каминного зеркала, в камине тлели брикеты угля, из экономии предусмотрительно присыпанные золой. Рыже-лиловый квадратный ковер, лежавший посреди комнаты, прикрывал щербатый паркет. По обе стороны камина два кресла крашеного дерева ждали посетителя, который, зябко поеживаясь, сразу же усаживался на репсовое сиденье. Огромная фотография, изображавшая Канале-Гранде в Венеции, висела над длинным дубовым столом, завершая убранство этой гостиной, которая, при желании, могла служить также и столовой.

— Голова болит, — сказала Анриетта. — Дай мне аспирину.

Он нахмурил брови, хотел что-то сказать, но удержался и вышел из комнаты. Анриетта слышала, как он возится в кухне. Она подошла к окну и посмотрела вниз на маленький темный дворик; только боязнь рассердить Виктора помешала ей закрыть ставни и спустить занавески из выцветшего кретона; ночная темень входила в комнату через оконное стекло, через тюлевые гардины с такой же легкостью, как проходил сюда дневной свет, и настенное бра не справлялось с ледяным мерцанием сумерек. Но Виктор раз и навсегда запретил Анриетте трогать окна или мебель: у него была настоящая мания все делать для нее самому. Она подошла к камину, протянула к огню руки. Каминная решетка напомнила ей квартиру отца, где она провела детство и юность; словно бы воочию увидела она гардины из марокена в библиотеке, зеленые коленкоровые переплеты книг, потрепанный портфель, который старик учитель со вздохом швырял на сосновый письменный стол. Здесь, у Тиссерана, она снова проникалась той прежней атмосферой. Возможно, именно поэтому она привязалась к Виктору. Она и представить себе не могла его, как только в этой комнате с низким потолком, под которым так странно отдавались голоса, у этой огромной выцветшей фотографии с пожелтевшими краями. И хотя она ненавидела бедность, было в ней что-то притягательное для Анриетты. Выпадали дни, когда она чувствовала себя уютно только в квартире Виктора, где витал запах нищеты, в обществе этого человека с лицом неудачника. Но тут снова она услышала, как в кухне он хлопает дверцами шкафа, ищет пакетик с аспирином, вечно куда-то заваливавшийся, услышала шаркание его ночных туфель о плиты пола. Иногда эти звуки раздражали ее, а иногда, как, например, сегодня, напротив, действовали умиротворяюще, словно бы очерчивая вокруг нее некий магический круг, куда не было доступа ее обычной жизни. Вот уже два года, как она приходила сюда каждую неделю. Ее не слишком стесняла яростная и ревнивая страсть Виктора; она знала, что он выслеживает ее на улицах, уверенный, что она ему изменяет, так как мысли не допускал, чтобы такая красивая женщина могла довольствоваться любовником-бедняком; но Анриетта не сердилась, единственно в чем она упрекала Виктора, так это в том, что у него вечно влажные руки и что в постели он требователен до грубости. Разумеется, ему сладко было ее унижать: так мстил он за богатство Анриетты, за все воображаемые ее измены. Поэтому-то, чтобы не портить своему любовнику этих невинных, в сущности, радостей, она не говорила ему, что тоже знала такую же злую бедность, что назло всему любит эту бедность и все равно никогда не привыкнет к мысли о теперешнем своем богатстве. А обо всем прочем она разрешала ему думать все, что угодно, и, зная, что ей не поверят, скрывала свой разрыв с мужем от этого мелкого банковского служащего, который видел в Филиппе счастливого соперника.

— На, — сказал он, входя в гостиную. И протянул Анриетте стакан с водой, который она проглотила залпом. — Хочешь прилечь? — добавил он.

Анриетта, все еще держа в руке стакан, огляделась.

— А где?

— Я протопил спальню.

Она покачала головой и поставила стакан на камин. В присутствии этого человечка, который жадно следил за каждой переменой ее лица, Анриетта из щепетильности предпочитала умалчивать о многом, лишь бы не оскорбить его тщеславия, тесно переплетенного с любовью. Она испытывала глубочайшую жалость к этому человеку, который не сумел внушить ей любовь. Он осторожно взял ее руку в свои и усадил в кресло.

А ведь вовсе не он, а она сама пошла за ним в тот день, когда время особенно наваливалось на нее и когда особенно томит безделье. На тесной улочке какой-то незнакомец обернулся, поглядел на нее, и Анриетту поразило выражение его глаз, в них горело беспокойное и злое желание. В первую минуту он показался ей до того противным, что она повернула обратно и вошла в первый попавшийся магазин переждать, когда он уйдет прочь, но никак не могла изгнать из памяти этой бледной нахмуренной физиономии. Минуты шли, она мяла в пальцах купон шелковой ткани, как вдруг ее буквально вынесло из магазина — так ей захотелось узнать, куда исчез ее преследователь. Она припомнила, что пальто на нем было поношенное, галстук черный, и удивилась тому, что память удержала такие подробности. Она с трудом продиралась сквозь толпу, не замечая, что ее толкают. Когда же наконец она дошла до того места, где на нее оглянулся незнакомец, его там не оказалось. Тоска и ярость сжали сердце Анриетты. Теперь ей во что бы то ни стало требовалось поговорить с ним или хотя бы только увидеть. Для быстроты она сошла с тротуара на мостовую. И скоро обнаружила его, узнав по мешковатому пальто, а главное, по походке — порывистой и боязливой одновременно.

Подобно тому как многих женщин властно завораживает богатство, так завораживала ее бедность. Будь она сама бедна, она, возможно, отнеслась бы с презрением к этому человеку, но теперь, живя в роскоши, испытывала к нему сложное чувство восхищения и любопытства. Она ускорила шаги и обогнала его. Самым трудным оказалось заставить незнакомца заговорить — внешность Анриетты явно его смущала: слишком уж она казалась элегантной; надо было дать ему время освоиться с мыслью о том, что на его долю выпала неслыханная удача. Она повернула обратно, и на сей раз он пошел за ней.

Все получилось так странно, что Анриетте чудилось, будто она действует, как сомнамбула. Взгляд незнакомца пугал ее; всякий раз, оборачиваясь, она встречала его взгляд, взгляд вора. Быть может, он не ожидал, что все случится так стремительно, но теперь уже ей расхотелось, чтобы он за ней шел. Она кружила по улицам, но безуспешно — он не отставал. Проходя мимо дома, стоявшего в стороне от других, она юркнула под арку. Он нагнал ее, улыбнулся. «Я здесь живу», — сказал он.

Она стояла, прижавшись к створке ворот. По ту сторону была улица с привычными своими шумами, гулом голосов, светом, а под этой аркой, в этой сырости и полумраке начинался совершенно другой мир. Незнакомец повторил ту же фразу без улыбки, бросил ее уже совсем иным тоном. Нет, он вовсе не сказал: «Я здесь живу», — как это она могла забыть? — он сказал: «Здесь моя обитель». Она что-то пробормотала в ответ, и они стали подыматься. Ковра на лестнице не было; с замиранием сердца она слышала, как сзади стучат по деревянным ступенькам его ботинки.

С этого дня жизнь ее обрела некую видимость равновесия. Теперь она — полубедная, полубогатая — считала себя чуть ли не счастливой. Хотя она не любила Виктора, она привыкла к нему, к его страсти, в равных дозах состоящей из затаенной злобы и зависти, влечения и нежности. Он ненавидел ее богатство, ее кольца, ее мужа, который каждый день ест досыта и не имеет долгов. А она, напротив, обожала эту бедность, эту убогую квартиренку, даже денежные его затруднения умиляли ее, и она старалась принимать их близко к сердцу. Раза два-три Анриетта выручала его, боясь, что, если он вовремя не уплатит за квартиру, хозяин откажет ему, но выручала расчетливо, ровно на требуемую сумму. Когда проклятый денежный вопрос бывал улажен, она и думать забывала, что он живет в холоде, питается кое-как. Конечно, она скорбела о его судьбе, бывало, даже плакала у него на груди, гордясь своими слезами, и плакала вполне искренно, однако воздерживалась давать Тиссерану более крупные суммы, опасаясь пробудить в нем тягу к ненавистной ей роскоши, — а вдруг он вздумает заказать себе дорогой костюм или возьмет, скажем, и оклеит гостиную новыми обоями, вместо этих цвета мочи. Только тут, между этих стен, оклеенных облезлыми обоями, жизнь становилась подлинной. И сама Анриетта превращалась в бедную мещаночку, мерзла, потому что экономили уголь, вот это-то единственное и было настоящим. А ненастоящим были долгие часы в доме Филиппа, бок о бок с этим фиктивным мужем, в великолепной квартире, где каждая твоя прихоть исполняется раньше, чем ты успеешь о ней подумать, только вот одного там нет — чувства, что ты живешь. Она искала подлинного совсем так, как другие уходят в мечту с ее выдуманным раем.

— Мне холодно, — проговорила она.

Он схватил ее за руку и уставился ей в лицо с выражением беспокойным и злым.

— Анриетта, да что это с тобой сегодня? Ты думаешь не обо мне.

— Напротив, думаю только о тебе, о твоих неприятностях…

— Не будем об этом.

Анриетта подсела к камину и поворошила еще красную золу. Она знала, что завтра угля уже не будет. Во-первых, камин в гостиной растопили пораньше в надежде хоть немного прогреть сырую комнату, где при дыхании изо рта вырывался пар. А во-вторых, в спальне Виктора тоже тлела небольшая кучка брикетов в таком же маленьком камине, как и здесь Огонь, заботливо разожженный с утра, будет поддерживать более или менее ровную температуру в спальне, куда до ночи никто и не заглянет; всеми благами тепла воспользуется только кресло, обитое кретоном, кренившийся набок зеркальный шкаф да железная кровать с двумя подушками, придававшими ей вид супружеского ложа. Потому что уж слишком поздно, а она непременно должна уйти без пяти шесть. Получалось забавно, она даже улыбнулась про себя.

— Ты наверняка считаешь, что я бессердечная, раз я смеюсь, когда мне надо уходить, — проговорила она.

Он опустился на колени и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я ничего не считаю, в чем бы ты ни пыталась меня убедить, — пробормотал он. — Пойми, я только о тебе думаю. Когда ты уходишь, я начинаю корить себя за то, что смел дуться, говорить жестокие слова. За то, что не сумел воспользоваться твоим присутствием, быть счастливым, когда ты здесь.

— Я смеялась просто потому, что мне приятно быть у тебя, Виктор. А вернусь домой, и все опять станет ужасно мрачно!

— Нет, правда? Значит, ты меня любишь?

Ей хотелось ответить, что этот вопрос не имеет никакого значения, но она вовремя удержалась. Все равно бедняга Виктор ничего не поймет. Стоя все в той же позе, он положил голову к ней на колени, как бы в избытке признательности; и тут только она со страхом заметила, что Виктор лысеет; она отдернула руку, так и не погладив эту злосчастную голову. Ее любовник стареет. Ну, а она? Она глядела куда-то поверх этого коленопреклоненного человека, и лицо ее исказила гримаса ужаса. Она гонялась за подлинным, силком ввела это подлинное в свою жизнь, пыталась заменить свой нелепый брак этой мерзкой связью и преуспела; подлинность попалась в ловушку. Чуть нагнувшись, Анриетта рассматривала маленькую тонзуру, первое напоминание о будущей плеши. Внезапно на смену недавнему отвращению пришла безграничная жалость. Сколько еще придется страдать этому тщеславному человеку…

Обеспокоенный ее молчанием, Виктор резко поднял голову.

— Что с тобой? Почему ты молчишь?

— Да так, задумалась.

Но запрокинутое растерянное лицо вопрошало: она ласково прижала его веки кончиками пальцев. Только что она разыгрывала из себя мещаночку, а теперь внутренний голос твердил ей: «Через час ты вернешься в свою прекрасную квартиру, будешь есть с дорогого фарфора, спать под шелковым балдахином», — и радость ее сразу померкла. Но пока за эти пять минут она успеет еще побыть настоящей мещаночкой; в этой холодной и темной комнате сидели сейчас двое — унылая жена и озабоченный муж, настоящая жена, связавшая свою судьбу, повенчанная с этим уродцем, чьи поцелуи вызывали и ней дрожь отвращения. Она зарыдала.

— Я такая несчастная… я… я…

Виктор в испуге вскочил с колен, обнял ее.

— Да что с тобой? Ты что-то от меня скрываешь.

— Нет, не скрываю. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, я достану денег.

— И из-за этого ты плачешь, Анриетта?

Он даже затрепетал всем телом от волнения, сжал ее в объятиях с такой силой, что ей стало трудно дышать.

— Пусти, пусти меня, ты меня задушишь (она вытерла слезы). Слушай, сестра обещала мне помочь. Возможно, даже сегодня вечером, — по крайней мере, я надеюсь, что сегодня, — я сумею послать тебе нужную сумму.

— Какая ты добрая, ты даже не знаешь…

— Не благодари меня, Виктор. Нет, я эгоистка, у меня нет ни настоящих забот, ни настоящих потребностей…

Она не договорила, испугалась, что не сумеет вовремя удержаться, скажет ему, что она тоже была бедная, но ей стыдно было ему в этом признаться; пусть уж лучше считает ее капризной, чувственно привязанной к нему, тогда как на самом деле она с отвращением ждала его близости. В жизни не найти ей нужных слов, чтобы объяснить этому несчастному Виктору, что она смотрит на него только сквозь призму его нищеты. Она словно захмелела, и то, что минутой раньше отвращало, вдруг обрело притягательную силу, и она сама бросилась к нему в объятия.

***

А Филипп посвятил эти послеобеденные часы деловым встречам. Он решил дойти пешком до площади Мадлен через Тюильри и здесь замешкался, хотя холодный ветер до боли резал лицо. Он буквально раздирался между желанием поскорее закончить этот нудный день и непреодолимым отвращением к предстоящим делам. Дойдя до бронзового льва, он поднялся по ступенькам и обернулся бросить прощальный взгляд на это огромное, свободное и счастливое пространство, которое приходилось покидать. Ему припомнилось, как в детстве он брел этими же садами в лицей, где ему предстояло просидеть взаперти целую неделю, и как его, мальчишку, охватывала грусть, грусть, не отступавшая до самого вечера. Но тогда он был, — при этой мысли Филипп досадливо поморщился, — был, что называется, гордостью лицея, уверенным в себе и в своем будущем, проникнутым сознанием собственной значимости, что было весьма кстати при его скорее сентиментальном нраве. А сейчас… лучше уж думать о чем-нибудь другом. Он вполголоса скомандовал себе «вперед» и зашагал по улице Риволи.

Через несколько минут он был уже на площади Мадлен, а оттуда он темной улочкой, выходящей на бульвар, с математической точностью, которой наделены обманутые мужья, прошел перед домом Виктора полминутой раньше, чем туда проскользнула Анриетта. Побродив по картинной галерее и сделав небольшой крюк, он прибыл к месту назначения как раз в тот момент, когда стенные часы в стиле ампир, стоявшие в вестибюле зеленого мрамора, пробили половину пятого. Всякий раз, когда он слышал их невыразительный тоненький бой, ему неизменно приходила на ум дурацкая фраза, которую ему, ребенку, твердила нянька, видя, что он не желает делать скучные уроки: «Зато потом будет легче». «Зато потом будет легче», — подумал он, сам того не желая, и рассердился на себя за это чисто механическое повторение нянькиного афоризма. И, отдав лакею шляпу, он добавил, как на сцене, в сторону: «Если бы хоть какая-нибудь польза от этого была, как уверяла дура нянька». Толкнув дверь, обитую клеенкой оливкового цвета, он вошел в зал заседаний.

Подавляющая пышность зала, олицетворявшая в глазах Филиппа вкус его отца, не оставляла тем не менее сомнений, что смета расходов была определена заранее. Старик Клери и впрямь лично руководил убранством этого особняка, где раз в месяц собирались восемь членов административного совета крупного горнопромышленного предприятия. В течение сорока трех лет, вопреки помехам военного времени, дела шли сами собой заведенным порядком по той простой причине, что при любых обстоятельствах люди хотят жить зимой в тепле. Так что смерть старика-хлопотуна ничего, в сущности, не изменила. В кресло, до сих пор еще хранившее отпечаток тяжелого тела старика, отдававшего все свои силы работе, беспечно опустился бездельник, и никто даже не заметил разницы. Однако Клери-старший считал себя незаменимым, в отличие от Клери-сына, который отлично понимал, что никакой пользы делу не приносит.

Филипп пожал руки собравшимся, и, если судить по кисло-сладкой реплике одного из восьмерых, они ждали только его, чтобы открыть заседание, ибо эти господа являлись за пятнадцать, двадцать минут до начала и косо смотрели на то, что называли промеж себя опозданиями господина Клери-младшего или Клери-сына («младшего», когда требовалось упрекнуть сына за то, что он не достиг еще шестидесяти — грех непростительный, «сына», когда речь шла просто о том, чтобы напомнить о превосходстве покойного).

«Значит, получается так, — думал Филипп, утонувший в глубоком кресле, — с одной стороны — молодость, с другой — старость. Непредубежденный посетитель увидел бы и еще кое-что: новые идеи, пыл и будущее в одном лагере, а в Другом традиционные ошибки, старческая неповоротливость. А на самом-то деле я чувствую себя таким же усталым, как и председатель. Мы всем скопом идем ко дну».

Еще месяц назад Филипп с ужасом прогнал бы подобные мысли, но сегодня принял их с величайшим спокойствием. Бывали минуты, как, скажем, сейчас, когда он с каким-то странным и отчасти мрачным удовольствием видел себя в подлинном свете. После той ночи на берегу Сены что-то в нем умерло; он знал это. Даже имя Филипп уже никак не вязалось с человеком, известным ему раньше. Разумеется, жизнь не любительница молниеносных перемен. Внезапно обнаруживаешь, что ты уже не тот, хотя перемены совершаются незаметно, в течение многих лет. Со вздохом Филипп спросил себя, в какой именно момент, в какую секунду начались эти перемены. Когда его окликнула та женщина?.. Нет, много, много раньше, когда он дрожащими руками хватался за повод лошади… Возможно, даже еще раньше. Он не забыл и не забудет своих детских страхов, страха перед отцом, этого почти сверхъестесхвенного страха, и до сих пор дающего себя знать. Всякий раз, когда в этом зале он брал слово, внутренний, одному Филиппу слышный, голос приказывал ему замолчать. Поэтому, излагая перед присутствующими те или иные соображения, он мямлил, менялся в лице, багровел от стыда, чувствуя на себе презрительные взгляды друзей покойного отца. Сердце начинало биться быстрее, словно надвигалась опасность. Догадывались ли они об этом? Знают ли? И если этот вопрос выводил его из себя, то сегодня впервые в жизни он спокойно подумал: «А как же иначе? Конечно, знают, знают, что я их боюсь».

Он поднял глаза к монументальному камину красного мрамора, похожего цветом на сырое мясо. Висевшее наклонно над камином зеркало в массивной раме отражало зал, длинный стол, покрытый зеленой материей, плешивые головы членов административного совета. Поискав глазами свое отражение, он увидел бледное лицо, и ему захотелось заговорщицки подмигнуть этому отражению, как соучастнику. Позади, в простенке между окнами, затянутыми тяжелыми занавесями лилового бархата, вымученно улыбался портрет основателя акционерного общества работы Бонна. Люстра разливала по залу погребальный свет, не достигавший до слишком высокого и казавшегося поэтому темным потолка.

Впрочем, сейчас Филиппу и незачем было говорить. Старейшина читал вслух какую-то бумагу. Время от времени он бросал злобно-беспокойный взгляд на входную дверь, теребя край кашне в черно-серую клетку, накинутого на плечи. Казалось, годы высосали из этого огромного тела весь жир до последней капли, и осталась только дряблая желтая оболочка, свисавшая фестонами под подбородком и морщившаяся на кистях рук, усыпанных коричневыми крапушками. Бледно-голубые глаза, не потерявшие юношеской твердости и жесткости, бегали слева направо между красноватыми веками; отсутствие передних зубов сильно вредило ясности дикции. Однако комического впечатления это не производило, более того, было совершенно неважно, разборчиво он читает или нет, ибо торжественность обстановки, мертвенный и резкий свет люстры и даже этот бесцветный голос, переходивший в бормотание к концу каждой фразы, как бы составляли одно целое, странное целое, когда из всех его составных частей мало-помалу испаряется все человеческое. И сам старик превращался в чародея, погружавшего всех и вся в магический сон. В зале стояла удушающая жара, от скуки тянуло ко сну. Филипп боялся прикрыть глаза и, борясь против искушения, уставился на люстру, вернее, на ее отражение в зеркале; люстра то блистала, как нетронутая глыба льда под лучами солнца, то сама казалась черным солнцем, вращающимся среди бесчисленных искр. То и дело Филипп проводил ладонью по глазам и незаметно вытирал капельки пота, выступавшие на висках. Сидевший с ним рядом рыжеватый с проседью могучий старик, тоже, видимо, заскучав, старался поставить стоймя на толстом волосатом пальце разрезательный нож, но стоило ему кашлянуть отрывисто и хрипло, брюхо вздрагивало — и нож падал на стол. Повторялось это с такой регулярностью, что Филипп невольно заинтересовался этими манипуляциями и стал внимательно следить за раскачиванием тоненькой черепаховой пластинки; ножик подрагивал, как стрелка весов, и казалось, колеблется, не зная в какую сторону упасть. Под властью сонной одури Филипп готов был счесть самый обыкновенный ножик за некое живое существо, повинующееся своим загадочным предначертаниям. Что-то смутное в нем самом отвечало этому нелепому качанию. Поэтому каждый раз, когда ножик падал, Филипп болезненно вздрагивал, будто чудом удержался у края бездны… Наконец он не вытерпел и нагнулся к соседу попросить у него этот проклятый нож, но не смог. Слова, которые он собирался произнести, застряли в горле. Тихонько откинувшись назад, он уперся затылком в спинку, украшенную резным гербом. Уголки губ тронула улыбка, горькая, печальная улыбка, и в ту же минуту краска вдруг залила его лицо. Спать расхотелось. И Филипп стал слушать чтение, которому, видно, не будет конца. Иной раз среди этого неразборчивого бормотания внезапно вырывалось название города или реки, вызывая в памяти пейзажи Севера. Выброшенная из шахт порода лежала под выцветшим дождливым небом огромными коническими горами, внутри которых медленно тлел огонь; трава и кустарник пускали корни в эту черную теплую почву и покрывали склоны терриконов, порой подбираясь к самой вершине, к дымящемуся кратеру. А подальше, сгрудившись у ствола шахты, богатыри-шахтеры степенно ждали спуска в преисподнюю угля, и похожи они были на черных богов, которых там внизу подстерегает вся ярость огня. Разыгравшееся воображение нарисовало Филиппу новую картину: каждый раз, когда докладчик упоминал ту или иную шахту, в зал заседания входили шахтеры, поодиночке, попарно. Они уважительно приоткрывали дверь, с минуту медлили у порога, ослепленные светом люстры, кладущей яркие пятна на их блестящие от угольной пыли торсы. Они стояли, приоткрыв рот, жались к самому темному уголку зала, их смущение росло по мере того, как росло их число.

Наступила тишина, и Филипп опомнился. Старейшина закончил чтение. В огромном зеркале огни люстры складывались сейчас в чудовищный букет зелено-розовых лучей. Вокруг длинного стола стоял неясный шепот, предшествующий серьезным разговорам.

Труднее всего для Филиппа было переступить через эту минуту. И так как он еще ни разу с тех пор, как сел в отцовское кресло, не принимал участия в деловых спорах, именно сейчас Клери-сыну давали особенно жестоко почувствовать его никчемность. Поначалу, правда, еще спрашивали его мнения, спрашивали с почтительной иронией, но, видя, как он смущается и мнется, в конце концов оставили в покое. Теперь, когда ему случалось кашлянуть или заскрипеть креслом, на него устремлялись удивленные взгляды, как бы лишь затем, чтобы удостовериться, что он еще здесь.

Сегодня вечером ему хотелось вступить в единоборство с этими людьми, хотелось утвердить себя в их глазах, бросить какую-нибудь приличествующую случаю фразу. Неужели так уж трудно схватить на лету несколько слов и в нужный момент повторить их, умело переиначив. Надо попытаться.

Разговор сейчас шел о статистических данных, и один из членов совета, отмечая что-то на листке бумаги, методично сравнивал какие-то цифры. То был худенький, низенький выхоленный старичок, казалось, весь состоявший из манжет, воротничка и крахмального пластрона. В конце каждого чересчур затянувшегося периода он снимал пенсне в черепаховой оправе, протягивал его воображаемому оппоненту и потом снова водружал на свой мясистый нос с лоснящейся хрящеватой горбинкой. Когда же оратор в последний раз взмахнул своими манжетами и швырнул пенсне на стол в знак окончания речи, Филипп вдруг сообразил, что ничего ровно не понял.

Более внимательно он стал прислушиваться к выступлению следующего оратора. Годы почему-то пощадили это мясистое дрябловатое лицо, повернутое к Филиппу в профиль; и впрямь морщины не пробороздили этих румяных щек, а в очертании влажных губ сохранилось даже что-то ребяческое. Синие глазки поблескивали из-под тяжелых век, а огромное брюхо, казалось, находится и непрерывном борении со столом, стараясь оттолкнуть его от себя. От оратора исходил крепчайший запах одеколона. Говорил он с наигранной напористостью, в расчете скрыть довольно-таки расплывчатые мысли. Филипп следил за ним с минуту, стараясь составить в уме хотя бы несколько связанных между собою фраз, долженствующих выразить и его мнение, но мысли растекались.

В голову лезло все что угодно, никакого отношения к происходящему здесь не имеющее: то он вспоминал слова няньки, то журнал, который ему подсунула Элиана, то тот вечер, когда прогуливался вдоль Сены. Сотни розово-зеленых бликов уже играют в зеркале черных вод, а он томится здесь в удобном кресле. На берегу реки начинается загадочное снование, которому суждено кончиться лишь с зарей. Люди, которых не увидишь днем, вылезают из своих тайников и бесшумно скользят вдоль облезлых стен; засунув руки в карманы, они пробираются между кучами песка, между пустыми дремлющими рядышком шаландами. Иногда кто-нибудь остановится, оглядится и негромко свистнет — зовет кого-то. Бродяги, надвинув каскетки на глаза, с открытым ртом дремлют под деревьями; женщины в лохмотьях вздрагивают от любого шума и подымают к прохожим свои лица отравительниц. Над рекой сгущается терпкий унылый запах.

Вдруг Филипп опомнился. Слово взял его сосед, тот самый, рыжеватый; для начала он злобно прокашлялся, затем схватил разрезательный нож и внимательно оглядел его со всех сторон. Только после всех этих манипуляций он заговорил, не подымая глаз; жирные руки без остановки передвигали с места на место карандаш, ручку, разложенные на столе листки бумаги. На этом круглом одутловатом лице особенно заметны были пухлые чувственные губы и маленький, загнутый наподобие клюва нос. Он произнес еще несколько фраз, громоподобно откашлялся, дернул себя за лиловую мочку плоского большого уха и умолк.

В эту минуту Филиппу почудилось, будто его обступает тьма, и он вытер вспотевшие ладони о шершавую ткань, покрывавшую стол. Его охватило неистовое желание тоже заговорить, наконец-то заговорить, потому что он должен говорить, чтобы доказать свое существование в глазах этих людей. Ему казалось, что присутствующие поглядывают в его сторону, как бы побуждая прервать молчание. Только два каких-то господина на другом конце стола продолжали вполголоса спор; но вот и они утихли и откинулись на спинки кресел. Почему они все замолчали?

Люстра в зеркале померкла; вокруг каждого ее маленького огонька стоял теперь пепельный нимб. Только с трудом Филипп различал портрет основателя фирмы в простенке между лиловых бархатных гардин. Его прошиб горячий пот, сорочка прилипла к груди и бокам. Тщетно старался он разглядеть в зеркале свое лицо, перед глазами плыл непонятный туман. Пальцы судорожно сжимали край стола, как бы надеясь почерпнуть силы у твердого прочного дерева.

Вдруг он поднялся и открыл рот. С губ его полились слова; остолбенев от изумления, он слышал, как звучат они в тишине.

***

За ужином Элиана и Анриетта сидели притихшие, а Робер, который провел целый день с горничной в Сен-Клу, клевал носом, зато Филипп был в прекрасном расположении духа.

— А у меня для вас новость, — заявил он к концу обеда.

— Какая новость? — воскликнули одновременно сестры.

Филипп неторопливо налил себе вина, потом извинился и потянулся наливать жене и свояченице.

— Нет, нет, — запротестовали обе разом, очнувшись от полудремоты, — сначала новость!

Он снисходительно посмеялся, как настоящий глава семьи, потом вдруг увидел себя со стороны и ужаснулся нелепости роли, которую взялся играть.

— Ну так вот, — проговорил он совсем иным тоном, — я выхожу из Общества.

— Филипп! — крикнула Элиана. — Но это же немыслимо…

— То есть как так немыслимо?

— Ты отдаешь свои акции?

— Да, и за кругленькую сумму.

— Значит, ты не будешь ходить каждый месяц на совет? — спросила Анриетта.

— Филипп, — продолжала Элиана, — как ты мог принять такое важное решение, не обдумав его сначала со всех сторон?

— А откуда ты взяла, что я не обдумал?

— Ты нам даже ни слова не сказал.

— С чего это я буду с вами советоваться?

— Не злись, Филипп. Уверена, что все это еще только в проекте. Возможно, в конце концов, это вполне разумно. Ну, расскажи нам, как все произошло.

— Вовсе это не проект, все было закончено уже сегодня в шесть часов. Да, да, ровно в шесть я взял слово и объявил моим коллегам, что я намерен продать свои акции.

— А они что?

— Поторопились согласиться, причем с огромным восторгом, и председатель заверил меня, что мне выплатят в виде компенсации весьма значительную сумму.

«Вот оно, начало разорения, — подумала Элиана. — Если я когда-нибудь выйду за Филиппа, то выйду за бедняка. Тогда уж никто не сможет заподозрить меня в корыстных расчетах».

— С огромным восторгом… — повторила она вслух. — Не это хотела я услышать, бедняжка Филипп.

— Не понимаю, почему ты так мрачно смотришь на вещи? — вмешалась Анриетта. — Общество ужасно богатое, и Филипп согласится только на самые выгодные условия, верно, Филипп?

— Уж как-нибудь.

— Но ведь все дело в том, — продолжала Элиана, — что вместо доходов, в известном смысле неистощимых, ты очутишься владельцем крупного состояния, все это так, но оно иссякнет.

— Не забывай, что я владелец нескольких доходных домов.

— Знаю, знаю. Квартирная плата понижается и будет в дальнейшем еще понижаться. К тому же цены на квартиры были установлены еще до войны, значит, они попросту смехотворны, и тут уж ничего поделать нельзя.

«Будем жить в маленькой темной квартирке, — думала она. — Две спальни, гостиная, столовая… Да что там, столовая в случае надобности может служить гостиной, как у папы. Ну и ладно!»

Она представила себя в роли хозяйки дома, принимающей визиты, в комнате, где на стенах висят тарелки, и глубоко вздохнула.

— Как ты, ей-богу, любишь обескураживать людей, — продолжал Филипп. — Ты даже не знаешь, какую сумму я получу, а уже твердишь, что все пропало. Да возьми ты в толк, что я получу несколько миллионов.

— Ой! — воскликнула Анриетта, ослепленная грандиозностью суммы.

И впервые в жизни она с восхищением посмотрела на мужа.

Элиана покачала головой.

— Надолго ли хватит этих твоих миллионов?

«Анриетта, — продолжала она внутренний монолог, — никогда Анриетта не помирится с нищетой, куда нас непременно вторгнет этот болван. Впрочем, болван — это уж чересчур, ну не болван, а мечтатель, ведь Филипп настоящий мечтатель. Если разлад между Филиппом и Анриеттой приведет к окончательному разрыву… (Как тебе не стыдно, гадкая ты женщина!) Анриетта за одиннадцать лет привыкла к довольству, привыкла к легкой жизни, она ни за что не согласится пойти на лишения, я-то ее знаю. Итак, я выйду за мечтателя, хотя мне всегда претили мечтатели, но я его не выбирала, я его люблю, и все».

Когда подали десерт, наступило молчание. Но как только лакей вышел из комнаты, Элиана проговорила почти спокойно:

— А какие причины ты привел этим господам?

— Никаких. Да они и не спрашивали.

У старой девы даже слезы на глазах выступили — так наивно прозвучали эти слова.

— Но разреши нам спросить, почему ты вышел из дела? Учти, что до сих пор ты об этом даже словом не обмолвился.

— Мне собрания осточертели.

— И это все?

— И это больше, чем достаточно, — воскликнул он и жестом человека энергичного ударил по столу кулаком. — И потом, это не моя стихия. Я не создан для дел, я рожден писателем, художником…

Он замолк, устыдившись собственных слов.

«Дитя, — подумала Элиана. — Анриетта легко добьется развода. Впрочем, и она тоже совсем еще девчонка. Надо ей помочь. Подыщу ей партию. Да, да, прекрасную партию, чтобы заменить Филиппа».

— Ты плачешь, Элиана? — шепотом спросила Анриетта.

— Ты что, с ума сошла? Отстань от меня, — в тон ей ответила Элиана.

Ужин окончился в полном молчании.

Глава пятая

Элиана дождалась, когда ее зять удалился к себе в спальню, и направилась к Анриетте. С минуту она постояла в длинном коридоре, любуясь японскими эстампами, развешанными на стенах. Голубые и красные рыбы напоминали ей счастливые дни, куда счастливее сегодняшнего. Сколько раз она проходила этим коридором, призывая в свидетели своего счастья эти прелестные картинки, но нынче вечером совесть ее была неспокойна, как бы предупреждая от ложного шага. Ей захотелось пойти поговорить с Филиппом, сказать ему через дверь: «Слушай, Филипп, возьми обратно чек, я тебе соврала. Мне деньги не нужны. Нужны Анриетте». Затем подсунула бы чек под дверь и заснула бы со спокойной душой. Вот сумасшедшая! Ведь пришлось бы объяснять Филиппу, на что Анриетте понадобились эти семь тысяч, громоздить одну ложь на другую, да вряд ли Филипп ей поверит. Нет, голос совести совершенно справедливо твердил, что она сделала ложный шаг и в первую очередь погрешила против благоразумия. Ну зачем ей мешаться в дела сестры и помогать Анриетте в ее некрасивых проделках? Рано или поздно Филиппу все станет известно. Он узнает, что давал деньги любовнику жены через нее, Элиану. С каким лицом она, лицемерка, предстанет тогда перед ним.

После короткой внутренней борьбы, доставившей ей даже удовольствие сложностью проблемы, вынесенной на суд совести, Элиана решительно распахнула дверь в спальню сестры.

Небольшую комнату освещала только одна лампа на секретере, вдоль стены, занимая почти всю ее, стояла широкая кровать красного дерева под оранжевыми шелковыми занавесками. Элиана обвела глазами всю эту мебель, которую сама выбирала к замужеству Анриетта в магазине на набережной Вольтера, и покачала головой, припомнив свои тогдашние маленькие радости. При свете лампы красное дерево, со своими прожилками, издали напоминало оттенками панцирь черепахи. Туалетный столик с колонками, стоявший у камина, блестел, как агат.

Обивка стен и обюссоновский ковер заглушали шум шагов и голоса. С улицы сюда не доходило ни звука. Царившая здесь тишина была какой-то совсем особенной, такая вообще-то бывает только далеко от больших городов; даже не в том было дело, что за порог комнаты не переступали звуки, глубокая тишина шла изнутри, и сердце ощущало ее раньше, чем слух. Пришедшему с улицы человеку начинало казаться, будто среди этих стен жизнь звучит тоном ниже.

Анриетта рылась в огромном шкафу и, увидев на пороге сестру, захлопнула дверцу. Она плотнее закуталась в небесно-голубой пеньюар и резко обернулась.

— Ну? — бросила она вполголоса.

Элиана знаком показала, что хочет сначала сесть, и устроилась перед камином, на низеньком стуле с выгнутой спинкой. Под тревожным взглядом сестры она сразу утратила все свое мужество и невольно отвела глаза.

— Боюсь, что тебе придется обойтись без этих денег, — одним духом выпалила она.

Положив ладони на колени, Элиана потупилась, боясь показать сестре свое измученное лицо. Она ничуть не удивилась бы, если бы Анриетта набросилась на нее с бранью, и радостно выслушала бы самые жестокие упреки, но она услышала только глубокий вздох, окончательно ее добивший. «Бедная девочка… Она так на меня рассчитывает, — подумала Элиана, — хоть бы отдать ей этот чек!»

— Предположим, что Тиссеран не был бы с тобой знаком, он ведь выкрутился бы как-нибудь, — наконец проговорила она, взяв руку Анриетты, стоявшей перед ней, и во внезапном порыве нежности прижалась губами к этой тоненькой ручке со слегка загнутыми кончиками пальцев. А над своей склоненной головой она услышала слабый голосок Анриетты:

— Достань мне денег, Элиана.

— Не могу, я же сказала…

Краска стыда за эту ложь залила ей лицо. Она машинально притянула к себе подол небесно-голубого пеньюара и провела ногтем по шву. Тут против ее воли с губ сорвались слова;

— Ты так привязана к этому человеку?

— Конечно.

— Больше, чем… к Филиппу, даже вначале?

— Гораздо больше.

Элиана выпустила руку сестры и пригнулась еще ниже к коленям.

— Но ведь Филипп что-то для тебя все-таки значит?

Слова эти Элиана произнесла чуть слышно, словно обращалась к огню, бившему ей в лицо.

Анриетта взглянула на хрупкую фигурку сестры, обтянутую черным платьем, на это плечо, упиравшееся ей в колено.

— Что ты сказала, не слышу…

— Да так, пустяки.

Черноволосая, коротко остриженная головка склонилась еще ниже, открыв плохо подбритый затылок. Наступило молчание.

— А ты не могла бы достать мне денег не у Филиппа?

— Слушай, детка, своих бумаг я не трону. Это слишком неблагоразумно.

— Может, тебе кто из друзей даст эту сумму в долг?

— Не думаю. Да я совсем сна лишусь.

— Но, в конце концов, Филипп вполне мог дать тебе семь тысяч франков. Подумаешь, семь тысяч! Он же богатый, очень, очень богатый. Он сам сказал нам, что скоро у него будет масса денег.

— По-моему, он уже жалеет, что вышел из дела.

— Ты с ним вечером говорила?

— Нет, но вид у него ужасно мрачный.

— И он отказал тебе, не дал денег?

Элиана прижалась щекой к колену сестры, словно хотела спрятаться. В глазах ее застыло отчаяние.

— Отказал, — пробормотала она.

— Просто поразительно, — проговорила Анриетта. — Отказать тебе в чем-то, тебе… Ну что же мне делать, Элиана, скажи? Пойми, мне необходимы эти деньги.

— Попроси сама у Филиппа.

— Ты что, смеешься надо мной? Он же начнет допытываться, зачем да почему.

— А может, и не начнет.

— Я не желаю рисковать. Мне и так трудно с ним разговаривать.

Сердце Элианы забилось.

— Ничего не понимаю, — произнесла она. — Значит, ты его совсем не любишь?

— Просто я о нем никогда не думаю.

— А он?

— Что он? Странный вопрос! Откуда я-то знаю! Он даже никогда на меня не взглянет.

— А когда он с тобой наедине…

— Он никогда со мной наедине не бывает, ты же сама знаешь.

— Ну, а ночью?.. — пробормотала Элиана.

И в густой тишине спальни она услышала откуда-то сверху голос сестры, протянувшей с удивлением:

— Ночью…

Элиана нагнулась еще ниже, обеими руками обвила белоснежные ноги сестры и застыла в позе молящейся.

— Зачем только я заговорила об этом… — смиренно прошептала она.

— Ночью он никогда ко мне не приходит, — наконец проговорила Анриетта. — После рождения Робера…

Вот уж долгие годы, как Элиана сама все знала, недаром бродила она ночами по дому, по коридорам, недаром бодрствовала, пока все спят. Но природная стыдливость мешала ей расспрашивать или хотя бы обходным путем добиваться признания сестры. Она со страхом думала, что придется пользоваться известными словами, выражениями, к которым еще требуется привыкнуть, да и гордость не позволяла признаться младшей сестре, молодой, красивой, а главное — женщине, что сама она до сих пор еще девушка. Уж лучше ни о чем не говорить и жить так, словно многое не происходит вообще. А если подчас ее одолевали муки, то она утешала себя тем, что во всяких муках, даже в ее, есть что-то благородное. Но с тех пор, как Анриетта призналась, что изменяет мужу, Элиана обнаружила в себе страшные перемены. И сейчас, сидя скорчившись у ног сестры, она чувствовала, что способна на подлость, на соучастье в подлости. Прежде чем произнести это чреватое смыслом, это таинственное слово «ночь», она склонилась еще ниже, словно старалась спрятаться, все ближе придвигаясь к пламени камина, а лицо ее улыбалось… «Скверная, дурная женщина, — думала она. — Ну что, довольна? Воображаю, какая ты уродина сейчас при этом-то огне».

Глубоко вздохнув, Элиана выпрямилась и подняла на сестру глаза. Обе обменялись долгим взглядом.

— С самого рождения… А я… я и не знала. Миленькая ты моя, Анриетта.

Щеки ее пылали. Анриетта улыбнулась.

— Ну от этого, знаешь, я не особенно страдаю. Я никогда Филиппа не любила.

В глазах Элианы зажглась радость.

— И это моя вина, — пробормотала она, отводя глаза. — Я настаивала на твоем замужестве. Прости меня.

— Ты совсем с ума сошла, Элиана. Я же тебе говорю, что я вовсе не страдаю. Иногда, правда, бывают неприятности, вот, например, сейчас, я и думать боюсь, как там несчастный Тиссеран. А все остальное пустяки.

Помолчав немного, она провела кончиками пальцев по волосам сестры.

— Достанешь мне деньги, Элиана? Достанешь, а?

Снова наступило молчание, потом Элиана резким движением схватила руку сестры и сжала ее изо всех сил.

— Есть у меня деньги, вот, вот они, смотри…

И она протянула Анриетте чек.

— Я тебе соврала, — продолжала она скороговоркой, с пылающим лицом. — Филипп без звука дал мне деньги. А потом меня взяло раскаяние, ведь он такой великодушный, такой… такой добрый. Он так мне доверяет и тебе, конечно, тоже… Ему даже в голову прийти не может, что ты ему изменяешь. Нет, я это тебе не в упрек говорю.

— Надеюсь, что не в упрек, — сказала Анриетта, принимая из рук сестры листок бумаги. — А какое, в сущности, имеет он право требовать от меня верности?

— Но, Анриетта, твой муж…

— Филипп мне не муж.

Кровь снова прихлынула к щекам Элианы. Что-то грязное незаметно просочилось в ее жизнь, и ей почудилось, будто слова сестры прозвучали неслыханно грубо. Увидев ее растерянное лицо, Анриетта фыркнула:

— Бедняжка, чего это ты так расстроилась? Тебя совесть мучает? И долго будет мучить?

— Пойми, Анриетта, какую, в сущности, роль ты навязала мне во всей этой истории. Я злоупотребляю доверием Филиппа, поощряю твою ложь…

— Замолчи. И пусти меня к себе на колени. Ты сама не понимаешь, как я сейчас счастлива благодаря тебе. Наконец-то я буду спокойно спать. Сейчас же напишу бедняжке Тиссерану.

Она поцеловала нахмуренное лицо сестры, обвила руками ее шею.

— Мне следовало бы на тебя рассердиться, зачем ты меня так долго мучила, — продолжала она, прижимаясь к Элиане, — но я ужасно счастлива. В такие вот минуты, знаешь, о чем я думаю?

— Откуда же мне знать?

— О нашей квартире на улице Монж.

— Что за чушь!

— Да, да. Пусть она темная, пусть мрачная, а я ее вижу, и я счастлива.

— Однако там ты выглядела не особенно счастливой.

— Как знать! Помнишь угол в столовой, солнце заглядывало туда только в три часа и то лишь летом. А помнишь красный ковер, у него еще край вечно загибался, каких только тяжестей мы на него ни клали, даже двухкилограммовую гирю, а он все торчал. Помнишь?

— Помню.

— А знаешь, сколько я там простояла на этом самом краю ковра. Смотрела на плетение основы в том месте, где ковер протерся, и видела то пейзаж какой-нибудь, то человеческий профиль. Солнце грело мне ноги, а я ловила его отсветы на чулках, на стареньких, потрескавшихся туфлях. В двенадцать лет, в шестнадцать, даже в восемнадцать я, бывало, стою там, не двигаясь, минут десять и все думаю: «Не смей двигаться с места. Все хорошо, я счастлива». По-твоему, глупо?

— Да нет, что же тут глупого, детка.

— И даже наши стулья в столовой, уродливые стулья с перекладиной, помнишь?

— Вспоминаю о них с отвращением.

— А я вот их обожала, знала наперечет все их завитушки, помню даже, что по обе стороны спинки были шарики с какими-то пупочками, потом шли ложбинки, вроде как на колонне, а сиденья были обтянуты кожей, и на ней был орнамент в стиле Генриха Второго.

— А ты, случайно, не рехнулась, Анриетта?

— Я так и знала, что ты будешь смеяться. Ничего ты не понимаешь. Зря я с тобой заговорила.

— Слушай, Анриетта, я, напротив, очень хочу тебя понять. Но, согласись, не так-то легко представить себе, что в такой вот комнате, прелестно обставленной, среди красивой мебели ты тоскуешь о потертом ковре, о стульях, пригодных разве что для консьержки.

— В иные дни я эту комнату ненавижу.

— А я-то старалась ее получше обставить.

— Прости меня, Элиана, но, видишь ли, я просто не умею хорошо объяснить. Ты правильно говоришь, на улице Монж я счастливой не была. Это верно. Я смеялась, я всегда смеюсь, но я страдала от нашей бедности. Стыдилась ее. Стыдилась своей спальни, розового туалетного столика, железной кровати, даже ковра в столовой, но только изредка… когда приходили гости.

— И я тоже, господи боже мой! Особенно когда приходили гости…

— Так вот, а сейчас, сейчас, как бы получше сказать, чтобы ты поняла! Ну, словом, меня тянет к тем вещам, и я готова отделаться от всей этой прекрасной мебели, до того я их жалею.

— Бог знает что ты мелешь, девочка!

— Да нет, верно. Я больше не могу. Вот, например, здешние потолки…

— При чем здесь потолки?..

— Разве ты не заметила, какие они высокие?

— Самые обыкновенные.

— Нет, очень высокие, слишком высокие, чересчур высокие. До ужаса высокие. А мне нравятся, Элиана, низкие потолки, как в той нашей квартире.

— Но почему же, почему?

— Сама не знаю. Только мне кажется, что под низким потолком и люди и вещи на своем месте, на своем настоящем месте. Я выросла под низкими потолками, и, когда мне было шестнадцать, я влезала на стул и доставала рукой до потолка в столовой. В те времена я мечтала о том, как стану богатой.

Но Элиана слушала сестру уже в пол-уха. Долгие годы она видела в сестре только маленькую девочку. Всего несколько минут назад перед ней была взрослая женщина, а теперь Анриетта снова превратилась в девочку, лопочущую что-то глупенькое.

«Она совсем дитя, впрочем, и Филипп тоже, — думала она. — Какая нелепая была мысль соединить их. Однако казалось, она ему нравится. Могла ли я даже представить себе, что через год он от нее отдалится. У тебя просто нет нюха, дочь моя. Тебе следовало бы не тушеваться, а занять место этой малышки, которая вовсе и не хотела Филиппа, не сумела его удержать. Ничего, придет еще твой час. Что-нибудь да случится».

Она думала свою думу, покачивая головой с таким видом, будто слушает сестру, а сама смотрела на огонь, бросавший последние отблески. Прошло несколько минут, наступившая тишина прервала ход ее мысли; тут только она заметила, что Анриетта заснула.

***

А Анриетте снилось, будто лежит она в комнате с низким потолком. В спальне темно и свежо, а кровать ее стоит так, что видна открытая дверь и окно с хлопающей на ветру ставней. У стены из больших глиняных горшков торчат отростки лимонного дерева, и среди темных, почти черных листьев поблескивают плоды. В соседней комнате кто-то окунает в воду веник, потом стряхивает его на плитки пола с таким яростным шумом, что даже сотрясается воздух, и это похоже на чье-то шумное одышливое дыхание. А с улицы доносятся крики, смех, отдельные слова на каком-то иностранном языке. Ей чудится, будто во дворе раздаются чьи-то шаги, она приподнимается на локте, слегка раздвигает муслиновые занавески, которыми задрапирована кровать, но никого не видно.

Она снова откидывается на подушки, и ей снится, будто она ужасно счастливая. Около кровати стоит какой-то человек, лицо его желто-песочного цвета; время от времени он порывается уйти, тогда она хватает его за руку, и он отвечает улыбкой. Тут он становится на колени, и она чувствует на своем животе тяжесть головы, перекатывающейся из стороны в сторону. Вдруг она просыпается и видит, что в комнате с низким потолком нет никого, кроме нее. По-прежнему негромко стучит ставня, и по-прежнему открыта дверь, потому что у косяка поставили деревянное кресло. Она прислушивается. Ей кажется, будто кто-то вошел, но нет. Совсем стемнело. В соседней комнате сейчас тихо, и даже уличные шумы отошли, удалились. Она уже не счастлива, напротив, ей тревожно, ей слишком жарко. Резким движением она отдергивает муслиновые занавески, хочет крикнуть… и просыпается по-настоящему.

Заснула она, очевидно, уже давно и проспала все это время в кресле с поджатыми ногами, вероятно, Элиана усадила ее, прежде чем уйти к себе. Даже в том, что экран был аккуратно пододвинут к камину, чувствовалась предусмотрительная рука Элианы, но Анриетта ничуть не была ей благодарна за эти заботы. «А чек, — подумала она, с трудом разлепляя покрасневшие от сна веки, — куда она чек сунула?» Кончик чека торчал из-под подставки прелестной карселевской лампы, и она быстро схватила его. Одна часть ее существа еще не окончательно проснулась и тщетно стремилась снова погрузиться в сон, но пальцы уже держали кусочек бумаги, но глаза уже бегали по строчкам. Вновь жизнь, жизнь с своими неприятностями, со всеми своими цифрами, с жестокостью и алчностью, которые Анриетта знала за собой. Ей даже показалось, что во сне она гораздо лучше, чем на самом деле, и притязания у нее куда скромнее, а невзгоды и разочарования делают ее достойной сочувствия, но стоит ей проснуться, и она каким-то непонятным образом вновь превращается в ту эгоистичную, капризную дамочку, что, поджав губы, хмуро смотрит на себя, растрепанную, в зеркало.

Анриетта пожала плечами, снова пригляделась к своему отражению, отвела от зеркала сердитые глаза и зябко повела плечами. Стоит потухнуть камину, и сразу становится холодно. Однако, прежде чем лечь в постель, она решила написать Тиссерану, не столько для того, чтобы его успокоить, как для того, чтобы успокоить себя. Она уже начинала побаиваться этого человека и его все более и более настойчивых требований денег; и если он никогда не затрагивал таких вопросов при встрече, то отыгрывался в письмах, где с вульгарной многоречивостью выкладывал все то, чего не смел сказать в лицо. Ей вдруг вспомнилось, что недаром в их первую встречу, когда он пошел за ней, она приняла его за вора. Первое время тех денег, что она ежемесячно получала от мужа, вроде бы хватало на нужды любовника, но внезапно Тиссеран словно с цепи сорвался и требовал теперь огромных сумм, которые ей удавалось выманить у Филиппа с помощью Элианы. Анриетта подсела к секретеру и наспех нацарапала на листке бумаги:

«Дорогой Виктор, посылаю семь тысяч франков, которые я Вам обещала».

Дописав фразу, она в раздумье обвела заканчивавшую послание точку, обвела еще раз, и та превратилась в кляксу. На что ему, в самом деле, эти семь тысяч? Он как-то сказал ей, что лет пять назад крупно задолжал приятелю, а тот теперь грозится описать его имущество, Слова «описать имущество» подействовали на Анриетту как удар хлыста: они, эти слова, были из ее лексикона, по были настоящие слова, пугающие слова. Но теперь, вертя чек в пальцах, она уже не верила всей этой истории с долгами и с списыванием имущества. Просто Тиссеран над ней насмехается, да и Элиана, уж на что она человек добрый и мягкий, и та не верит. Анриетта взяла другой листок и одним махом написала:

«Дорогой Виктор, я в отчаянии, денег не достала, дела мужа сейчас далеко не в блестящем состоянии».

В эту минуту она ненавидела Виктора и, представив себе, каким ударом будет для него это письмо, даже не ощутила жалости. Пусть не считает ее девчонкой, которую ничего не стоит обвести вокруг пальца.

Анриетта снова взялась за перо:

«Поэтому считаю, что с Вашей стороны было бы более благоразумным в трудных обстоятельствах не рассчитывать впредь на мою помощь».

Впервые писала она ему в таком тоне, но Элиана, в конце концов, права: если любишь женщину, — не клянчишь у нее денег, какие бы у тебя ни были долги. Вдруг хлопоты об этих семи тысячах показались ей ужасно нелепыми, даже опрометчивыми. А откуда ей знать, не украл ли он эти семь тысяч в их банке? Перо выпало из ее пальцев. Как она раньше-то об этом не подумала? Ясно, похитил семь тысяч, потом испугался, что пропажу обнаружат, и клянчит деньги у любовницы, чтобы незаметно вложить их в кассу. Банальнейшая история о «не слишком щепетильном» чиновнике. Этим-то и объясняется его настойчивость и глупейшие угрозы покончить с собой. Теперь все ясно, а она-то чуть не попала в соучастницы жулика. Она схватила ручку, как хватают револьвер, и быстро настрочила:

«Мой муж (никогда еще она так часто в беседах с Тиссераном не употребляла слово «муж») собирается совершить путешествие по югу, и, разумеется, я поеду с ним. Поэтому не удивляйтесь, что в ближайшие недели нам с Вами видеться не придется».

Не сразу, а лишь после минутного раздумья ей пришло в голову, что она же первая будет страдать от их разрыва. Она встала, прошлась по комнате. Во-первых, откуда это она взяла, что он вор? Где доказательства? Просто у него долги, как и у всех на свете, а возможно, он скрывает от нее какой-нибудь порок, дорогостоящую страсть, к примеру, карты, но ведь он играть бросил; женщины? — чепуха, он бы давным-давно выдал себя хоть словом; она снова задумалась, и вдруг ее осенило: наркотики. Это предположение показалось ей наиболее подходящим, и она даже похвалила себя за догадливость. Чем же иным тогда объяснить эту мертвенную бледность лица, дикие боли в желудке, на которые он вечно жалуется, эту общую заброшенность? На память ей пришли все истории о курильщиках опиума, какие она только знала. Она не сразу поставила под письмом подпись, аккуратно и задумчиво выводя каждую букву, потом открыла окно и легла.

В темноте снова нахлынули мысли. Почему-то казалось, что без света труднее будет обманывать себя. Ей-то что за дело — вор Тиссеран или курильщик опиума! Она закрыла бы глаза на еще более отвратительные его слабости, лишь бы защитить свое счастье, лишь бы хоть раз в неделю, пробегая по темному дворику, пережить иллюзию бедности. Одного она хотела — очутиться в той обстановке, где ничем не стесняемое воображение услужливо приводило на память детство, ранние, самые счастливые годы жизни. Тут только она была по-настоящему на своем месте. Анриетта со вздохом перевернулась на другой бок; никогда ей не удавалось сразу заснуть на этой слишком мягкой кровати, и тело ее еще до сих пор хранило привычку к узкому, жесткому ложу.

Само собой разумеется, надо быть с Тиссераном потверже, пусть он не воображает, что ее так легко одурачить. Эта история с семью тысячами франков не лезет, что называется, ни в какие ворота. Задолжать семь тысяч может позволить себе только человек богатый. А бедняк, настоящий бедняк, да он помрет от ужаса, если должен всего какие-нибудь пятьсот франков. Ну, допустим, он задолжал в молочную, в булочную, но это же мелочь; верила она также, что ему надо еще внести квартирную плату несговорчивому хозяину дома, но семь тысяч… Десятки раз она слышала, что наркотики могут разорить любого.

Пробило два. Анриетта зажгла лампу у изголовья кровати и приподнялась. Допустим, она пошлет ему эту сумму (до крайности доводить его она не собиралась), заплатит он только за квартиру или растратит их? Плевать ей, в конце концов, и на опиум, и долги булочнику! Вдруг она вскочила с постели и бросилась к секретеру.

«Дорогой Виктор, — энергично вывела рука, — к огромному моему сожалению, я не сумела достать денег, о которых Вы меня просили. Однако в любом случае не тревожьтесь о квартирной плате. Завтра же я вручу Вашему хозяину конверт на Ваше имя».

Таким образом, как бы там ни огорчался Тиссеран, вопрос с квартирой был улажен. Раз угроза, нависшая над ее счастьем, устранена, можно с легкой душой подписать письмо, потушить свет. И спокойно заснуть.

Глава шестая

Раз в неделю Филипп сам заводил стенные часы в библиотеке. Каким-то даже торжественным движением, совсем как покойный отец, он поочередно вставлял в отверстия на циферблате медный ключик и не спеша поворачивал его. Ему чудилось тогда, будто, заводя часы, он вдыхает в их дом новую жизнь, и в течение нескольких минут был счастлив сознанием собственной значимости… Почти всегда при этой церемонии присутствовала Элиана; ей нравилось смотреть, как большая загорелая рука Филиппа осторожно открывает стеклянную дверцу, берет ключ, не зацепив маленького маятника в форме лиры. Пристроившись в уголку у камина, она любовалась Филиппом, все ее восхищало: внимательное выражение лица, застывшие от напряжения глаза, чуть прикушенная при последних оборотах ключа пухлая губа. Из своего укрытия она ждала взгляда Филиппа, чтобы улыбнуться ему в ответ, но, опасаясь невыгодной игры света, не смела податься вперед и, неестественно прямая, сидела в глубоком кресле. Именно эту напряженность осанки Филипп, когда ему становилось невмоготу присутствие Элианы, называл про себя «аршин проглотила».

— Ты будто солдат на карауле, — говорил он, закрывая дверцу часов.

Элиана улыбалась. Но в этот вечер он вдруг потерял терпение:

— Что это у тебя за вид такой, — сердито крикнул он, — совсем застыла в углу.

Элиана разрыдалась. Впервые она плакала при Филиппе, и он обомлел.

— Верно, верно, — пролепетала она, всхлипывая, — я сама знаю.

Она пробормотала еще что-то неразборчивое, вся скорчилась от горя, не пряча от зятя слез — пусть смотрит на ее искаженное лицо, игра все равно проиграна. Филипп застыл на месте, не зная, что сказать, упрекая себя за свой идиотский вид; его подмывало уйти, бросить в одиночестве свою надоедливую свояченицу, да он не посмел.

— Ну-ну! — наконец промямлил он. — Скажи-ка мне, что случилось.

И он нагнулся над Элианой, не вынимая рук из карманов пиджака. Сквозь слезы Элиана видела синие глаза с черной точечкой зрачка, холодно взиравшие на нее… Элиана рыдала, как только может рыдать женщина, долгие годы укрощавшая свои порывы, рыдала отчаянно, раскачиваясь из стороны в сторону, не обращая внимания на то, что по щекам текут горячие капли слез, щекочут кожу и попадают даже в полуоткрытый рот. В порыве отчаяния она забыла, что слезы смывали румяна и те расползлись по скулам уродливыми пятнами; от неудержимой икоты прыгали плечи. В глазах Филиппа она прочла отвращение и ужаснулась; все рухнуло в эту минуту — и долгие расчеты, и бесконечное ожидание, и планы, которые, казалось, вот-вот должны осуществиться. Вдруг она схватила обеими руками руку Филиппа и прижалась лбом к рукаву пиджака. Филипп не отнял руки, но молчал, и она догадалась, чего ему стоит эта неподвижность. И все же ей хотелось, чтобы это мгновение длилось без конца, так как она боялась того, что последует затем, боялась слов, которые рано или поздно придется произнести. Ее била дрожь, она еще крепче прижималась лицом к этой сильной руке, незаметно отталкивавшей ее, и пробормотала хриплым, прерывистым голосом: «Прости, Филипп». Наконец ему удалось освободиться, хотя из вежливости он старался не делать резких движений и мрачно уселся напротив Элианы.

— Бедняжка Филипп, — нарушила она первая тягостное молчание, — должно быть, я показалась тебе просто смешной… Да, да, смешной и непристойной (она высморкалась), но подчас у меня на сердце такая тяжесть, и сегодня мне не удалось сдержаться. А ведь обычно удается… О чем это я? Ах да, первым делом я хочу отдать тебе семь тысяч, которые ты дал мне на той неделе. Мне они не понадобились; если бы я хорошенько подумала, я бы вообще их не брала.

— Но ведь ты говорила, что хочешь приобрести на бирже акции…

— На бирже… Нет, я передумала. Вот, держи…

Она протянула Филиппу сложенный пополам конверт, который держала в руке с самого начала только что разыгравшейся сцены.

— Пересчитай, — просто сказала она.

Филипп улыбнулся такой скорой перемене — перед ним сидела спокойная, рассудительная Элиана — и молча взял конверт.

— Пересчитай, — повторила она.

Филипп покорно пересчитал кредитки и сунул их в бумажник-.

— А теперь, — начала Элиана, скрестив на груди руки, — я хочу посвятить тебя в один мой план, только ни о чем не спрашивай. Так вот. По ряду причин — ты узнаешь их позже — я решила провести неделю в Пасси, там есть маленький пансион. Уезжаю завтра. Адрес я тебе оставлю. Можешь сказать Анриетте все, что угодно, лишь бы она не волновалась.

От удивления Филипп даже вскочил с кресла и пробормотал, запинаясь:

— О чем это ты? Почему уезжаешь?

— Во-первых, уезжаю я не навсегда, ведь я через неделю вернусь. А во-вторых, я же просила тебя ни о чем не спрашивать.

— Но, Элиана, у тебя нет денег…

— Прости, пожалуйста, а мои акции, да мне столько и не потребуется.

— Ты свои акции продала?

— Продала.

С губ Филиппа чуть не сорвался вопрос, но он вовремя удержался, боясь, что снова начнутся споры, снова она заплачет. В конце концов… неопределенным жестом руки он закончил пришедшую ему в голову мысль; но тут его глаза встретились с глазами Элианы, и он потупился, не выдержав взгляда старой девы. С наигранно равнодушным видом она оправила на груди черное платье и попыталась улыбнуться, правда, безуспешно.

— Ну вот, — проговорила она, подымаясь. — Ну вот и все. Спокойной ночи, Филипп.

***

Отъезд Элианы почти не отразился на привычках Филиппа. Поначалу, правда, ему было скучнее, чем обычно. Особенно тоскливыми оказались часы после второго завтрака, тоскливее, чем весь остальной день. Чем прикажете заняться между половиной второго и тремя часами? Совершенно бессмысленное время, когда процесс пищеварения убивает всякую энергию. Раньше, бывало, он слушал болтовню Элианы, шагая по комнате со значительным выражением на лице, а она, согнувшись над вышиванием, развлекала его рассказами о разных пустяках; подчас его даже раздражала ее кротость и ровно звучащий голос, но, так или иначе, часа как не бывало. Конечно, можно было прилечь на кушетку в библиотеке, но он опасался прибавить в весе от этого сверхурочного лежания.

Попытался он играть на рояле, но достаточно было коснуться клавишей, взять аккорд, чтобы пробудить в душе целый рой воспоминаний и сожалений, от которых больно сжималось сердце. Если после еды было бы не так вредно работать, он взялся бы за книгу — вот уже несколько лет, как он собирается засесть за роман. Неплохо также заняться живописью, написать сангвиной свой автопортрет; это желание приходило всякий раз, когда он гляделся в зеркало, висевшее в библиотеке в простенке между двумя окнами; и впрямь освещение здесь самое выгодное: свет падает прямо в лицо, снимает тени вокруг век и ноздрей, и даже линия щек кажется строже. Но, прикинув, каких трудов потребует писание портрета, Филипп только вздыхал; ну, допустим, ему удастся передать блеск глаз, но сами-то глаза, сумеет ли он расположить их там, где им быть положено? А челюсти, да их десятки раз придется перерисовывать, стирать, снова писать. Поэтому он решил ни за что не браться, а размышлять. О чем размышлять? Завтра все будет точно так же, как сегодня. Он посмотрел в окно — по улице торопливо шагали прохожие. Потом переставил на полке несколько книг и сдул с корешков пыль.

В конце концов он открыл ящик секретера, и взгляд его упал на пачку фотографий, перевязанных красной шелковой ленточкой; он нерешительно повертел пачку в руках, потом потянул за кончик ленточки, и узел развязался сам собой. Полтора, а то и два десятка фотографий Филиппа, наклеенных на картон, рассыпались, как колода карт на зеленое сукно. Осторожно, по-воровски он собрал их в кучку и уселся у окна, чтобы полюбоваться ими в полное свое удовольствие. Обычно он остерегался их трогать, хотя, как святыню, хранил эти свидетельства ранней своей юности, но сегодня любопытство превозмогло страх перед душевной болью. Закинув ногу на ногу, он склонился над первой фотографией.

Она показала ему подростка лет шестнадцати, еще в коротких штанах, стоявшего у дерева. Лицо чуть полноватое, пожалуй, безвольное, губы раздвинуты милой улыбкой, но зубов не видно. На лбу лежат фестоны тени блестящих кудрей. Он вспомнил, что в те времена был влюблен, вернее, считал, что влюблен, в одну даму, подругу матери, которая при каждой их встрече осыпала его комплиментами; эта болтливая и еще довольно хорошенькая дамочка щипала его за щечку и довольно чувствительно запускала свои ноготки ему в плечи и шею… Однажды пригласила его прокатиться и в машине задавала ему вопросы, на которые он не знал, что ответить, потом они гуляли в лесу; она перестала болтать и время от времени улыбалась как-то особенно важно; тогда, встревоженный этой внезапной переменой и чего-то боясь, Филипп ответил на ее улыбку и отвернулся. Вскоре она перестала посещать их дом. Он даже всплакнул.

Вторая фотография напомнила ему тот день, когда он, продав ювелиру булавку для галстука, раздобыл таким образом нужную сумму, в которой ему отказали родители, и, разодевшись как на парад, отправился тайком к знаменитому фотографу. Было это на следующий день после объявления войны, Филиппу шел тогда восемнадцатый год. На этой карточке он казался не старше, чем на первой, хотя лицо подтянулось и взгляд был не такой мягкий. Но что-то детское и впрямь еще сохранилось в очертании губ. Каких невероятных трудов стоила ему прическа; под густым слоем бриллиантина плотно прилегали к черепу и вились только чуть-чуть над правым виском блестящие волосы. А воротничок-то, до чего же высокий. Почти совсем не видно шеи, свежей, мальчишеской невинной шеи, хотя очертания ее угадывались даже под тканью одежды. Тогда он еще не умел одеваться изящно, но зато… зато какой же он был красавец! Филипп отвел глаза от фотографии и вздохнул. Что за глупейшая мысль открывать ящик, развязывать красную ленточку! Он подумал даже, не сжечь ли немедля эти квадратики картона, глядя на которые он чувствовал себя таким несчастным. Но не решился, поддавшись слабости, словно влюбленный; и потом, даже если их сжечь, стареть-то все равно придется.

Когда фотографии были уложены на место, ключ повернут в замке и ящик заперт, Филипп взглянул на часы. Прошло всего семнадцать минут. Час проходит слишком медленно, а годы слишком быстро. Он опять опустился на кушетку, обитую белым плюшем, и решил сидеть спокойно до двух часов. Если уж так захочется, то можно будет почитать, но после завтрака не стоит особенно напрягаться, даже если твой завтрак состоит из кусочка мяса, чуточки зеленого горошка без масла и поджаренных длинных хлебцев, которые обманывают голод, а толщины не дают. Он взял книгу со столика кленового дерева и раскрыл ее наудачу. В свое время, «давно», как говорят дети, чтение было главной его утехой. Бесчисленные стихотворные строфы хранились в памяти, вошли составной частью в его существование, и, когда он в одиночестве декламировал их вслух, ему казалось, что он страждет. Но сегодня поэзия производила на него впечатление слишком обильного десерта. Взгляд рассеянно скользнул по первым строкам стихотворения, где отразилась вся вздорность его двадцати лет, как в зеркале, на раму которого, красоты ради, нацеплены четки и веера. В уме он докончил начатую строфу и, выпустив из рук маленький томик, взял газету, перехваченную бумажным пояском; он сразу узнал листок, который каждое утро доставляли Элиане. Самые неприятные известия были набраны жирным шрифтом в левой и правой колонке: пограничные инциденты, стачки, угрозы беспорядков. Он зевнул; уже целых десять лет пишут все о том же, и ничего не случается. В центре газетного листа речь министра призывала страну к спокойствию и труду. Филипп отбросил листок и встал, чтобы посмотреться в зеркало. Его костюм, коричнево-лиловатый, был сшит на редкость удачно, не зря он трижды отсылал его портному, потому что под мышками морщило, а между лопатками образовывались две уродливые складки. Он вытянул руку, потом прижал локоть к боку, не спуская глаз с крамольного рукава, но все было в порядке, да и спину ткань облегала идеально. После сурового осмотра, занявшего минут пять, Филипп, вздернув подбородок, выпятив губы, стал следить придирчиво-внимательным взглядом за осторожным движением пальцев, стягивающих узел темно-зеленого галстука. Тут часы пробили два.

Только на лестнице, уже натягивая перчатки, он сообразил, что сам не знает, что собирается делать. Просто его выгнало из дому желание уйти. Бывало, взяв такси, он тупо молчал на вопрос шофера — куда везти. «Везите куда угодно! — хотелось ему крикнуть. — Лишь бы было подальше и покрасивей!» — да не хватало духу. Сегодня он дошел по авеню вплоть до Трокадеро и уже на ходу составил подробный план времяпрепровождения. Над самой мостовой, вздувая столбы серой пыли, проносился пронзительный ветер. Схваченная морозом земля аллеи для верховой езды хранила то четкие, то полустертые отпечатки подков. Время от времени юные офицеры в черных мундирах, по двое, по трое, на рысях направлялись в Кур-ла-Рен. Они смеялись, болтали, голоса их слышались то отчетливо, то рвались от тряской рыси коней. Когда они поравнялись с Филиппом, он замедлил шаг и потом еще долго глядел им вслед, уже с трудом различая на площади их стройные, возвышавшиеся над автомобилями торсы. Его пронзило смутное желание жить с ними одной жизнью, с ее низменными, как ему казалось, страстями; и вдруг все его планы насчет сегодняшнего времяпрепровождения показались глупыми; какая-то странная связь возникала между мыслями, бродившими в голове, и затейливым перестуком копыт, тюкавших вразнобой по замерзшей земле. Мысль его внезапно вернулась вспять, и он осудил себя, суетного, ни на что не годного, а главное, почувствовал себя униженным еще сильнее, чем прежде. И он подумал даже, а не вернуться ли лучше домой, скинуть роскошное пальто, закрыть ставни и забиться в темный угол, пускай дневным светом наслаждаются другие.

Добравшись до площади Трокадеро, он остановился передохнуть и, сунув два пальца за кашне, оттянул его от шеи. Где-то там дальше скрежетали тормоза автобусов и белесое ватное небо словно бы спускалось на землю, чуть не касалось верхушек невысоких деревцев, стоявших вокруг пустой беседки. Он пересек авеню и направился ко дворцу. Ледяной ветер гулял вокруг стен цвета ржавчины и с силой врывался в галерею, где в клубах пыли плясали обрывки бумаги. К решетчатой ограде театра был прислонен задник декорации, где можно было еще разглядеть листву, пронизанную желтыми пятнами света; другой задник валялся на земле. Не подымая глаз, Филипп взошел по ступеням, их было пять не то шесть, и постоял под сводами между приземистых колонн. Придерживая от ветра шляпу и жмурясь, Филипп прошел в другой конец галереи. Прислонившись к стене, он набрал полную грудь воздуха, как будто находился на корме корабля.

У его ног сады с оголенными куртинами отлого спускались к реке, молочно-зеленоватой, и отсюда казалось, будто течет она по дну глубокого рва. На том берегу тесно составленные глыбы домов таяли в серой, широко разлитой дымке, где причудливо вился дым, сорванный ветром с крыш. Пелена свинцовых туч, наползавших с востока, разметалась клочьями над Парижем, и его купола и колокольни были словно вехи широкой извилистой дороги. А в самом центре, прочно укоренившись среди зарослей деревьев, Эйфелева башня, перешагнув через цветники Марсова поля, царила надо всем Парижем.

Филипп оглядел знакомый до мелочей пейзаж, пересчитал желтые кубы новых жилых домов, воздвигнутых возле Военного училища. Его взгляд скользнул от Дома инвалидов к Сен-Сюльпис, а оттуда к мрачному куполу Пантеона. А там дальше в мертвенном свете уже ничто не выделялось из этой смутной громады, и глаз, отказываясь пробивать эту необъятную серость, еле различал нечеткую линию холмов, опоясавших горизонт.

Филипп задержался здесь еще немного, важно неся свое крупное тело между колонн галереи, в щеку ему бил ледяной ветер, пронизанный мелкими капельками дождя. Что-то удерживало его здесь, быть может, радость при мысли в одиночестве противостоять порывам ветра над этим гигантским городом, а быть может, подспудное желание использовать эту декорацию, чтобы изобразить некоего персонажа. Он даже голову запрокинул, но тут же сообразил, что просто ломает комедию, скорчил недовольную гримасу и круто повернул обратно.

На площади он остановил такси, дал шоферу адрес первого попавшегося магазина. Хотя было по-прежнему морозно, Филипп, ради соображений гигиены, опустил стекло, плотнее окутал шею кашне и сидел не шевелясь, будто оцепенев от скуки. Часы в витрине ювелира показывали три часа десять минут. Только-то! Филипп совсем пал духом при мысли, что завтра, несомненно, ход времени поставит перед ним те же самые проблемы. Да на каком, в сущности, основании так не быть и в течение круглого года? Надеясь развеять скуку, он прочел фамилию шофера, выведенную на целлулоидовой дощечке рядом с номером машины. Но тут висевшее над дощечкой прямоугольное зеркальце доставило ему неожиданную радость, оказывается, видно его отражение. И сразу же полуулыбка тронула по-ребячьи надутые губы, насупленные брови разошлись и правая, округлившись, поднялась к виску, прорезав лоб двумя морщинками. На лице появилось то выражение, какое бывает у человека, когда на перекрестке, к великой своей радости, он случайно встретит друга; нахлестанные ветром скулы порозовели еще сильнее.

Несколько кварталов он проехал, не спуская глаз со своего отражения, завороженный этим неотступно следящим за ним взглядом. Поэтому его словно ударило, когда он вдруг заметил черный фронтон и напыщенную колоннаду церкви Мадлен. В открытое окно, вместе с клубами нечистого воздуха, ворвался гул бульваров. Филипп нетерпеливо постучал шоферу пальцем в стекло и вышел из такси. Обычно его мутило от уличной суеты, но сегодня, напротив, она, неизвестно почему, была ему мила, и в этом гомоне чудился чей-то неясный голос, настойчиво окликавший его откуда-то издалека. Сжав от удовольствия зубы, он вступил на тротуар, где было потеснее, и смешался с толпой.

По краю тротуара тянулась вереница ярмарочных бараков, предлагавших зевакам, в зависимости от их возраста и вкуса, игрушки из папье-маше, пряники или скабрезные книжонки, которые приходилось покупать, доверившись только неприличной картинке на обложке, так как их листать не разрешается.

За прилавками суетились торговцы, зычно зазывая прохожих, лениво волочивших ноги, вяло озиравшихся вокруг. Иной раз детская ручонка тянулась к надувной свинке, болтавшейся на резиночке, но материнский шлепок клал конец неуместному вожделению. Или какой-нибудь простодушный субъект перебирал произведения искусства, осведомлялся о цене и уходил бочком, так и не купив ничего, под вопли разочарованного торговца.

Уже начинало темнеть. В бараках вспыхивали электрические лампочки, разбрасывая свои лучи с яростью револьверного выстрела. Прохожие растерянно мигали и проходили мимо. Золото пылало на тарелках, на подсвечниках, на вазах, выдаваемых в качестве премии солидному покупателю, и в потоках резкого синеватого света зазывалы завопили еще громче, как бы приветствуя темноту, благоприятствующую торговле. Но это коммерческое рвение, с одной стороны, и эта непобедимая скука гуляющих — с другой, уже начинали действовать на нервы.

Сначала Филипп развлекался от души, с радостью растворяясь в толпе, чья воля стала его волей. Он шел туда, куда шли другие, подобно им топтался перед сверкающими витринами и всячески старался убедить себя, что они очень красивые. Но внезапно им овладела ужасная тоска, которой несет от зевак, и он стал отчаянно выдираться из толпы, словно человек, попавший в трясину. Вокруг поворчали, однако никто не посмел обругать этого прекрасно одетого господина, к тому же, видно, силача. А он как потерянный работал локтями, серая шляпа сползла на затылок. К счастью, толпа отхлынула к газетному киоску, и ему удалось выбраться на волю.

Прямо перед ним вывеска над кинематографом струила на улицу розоватые и бледно-зеленые огни, а внутри пронзительно звякал колокольчик. С многокрасочной афиши всему бульвару улыбалось огромное лицо. У кассы толпился народ. Кто-то решил, что Филипп хочет протиснуться без очереди, и довольно чувствительно ткнул его локтем в бок. Тогда швейцар, весь в галунах, прикоснулся к рукаву Филиппа обтянутым белоснежной нитяной перчаткой пальцем, что означало — надо ждать своей очереди. Подхваченный этим круговоротом уродства, Филипп попал в ловушку и не думал сопротивляться. Он дошел до окошка и, поддавшись уговорам, чуть ли не запугиваниям кассирши, согласился на приставной стул. Небесно-голубой грум откинул портьеру; Филипп вошел.

В зале стояла тяжелая влажная духота, а в надышанном воздухе, перехватывавшем глотку, порхали отрывки из знакомых опер. Филипп ощупью нашел свое место и снял пальто. На экране суетились двое. Первый, производивший комическое впечатление из-за своей толщины, трагически прикладывал ко лбу растопыренную пятерню и произносил что-то, но что — неизвестно. Второй, помоложе, строил глазки и еле цедил слова сквозь усы. Наконец появилась женщина с выщипанными бровями и черным от губной помады ртом; на ней был фартучек, как у горничной; она бросилась на грудь толстяку, который сначала было отпихнул ее, а потом крепко прижал к своему чреву. Тот, что помоложе, хихикнул и ушел. Оставшись одна, красавица начала неистово рыдать; чтобы публика ничего не упустила из этого зрелища, она шагнула вперед, и лицо ее заполнило весь экран. Публика различала даже поры ее кожи. Огромные зрачки тонули в слезах, а слезы лились потоком, приводя на память водосточную трубу во время грозы. Пьянящая музыка сопровождала эту великую грусть.

Филипп не сразу распутал нить интриги. После каких-то бестолковых перипетий женщину снова показали крупным планом, но на сей раз она уже не плакала, напротив, счастливо улыбалась, отчего на щеках ее появились ямочки; потом она бросилась к какому-то желторотому юнцу, который грубо взял ее лицо в ладони и впился поцелуем в губы. Оркестр заиграл из «Манон».

Все это не слишком интересовало Филиппа, и он давно уже поднялся бы и ушел, если бы не заплатил так дорого за честь восседать в этом зале. На приставном стуле без спинки приходилось сидеть сгорбившись. Филипп переменил позу, начало ломить поясницу.

А тем временем интрига развертывалась еле-еле и до чрезвычайности подробно. Один эпизод сменялся другим, и неверная супруга раззадоривала теперь какого-то офицерика в беседке, увитой глициниями. Или, высунувшись из кухонного окошка, подстерегала появление поставщиков и, сколько позволяло приличие, выставляла напоказ голые руки и грудь. А в другой раз выпроводила из спальни лицеистика, и тот, в расстегнутой сорочке, бросился к двери, прихрамывая, так как нес в руке ботинок.

Благородный супруг подозревает неверную и зорко следил за ее похождениями; зрителям показали, как он бежит по длинному коридору и, согнувшись, печально подглядывает в скважину замка абсолютно пустой комнаты. Публика гоготала. И вдруг фильм утратил комический элемент, и в игре ничего не подозревавших актеров проглянул подлинный лик отчаяния. Бывает порой, что в самой, казалось бы, жалкой книжонке почувствуешь таинственный проблеск чего-то неведомого, попавшегося в капкан магической власти слова.

Один кадр привлек внимание Филиппа. Коридор на экране напоминал отчасти тот, что вел из его спальни в библиотеку, и сердце учащенно билось в течение нескольких секунд — так, будто среди грубого вымысла он вдруг обнаружил частицу себя самого. Какие-то смутные обрывки воспоминаний о собственной жизни отвлекли его от драмы, разворачивающейся на экране.

Так незаметно он перешел в состояние мечтательной полудремы и видел теперь перед собой действующее по воле банального аккомпанемента некое воображаемое существо, и существо это, точный с него слепок, было то свирепым и воинственным, то чувствительным и истерзанным печалью. А на экране актеры шевелили губами, строчили письма, внезапно возникали и исчезали за дверью, но Филипп уже ровно ничего не понимал. Только наступившая тишина вернула его к действительности; он услышал шорох — это музыканты перелистывали на пюпитрах ноты; затем оркестр грянул увертюру к «Вильгельму Теллю»; глухие взрывы ударных предвещали грозу, приближающуюся с грохотом несущегося на рысях кавалерийского эскадрона между отбрасывающими звук откосами швейцарских гор.

На экране была теперь прихожая в бедной квартирке. В углу два черных деревянных сундучка, с гвоздя свисает воротничок и галстук. Темнеет. В полумраке прихожей суетится героиня фильма; действуя споро, как преступница, она подымает крышку люка и спускается на несколько ступенек в подвал. Рядом топчется, дожидаясь своей очереди, какой-то высокий малый с фонарем в руке. Дамочка оборачивается, шлет кавалеру улыбку и скрывается. Теперь в открытый люк лезет по ступенькам и кавалер. Только башка его торчит из подвала, потом и эта физиономия каторжника исчезает, ярко освещенная снизу лучом фонаря. Крышка захлопывается, с минуту на экране никого нет.

Разымчивая любовная мелодия заполняет паузу и будоражит зрителей. Тут в дальнем углу отворяется дверь, и в прихожую растерянно бочком протискивается мужчина. Увидев это пухлое лицо, в поту, в слезах, искаженное страхом и гневом, Филипп забыл все на свете. На экране был муж, обманутый муж, во всей своей ужасающей банальности. Воротничок впивается ему в шею, он рывком срывает его, а на лице застыла гримаса висельника. Он водит перед носом свечу, и огонек ее колеблется от шумного дыхания. Потом на цыпочках, стараясь не шуметь, он, как мальчишка, играющий в прятки, входит в прихожую. Всего несколько шагов — и он наступает на крышку люка и стоит достаточно долго, чтобы вызвать дружный хохот присутствующих. Кто-то крикнул: «Горячо!» И тут произошло одно из странных необъяснимых совпадений. Человек, казалось, услышал этот голос и медленно с полуоткрытым ртом обвел глазами зрителей: по рассеянности он наклонил свечу, и на его шерстяной жилет потекла струйка воска. Эта режиссерская выдумка окончательно развеселила зал; общий гогот заглушил звуки оркестра. Но обманутый муж, охваченный смутной тревогой, уже сошел с крышки и стал бродить по прихожей, наткнулся на сундучок, опрокинул стул и уставился на него непонимающим взглядом. Ярость улеглась; он только тряс головой да плечами безнадежно пожимал, не подымая глаз от пола… В этой пошленькой сцене была печаль, было настоящее. Внезапно рогоносец замечает люк. Этому открытию предшествовала долгая пауза, и публика успела разглядеть, как в больших светлых глазах медленно, но верно зарождается подозрение. Он поставил подсвечник на пол, опустился на колени, схватился за железное кольцо.

Зал замер. Было что-то даже мучительное в общем ожидании того, что произойдет сейчас… Филипп комкал носовой платок во вдруг взмокших ладонях. Для него перестал существовать и зал кинематографа, и окружавшие его люди. Единственным живым существом был этот бедный растерянный дурачок на экране. Филипп не отрываясь смотрел, как тот бесконечно медлительным движением подымает крышку люка; в открывшееся в полу отверстие брызнул свет, подобный лучам подземной зари. Резким движением муж откинул крышку и нагнулся, надеясь разглядеть, что там в подвале творится.

И тут, как всегда, когда обострено до крайности внимание и все в человеке смолкает, Филипп услышал, как из глубины его сердца, из всего убожества его жизни рвутся, просятся на язык слова: «Счастливец, как же он будет страдать!»

***

Выйдя на улицу, Филипп и думать обо всем забыл; как у большинства себялюбцев, легковесность иной раз оборачивалась глубиной. Сейчас его занимал иной вопрос, и, дойдя до Мадлен, он вдруг остановился, стукнул тростью о тротуар: «Почему она уехала?» И тут же внутренний голос ответил; «Ты же отлично знаешь, она в тебя влюблена. А ты ее мучаешь, Филипп, не желаешь мучить, а мучаешь». Улыбка тронула кончики губ. Вдруг ему захотелось пойти повидать свояченицу: сегодня в послеобеденные часы он особенно скучал без нее.

Он шагал теперь по цветочному рынку, из-за колыхавшейся на ветру зеленой брезентовой завесы его зазывали торговки. Среди зимних растений мерцали в кожаных рожках огоньки свечек. Поблекшие от холода букеты зябко кутались в газетные листы… Одни только ядреные ноготки топорщили свои оранжевые венчики, смело вдыхая ветреный воздух. Филипп остановился перед этими представителями сельской флоры; Элиана любила ноготки, нередко ставила их на камин в библиотеке, и Филипп совсем было уже собрался купить всю охапку, которую протягивала ему старуха в пелерине, и поднести цветы свояченице. Вот-то удивится! Но боязнь показаться смешным удержала его руку, рывшуюся в кармане: с этим букетом он будет похож на жениха из второсортной комедии.

Мимо проходило такси, и Филипп махнул шоферу.

Глава седьмая

Пансион, где решила поселиться Элиана, выходил облезлым фасадом на одну из шумных улиц Пасси. Самый обыкновенный четырехэтажный дом, сотни, десятки сотен таких оставило в наследство столице экономное царствование Луи-Филиппа. Здесь вы не увидите фальшивых окон, которые пробивают симметрии ради, и если неодолимая жажда украшать и добавлять выразилась здесь лишь в кованых завитушках на входных дверях, то все прочее свидетельствовало о суровом здравом смысле. Так, скажем, металлические переплеты у окон были действительно переплетами, а не просто предлогом нагромоздить побольше финтифлюшек и вензелей. Надо полагать, что в лучшие времена стены были знакомы с кистью маляра, окрасившего их в желто-соломенный цвет, но от сырости краска пошла волдырями, волдыри полопались от солнца и постепенно обшелушились, обесчестив фасад, наградив его паршой, в каковом виде он и пребывал ныне. Эмалированная дощечка оповещала прохожих о существовании «Большого тенистого сада».

Обычно входная дверь отворялась только после двух-трех звонков, и отворялась словно бы сама собой; это из кухни ее энергично дергала за проволоку чья-то рука. Толкнув дубовую дверь, вы попадали в вестибюль, обитый алым плюшем, и ждали, стоя у лестницы, ведущей в подвальный этаж. Вот тут-то вам навстречу не торопясь подымалась дама, еще не старая, одетая с чисто провинциальным изяществом, то есть с запозданием лет на десять против сегодняшней моды. Жакет лиловатых тонов, свободно мнущийся у талии, распахнутый с таким расчетом, чтобы была видна белая блузка; слишком короткая юбка открывала мясистые икры классной велосипедистки, очевидно, предмет особой гордости их владелицы. Лаковые туфли, чернобурка, косо накинутая на плечи, и черные митенки довершали туалет, пригодный, по-видимому, и для лета и для зимы. Мадемуазель Морозе могла бы даже считаться хорошенькой, одевайся она не так эксцентрично и будь черты ее помягче, а главное, если бы горбатый крупный нос не так резко выделялся на лице, где тридцать пять прожитых лет прочертили на коже сеточку морщинок. Смуглый цвет лица и дерзкие черные глаза свидетельствовали об иностранном происхождении мадемуазель, а искусно загнутые ресницы взмахивали подозрительно часто, чего, надо полагать, требовали правила кокетства. Короткие, но густые волосы были уложены лоснящимися локонами на макушке так, что получалось нечто вроде петушиного гребня. Подымаясь по лестнице, она вязала что-то очень маленькое, беленькое, но изрядно засаленное, и казалось, она больше интересуется движениями собственных пальцев, чем появлением возможного клиента.

Однако ее сразу заинтриговал растерянный вид Элианы. Женщина она была, в сущности, добрая и сразу догадалась, что именно горе, и притом настоящее, привело к ней новую пансионерку. Поэтому-то, вопреки твердым представлениям о том, что следует делать мадемуазель Морозо и чего делать ей не пристало, хозяйка пансиона сама схватила чемоданчик Элианы и отвела ее в комнату.

— Отдохните сначала, — посоветовала она, показывая на кресло. — Я отвела вам самый лучший номер. Нет, нет, о цене поговорим потом. А сейчас будем завтракать.

Элиана молча повиновалась. Неудержимые слезы застилали взор, и сквозь их радужную дымку она следила за движениями этой странной дамы с птичьим профилем. Постепенно боль переходила в сонную одурь, искажавшую реальный мир, и мадемуазель Морозо уже не казалась смешной, а просто непонятной, словно то был редкостный, ученый зверек, переодетый женщиной. «Почему она такая добрая?» — пыталась догадаться Элиана. Вот это-то обстоятельство казалось ей особенно неправдоподобным. В оцепенении слушала она стук каблучков по не покрытому ковром паркету и болтовню, порхавшую где-то то справа, то слева, но не доходившую до сознания. Говорит хозяйка как-то особенно звучно, упирая на букву «р», и на каком-то языке, казалось, ничего общего с человеческим языком не имеющим. Вдруг Элиана потеряла сознание, но успела еще подумать, что это просто смешно.

Когда она пришла в себя, гардины были задернуты, в комнате не было никого. Очевидно, мадемуазель Морозо решила, что новенькая просто заснула, и Элиана, не любившая быть предметом чужого любопытства, от души порадовалась, что хозяйка не заметила ее слез. Она продрогла в холодной комнате, и это отвлекло ее от печальных мыслей. Элиана попыталась было встать, но ноги не повиновались, она упала в кресло, сняла перчатки, чтобы растереть застывшие руки, потом огляделась. Подобно всем старым девам, которых обошло счастье и богатство, она отлично знала, что такое комната в пансионе. Как старая знакомая встретила ее широкая медная кровать, безмолвно приглашавшая прилечь под сложенную треугольником простыню, лежавшую на красной перине; низенькие кретоновые ширмочки, заслоняющие умывальник, зеркало в плетенной из тростника рамке, с которого так и не удосужились стереть кляксы зубной пасты. Кроме кресла, ни одного сиденья. Из-за отсутствия мебели полупустая комната казалась особенно просторной.

Сама не заметив этого, Элиана произнесла это последнее соображение вслух и почувствовала, что ее охватило ужасное беспокойство. И в самом деле, она уже не понимала, как и почему очутилась здесь. В памяти вдруг разверзлась бездна, поглотив без остатка целый день жизни. Она тупо глядела на чемодан с красовавшейся на боку наклейкой отеля в Кабуре. Четырнадцать лет назад она ездила в Кабур и помнила до мельчайших подробностей свое тогдашнее путешествие, а вот вчерашний день канул в густой мрак. Элиана вздрогнула. Ей почудилось, будто она борется со смертью, потом внезапно зияющий провал памяти заполнился, и она увидела себя рыдающую, уткнувшуюся в плечо Филиппа и вспомнила, что она самая несчастная женщина на свете. Из груди вырвался стон. Значит, придется страдать снова и снова! Уж лучше бы окончательно и навеки потерять память!

С четверть часа она сидела неподвижно, устремив глаза в одну точку, вяло положив ладони на подлокотники кресла. В дверь постучали, и она подскочила от этого осторожного стука, еле сдержала крик. Однако это оказался не кто иной, как мадемуазель Морозо, она принесла на подносе завтрак.

— Я вас разбудила?

— Нет.

— Может, отдернуть гардины?

— Да.

— Надеюсь, вы не больны?

— Не больна, только устала и замерзла.

Мадемуазель Морозо укоризненно взглянула на Элиану:

— Замерзли? А ведь калорифер работает исправно.

Она поставила поднос на кровать.

— На вашем месте я бы легла.

— Да нет, зачем же? Будьте добры, дайте мне поднос сюда. Я пристрою его на коленях. Вот так, хорошо. Боже ты мой, сколько вы всего принесли! Чересчур много.

Она попыталась улыбнуться, хотя к горлу подступала тошнота при виде этого скукожившегося антрекота, плавающего в теплом сале.

— Сейчас у вас вид получше, — заявила мадемуазель Морозо. — Я вас пока оставлю, а потом приду посижу с вами. Если вам что понадобится…

Она пальцем показала на кнопку звонка.

— Ах да, гардины…

Она бросилась к окну, отдернула гардины. Тюлевые занавесочки не скрывали пустынного загона, где в глубине какая-то полуразрушенная хибарка привалилась к низкой стенке. Ближе к окну две акации сплетали свои ветки; хилый плющ карабкался вверх по стволам, стараясь вытеснить с кусочка земли несколько сорных травинок. Очевидно, это и был «большой тенистый сад».

— Летом я вешаю гамак между двух акаций, — пояснила мадемуазель Морозо. — Закрою глаза, раскачаюсь, убаюкиваю себя, стараюсь забыть, что я живу здесь, в Париже, как пленница…

Она опустила широкие веки и с томным видом повела бедрами, показывая, как она качается в гамаке. Элиана отвернулась, от этой мимической сценки ей стало не по себе, и она испугалась, как бы за первыми признаниями мадемуазель Морозо не последовал подробный рассказ о всей ее жизни, но, вопреки ожиданию, уже через минуту осталась в одиночестве.

Первым делом она налила стакан красного вина и залпом проглотила его, надеясь собраться с силами. Потом дрожащими руками поставила поднос на пол и попыталась встать. Сил по-прежнему не хватало, но на помощь пришел дух. Толкая кресло коленями и руками, она пододвинула его как можно ближе к калориферу, отдышалась, вынула из чемоданчика записную книжку и авторучку. Потом, подумав, начала писать:


«Дорогой Филипп, ты хотел знать, почему я ушла из дому; сейчас я тебе скажу почему. Теперь, когда я от тебя далеко, сделать это гораздо легче. Ты даже вообразить себе не можешь, ни что такое сердце старой девы, ни сколько мужества потребовалось мне, чтобы написать эти слова. Целых одиннадцать лет я жила под одной крышей с вами обоими, изо дня в день была свидетелем вашего счастья, горя, неприятностей… Я же, как таковая, не существовала. Я только проверяла счета, заказывала обед, следила, чтобы в сарае всегда были дрова, а в вазах гостиной цветы. Я выслушивала твои рассказы, когда ты возвращался с прогулки, а также была поверенной тайн твоей жены. По-моему, я вас не особенно стесняла.

Сейчас не могу больше. Мне, Филипп, тридцать один год (а не тридцать, как я тебе однажды сказала). Возможно, ты ни разу не задумался над тем, какую роль играло в моей жизни чувство, а под словом «чувство» я подразумеваю любовь, мне нелегко далось это слово, особенно при мысли, что я собой представляю — лицо, морщины…»


Элиана отложила ручку и, нагнувшись, взглянула в окно. Черная курица степенно разгуливала по садику, то и дело чиркая клювом по земле; ветер гнул ветки акаций и стучал ставней о стену соседнего дома. Элиана снова взялась за письмо:


«Было бы справедливо, чтобы женщины, не способные внушить к себе любовь, были бы избавлены от нее. Однако природа слепа, а может, просто извращена. Я влюблена в человека, который не хочет меня потому, что я недостаточно красива. Представляешь, до какого отчаяния надо дойти, чтобы написать такое? Как бы я его любила, Филипп…»


Фраза получилась туманная, и Элиана добавила:


«… Как бы я любила человека, ко мне равнодушного, который даже не знает, какую страсть заронил в мое сердце… Но к чему она, эта бесполезная любовь? И вовсе страдания не облагородили меня, напротив, печаль, зависть и бесконечное, безмолвное отчаяние постепенно отравили мне душу; теперь я уже не способна ни на нежные слова, ни на великодушный поступок; иной раз мне приходит в голову страшная мысль, что чужое горе является как бы возмещением за мои муки и я радуюсь чужому горю. Поэтому самое большее, к чему я могу принудить себя, — это молча стремиться к собственному благополучию не во вред своим ближним.

Однако мне было бы не так уж трудно построить свою жизнь иначе и завоевать счастье, для которого я рождена. Достаточно было всего несколько слов, чтобы навеки разлучить того, кого я люблю, с той, на ком он женился вместо того, чтобы жениться на мне; и хотя я старше и не такая хорошенькая, я сумела бы обратить на себя любовь, которой не пожелала воспользоваться моя соперница. Надеюсь, ты разрешишь мне не называть имени этого человека. Только запомни, нет во всем свете человека более слабого, а возможно, и более низкого. Он повиновался бы мне, как повиновался бы первой попавшейся женщине, лишь бы та умела льстить его тщеславию и возбуждать его чувственность…»


Кровь бросилась ей в лицо.

— Это же гнусно, — вслух проговорила она. — Я не имею права…

С минуту она тупо глядела на вышедшие из-под ее пера слова. Она собиралась написать совсем другое, а тут вдруг откуда-то взялась эта фраза.

«Если он догадается, что я имею в виду его, — подумала она, — он никогда мне не простит».

Она положила перо на записную книжечку и хмуро пробормотала:

— Ну что ж, тем лучше. Таким образом, я сама вынудила его закрыть передо мной двери своего дома, где я творю только зло.

Она взяла ручку и начала писать:


«Боюсь, ты не поймешь, как это я могу любить человека, которого презираю, которому я улыбаюсь только потому, что так велит мне любовь, и собственное мое малодушие приводит меня в ужас! Я сама себе удивляюсь. Целыми днями я борюсь с желанием крикнуть ему в лицо: «Ты смешон, жена тебя обманывает, я даже знаю с кем, я знаю где, знаю все, о чем ты даже не догадываешься долгие годы; ты ей противен, она тебе не принадлежит, она издевается со своим любовником над твоей холодностью, впрочем, она употребляет куда более оскорбительное слово».

Элиана снова отложила ручку, чтобы собраться с мыслями.

— Возможно, так и нужно, — вслух проговорила она.

И продолжала:


«А я, Филипп, молчала. Я нехорошая женщина, но я не преступница, и какое бы оружие судьба ни вложила мне в руки, я не прибегну ни к одному. Вот с чем ты сталкиваешься ежедневно, вот он, мир ненависти, который дышит перед твоими незрячими глазами, и мучится, и бьется в тревоге. Не могу больше видеть твоего спокойствия, твоей отчужденности. Пусть это чувство не слишком-то благородное, согласна, зато оно вполне естественно. Целых десять лет я терпеливо выслушивала отчеты о твоих прогулках и жалобы на булавочные уколы неприятностей. Только не усмотри, ради бога, в этой фразе упрека, даже легчайшего, с моей стороны, но постарайся понять, какое действие оказывало на несчастную, которая пишет тебе, это многолетнее зрелище такой безмятежной, как твоя, жизни, где покупка книги, исцеление от насморка, увольнение горничной перерастают за неимением большего в события первостепенной важности. По всем этим причинам мне лучше всего уйти от вас. Ты был добр ко мне в той мере, в какой это тебе доступно, и, очевидно, считаешь меня неблагодарной. Но уж очень разные у нас с тобой, Филипп, судьбы. Если я дошла до того, что временами ненавижу твою вечную самоуспокоенность и самоуверенность, то и ты вправе опасаться, что мое возвращение внесет в твою жизнь смуту, носительницей которой, увы, являюсь я. Прощай. Надеюсь, мы с тобой никогда больше не увидимся».


Элиана сложила письмо, не перечитав его, сунула в конверт и надписала адрес с какой-то удивительной безмятежностью, поднявшей ее выше собственных страстей. Написанная страница оторвала ее от Филиппа. Раз она посмела так ему написать, значит, она его больше не любит. Разумеется, начало письма далось ей нелегко; страшно осуждать того, кого обожаешь, или даже приучить себя к мысли, что можно его осуждать. Но с той минуты, когда это осуждение становится возможным, что остается от самой безумной любви?..

Для ума такого склада, как у Элианы, то есть ума, привыкшего свято чтить логику, это рассуждение было как бы благодатью свыше, и на душе стало легче. Она не допытывалась у себя — любит ли она еще Филиппа, а остановилась на полдороге, недодумав опасного вопроса, и, подобно человеку религиозному, теряющему веру, она богохульственно твердила с ужасом и радостью: «Раз я ему написала такое письмо, значит, мне и думать заказано, что я его люблю». А сейчас и этого было уже достаточно.

Элиана приклеила марку на конверт и поднялась с кресла, чтобы положить письмо на камин. Силы вернулись, но неудержимо клонило ко сну. От усталости и волнения пересохло горло. Элиана разбавила стакан вина водой, сняла фетровую шляпку, туфли и скользнула под красную перину.


Когда она проснулась, было уже почти совсем темно. Зимняя ночь приходит рано. Небо за окном окрасилось в пепельно-розовые тона, на горизонте лежала еще багровая полоска, так что над крышами стояло как бы огненное сияние. Не подымаясь с кровати, Элиана залюбовалась этой игрой красок. Она вяло перебирала в голове какие-то смутные мысли и тут же забывала о них. Потом, сделав над собой усилие, поднялась, поискала электрический выключатель и, не найдя, ощупью направилась к окну. Хотя Элиана, войдя в комнату, внимательно ее оглядела, она почему-то не заметила, что окно находится на уровне земли. Она распахнула обе створки. Холодный ветер взмел волосы на висках, и она поспешила застегнуть воротник манто. Минуту-другую Элиана простояла в нерешительности, потом, переступив через подоконник, вошла в сад. Уже через несколько шагов она оказалась у низенькой стенки с выщербленными камнями; тут она остановилась, задумчиво вперив взгляд в порхавший над землей сорванный ветром лист. Потом, все так же задумчиво, уставилась на забытую в углу детскую деревянную лопатку. Беловатый сумеречный свет стлался над самой землей. Вой ветра смолк, слышно было только, как хлопает ставня соседнего дома, то громче, то потише. Элиана пошла дальше. Вот уже перед ней две акации, два близнеца, и она стоит между ними, опирается ладонью о ствол, а на душе все так же смутно. В этом странном свете, похожем на отблеск фонаря, ее тень, лежащая у ног, вытягивается все длиннее. Пробившиеся сквозь камни побеги плюща свисают скрюченными петлями, а краешки вырезных листьев пламенеют. Элиана идет дальше. Проходит мимо сарайчика, вспугивает черную курицу, и та с тревожным кудахтаньем вьется вокруг ее ног. Элиана хлопает в ладоши, надо же прогнать эту противную птицу, и идет дальше. Странно, но она никак не может обнаружить ту низенькую стенку, хотя отчетливо видела ее из окна. Но, как это ни удивительно, сад оказывается гораздо больше, чем показалось поначалу.

Огромная серая туча с разодранными краями, похожая рисунком на какой-то континент, медленно ползет по небу. Она принимает то очертания дракона с вытянутой шеей, то Бретани, потом, как орудийный дым, тянется к кровавому небосводу. Элиана с интересом следит за тучей, но и не думает останавливаться. Напротив, быстро шагает вперед то ли из любопытства, то ли повинуясь врожденному упрямству. В спешке она спотыкается, чуть не падает, потому что бредет сейчас по каменистой неровной дороге. Справа и слева от нее стенки становятся все ниже, видны сады, еще больше, чем этот, плодовые деревья, пустоши; мрак влачит по ним свои тени. Яростно лают псы, стараясь сорваться с цепи.

Элиана ускоряет шаг, потом бежит, не так встревоженная, как удивленная тем, что этому саду нет конца. Она пытается восстановить в памяти план Пасси, может быть, удастся найти дорогу. Рано или поздно она выйдет на улицу, наткнется на забор. Но на какую улицу? Она пытается мысленно ориентироваться, но ничего не выходит. Край юбки то и дело цепляется за кусты бересклета, листья его шуршат, а кажется, это журчит ручеек. Вдруг ей чудится, будто где-то там над живыми изгородями — а сад теперь окаймлен живой изгородью — блеснул огонек, и она хочет уже крикнуть, да стыдно. Зачем кричать, кого звать? Она задыхается от бега, замедляет шаг. Огонек исчезает.

Морозит, а капли пота бегут по ее шее, и она распахивает манто. Под каблуками звенит земля. Мрак густеет, и Элиане кажется, будто она идет с самой зари. Она сворачивает вправо, там земля словно бы не такая каменистая, и вдруг замечает, что идет надо рвом. А чуть подальше натыкается на придорожную тумбу. Ей становится страшно, она останавливается, пытается прочесть название местечка, выбитое в камне, да темнота мешает, и впустую водит она пальцем по полым контурам букв: первая «С», вторая «И», а что дальше — не разберешь. Она отходит.

Над всей округой залегла тяжкая тишина, неоглядные, окутанные темнотой нивы сливаются вдали с черным небом, только неотчетливая белесоватая ленточка дороги сочится сквозь недра мрака подобная туману. Порой Элиане чудится, будто она борется против этого тумана, как пловец, попавший в водоворот. А то вдруг ей начинает казаться, что она не движется вперед, а часами топчется на месте. В действительности же она идет быстро, почти бежит.

На ходу она дремлет, бессильно опустив голову и руки. Время от времени она спотыкается о камень, но не открывает глаз, а ноги сами несут ее вперед, словно где-то внутри работает часовой механизм.

Через полчаса подымается ветер и разгоняет тучи, открыв мертвенное, как синяк, небо. Встает луна, склоняя над землей свой незрячий лик, смотрит пустыми орбитами, и металлический ее блеск благоприятствует потаенной работе сновидений. Элиана открывает глаза и видит вспаханные поля, перерезанные бороздами, убегающими куда-то вдаль. От усталости ломит все тело; она вроде бы и не спит, вся во власти цепенящей слабости, и ей чудится, будто кто-то вскарабкался ей на плечи, с силой давит на затылок и спину. Хорошо бы передохнуть хоть минуту, упасть прямо на эти камни, прижаться лицом к дорожной пыли, но какое-то противоречивое чувство борется с этим желанием, толкает ее вперед. С трудом оторвав ноги, словно вросшие в землю, она продолжает свой путь.

Теперь дорога идет вверх, сначала полого, почти незаметно, но затем неумолимо, неукоснительно подымается уступами, и сейчас идешь по ней, как по лестнице. Надеясь побороть усталость, Элиана пытается считать булыжники под ногой, одни огромные и на изломе блестят, как мраморные, другие обточены временем, но разве их сочтешь, слишком уж их много. Она идет не останавливаясь, а губы все время шевелятся, как будто она молит о чем-то господа. После бесконечной ходьбы ноги горят в туфлях, и она сама уже не может понять, своей ли волей продолжает этот страшный путь или что-то более могущественное, чем она, велит ей двигаться вперед. Наконец она перестает считать булыжники, каждый из них луна обвела сиреневым кружком. Шершавый, как наждак, язык распух. Вдруг она вцепляется себе в волосы и испускает вопль отчаяния, растекшийся над полями; еще долго в ушах звенит этот крик. Она снова кричит, зовет, бросает во мрак имена близких, знакомых. Текут и текут часы.

Чуть впереди, на краю дороги, стоит бессонное деревце, Ветер, дующий с высоты, отбрасывает ветки назад, по земле ползают косые, изогнутые тени, зима сорвала с него все до последнего листочка, но все равно это нечто живое среди необъятной черноты, где нет даже травинки. Сердце Элианы бьется как бешеное. Еще полминуты, и она дойдет до деревца, и каким же будет облегчением коснуться кончиками пальцев теплой коры. Надежда придает ей силы, и она прибавляет шагу, хотя подъем становится еще труднее. Всего шагов двадцать отделяют ее теперь от деревца, но она уже тянет руку, чтобы не потерять ни минуты из отпущенного ей времени; и, глядя на эти веточки, которые разметало по ветру, как волосы, она вдруг решает непременно схватить одну, сорвать, унести с собой. Она уже намечает самую длинную и самую хрупкую среди тех, что всего к ней ближе, отчетливо видит ее среди подруг, видит даже суставчик, где та переломится. Элиана все ближе, она уже рядом, рука тянется к веточке, но ветер отводит ее в сторону.

Все это происходит так мгновенно, что Элиана сначала не понимает, что случилось. Собрав все силы, она хочет остановиться, но не может. Тогда крик ярости вырывается из ее горла, она вонзает ногти себе в грудь, царапает, терзает это не повинующееся ей тело. Усталось, отступившая было, вновь наваливается на плечи, ноги сбиты в кровь, ей хочется одного — умереть.

Бесконечные четверть часа она снова шагает вперед и постепенно смиряется, успокаивается от ходьбы. Всякий раз, когда она переставляет ноги, боль пронзает все тело, рвет нутро. Теперь уж она окончательно не понимает, почему очутилась на этой дороге.

Все мешается в голове, в глазах темнеет. Колея, за которой следит ее безжизненный взор, и та прячется в тумане, тогда, как слепая, Элиана тянет во мраке руки, из-под ног срываются камни и катятся по склону с прерывистым грохотанием.

Перед зарей луну заволакивает облачком и наступает минута полной тишины, ветер уже не свистит в полях. Только звук собственных шагов отдается в ушах Элианы, и ей чудится, то будто идет он, еле слышный, откуда-то издалека, а то вдруг крепнет, заполняет все вокруг, словно чудовищное биение сердца. Ее жжет лихорадка, бурлящая в крови, и ей чудится, будто рядом движется какая-то огромная сложнейшая машина, и ни на минуту не останавливаются гигантские рычаги, замыкающие ее в свой круг. Теперь она знает наверняка, знает точно, что находится в самом центре завода, и металлические стропила подрагивают в брызгах огня. В бреду она совсем забыла, что идет босая и что ноги сбиты в кровь. Она страдает, страдания ее достигают нечеловеческих пределов и становятся как бы страданиями вселенной, погруженной во мрак. Сама по себе она уже не существует, ее несет некая неведомая сила.

Вдруг она приходит в себя. Зеленоватый свет еще колеблется у подножия холмов, в черном воздухе взвешены капельки ледяного дождя. Криком ненависти встречает встающий над миром день Элиана. Оглянувшись, она видит бездну, по краю которой она только что прошла, а там позади дорога тонет в океане теней. С минуту она стоит, заглядывая в бездну, но тут начинает кружиться голова, и она падает.

Она лежит ничком на краю какого-то огромного пустынного плато. То здесь, то там горбы гор выступают из темноты; только у подножия, куда не добрались овцы, торчат жалкие пучки мерзлой травы, а кругом голая земля.

Холод, вой ветра в горах приводят Элиану в чувство. Опираясь на локоть, она с трудом переворачивается и ложится на спину, а над ней в глубине неба еще мерцают последние звезды. Долго лежит она так, боясь пошевелиться, блуждая взглядом среди небесных светил, дрожь сотрясает все ее тело, зубы выбивают дробь. Она пытается подняться, да не дают разбитые в кровь ноги; однако ей удается встать на колени и доползти до середины плато.

На земле видны следы костра, и она решает, что кочевники жгли хворост среди мрачного одиночества этих гор, надеясь спастись от холода, а возможно, и страха. Однако, вглядевшись получше, она замечает в самой середине черного круга, обрисованного пламенем костра, клочок бумаги. Можно даже еще различить буквы, хотя листок придавило камнем величиной с человеческую голову, свалившимся сюда, словно аэролит. Элиана протягивает руку. В первых проблесках зари она видит кусочек своего собственного письма, адресованного зятю: «Дорогой Филипп, ты хотел знать…»


Тут она проснулась.

***

Перед ней стояла мадемуазель де Морозо и взволнованно твердила:

— Простите, что я вас разбудила, но вас спрашивают.

Элиана рывком села на кровати, ей стало стыдно, что она не может со сна понять обращенных к ней слов.

— Который час? — резко спросила она.

— Четверть седьмого. Тот господин ждет вас в гостиной. Побегу сказать ему, что вы сейчас придете.

— Какой господин?

Казалось, уроженка Бразилии только и ждала этого вопроса. По-театральному выпятив бюст, она коснулась кончиками пальцев груди и одновременно вся вытянулась, словно ее приподняло от земли. После этой мимической сцены мадемуазель Морозо произнесла самым обыкновенным тоном:

— По-моему, красавец.

«Филипп», — решила Элиана.

— Не надо было ему говорить, что я здесь, — раздраженно бросила она.

— Вы не хотите его видеть?

— Сейчас я не могу его видеть.

— Он подождет.

— Нет, — возразила Элиана; она уже сама не понимала, что говорит.

— Но почему же! Он такой любезный. Это ваш брат или жених?

— Да…

— Брат или жених!

Элиана опустилась на подушку.

— Мадемуазель, можете вы мне оказать огромную услугу? Видите, письмо. Марка уже наклеена. Не будете ли вы так добры и не отнесете ли его сами на почту?

Хозяйка пансиона широко открыла глаза, услышав эту просьбу.

— Отнести письмо? Ну ладно. Сейчас отнесу.

— Да, да, именно сейчас.

— Вам нездоровится?

— Ничего, пройдет.

— Значит, сказать тому господину, что вы к нему выйдете?

Элиана покачала головой.

— Не забудьте письмо, — проговорила она.

— Сейчас, только шляпку надену. Услуга за услугу. Прошу вас, очень, очень прошу. Пригласите вашего гостя к обеду. Да, да. Я так хочу. Сделайте такое одолжение.

— Увы, это невозможно.

— Само собой разумеется, — продолжала уроженка Бразилии тоном королевы, — само собой разумеется, обед я вам в счет не поставлю. Считайте это приглашением.

— Большое, большое спасибо, мадемуазель. Но, к несчастью, я не могу принять вашего предложения.

— А он? — горестно воскликнула мадемуазель Мэрозо.

— Он тем более, уверяю вас.

Воцарилось молчание, потом хозяйка пансиона надменно вскинула голову.

— Не смею настаивать, — гордо произнесла она.

— А письмо мое не забудете? — спросила Элиана уже мягче.

— Я же сказала, что отнесу, и отнесу.

«Хоть бы она его порвала», — подумала Элиана, оставшись одна.

***

Держа ладонь на ручке двери, Элиана прислушивалась к доносившимся в ее комнату звукам и простояла так несколько минут, решив выйти в гостиную, только когда мадемуазель Морозо отправится на почту. Конечно, с ее стороны непростительная слабость — увидеться с Филиппом, но ведь это прощальная встреча. Когда он прочтет четыре страницы намеков и вероломства, он еще подумает, прежде чем снова явиться сюда в «Каштановую рощу».

Рыдание сотрясло ее тело, но она быстро овладела собой. Письмо теперь представлялось ей неким живым существом, наделенным собственной волей, отныне независимым от нее и действующим самостоятельно, быстро и решительно. Вовсе не мадемуазель де Морозо ходит там наверху по своей спальне, а некое загадочное существо, которое породила сама Элиана, набросав сотню слов на листках записной книжки, через минуту оно уже будет в пути; ему не терпится выполнить свой долг и влить свой яд, оно проскользнет в спальню Филиппа и будет там ждать его возвращения, дабы болтливо пересказать ее длинное послание, сеющее раздор, слова ее западут в голову этого человека, открытого любым подозрениям, мало того, дадут доказательства неверности жены. Выполнив свою миссию, послание останется как свидетель, которому время от времени чинят допрос и он охотно повторяет свои показания.

Когда входная дверь хлопнула, Элиане захотелось броситься за мадемуазель Морозо. Но чтобы перехватить письмо, пришлось бы подняться по лестнице, пересечь салон, служивший прихожей, и встретиться с Филиппом. Поступить так она была не в силах, зато от этой мысли стало легче на душе, и Элиана вышла из своего номера уже почти успокоившаяся.

***

Филипп смотрел в окно и, услышав шаги Элианы, круто повернулся. С наигранной естественностью он шагнул навстречу неподвижно стоявшей в дверях свояченице.

— Элиана! Надеюсь, ты не в претензии, что я нарушил твое уединение?

Слова эти, произнесенные светским тоном, заледенили сердце Элианы; она улыбнулась вместо ответа и присела на край кушетки.

— Даже не поцеловала, — продолжал он, твердо решив не замечать ее волнения, неприятно на него подействовавшего.

Согнув свой высокий стан, он коснулся губами щеки несчастной Элианы. Она прерывисто вздохнула, хотела было заговорить, да не нашла слов. Безопаснее всего было смотреть на ботинки Филиппа, потому что иначе она не выдержит его взгляда, снова расплачется в его присутствии.

— Кто бы мог подумать, что мы встретимся в такой обстановке? — наконец выдавила она.

Ей казалось, что они увиделись после долгой разлуки.

— А как Анриетта?

— Должно быть, хорошо. Ты же знаешь, мы теперь совсем не видимся.

Элиана невольно вздрогнула. И верно ведь, теперь они не видятся. Чего ради вступать в брак, если никогда не видеться? Сколько счастья потеряно, сколько его растрачено впустую! Она так углубилась в свои мысли, что почти не слушала Филиппа, продолжавшего ровным голосом:

— Впрочем, ты сама ее позавчера видела. А сегодня она не завтракала. По-моему, у нее болит голова.

С уважительной медленностью он стянул светло-серые перчатки и обвел любопытным взглядом лиловые обои — сырость проступала на них разводами в виде коричневых папоротников. Два выкрашенных в белое кресла стояли наискосок по обе стороны камина. Филипп наметил одно, критически осмотрел кретоновую обивку и не без колебания сел.

— Хорошо тебе здесь?

— Неплохо, Филипп.

Гораздо проще было болтать о разных пустяках, тем более раз сам он этого хочет.

— Неплохо, — повторила она. — Пансион держит одна американка, вернее, она из Южной Америки, очень милая, очень любезная особа.

— Это она мне дверь открыла? Вот такие черные глаза и нос длинный-длинный, да?

— Она.

— Увидела меня и застыла, стоит с открытым ртом, Я чуть, в лицо ей не расхохотался.

— А?

— Что ты так смотришь? Может, у меня ботинки грязные.

— Ну что ты! Ты ведь у нас такой аккуратный.

— А что скажешь о моем новом пальто? В талии не обужено, а?

— Ты что, смеешься! При такой фигуре, как у тебя, просто грешно носить мешок какой-то.

Филипп поднялся и сделал вид, что не расслышал комплимента; произнесенного виноватым тоном. После короткого колебания он начал с видом человека, решившегося на все.

— Элиана, — проговорил он, встав во весь рост перед свояченицей, — я хочу задать тебе один вопрос, очень серьезный вопрос. Можешь ответить мне совершенно искренне?

Она стиснула руки и, хотя сердце учащенно забилось, постаралась придать себе спокойный вид.

— Искренне? Разумеется, Филипп. А в чем, в сущности, дело?

Он отступил на несколько шагов, впился в нее взглядом гипнотизера.

— Слушай, когда я тебе задам вопрос, отвечай сразу же, не думая.

— Пожалуйста. Если только это в моих силах. Надеюсь, ничего страшного нет?

— Страшного нет. Но дело очень, очень важное.

— Говори, говори скорее, Филипп. Ты меня просто пугаешь.

— Элиана, я потолстел, да?

От изумления она даже рот раскрыла, но не смогла произнести ни слова.

— Вот видишь, — печально проговорил Филипп, — ты не можешь ответить сразу. Значит, я действительно потолстел. Этого-то я и боялся, этого-то и ждал…

— Да нет же, — пробормотала она.

— Нет, нет, не успокаивай меня, пожалуйста. Самые чувствительные весы не могли мне столько сказать, как кто твое замешательство. Конечно, не то чтобы я каждый день прибавлял в весе, но в общем-то процесс неумолимый.

— Уверяю тебя…

Он протянул к ней руку, разочарованно улыбнувшись.

— Нет, нет, ты, Элиана, слишком добра, ты скрываешь правду, чтобы не причинить мне боли, но взгляд у тебя достаточно красноречивый. Вот сейчас я шел сюда и заглянул в гомеопатическую аптеку, куда я иногда захожу. Там есть весы, первоклассные. И я взвесился.

Для вящего эффекта он выдержал паузу.

— И что? — спросила она как во сне.

— Семьдесят три кило четыреста. Нет, нет, но ты только пойми, я… я толстею… слишком это несправедливо. Почти ничего не ем, за едой ничего не пью, утром и вечером специальная гимнастика… Да что это с тобой?

— Ничего…

У нее кружилась голова. Ей чудилось, будто она воочию видит все эти гимнастические упражнения, видит смуглое тело Филиппа, распростертое на шерстяном берберском ковре. Но особенно ее мучило то, что вот уже в течение нескольких месяцев она никак не могла отогнать вполне определенной картины и чувствовала, что становится даже смешной. «Но почему бы и нет?» — надрывался в крике какой-то голос в глубине души. Она отдавалась на волю этих дремотных грез, а потом, внезапно увидев свое отражение в стекле витрины, где-нибудь на углу улицы, в ужасе отступала, спохватывалась, убегала. И сейчас при мысли, что Филипп догадается, что с ней происходит, кровь бросилась ей в лицо.

— Может, приляжешь на кушетку, — предложил он, даже не пошевелившись.

— Да нет. Зачем? Я себя хорошо чувствую.

Ей показалось, что кто-то другой произнес за нее эту фразу.

— Ты вся красная, — продолжал Филипп, — взгляни-ка на себя в зеркало.

Его слова прозвучали как оскорбление; она махнула рукой, махнула ничего не выражающим жестом.

— Ну и хорошо, — успокоился Филипп и снова забубнил, опершись локтем о край камина, — двадцать раз, не сгибая колен, касаюсь пола пальцами, ложусь на спину и подымаюсь со скрещенными на груди руками тоже двадцать раз. Думаешь, весело? Да это еще не все.

— Не все?

— Нет, не все. Вроде бы гребу, кошу, сажусь на пятки и подымаюсь без помощи рук, труднейшее и скучней шее упражнение.

Неизвестно почему ему хотелось рассказывать, рассказывать все до конца. Возможно, дома он так не разболтался бы, но в этой маленькой гостиной, где взгляд не наталкивался на знакомые предметы, слова звучали как-то по-новому, странно притягательно, и страх перед надвигающейся старостью, так мучивший его всего какие-нибудь десять минут назад, уступал место непонятному ощущению внутреннего комфорта. Он принял наиболее эффектную позу — уперся спиной в камин, скрестил ноги.

— Самое-то любопытное, — продолжал он, — что я не знаю, откуда ждать беды. Если жир распределится ровным слоем но всему телу, тогда я могу еще лет пять ничего не бояться. Мускулы все вроде в порядке, и я слежу, чтобы ни одни не сдал.

Он с гордостью хлопнул себя по животу.

Свет небольшой люстры, свисавшей с потолка, с силой бил в лицо Элианы, подчеркивая морщины, казавшиеся шрамами. Элиана покачала головой.

— Тогда чего ж ты беспокоишься? — спросила она.

Филипп не расслышал и продолжал все тем же спокойным тоном:

— Ты и представить себе не можешь, как тщательно и как придирчиво я осматриваю себя каждое утро.

— А?

— Да, и, как ты догадываешься, в костюме Адама.

Он стыдливо потупился. Элиана побледнела.

— Иначе трудно было бы определить, — пояснил он, смущенно хихикнув. — Одежда обманчива. В конце концов, может, это вовсе портной виноват, что я кажусь толще.

Его снова охватил страх.

— Ну, Элиана, скажи мне правду.

— Да ничуть ты не потолстел, — выдохнула она.

Однако за две недели я прибавил двести граммов.

— Двести граммов за две недели, — повторила она.

И вдруг расхохоталась. Филипп уставился на Элиану с суровым видом; она было испугалась, но не могла принудить себя замолчать, смех был сильнее ее воли, как тогда слезы; и она хохотала, прижимая к губам ладони, покачиваясь всем телом. На какую-то долю секунды этот человек предстал перед ней в облике персонажа комедии, страдающим от своих грошовых горестей, в то время как на глазах у него гибнет чужая жизнь; но даже когда краткая вспышка веселья угасла под этим неприязненным взглядом, она все еще продолжала корчиться от смеха так, словно ее душат, словно ей недостает воздуха. Борясь сама с собой, она прикладывала ладони то к груди, то ко лбу, то к вискам, а к беспокойно бегающим глазам подступали слезы. Кончилось тем, что, упав в угол кушетки, она разразилась рыданьями.

— Сама не знаю, что со мной делается, — пробормотала она. — Мне нехорошо… вот уже годы… годы, как я стала такой.

— Успокойся, — посоветовал он ледяным голосом и скрестил на груди руки.

— Должно быть, я кажусь тебе просто смешной…

Элиана приподнялась, но закрыла лицо ладонями, чтобы Филипп ее не видел.

— Если бы ты только знал… — шепнула она.

И действительно, она казалась ему смешной, он уже раскаивался, зачем, поддавшись порыву великодушия, явился сюда. Подобное выражение горя представлялось ему чем-то непристойным, даже постыдным.

— Потуши свет, — попросила она, не отнимая рук от лица.

— Потушить?

Вопрос этот был задан таким издевательским тоном, что Элиана взорвалась.

— Да, потушить, — приказала она. И тряхнула головой.

Филипп повиновался.

— Филипп, — проговорила она, когда гостиная погрузилась в темноту, — все кончено.

Голос ее звучал твердо. Она поднялась, сжала руки, как бы собираясь с силами.

— Все кончено, — повторила она. — Не хочу больше тебя видеть. Я сейчас выйду в эту дверь рядом с кушеткой. Ты никогда меня больше не увидишь. Прощай.

С минуту она ждала, но Филипп молчал. Тогда в душе старой девы поднялась слепая ненависть. С губ готовы были сорваться самые жестокие слова, и она чуть не уступила искушению произнести их вслух, но какой-то мощный инстинкт посоветовал ей хранить молчание. Дыхание постепенно стало ровнее, сердцебиение улеглось. Счастье еще, что она при свете не встретила презрительного взгляда Филиппа… Она нащупала пальцем косяк двери. Потом нажала на ручку и выскользнула прочь.

***

Все следующее утро Элиана прогуливалась по самым оживленным улицам Пасси в надежде, что городские шумы оглушат ее и прогонят навязчивую мысль о Филиппе. Но то и дело надо было сходить на мостовую, так как по тротуару двигались косяком домашние хозяйки, и в конце концов Элиана, потеряв терпение, направилась в более спокойный район Трокадеро. Случай привел ее на маленькое кладбище, прилепившееся сбоку площади. С полчаса бродила она по узеньким аллейкам, читала надписи на могильных плитах с тем особым вниманием человека, который пристально глядит на предмет, а думает о своем. Дойдя до кипарисов, росших вдоль кладбищенской ограды, она повернула обратно, чувствуя себя поспокойнее, но все еще поглощенная своим горем, как монашенка, поглощенная молитвой.

Вернувшись в «Каштановую рощу», она пообедала и сама подивилась тому, что делает нужные движения. Итак, она осталась жить после того, что сказал ей Филипп. Что же тогда требуется, чтобы ее убить? Раза два-три мадемуазель де Морозо обращалась к ней с вопросами, но Элиана, не в силах произнести ни слова, только улыбалась в ответ. Встав из-за стола, она подвинула кресло поближе к переносной печурке, которой обогревалась столовая, и согласилась выпить чашку липовой настойки, собственноручно поднесенной ей дочерью Бразилии. Эти заботы тронули ее. Она с трудом оторвалась мыслью от Филиппа и взглянула на мадемуазель Морозо.

— Не знаю, как вас и благодарить, — пробормотала она.

Хозяйка пансиона кинула на нее серьезный взгляд.

— Главное, сохраняйте спокойствие, — помолчав, проговорила она. И добавила как бы в сторону: — Самое большое горе в конце концов проходит, если человек сохраняет спокойствие.

— Вы так думаете, мадемуазель?

— Волнения только усиливают боль.

Воцарившееся молчание послужило комментарием к этим словам. Неподвижно сидя в кресле напротив друг друга, обе женщины вслушивались в ровное гудение огня за квадратиками слюды. Почти всю комнату занимал обеденный стол, за которым легко могло разместиться с дюжину персон, сейчас покрыт был только один его конец, и то не скатертью, а салфеткой с ярко-синими цветами. Высота потолков, длинный, непокрытый стол, тусклый декабрьский свет, просачивавшийся в незавершенные окна, превращали столовую в самое унылое, самое заброшенное место на всей земле. Элиана кинула взгляд на свою тарелку, где кожица апельсина лежала завитушкой, похожей на прописную букву «П».

— Может, кофе выпьете? — предложила мадемуазель де Морозо.

Элиане кофе не хотелось, но даже самое банальное участие трогало ее до слез в эти два печальные дня.

— Почему вы говорили о горе? — спросила она после долгого молчания. — Откуда вы знаете, что у меня неприятности?

— А вспомните-ка, позавчера, выходя из гостиной, после того как ваш гость ушел, вы меня толкнули…

— Толкнула? Вас?.. Не помню. Очевидно, я просто этого не заметила.

— Так я и решила. Я сразу поняла, увидев вас, что что-то случилось…

— Случилось… — повторила Элиана. — Да, случилось.

Она повернулась к окну и уставилась на низенькие черные деревца, их стволы лаково блестели под дождем.

— А что вам сказал тот господин, когда вы ему открыли? — вдруг спросила она, не отводя глаз от окна.

— Сказал, что хочет вас видеть.

— А точнее он не выразился? Не припомните?

Эти ничего не значащие слова, обращенные не к ней, Элиане, а к другой, показались ей желанными, как были для нее желанны все мгновения жизни Филиппа, все его мысли, даже самые ничтожные.

— Точнее не припомню. По-моему, он сказал: «Я хотел бы поговорить с мадам…»

— С мадемуазель, — поправила Элиана, потом резко повернулась к хозяйке пансиона и вперила в нее до странности пристальный взгляд. — Впрочем, вы правы, — продолжала она каким-то не своим голосом, — он действительно сказал «мадам», «Я хотел бы поговорить с мадам Клери».

Она поднялась с кресла.

— Я и есть мадам Клери, понятно? А этот господин мой муж.

— Ну конечно же. Да что с вами такое? Стоит ли так волноваться?

— Сегодня вечером я возвращаюсь домой, — продолжала Элиана, даже не обратив внимания на слова своей собеседницы, — возвращаюсь к мужу.

Эти простые слова, произнесенные перед чужой женщиной, вдруг прошли по ее телу волной столь бурной радости, что она ослабела, вынуждена была опереться о стол и опрокинула неосторожным движением недопитый стакан красного вина, залившего салфетку с синими цветами и платье Элианы; но она даже не заметила этого маленького происшествия. Внезапно перед глазами ее открылся совсем новый мир. Никогда она не верила, что будет женой Филиппа, а теперь поверила. Скорее вернуться домой, вновь занять свое место; вернуться не сейчас, а сегодня ночью, пока Филипп будет спать. А завтра она скажет, она сделает, неизвестно что сделает и что скажет, но это что-то перевернет все. При этой мысли на нее снизошло спокойствие, и она торжествующе поглядела на мадемуазель де Морозо, но та сокрушенно воскликнула;

— Ваше платье!

— Что платье?

Увидев на юбке большое темное пятно, Элиана ахнула. Потом, схватив носовой платок, стала тереть шелк и хотела было заняться ковром, где вино стояло маленькой лужицей, но хозяйка пансиона уже опустилась на колени и старалась помочь горю свернутой жгутом салфеткой.

Глава восьмая

От дома Тиссерана до церкви Мадлен, где Анриетта обычно брала такси, было всего четыре-пять минут хода. Она вихрем пронеслась под аркой ворот, но, несмотря на спешку и поздний час, все же направилась обычной дорогой, начертанной суеверием, потому что любой, поначалу чисто случайный, поворот уже давно стал ритуальным и не подлежал пересмотру. Один шаг вправо или влево отвел бы Анриетту от выдуманного пути, принадлежавшего только ей. Так, дойдя до вот этого магазина, полагалось переходить улицу, но с таким расчетом, чтобы упереться прямо в ворота вон того дома. Если на ее невидимом пути попадались пешеходы, надо было переждать, при необходимости даже отступить, но ни в коем случае нельзя было перейти воображаемой границы, так как за ней царил таинственный ужас, смертная погибель. В случае грозы можно было спрятаться на вполне законном основании в этой подворотне, но никогда в соседней, находившейся под строжайшим запретом. На подступах к церкви Мадлен запрет вдруг терял свою силу, и после строгого выполнения ритуала появлялись сотни дорог, ни плохих, ни хороших, подобно всем земным путям, за исключением одного, предназначенных нам прихотью судьбы.

Анриетте даже в голову не приходило, что столь неукоснительное соблюдение этих правил со стороны могло выглядеть по меньшей мере странным. Подобно всем, кто не нашел счастья в реальной жизни, в самой себе она искала хотя бы неполных радостей. Она играла в жизнь, как дети играют в войну или разбойников, и ничто в глазах ее не было столь «настоящим», как этот выдуманный маршрут, пересекающий путь других людей, иной раз совпадающий с ним, отходящий ненадолго в сторону, снова сливающийся и все-таки отчетливо различимый.

На пустынных улочках, где царила тишина, Анриетта ускорила шаг, возможно, сама того не замечая, так как все ее внимание было отдано другому, и она не подымала от земли глаз, как будто шла по следу. Не сразу она заметила, что звук ее шагов сопровождается точно таким же звуком, и оглянулась: по противоположному тротуару, в том же направлении, что и она, шагал какой-то мужчина в темном пальто, но, видимо, ее не видел, так как тоже не подымал глаз. Испугавшись, она почти побежала, сначала ей было весело, потом тревожно — шарканье чужих шагов о плиты тротуара разносилось в гулком воздухе, стало непрерывным, ровным аккомпанементом, сопровождавшим ее бег. Одиночество в центре чудовищного огромного города, равнодушие фасадов, враждебная настороженность уже зажженных фонарей, — все это начинало в конце концов действовать на нервы. А ведь ни один уголок Парижа не был ей так знаком, как этот; она даже посмеялась над своими недавними страхами. Впервые этим поздним вечером испытывала она то смятение, какое причиняет нам бесконечное повторение одного и того же. Как ни старалась она держать глаза опущенными, она помимо воли видела непрерывную линию ставен, охраняющих планочным своим заслоном сон или бессонницу десятков сотен человеческих существ, чьи имена ей никогда не узнать, чьих лиц не увидеть. Мысль о том, что вне ее существует некая вселенная, угнетала Анриетту, и она спрашивала себя, какого больного разбудили ее шаги, какой человек пытается укрыться, чтобы не слышать, какой другой, напротив, подглядывает за ней, стоя у окошка, проклиная или благословляя этот шум, раздирающий тишину. Возможно, она врывается в агонию умирающего или в бред безумца, может, воры навастривают уши, влюбленные прислушиваются к ее шагам, возникающим из темноты и замирающим вдали, потом принимаются за прерванное. Подобно некой угрозе, ее пугал этот огромный, загадочный мир за черными фасадами домов. Не раз ее подмывало свернуть со своей дороги, пойти в обход, пусть даже так будет дальше, но останавливал страх перед еще более ужасной опасностью. Наконец она заметила на углу улицы огни кафе и услышала доносившийся сюда непрерывный гул бульваров. Ей так не терпелось уйти от самой себя, вновь очутиться в толпе с ее оградительной вульгарностью, успокоительным гамом, с ее огромными пустыми глазами без единого проблеска мысли, что, прижав руку к груди, она бросилась бежать еще быстрее. Но колотье в боку заставило ее перейти на шаг, потом и вовсе остановиться; отсюда она могла слышать грохот машин, и она даже удивилась своей недавней робости. Переведя дух, она огляделась и, к величайшему изумлению, заметила того человека, который широко шагал по противоположному тротуару. Минуту назад она бы перепугалась, но сейчас-то кругом был народ. К тому же преследователь тоже замедлил шаг и, зайдя под арку ворот, раскуривал сигару, и, чтобы защитить от ветра слабенький огонек спички, сложил лодочкой руки, прикрыв лицо. Анриетта спокойно двинулась вперед, даже не отворачиваясь от резкого ветра, как бичом рассекавшего-воздух. Напротив, укусы холода были даже приятны. На миг она почувствовала себя такой же счастливой, как в свои двенадцать лет, когда, неподвижно стоя на краю ковра, заклинала мгновение остановиться навеки. Но тут же поняла, что счастью ее грош цена. В силу какого-то каприза памяти она совсем забыла об отъезде Элианы. И ей вспомнилась смущенная физиономия Филиппа, его бегающий взгляд, досадливое движение плеч… «А знаешь, Элиана уехала, всего только на неделю. Оставила записочку. Если хочешь, прочти… Нет, адреса своего не дала». Воспоминание это всей тяжестью, как дурная весть, навалилось на Анриетту. Среди малого числа реальностей, составлявших ее жизнь, Элиане и впрямь отводилось совсем особое место. Теперь, когда Филипп почти перестал существовать для жены, все дальше и дальше отходил во мрак, сестра, напротив, выступала в ярком живом свете, рассеивавшем дурные сны, и ей была обязана Анриетта почти всем своим счастьем. Без Элианы грубо нарушалось равновесие жизни, каждый день превращался в бездну, которую не способно было заполнить время. Конечно, сегодня Анриетта, в ожидании вечерней встречи с Виктором, перенесла одиночество сравнительно легко, но сейчас… сейчас… Кому расскажешь об их свидании. Она остановилась. Ведь и в самом деле: в квартире будет пусто, пусто в той комнате, где обычно ее поджидала Элиана, иногда чуть ли не до рассвета, чтобы уложить младшую сестренку в постель. Анриетте стало так тоскливо, что захотелось сесть тут же прямо на камень тротуара, сидеть здесь, как нищенка, и пусть ее до костей проберет холод, пусть дойдет до самого сердца, остановит его биение. Ей чудилось, будто какая-то завистливая сила отняла у нее не только будущую радость, но и все былое счастье; и эта ночь так же рухнет в небытие, как и все прочее.

Она медленно брела по тротуару к перекрестку. Как этот болван Филипп не попытался удержать Элиану или хотя бы найти ее? Прохожие толкали Анриетту, не нарушая хода ее мыслей, она только вскидывала на задевшего взгляд лунатички и шла дальше. С детства она была такая: только самое событие учитывалось ею, а не слова, о нем возвещавшие; ей сказали, что сестра уехала, и она не особенно верила этому до той самой минуты, пока не ощутила отсутствие Элианы, пока оно не вошло в состав реальности. Мальчишка, продавец газет, помахал листком перед ее застывшими глазами, потом пожал плечами. Она шла, ничего не видя вокруг, только внимательно следила, как бы не сбиться с того пути, который раз навсегда прочертила для нее привычка. Вокруг крепчал шум, стоял сплошной рокот, где человеческое слово сливалось с утробным гудением автомобилей. Анриетте слышалось где это смутно, только минутами, потому что в душе ее вдруг открывались провалы, огромные, черные, и в них скатывалось все живущее, все суетившееся вокруг. Внезапно она очутилась в самых недрах грозы: земля заходила под ногами, шквал огней окутал толпу, и ревущая улица скатилась куда-то в пропасть. Вдалеке мерцали разноцветные огни бульваров. Солнце в каемке мрака ослепило Анриетту, и она чуть ли не ощупью повлеклась к этому светилу, отступавшему в глубь тьмы. Ей чудилось, будто громовые раскаты, от которых стучали зубы и тряслись щеки, идут от этого мертвенно-бледного источника света, разбрасывающего вокруг фосфорические лучи. Именно свет рождал эти глухие пустотелые звуки. Анриетта ускорила шаг, нога незаметно соскользнула с края тротуара, и она почувствовала под подошвой деревянную мостовую. Отчаянный крик заставил ее отступить назад. Прямо на нее надвигались фары, раскидавшие пучки белого огня под чудовищно огромные колеса; только потом она разглядела что-то громадное, черное, ревущее. «Смерть, — подумала она. — Броситься в сторону, отойти». Но как завороженная не могла шевельнуться. Чья-то рука грубо схватила ее за локоть и швырнула на землю.

***

Прошло, очевидно, с минуту, прежде чем Анриетта пришла в себя, но глаз открыть не решилась. По ровному ходу машины, по особой тишине она догадалась, что они катят по большому авеню, идущему вдоль Сены. Мало-помалу вернулась память. Внезапно ее обдало отвратительным смрадом дешевой сигары, и она раскашлялась. Осторожно приподняв веки, она увидела сквозь синеватый туман два черных внимательных глаза. Широкая кисть, помахав в воздухе, разогнала сигарный дым, и тут появилось лицо, сначала нос, здоровенный, багровый, затем висячие усы. Анриетта вскрикнула.

— А вот бояться вам нечего, — прогнусавил незнакомец. — Кричите, если вам угодно.

И он откинулся на сиденье.

— Кто вы? — спросила Анриетта.

Незнакомец, не отвечая, выпустил струйку сигарного дыма. Полы пальто он плотнее натянул себе на колени.

— Я спрашиваю, кто вы? — повторила Анриетта.

— А это уже не ваше дело, — помолчав, проговорил незнакомец.

Анриетта протянула было руку к окну машины, но он разгадал ее жест и с силой сжал обе ее кисти. Он щурился от дыма, сигара, видно, жгла ему губы, и он оттопыривал их, показывая ряд желтых, сильно поредевших зубов. Прошло несколько минут, а он все еще крепко держал Анриетту за руки, так держат раскапризничавшегося ребенка, а она вырывалась, испуганная противной гнусной ухмылкой незнакомца. Наконец он нагнулся над пепельницей, вделанной в спинку сиденья, и, чертыхаясь, сплюнул туда сигару.

— Поймите вы наконец, если бы я хотел причинить вам зло, я не стал бы ждать, когда вы придете в себя. Не говоря уже о том, что вы обязаны мне жизнью.

Анриетта сразу притихла.

— То есть как это?

— Если бы я вас вовремя не оттащил, вас раздавило бы автобусом.

Анриетта вскрикнула. Незнакомец выпустил ее руки и пожал плечами.

— Начинается музыка. Посмотрите-ка, что вы сделали с моей сигарой. Потухла.

— Дайте мне ваш адрес. Мой муж вас отблагодарит.

Он окинул ее насмешливым взглядом.

— Чего, чего?.. — проговорил он, раскуривая сигару.

Вдруг Анриетту осенило: «Это же тот самый, что шел за мной, — подумала она. — Болван Филипп что-то заподозрил и установил за мной слежку». И как ни досадно ей было попасть в такое идиотское положение, она не удержалась от улыбки. «Должно быть, я оставила на виду письмо от Тиссерана. Вот уж, очевидно, обозлился, когда читал».

Едкий дым наполнил всю машину. Анриетта опустила стекло и узнала каштаны Кур-ла-Рен. Холодный ветер ворвался внутрь с силой падающего с высоты водопада.

— Да вы меня уморите, — бросил незнакомец, подымая стекло.

— Я хочу знать, куда вы меня везете.

— Да к вам же домой, дорогая дамочка.

— Откуда вам известен мой адрес?

Приступ сильнейшего кашля сотряс его, кашлял он отрывисто и гулко, словно вскрикивал: в глазах, устремленных на Анриетту, читался упрек. Тут только она заметила, что вокруг обоих зрачков лежит белая полоска, и ее вдруг охватила жалость, слепота уже затягивала радужку своим молочным налетом. И ей подумалось, отдает ли он себе отчет, какая опасность грозит его зрению. Пусть ремесло у него низкое, зато делает он свое дело добросовестно и, очевидно, считает себя даже полезным. Одет он бедно. Ей захотелось спросить, сколько ему платят за его услуги, но она сдержалась, решив, что этот вопрос прозвучит дерзко. Через несколько лет он наверняка ослепнет и будет ходить с протянутой рукой. Хочешь не хочешь, а придется рано или поздно смириться, и пойдет он ощупью по улицам — эдакий благодушный циник — типичный столичный нищий; и она мысленно сравнила его с Филиппом, который всерьез расстраивается от того, что галстук не подходит к цвету лица, или тщательно разводит в стакане воды какой-то порошок для похудения. Так она его вдруг запрезирала, что открыла сумочку, желая отблагодарить незнакомца, столь непохожего на ее мужа, но напрасно перерыла все содержимое, обшарила даже боковые кармашки из белого муара, — в сумочке оказались только ключи, палочка помады да носовой платок, еще влажный от недавних слез. Машина шла через площадь Альма. Незнакомец приоткрыл окно и выпустил последнюю струйку сигарного дыма.

***

В переднюю из гостиной падал свет, и Анриетта поначалу решила, что это у камина греется Филипп или строит, по ее выражению, перед зеркалом «великого человека», но вдруг в полуоткрытые двери она разглядела на столике в простенке шляпку Элианы.

Старшая сестра стояла под люстрой, с которой свисали фестоны подвесок, переливаясь всеми цветами радуги. Она стояла неподвижно под режущим светом, лившимся на нее, как струйки воды из душа, и казалось, до того погружена в свои мысли, что не слышит шагов сестры. Широко открытые глаза пристально и в то же время рассеянно смотрели на огромный букет алых гладиолусов, веером рассыпавшихся над каминной доской.

Ярко освещенная гостиная выглядела особенно праздничной, что никак не вязалось с полнейшей тишиной, царившей вокруг. Позолоченные светильники скрещивали свои огни, отражаясь до бесконечности в зеркалах, наклонно висевших над столиками с выгнутыми ножками, а на вишнево-красных гардинах, падавших прямыми округлыми на манер колонн складками, играли молочные отсветы. Со стены, обитой розовым штофом, портрет восемнадцатого века бесстрастно взирал на что сборище пустых кресел, на этот огонь, чей тонкий аромат долетал даже до него, и на эту женщину, пленницу собственных грез.

Переступив порог, Анриетта еле сдержала крик радости, готовый сорваться с губ. Застигнуть врасплох человека наедине с самим собой — почти всегда пагубно для наших иллюзий. Элиана стояла все так же неподвижно, вполоборота к сестре, и Анриетта, задрожав от страха, инстинктивно отступила назад в прихожую. В голову пришла глупая мысль: вероятно, она ошиблась этажом и приняла за сестру какую-то незнакомую женщину; и впрямь, в этой сосредоточенной позе было что-то зловещее, и оно до неузнаваемости, непонятно чем, меняло Элиану. Возможно, иллюзию создавало это странное освещение. Блестящие блики лежали на волосах, на плечах, а лицо обволакивала тень, подобно крепу, треугольником спускавшемуся на грудь.

Не сразу Анриетта решилась окликнуть сестру, и хотя она старалась говорить как можно естественнее, сама удивилась, услышав свой глухой хриплый голос. И от звуков этого голоса стоявшая в гостиной женщина вздрогнула, черты лица ее исказились. По она тут же овладела собой, и подобие улыбки тронуло уголки ее губ.

— Как ты меня напугала. Я думала, я одна. Почему ты здесь стоишь? Почему…

Вдруг она замолчала и, впервые в жизни смущенная присутствием Анриетты, почувствовала, как к вискам прилила кровь. Щеки и уши запылали огнем.

— Как я рада, — проговорила она, делая шаг к сестре. — Я не ожидала…

Эта вымученная фраза, в которой прозвучало смущение, показалась ей самой удивительно нелепой. Почему она с таким трудом подыскивает слова, ведь не с чужой же она говорит. Она опять замолчала. Внезапно ей стало стыдно перед сестрой, а почему — она и сама не смогла бы объяснить.

— Ты и не представляешь себе, как ты меня напугала, — наконец собралась с силами Элиана и, взяв Анриетту за руки, привлекла к себе. — Как раз сейчас (она поцеловала сестру в правую щеку) я стояла и думала, будить тебя или нет (поцелуй в левую щеку), и вдруг ты тут, передо мной. Совсем одетая… Давай сядем.

Сестры устроились на диванчике, стоявшем в углу гостиной. Старшая потянулась к младшей, чтобы помочь ей снять меховую шубку.

— Подожди, — попросила Анриетта.

— Но тебе будет жарко. Давай лучше сядем поближе к огню. Вот так. Садись.

Анриетта молча подчинилась сестре.

— Почему ты со мной не разговариваешь? — спросила Элиана, когда они уселись поближе к камину. — Я понимаю, ты испугалась. Вообрази, что, как раз когда ты вошла, я думала…

Наконец-то после этой бессмысленной болтовни ей удалось полностью овладеть собой.

— Надеюсь, Филипп объяснил тебе, почему я вдруг исчезла? Ничего серьезного. Просто пришла телеграмма. Он тебе говорил?

— Конечно, нет.

— Слушай, распахни-ка шубку, а то тебе будет жарко. Пришла телеграмма от его дяди, с которым он после свадьбы поссорился.

Элиана на ходу сочинила не слишком-то убедительную историю, но уснастила ее таким количеством подробностей, правда, довольно убогих, таким властным взглядом впилась в глаза сестры, что та в конце концов поверила.

К концу рассказа она медленным, спокойным жестом откинула со лба волосы, потом, сцепив пальцы, бросила руки на колени.

— Ну а ты? — спросила она спокойным тоном.

Под безмятежно-честным взглядом сестры Анриетта почувствовала себя чуть ли не преступницей.

— Я была у Виктора.

Элиана улыбнулась.

— По-прежнему денежные неприятности?

— Я сегодня дала ему денег, он выпутается.

Анриетта скрыла от сестры, что удержала известную сумму из тех семи тысяч, боясь, что та осудит ее за жадность; вдруг к горлу подступило отвращение ко всей этой истории, к самой себе. Однако Элиана не отставала.

— Когда ты дала эти деньги, такие огромные деньги, для него это было так, словно небеса разверзлись.

— Конечно. Он совсем было упал духом, а теперь приободрился.

— Не будем слишком его обнадеживать, — лицемерно посоветовала Элиана.

Анриетта молча покачала головой, не отрывая пристального мечтательного взгляда от огня. Полено, еще полное живых соков, монотонно потрескивало и скидывало с себя кору, которая, прежде чем исчезнуть в пламени, сворачивалась в трубку; тогда обнажилась блестящая сырая древесина, и запах ее смешался с едким запахом дыма. Это, в сущности, самое обыкновенное зрелище волновало Анриетту, словно она впервые почувствовала его красоту. Ей чудилось, будто никогда еще не вдыхала она этот запах, не замечала, как осторожно скручиваются эти черные завитки. И в том неожиданном порыве, когда человек восстает против себя самого, она отреклась от всего уродства своей жизни, бессмысленного вранья, убогих своих иллюзий.

— Ну? — проговорила Элиана; ее уже начинало тяготить молчание сестры.

Анриетта вскинула голову.

— Элиана, — отрывисто и глухо заговорила она, — со мной нынче вечером, на обратном пути, произошло… Я хотела сначала скрыть, чтобы тебя не пугать. Но ты же видишь, со мной ничего не случилось…

Элиана вскочила на ноги.

— Что произошло? Говори, да говори же, я ничего не понимаю.

— Чего ты испугалась, я же здесь. Успокойся.

— Хорошо, хорошо. Только расскажи, деточка.

Кровь отхлынула от ее лица, и там, где не были наложены румяна, выступили бледные пятна. Тщетно пыталась она подавить возникшую в мозгу неодолимую мысль и чувствовала, как силы покидают ее.

— Я переходила через улицу, — начала Анриетта. — Ну, у меня закружилась голова. Меня чуть автобус не задавил.

— Ужас какой! — крикнула Элиана, как бы желая заглушить некий голос, звучавший в ушах вопреки ее воле.

— К счастью, рядом оказался какой-то человек, он схватил меня сзади за плечи, швырнул на тротуар…?

Элиана уже не слушала, уставившись на сестру, она с ужасом разглядывала ее. Она здесь, а ее могло бы здесь не быть! И что было бы дальше? Элиане представилась ночь, телефонный звонок из больницы, дрожащий от страха голос Филиппа: «Кто-то звонит из Биша, ничего не понимаю». Нет, ясно, Филипп в больницу не поедет, для приличия он поспорит, кому ехать, но охотно уступит эту честь Элиане, и придется ей одной нестись через зловещий Париж; в выкрашенном белой краской приемном покое, где пахнет эфиром, дежурная сестра ласково заговорит с ней, объяснит… Элиана крикнула:

— Анриетта! Я… Что, что ты говоришь?

С минуту она глядела на младшую сестру с растерянным видом человека, грубо вырванного из сна, потом, увидев, что та испугалась, с трудом попыталась улыбнуться.

— Прости меня, деточка. Я все об этом случае думаю. Говори, говори, я только сяду.

— Не понимаю, Элиана, что ты так встревожилась, я же здесь.

— Правда, правда, но это сильнее меня, я совсем разнервничалась, да и день выдался ужасно утомительный.

Вдруг к горлу подступили рыдания, и она потупила голову; нижняя губа судорожно подергивалась.

— Оставь… сейчас пройдет, — хрипло пробормотала она, увидев, что сестра поднялась с места, и почти нечеловеческим усилием воли постаралась придать себе спокойный вид. Больше всего она боялась, что Анриетта вздумает ее поцеловать, а сейчас, когда ее терзала несговорчивая совесть, Элиана предпочла бы, чтобы сестра обругала ее, и с губ ее уже готово было сорваться признание в тайных своих мыслях, но стыд и неизбежные осложнения, которые последуют за исповедью, побороли мгновенную слабость.

Вот и все, — проговорила она, когда рассудок одержал верх в этой внутренней борьбе.

Последние подозрения Анриетты рассеялись.

— Бедняжка Элиана, — пробормотала она, садясь на место. — Это все я виновата. Мне следовало бы раньше сообразить…

— Да ничего подобного, — возразила старая дева. — Теперь продолжай, я слушаю.

— Я все сказала, что знаю. Этот человек довез меня до дома, заплатил шоферу и уехал.

— Какой человек?

Пришлось Анриетте снова рассказать о том, что произошло в такси. Сначала Элиана ничего не поняла, ее отуманенный столькими треволнениями ум не улавливал никакой связи между своим вероломным письмом и запутанной историей, которую рассказывала Анриетта. На ее взгляд, было более чем естественно довезти до дома молодую женщину.

— Просто тебе попался хорошо воспитанный человек, — заключила она.

Сломленная усталостью, Анриетта пропустила эти слова мимо ушей. Веки словно свинцом налились, и сквозь сомкнувшиеся ресницы она видела, как радужные короткие язычки пламени пляшут между горящих поленьев; разомлев от жары и утомления, она с удовольствием слушала в тишине, не пытаясь понять слов, ровный голос сестры. Фраза текла за фразой, плавно, неторопливо; казалось, они парят в воздухе по воле осторожного дуновения, которое незаметно несет их куда-то в равнинной дали, и там они неторопливо тянутся и тянутся или же возвращаются вспять, подобно излучинам прекрасной мудрой реки, и замирают где-то на мирных вершинах, легкая дрожь предвещает конец их пути, и они мягко скользят вниз под откос. Короткая передышка удерживала Анриетту на краю зияющей бездны. Что-то оттягивало голову назад, затылок пронзила острая боль, но тут голос, баюкающие размахи которого становились все шире, увлек ее в новые области тьмы, осторожно витая над самой бездной.

— Спит, — вполголоса произнесла Элиана.

Несколько минут она просидела, не зная, на что решиться, положив руки на подлокотники кресла, сама похожая неподвижностью на неодушевленный предмет, и почему-то было неловко встать, зашуметь. При всей своей рассудительности она была чувствительна к тем переменам во внешнем мире, которые несут с собой иные минуты ночи. Сидя в огромной пустой гостиной, где зеркала отражали не одну, а десяток дверей, уводили куда-то в бесконечность потолок с целыми созвездиями люстр, она вдруг почувствовала, как сильно бьется ее сердце. Сестра спала, совсем утонув в кресле, и воротник шубки от этого движения топорщился, подпирал уши, и лицо молодой женщины стало болезненным, напряженным, как у горбуньи; вздох время от времени подымал плечи, и тогда губы сонно шевелились и голова, упавшая на грудь, покачивалась с какой-то недоброй кротостью. Что же, в конце концов, ей известно, раз она так хмурит брови? Кому обращены те слова, что не способны выговорить губы, но чей неясный отзвук доходит, как шелест, до слуха старшей сестры! Элиане чудилось, будто эта женщина говорит с ней из глубин сна, уже не невинного и незрячего, как обычно, а сна лукавого, всевидящего. Сквозь гладкое и чистое лицо, где еще проглядывало детство, проступала душа, уже потертая временем, опытом зла. На миг Элиане почудилось, будто веки спящей приоткрылись и блеснул совсем незнакомый ей взгляд, но наваждение длилось недолго: от склоненного лба на глазницы падала густая тень, придавая спящей неприятное выражение. Элиана потянулась разбудить сестру, приподнять клонившуюся на грудь голову, однако тут же овладела собой, рассудив, что поддаваться страху глупо и надо дождаться, когда огонь в камине совсем потухнет, и уж тогда встать с кресла.

Скорее твердой, чем спокойной рукой она помешала в камине угли, разбила кочергой толстые поленья, охваченные пламенем, раскидала золу по всему очагу и проделывала все это машинально, но старательно, как человек, поглощенный своими мыслями. От этой возни с огнем на душе стало легче. Разгребая золу, она совсем забыла о всех тревогах, словно бы то спокойствие, которое она умышленно вкладывала в эти свои движения, нашло таинственный путь прямо к мозгу, и она погрузилась в столь глубокое раздумье, что ее не отвлек даже звон стенных часов, пробивших два.

Мысленным взором она видела Анриетту. Сестра представлялась ей в саржевом голубом платьице, которое она носила, когда была невестой, в узеньком платьице, отделанном шелковым сутажем, с вышитым воротничком и манжетами. «Ты похожа в этом платье на принарядившуюся учительницу», — хмурилась Элиана. Анриетта лишь плечами пожимала или смеялась. Ей-то было все равно. Это «все равно» относилось не только к заношенному платьицу, но в одинаковой мере к мнению Филиппа, а также и к помолвке, и к предстоящей свадьбе, «ко всему, ко всему», как выражалась она сама, по-детски разводя руками. При одном только имени Филиппа у Элианы пересыхало в горле. Если брак состоится, она будет видеть Филиппа каждый день, будет сидеть за обедом и ужинать за одним с ним столом и, быть может, даже перехватит его влюбленный взгляд, адресованный не ей, — чего только не добьешься настойчивостью. А для этого надо, чтобы Анриетта не утратила ни грана власти над женихом, ибо даже самая сильная страсть имеет свои минуты прозрения; какая-нибудь мелочь, прическа не к лицу могут порой свести на нет длительную и бренную работу соблазнения. В конце концов Элиана возненавидела это нищенское платье, как личного своего врага; в один прекрасный день она залила его чернилами, к великому огорчению сестры, и, затронув свои сбережения, приодела Анриетту. Накупила ей духов, отдала переделать свои рубины, полученные в наследство еще от бабки. Но этого оказалось мало. Тогда она продала часть акций и кое-какие собственные драгоценности, чтобы достать нужную сумму. Словом, все шло, как она задумала. Как ни был влюблен Филипп, его явно коробили пометы нищеты. И его, как всякого настоящего богача, пугала бедность. Элиана догадалась об этом по натянутому, даже сконфуженному лицу Филиппа в тот самый день, когда Анриетта, сидевшая напротив него, положила ногу на ногу, показав дыру на подметке. Сейчас, отодвинутая в прошлое, сценка эта казалась комичной, но тогда несчастная Элиана от стыда чуть не лишилась сознания. И впрямь, к чему лезть из кожи вон ради этой дурехи, которая никак не соберется отнести туфли сапожнику? При этом воспоминании Элиана даже застонала и, покачав головой, с остервенением ударила кочергой по поду камина. На память ей пришло, как они с сестрой бегали по магазинам, как она — старшая — старалась отыскать что-нибудь понаряднее, чтобы в глазах Филиппа эта равнодушная девчонка, зевающая от усталости, казалась привлекательнее. Однако денег всегда не хватало. Купленные накануне ткани приходилось назавтра отсылать обратно в магазин, а самой, задыхаясь от ярости, торговаться в соседних лавчонках. Вот тут-то и начался каждодневный изнурительный труд: платье, скопированное с витрины шикарного магазина, становилось объектом мучительных усилий и бесчисленных примерок; особенно памятен был один воланчик, который довел сестер чуть ли не до истерики, причем одна ругалась с полным ртом булавок, а другая заливалась горючими слезами. Наконец Элиана не выдержала. Как-то вечером она дала Анриетте пощечину, в сущности, без всякой видимой причины, возможно, за ту самую дыру на подметке, которую никак не могла простить сестре, а возможно, потому что… но она запрещала себе додумывать такие мысли: она хотела этого брака, подобно тому как хочет человек катастрофы, из ненависти к себе самой, от отчаяния; и, не отрывая глаз от иголки, сновавшей по отвратительной дешевке, которой приходилось довольствоваться, она воображала себе некую идеальную Анриетту; тревожно бившаяся мысль показывала ей сестру в том странном свете, в котором возникают перед нами видения; при такой гладкой белоснежной коже любая ткань казалась еще воздушнее, еще нежнее, еще роскошнее; жемчужное колье выгодно подчеркивало округлость шейки, а золотые звенья браслета-цепочки свободно скользили к запястью… Филипп нежно брал ее за руку, потом грубоватым жестом привлекал к себе; после сдержанного гула голосов, взрывов хохота, нависало тяжелое молчание, раздавался пугающий шепот, и Элиане чудилось, что она слышит его в этом доводящем до галлюцинаций одиночестве рассвета, когда она просыпалась словно от удара, бледная, дрожащая, как будто в комнату ворвались грабители. Однако всего этого еще не было, свадьба будет через месяц, через три недели, через десять дней. А до тех пор многое еще может случиться. Зачем же тогда она шьет это платье? Но рука споро летала над тканью, будто боялась получить иной приказ: бросить шитье, порвать этот шелковый воланчик, искромсать на куски это платье. На постели Филиппа два тела тянутся друг к другу, сплетаются в объятиях: зыбь желания размыкает их руки и тут же бросает друг к другу, они цепляются друг за друга, как потерпевшие кораблекрушение в свой смертный час; Элиане казалось, что она сейчас лишится сознания, шитье выпадало из рук, и она прижималась мокрой от слез щекой к спинке стула. Значит, этого она хотела. Замужество Анриетты, ее счастье, ее будущее, все эти слова прикрывали собой нечто таинственное, но реально существующее, плохо ею представляемое. Горло перехватывало, она поднимала платье, валявшееся на полу у ее ног, и снова бралась за волан, но день клонился к закату, и она уже ничего не видела. Она плакала. Слезы злобы и зависти струились по щекам вдоль носа, огибали ноздри, щекотно-горькими каплями падали на губы. Но проходила минута, другая — и Элиана, успокоившись и почти смирившись, бралась за шитье, мурлыча себе что-то под нос. До чего же грустно было смотреть на это окошко с белыми занавесками, которые к тому же приходилось подымать, а не раздергивать! В полутемной столовой света не хватало даже на то, чтобы разглядеть стежки. Каждые пять минут Элиана переставляла стул, надеясь воспользоваться последними лучами заходящего солнца, но мысли неуклонно возвращались к тем смутным видениям, что рождает сумрак. И она снова срывалась, и воображение, твердо удерживаемое в узде, выходило из повиновения. Перед ней стоял Филипп, один, без Анриетты.

Он вперял в нее неподвижный пристальный взгляд гипнотизера. Напрасно она отворачивалась, напевала какую-то подхваченную на улице песенку, он не шевелился, и глаза ее сами обращались к нему. Он был нагой. Вдруг это большое смуглое тело растянулось на полу с закинутыми за голову руками, с лицом, обращенным к Элиане, в ленивой позе полудремоты, покорной и в то же время насмешливой.

Она вскочила, с трудом сдержала рвавшийся с губ крик. Память перемешала прошлое с настоящим. До замужества Анриетты она никогда и не думала о наготе Филиппа. Тогда она была еще скромницей, сама себя не знала и отшатывалась перед грубым ликом истины, ее истины, которую она наконец обнаружила после долгих лет бесплодной борьбы.

Выходит, что она просто-напросто несчастная женщина, чья плоть изголодалась по ласке, как ни позорно ей было в этом признаваться. В случайном озарении она узнала печальную, жалкую тайну, которую надеялась никогда не узнать; и она, стремившаяся быть доброй, прямой, носила в сердце своем желание, опоганивающее ее в собственных глазах, и то, что она мысленно называла, любовью, оказывается, сводилось к низкой жажде наслаждений. Что до того, что Филипп трус, нерешителен, возможно, даже достоин презрения! В течение одиннадцати лет она выслеживала его, завороженная легкостью добычи, бывшей всегда под рукой, но не смела завладеть его телом, боясь не угодить тирану-совести; никогда не будет она свободной, никогда не выйти ей за пределы невидимой ограды, и Филипп, такой близкий и такой недосягаемый, постепенно утрачивал реальность. До конца дней будет она влачить бремя тяжкого своего желания, молчать и мучиться раскаянием, стариться бок о бок с этим человеком и всегда будет видеть его только одетым, даже в гробу, если он умрет раньше нее. Она пыталась прогнать прочь страшную картину, но безуспешно; образ Филиппа, лежащего в гробу во фраке с мертвенно-бледным лицом настойчиво возникал перед глазами; она даже застонала от боли. Вот если бы он заболел, метался в жару, она смогла бы увидеть под распахнувшейся пижамой его шею, грудь… Сидела бы у его изголовья до самого рассвета. В бреду Филипп окликнул бы ее, не узнавая, не глядя; она протянула бы воровски дрожащую руку. Или дала бы ему снотворное, чтобы он уснул. Она захмелела при мысли, что судьба, возможно, отдаст ей это тело, пусть даже отдаст обманом; Элиана и на обман уже соглашалась, до того непосильно ей было искушение, так устала она от этой гнусной борьбы, начинавшейся каждый вечер, каждое утро. Мечты захлестывали ее, как морской прибой. То Филипп лежал у ее ног, то она старалась приподнять с полу это трепещущее, по покорное тело. Потрясение было столь велико, что на минуту она поверила в реальность этой нелепой сцены: руки ломило от воображаемой тяжести, она спотыкалась, будто тащила что-то на закорках.

Она растерянно вскинула голову. А вдруг кто-нибудь видел? Услышал эту жалобу, этот полукрик-полустон, сорвавшийся с губ? Глаза ее обежали гостиную, где пластом лежал белый свет люстры, мельком взглянули в наклонно висевшее зеркало, в глубине которого пол круто шел вверх, показывая во всей пестроте его разводов огромный ковер. Комната, убранная как бы для того, чтобы стать ареной трагедии, казалось, застыв, слушает Элиану, как наперсница, вся обратившаяся в слух. Вдруг в уголку венецианского зеркала, отражавшего камин, Элиана заметила сестру; значит, это она — скорчившаяся, одна рука висит, другая откинута на подлокотник кресла, поджатые ноги. Первым побуждением Элианы было отвести глаза, но любопытство, пересилившее страх, не позволяло ей отвернуться, и впрямь ей было страшно, но ей хотелось смотреть; зачарованная видением, возникшим в зеркале, Элиана с ужасом разглядывала сестру, привалившуюся в уголке глубокого кресла, и казалось, что сейчас она соскользнет с него, но не упадет на пол, а с бледным личиком поплывет по воздуху к ней, так и не подняв головы, так и уткнув подбородок в густой мех воротника.

Но Элиана тут же овладела собой. В ночной тишине часы на соседней колокольне пробили раз; бой часов успокоил Элиану; надо разбудить Анриетту или взять ее на руки и, как обычно, отнести в спальню, раздеть, уложить в постель, словом, благоразумно проделать десятки движений, которыми только и держится жизнь в равновесии, как бы ни оступалась порой воля. «Ничего не изменилось, — прошептала Элиана, — ничего и не может измениться!» А потом она сама пойдет ляжет, а утром за первым завтраком Филипп, как всегда, будет читать ей газетные новости и, снова встретив восхищенные молящие взгляды, будет ужасно счастлив. И даже намека не воспоследует ни на позавчерашнюю сцену, ни на дурацкое ее послание, — вот это-то она знает твердо, в этом-то она уверена; он старательно будет избегать неприятных объяснений, словом, всего, что может смутить его покой, столь любезный ему душевный комфорт. А она, подавленная молчанием и ледяной вежливостью Филиппа, она смирится, раскается во всем — и в своем бунте, и в бегстве, в гневных словах, дурных мыслях, желаниях, грязи; она проиграла, ей хочется спать, она устала. Она нагнулась над сестрой, шепнула ей на ухо: «Пойдем», — шепнула ласковым голосом, в котором дрожали непролитые слезы, будто ее горе было также и горем сестры; но Анриетта не слышала, и лицо ее из-за насупленных бровей, из-за упрямой складки губ казалось напряженно-внимательным — такое выражение придает человеку сон, а порою и смерть. Вглядываясь в эти черты, не выражавшие ни счастья, ни горя, а как бы отвратившиеся от реальной жизни ради некоего невидимого мира, Элиана почувствовала, что у нее захолонуло сердце. Она резко выпрямилась. Никогда она не была в больнице Биша, но отчетливо представила себе длинные коридоры, каучуковые ковры, смягчавшие шум шагов, почуяла тошнотворный запах эфира; потом открылась дверь, кто-то откинул простыню, показалось маленькое бледное личико, с которого пот агонии смыл остатки косметики. По щекам Элианы катились слезы, она вся дрожала, с губ ее готов был сорваться крик, но все было бессильно перед счастьем, от которого билась в жилах кровь, и в то же самое время ее брал страх, она ненавидела себя; раскаяние бросило ее на колени перед Анриеттой, спавшей зловещим сном в ослепительном свете люстры, Элиана схватила сестру за плечи, потрясла, крикнула ей в лицо каким-то лающим прерывистым и глухим голосом: «Проснись, Анриетта, проснись! Да проснись же!»


Часть третья

Глава первая

Все четверо собрались в гостиной, Филипп стоял у полуоткрытого окна, слегка опираясь на плечи сына. Сидя на самом краешке голубой кушетки, Анриетта время от времени обращала взгляд к Элиане, которая расхаживала от камина к двери, и казалось, хочет что-то сказать. Никто не нарушал затянувшегося молчания. Грохот автомобилей проникал в комнату; в короткие промежутки затишья слышны были голоса прохожих, обрывки разговоров, порхавшие в теплом, уже предвещавшем близкое лето воздухе.

— Ну? — проговорила Элиана.

— Ну?

— Знаешь, Филипп, который час?

— Без двадцати четыре.

— Без четверти, — уточнила Анриетта, ей не терпелось уйти из дома.

— Еще успею.

Элиана, натягивавшая перчатки, яростно стащила одну с левой руки. Все сегодня было не по ней, и благодушное настроение Филиппа, и хорошая погода, и неповторимая нежность предпасхального воздуха.

— Чего ты ждешь? — вдруг спросила она. — Стоите здесь оба… Словно фотографироваться собрались.

Желая придать своим словам шутливый оттенок, она попыталась улыбнуться, но терпение ее уже истощилось. Раз Филипп решил идти без нее, то пусть уходит немедленно.

— Я сам не знаю, хочется мне идти или нет, — промямлил он.

И, оставив сына у окна, подошел к креслу, сел. Анриетта рассмеялась.

— Очень весело! — желчно проговорил Филипп. — Вот уж не думал, что могу вызывать такой смех!

Он хмуро взглянул на жену, а она, отворачиваясь, прятала лицо, но плечи ее дрожали от нервического смеха, который она не могла побороть. При каждом слове Филиппа Анриетте хотелось кричать, но она сдерживалась, как могла, покусывала свернутый комочком носовой платок, однако эти усилия совсем ее сломили, все нутро болело, словно его резали ножом. Совершенно так же смеялась она в их первую брачную ночь, испуганная, разгневанная, глядя на мужчину, который напяливал на себя одежду, словно в припадке безумья. Даже после одиннадцати лет Филипп бледнел, заслышав этот пронзительный смех.

«Я-то никогда не забуду, — думал он. — А она? Забудет?»

Элиана подошла к нему, пожала плечами.

— Не обращай внимания на Анриетту, — шепнула она. — Ты же знаешь, какой это ребенок.

Филипп поднял к ней озадаченно-нахмуренное лицо, и несколько секунд они пристально смотрели друг на друга, удерживая рвущиеся с губ слова, явно читавшиеся в их взглядах. «Не обращай внимания на Анриетту, — думал Филипп, — значит, она с тобой об этом говорила? Значит, тебе известно, почему я не желаю слышать ее смеха? Запрещаю тебе знать, даже догадываться запрещаю!» — «Я ровно ничего не знаю, — отвечала Элиана, — я люблю тебя и ничего с собой поделать не могу».

Вдруг она повернулась к сестре.

— Пойдем со мной. Я иду в церковь Мадлен, могу захватить тебя с собой.

План этот как нельзя больше устраивал Анриетту, мало-помалу она успокоилась, быстрым движением пальцев вытерла веки, боясь, что слезы потекут по щекам; ни за какие блага мира она не осталась бы наедине с мужем и так торопилась уйти, что даже схватила сестру за руку.

А Элиана бросила Филиппу быстрый взгляд: «Видишь, — казалось, говорила она, — я ее увожу потому, что она тебя раздражает. Но с тобой я охотно посидела бы дома. Понял ты или нет?» — «Куда она идет?» — спросил взгляд Филиппа.

Сестры вышли из комнаты.

***

Когда за ними закрылась дверь, Филипп сердитым жестом кинул шляпу на столик. Ему вдруг захотелось броситься за Анриеттой, догнать ее, схватить за руку, крикнуть ей в лицо: «Я знаю, у тебя любовник, я нанял частного сыщика!» Он чуть было не вскочил с кресла, но что-то властно удержало его на месте. Что это ему взбрело на ум? На лестнице, где его могут услышать, увидеть соседи… Он даже вздрогнул, представив себе эту комическую сцену. Его же за сумасшедшего примут. И что подумает Элиана? А сама Анриетта? Ну она-то, конечно, начнет хохотать. Ох, чтобы прекратить этот неудержимый смех, который вечно будет звенеть в ушах обманутого мужа, нужно бы действовать решительно и, возможно, даже прибить Анриетту. Тогда у нее пропадет охота смеяться.

Но и речи быть не могло о том, чтобы прибить Анриетту. Даже мысль об этом показалась ему чудовищно грубой, и он сам удивился, как такое могло прийти в голову. Нет, не так он хотел бы отомстить жене. Но, во-первых, хотел ли он вообще ей отомстить? Разумеется, только гнев мог подсказать ему такие слова, которые и затмили его разум; нет, нет, вовсе ему не хочется ни бить Анриетту, ни карать ее. Кто карает, тот надеется исправить покаранного, а ему-то какое дело, что его жена делает то, что делают все жены? Он просто хочет оградить себя, не попасть в смешное положение, что умалило бы его в собственных глазах, хочет вытравить из памяти минуту, когда та смехотворная, неприемлемая истина открылась ему, хочет забыть ее, хочет забыть все, жить, как будто ничего и не произошло, уважать себя, восхищаться собой, любить себя, да, любить слепой любовью, на которую он был так щедр в двадцать лет, когда еще ничто не омрачало того представления, какое он сам о себе создал. Ни за какие блага мира он не согласился бы играть роль персонажа комического. Нередко он твердил про себя, что при первых же признаках физического увядания, при появлении первых морщин, покончит с жизнью и войдет в царство смерти с гладким лицом, не растеряв подлинных земных сокровищ, с царственным своим именем; но теперь он начал сомневаться в такой возможности, потому что трудно, в сущности, определить время, когда именно начинается упадок. Почему жена над ним смеется? При этой мысли он печально вздохнул.

А через минуту, стоя перед зеркалом и поправляя узел галстука, он вдруг заметил сына, который, сидя у окошка, листал какую-то книгу. Краска залила щеки Филиппа; он совсем забыл о присутствии Робера, возможно, даже говорил сам с собой вслух, считая, что в комнате никого нет. Чтобы не уронить себя в глазах сына, он замурлыкал песенку, но получилось до того неестественно, что он чуть не сгорел от стыда.

— Робер! — окликнул он.

Мальчик тут же отложил книгу и поспешил на зов. Такая поспешность пришлась по душе Филиппу. Значит, кто-то все-таки ему повинуется. И из глубины души поднялось желание командовать этим человечком, испытать над ним свою власть, заставить его, как солдата на плацу, выкидывать разные артикулы, лишь бы насладиться своим могуществом. Но он не нашелся что сказать сыну, серьезно глядевшему на отца, только улыбнулся и тихонько дернул его за ухо. «Да он рта не открывает, — подумал Филипп. — Может быть, тоже считает смешными мои родительские повадки. А щипали меня за ухо, когда мне было десять? Пожалуй, он для этого уже великоват. Сейчас отниму руку».

— Пойдем погуляем, — объявил он. — Вот только куда бы пойти. Ты, конечно, тоже не знаешь.

И добавил уже раздраженным тоном:

— А ты, Робер, не из разговорчивых.

Но, заметив огорченное личико сына, он пожалел о своих словах и неловко хлопнул его по плечу.

Они вышли, но, завернув за угол, Филипп тут же отослал сына домой: в такую теплую погоду смешно щеголять в тяжелом драповом плаще с капюшоном, к тому же это одеяние сшито из рук вон плохо; нацепить бы еще на Робера подбитые гвоздями ботинки, получится настоящий малолетний сорванец, сбежавший из какого-нибудь провинциального коллежа; и в душе Филипп молил только об одном, чтобы никто им не встретился. Кто навязал ему такую обузу — развлекать мальчика? Никто. Сам он, по слабости характера, согласился вести его гулять, может быть — от скуки, а может быть — по доброте душевной. Он резко схватил Робера за руку, но тут же выпустил ее, испугавшись, что слишком уж у него будет дурацкий вид.

Случайности прогулки привели их сначала к Сене. День клонился к закату, и легкая дымка постепенно смешивалась с последними лучами солнца, городские шумы становились глуше. Где-то на барже, медленно скользившей по черной воде, пролаяла собака. Сквозь сетку голых ветвей платанов обесцвеченное близкими сумерками небо принимало фисташковый оттенок, на Иенском мосту последние отблески света, прежде чем погаснуть, еще цеплялись за гривы желтых каменных коней, а угрюмая толпа, уже насладившаяся прелестным воскресным днем, валила с Марсового поля. Филипп остановился. Оттуда, где он стоял, было видно стадо гуляющих, разбившееся на отдельные группки, и на фоне общей черноты белели фартуки кормилиц. Многие останавливались у Сены, кто перевешивался через парапет, кто, забавы ради, плевал в воду; ребятишки, расталкивая взрослых, продирались посмотреть; над шумным кортежем стоял смех, слышались обрывки фраз.

— Не пойдем на ту сторону, — решил Филипп.

И они повернули обратно к Альма. Сумерки постепенно заволакивали противоположный берег, шаланды, пришвартованные у причала, огромные кучи розового кирпича и взъерошенные головы платанов. Темнота привела с собой зиму з запахами тумана, раскачивающимися на ветру фонарями. Прохожие торопились домой, ускоряли шаг. Филипп плотнее обмотал вокруг шеи белое шелковое кашне и застегнул пальто на все пуговицы. Чуть ли не через каждые два шага он останавливался и смотрел на воду. Мальчик послушно следовал за отцом, удивляясь в душе этим неожиданным остановкам, но, когда они добрались до виадука Пасси, одна и та же мысль одновременно пришла им в голову — подняться по железной лесенке, что они и сделали, и молча оперлись на перила. У их ног мрачно перекатывались волны, казалось, бегут они наперегонки, теряют друг друга из вида, но, пройдя под арками, снова сплетают вместе свои длинные блестящие косы.

Было в этом движении что-то своевольное, упрямое, завораживающее ум человека: ударившись с размаху об устои моста, вода вскипала, смыкалась волнистым, как волан, полукругом и распадалась на перекрученные струи; и сразу же новая волна глухо билась о камень, и был в этих ударах свой глубинный ритм, слепая энергия массы, находящейся в постоянном и беспорядочном движении, и под покровом мрака казалось, что даже небо заполнила она; все билось, все трепетало, все становилось рекой; мужчина и мальчик чувствовали ладонями нежную и грозную пульсацию Сены, дрожью идущую вдоль руки и разливающуюся по всему телу; оба они судорожно сжимали пальцами металлические перильца, их подташнивало, как при качке, и на несколько минут обоих объединило то же желание и тот же страх, о чем они даже не подозревали.

Париж погружался в туманный полусумрак. В сиянии газовых фонарей они различали пристань, даже зеленоватую пену, оставленную недавним паводком на прибрежных камнях. Меж двух платанов зияла пасть водослива.

— А ты побоялся бы пойти туда один? — вдруг спросил Филипп.

Робер поднял к отцу нахмуренное от напряженного раздумья лицо.

— Побоялся бы? — переспросил он.

В чистом мальчишеском голосе еще звучали полудетские, полуженские высокие нотки.

Робер нерешительно молчал, и, хотя длилось это всего мгновение, оно показалось Филиппу неожиданно сладостным; ветерок еле слышно гудел в ушах, словно звуковая река, посылающая свои волны прямо в ночное небо. Ответа не было. Пусть подольше не будет! С минуту сердце его билось учащенно, как бы в предвестии близкого счастья. Он полуобнял сына за плечи.

— Видишь, вон там сложены бочки, вон там, у арки? Да, да, там. Правда, похоже, что под деревом сидит человек?

— Да, похоже.

— А если бы ты очутился там в полночь совсем один, ты бы испугался?

Он крепче обнял сына, как бы желая его подбодрить. В ночном воздухе разливался запах дыма. Далекий грохот автомобилей лишь подчеркивал тишину, стлавшуюся над водой.

— Если бы один, может, и испугался, — признался Робер.

Филипп помолчал, потом снова заговорил вполголоса:

— Сюда нередко заглядывают бродяги; то вдоль стен крадутся, то за платанами прячутся, то под мостом, и вечно у них на уме недоброе. Если на тебя нападут, кричи не кричи, никто даже на помощь не придет, уж очень место глухое. Даже полиция и та не придет.

Слегка сжав плечо сына, он привлек его к себе.

— Посмотри на Сену, — продолжал он. — Так быстро течет, что никакому человеку не догнать. Она укрывает или далеко уносит все, что в нее бросают. Именно поэтому-то воры здесь действуют особенно нагло.

Слова эти размеренно падали с губ Филиппа, и с каждым словом ему становилось все радостнее, все легче. Никогда еще он так не говорил. Огромным усилием воли сдерживал он внезапно нахлынувшее чувство восторженного возбуждения, от которого хотелось и плакать и смеяться; дыхание пресекалось. Желая скрыть волнение, он перевесился через перила, отвернулся и сделал вид, что рассматривает противоположный берег. Наконец-то его слушало и понимало живое существо. Этот мальчик тоже боялся, как боялся сам отец; беззвучный смех раздвинул губы Филиппа, ночной туман проник в самую глубь легких. Он тяжелее оперся о плечо сына. Откуда эта радость, это внезапное чувство облегчения? Значит, достаточно произнести всего несколько слов, чтобы понять — ты уже не один на свете. Внезапно душу его затопила неодолимая жажда жизни, и желание это было похоже на реку, на поток, неудержимо несущий его вперед…

— Робер…

Ему захотелось поцеловать сына, рассказать ему о своей прогулке по берегам Сены, признаться, что какая-то женщина позвала его на помощь, а он убежал, чтобы не слышать ее голоса. Возможно, мальчик и поймет, но инстинкт осторожности удержал Филиппа: одно дело говорить при ночном мраке, а вот как он завтра оценит эти слова при циничном свете дня. И, разом протрезвев, он сунул обе руки в карманы.

— Пойдем-ка домой, — после минуты нерешительности буркнул он. — Что-то холодно становится.

Когда они спускались по лестнице, Робер подсунул свою ручонку под локоть отца и старался шагать с ним в ногу. У этого скрытного молчаливого ребенка вдруг возникали порывы любви, чуть грубоватой, проявлявшей себя неуклюже, как у всех натур застенчивых. Ему тоже благоприятствовала темнота. Так они и шли по пустынному авеню, радуясь той теплоте, что передавалась от одного к другому; но тут Филипп подумал: может, следует убрать руку, ну скажем, сделать вид, что сморкается, чтобы не обидеть мальчика, но тут же рассудил, что в такой час они не рискуют встретить на набережной знакомых. Пусть он даже выглядит смешным, никто об этом не узнает. И руки он не убрал, напротив: с таким чувством, будто он совершает нечто постыдное, чего даже тьма не укроет своей завесой, он с силой прижал к боку эту красную шершавую ручонку.

Глава вторая

Каждый вечер Элиана все оттягивала и оттягивала час отхода ко сну, надеясь, что так она скорее заснет. Снотворные наводили на нее ужас, и, когда, устав от борьбы, она решалась принять микстуру, рука, подносившая ко рту ложку с приторной жидкостью, заметно дрожала. В такие минуты ей казалось, будто она принимает яд. В ночном одиночестве в каждом ее жесте, в каждом ее движении было что-то трагическое, и она избегала смотреть на себя в зеркало. Иногда ее одолевала дрема, прежде чем она успевала смежить веки, и тогда толпой приходили все те же страшные сны, и тщетно она старалась стряхнуть их, крикнуть, отдышаться, — сознание продолжало бодрствовать. Как в пугающем кошмаре видела она или ей чудилось, что видела, электрическую лампочку, горящую у изголовья кровати. И тут бесшумно открывается дверь, кто-то невидимый толкает ее снаружи; чьи-то руки сдавливают ей горло, жесткие, жилистые руки, ее собственные. Она хрипит, и этот сиплый прерывистый звук пробуждает ее ото сна, и она пытается оторвать от шеи судорожно сжатые пальцы, не желающие выпускать добычу.

Она тушила свет. Уже вставала заря. Сероватый луч света рассекал пополам чашечку мака, вытканного на ковре, — все одну и ту же чашечку, — и упирался в гирлянду листьев. В памяти Элианы воскресало детство. Опершись локтем на подушку, полусидя, полулежа, она вспоминала деревенский домик, куда беспрепятственно входили все ароматы лета, все птичьи крики; порой в полутемную столовую залетала пчела и, сделав круг по комнате, зарывалась в букет флоксов, стоявших на пианино; тогда маленькая девочка в перкалевом розовом платьице переставала играть гаммы и, визжа от страха, выскакивала в сад. То была она, Элиана. Когда она, нагибалась, чтобы сорвать на лужайке одуванчик или лютик, длинные локоны щекотали ей щеки, стебли, крепко зажатые в кулачке, делались совсем теплыми.

Воспоминания эти терзали ее; она старалась отогнать их, но, видимо, приходилось сначала испить до конца их горькую усладу, и Элиана нехотя шла по аллее, полной жужжанием насекомых, вслед за той счастливой девочкой, которая громко разговаривала сама с собой. Замученная бессонницей, она не в силах была сдержать слез, наворачивающихся на глаза. Почему она не умерла тогда! Но Элиана боялась разжалобить себя и пыталась думать о чем-нибудь другом. На несколько минут внимание отвлекалось на разные мелочи: завтрашние покупки, которые надо сделать, завтрашний обед, который надо заказать прислуге; но тут перед ней вдруг возникал Филипп. Ничто на свете не могло помешать этому. Мозг ее был подобен лабиринту, и самые неожиданные повороты неизменно выводили все к тому же месту.

Однако тот Филипп, что возникал перед ней в предрассветных мечтах, ничуть не походил на того Филиппа, которого она видела всего пять-шесть часов назад. С его тенью она умела говорить, с ней спорить, побеждать ее, наделяла ее простым характером, веселыми повадками и сердцем, способным внимать разумным доводам. Она говорила с этой тенью то решительным, серьезным тоном, то жизнерадостно и никогда не переигрывала; ни разу она ни о чем не молила: давала советы, иногда даже (когда предвидела сопротивление) приказывала. Тогда безмолвное существо, возникавшее под ее сомкнутыми веками, как раб, преклоняло колена, и на своей руке Элиана ощущала теплое дыхание полуоткрытых губ. Иногда галлюцинация достигала такой силы, что в душе этой женщины, околдованной своими грезами, радость мешалась со страхом. Тогда в памяти воскресали старинные суеверия, и она испуганно думала о том, что нечистыми своими помыслами вызывала из тьмы это видение, которое забавлялось ее горем и издевалось над ее желанием.

Она подымала веки, но никого не было, пустая комната как бы внимательно прислушивается к звукам шепчущего в потемках голоса. Стоявшие по обе стороны камина два креслица стиля Директории казались какими-то особенно чопорными и невинно-девическими, что вызывало в Элиане страстное желание разбить их на куски. Такое же отвращение вызывали в ней вазы голубого опалина, украшавшие комод, и стулья с сиденьями, вышитыми крестиком, и безделушки армированного стекла, все, что она своими руками собрала здесь после замужества сестры. Каждый предмет знаменовал какую-нибудь дату, напоминал какую-нибудь прогулку или ссору с Анриеттой. А некоторые приводили на память даже не то или иное событие, а только промелькнувшую мысль. Вот, скажем, когда она впервые увидела в витрине антикварного магазина эти хрустальные подсвечники, она подумала: а если Анриетта умрет, сможет ли она занять ее место и стать женой Филиппа; нелепая, преступная мысль, которую Элиана постаралась скорее забыть. Позже Филипп подарил ей эти подсвечники, потому что она как-то упомянула о них в его присутствии; и теперь прозрачные столбики со своими розетками в форме воротничков украшали черный мраморный камин и стали чуть ли не святыней. С тех пор Элиана не могла взглянуть в тот угол, чтобы ей не вспомнилась та мысль о смерти Анриетты; в конце концов ей удалось убедить себя, что это просто чепуха, но годы шли, а мысль осталась.

Порой Элиана думала, что слишком много пережила, слишком много перестрадала в этой комнате; особенно на рассвете комната представала перед ней в подлинном своем виде; между самой Элианой и этими стенами, этой мебелью устанавливалась какая-то странная связь, возникало некое таинственное и глубинное сходство. Любой предмет, которого касалась ее рука, становился удивительно непостижимым — разом и целомудренным и несуразным, и в каждом она узнавала себя. Даже неприбранная постель свидетельствовала о стародевической любви к порядку. В такие минуты она ощущала себя пленницей не внешнего мира, не житейских обстоятельств, а вечной пленницей самой себя.

Она поднялась при первых проблесках дня. Морозная ночь еще льнула к небу, где сияла луна, но в садах музея уже свистел дрозд, перелетая с дерева на дерево, и бесцветная линия домов выступала из мрака, словно после кораблекрушения. Заперев окно, она прошла в ванную комнату, открыла краны и начала мыться, как будто сейчас не четыре часа утра, а девять. Ей уже не под силу было бороться с бессонницей, влекущей за собой целую череду мрачных видений; а раз ей не спится, то лучше уж встать и что-то делать, ходить, цеплять день за день, минуя ночи. В ванне она оставалась до тех пор, пока не остыла вода, и за это время успела перебрать в голове десятки самых противоречивых планов, строя будущее по случайной подсказке мечты, устремив глаза на огромное матовое, постепенно белеющее стекло.

Когда она наконец совершила свой туалет, было всего шесть часов. Что делать? На цыпочках она разгуливала по квартире, и ей не терпелось, чтобы поскорее пооткрывались двери и вновь началась жизнь. Не останавливаясь, она прошла мимо спальни Анриетты и задержалась у спальни Филиппа. Она увидит его через сто двадцать минут; он, как обычно, улыбнется ей, и она, стыдясь сновидений, мучивших ее всю ночь, дрогнувшей рукой нальет ему кофе. Просто смешно! Нельзя же допустить, чтобы жизнь продолжалась и впредь, скованная все теми же тесными рамками. Как это Филипп ничего не понимает? А Анриетта? Сердце ее сжалось, она легонько приникла щекой к дверному косяку. Что сказал бы Филипп, застав ее в этой позе? Теперь ей уже хотелось, чтобы он вышел; конечно, это было бы ужасно, но зато она заговорила бы с ним, призналась бы ему во всем. В таких необычных обстоятельствах язык ее развязался бы, но разве она посмеет, скажем, оторвать его от чтения газеты, чтобы объясниться ему в любви.

Она прошлась по коридору и снова вернулась. Почему, ну почему она принудила Анриетту выйти за этого человека? Вот уже целых одиннадцать лет она ежедневно задавала себе этот вопрос, и любой ответ лишь пробуждал боль, не принося успокоения! У стены стояла табуретка; Элиана села и молча залилась слезами.

Быть может, лучше уйти отсюда навсегда, уйти немедленно; она даже записки не оставит, и ее никогда не найдут. И ей представился печальный путь в неведомую Страну, где царят туманы; как-нибудь дождливым днем она взберется на утес и бросится оттуда вниз. С минуту она даже с каким-то удовольствием лелеяла эту мысль, затем пожала плечами. Она отлично знала, что никуда не уедет, уже пыталась раз бежать и вернулась, потому что принадлежит Филиппу. Она почувствовала, что краснеет, сидя одна в темном коридоре. Любить — это значит принадлежать мужчине. Если бы хоть еще оставалось право выбора, думала она, но безжалостный закон сделал ее рабой человека слабого, вялого, которого она даже не уважает; она задумалась на миг, но вдруг на нее накатил гнев, и она мысленно прибавила — человека безвольного, правда, красавца, но безвольного. Подобно тому как раб мстит своему господину, одна тень которого бросает его в трепет, Элиана повторяла эти слова, зажав ладонью рот, чтобы Филипп не услышал. На душе стало легче. Словно во хмелю, однако все с теми же предосторожностями, она вполголоса поносила Филиппа, стараясь отыскать в душе такие слова, чтобы как можно больнее оскорбить спящего. Наконец она встала. Слова непрерывно стекали с губ. Она прижала влажные ладони и пылающий лоб к двери и шепнула в щелку: «Я тебя не люблю, Филипп, я всегда тебя презирала».

Но еще не успев договорить фразы, она ужаснулась: до того чудовищными, святотатственными показались ей эти слова, и чувствуя, как в висках стучит кровь, она бегом бросилась к себе в спальню и заперлась на ключ.

Глава третья

Анриетта, стоявшая у окна, опершись локтем на подоконник, не слышала, как в комнату вошла Элиана. Широкая полоса света тянулась через весь китайский ковер, добиралась даже до голубой кушетки. Казалось, в гостиную, где вся мебель была выдержана в одних тонах, хлынули, как море, сами небеса, забрызгав потолок лазурными точками, залив ярким светом бархат цвета индиго, который сразу потускнел в лучах солнца. С минуту Элиана постояла в темном проеме двери, невольно залюбовавшись этим, разрушительным светом, потом мысленно перебрала те упреки, что намеревалась адресовать сестре, и подошла к окну.

Думая, что в гостиной никого нет, Анриетта весело напевала песенку, присоединяя свой голос к подымавшемуся с улиц грохоту машин, она даже вздрогнула, когда Элиана коснулась ее плеча.

— Как ты меня напугала, — крикнула она.

Она сердито покосилась на сестру, но тут же рассмеялась.

— Представь себе, у меня уже восемь часов голова не болит.

— Но ты же принимала аспирин…

— Конечно, принимала. Пожалуйста, дорогая, не корчи такой физиономии, у меня сегодня прекрасное настроение.

Элиана отвела глаза. В иные дни ей ужасно хотелось ударить сестру без всякой причины, если, конечно, не считать этого смеха, действующего на нервы. Однако она сдержалась и ласково проговорила:

— Ты повсюду разбрасываешь письма Тиссерана. Я вчера нашла одно в гостиной на бюваре. Филипп мог его увидеть.

— Ну, он поостерегся бы его прочесть.

— Не слишком на это надейся, дорогая. Филипп переменился, стал подозрительным.

— Филипп отлично знает, какой линии поведения держаться.

— Это еще не значит, что нужно его дразнить.

Анриетта пожала плечами и снова высунулась из окна. Мимо как раз проходил, позвякивая колокольчиком, точильщик в черном переднике, а руку он положил на маленькую двухколесную тележку, куда был впряжен огромный пес. Анриетта пришла в восторг.

— Вот бы он здесь остановился! — воскликнула она.

Но точильщик, звучно и громко перечислив все операции, которые он готов выполнить, уже завернул за угол.

— Давай-ка я закрою ставни, — заявила Элиана. — А то моя прекрасная голубая гостиная выгорит.

— А вот и он, — заметила Анриетта, словно говоря сама с собой.

— Кто он?

— Филипп.

Это имя обладало магической властью над Элианой, она бросилась к окну, оперлась дрожащими руками на подоконник, поискала глазами и нашла в толпе Филиппа.

— С прогулки возвращается, — пробормотала она. — Какая ему радость таскать с собой мальчишку?

— Должно быть, скучно одному. И Робера он прогуливает, как собачонку.

— Во всяком случае, это что-то новое.

Сестры видели, как Филипп взял сына за руку, посмотрел сначала направо, потом налево и перешел улицу с достохвальной осторожностью. Элиана вспыхнула. Ей почудилось, будто она подсмотрела сцену, которой следовало бы остаться тайной. Зато Анриетта от души веселилась.

— До чего мы разоделись, чтобы вести Робера в Булонский лес! А я никогда и не видела у Филиппа этого серого костюма.

— Старый-престарый костюм, — сердито отрезала Элиана. — Отойдем от окна.

— Чего ради? Надеюсь, я имею право любоваться своим собственным мужем. Идут, идут, Филипп все еще держит Робера за руку, они разговаривают. Должно быть, у меня галлюцинации! Смотри, хохочут, болтают!

— Хватит! — вдруг крикнула Элиана.

Анриетта оглянулась:

— Что ты сказала?

— Сказала, сейчас же замолчи! Неужели ты не видишь, что делаешь мне больно, издеваясь над Филиппом. Послушай, Анриетта…

Властной рукой она оттащила от окна сестру и посмотрела ей прямо в глаза.

— Ты меня любишь?

— Элиана…

— Не бойся, но подумай хорошенько над тем, что я тебе сейчас скажу: если ты будешь еще смеяться, то приобретешь в моем лице смертельного врага…

Она широко взмахнула рукой и повторила:

… да, врага. Через минуту Филипп будет здесь. Сейчас он подымается по лестнице, подымается медленно но, чтобы не перетрудить сердце; тут он действительно смешон, но я не желаю, чтобы ты над ним смеялась, слышишь? Так вот, прежде чем он повернет ключ в двери, я должна тебе кое-что сказать. Садись.

Элиана кинула на сестру такой взгляд, что та безропотно опустилась в кресло.

— Ты его любишь? — начала Элиана. — Отвечай.

— Ты же сама знаешь, Элиана, что не люблю.

— Вот это-то я и хотела от тебя услышать в последний раз. Ты никогда не задумывалась, почему я прожила здесь с вами обоими эти одиннадцать лет?

— Ничего не понимаю, дорогая…

— Не реви, у нас времени нет. Я живу здесь ради Филиппа. Я тебя очень люблю, но живу здесь ради Филиппа. Через минуту он будет здесь. И если ты еще хоть раз посмеешь его высмеивать, ты меня никогда больше не увидишь. Вошел! Я его люблю. Слышишь, что я сказала? Люблю Филиппа все эти одиннадцать лет. Чего ты удивляешься?.. Если ты хоть раз посмеешь его высмеять, если посмеешь над ним издеваться…

***

— Ну как, Филипп?

— Все в порядке, мы дошли до бульвара Делессер, оттуда до Трокадеро… Что это с тобой, Анриетта?

— У Анриетты с утра голова болит, — ответила за сестру Элиана.

— Опять? Я же говорил, что необходимо посоветоваться с врачом.

Анриетта молча пожала плечами, отошла к окну и снова облокотилась о подоконник. Теплый ветерок осушил слезы, и, прикрыв глаза, Анриетта подставила лицо солнечным лучам; ей почудилось, будто она парит над улицей, подхваченная этими теплыми струями и уличным шумом, доходившим сюда. Все смешалось; голоса, шорох автомобильных шин, легкий ожог солнца, коснувшийся губ, и какая-то алая, разлитая повсюду дымка, которую она видела сквозь полусомкнутые ресницы. За легким головокружением следовала минута восхитительной надежности; что-то обволакивало ее, баюкало, ласково заманивало парить над бездной. Она словно бы играла в любимую волшебную игру своего детства: надо опереться на ветер, на стену, найти впадинку для лба в воздухе, чтобы он плотно-плотно облепил выпуклость висков и округлости щек.

— Что это такое, что это с ней? — шепнул Элиане Филипп. — По-моему, она головой качает.

— Откуда мне знать? Очевидно, больна. Грызет аспирин, как сахар. Это никуда не годится.

— Да? Так о чем это мы говорили?

— Ты говорил, что был в Трокадеро.

— Да, вместе с Робером. Сядь, Робер, не стой перед нами и не пяль на нас глаза.

Филипп обстоятельно принялся рассказывать об их посещении этнографического музея, о темных длинных галереях, где выставлены фигуры дикарей, замахивающихся на вас в потемках пыльными мечами, о стоянке доисторического человека, о наших далеких предках, похожих на обезьян, о зловещих пещерах, и в этом мраке времен — зверская зевота музейного стража.

— Вы, как я вижу, времени зря не теряли.

Голос ее предательски дрогнул, и она кашлянула, чтобы скрыть смятение. Ничего не заметив, Филипп все тем же ровным тоном продолжал рассказ об их прогулке, одновременно поучительной и приятной, а тем временем Робер не спускал с Элианы глаз. Сидя на краешке кресла, он болтал скрещенными ногами и удивленно косился на тетю, которая то и дело менялась в лице. Сначала она только чуть отвернулась, но продолжала внимательно слушать рассказ Филиппа, потом постепенно мысли ее пошли по двум различным направлениям. Слушая зятя, она спрашивала себя, что происходит в голове Робера. Что он знает? Догадывается ли? Даже при такой пухлой, свежей и невинной мордашке вполне можно быть скрытным. Элиана не любила племянника; такой взгляд, вызывающе простодушный, обычно бывает у врунишек. Особенно же ее раздражала его молчаливость, этот вид, будто он делает про себя какие-то свои тайные заключения, даже девчоночья манера скромненько держать пальцы в пальцы. Уголком глаза она приглядывалась к нему: руки вроде чистые, носом не сопит. Нельзя же, в самом деле, отшлепать его за это молчание. Она даже пожалела об этом, может, стало бы полегче на сердце. Зато спокойное лицо Филиппа являло бедняжке Элиане то зрелище, каким она никогда не могла пресытиться: веки, опущенные как бы под тяжестью ресниц, изящный рисунок щек, пухлый, мясистый рот, как у римской статуи. Она вдруг вспыхнула. Почему Робер так на нее уставился? Она слушала голос зятя, не пытаясь разобраться в смысле слов. Ее вдруг охватила дрожь, и мокрые липкие ладони стали ледяными. Однако огромным усилием воли она справилась с мгновенным недомоганием и повернулась в кресле так, чтобы сидеть спиной к Роберу.

А Филипп тем временем с скрупулезной медлительностью, в мельчайших подробностях продолжал свой рапорт; любой забытый при первом варианте рассказа пустяк являлся прекрасным предлогом возвратиться вспять; казалось, вот-вот он уже переступит порог дома, так нет же, он безжалостно поворачивал обратно, словно вновь переживая все, что происходило, не забывал упомянуть о том, что ветром с него чуть не сорвало шляпу, сообщал свои соображения насчет Эйфелевой башни, первый этаж которой перекрасили заново. Глаза его были устремлены на Элиану, но он ее не видел, а она улыбалась, бледнела, стискивала зубы, опускала веки, когда на нее накатывал приступ головокружения; потом приходила в себя, краснела, стыдилась своей минутной слабости и сидела вся в поту, равно готовая плакать и смеяться, дивясь тому, что сама не понимает, мучится она или нет. Вдруг ей показалось, что сейчас она по-настоящему потеряет сознание; комната поплыла, проем окна стал черной дырой, исчез куда-то Филипп, но рассказ его не прервался ни на минуту. Это-то и спасло Элиану: она схватилась, если так можно выразиться, за этот нескончаемый монотонный, непрерывный бормот, и тут в конце туннеля забрезжил свет, и из дрожащего нимба выплыло лицо Филиппа, бледное и искаженное, будто она видела его сквозь толщу речной воды. Она закрыла глаза, потом открыла… Все встало на свое привычное место, цвет вошел в контуры предметов, и слова, произносимые Филиппом, опять стекали с его губ, а не просачивались откуда-то из стен.

— Уйди отсюда, Робер, — отрывистым голосом лунатички произнесла она.

Но задумавшийся мальчик не расслышал, и приказание было повторено вполголоса, однако с таким расчетом, чтобы не дошло до ушей Филиппа.

Отделавшись от сына, Элиана с головой ушла в безудержное любование отцом: «Ты мой, мой, — думала она, глядя на шевелящиеся губы Филиппа. — Говори, знаю, что ты сейчас скажешь, недаром я слушаю тебя целых одиннадцать лет, безропотно проглатываю огромные порции скуки, лишь бы любоваться твоими глазами. Таких красивых глаз, как у тебя, Филипп, нет ни у кого, но ты самый глупый и самый никчемный человек на всем свете. Разреши повторить: самый никчемный, понимаешь? Ты умрешь, не оставив следа. Просто будет одна женщина, которая с горя пустит себе пулю в лоб, — это я, и еще будет одна, которая от страха поплачет с четверть часа, — это твоя жена. Раньше ты внушал мне даже уважение. Я была влюблена в тебя, я и сейчас влюблена, но теперь я тебя уже не боюсь. Почему? Сама не знаю. Посмотри на меня и попытайся, если можешь, понять мои мысли; бедняжка Филипп, ты просто-напросто обманутый муж, только, пожалуй, еще более комическая фигура, чем все прочие, потому что у тебя на руках прямые доказательства, а тебе не хватает духу подать на жену в суд. Ну скажи, как же ты хочешь, чтобы я тебя боялась, тебя уважала? Я тебя не уважаю, я тебя люблю».

— Да это вы большой крюк сделали, — проговорила она.

— Вот уже три года, как я не заглядывал в помещение аквариума, — продолжал Филипп. — Мы там пробыли ровно двадцать пять минут.

И Элиане пришлось отправиться за ним под шероховатые своды, освещенные дрожащим синеватым светом. Гигантские угри, как длинные ленты, бились в воде, где вскипали пузырьки воздуха; между веточками коралла какие-то странные рыбы шевелили плавниками, напоминавшими пачки балерин.

«Да, я люблю тебя, — продолжала Элиана под плеск воды, падающей на дно бассейна. — Пожалуй, это даже болезнь. Есть люди, которые родятся рахитиками, другие родятся туберкулезными, а я вот родилась влюбленной, в тебя влюбленной. Я этим, Филипп, ничуть не горжусь, нет, нет, чем больше я к тебе приглядываюсь, чем больше я тебя слушаю, тем меньше я тебя уважаю. Ты опускаешься. Еще полгода назад ты бы не стал так со мной разговаривать. Твой мозг спит. Слишком много у тебя свободного времени, слишком ты богат. Отец копил для тебя деньги, которые должны были оградить тебя от забот, но тем самым он осудил тебя на проклятье. Ну не стыдно ли тебе, Филипп, так размазывать об этих самых ракообразных? Ведь с ума можно сойти от скуки. Но нет, бедное мое дитя, ты этого никогда не поймешь. И все-таки я тебя обожаю».

На обратном пути они зашли в кондитерскую, Робер съел рогалик, а Филипп воздержался, боится потолстеть.

«Как же ты красив, когда говоришь, — мысленно воскликнула она. — Беру все свои слова обратно. Даже когда ты сидишь вот так, спиной к свету, все равно лицо у тебя словно высечено из мрамора. Где они, эти ненавистные тени, которые уже залегли на моих щеках, в углу рта; особенно они заметны, когда я поворачиваюсь спиной к окну. А тут ни морщинки, ни признаков увядания!»

— Что ты сказала? — вдруг спросил он.

— Я? — побледнела Элиана. — Ничего я не говорила.

— А мне показалось, что сказала… На чем это я остановился?..

Впервые в жизни Элиана не могла ответить на этот вопрос, и с минуту они, не шевелясь, не произнося ни слова, смотрели друг на друга, с застывшей, как маска, улыбкой.

— Вы домой пошли… — робко подсказала Элиана.

— Ах, верно, так пошли мы домой…

Но как тяжело дался им на этот раз взлет.

***

Мальчик подошел к матери; но так как оконная решетка приходилась ему на уровне подбородка, он, чтобы лучше видеть, вскарабкался на подоконник, тычась всклокоченной крупной головенкой в плечо Анриетта; просунув ступни между железными прутьями, он вцепился дрожащими руками в перекладину и встал во весь рост, как акробат у трапеции. Сначала мать не заметила его присутствия, поверх труб она любовалась серым облачком, изрубленным на куски лучами солнца: оно походило на лодку и, подобно лодке в грозу, медленно проплывало над крышами сквозь полосу света; с минуту Анриетта следила за его бегом. Лучи падали на землю косым дождем, окутывая Париж светящейся дымкой, а там дальше поблескивала Сена. Все, что накопилось в ее душе смутного и тревожного, уходило куда-то перед этой картиной. Анриетте чудилось, будто, неподвижно стоя здесь, она уносится в какие-то далекие страны, туда, где прячется наше детство, и как раньше, во время своих одиноких игр, она воображала, что окно, у которого она стоит, отделяется от стены и медленно парит над домами. Почувствовав легкое головокружение, она чуть поморщилась, но была счастлива, и постепенно страх смерти отступил. Непрерывный грохот города, похожий на ровное гудение воды или ветра, подымался к ней сюда, и жизнь растворялась в мираже, где трепещет и дышит несказанное счастье детских лет. Стоило только закрыть глаза, и загадочным образом перед ней снова вставало то, что отняла у нее жизнь, — куклы, подевавшиеся неизвестно куда, пошедший на слом дом, низкая зала, через которую в сумерках лучше было перебегать бегом, сад, через который теперь проложили улицу. Сердце сжималось от радости; надо только немножко нагнуться вперед, как ни далеко унеслась она мыслью, это-то она знала твердо. Так смерть ласково заманивала ее в прекрасное неведомое царство, куда влекутся души, утратившие надежду.

Вдруг чья-то рука скользнула ей под локоть, крепко его сжала. Анриетта вздрогнула. Сын глядел на нее таким печальным взглядом, что она невольно растрогалась; его ребячье личико казалось старше от этого горящего, серьезного взгляда.

— Не наклоняйся так, — проговорил он негромко.

В ответ Анриетта коротко рассмеялась, неизвестно почему рассмеялась, хотя ей вовсе не было смешно; напротив, в ней властно заговорил животный страх смерти, чуть было не завороживший ее, чуть было не унесший, и в инстинктивном порыве всего существа, не в силах сдержать дрожь в коленях, она отступила на шаг, чуть не упала.

— Что там такое?

Это из глубины гостиной раздался голос Элианы.

— Еще немножко, — пробормотала Анриетта, — еще немножко.

И она снова рассмеялась.

— Мама в окно высунулась, — объяснил Робер поднявшемуся с места Филиппу. — Я думал, она выпадет.

По лицу Элианы разлилась внезапная бледность.

— Глупость какая, — процедила она, тоже вставая. Зубы выбивали дробь, она то сплетала, то расплетала пальцы. Какие-то фантастические планы возникали в голове, и она, покраснев от стыда при мысли, как все упростила бы смерть сестры, спряталась за спину Филиппа.

— Ничего не понимаю, — проговорил Филипп все тем же ровным голосом.

Пришлось ему объяснить, что произошло.

— Тогда почему же ты смеешься? — спросил он.

— И в самом деле, почему? — быстро вмешалась Элиана. Подойдя к сестре, она крепко схватила ее за руку! — Идиотство какое-то! Ты же нас напугала.

Но Анриетта не унималась, ее сотрясал смех, обуздать который она была не в силах, и смех этот становился еще громче, когда она встречалась взглядом с Филиппом и Элианой.

— Ведь ничего же не случилось… — твердила она в приступе судорожного смеха.

— Это еще не причина, — сердито выдохнула Элиана. — Ты не имеешь права вести себя так легкомысленно, слышишь?

Филипп скучливо махнул рукой.

— Ну, ладно, ладно, — промямлил он.

Но Элиана разошлась; внезапно нахлынувший гнев понес ее, как волна, неодолимый гнев, который она подавляла и сдерживала всю свою молодость и который наконец прорвал стальные, но уже бесполезные препоны. Она молча схватила сестру за плечи, силой повернула к себе.

— А что я тебе только сейчас говорила? — прошипела она ей прямо в лицо.

Смех сразу застыл на губах Анриетты, когда к ней приблизилась эта неподвижная маска со злобно поджатым ртом, с раздутыми ноздрями. Полуоткрыв рот, с расширенными то страха глазами, она замерла на месте. В каком-то смутном предчувствии она испугалась за свою жизнь и, обернувшись к мужу, окликнула его слабым голосом, но Филипп стоял чуть поодаль, так стоит на стреме у дверей сообщник убийцы, по робости не решающийся идти на мокрое дело. Анриетта отшатнулась. Кто-то схватил ее руку. Робер! Анриетта изо всех сил сжала эту ручонку и с неподвижным взглядом слепца отступила еще на несколько шагов, наткнулась на спинку кресла. С минуту стояло молчание, потом Филипп, ровно ничего не понявший во всей этой сцене, да и не желавший понимать, бочком подобрался к этажерке и начал переставлять на полке безделушки из опалового стекла. Но тут снова раздался ледяной рассудительный голос Элианы, и он невольно вздрогнул.

— Хочешь выпить чего-нибудь? — допытывалась она у сестры. — Хочешь лечь? У тебя отвратительный вид. Хочешь, я отведу тебя в спальню?

На каждое предложение отвечало отрицательное покачивание головой, боязливый отказ Анриетты, которая, поняв вдруг, что стоит лицом к лицу с врагом, пыталась взять себя в руки.

— Да отвечай же, — шепнула Элиана, подойдя вплотную к сестре. — Я не желаю, чтобы он догадался, слышишь?

С притворной нежностью взяв сестру за локоть, она повела ее к двери, но Робер по-прежнему цеплялся за руку Анриетты. Элиана оттолкнула его, он выпустил руку матери и зарыдал. Желая скрыть слезы, он крепко прижал красные кулачонки к глазам. Филипп обернулся и с оскорбленно-удивленной миной вздернул брови. Наступила краткая минута замешательства, и Элиана вдруг растерялась, как актриса, забывшая роль; она с ужасом подумала о своем поведении, но уже поздно было остановиться на полпути… Не обращая внимания на олимпийски спокойную, но удивленную мину Филиппа, она с силой оттолкнула мальчика, и он отлетел к отцу.

— Отшлепай его! — крикнула она.

И ужаснулась собственной дерзости; вдруг она почувствовала себя уродливой, старой, рядом с этими тремя персонажами только что разыгравшейся драмы, которых еще не коснулось время и которых явно шокировала ее злобная выходка. Почва уходила из-под ног; еще минута, и она совсем бы раскисла, возможно, даже разревелась. Как во сне, она обвила рукой талию Анриетты и нашла в себе силы повести ее к двери под враждебным оком Филиппа. Сестры шли неверным шагом, и, когда они переступили через полосу света, рассекшую гостиную пополам, казалось, они переходят вброд реку.

Глава четвертая

Последующие дни протекали внешне так спокойно, будто ничего особенного вообще не произошло. Один и тот же инстинкт, управлявший мужчиной и обеими женщинами, незаметно для всех троих привел к примирению. И впрямь требовалось стереть самое воспоминание об этой тягостной сцене, когда впервые с тех пор, как судьба свела этих людей под одной кровлей, открыто заговорила правда своим грубым, своим опасным языком. С многотерпением муравьев, неутомимо возводящих свой разрушенный муравейник, они пытались восстановить прежний мнимый порядок и делали это со всей доброй волей, на какую только были способны. Особенно старалась Элиана, стыдившаяся своей выходки, показавшей ее в истинном виде, без прикрас; она ласкала сестру, удвоила предупредительность по отношению к Филиппу. Дошла она даже до того, что порой улыбалась Роберу и как-то послала его одного, без взрослых, в цирк. Мало-помалу ей удалось вернуть в их дом хотя бы внешнее веселье, душевный комфорт, которым наслаждалась она первая. Текли недели, и сердце обретало покой лучших дней. Теперь она спала почти каждую ночь. Чтобы быть счастливой, ей требовалось прежде всего сознание собственной доброты; Филиппа и того не хватило бы для полноты счастья, если бы была неспокойна совесть. Под влиянием полученного в детстве религиозного воспитания она жаждала коренной перемены жизни, играла в некое высшее самоотречение, хотя отлично сознавала, что оно недостижимо, зато весьма удобно и тем особенно соблазнительно. Как же покончить со всем этим наиболее легким способом? Ни за что она не совершит низости, которая умалит ее в собственных глазах; нет, пусть все идет так, как шло, и она воспарит над этим миром с его сомнительными радостями. Глубокий вздох подытожил ее размышления. Эти бредни пристали бы какой-нибудь девице, воспитаннице монастыря. А в тридцать два года можно бы и не… Взгляд, брошенный на Филиппа, возвращал ее к действительности.

Бывало, она старалась забыть, что любит, так яснее видны были недостатки этого человека, а это все же приносило облегчение. Ладно уж, пусть он шумно сморкается, когда считает, что в комнате никого нет, или плюет без зазрения совести на тротуар, — сама видела. Она предъявляла к нему более серьезные претензии, порочащие Филиппа в ее глазах. Со слугами он говорил пренебрежительным тоном, не потому, что сознательно хотел их оскорбить, а потому, что они нагоняли на него страх. Еще полгода назад она запретила бы себе даже думать об этом, но вот уже несколько дней, как разрешила себе все, даже в области догадок. К примеру, Филипп не мог выдержать взгляда своего лакея или первого попавшегося поставщика, он отворачивался, неуклюже пытался скрыть смущение. Привычка приказывать не была ему свойственна, именно в этом и сказывалось его происхождение, которым он сам не слишком-то гордился, ибо, вопреки всему, он был и оставался сыном человека, который разбогател только под старость и никак не мог привыкнуть к чужой обслуге: сам чистил ботинки, сам спускался в подвал за вином. Но то, что у старика получалось даже трогательно, превращалось у Филиппа в отвратительную робость, скрываемую под высокомерными и надменными повадками. И, уже полностью созрев для странной потребности умалять Филиппа в собственных глазах, Элиана видела его в роли мелкого банковского служащего, каким он и стал бы, не сколоти старик Клери состояния, а то в роли заведующего отделением какого-нибудь большого магазина, где он самодовольно расхаживает в своем рединготе вдоль прилавков. Она даже шла дальше: без особых усилий воображения на Филиппа можно было нацепить полосатый жилет лакея и белый передник; она презирала его за то, что он безропотно сносит все эти выдуманные переодевания, как будто они происходили въявь, но тут она натыкалась на нечто неустранимое — свое желание.

Тогда она со стоном проделывала весь путь в обратном направлении. Теперь Филипп уже щеголял в весьма авантажном костюме моряка, широкий воротник красиво лежал на плечах, а при порывах ветра взлетал над головой, как голубое крыло; то она вдруг представляла его на трапеции, вот он стоит во весь рост, крупное его тело обтянуто тесным трико, которое морщит на коленях и на груди; или же, дав волю мечтам, она обряжала его то в прелестный и двусмысленный костюм трувера, то в высокие сапоги, галуны, панаш, какие носили во времена Первой империи, и, охваченная внезапным и грозным весельем, хохотала в одиночестве над своим, как она выражалась, ребячеством.

Как-то беседуя с сестрой, она нагнулась поднять с китайского ковра ниточку, и вдруг ужаснувшая ее мысль промелькнула в голове: «Пока Анриетта здесь, ничего не выйдет». Что она под этим подразумевала? Элиана замерла и сама не могла понять, как послушно слова сложились в такую фразу; а когда она выпрямилась, то вынуждена была сесть и отвернуться, чтобы Анриетта не увидела ее побагровевшее от стыда лицо.

Нередко во время своих одиноких прогулок она заходила в самые глухие уголки Булонского леса. Деревья стояли голые, но кусты уже зазеленели, и воздух был теплый. В тишине она прислушивалась к отдаленному грохоту автомобилей и, уперев глаза в землю, все вопрошала и вопрошала себя.


А тем временем Филипп бился над иными вопросами и не решался отослать сына в коллеж, хотя каникулы кончились уже неделю назад. Он сам проводил его на вокзал, а когда наступило время прощаться, взял и отвез обратно домой. Почему бы не отдать его в кахой-нибудь лицей поблизости? Но этот проект был отвергнут из боязни не угодить свояченице. Поэтому он назначил отъезд Робера на послезавтра, отменил его в последнюю минуту, долго размышлял, но так ничего и не выдумал. Он сам дивился своей нерешительности. Неужели он вдруг так привязался к сыну? Почему? Ведь ребенок-то был уже давно.

Робер часто прятался за дверью, подстерегая отца, и, завидев его, с веселым криком выскакивал вдруг, чтобы напугать. Эта игра раздражала Филиппа, он и вправду вздрагивал, но из деликатности притворялся, что ему тоже весело. Ничто так не льстило ему, как некое сообщничество, которое установилось между ними, как доверие, которое он сумел внушить этому мальчику. В один прекрасный день, пригладив лохмы Робера, он повел его к фотографу. Пробные снимки ему прислали на дом дней через пять-шесть, и Филипп даже вскрикнул от удивления. Заветный ящик, где хранились его портреты, был немедленно отперт, и десятилетний Филипп лег рядом с Робером. Какое же поразительное сходство!

От счастья он даже забыл о своей обычной сдержанности и позвал в качестве свидетелей сначала Элиану, потом Анриетту. Сестры поочередно нагнулись над снимками. Элиана хмурилась и не нашла ни малейшего сходства, напротив, указала на целый ряд недостатков в лице Робера, которые напрасно стали бы искать в лице Филиппа. «Теперь он окончательно помешался на сыне, — думала она. — Я родила бы ему красивее». Анриетта же, по обыкновению, расхохоталась, увидев на столе две пухлые мордашки, серьезно на нее глядевшие; и чем громче она хохотала, тем важнее становились лица обоих мальчиков; поняв наконец, что она портит всем настроение, Анриетта ушла к себе и заперлась в спальне. Филипп оскорбленно убрал карточки.

Боясь показаться смешным в глазах жены и свояченицы, он скрывал от них прогулки с сыном и, отослав его побегать по саду при музее Галльера, являлся туда через несколько минут. Скрытного от природы мальчугана забавляли эти мелкие хитрости. Иногда Филипп водил его в кино и постепенно приобрел вкус к этому роду зрелищ, хотя раньше ненавидел кинематограф: больше того — он уже научился узнавать некоторых актеров. Вскоре он обнаружил, что уже не может обходиться без сына. Удивительно все-таки получалось: он и сам не понимал ничего, но, уже с вечера счастливый, забыв о скуке, начинал мечтать о завтрашней прогулке, задумывал посещение музеев, а иной раз даже ездил с Робером по окрестностям Парижа. И теперь он жалел, что не назвал сына Филиппом.

Он уже получил из коллежа несколько писем; первое удивленное, второе тревожное и, наконец, ледяное с приложением счета. Первое было выброшено в корзинку, второе в сточную канаву, а третье приобщено к бумагам Филиппа. На том все и кончилось.

Однако не мог же Робер остаться неучем, первый триместр начался уже три недели назад; но при одной мысли, что надо отправиться к директору лицея, беседовать с этим господином в сюртуке, неодолимая лень накатывала на Филиппа, и в конце концов будущий визит, мысленно прокомментированный на десятки ладов, пугал Филиппа чуть ли не до дрожи. Как-то в воскресенье он решил, что в понедельник к директору отправится его секретарь г-н Биар.

В то последнее воскресенье, которое он проводил с сыном, в голову ему пришла нелепая мысль. Погода хмурилась. Еще с рассвета поднялся резкий ветер, срывая с низко нависшего неба капли дождя. Именно этого ветра и ждал Филипп, и этого смутного света, этих пустынных проспектов, по которым уже бродила зима.

Он встретился с Робером в зале музея Галльера, и дальше они отправились уже вместе. Такси доставило их до центра. Взявшись за руки, они прошли бульваром и свернули на узенькую улочку, из тех, что стекаются к церкви Мадлен. Оба молчали. Филипп широко шагал, сын семенил с ним рядом. Мальчик поостерегся задавать отцу вопросы, уж очень сосредоточенный был у папы вид. Через несколько минут они остановились перед каким-то неказистым домом с пестрым от потоков дождя и городского дыма фасадом. Под темной аркой их прохватил сквозняк. Путеводной звездой им служила газовая лампа, горевшая в каморке привратника. Не покрытая ковром лестница скрипела под ногами. По стенам, выкрашенным до половины в шоколадно-коричневый цвет, бежали вкривь и вкось черные полосы копоти, это жильцы, подымаясь, освещали себе путь спичками. Когда они добрались до площадки третьего этажа, сердце Филиппа забилось, и от волнения ему пришлось опереться на перила, подавшиеся под его тяжестью. Здесь, за этой дверью, была его жена, он знал это. Дважды в неделю Анриетта переступала этот порог: доставленные ему сведения были беспощадно точны, ему сообщили все, вплоть до минуты, когда она сюда является, и Филипп открыл для себя новую Анриетту, которую не знал, — Анриетту пунктуальную, деловую, не ту несобранную женщину, которая выходила из состояния мечтательности только для того, чтобы рассмеяться невпопад или вставить в разговор неуместные замечания, а, напротив, такую, что внимательно следит за тем, чтобы не пропустить часа еженедельного свидания. Значит, она об этом думает, когда сидит так, словно душа ее где-то не здесь, и не слышит обращенных к ней вопросов.

Он взял сына за руку и медленно поднялся на четвертый этаж. Вот уже целый месяц он боролся против желания застать ее здесь как-нибудь в воскресенье. Но по вялости отгонял эту мысль, которая поначалу показалась ему некрасивой; а главное, получится смехотворное положение — обманутый муж топчется на лестнице, а на третьем этаже жена его тем временем… Какой-то фарс, с ним, с Филиппом, в заглавной роли. Однако эта нелепая мысль возникала снова и снова, с каждым днем становилась все навязчивее. Как-то ночью ему приснился сон: приснился этот дом, хотя он видел его только с фасада. Во сне он карабкался по винтовой лестнице и остановился перед дверью, но войти не решался: противоречивые чувства терзали его душу — желание застать жену при выходе, нагнать на нее страху, сделаться хотя бы на минуту праведным судьей в собственных своих глазах, и в то же самое время он боялся. — А потом, — но это бывало только в снах, — необъяснимое наслаждение от того, что он здесь, совсем рядом.

Сегодня, конечно, никакого наслаждения он не испытывал, только любопытство, но любопытство не обычное, а сродни ярости. С помощью собственных воспоминаний он пытался вообразить себе страсть этого мужчины к своей жене. И тот бал, где он познакомился с Анриеттой, предстал перед ним щедро залитый светом люстр. Тогда на ней было палевое платье, а руки, грудь, шея — вся эта белоснежная нагота, казалось, вот-вот прорвет плотно облегающую ткань, на которой играли матовые блики. Она произвела на Филиппа такое ошеломляющее впечатление, что у него сразу пересохло в горле. Ослепленно прикрыв глаза, он все-таки успел оценить даже лучше, чем прикосновением ладони, поразительную нежность этой кожи и стоял, отупев от желания, а она смотрела на него спокойно и жестко. Все это он помнил до мелочей, но скорее не как быль, а как чей-то чужой рассказ, о чем-то случившемся не с ним, а с другим. Как он ни бился, он не мог узнать себя в этом влюбленном, очевидно, чуточку смешном юноше. Он вспоминал фразы, которые шептал, уткнувшись в колени Анриетты, и покраснел; он уже начал сомневаться, да говорил ли вообще те слова.

Вдруг ему захотелось смеяться, так громко, так звонко рассмеяться, чтобы Анриетта и тот, другой, услышали за дверью. Ну что из того, что женщина, к которой он уже давно не испытывает желания, ему неверна? Филиппу сообщили, что соперник его беден, плохо одет, ростом невысок, болезненный с виду. Филипп уже окончательно ничего не понимал; каждое утро он пристрастным взором разглядывал свое тело в трюмо и даже теперь гордо провел перчаткой по бедру: ослепли они все, что ли?

«Может быть, я сейчас и буду чуточку страдать», — подумал он. И, не выпуская ручонку сына, он стал подыматься по лестнице, словно надеялся найти на пятом этаже те страдания, которых не испытывал на четвертом.

Они остановились на площадке между четвертым и пятым этажом у маленького, забранного решеткой окошка, тускло освещавшего кусок лестницы. Смутный свет падал через грязное стекло на лицо Филиппа; он застыл, понурив голову, упираясь кончиком трости не в ту ступеньку, на которой стоял, а одной выше. Глубокий вздох Робера вывел его из задумчивости.

— Ты ничего не слышишь? — шепнул Филипп.

— Разное слышно… — в тон ему ответил мальчик и добавил, желая угодить отцу, хотя не понимал, почему это на взрослого человека нашел вдруг каприз лезть на пятый этаж. — Вообще-то интересно.

— А что ты слышишь?

— Люди разговаривают.

— Верно. Пойдем отсюда.

Они спустились на третий этаж. Чуть пригнувшись, Филипп посмотрел на дверь которая через полчаса распахнется и закроется, выпустив его жену. Значит, она здесь. Этот, в сущности, банальный факт вырос в его глазах до размеров некой мистерии, и он жалел, что не может спокойно все обдумать, именно здесь, из-за присутствия сына. Время от времени Робер поднимал на отца нежный восхищенный взгляд, но Филипп притворялся, что не замечает, чувствуя себя до смешного недостойным этого восхищения. Несколько минут протекли в полном молчании. «Страдаю я или нет?» — допытывался у себя Филипп. Ответ пришел не сразу.

— Увы, нет, — проговорил он вслух.

— Что ты сказал?

Голос Робера. Филипп вздрогнул всем телом.

— Я сказал: не торчать же нам тут до вечера. Идем. На бульваре наверняка есть кинематограф. Только ни слова тете…

Они прошли перед дверью Виктора Тиссерана. Филипп резко пожал плечами…

— … маме, разумеется, тоже, — добавил он.

Глава пятая

Итак, Робер поступил пансионером в известный коллеж в Пасси, где господа в сутанах взяли на себя заботу об этой юной душе. Первые два дня прошли особенно мучительно, и Филипп уже сожалел о своем решении. Всякий раз он, входя в кабинет, чуть ли не со слезами умиления и горечи вспоминал те времена, когда мальчик прятался за дверью, чтобы его напугать. Все это, казалось, происходило уже давным-давно. А теперь он не знал, как убить послеобеденные часы. Без сына кинематограф потерял для него всякую прелесть. Во всех музеях они уже успели побывать, а друзья порядком надоели; ничто не было способно его развлечь. Он охотно заваливался бы после обеда спать, да боялся потолстеть. Конечно, оставался еще один выход — поболтать с Элианой, но ему казалось, что она его избегает; может быть, сердится, что за последние месяцы отдалился от нее. Может, ждет, чтобы он попросил прощения? Филипп и на это бы пошел, только бы не видеть ее хмурого лица, пустого взгляда.

Элиана изменилась. За обедом молчала, и не потому, что злилась или раздражалась, нет, просто постоянная грусть отсекала, если можно так выразиться, эту душу от повседневной жизни. По одной из самых странных прихотей человеческого сердца она подчас так много думала о Филиппе, что даже голос самого Филиппа не всегда отвлекал ее от мыслей, и она почти не слушала, что он говорит. Сидела рядом с ним, а была одна…

Как-то вечером она заглянула к сестре, когда та уже легла, и присела к ней на кровать. После первых незначительных фраз Элиана, сделав над собой усилие, проговорила:

— А как бы ты поступила на моем месте?

— На каком твоем месте?

— Ну, если бы ты была влюблена в Филиппа, а он был бы моим мужем?

— Не могу даже представить себе, что в Филиппа можно влюбиться.

Элиана покачала головой. До чего же нелепая затея просить совета у Анриетты, и она уже пожалела, что завела такой разговор. Ясно, сестра ее боится, перестала ее понимать с того дня, когда Элиана призналась ей, что любит Филиппа. Наступило долгое молчание, и старшая сестра смогла обдумать совершенный ею неловкий шаг; она не смела поднять на сестру глаза и видела только ее руки, скрещенные на желтом стеганом атласном одеяле. Она понимала, что молчание сестры гонит ее прочь из спальни, да и самой хотелось уйти отсюда, но что-то властно не только удержало ее здесь, но и подсказало новый идиотский вопрос:

— А ты попытайся. Что бы ты сделала на моем месте?

Подняв голову, она старалась прочесть ответ в глазах Анриетты, но на нее глядели по-детски испуганные глаза, заранее испуганные собственными словами:

— Элиана, дорогая… мне кажется, на твоем месте, поскольку речь идет о Филиппе, а я-то его знаю, ты пойми…

Элиана протянула руку, хотела было улыбнуться, но лицо сестры по-прежнему выражало тревогу. Чего она боится? Что она углядела? Может быть, и впрямь на лице Элианы промелькнул отсвет тайных, самой до конца не разгаданных, мыслей? Столь велика была боязнь выдать себя, что она, не в силах сдержаться, схватила сестру за руку, яростно стиснула ей пальцы.

— Говори, — приказала она.

Но, заметив удивленное лицо Анриетты, выпустила эту руку и пробормотала:

— Прости меня, девочка, но, если бы ты так мучилась, как я, ты бы поняла…

И в приливе печали, боясь, что сестра увидит слезы, навертывавшиеся ей на глаза, увидит подурневшее от слез лицо, она припала к постели, упершись лбом в бок сестры, чувствуя грудью ее маленькие круглые коленки. Теплота этого тела проступала даже сквозь одеяло, и в этом тепле она черпала странное утешение, будто от этого прикосновения вновь возвращалась к ней юность. Все, что лукаво, все, что нечисто, все, что враждебно счастью, гнездится в душе человека, но само тело его — хорошее, оно простое, и впервые, может быть, этим вечером она поняла, сколь невинна человеческая плоть. Здесь ей было уютно, здесь бы она заснула. А над ее головой тоненький голосок Анриетты выговаривал слова, которые Элиана старалась не слышать:

— На твоем месте я бы сделала все, лишь бы не думать о Филиппе.

***

Не думать о Филиппе. Когда на следующий вечер она увидела его сидевшего на кушетке с газетой в руке, он показался ей достойным презрения, именно достойным презрения за то, что она страдает по его вине, а он, зная ее любовь, равнодушным оком следит, как она старится с каждым годом, как изводится, и изводится зря, лишь бы понравиться ему. И в то же время инстинкт, оказавшийся сильнее разума, подсказал ей милые слова, и она произнесла их с бездушной покорностью машины:

— Я и не заметила, что у тебя новый галстук. Он тебе ужасно идет.

К чему эта лесть? Как раз такие вот никчемные фразы и приводят к тому, что Филипп вертит ею, как хочет; будь она менее покорной, не такой рабыней, возможно, он относился бы к ней с уважением.

Филипп поднял голову. Уже давно Элиана не говорила с ним таким тоном — прежним своим тоном, — и от удивления он даже промолчал. Впрочем, нынче вечером он думал совсем о другом и никак уж не об их с Элианой отношениях.

— Галстук? — повторил он, опуская газету на колени.

— Ну да, — ответила Элиана, чувствуя, как ее охватывает ярость. — Цвет лица у тебя матовый, а при этом галстуке он кажется ярче.

— По-твоему у меня плохой вид?

— Вовсе вид у тебя не плохой. Я просто сказала, что у тебя смуглый тон кожи, но без румянца.

Филипп озадаченно уставился на нее, но, так как Элиана отвернулась, снова взялся за газету. Он уже раз десять пытался прочесть начало политической статьи, но никак не мог вникнуть в ее смысл; глаза его сами собой вновь отыскивали колонку, посвященную происшествиям.

А Элиана тем временем, открыв дверцу книжного шкафа, любовалась отраженным в стекле профилем зятя и не без тревоги заметила — за последнее время у него что-то слишком округлился подбородок; уж не толстеет ли он? Но, возможно, это просто кажется из-за поворота головы. Держа в руках развернутый газетный лист, он читал что-то в самом низу страницы. Биржа? Нет, финансовый бюллетень печатается на верхней части листа, да и биржей Филипп, как известно, не интересуется. Должно быть, театральную афишу. Смотрит, когда начало спектаклей. Значит, уйдет, оставит ее одну. Она осторожно прикрыла дверцу шкафа, подошла к нему, но он так увлекся чтением, что не расслышал обращенного к нему вопроса.

— Что это ты читаешь? — спросила она наконец спокойно.

Газета тут же полетела в сторону.

— Объявления, — расхохотался он.

Как смеет он так нагло врать? Элиана даже вспыхнула от злости и опустила глаза.

— Объявления! — повторила она, садясь в кресло. — Тебе, должно быть, по-настоящему скучно, раз ты уж за объявления взялся.

Желая сыграть свою роль как можно естественнее, она сделала вид, что зевает, и протянула к газете руку.

— Разреши взглянуть.

Укрывшись за бумажным заслоном, она пыталась найти то, что могло привлечь внимание Филиппа среди этого нагромождения маленьких черненьких букв. В углу страницы в самом деле было объявление, но кто же в течение пяти минут будет изучать наименование марки сигар. Три набранные курсивом заметки вдруг привлекли ее внимание. О происшествиях сообщалось с вызывающей досаду краткостью, и каждая заметка заканчивалась: «в морг» или же «в больницу Ларибуазьер».

Филипп поднялся, пересек гостиную и, подойдя к зеркалу, уставился на свое отражение.

«Роковая случайность», — прочла Элиана. «В Онэй-су-Буа г-н Гонселен, земледелец, серьезно ранил…» Не то…

— А ты не находишь, что он слишком яркий? — спросил Филипп.

— О чем ты?

— Я спрашиваю, ты не находишь, что галстук слишком яркий?

— Да нет, он прелестный, очень, очень хорош, вообще, у тебя превосходный вкус.

«Облава. В XVIII округе была проведена облава. Допрошено пятьдесят человек». Странно, но Элиана была почему-то уверена, что и не эта заметка тоже. Филипп расхаживал по комнате; уголком глаза она заметила; что он с каким-то ожесточением грызет ноготь, и брезгливо передернула плечами.

«Вниз по течению. У моста Сен-Клу обнаружено тело женщины в возрасте примерно пятидесяти лет. Очевидно, труп находился в воде в течение нескольких месяцев. Тело отправлено в судебно-медицинский институт». Какой ужас!

Она перечла заметку и сердито сложила газету, хранившую тайну Филиппа; и тут она заметила, что зять следит за каждым ее движением в трюмо, висевшем над камином. Ее вдруг охватила необъяснимая тревога. Филипп нагнулся к ее отражению в зеркале, впился в него незнакомым ей пронзительным взглядом. Вдруг он быстро обернулся и, опершись локтем о мраморную доску, светским жестом салонного завсегдатая сплел пальцы.

— Уже прочла? — спросил он.

Боясь, что ее выдаст звук голоса, Элиана молча кивнула. «Он меня ненавидит, — пронеслось у нее в голове. — И я это всегда знала». Сердце ее забилось.

— Ничего интересного, — продолжал Филипп, подавляя зевок. — Верно? Такое чувство, будто тебя обокрали.

Почему он так говорит? Только что молчал, а теперь хочет во что бы то ни стало «завести разговор».

— Ты прав, — подтвердила Элиана, не поднимая глаз. Со своего места ей видны были ноги Филиппа, синие брюки, черные туфли, а позади этих ног оранжевое пламя в камине, дрожавшее над толстыми поленьями.

Филипп продолжал; голос звучал равнодушно и учтиво, с характерными, давно знакомыми Элиане нерешительными придыханиями; даже наедине с ней он не мог полностью отделаться от вечной застенчивости и порой мучительно подыскивал самые, казалось бы, простые слова.

— Иной раз я себя вот о чем спрашиваю, — что первым делом читают в газете. Для многих и многих политические новости представляют куда меньше интереса, чем, скажем, заметка о краже со взломом или репортаж о смертной казни.

Элиана не шевельнулась.

— Ты уверен? — только спросила она.

— О, конечно, — продолжал голос, — я не хочу обобщать, и я лично ненавижу все газеты, но имеются страстные любители отдела происшествий, так же как и любители сводок погоды. Да, да, известная категория читателей начинает прямо с прогнозов погоды, а другие… Об этом-то я и думал сегодня вечером, когда прочел те заметочки в три строчки… И постарался представить себе, в чем же их притягательная сила для…

— Для кого?

— Для людей, которых, казалось бы, это ни в коей степени не должно затрагивать. Возможно, все дело тут в их предельном лаконизме; сказано так мало, что поневоле чувствуешь себя заинтригованным.

Элиана сомнительно пожала плечами и не ответила, а Филипп продолжал:

— К примеру, тебе рассказывают, что господин X по неосмотрительности убил сына. Чистил ружье, в полной уверенности, что оно не заряжено. Раздается выстрел. Почему-то всегда раздается выстрел. Пуля попадает сыну в глаз…

Элиана, не выдержав, подняла голову:

— Почему в глаз? В газете этого не написано.

— Не написано потому, что места не хватило или просто сочли, что не такая уж это интересная подробность, а раз мне не сообщают подробностей, я волей-неволей должен их сам выдумывать.

— Да почему же?

— Не знаю. По-моему, это вполне естественно.

Элиана увидела, что Филипп вдруг густо покраснел, хотя мужественно старался выдержать ее взгляд. Она поспешила отвести глаза и достала из корзиночки рукоделие.

— Ты совершенно прав, — проговорила она. — Только я над этим как-то никогда не задумывалась.

— А вот, если угодно, другой пример. Прочла ты заметку всего в три строчки об этой женщине?

Элиана усердно продевала нитку в иголку.

— О какой женщине? — рассеянно спросила она, поглощенная своим занятием.

— Не прочла? О женщине у моста Сен-Клу.

— Ах, об утопленнице? Прочла.

Он подошел, сел рядом на кушетку; снование иголки действовало успокаивающе.

— Так вот, — продолжал он, — ничего я не знаю об этой женщине, а разве не интересно было бы узнать, кто она такая?

— Что за странная мысль!

— Вовсе нет. За этими скупыми строчками скрывается драма. В Сену без причины не бросаются.

— А может, она случайно упала.

— А кто знает, может, ее столкнули.

— И это возможно.

— Вот видишь. И потом, откуда она? Где все это произошло? Выше Парижа? В самом Париже. Раз тело пробыло в воде так долго, значит, его задержали травы, водоросли. А в Париже их нет. Вот в Гренеле, в Бийанкуре есть, я сам видел.

Слова Филиппа прозвучали как-то удивительно холодно, что неприятно поразило Элиану. Она попыталась было прервать его, но промолчала. Ей почему-то казалось, будто говорит он так, словно один в комнате, не для нее говорит, а для самого себя. Она покосилась на этот невозмутимый профиль, на этот огромный синий глаз, и ей почудилось, будто этот глаз приглядывается к пейзажу, который описывает голос.

— В Бийанкуре дорога от Сены отделена только откосом, и полоска берега очень узкая, только лишь кое-где расширяется. Я не раз добирался туда, шел, и довольно далеко шел, прямо по берегу. Там стоят пустые баржи на приколе, целыми неделями стоят все на том же самом месте, никто их даже не отвяжет никогда…

Он представил себе странный и мрачный путь, которым несло жалкие человеческие останки, вот дорогу им преградил корпус баржи, потом течение донесло их до выступа набережной, и снова остановка, а может, просто закоченелые руки запутались в водорослях.

— Поэтому-то вполне допустимо, что тело женщины, утонувшей в Париже в октябре, будет обнаружено у Сен-Клу через четыре месяца.

— Да нет, Филипп. Это маловероятно.

Он живо обернулся к ней, как внезапно разбуженный человек; глаза его вспыхнули.

— Ты считаешь, что это маловероятно? — Он с облегчением вздохнул полной грудью. — Я тоже. Значит, выдумал.

Он сидел так близко от Элианы, что плечи их соприкасались. Она была нужна ему, нужны были эти слова утешения, произнесенные не допускающим сомнения тоном, и он подавил желание рассказать ей все, чтобы сбросить с плеч то неприятное воспоминание. Страх, последний страх приказывал ему молчать. Как взглянет на эту историю Элиана? Он уже не мог обходиться без этой безмолвной любви, хотя сам ничуть не был влюблен в Элиану. Он вытянул руки вдоль спинки дивана, откинул голову, скрестил ноги.

— Да, — пробормотал он, глядя в потолок, — Выдумал. Представил себе эту женщину на берегу реки. Ну, скажем, она идет по Токийской набережной. С ней мужчина, рабочий, он на нее орет, угрожает ей, пинает; и он пьяный. А она испугалась, молчит, она хромая; вроде пытается от него убежать, ясно, боится, как бы он ее не ударил, не столкнул в воду.

Элиана отложила работу и взглянула на Филиппа. Сейчас она просто ненавидела его, не той бессознательной ненавистью, какая рождается столь же внезапно, как и любовь, а ненавистью обдуманной, головной. Ей было мерзко хладнокровие, с которым он вел свой идиотский рассказ; вел с великолепным спокойствием, цепляя подробность за подробностью, словно говорил о посещении музея. Да и вообще в этих рассуждениях о теле утопленницы было что-то страшное. Неужели ему приятно разглагольствовать о таком трагическом происшествии?

— Темнеет. Сам не знаю, но мне почему-то кажется, что дело это было в октябре… На набережных ни души, дует ветер, фонари уже зажжены. Который мог быть час? Очевидно, около семи.

Семь часов, Токийская набережная. Сколько же раз Филипп рассказывал ей о своих прогулках по Токийской набережной, уже под вечер, после заседания совета? Значит, и эту историю он лепит из собственных воспоминаний. Да, воображение небогатое! Однако, как ни была ей противна эта история, она невольно заинтересовалась: глазами Филиппа она видела темную реку, катящую черные воды, цепочку огней в порту, кучи песка, выщербленную мостовую, о камни которой спотыкалась хромоножка. И так же невольно она следила за движением этих мясистых губ, восхищалась округлостью гладкой смуглой щеки, в которую она сейчас вопьется поцелуем.

— Ни души на набережной, — продолжал Филипп, — и на всем берегу Сены только эта чета рабочих, они ссорятся. — Филипп охотно описывал их, только воздерживался пока упоминать «другого», элегантного господина, свидетеля их размолвки. — О, конечно, время от времени проезжала машина, но только очень быстро, да разве из машины услышишь… А ведь…

Из вежливости Филипп убрал руки, засунул их в карманы. Элиана услышала, как он бренчит связкой ключей.

— … а ведь предположим, там случайно мог оказаться какой-нибудь человек… Ну, скажем, шел домой обедать. И их услышал. Что он, по-твоему, сделал?

— Откуда же я знаю?

— Вот видишь! Он тоже растерялся. Следил за ними, с набережной. Тут дело осложнилось. Рабочий замахнулся на жену, она побежала, тот господин пошел за ними на известном расстоянии.

Какой еще господин? Он-то здесь при чем? Элиана уже окончательно ничего не понимала.

— Он решил позвать полицейского, но, как всегда, полицейского поблизости не оказалось. А те мужчина и женщина дошли до виадука Пасси, нырнули под арку… А потом… а потом исчезли. Свидетель этой сцены подошел с запозданием, преступление уже совершилось, и убийца скрылся.

— Но раз та женщина хромая, не могла же она идти быстрее, чем тот, на набережной. Он бы ее нагнал.

Филипп покраснел и деланно рассмеялся, однако на свояченицу глаз поднять не решился. Если у него не хватает духу рассказать все, как было на самом деле, так к чему же вообще затевать весь этот разговор.

— Давай попробуем, — с усилием выговорил он, — давай попробуем представить себе, что тот господин догнал бы этих двоих. Ну, скажем, женщина его заметила и позвала на помощь…

— Допустим. И что же дальше?

— Значит, так… Он совсем уже собрался спуститься, прийти на помощь той бедняжке… И вдруг что-то в нем перевернулось… ну да, он оробел.

Филипп снова деланно рассмеялся, не повернув головы в сторону Элианы.

— Ну да, оробел, испугался того рабочего, словом, мужа…

— Но, Филипп, это же немыслимо, чтобы тот человек… это было бы слишком… слишком…

Она запнулась. В мгновенном озарении, глядя на это повернутое к ней в профиль, побагровевшее от стыда лицо, она поняла все. Ее словно пришибло, она не смогла вымолвить ни слова; каким бы слабым человеком ни считала она Филиппа, она, даже вопреки очевидности, приписывала ему хотя бы долю той физической отваги, которая дается всем людям, и сейчас чувствовала себя униженной, — как могла она так долго трепетать перед ним. На нее налетел внезапный порыв гнева.

— О чем ты думаешь? — ласково спросил Филипп, обеспокоенный затянувшимся молчанием.

— О твоей истории. А какой из себя был тот человек, ну рабочий? Ты ничего про него не сказал.

— Невысокий, плохо одетый.

Сейчас дошла очередь то того «господина»; Филипп подробно описывал его, но Элиана уже не слушала. Перед глазами проходили все те пустые годы, когда она влеклась по следу этого человека, так и не догнав его, и сердце ее сжала бешеная злоба. С вечера до утра, все ночи напролет по щекам ее катились слезы, но теперь источник их иссяк и нынче ночью она уже не заплачет. Она схватила металлический разрезательный нож, лежавший рядом на низеньком столике, судорожно сжала его рукоятку в пальцах; казалось, будто не только ладонь, но и все тело освежило это прикосновение. Кровь жужжала в ушах, и порой какая-то дымка заслоняла от нее Филиппа. Однако, как ни велика была ее ярость, даже в этой ярости был, так сказать, свой оазис спокойствия, куда она и постаралась укрыться. Она видела себя; вот она сидит на диване рядом с этим человеком, совсем рядом сидит, так что до нее доходит, ее касается его тепло, его запах. Он бренчит в кармане связкой ключей, вытянул скрещенные ноги, она ничего не упускает, все видит, даже складку на брюках и зубчатую тень на лбу от абажура; в то же время ее неудержимо толкает к нему, а пальцы вертят и вертят разрезательный нож.

Словно затем, чтобы позвать Филиппа, она властным и громким голосом произнесла его имя, хотя он сидел совсем рядом. Он даже не успел докончить фразы:

— Чего тебе?

Не спеша он поднял глаза на Элиану и застыл, на этот раз сам не в силах отвести взгляд; страх нарастал в глубине зрачков, затопил все лицо, так грозовая туча заполняет все небо. Он хотел было вытащить из карманов руки, но Элиана движением свободной руки пригвоздила его к месту, и он забился в угол дивана, сидел не двигаясь, опираясь затылком о спинку. Губы шевелились, он пытался повторить свой вопрос, но не мог. Элиана нагнулась над ним.

— Это ты, тот человек?

Филипп не ответил.

— Отвечай! — крикнула она. — Это ты, ты, я знаю.

Это прекрасное лицо, все в каплях пота, завораживало ее — теперь она могла бы утолить свой голод, но ей хотелось продлить победу.

— Ты струсил, Филипп.

Она подняла руку, показала нож, отбросила его в сторону и вдруг с алчностью хищника припала к этим губам, не обратив внимания, что на ее безжалостный укус побежденный ответил стоном боли.

***

Теперь она снова сидела у себя в спальне в ногах постели. Света она не зажгла, боясь встретить в зеркале собственное отражение, и все проводила ладонями в темноте по горящим щекам. Время от времени лучи электрической рекламы проникали в щелку между занавесками, рассекали желтой полосой мрак и пробегали по неподвижному телу женщины. Тогда Элиана невольно вздрагивала. Лицо ее, застывшее от усталости наслаждения, не выражало радости. Спутанные волосы падали на лоб. Так сидела она несколько минут бледная, словно прибитая, отупевшая, сидела, как преступница.

Потом вокруг нее сомкнулся мрак.

Глава шестая

Было это в последний день каникул.

Они шагали в молчании, не спуская глаз с неровного булыжника под ногами. Каждый булыжник был непохож на соседний. Были здесь зеленоватые, словно поднятые со дна Сены, были оранжевые от ржавчины, были белые, вроде бы совсем новенькие, даже розовые, а иногда попадались черные. Только эти булыжники и видели Робер с Филиппом.

С зарей туман сгустился и окутал поверхность реки, будто подымался с самого ее дна. Время от времени одышливый ветер гнал перед собой эту белесую дымку, и она, мягко сворачиваясь в трубки, распадалась под трепетным напором воздуха. Тогда сквозь длинные, тут же смыкающиеся прогалы была видна вода, черная, слюдянистая.

Оба они стояли неподвижно, неподалеку от берега, и в ладони мужчины совсем исчезла мальчишеская ручонка. Ни тот, ни другой не произносили ни слова. Просто ждали минуты, когда ветер снова раздерет завесу тумана и покажет им реку.

Последняя прогулка закончившихся каникул получилась печальной. Робер твердил про себя, что завтра в этот самый час он будет сидеть над тетрадью и, возможно, на странице останется грязный след его слез; а Филипп с тяжелой душой вспоминал все первые октября своего детства, запах нового пенала и люстринового передника, крики учеников, смех, новые дружбы, какую-то удивительную во всем свежесть, новый кусок жизни. Он поднял воротник пальто, пристукнул тростью о булыжник. Почему он обязан вспоминать все это? Неужели не существует двери, которая раз и навсегда закрыла бы прошлое, не давала оглянуться назад?

Протяжный гул города еле доходил сюда. Звуки терялись в этом молочно-белом сумраке, предметы расплывались. Разве что можно было разглядеть стволы платанов, чуть склоненных, будто в задумчивости. Филипп подождал еще, сжал руку Робера, и они двинулись вперед. В гуще тумана Филиппу мерещилось, будто все материальное исчезло куда-то, оставив после себя некую вселенную духа, где мечется одна-единственная тень: он сам. Чего он ищет? Ничего. А сюда, на берег реки, он забрел только потому, что здесь, а не на улицах столицы к нему толпой сбегаются воспоминания. Здесь память неустанно нашептывала о том, каким был он некогда, и, слушая ее голос, он умилялся душой. Было в его жизни время, когда человек, каким он мог бы стать, шествовал с ним бок о бок, день за днем. Тогда Филипп чуял его незримое чудесное присутствие, с пылом приноравливал свои мысли к мыслям того, другого, под конец начинал сам верить, что замена состоялась, и долгие годы ощущал глубокое внутреннее удовлетворение. А потом наступил такой час, когда он прозрел истину — первый и еще отдаленный зов смерти. Человек, каким он должен был стать, не существовал больше. Уже давно Филипп жил в тесной близости с неким призраком, с тем, о ком только одна его память могла поведать что-то, но кого никто никогда не видел. И он не мог сдержать смеха, когда в одиночестве вспоминал, что думал о самом себе, о своем будущем, о том завтра, чья заря уже занималась над мраком сегодняшнего дня, но ей так и не суждено было разгореться.

Они благоразумно шагали под деревьями, стоявшими вдоль стены, но иной раз куча камней преграждала им путь, прижимала к реке, и тогда они продвигались особенно осторожно. Они остановились под аркой моста Александра III послушать плеск воды, но ничего не услышали. Туман здесь был пореже, черный свод моста над их головами рвался ввысь, в эту молочную дымку, и вдруг пропадал там, перерезанный полосой тумана надвое.

— Постой здесь, — сказал Филипп.

Его неудержимо тянуло посмотреть на воду, он направился к берегу и чуть нагнулся. В лицо ему ударил острый мощный запах Сены, и он глубоко вздохнул, набрал полную грудь запахов, чтобы унести их с собой про запас. Он и сам не мог бы объяснить, почему река с детства влекла его к себе. Между ними обоими существовало некое таинственное родство. Когда Филипп прогуливался по берегу Сены, ему вдруг начинало казаться, будто река говорит с ним и, если приходить к ней почаще, она рано или поздно откроет ему свои тайны. Однако она нагоняла на него страх: стоило чуть нагнуться над водой, как сразу же сжималось сердце.

Внезапно его окликнул Робер. Филипп не ответил и тут же услышал рядом шаги сына.

— Стой там, где я велел, — приказал Филипп.

Мальчик затрусил обратно. А Филипп все стоял и спрашивал себя, когда же он подойдет к сыну. «Возможно, и никогда», — вдруг подумалось ему. Но мысль эта показалась глупой, просто она проскользнула по ассоциации — за словом «река» шло слово «самоубийство». Но разве человек богатый, пользующийся отменным здоровьем, кончает с собой? Возможно ли убить себя только потому, что тебе скучно? Он снова стукнул тростью о камень и мысленно повторил свой вопрос. Потому что скучно? Причина явно недостаточная. Чтобы оправдать такой конец, требуется великое горе или хотя бы серьезный недуг. А главное, он боялся смерти.

И тем не менее она тянула к себе, как эта река, и ему приятно было ощущать себя рядом и в то же время от нее огражденным. Так, нынче утром умереть — это значит просто сделать еще один шаг вперед к реке. И в этой легкости был свой неодолимый соблазн. Постояв с минуту в раздумье, он подошел к сыну, нагнулся к нему, поцеловал.

— Пари держу, что ты боялся.

— Вот и нет.

Робер солгал. Филипп обмотал ему шею шарфом, похлопал по румяной щеке.

— Сейчас я тебя догоню, — проговорил он. — А ты иди вон в ту сторону. Дойди до лесенки, которая ведет на набережную, и подожди меня там. Я скоро.

И так как сын глядел на него почти трагическими от беспокойства глазами, Филипп добавил, желая его успокоить:

— Ничего не бойся. На обратном пути зайдем в кондитерскую.

Постояв еще немного, они разошлись, и Филипп опять направился к реке. Его увлекала эта беспроигрышная игра; каждый робкий и осторожный шаг по направлению к смерти возвышал его в собственных глазах. Побудет несколько минут у воды и повернет обратно. Дома никто и не догадается, что он мечтает о самоубийстве, это будет его тайна, даже Элиане он ни словом не обмолвится и тем самым приобретет над ней моральное превосходство, так как подчинить ее себе сейчас уже невозможно, а отказаться от нее он не смеет; зато какая-то часть его самого ускользнет из-под власти этой женщины. Будет и у него свое убежище.

Трудным казался только самый переход от жизни к смерти. Он попытался представить себе состояние человека, у которого хватило мужества нырнуть в эту ледяную воду, окутанную туманом, и медленно задыхаться в течение двух-трех минут. Зато когда уже перейден рубеж, начинается блаженный мрак небытия. Он вздохнул. Им завладела тоска при мысли об этом мрачном рубеже, и он замечтался, не вынув из кармана руку, даже трость и та свисала с задумчивым видом. Жизнь не удалась, он отлично понимал это, но на его глазах у большинства людей жизнь тоже не удается; единственно, за что он всерьез упрекал свою, так это за то, что природа не вложила в него прочной основы. Жил он уродливо, скучно и одновременно бездумно, хотя жалел, что не достиг высот, и любил все прекрасное. Более того, ко всему примешивался еще легкий привкус комического. Жена повсюду разбрасывала письма любовника, и он читал их, читал с жадностью. В одном письме о нем говорилось не слишком уважительно. А Элиана… он предпочитал вообще не думать об Элиане.

Он стоял на берегу, не отводя взгляда от воды, и вдруг его охватило нелепое желание обмакнуть в нее руку, но только как? Он шагнул влево, шагнул вправо. Эта часть пристани была слишком высоко над рекой, если даже лечь ничком, и то до воды не дотянешься. Он присел на корточки и наугад сунул трость в туманное месиво; от страха потерять равновесие лоб под шляпой взмок от пота, и он быстро поднялся с бьющимся сердцем. Однако именно это волнение еще больше разожгло его, теперь ему во что бы то ни стало требовалось коснуться воды. Чуть подальше он заметил большое железное кольцо, вделанное в камень, к таким кольцам чалят баржи. Можно держаться за кольцо — он похвалил себя за удачную мысль, — но на сей раз пришлось встать на колени. Сжав правой рукой кольцо, он нагнулся, но левая, с которой он стянул перчатку, натыкалась на пустоту; вода по-прежнему была вне пределов досягаемости.

Тут ему вспомнилось, что поблизости есть местечко, где летом купают собак, и он направился туда. Пять-шесть ступенек вели прямо к воде. Отсюда собак бросали в Сену, и они, дрожа всем телом, подымались на берег по этой лестничке. Филипп положил трость. Сначала одна, потом другая нога ступили на первую ступеньку, потом на следующую, и тут Филипп остановился передохнуть. На четвертой ступеньке река, полноводная после недавних дождей, омочила носы ботинок. Он осторожно нагнулся, сейчас его высокий рост был только помехой. Наконец кончики пальцев погрузились в Сену, потом вся кисть, и ему показалось, будто страх ушел куда-то. А через пять минут он догнал сына.

Теперь они шагали вдвоем между строем деревьев и огромными кучами рыжего песку. Мальчик, радуясь, что кончилось его одиночество, болтал что-то. Филипп не слушал. Вдруг они остановились. Над их головой засверкало в тумане какое-то большое медное пятно — солнце, и в ту же минуту за неосязаемой белой завесой, таявшей на свету, протяжно и хрипло взревело буксирное судно.

Примечания

1

Так называется зеркальце, прикрепленное снаружи к раме окна.


home | my bookshelf | | Обломки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу