Book: Тонущие



Тонущие

Ричард Мейсон

ТОНУЩИЕ

Моим родителям Джейн и Тони

…Я очертя голову ринулся в море и тем самым лучше освоился с течением, с зыбучими песками и острыми рифами, чем если бы оставался на зеленой лужайке, наигрывал на глупенькой дудочке и услаждался чаем и душеспасительными советами.

Джон Китс. Из письма Дж. О. Хесси, 8 октября 1818 г.[1]

Пролог

Вчера днем моя жена, с которой мы состояли в браке более пятидесяти лет, застрелилась.

По крайней мере, так считает полиция. А я играю роль безутешного вдовца — вдохновенно и успешно. Жизнь с Сарой стала для меня отличной школой самообмана, оказавшегося прекрасной предпосылкой для того, чтобы научиться обманывать других. И моя жена придерживалась того же мнения.

На самом деле она, конечно же, вовсе не совершала самоубийства. Моя жена была слишком нормальной, слишком любила жизнь. Она бы и мысли не допустила о том, чтобы причинить себе вред. Мне кажется, она никогда не размышляла о том, что сделала. И была не способна испытывать чувство вины.

Это я ее убил.

И причины тут отнюдь не те, каких можно ожидать. Нельзя сказать, что мы были несчастливы в браке. До вчерашнего дня Сара вела себя так, как полагается идеальной, любящей жене. В некоторых вопросах она всегда оставалась верной себе. Забавно, что в одном человеке могут уживаться совершенно противоположные моральные принципы, и это несоответствие его, судя по всему, нисколько не смущает. Моя жена всегда была очень правильной и вела себя как должно, — во всяком случае, так это выглядело со стороны.

«Она, не жалея сил, отдавала себя служению острову и людям, населяющим его» — так скажет о ней капеллан, когда придет время, и будет прав.

У Сары имелось множество добродетелей, главная из них — непоколебимое чувство долга, который она исполняла спокойно, с изяществом. Именно такой ее будут помнить. И спокойствие ее распространялось не только на нее саму, она умела привносить его и в жизнь окружающих — если это, разумеется, было ей выгодно. Однако я, когда женился на Саре, радовался этому ее умению, и она на протяжении пятидесяти семи лет нашего брака ни разу меня не подвела.

Зная меня, вы едва ли заподозрите во мне убийцу. Я не считаю себя склонным к насилию, и то обстоятельство, что я убил Сару, думаю, вряд ли что-либо меняет. За прожитые восемьдесят два года я хорошо изучил свои недостатки, склонность к насилию — по крайней мере, физическому — к ним не относится. Я убил свою жену, потому что того требовала справедливость, и, убив ее, в некотором роде свершил правосудие.

Но свершил ли? Меня обуревают сомнения. Одержимость грехом и наказанием, которую я давным-давно похоронил — как выяснилось, не окончательно, — теперь возвращается. И я спрашиваю себя: какое право я имел судить Сару и не буду ли сам осужден еще более сурово за то, что судил ее?

Я мог никогда не обнаружить всего этого. Не узнать. Но безупречное чувство супружеского долга Сары выдало ее тайну. Она готовила вечеринку-сюрприз по случаю дня моего рождения, а на острове невозможно что-либо долго хранить в секрете. Еще за месяц или даже раньше я понял: что-то затевается. И был тронут. Но я привередлив в отношении праздников. Я не хотел, чтобы среди гостей оказались арендаторы или кое-кто из раболепно любезных друзей Сары. Поэтому вполне естественно, что мне пришло в голову ознакомиться со списком гостей, чтобы после хотя бы намеком обозначить свои пожелания.

Я решил покопаться в ее письменном столе и выбрал для этого вчерашний день: моей жены не было дома, она наблюдала за тем, как проводили телефон в билетную кассу. И совершенно случайно я наткнулся на потайной ящик, где она хранила его все эти годы.

Даже сейчас, когда она уже мертва и почти похоронена, мысль о подобной наглости леденит мне душу.

1

Я сижу в гостиной (прежде здесь располагалась гардеробная), соединяющей мою спальню со спальней Сары. Это самая маленькая, а потому самая теплая комната в нашем ледяном доме.

Суета окружающего мира здесь почти не беспокоит меня. Именно этого я и хотел. Я не поклонник современных технологий — всех этих хитроумных устройств, которые постоянно ломаются. Чем новее модель — тем более она хрупкая. У меня даже мобильного телефона нет, и покупать его я не намерен. Обе двери закрыты, под остроконечными готическими окнами стоят обогреватели, горит огонь в камине, и комната кажется отдельным миром, каким она и была когда-то — до того, как все начали непрерывно общаться друг с другом.

В комнате даже уютно. Письменного стола тут нет, только диван, два кресла и маленький столик, заваленный книгами. Надписи давно уже выцвели, а те, кто их оставил, мертвы. Вероятно, они пролежали на этом столе более сорока лет: Библия в переплете из телячьей кожи, доставшаяся мне в наследство от матери, дедушкин словарь Фаулера, любовная лирика Донна — старинное издание, принадлежавшее Элле, которое я когда-то давно взял у нее. Еще в углу стоит пюпитр для нот — подарок от родителей на окончание университета. С того места, где я сижу, мне видны инициалы на его основании: «Для Дж. Х. Ф., июнь 1934 года».

Июнь 1934-го, — считай, шестьдесят лет прошло с тех пор. Этот пюпитр принадлежал мне еще до того, как я с ней познакомился. Важно все обдумать, прежде чем придут люди. Дознание по делу назначено на завтра. Потом состоится заупокойная служба и похороны и в доме будет полно народу. На несколько недель с покоем можно попрощаться. Если мне когда-нибудь и суждено привести в относительный порядок события моей жизни, то приступить к этому я должен сейчас.

Забавно, но я не испытываю сожалений или угрызений совести, вернее, почти не испытываю. Теперь, когда Сары нет и я знаю правду, я очень мало что ощущаю. Уж точно не раскаяние. Лишь странную пустоту и какое-то пугающее спокойствие — мной овладела своего рода бесчувственность, которая показывает, сколь многому я у нее научился. Казалось бы, кое-что даже должно внушать мне радость, но ее нет, и это меня поражает; отсутствие радости удивительно потому, что открывшаяся теперь правда много лет назад освободила бы меня. Она даровала бы мне то, что люди часто называют новой жизнью. Довольно странно, что сейчас я не испытываю ничего или почти ничего.

События тех давних дней, когда были посеяны семена всего случившегося впоследствии, как будто заимствованы из какой-нибудь пьесы. Они свершились давным-давно, еще до войны. Я знаю сюжет и могу расставлять свои акценты на образах действующих лиц, но двадцатидвухлетний юноша, сыгравший центральную роль во всей этой истории, мне совершенно незнаком. У него мало общего (если не считать легкого, постепенно сходящего на нет физического сходства) с человеком, который смотрит на меня, когда я прохожу мимо зеркала у камина, глядя на книги, на пюпитр, на волны и темно-серое небо.

Моя жизнь как будто замедлилась. Настоящее отнимает у меня столько времени! Я вижу себя двадцатидвухлетним. Очень молодым, с некоторой неуклюжестью в движениях (я был высоким и длинноногим). Тонкие губы, светло-карие глаза. Овальное лицо правильной формы, с маленькими ушами и слегка выдающимся подбородком. Едва ли меня можно было назвать красивым.

Полагаю, моя семейная жизнь и воспитание должны до некоторой степени объяснять, отчего моя взрослая жизнь повернулась так, а не иначе. Отец был человеком думающим и обладал непоколебимой верой в себя, — кажется, ему не удалось передать мне это свойство. Зато я унаследовал его упрямство. Оно поддерживало меня, когда все остальные нужные качества подвели, когда нахальство и самоуверенность покинули меня.

Какой судьбы хотели для меня родители? Какими они были? Трудно сказать. Мы были небогаты. Но мы водили знакомство с богатыми, и, полагаю, мои родители — как, впрочем, любые родители — надеялись, что их сын далеко пойдет. Далеко пойдет в их мире — надо это подчеркнуть. За его пределы они не заглядывали. Они никогда не отваживались преступить тонкую грань собственного честолюбия. Читали «Таймс» и голосовали за консерваторов, и взгляды их на современные события оставались неизменными и предсказуемыми. Были добры и непременно желали спланировать мое будущее по своему усмотрению с упорством искренности, подвергающейся испытанию.

Намерение стать скрипачом и выступать с концертами, которое я изложил родителям прямо и угрюмо в бытность свою студентом последнего курса Оксфорда, не встретило одобрения. А поздний период моей юности сопровождался постепенным увеличением давления со стороны семьи, которое в результате привело к взрыву и разрядке, после чего постепенно начало спадать — на протяжении долгих дней, полных ледяной вежливости.

Какая ирония, что мне предстоит окончить свои дни в таком вот доме и жена моя — титулованная особа с длинной фамильной историей, о какой могли только мечтать ее свекор и свекровь! Ирония состоит также в том, что, следуя собственным устремлениям и так много сделав на этом пути, я в конечном счете достиг лишь того, чего желали для меня мои родители. В браке моя карьера музыканта постепенно шла на убыль. В отличие от Эллы, Сара не могла служить мне источником вдохновения и даже не пыталась, а внутренние запасы эмоций со временем неизбежно иссякали. Мой талант нуждался в постоянной подпитке личными переживаниями. Когда они оскудели, высохли и в конечном счете превратились в пыль, настолько мелкую, что даже самый легкий ветерок развеял ее, мне стало нечем его наполнять. Техническое мастерство оставалось при мне, ведь я всегда был прилежен и старателен в своем ремесле, но, поняв, что мне не на что больше надеяться, кроме механического совершенства, я перестал играть.

О годах учебы не могу сказать ничего особенного. Мне хватило ума, чтобы поступить в Оксфорд, и это стало большим утешением для моих родителей; до девятнадцати лет я в достаточной мере отвечал их ожиданиям, оправдывая вложения в дорогое частное образование. Но в университете под влиянием своих знакомых, а также прочитанных книг я в значительной мере отстранился от родных и отгородился от их притязаний на меня, а в результате вел себя нелюбезно во время учебного семестра и надменно — на каникулах. Именно тогда я решительно обратился к своей тайной любви — скрипке. И именно тогда, относительно поздно, но все-таки еще не слишком, я нашел время и стал учиться — и в результате понял, что могу играть хорошо, достаточно хорошо, чтобы относиться к этому серьезно. И достаточно хорошо, чтобы из-за музыки случился мой первый крупный конфликт с родителями — он бушевал на протяжении всего лета 1934 года, а причиной его стала моя упрямая вера в то, что мне суждено стать музыкантом.

Однако я отвлекся. Помню, как я выглядел в двадцать два года: мальчишеская полуулыбка, розовые щеки, волосы, падающие челкой на глаза. Но я совсем не знаю этого юношу. Его вкусы мне чужды, его переживания лишь в очень небольшой степени сходны с моими — удивительно, как мало их у меня осталось.

Я с трудом вспоминаю людей, заполнявших собой его жизнь, его приятелей. Чувства его были сильны, он жил крайностями, имел склонность к чрезмерной общительности, а порой — к глубокому унынию. Разумеется, несколько фигур выделялось на общем фоне. Например, Камилла Бодмен — моя мать надеялась, что эта девушка однажды станет моей женой, — красивая, уверенная в себе, из хорошей семьи. И весьма практичная, чего, конечно, старалась не демонстрировать. В двадцать два года я был замкнутым юношей. Дружелюбный со всеми без разбору, своим сокровенным я делился лишь с избранными. Я по-прежнему так себя веду. Возможно, мне особенно и нечем делиться. Жизнь есть жизнь, и я принимал ее такой, какая она есть, примерно так же, как позже приму свой брак с Сарой — с упорством и решимостью, каких в себе не предполагал.

Не размышляя, не видя, не ведая, я шел по жизни — до тех пор, пока не встретил Эллу. Она швырнула меня в море. Причем сделала это мимодумно, не очень-то заботясь о том, сколько пользы и сколько вреда это мне принесет. Такова была ее натура: свободная, страстная, с особой жаждой впечатлений и потребностью все объяснить. Она заставила меня научиться плавать, прогнала с безопасного мелководья. С ней вместе я барахтался в глубинах собственной души. Именно к ней, к моим воспоминаниям о ней я должен сейчас обратиться, чтобы объяснить свой поступок.

Помню ее невысокой стройной девушкой, с взъерошенными светлыми волосами и зелеными глазами, которые — даже сейчас — сообщнически мне подмигивают. Дело происходит в Гайд-парке, в Лондоне. Раннее утро середины июня. Птицы поют. Парковые работники в зеленых комбинезонах расставляют шезлонги. В воздухе разливается сладковатый запах свежескошенной травы. Я слышу свое тяжелое дыхание.

В тот день я рано встал и поторопился удрать из дому, чтобы избавиться от атмосферы ледяного холода, установившейся в семье с того момента, как меня приняли в Гилдхолл.[2] Отец категорически настаивал на том, что я должен служить в коммерческом банке. Мать, бывавшая обычно моим союзником, на сей раз заняла его сторону, заявив, что ее внуки не будут расти в Хаунслоу, из-за того что отец их — обедневший музыкант. Я начал с того, что напомнил им: многие музыканты неплохо зарабатывают на жизнь. Позже мы наговорили друг другу много резкостей. Климат в доме еще не восстановился после последней ссоры, случившейся двумя днями ранее, и у меня не было никакой охоты становиться мишенью для их молчаливых обвинений.

Так что я отправился в парк бегать. Кажется, я и сейчас ощущаю, как стучала кровь у меня в голове, вижу, во что я был тогда одет: в белую майку, школьные футбольные шорты и носки лодочного клуба своего колледжа. И как была одета Элла, тоже вижу будто воочию: я разглядел ее задолго до того, как она заметила меня. Она сидела на скамейке в черном платье, плотно облегавшем ее стройные бедра. Взгляд ее туманился — она не выспалась, — в кулаке держала жемчужное ожерелье (позже я часто видел его на шее другой женщины и хорошенько изучил). Ее фигура ярко выделялась в мутноватом свете раннего утра. Я дважды пробежал мимо нее туда-сюда, каждый раз сокращая маршрут, прежде чем она обратила на меня внимание. На третий раз она подняла голову, и глаза ее остановились на мне. Она улыбнулась.

Я остановился, тяжело дыша, на небольшом расстоянии от скамейки, сожалея о том, что проделал последний круг. Повернулся и посмотрел на нее: она по-прежнему улыбалась.

— Уверена, эти носки мне знакомы, — промолвила она. — Это ведь форменные носки колледжа, да? В Англии так много видов носков.

— Это носки лодочного клуба моего колледжа, — сказал я с юношеской гордостью.

Вспоминая об этом сейчас, я нахожу весьма забавным то обстоятельство, что вся моя дальнейшая жизнь зависела от такой случайности, как выбор носков в то утро. На другие Элла не обратила бы внимания. А если б она не высказалась по их поводу, я бы вряд ли сподобился с нею заговорить, просто не нашел бы способа. В таком случае я бы сейчас был совсем другим человеком, я бы не убил свою жену, не сидел бы в этой заполненной дымом комнате, пытаясь согреться, слушая, как под окнами разбиваются о скалы волны Атлантического океана.

Я вижу, как наяву: вот я брожу взад-вперед мимо скамейки, на которой она сидит, с немым вопросом на губах. Элла сидит совершенно неподвижно, сквозь бледную кожу четко видны тонкие косточки ее ключиц. Она слегка горбится, и это придает ей еще больше хрупкости. Она казалась бы невинной, если б не покрой ее платья и стильный пробор в коротких волосах, которые она время от времени откидывает рукой со лба, но они снова падают. Подходя поближе, я отмечаю, что выступающие скулы делают ее лицо почти мрачным, а синеватые круги под глазами способствуют этому впечатлению. Но сами глаза яркие: зеленые, пронзительные, они бегают вверх-вниз, рассматривая меня.

— Ориел, Оксфорд, да? — улыбнувшись, произносит она.

— Как вы догадались? — спрашиваю я.

Наступает пауза, улыбка на ее губах тает, и она снова становится серьезной. Пальцы нащупывают жемчужное колье, которое она держит в левой руке, и она убирает его в маленькую квадратную сумочку, лежащую у ее ног, неосознанно стремясь спрятать в надежное место.

— Я знаю одного человека, который такие носит.

— Кого?

— Вы вряд ли с ним знакомы, разве что выглядите моложе своих лет.

Она, похоже, не расположена продолжать, и тогда я спрашиваю ее прямо:

— Кто же это? Никогда не знаешь…

— Его зовут Чарльз Стэнхоуп, — отвечает она.

Имя, которое она произносит, мне неизвестно. Я сообщаю ей об этом, она поднимает глаза:

— Простите, что помешала вашей пробежке. Но я так долго сидела на этой скамейке, думаю, я осталась бы тут навечно, если бы кто-нибудь не отвлек меня и не нарушил чары.



— Какие чары?

— Магию бессонных часов. — Она смотрит на меня, моргая.

Я наблюдаю, как она рассеянно роется в сумочке в поисках портсигара, закуривает и серебристо-серый дымок поднимается к бледно-серому небу.

В парке уже стало заметно теплее. Понемногу появляются люди — проходя мимо, они невольно смотрят на нас, на странную парочку, сидящую под деревьями. Я ощущаю слабый аромат сладких духов и мыла, а также стойкий запах сигарет, окружающий ее, слышу, как она щелкает зажигалкой, прикуривая, вижу, как она держит сигарету, замечаю, что ногти сильно обгрызены.

— Вы здесь всю ночь просидели?

Она кивает, бледные губы растягиваются в подобие улыбки.

— О да! Мы с этой скамейкой — старые друзья. Она слышала множество моих секретов, хотя далеко не все старалась запомнить.

— И советом помогала?

— В этом вопросе у скамеек преимущество перед людьми: не дают советов. Они просто слушают, напоминая нам своей неподвижностью, что на самом-то деле в этой жизни ничто не способно пошатнуть основы мироздания. — Элла заглядывает мне в глаза. — Вы, наверное, считаете меня чересчур сентиментальной?

— Вовсе нет.

Мне очень хочется спросить ее еще о чем-то, но меня удерживает… что? Воспитание: на протяжении двадцати двух лет мне говорили, что совать нос в чужие дела — невежливо. А еще я боюсь, что страдает она от любви к кому-то другому, кого я уже инстинктивно ненавижу.

— Вы очень вежливый человек, — произносит она наконец, но таким тоном, который сводит весь комплимент на нет. — Ваша тактичность в отношении моей личной жизни заслуживает восхищения. На вашем месте я бы сгорала от любопытства, мне бы не терпелось узнать, что заставило вполне взрослую женщину всю ночь просидеть в уединенном парке, а с наступлением утра постепенно разговориться.

— А вы бы сказали мне, если б я спросил? — спрашиваю я тихо.

— Пять минут назад, может, и рассказала бы. — Она защелкивает сумочку. — Но теперь вы меня слишком взбодрили и развеселили, и я уже не склонна к откровенности. И конечно же, эта старая скамейка по-прежнему стоит все на том же месте, что и вчера, показывая нам всем отличный пример. — Девушка улыбается и поглаживает старое дерево сиденья. — Мне уже лучше, и я испытываю меньше охоты докучать вам своими проблемами.

— Они бы мне нисколько не докучали.

— Рада слышать, что в вас есть некоторое количество здорового человеческого любопытства.

Мы оба смеемся.

— Могу я хотя бы узнать ваше имя? — Я набираюсь смелости, видя, что она вот-вот уйдет.

— Можете. Имя — наименее личный элемент в человеке. — Она встает и нагибается, чтобы затушить сигарету об землю.

Я замечаю, что на ней нет обуви; она подбирает пару шелковых черных туфель, собиравших росу под скамейкой. Пауза.

— Ну и как же вас зовут?

— Элла Харкорт, — говорит она, вставая, и подает мне руку.

Я пожимаю ее.

— А вас?

— Джеймс Фаррел.

— Ну что ж, мистер Фаррел…

Между нами возникает некоторая неловкость, рожденная из намечавшейся, но упущенной близости.

— Приятно было поговорить, — произносит она, кивая. — Желаю удачно закончить пробежку.

Девушка поворачивается и уходит прочь, босая, унося туфли в одной руке. Я замечаю красные пятна у нее на пятках — там, где лодочки натерли ей ноги. Она ступает осторожно, но решительно и быстро. И не оглядывается. Я чувствую: она знает, что я слежу за ней взглядом. Она не сразу скрывается из виду: дорожка в парке прямая и почти пустая.

Я смотрю вслед ее постепенно уменьшающейся фигуре и снова начинаю слышать биение своего сердца и те едва уловимые звуки, на которые мы обычно не обращаем внимания: чирканье беличьих зубов по коре, возмущенные крики сороки.

2

В двадцать два года человек пребывает во власти иллюзии, будто он все знает; в свои восемьдесят два я, увы, понимаю, что очень мало в чем могу быть уверен.

Моя память, долго простаивавшая без дела, несовершенна — я честно признаю это. И все же некоторые образы запечатлеваются в душе человека навсегда. Один из таких образов — Элла, сидящая в парке в то первое утро; он возник перед моим внутренним взором столь полный и точный, словно я видел ее вчера. А с собой он притащил целый сонм других: пейзажи, звуки и запахи, какими сопровождалась наша вторая встреча, людей, с ужасной силой давивших на нас со всех сторон, звон их искусственного смеха, сладковатый привкус бренди и шампанского.

Поднимаясь над всем этим, я слышу переливы голоса Камиллы, пронзительное, стремительное звучание ее речи, фантастически долгие гласные:

— Дорого-о-ой!

Потому что теперь из прошлого воскресает другая сцена: Камилла Бодмен празднует день рождения, ей исполняется двадцать один год. Я вижу перед собой Камиллу: рыжевато-каштановые волосы обрамляют лицо, она склонилась над столом с подарками и улыбается — всем и никому в особенности, — поглаживая шелковую ленту на большом полосатом свертке. «Скромный обед» для «небольшого количества самых близких друзей» окончен, меня на этот обед не приглашали, и вот я иду среди толпы пришедших на прием, чтобы присоединиться к всеобщей толчее в гостиной Бодменов — комнате с высокими потолками, в доме на Кэдоген-сквер. С темных портретов, висящих на стенах, смотрят джентльмены в париках.

Я устал. Я семь долгих часов подряд упражнялся в игре на скрипке в тесной, душной комнате на верхнем этаже родительского дома. Бесконечная партия из бетховенской сонаты для скрипки звенит у меня в голове, а пальцы непроизвольно подергиваются. Начинаю здороваться с гостями — и тут к этой мелодии добавляется сложное пиццикато, многократно повторенное мною, от которого болят кончики пальцев правой руки. Я хочу лишь одного — лечь в постель, в тишине и покое мечтать о своей музыке, но судьба и моя мать распорядились иначе и послали меня, вымытого, выбритого, причесанного и слегка смущенного, на день рождения к девушке, которую они считают для меня очень подходящей партией; я немного побаиваюсь ее, но она мне нравится, а мои родители полагают, что «с ней необходимо водить знакомство, если есть такая возможность».

Камилла Бодмен стоит особняком на фоне моих тогдашних друзей. Ее локоны завивались сильнее, платья сидели плотнее, груди были круглее, гласные — дольше, чем у кого-либо другого, и она беспорядочно, как никто другой, пересыпала свою речь восклицаниями.

Моя мать была в восторге оттого, что я с ней знаком, и в глубине души надеялась, что ее невестка будет именно такой. А я испытывал благоговейный трепет перед этой великолепной красавицей с рыжевато-каштановыми волосами, по малейшему поводу заключавшей меня в объятия (так она выражала свою благодарность всем знакомым мужчинам). В тот вечер, принимая от меня подарок, Камилла радостно взвизгнула и потащила на середину комнаты — «общаться».

Потащила порывисто и поспешно, ведь прибывали все новые и новые гости. Камилла представляла их друг другу.

Лица людей, с которыми она меня знакомила, стерлись из моей памяти. Имена их перепутались между собой, затуманились и в конце концов смешались с именами бессчетного количества других гостей, с которыми я разговаривал на протяжении десяти минут, чтобы больше никогда в жизни их не увидеть. Я помню разноцветные, яркие платья и сверкающие белизной манишки, локоны, многообещающие бакенбарды, там и сям — натужные претензии на простоволосый цыганский шик, запонки с монограммами. Мои родители наставляли меня водить знакомство именно с такими людьми — втайне я с удовольствием презирал их.

Я уже говорил, что мой разум тогда делал первые шаги к независимому образу мыслей. Эти шаги, что вполне естественно, уводили прочь от усвоенных в детстве принципов, в которых меня воспитывали. Я сознавал, что выгляжу почти так же, как другие гости, и разговор веду о том же, что и они, и выговор мой похож на их выговор. Поэтому в душу невольно закрадывался вопрос — при этом пассажи из Бетховена продолжали безостановочно компостировать мой мозг, — не думают ли они обо мне то же самое, что я о них? Возможно, каждый из нас решал для себя подобную шараду.

Несмотря на ощущение превосходства, я был не слишком оптимистичен.

И едва ли в тот вечер, стоя в гостиной на вечере у Камиллы, я подозревал, как скоро мои глаза раскроются на спектр душевных возможностей бесконечно более широкий и, соответственно, гораздо более опасный, чем тот, что существовал для меня прежде. Мой разум был слишком поглощен привычным беспокойством — как я выгляжу в глазах окружающих, какими я их вижу, чтобы пойти дальше, заглянуть за пределы собственного бунта против общества, который и бунтом-то трудно назвать, поскольку свое возмущение я высказывал лишь наедине с самим собой и очень редко — в ходе отвратительных перебранок с родителями.

На вечере у Камиллы меня тревожила вероятность, что кто-нибудь из гостей презирает меня по тем же самым причинам, по каким я презирал их, что кто-то думает, будто я тоже способен говорить лишь о каникулах на юге Франции, уик-эндах на лоне природы или лондонских вечеринках, на которых побывал — или врал, что побывал. При всем при том я оживленно обсуждал чью-то виллу в Биаррице, не находя возможности, смелости и даже, пожалуй, охоты высказать свое неприятие вслух.

В те дни я мог думать и одновременно не думать, мог убеждать себя, что живу, в то время как на самом деле не жил.

Я улыбался, пил коктейли, выяснял, что учился в школе вместе с чьим-нибудь братом, и рассказывал забавные (и вовсе не факт, что добрые) анекдоты о его поведении там.

Иной раз до меня долетали высокие ноты голоса Камиллы — цепочки превосходных степеней, какими она встречала появление каждого нового гостя и очередного подарка. Торопливые представления, громкие восклицания по поводу платьев. Я уже почти исчерпал знания о виллах в Биаррице и в этот момент почувствовал, как она хватает меня за руку, после чего меня втолкнули в кружок, в центре которого находился худощавый, довольно бледный молодой человек — высокий, с небрежно ниспадающими светлыми волосами и маленькими ручками, как-то смазывающими впечатление от его роста.

— Джеймс, дорогой, — сказала Камилла, — вот твой старинный приятель.

Этого человека я прежде никогда не видел. Но абсолютная уверенность, с какой Камилла произнесла свою фразу, заставила меня поверить ей, и я стал напрягать память, пытаясь выудить оттуда имя.

— Здравствуйте, — сказал я, от души пожимая ему руку. Она оказалась влажной.

— Здравствуйте, — ответил он; его взгляд тоже блуждал.

Я заподозрил, что мы все же друг друга не знаем. И сообщил об этом Камилле.

— Но этого не может быть, дорогой. Ведь вы вместе учились в Оксфорде. В одном и том же колледже. Чарли — тоже выпускник Ориела.

— Вероятно, мы были там в разное время.

— Ну, тогда мне придется вас друг другу представить! — Хозяйка охнула так, словно мир всей тяжестью опустился ей на плечи, пока Атлант отлучился за коктейлем с шампанским. — Джеймс Фаррел — Чарли Стэнхоуп. Чарли Стэнхоуп — Джеймс Фаррел.

Она проговорила это очень быстро, оживленно жестикулируя и демонстрируя холеные руки с наманикюренными пальчиками. Похоже, остальные присутствующие хорошо знали Стэнхоупа, и у меня появилось достаточно времени рассмотреть его как следует, пока он принимал поцелуи дам и пожимал руки мужчинам.

Со дня моего знакомства с Эллой Харкорт в парке прошла неделя, и я уже смирился с мыслью, что никогда больше не увижу ее. А теперь вдруг передо мной возник человек, как-то связанный с нею, который мог бы меня к ней привести. Она тогда узнала мои носки именно потому, что такие же точно носил Чарли Стэнхоуп, значит, она с ним знакома, а если она знакома с ним, стало быть, и он наверняка знаком с ней, потому, если я настойчиво попрошу, он сможет меня ей представить. Наблюдая за тем, как маленькие ручки Стэнхоупа сжимают плечи женщин, когда он нагибается, чтобы поцеловать их, я чувствовал, как во мне растет волна едва сдерживаемого воодушевления.

Стэнхоуп наконец окончательно выпрямился, и я увидел, какой он высокий. Выше меня и, если только такое возможно, еще более худой, с волосами, по цвету и виду напоминавшими солому, и светлыми, водянистыми голубыми глазами. Большой орлиный нос несуразно торчал на его мягком лице. Судя по судорожным движениям кадыка, воротник ему слишком сильно давил.

Я методично, не торопясь, оценивал ситуацию, в восторге от столь неожиданно представившейся мне возможности, но при этом не забывая об осторожности. В итоге я решил сначала как следует познакомиться с Чарли, а уж потом расспрашивать его подробно о его друзьях, посему, не возобновляя разговора о французских виллах, я повернулся к Стэнхоупу и завел с ним беседу, которую хотела услышать от нас Камилла.

— Как вам Оксфорд?

Мы вполне предсказуемо перешли от колледжа к университетской жизни вообще, я поощрял его продолжать изящное повествование, вовремя вставляя в него отменно учтивые вопросы и подсказки. Содержание историй, которые рассказывал Стэнхоуп, не оправдывало красот изложения и — как я с удовольствием отметил — было весьма невыразительным.

Чарли Стэнхоуп вел себя в точности так, как полагается студенту-старшекурснику, наслаждающемуся лучшими годами жизни. Он честно и добросовестно прыгнул в реку на первое мая — праздник Оксфорда — и вернулся домой с оценкой «хорошо» и наградой за греблю. Честно и добросовестно, исключительно учтиво и с несколько скучающим видом, объяснявшимся тем, что Чарли уже поднадоели подобные разговоры, он описывал мне каждое из этих событий. Сейчас он работает в семейном банке и живет в Фулеме. Играет в теннис в клубе в Харлингеме, в женский день ездил с бабушкой на скачки в Аскот; а еще у него не так давно появилась невеста.

— Это чудесная девушка, — произнес он рассеянно. — Но только никому не говорите. Мы еще не объявили о помолвке.

Постепенно Чарли Стэнхоуп начинал мне нравиться — симпатия выросла из улетучившейся враждебности. Если в бедах Эллы Харкорт кто и виноват, то только не он, он тут ни при чем. Я ничего о ней не знал, кроме того немногого, что она сама открыла мне тем утром в парке, и абсолютно не мог поручиться, что увижу ее когда-нибудь еще, и все же одно я усвоил как непреложную истину: Чарли Стэнхоуп не мог иметь над нею никакой власти. Я не воспринимал его как потенциального соперника и начал проникаться симпатией к этому безобидному и явно скучавшему молодому человеку, беседовавшему со мной с хорошо отработанной непринужденностью.

Когда мы исчерпали темы университета и карьеры, я с деланой беспечностью спросил его, не знаком ли он с дамой по имени Элла Харкорт.

— Я хорошо ее знаю, — ответил он, разглядывая меня из-под своих белесых, почти невидимых ресниц.

А поскольку тут он решительно замолчал, я спросил его, как давно он знаком с Эллой.

— О, на протяжении долгих лет.

— А вы, случайно, не знаете, как мне ее найти?

Он вопросительно посмотрел на меня, вскинув левую бровь.

Я почувствовал, что придется соврать, хотя толком не знал зачем:

— У меня осталась одна ее вещица. Она забыла ее в… ну, в этом доме, где мы на прошлой неделе вместе оказались на вечеринке. Речь идет о сумочке. Я хотел бы вернуть ее мисс Харкорт.

— Очень мило с вашей стороны, — ответил он. — И почему бы вам не вернуть ей эту сумочку прямо сейчас?

Я посмотрел туда же, куда и он, — в сторону двери: Элла как раз входила в гостиную.

Совершенно ясно представляю себе ее: она стоит под тяжелым взглядом кого-то из аристократических предков Бодменов, улыбается Камилле, но не смотрит на нее. На ней то же самое платье, в каком я повстречал ее в первый раз… или нет, другое, потому что теперь видны плечи. Во всяком случае, оно тоже черное. Этот цвет очень бледнит Эллу, однако щеки ее пылают.

Она ниже ростом, чем Камилла, и красота ее не столь очевидна. Мне вдруг становится интересно, какова на ощупь вон та впадинка у нее под ключицей.

Камилла берет у Эллы подарок и размышляет, куда его пристроить: стол уже ломится от подношений. Наконец она помещает сверток Эллы на самую вершину груды, и он чудом там удерживается: он очень маленький. Упаковочная бумага коричневая, поверху сверток перевязан золотой прозрачной лентой с бантом; мне любопытно, что там внутри.

— Я ей скажу, если хотите. — Неожиданно властный голос Стэнхоупа нарушил мое взволнованное оцепенение. Он уже пробирался к Элле сквозь толпу. — Имею в виду сумку! — выкрикнул он, прежде чем исчезнуть.

Медленно двинулся я к Элле через море людей, задевая локти и плечи, с улыбкой произнося извинения. Я смотрел, как Стэнхоуп похлопал ее по спине и она обернулась, улыбнулась, поцеловала его. Потом они оба стали выбираться из потока все прибывающих гостей, тогда я поменял направление — так, чтобы пересечься с ними.



— Добрый вечер, мисс Харкорт, — сказал я, оказавшись позади нее.

Услышав свое имя, она повернулась и, увидев меня, улыбнулась. Это была неловкая улыбка, но она умело скрывала свою неловкость.

— Мистер Фаррел! Какая неожиданность.

Какое-то время мы глядели друг на друга. Она пыталась вспомнить в точности, что именно сказала тогда незнакомому человеку, которого не предполагала увидеть когда-либо впредь, а я рассматривал в мельчайших подробностях черты ее изящного худого лица, все те же голубоватые круги под глазами, румянец щек, живые зеленые глаза, прямой пробор на мальчишески коротких светлых волосах. Она первая вспомнила о приличиях:

— Мы ведь говорили с вами о Чарли Стэнхоупе.

Я кивнул, наслаждаясь изумлением на лице Стэнхоупа. Элла стояла прямо напротив меня, он — чуть позади нее.

— Ну так вот он. — Она повернулась к нему вполоборота, так что оказалась между нами. — Чарли, познакомься, это мой друг, мистер Фаррел. Он тоже учился в Ориеле, думаю, немного позже тебя.

Стэнхоуп улыбнулся:

— Мы уже познакомились. Мы тут целый час беседовали, пока ваша светлость завивала волосы. — Он ласково потрепал Эллу по плечу. — Да, Фаррел хочет вернуть тебе какую-то вещь. Сумку, которую ты где-то оставила на прошлой неделе, потому что в этой хорошенькой головке гуляет ветер.

Я встретил ее взгляд с решимостью отчаяния, стараясь не покраснеть. На лице Эллы первоначальное удивление превратилось в понимание, а на смену последнему пришло, как мне показалось, даже некоторое озорство.

— Да, — подтвердила она после паузы, и глаза ее блестели, — как это глупо с моей стороны. Ты знаешь, какой забывчивой я порой бываю.

Стэнхоуп пожал плечами:

— И не только я это знаю…

— Будь так мил, принеси мне немного шампанского. И пожалуйста, без бренди.

Стэнхоуп кивнул и послушно исчез. Мы вместе пронаблюдали, как его светловолосая голова, покачиваясь, проплывает над толпой: он был на добрых полфута выше всех остальных.

— Итак, мистер Фаррел. Вот мы и встретились снова.

Я кивнул:

— Спасибо, что проявили ко мне снисходительность.

— Не за что. По правде сказать, я весьма польщена. И рада, что вы нынче выказываете больше храбрости, чем в тот раз, когда мы впервые встретились.

— Лгать — это такая уж храбрость?

— Лгать Чарли Стэнхоупу обо мне — да. Браво.

Мы улыбнулись друг другу.

— Как ваши дела?

— О, примерно так же, как во время нашей первой встречи.

— То есть проблема осталась.

— Вы сегодня прямодушны и решительны, да?

Прежде чем я успел ответить, вернулся Стэнхоуп с бокалом шампанского для Эллы. Сияя, он окинул взглядом комнату; кто-то запел «С днем рожденья тебя». Все подхватили мотив, и голоса слились в восторженный хор. Неожиданно свет погас, и в комнату на тележке вкатили большой белый праздничный торт с двадцать одной свечой.

Камилла стояла посреди гостиной-и подобающим образом краснела.

— Правда она изумительна? — шепнула Элла мне на ухо.

3

Возникла суматоха вокруг раздачи торта, а когда она утихла, Эллы уже не было. Я разглядел вдалеке Стэнхоупа: он энергично отвоевывал себе кусок этого воздушного лакомства с кремом. Я вдруг снова оказался вовлеченным в разговор с девушкой, владевшей виллой в Биаррице: подозреваю, она флиртовала со мной в надежде на то, что я сыграю что-нибудь по ее просьбе. А я получал садистское удовольствие, не исполняя ее желания.

В конце концов и я завладел куском праздничного торта и, столкнувшись с Камиллой, попытался объяснить ей, какая замечательная получилась вечеринка, но тут снова увидел Эллу: она стояла одна, глядя поверх человеческого моря. На кого она смотрела? Кого искала? Возможно, меня? Надежда была слабая, но ее оказалось достаточно.

Я улизнул и пробрался в проходную комнатку, где заприметил ее. Комнатка была заставлена книгами, которых никто никогда не читал. В соседней комнате заиграла музыка. Мы с Эллой стояли рядом, наблюдая, как гости перемещаются поближе к оркестру.

— Дорого бы я дала, чтобы узнать, что происходит в мозгах у всех этих людей, — сказала вдруг Элла, не глядя на меня, продолжая рассматривать гостиную, похожую на свежевскопанную лужайку: черные смокинги смиряли и подавляли пестроту дамских нарядов. — Если, конечно, у них вообще есть мозги. А поведение этих джентльменов заставляет в данном предположении усомниться.

Я был поражен тем, насколько точно слова Эллы отражали мои собственные мысли. Они также подтвердили подозрение, беспокоившее меня на протяжении всего вечера, да и раньше приходившее мне в голову: я не одинок в своем осуждении громоздких церемоний и показухи нашего общества, однако и сам могу стать объектом той критики, которую втайне высказывал в адрес других. От мысли этой мне стало не по себе.

— У всех есть мозг, — возразил я. — Вопрос лишь в том, пользуются они им или нет.

— Полагаю, я должна как-то пояснить столь наглое заявление, — тихо произнесла она.

— Если только вам самой это важно. — Поняв, что на меня ее суждение, по-видимому, не распространяется, я испытал облегчение и стал великодушен.

— О, я и сама рада все объяснить. Видит бог, я много в этом практиковалась. Понимаете ли, мистер Фаррел, моя проблема не в отсутствии мозга, хотя иногда мне хочется, чтоб так оно и было. Моя проблема… — Она сделала паузу.

Я ждал.

— Моя проблема…

— Да?

Элла колебалась, кажется, раздумывала, стоит ли идти на откровенность.

— Моя проблема заключается в том, что я слишком много болтаю, — вымолвила она наконец. — Мне не следовало бы все это вам говорить. Мы с вами едва знакомы. Пойду-ка я лучше поищу Чарли. — Она нагнулась за сумочкой.

— Нет, не надо, — попросил я тихо; искренность моего порыва заставила ее остановиться. — Не уходите. Расскажите мне.

— Вряд ли вам могут быть всерьез интересны путаные мысли девушки, которую вы едва знаете.

— Но они мне интересны. Расскажите!

Между нами повисла тишина.

— Ну хорошо, — решилась Элла, разглядывая из комнатки потоки гостей, суетившихся внизу, — моя проблема состоит в том, что мозг у меня есть, но использую я его нерегулярно. Я прибегаю к помощи разума лишь тогда, когда все уже зашло слишком далеко. Вот в чем моя беда. Мне кажется, я так грубо отзываюсь о людях, потому что мне нужно знать, что я не одинока в своем мире дураков.

— По крайней мере один согражданин у вас есть — я, если, конечно, это вас хоть сколько-нибудь утешит.

— Вы очень милы. — Элла принялась копаться в своей сумочке — той самой, что я видел у нее неделю назад.

Я снова услышал знакомый щелчок, когда она закрывала ее, и опять она достала портсигар, а потом первые серебристые колечки дыма полетели кверху, хотя на сей раз они поднимались к белому потолку, а не к голубому небу с розовой полоской зари.

— Я отчаянно надеюсь на то, что не по моей вине меня забросило туда, куда забросило. Течения человеческих ожиданий очень сильны. Кто я такая, чтобы пытаться плыть против них?

— Вы забываете: я не имею ни малейшего представления о том, каков ваш личный остров.

— Не имеете, конечно, не имеете. — В голосе ее зазвучало нечто похожее на нежность. Она сделала очередную долгую затяжку. — И я не стану утруждать вас его географией. Но вы согласны, что общество — как океан?

— Я в этом не уверен.

— Взгляните на людей на сегодняшней вечеринке. Все они с сознанием выполненного долга плывут по течению. Им нет необходимости выбирать направление. Хотела бы я знать: хоть кто-то из них все же это делает? Хоть один пытается плыть самостоятельно? — Она снова затянулась. — Люди перемещаются стаями, как рыбы. Так безопаснее.

Я слушал, зачарованный тем, с каким прямодушием и с какой безмятежностью Элла высказывала все то, что сам я выразить не мог.

— Но счастливы ли они от этого? — спросил я.

— От чего?

— Оттого, что перемещаются стаями.

— Должно быть. Если они никогда ничего другого не знали — вряд ли им хочется большего, чем то, что у них уже есть. Иногда в неведении заключена благодать. Для некоторых.

— А для вас? — Здесь, в укромном закутке, моя храбрость удивляла меня лишь отчасти.

— К сожалению, у меня как раз неподходящий объем знаний. Достаточно, чтобы знать, как мало у меня свободы, и недостаточно, чтобы понять, что с этим делать. Думаю, мне следовало сильнее грести, ведь в прошлом я хотела плавать самостоятельно. Но это так… утомительно. — Она затушила сигарету с решительным видом, не допускавшим возражений.

— И сейчас еще не поздно, что бы вы там ни сделали. У вас вся жизнь впереди.

— Не говорите так. Мои перспективы не слишком лучезарны. И в любом случае…

Она не договорила: появился Чарли Стэнхоуп. Он обнял Эллу за талию и извинился передо мной за свое намерение похитить ее.

— Давай потанцуем, — сказал он.

К моему удивлению, Элла безропотно позволила себя увести.

Я остался на прежнем месте, довольствуясь воспоминанием о ее зеленых глазах. Прислонившись спиной к книжным полкам, я апатично наблюдал за ее удаляющимся силуэтом. Стэнхоуп неловко обнимал ее за плечи. Она уплывала все дальше от меня, но я по-прежнему не упускал из виду ее маленький светлый затылок, пристально смотрел на него, чувствуя, что момент настал — она должна подать мне знак.

И разумеется, когда Элла дошла до дальнего конца комнаты, я был вознагражден за свои страдания: она на мгновение оглянулась. Но на лице ее не оказалось улыбки, которую я ожидал там увидеть, она была бледна и напряжена, и я сразу пробудился от своей задумчивости и вспомнил ее застывшие, бессонные глаза в парке.

Прежде чем я успел сдвинуться с места, Чарли увел ее прочь из комнаты, и она затерялась в толпе людей, стоявших по ту сторону дверного проема. Я снова услышал музыку и представил себе, как грациозно движется ей в такт тело Эллы, а представив, ощутил слабый и сладковатый запах лимонного мыла, сигаретного дыма и дорогих духов.

Я помню, что чувствовал тогда. Даже сейчас, когда я спокойно сижу в кресле у окна, одного лишь мысленного отпечатка того эпизода с его стремительностью, очарованием, с его безграничными возможностями достаточно, чтобы дыхание мое участилось. Встреча с Эллой произвела эффект, какой производит мощный наркотик, выписанный некомпетентным и неопытным врачом: она разрушила границы прежнего восприятия и заставила меня желать большего.

Разумеется, первым побуждением было последовать за нею, но я решил подождать, пытаясь придумать какой-нибудь хитроумный и менее явный способ отвоевать ее: боялся ее разозлить. Откуда мне было знать, что она была бы рада моим посягательствам? Я спрашивал себя, почувствовала ли она тогда, что переступила некую отметку, а еще я с восторгом думал о том, что наш разговор отнюдь не смахивал на беседу между чужими людьми, хотя мы были едва знакомы. Я хотел сказать ей все это, поделиться с ней своей радостью, но мне не хватало предлога, чтобы пуститься разыскивать ее, и я знал, что должен дождаться, пока она сама меня не найдет.

И тут я увидел на полу, у себя под ногами, ее сумку. Наклонился и поднял ее, отчаянно надеясь, что Элла оставила ее тут нарочно, мысленно отыскивая в этом поступке множество самых диких подтекстов. Я выпрямился, сжимая сумочку в руке, и быстро, почти воровски, положил ее на полку рядом, на случай если вдруг кто-нибудь еще ее заметил и вознамерился забрать. Я специально выжидал: пять минут, десять, пятнадцать, смакуя интригу. А потом достал свою награду и, прокладывая себе путь сквозь постепенно редеющую толпу, отправился искать Эллу.

Быстро оглядев гостиную, я понял, что ее там нет. В коридоре — тоже. Как и в зале для танцев.

Я услышал смех Камиллы, мне вдруг пришло в голову, что Элла могла уехать не попрощавшись, и комок подступил к горлу. Взяв себя в руки, я снова пошел в коридор, уже пустеющий, и еще раз везде поглядел, протискиваясь сквозь суету первых «до свидания» и «спасибо». Ее нигде не было.

На глаза, как ни абсурдно, навернулись слезы. Я взглянул на лестницу и начал по ней подниматься. Если Элла ушла не попрощавшись, если все мое воодушевление было безосновательным, если наш разговор для нее ничто — она разговаривает так со всеми знакомыми мужчинами, — в таком случае я хотел спрятаться где-нибудь в темном уголке и побыть в одиночестве. Настроение у меня было не самое радужное и совсем не подходящее для того, чтобы встречаться с Камиллой Бодмен.

Так что я взобрался по широким ступеням на темную площадку, потом преодолел еще один пролет, миновал еще одну площадку и еще одну — широкая лестница с каждым витком становилась все уже.

Я теперь поднимался медленнее и осторожнее, и темнота вокруг была столь непроглядной, что я наступил Элле на руку прежде, чем заметил ее. Она сидела на ступеньке, прислонившись спиной к перилам. Вскрикнула она пронзительно, испуг ее был неподдельным.

— Кто здесь?

Голос ее звучал резко: вероятно, она только что осознала, что может подумать о ней один из гостей Камиллы Бодмен, если обнаружит ее тут, наверху, в то время как внизу продолжается вечеринка.

— Это всего лишь я, — прошептал я.

— Вы, мистер Фаррел? Что, черт возьми, вы тут делаете?

— Пожалуйста, называйте меня Джеймс. Я мог бы задать вам тот же вопрос.

— Джеймс. Могли бы, но не зададите. Вы, со свойственной вам английской сдержанностью, будете ждать, пока я сама вам все не расскажу. А я не стану. — Последнюю фразу она проговорила почти с вызовом. — Не знаю, какое вам до меня дело и почему вы преследуете меня на этой чертовой вечеринке. Достаточно уже того, что мне приходится терпеть Чарли…

Я оборвал ее речь, сунув ей в руку сумку:

— Я искал вас, чтобы отдать вам это. Вы оставили ее возле книжного шкафа.

Возникла пауза. Я услышал щелчок и шорох пальцев, потом вспыхнул огонек, освещая нас оранжевым сиянием: она прикуривала сигарету. Пока он горел, я успел заметить, что Элла плакала.

А она увидела, что я это видел.

— Женщины, — пояснила она, когда огонек погас. — Не обращайте внимания. Мы все так любим слезы. А я больше других.

Снова пауза, а я тем временем примостился двумя ступеньками ниже, прислонившись спиной к стене. Когда наши глаза привыкли к темноте, мне захотелось сидеть с ней лицом к лицу.

— Простите за то, что фыркнула на вас, — вымолвила она, помолчав. — Такой уж сегодня вечер. Спасибо, что принесли мне ее. — Она принялась копаться в сумке. — Не обращайте на меня внимания.

— Вы уже во второй раз это говорите.

— Значит, вам следует прислушаться. — Она глубоко затянулась и старательно выдохнула дым в сторону от меня. — Я обычно не бросаю слов на ветер.

— Я так и понял.

— Почему вы так поступаете?

— Как?

— Почему вы все еще здесь? Почему не спустились вниз? Разве не очевидно, что я хочу побыть одна? Еще раз спасибо, что принесли сумку. Я сейчас немного не в себе, сигареты мне нужны больше, чем разговор.

— В общем, вы хотите, чтобы я отправлялся обратно к рыбам?

Она наклонилась ко мне. В темноте смутно обозначился ее профиль.

— Нет, — сказала она с иным выражением. — Я не хочу, что вы возвращались к рыбам. Не уверена, что плыть по течению — ваш удел.

Гордость переполнила меня. Опять повисла тишина, но вскоре я прервал молчание:

— Я согласен с тем, что вы говорили.

— С чем именно? Вы про мой небольшой монолог насчет океана и течений?

— Да.

— Я склонна несколько чересчур увлекаться метафорами. Особенно когда пытаюсь объяснить свои поступки самой себе. Было очень мило с вашей стороны выслушать меня.

— Наши взгляды во многом сходны.

— Правда?

— Да. — Я запнулся, подбирая нужные слова. — Весь вечер я презирал себя за то, что веду себя, как все остальные рыбы.

— Уверена, вы не такой.

— Надеюсь, что не такой. Но я одеваюсь, как они, говорю, как они, возможно, даже думаю, как они. Мои убеждения не слишком тверды и не очень четко сформулированы — по крайней мере, по сравнению с вашими.

— Не много же мне сейчас пользы от моих убеждений, — вымолвила она сухо.

Несмотря на темноту, я понял, что она улыбается.

— Дело вот в чем, мистер Фаррел. В смысле, Джеймс. Человеку приходится мириться с некоторой долей давления со стороны общества. Опасность приходит тогда, когда вы чувствуете, что поддаетесь ему, что оно тянет вас на дно. Мы должны сами распоряжаться собственной жизнью, но на практике этого не происходит. Мы думаем так, как думают наши друзья, наша семья. Сколько вы знаете людей, которые выбрались за пределы своего маленького течения? Думаю, очень немногих. А в той стае, в какой нам выпало передвигаться, их и того меньше.

— Что это за стая?

— Вы меня спрашиваете? Вы провели целый вечер с этими людьми, там, внизу. И вы еще спрашиваете? — В голосе ее слышалось негодование. — Деньги и образование должны бы давать человеку свободу. Но этого не происходит. Привилегии — та цепь, которой мы прикованы к миру наших прадедов, у других рыб, в других стаях такого нет. Вы и представить себе не можете, — закончила она с горечью, — какие на вас возлагают ожидания, если ваша прапра умудрилась соблазнить Карла Второго и получить в результате титул для своего рассерженного мужа.

— В вашем роду так и произошло?

— О да! Я знаю, по выговору меня можно принять за американку. Но это результат образования. Я англичанка до мозга костей. Семейные традиции так плотно опутывают меня, что я иногда спрашиваю: а много ли во мне настоящего? Какой процент себя самой я действительно имею право считать своим собственным? — Элла в последний раз затянулась. — Иногда мне кажется, что большая часть моей души принадлежит поколениям моих предков. И именно они распоряжаются моей жизнью.

Она окончила свою речь и одновременно докурила; я услышал шорох картона: она бросила окурок в пустую коробку.

— Гадкая привычка, — заметил я.

— Так и есть.

Мы молча сидели рядом.

— Вы считаете меня очень странной, Джеймс? — спросила она наконец.

— Я считаю вас удивительной. — Я чуть было не взял Эллу за руку, но слишком долго колебался и упустил момент. — Какой он, ваш остров?

— Мой остров?

— Ну, тот, на который вас выбросило течением. Расскажите, какой он. Пока что вы сообщили только, что там неинтересно, хотя не похоже.

Элла ответила не сразу. Напрягая зрение, я смотрел на едва различимые контуры ее носа и щеки. Когда она заговорила, я заметил, как блеснули ее белые зубы.

— Забудьте про эти острова, — промолвила она. — Я совершила нечто, чего не следовало совершать, а уж рассказывать вам об этом я точно не должна.

— И все же…

— Я позволила событиям опередить меня и не знаю, что теперь с этим делать. — Она помедлила, успокоенная темнотой, а потом вдруг резко мотнула головой. — Мне надо спуститься вниз, — произнесла она тихо, и я услышал шелест ее платья — она поднялась со ступеньки.

— Вы разве не расскажете, что же такого натворили?

— Если вам действительно хочется знать, ждать осталось недолго.

Перила скрипнули: Элла схватилась за них и начала медленно спускаться по узкой лестнице.

Я не стал ее удерживать. Просто сидел в темноте, прислушиваясь к звуку осторожных удаляющихся шагов. Затем услышал, как двумя пролетами ниже открылась и закрылась дверь в ванную комнату, а через несколько минут открылась опять, и я представил, как Элла, вновь сияющая, спускается по последнему пролету лестницы в холл Бодменов, спокойная на фоне хаоса танцев и прощаний.

А я был далек от покоя. Я сгорал от неудовлетворенного любопытства. Однако решил ждать, как ждал прежде, в той комнатке с книжными полками, — чтобы она наверняка успела затеряться в толпе гостей. Лишь после этого я поднялся и осторожно спустился вниз.

Вспоминая о том вечере, я вижу себя на некоем возвышении — предположительно, на лестнице. Передо мной узкий холл, отделанный отполированным до блеска черным и белым мрамором. Через распахнутые двустворчатые двери мне видна гостиная и усталые смеющиеся люди, группами сидящие на составленных рядами стульях. Идет третий час ночи. Дверь в комнату для танцев закрыта, но музыка тем не менее отчетливо слышна. Вдруг она смолкает, и я различаю и узнаю громкий голос, веселый, взволнованный, который спрашивает, не угодно ли гостям пройти в гостиную, поскольку там им предстоит услышать важную новость.

Закрытые двери распахиваются, из них выливается поток людей, раскрасневшихся от танцев, они наводняют холл, а затем и гостиную. Среди них я вижу Эллу, ее по-прежнему сопровождает Чарли Стэнхоуп. Камилла Бодмен что-то взволнованно восклицает. Она сияет. Вечеринка проходит просто великолепно. Уже третий час, но из значимых гостей почти никто не ушел. Она в восторге от новости, которую собирается огласить, в восторге потому, что она-то знает новость заранее. И предвкушает, как завтра будет рассказывать всем, что накануне вечером едва сдерживалась, но «тайна есть тайна», вы же понимаете.

Все эти мысли отчетливо читаются на ее ясном челе и в победном сиянии карих глаз. Девушка, владеющая виллой в Биаррице, рассеянно улыбается: она немного пьяна, в одной руке у нее — коктейль с шампанским, другой она с беспокойством ощупывает волосы на затылке, чтобы убедиться, что жизненно важная заколка по-прежнему на месте. Тут она видит какого-то знакомого, забывает о прическе и бросается к нему, распахнув объятия.

Услышав во второй раз тот же громкий, взволнованный голос, обладатель которого просит всех уделить ему минуту внимания, я понимаю, что принадлежит он Чарли Стэнхоупу. Меня сначала удивляет, что ему есть что сказать, но потом я вспоминаю о помолвке и, вместо того чтобы пойти в гостиную, остаюсь на прежнем месте, на лестнице, откуда мне хорошо видно происходящее. Я рассматриваю женщин, стоящих поблизости от Чарли, а он тем временем сообщает присутствующим: поскольку здесь собрались самые лучшие его друзья, он хочет, чтобы они первыми услышали счастливую новость.

И только разглядев его руку в руке Эллы, я осознаю, что свершается самое худшее, но даже тогда мой разум отказывается в это поверить. Однако я тут же получаю окончательное подтверждение: Стэнхоуп наклоняется ее поцеловать, а она целует его в ответ, и все поднимают бокалы, от души поздравляя жениха с невестой, а кто-то начинает петь «Они хорошие ребята». Они отрываются друг от друга, сияя от счастья, а Элла поднимает глаза, улыбаясь и благодаря за поздравления, — и тут видит меня на лестнице.

Кажется, наши глаза встретились.

4

Я уже забыл, при каких обстоятельствах покидал огромный дом Бодменов. Но сквозь все прожитые годы пронес воспоминание о ясности, наступившей в ту ночь в моей душе.

Теперь я знал, как выглядит остров Эллы: речь шла о надежном и одобренном обществом браке без любви. Воистину пустынный остров! Я мог вообразить течение, забросившее ее туда, и представить, как она постепенно поддавалась силе потока, стремящегося утянуть ее за собой. Я вспомнил, как она рассказывала о предках и традициях — с некой зачарованностью непосвященной. У моей семьи были знакомые с подобной фамильной историей, однако нас самих чаша сия миновала; тем не менее многое мне без труда удалось додумать.

Я догадывался о том, какие беседы происходили у Эллы с матерью: та неоднократно спрашивала дочку, кто из знакомых молодых людей ей больше всех нравится. Вероятно, ее семья благоволила столь любезному и хорошо воспитанному поклоннику, как Чарли Стэнхоуп. Чтобы доставить им удовольствие, Элла начала видеться с ним чаще, быть может, позволила ему надеяться на то, что она испытывает к нему нечто большее, чем испытывала на самом деле.

А потом события, по ее собственному выражению, опередили ее, и, прежде чем она успела понять, что происходит, друзья, к вящей радости семьи, начали наперебой ее поздравлять. Это была драма романтического свойства, и себя в ней я видел в романтической же роли спасителя Эллы. Я примерял эту роль на себя на протяжении нескольких недель, последовавших за вечеринкой Камиллы, лелея планы похищения Эллы, как школяр, каковым я, собственно, и являлся.

Имей я хотя бы малейшее представление о том, насколько далек был в своих выводах от действительности, я бы, конечно же, испытывал совсем иные чувства. Но тогда я погрузился в мечтания, причем с такой страстью, что это наложило, к удивлению родителей, отпечаток и на остальную мою жизнь: я перестал быть тем угрюмым вьюношей, которого они привыкли созерцать за семейным столом. Оставив попытки воевать со своей семьей, я полностью сосредоточился на более конкретной цели — на освобождении Эллы из тисков условностей.

Если б у меня была реальная возможность осуществить свой замысел, вероятно, я бы пришел в замешательство. Даже сейчас, вспоминая о том времени, я испытываю неловкость. Еще я смеюсь собственной наивности. Мне не удается заставить себя всерьез пожалеть того серьезного молодого человека, каким я был, с шаркающей походкой и нахмуренным челом. Я завидую страстности этого навсегда ушедшего в прошлое персонажа, ведь он был влюблен, притом безнадежно. А это вовсе не неприятное ощущение.

Да и владело это ощущение мной недолго. На протяжении полутора месяцев в голове моей зрели дерзкие планы, но действия — действия было мало. Единственный практический успех сводился к тому, что я раздобыл номер телефона Эллы. Выпросил у Камиллы Бодмен под тем предлогом, что не имел возможности поздравить ее подругу по случаю помолвки. Но всякий раз, как я набирался храбрости позвонить в дом Харкортов на Честер-сквер, хриплый голос отвечал: к сожалению, Эллы нет дома. Потерпев неудачу, я вознамерился было написать ей, но отказался от этого замысла, решил ждать ее у подъезда, но тоже передумал — начинать с этого явно не стоило. Рассматривал я и другие варианты: послать ей цветы или эффектную телеграмму, подарок на помолвку с многозначительной открыткой, а после все их отверг. Целыми днями я пребывал в самом что ни на есть сладостном черном отчаянии, сознавая, что день свадьбы Эллы приближается, а я бессилен предотвратить это событие.

Однажды днем я спустился с небес на землю, увидев перед собой предмет своих мечтаний: Элла сидела передо мной в шезлонге, уткнувшись носом в книгу, в соломенной шляпе с широкими полями, сидела на другом берегу — нас разделяла вода.

Я снова оказался в Гайд-парке. Прошел пешком от самого дома, по дороге свернув на Честер-сквер в надежде увидеть ее, а в конце пути примостился у пруда Серпентайн, нежась на солнышке и предаваясь праздным фантазиям о том, как все могло бы быть.

Столь неожиданно обнаружив перед собой в реальности ту, о которой грезил, я поначалу глазам своим не поверил: наверное, я ошибся! Взглянул еще раз — и сердце заколотилось как бешеное. По ту сторону пруда сидела девушка, занимавшая все мои мысли на протяжении месяца с лишним — а в том возрасте это целая вечность. Никакой ошибки: я узнал нежный овал лица, чуть вздернутый маленький носик. Для трагической героини она выглядела слишком здоровой, и это меня раздражало.

Я медленно поднялся и двинулся вокруг пруда, сквозь толпу, на мостик, представляя, что она скажет, увидев меня перед собой. Подходя ближе, я заметил, как она опустила руку в большую корзину, стоявшую у ее ног, и достала оттуда портсигар и маленькую серебряную зажигалку. Я остановился и стал наблюдать за ее пальцами, пока она прикуривала длинную тонкую сигарету.

Подойдя к девушке сзади, со спины, и оставаясь вне поля ее зрения, я неловко кашлянул и произнес ее имя. Она обернулась, и светлые голубые глаза, глянувшие в мои глаза, показали мне мою ошибку, хотя остальные черты не давали повода ее заподозрить. Эти глаза были мне незнакомы, хотя позже я узнал их очень хорошо.

— Боюсь, я не Элла, а Сара Харкорт, — сказала девушка, поворачиваясь ко мне. Она сняла шляпу и встряхнула копной темно-каштановых волос. — Не нужно смущаться. — И она улыбнулась, чувствуя, что мне неловко. — Детьми нас часто путали. Мы обе похожи на нашу бабушку-американку.

Акцент Сары, чисто английский, ничем не напоминал заокеанское произношение Эллы.

Пока она говорила, я рассмотрел ее поближе и увидел, что она не так уж похожа на Эллу, как мне показалось сначала. Главное отличие, конечно, волосы, ровной блестящей волной спускавшиеся до середины спины. Но и в лице Сары я нашел немало отличий: само лицо было уже, чем у Эллы, губы тоньше и менее выразительны, а переносица — тяжелее. Мне подумалось, что Сара как будто из другого поколения, и, хотя она была примерно моего возраста, почему-то испытал к ней странную почтительность. Да, Сара Харкорт — явно не тот человек, с которым можно позволить себе лишние вольности, подумал я и оказался прав.

— Могу я быть вам чем-либо полезной или вам нужна только Элла?

Я колебался.

— Я скажу вам, где ее найти, но только если вы купите мне мороженое. У меня совершенно нет мелочи, — продолжала она, по-прежнему возлежа на полосатом парусиновом шезлонге и рассматривая меня.

В голосе Сары слышались отчетливые командные нотки. И я повиновался. Чтобы поддержать беседу, пока мы шли к киоску на мостике, я спросил Сару, откуда у них бабушка-американка.

— Это долгая история, но, если хотите, я расскажу.

— Очень хочу.

Сара поглядела испытующе, оценивая мою искренность. Вероятно, я прошел проверку, поскольку, когда мы снова уселись на берегу Серпентайна с мороженым, она начала свой рассказ.

Пока она говорила, я окончательно убедился в том, что Элла Харкорт не похожа ни на одного человека на свете, — вероятно, никто не сумел бы убедить меня лучше Сары. Я не раз ловил себя на подозрении: а не преувеличиваю ли я в своих мечтах красоту Эллы? Теперь же, видя перед собой почти точную ее копию, понимал, что подозрение это совершенно ошибочно. Да, Сара действительно была похожа на Эллу, однако очарование Эллы было гораздо глубже. Сходство между кузинами в движениях и манерах лишь подчеркивало Эллино превосходство. В чем же оно заключается, что за тончайшие черты его определяют? — раздумывал я, слушая речь ее сестры. Величественные и слегка напряженные угловатые плечи Сары напомнили мне о естественном изяществе Эллы, ледяная отстраненность голубых Сариных глаз воскрешала в моей душе глаза ее кузины — зеленые и сверкающие. Впрочем, и Сара не лишена была привлекательности, хотя в повадках ее прослеживалась некая властность, совершенно отсутствовавшая у Эллы.

— Мой дедушка, — начала она, — был человеком очень бедным, но с очень громким именем. А бабушка была богачкой, но, так сказать, совершенно без имени. А еще она была американкой.

— Не вижу связи.

— О, на самом деле все очень просто. Отец моей бабушки считал, что титул — это как раз то, что нужно его дочери, ибо он придаст его деньгам респектабельность, а будущему зятю необходимо было как-то поддерживать древнее, постепенно приходившее в упадок родовое гнездо. Так что они заключили сделку. Каждая сторона получила то, к чему стремилась: мой прадед — титулованных внуков, а дед — новую крышу над головой. Единственным человеком, мнение которого забыли спросить, была моя бабушка Бланш; она приехала в Англию в возрасте восемнадцати лет, вышла замуж в девятнадцать, а к двадцати стала питать абсолютное и совершенно иррациональное отвращение к своему супругу.

Я кивнул.

— Это не помешало ей родить от него четверых здоровых детей. Наследника — и еще троих про запас, если угодно. Она понимала, что именно в этом состоит ее часть сделки. — Сара вздохнула. — Но этой женщине нужны были люди и жизнь вокруг. То приходившее в упадок гнездо, а по сути, замок, находилось в Корнуолле. Содержать в Лондоне дом, приличествующий положению новоиспеченной пары, отец Бланш не хотел, поэтому она тихо угасала в Корнуолле. Однажды Сарджент написал ее портрет, но в остальном шум светской жизни не достигал ее.

— А как она коротала время?

— Ну, она писала письма, занималась садом, следила за воспитанием и образованием детей. И как могла пыталась помешать мужу волочиться за юбками.

— Понятно.

— Однако ее уму требовалось больше пищи, чем могли предоставить эти занятия. — Сара улыбнулась. — Бланш не была домашней женщиной, вот в чем беда. А еще она была очень одаренным человеком, и это все усугубляло.

— Чем же дело кончилось? Какой выход она нашла?

— Никакого. В этом и заключалась ее трагедия.

— И что же с ней стало?

Внучка Бланш помолчала, задумчиво глядя на весело скользящие по глади пруда лодочки.

— Она покончила с собой, — нехотя произнесла она. — Выпрыгнула из окна галереи. Был огромный скандал.

— Ужасно.

— Да. Думаю, это глубочайшим образом потрясло ее детей.

Я лихорадочно искал и не находил слова.

— Ну вот, — произнесла Сара отрывисто, — вот вам и история о том, откуда у меня бабушка-американка. Надеюсь, я не наговорила лишнего.

— О, вовсе нет. Очень увлекательная история. И трагическая.

— Да. — Она задумчиво кивнула. — Несомненно, в ней присутствуют оба этих качества. — Сара повернулась ко мне и внезапно сказала доверительно: — Знаете, я хотела бы когда-нибудь написать биографию Бланш. Эта женщина все делала с особым блеском, какой, мне кажется, присущ только героиням романов.

— Уверен, у вас получился бы очень интересный роман.

— Вы действительно так думаете?

— Да, — уверил я, поднимаясь. — Но я слишком надолго оторвал вас от чтения.

— До свидания. — Сара протянула мне руку.

— Не могли бы вы передать от меня послание своей кузине?

— О, конечно, да только я не знаю точно, когда теперь увижу ее. Мы не слишком часто встречаемся.

— А почему?

— Честно говоря, мы не слишком-то ладим. Если я увижу ее раньше, чем вы, что мне ей сказать?

— Скажите, что встретили Джеймса Фаррела. — Я вдруг сообразил, что до сих пор не представился Саре, а она и не спрашивала моего имени. — Скажите, что встретили Джеймса Фаррела и он интересовался, устраивает ли ее жизнь на острове.

— И это все, мистер Фаррел?

— Да, все. Она поймет.

— Надеюсь.

— Ну, еще раз до свидания.

— До свидания.

С этими словами я покинул ее, снова перешел через мостик и двинулся по парковой дорожке. Чувствуя на себе взгляд холодных голубых глаз Сары, я, оказавшись по ту сторону мостика, обернулся и помахал ей рукой. Но она уже снова уткнулась носом в книгу. Если она и видела, как я машу, то никак этого не показала.

5

Случилось так, что никто из Харкортов фактом моего существования на протяжении нескольких дней, последовавших за встречей с Сарой, не интересовался, а сам я в это время играл на скрипке и думал об Элле. К своей огромной радости, я обнаружил, что могу преобразовывать горько-сладкую тоску, вызванную безнадежной любовью, в энергию, какой требует серьезная работа, и даже моих родителей поразила степень моего усердия. В тот жаркий август я буквально ни на шаг не отходил от душной комнатки под потолком, где жила моя скрипка. Упражняясь, я играл для воображаемой аудитории, состоявшей из одной-единственной слушательницы, надеясь, что безупречное мастерство того или иного пассажа произведет на нее впечатление или что та или иная соната заставит ее улыбнуться. В ту пору я много играл Брамса: в трагической музыке мне виделся подходящий аккомпанемент тайным мечтам о спасении и отваге.

Эллу, которая, сама того не ведая, занимала все мои мысли, мне по-прежнему встретить не удавалось. Когда я звонил, ее вечно не оказывалось дома, и никакого знака о том, что получила мое послание, она не подавала. Неприступные двери построенного в георгианском стиле дома на Честер-сквер ни разу не подарили мне ее стройную фигуру, хотя я довольно часто проходил мимо. Но и то, как Элла без труда вошла в мою душу, и странная, непредумышленная встреча с ее кузиной, и случайные фотографии ее и Чарли Стэнхоупа, появлявшиеся в журналах, которые я листал, пока меня стригли, — все это лишь раздувало мой интерес к ней. Я продолжал играть, мечтать и хандрить.

Однако даже интерес впечатлительного мальчика со временем начинает оскудевать. Без поощрений со стороны невольного объекта моей любви, хотя бы записки или взгляда — и то и другое навсегда покорило бы мое сердце, — моя пылкость не могла сохраняться до бесконечности. Полагаю, в конце концов она бы пошла на спад и постепенно угасла, стала бы частью истории моей жизни, воспоминанием о бурной юности, не распорядись судьба (если, конечно, эта сила действительно существует) иначе.

В выборе инструмента, при помощи которого она свела нас с Эллой, вновь проявился ее изысканный вкус. Этим инструментом стала Камилла Бодмен: она позвонила мне как раз тогда, когда я уже решил, что ничего не поделаешь и если Элла желает тратить себя на Чарли Стэнхоупа, значит так тому и быть.

— Дорого-о-ой, — проворковал голос, которого я не слышал с того самого дня, когда она дала мне телефонный номер Эллы, а это случилось несколькими неделями ранее.

— Камилла… Как поживаешь?

— А ты как поживаешь? Это гораздо более существенно.

— У меня все хорошо, спасибо.

— Тогда почему же ты прячешься? Положительно пренебрегаешь всеми своими друзьями.

Я достаточно хорошо знал Камиллу, чтобы, услышав этот тон шутливого обвинения, заподозрить, будто под ним скрывается нечто большее. И осторожно ответил: я вовсе никуда не прячусь, просто много занимаюсь, готовясь к Гилдхоллу.

— Ах да, я все время забываю, что ты собираешься стать знаменитым музыкантом. Не забудешь меня, когда прославишься, правда ведь, дорогой? Даже когда все эти шикарные женщины будут бросаться тебе на шею.

Мне показалось, самое время сделать ей комплимент. И после некоторых колебаний отважился на него:

— Вряд ли они могут быть шикарнее тебя, Камилла… дорогая.

— О Джейми, ты такой милый. Такой душка. Ты всегда такой.

Количество выделительных акцентов в речи Камиллы предвещало скорую кульминацию.

— Собственно, именно поэтому я тебе и звоню. Эд Сондерс покинул меня в ужасной беде, он всегда так поступает.

Я сделал вывод, что Эд Сондерс — нынешняя пассия Камиллы, и притворился, будто это имя мне знакомо.

— Ах, Эд, — проговорил я.

— Да, эта жаба. — Вздорная Камилла на сей раз вела себя еще более пугающе, чем обычно. — А прием по случаю помолвки Эллы Харкорт начинается через час, ты можешь в это поверить?

— Чьей помолвки?.. Эллы Харкорт? — У меня остановилось дыхание и в душе возродилась бессмысленная надежда.

— Да, ее родители устраивают ленч в честь ее и Чарли. Там будут все. Памела, мачеха Эллы, — изумительная хозяйка. А Эдди, вообрази, позвонил мне и сказал, что у него, видите ли, ларингит и он не сможет пойти туда. Ларингит! Нет, ты представляешь? — воскликнула Камилла так, словно речь шла о редком тропическом заболевании. — В августе! И вот… — ее голос теперь звучал иначе, — я подумала: а вдруг ты свободен? Мне невыносима мысль о том, что придется идти туда в одиночестве… А еще… — тут она, видимо, сообразила, сколь эгоистичными должны показаться мне ее слова, — я тебя сто лет не видела, кроме того, я помню, что вы с Эллой отлично поладили у меня на вечере.

Я спросил себя: интересно, скольким людям она позвонила прежде, чем добраться до меня? А вслух ответил:

— Даже не знаю, Камилла. Конечно, мне очень хочется с тобой повидаться, но твое приглашение застало меня врасплох.

Камилла уважала занятых людей.

— Понимаю, дорогой, — сказала она. — Если ларингит не убьет Эдди, можешь не сомневаться, я непременно это сделаю. Но мне так хочется тебя увидеть. И если это хоть сколько-нибудь компенсирует твои неудобства, могу заверить, что прием предстоит грандиозный. Чудесная кухня…

Когда дело касалось светской жизни, Камилла проявляла в достижении цели редкостное упорство.

— Джейми, там совершенно точно будет множество народу из Оксфорда. И… — она сделала паузу, пытаясь придумать, чем еще меня заманить, — и кузина Эллы тоже обязательно там появится. Она очень хорошенькая. По всеобщему мнению, весьма странная девушка, — не могла, разумеется, замолчать этот факт Камилла, ведь она была исключительно правдива, — но очень хорошенькая.

— О да, — согласился я, вспоминая-холодную красоту Сары.

— Так ты согласен меня сопровождать?..

Через час я уже топтался на лестнице дома на Честер-сквер. Камилла стояла рядом и сжимала мою руку, испытывая облегчение и улыбаясь хорошо отработанной, идеально красивой улыбкой: красные губы, белые зубы, подходящее случаю выражение лица.

— Дорогой, ты — мой спаситель, — прошептала она мне на ухо, пока я звонил в дверь.

Мы опоздали, поскольку Камилла всегда принципиально давала окружающим почувствовать свое отсутствие, и, когда мы вошли в гостиную, другие гости уже начинали с голодным видом сновать туда-сюда, поглядывая на часы.

Гостей собралось, вероятно, человек тридцать: пожилая пара в неброской и немодной твидовой одежде, но все же весьма респектабельного вида — я решил, что это Стэнхоупы, и не ошибся; несколько моих сверстников, среди которых я узнал и девушку с виллой в Биаррице, и сами Харкорты, высокие, статные, именно такие, какими я их себе представлял: они беседовали с Сарой, стоя возле одного из высоких и узких окон, выходящих на площадь. Ни Эллы, ни Чарли нигде не было видно.

Камилла двинулась прямо к хозяевам, руки ее вспорхнули в приветственном жесте. Я потащился следом за ней и заметил, что разговоры смолкли.

— Леди Харкорт… — произнесла Камилла, обнимая высокую, угловатую женщину с рыжими волосами, стянутыми вверх и уложенными на голове в форме сложных колец и завитков. — Как чудесно видеть вас.

В ответ Памела Харкорт с протяжным бостонским выговором поведала Камилле, какой та совершила изумительный поступок, явившись на прием. У Александра Харкорта лицо и волосы были того же оттенка, что и у дочери, однако его светлая шевелюра уже начала редеть, а щеки выглядели не столько розовыми, сколько пунцовыми. Глаза у него были голубыми, подобно Сариным, но сияли, как у Эллы, двигался он уверенно, как это свойственно красивым мужчинам, чья красота всеми безоговорочно признана. Крупные кисти рук, широкие плечи, открытая манера общения. Он мне понравился.

— Ну, вот и они, — сказал он, любезно кивнув мне, и проследовал мимо, к дверям гостиной.

Леди Памела, очень прямая, в зеленом платье, которое ей не шло, тоже двинулась навстречу падчерице, чтобы поприветствовать ее.

— Ты чудесно выглядишь! — С этими словами она поцеловала Эллу в щеку.

Может, Элла и выглядела чудесно, но мне так не показалось. В старомодном платье с высоким кружевным воротником, она походила на куклу Эдвардианской эпохи, и движения ее были столь же деревянными, неестественными, чопорными. Меня она как будто не замечала.

Камилла, как всегда, оказалась первой в импровизированной очереди из желающих поздравить обрученных, выстроившейся в комнате. Стэнхоуп, в темном костюме, с очень ровным пробором в волосах, стоял позади Эллы и, светясь от удовольствия, наблюдал, как его приятельница заключает в объятия его невесту. Камилла с неохотой разжала руки, и Чарльз с Эллой двинулись дальше вдоль очереди, принимая поздравления от родителей и друзей, а я в числе прочих присутствующих дожидался, пока они не дойдут до меня.

Элла заметила меня, когда между нами оставалось три человека. Она в этот миг церемонно целовала Сару в обе щеки, и глаза ее, скользнув дальше по веренице гостей, остановились на мне. Она тут же отвела взгляд, а я втайне восторжествовал.

— Не знала, что вы придете, — проговорила она, когда очередь дошла до меня, и протянула руку для поцелуя, вместо того чтобы подставить щеку.

— Меня пригласила Камилла… К тому же я еще не имел возможности вас поздравить.

Она коротко взглянула на меня, скорее смущенно, чем враждебно, и двинулась дальше.

Стэнхоуп, поравнявшись со мной, поприветствовал меня, словно старого друга.

— Так это и есть та самая чудесная девушка, о которой я не должен был никому рассказывать? — спросил я с улыбкой.

— Именно она, — ответил он, глядя в дальний конец очереди, туда, где находилась Элла. — И она действительно чудесная, разве не так?

— Мои поздравления.

Он проследовал дальше.

Прием шел своим чередом. Ленч был накрыт на длинном столе, сверкавшем серебряными приборами, в столовой — великолепной комнате с красными обоями, большой люстрой и окнами, выходящими в сад. За окнами шел дождь.

Я сидел между Камиллой и Сарой, напротив девушки с виллой в Биаррице. Еда, как и предсказывала Камилла, оказалась превосходной, да и вино было недурным. Розы, стоявшие в вазах, наполняли комнату благоуханием. Я случайно уловил обрывочные фразы Эллы, оказавшейся в соблазнительной близости от меня: между нами сидело всего три гостя.

Но по мере того как ленч продолжался, я все лучше слышал разговоры и понимал, что каждая фраза, доносившаяся до меня, стоит ровно на предназначенном ей месте: моя любовь говорила с той бездумной и хорошо отработанной небрежностью, о которой столь неодобрительно отзывалась всего несколько недель назад. Она очень мило благодарила гостей за подарки; как и положено, скрытничала по поводу свадебного платья. И никак я не мог разглядеть в ней ни единой черты той женщины с суровым лицом, что говорила со мной об океане на темной лестнице дома Бодменов. Это превращение привело меня в ярость. Элла как будто решила плыть по течению, вместо того чтобы сопротивляться ему, и плыла она с изысканным изяществом, которое напоминало манеру поведения Стэнхоупа и точно так же мне не нравилось.

И все-таки я не отчаивался. Какие-то модуляции в этой светской болтовне навевали воспоминания о том голосе, что я слышал в парке и в комнатке с книжными полками. Я снова улавливал то же смятение, ту же искренность, с какой Элла восставала против сил, которые… как она выразилась? «Тянули ее на дно». И утянутая на дно Элла решила утонуть с достоинством.

В таком ключе я размышлял и был отчасти прав; в этих рассуждениях я подошел к истине ближе, чем в остальные мгновения полета моей средневековой фантазии. Ошибался я лишь в одном: считал, будто знаю, что именно утянуло ее на дно.

Хотя присутствие Эллы было для меня большим искушением, я все-таки не забывал о своих обязанностях в качестве спутника Камиллы Бодмен, впрочем, мне и не позволяли о них забыть. Заразительный смех женщины, с которой я пришел на прием, то, с каким заговорщическим видом она сплетничала о чужих оплошностях, с каким вниманием и с какой признательностью слушала мои ответы, — все это привело меня в весьма приятное расположение духа. «Не одна Элла умеет прятать истинные чувства в потоке непринужденной болтовни», — думал я. И намеревался продемонстрировать ей, что в этом деле я не менее искусен, чем все остальные.

И вот я поддерживал беседу с Камиллой, с Сарой, с хозяйкой виллы в Биаррице, одновременно стараясь придумать, как на минутку похитить у всех Эллу, и решил, что не уйду с приема, не попытавшись реализовать этот план.

Сара Харкорт, стройная, в голубом льняном платье, сидела слева от меня и рассуждала о своей нелюбви к розам. Я подозревал, что ее осуждение, не дошедшее до слуха хозяйки вечера, относилось больше к Памеле, чем к ее цветам, а еще мне показалось, что я понимаю причины этой враждебности. Для Сары Памела была захватчицей. Начать с того, что говорила она с американским акцентом, и это едва ли играло в ее пользу. Но еще более неприятной была та старательность, с какой миссис Харкорт пыталась англизировать каждую черту в своем облике и поведении. Волосы она зачесывала наверх, как во времена короля Эдуарда, носила тяжелые старинные драгоценности, в обращении с лакеем проявляла положенную меру вежливого высокомерия.

Я видел, что все это раздражает Сару почти так же сильно, как меня — очаровательная болтовня ее двоюродной сестры. И хотя она молчала, я чувствовал, что она испытывает явную враждебность к иностранцам, особенно тем, которые стремятся узурпировать чужое пространство. Эта черта характера свойственна некоторым англичанам. Сара сидела рядом со мной, едва прикасаясь к стоявшим перед нею кушаньям, великолепная, величественная. Я заметил, что с нею никто не заговаривает, но все ощущают ее присутствие, и снова подумал: в общении с этой женщиной надо проявлять почтительность и никакого панибратства, она стоит особняком — в силу обстоятельств и по собственному выбору.

Даже Камилла, чью железную самоуверенность никто и ничто не могло поколебать, казалось, не испытывала склонности втягивать Сару в беседу, чувствуя, что завоевать ее расположение не так-то просто. А я, глядя на Сарины плотно сжатые губы и поражаясь, как мог я тогда увидеть в ней точное сходство с Эллой, жалел ее, хотя никогда бы не посмел в этом признаться.

Лишь один раз девушка с виллой в Биаррице попыталась было заговорить с Сарой, но она выбрала неудачную тему для беседы.

— Знаете, — проговорила она сквозь розы, — я понятия не имела, что у Эллы есть сестра. Вы с ней очень близки?

Последовала краткая пауза, вернее, намек на паузу, но в ней содержалось столько льда, что вся болтовня вокруг смолкла, а потом Сара улыбнулась и сказала, что они с Эллой — всего лишь кузины.

— Но вас можно счесть близнецами, — произнесла девушка, по-прежнему улыбаясь, и эта фраза стала ее роковой ошибкой.

— Нет, нельзя, — резко возразила Сара, громко, чтобы Элла могла услышать, и по тому, с каким наигранным весельем та продолжала говорить, я заподозрил, что она уловила эту полную презрения реплику и сознательно оставила ее без внимания.

— Нет, можно. — Девушка продолжала отстаивать свою злополучную идею. — Вы похожи друг на друга как две капли воды.

— Но мы по-разному ведем себя, — последовал убийственно-вежливый ответ.

Сара откинулась на спинку стула, бледная и спокойная, и улыбнулась своей кузине. Камилле пришлось перекрывать повисшее вслед за этим молчание: она переключила наше внимание на красоты Цветочной выставки в Челси.

После ленча мы вернулись в гостиную, в океан неудобных диванов из резного дерева, с мрачной обивкой. Почти сразу же гости начали расходиться, и Сара стала прощаться одной из первых. Вместо того чтобы поцеловать Памелу, она лишь пожала ей руку. Александра она поцеловала, Эллу тоже, хотя легкое касание щек, заменявшее поцелуй, не предполагало большой любви. Стэнхоуп поднялся и потянулся было поцеловать Сару, но она быстро подала ему тонкую белую руку.

Когда она ушла, Камилла устроилась рядом со мной на диване и сказала так тихо, чтоб ее услышали лишь один или два человека, согласные с ее мнением:

— Ну я же говорила, что она странная. Видишь, я была права. — Некоторое время она с серьезным видом размышляла. — Кажется, она очень высокомерна, — заявила она наконец тоном, пресекающим дальнейшее обсуждение. — И, честно говоря, не вижу, какие у нее к тому причины. А ты?

Однако вопрос ее был риторическим; Камилла не ждала от меня ответа, его и не последовало, и тогда она переключилась с этой темы на что-то другое. Я слушал ее рассеянно: внимание мое по-прежнему занимал вопрос, как умыкнуть Эллу хотя бы на минутку. Мне казалось, что минутки вполне хватит. Гостей постепенно становилось все меньше и меньше. Я чувствовал, что и мои шансы уменьшаются. Элла не проявляла склонности завязать со мной беседу, а мне не хотелось идти через всю комнату и сидеть там, рядом с ней и Чарльзом Стэнхоупом. Я жаждал поговорить с ней наедине — или не говорить вовсе.

И снова меня спасла Камилла, предложив посмотреть подарки.

— Элла, дорогая, — позвала она с дивана, — ты разве не умираешь от желания поглядеть, что тебе сегодня преподнесли?

— Ну конечно умирает, — улыбнулась Памела.

Я почувствовал, что это мой шанс, и, когда Элла начала было протестовать, присоединился к общему хору, весьма своевременно поддакнув:

— И мы тоже.

— Так почему бы нам не открыть их прямо сейчас, душа моя? — подал голос Стэнхоуп.

На лице Эллы читались сомнения.

— Полагаю, можно открыть, — согласилась она.

— Тогда давай, — решительно высказалась Памела, встала и предложила нескольким гостям, еще не успевшим разъехаться: — Вы не откажетесь подняться наверх? Подарки находятся в Голубой комнате.

И со смехом, взяв будущего зятя под руку, она направилась к лестнице. Александр в сопровождении Камиллы последовал за нею, в кильватере тащилась хозяйка виллы в Биаррице. Какой-то толстяк-родственник, единственный из гостей продолжавший сидеть в гостиной, уснул в кресле.

Мы с Эллой остались наедине.

— Итак, — произнес я торопливо, тоном, в котором прорвалось все раздражение, накопившееся за ленчем, — вот он какой.

— Кто?

— Ваш остров.

Элла не ответила. Родственник в кресле тихонько захрапел.

— Вы это имели в виду, когда говорили, что события оказались сильнее вас?

Несколько недель кряду я провел, подавляя в себе тоску и волнение; вся накопленная эмоциональная энергия бурлила сейчас во мне, толкая на бесшабашно храбрые поступки.

Элла резким кивком указала на лестницу.

— Я не понимаю, о чем вы, — промолвила она, ставя ногу на первую ступеньку.

— Разумеется, вы не понимаете. Я забыл: в нашей стае рыб никогда нельзя признаваться в том, что сказал что-нибудь всерьез. — В голосе моем звучал сарказм, и я видел, что ей от него не по себе. — Особенно если признание сделано не тому, кого мы знаем с детства.

— Не говорите мне про стаи рыб.

— Почему?

— Потому что это тривиальная метафора.

— Хорошо, тогда я спрошу вас прямо. Что, черт возьми, вы делаете?

— Выхожу замуж за человека, которого люблю, Джеймс.

Голос Эллы звучал фальшиво, и мы оба это заметили.

— В любом случае, — прошептала она с нарастающим гневом, — я не понимаю, какое вам-то дело до того, счастлива я или нет?

— Это мое дело, потому что вы доверили мне его.

— Сожалею, что была с вами откровенной.

— Неправда.

— Что, простите?

— Я сказал: неправда. Когда мы впервые встретились там, в парке, вы искали решение. Мне кажется, вы хотели, чтобы я помог вам его принять.

Я поступил очень мудро, не высказав своих вольных предположений касательно причин поступка Эллы: без них мои слова оказались верными по сути и она не стала возражать.

— А потом, когда объявили о вашей помолвке, — продолжал я уже мягче, — и события действительно вышли у вас из-под контроля, вы сочли, что выхода нет, и сдались. Используя вашу собственную формулировку, вы решили, что проще плыть по течению, чем против него.

— Тсс, — шикнула она, — вас услышат.

Я продолжал, понизив голос:

— Однако даже сейчас вы презираете себя за слабость, да?

— Как вы смеете!

— Так скажите, что не презираете. Скажите, что вам нравится это дурацкое платье, в котором вы выглядите как девочка, не способная выбрать наряд и одеться самостоятельно. Скажите мне это, — заключил я с торжеством, — и я пойду в Голубую комнату и буду вежливо пялиться на подарки по случаю вашей помолвки и не стану вам больше докучать.

Она молча взглянула на меня, и я, испытывая при этом смесь ужаса и облегчения, увидел в ее глазах слезы.

— Скажите мне, — не унимался я, — и я уйду. — Я чувствовал свою правоту, и она придавала мне уверенности. — Скажите, будто вы не можете себе представить, что когда-нибудь полюбите кого-нибудь больше, чем любите Чарльза Стэнхоупа, и я уйду. Даже не попрощаюсь, если хотите. Просто уйду — и все.

— Ничего такого я вам не скажу, — ответила Элла, пытаясь держаться с достоинством. — Но вам все равно лучше уйти.

— Не раньше, чем вы объясните мне почему, — возразил я, снова переходя в наступление. — Пожалуйста, удовлетворите мое любопытство. Скажите, почему вы выходите за него замуж?

Уверенный в том, что знаю ответ, я ждал, пока она не сдастся и сделает желанное признание. Я был разочарован. Элла выпрямилась в полный рост и бесстрашно заглянула мне в глаза.

— Элла, дорогая! — донесся сверху визгливый голос.

— Ну давайте, — настаивал я, — скажите мне.

Элла мотнула головой, будто отбрасывая все сказанные мною слова, и сделала видимое усилие, чтобы взять себя в руки. Заговорила, и голос ее звучал спокойно и властно.

— У вас нет права требовать от меня ответа. Вы — гость в доме моих родителей. У вас есть определенные обязательства. Выполните их, я буду вам очень признательна, если вы поступите так, как я прошу вас.

— О чем вы?

— Я хочу, чтобы вы пошли и поблагодарили мою мачеху за чудесный прием, — произнесла она ровным тоном. — Потом проводите Камиллу домой, проследите, чтобы она добралась до входной двери без приключений, и сами тоже отправляйтесь к себе. Забудьте о моих метафорах, забудьте все, что я сказала вам в парке, забудьте о нашем разговоре у Бодменов. Отнесите все это за счет смущения, которое испытывает девушка накануне помолвки. За счет чего угодно, только прекратите задавать мне эти вопросы.

— Элла! — На сей раз ее окликнул мужчина. Я услышал, как скрипнула ступенька, — человек, чью походку я узнал, спускался по лестнице. — Элла, милая, куда ты подевалась? — Голос Стэнхоупа звучал весело и жизнерадостно, как всегда.

— Надеюсь, вы меня поняли.

Наши глаза встретились.

— Пожалуйста, Джеймс, — сказала она, и выражение ее лица, тон — все поменялось. — Не сейчас.

Увидев в моем взгляде огонек надежды, она добавила торопливо:

— Нет, никогда. Что сделано, то сделано.

— Еще не поздно. У вас вся жизнь впереди. Провести ее всю на острове, куда вас забросило течением, вместе с Чарльзом Стэнхоупом — не слишком радужная перспектива.

— Не говорите мне об островах.

— Почему? Это же ваша формулировка.

— Я уже сказала вам. Метафора слишком тривиальна.

— Зато, думаю, по-прежнему весьма выразительна.

— Думайте что хотите, — прошипела она не без раздражения.

— Перед вами вся жизнь, Элла, разве вы не видите? — Я постарался говорить как можно мягче.

— Вы это беспрестанно твердили в тот вечер, — сказала она, и тут на лестнице перед нами появился Стэнхоуп.

— Вы тут болтали все это время вдвоем? — радостно спросил он.

— И это правда, — пробормотал я.

— Что именно? — поинтересовался Стэнхоуп.

— Что поезда не ждут, — ответила Элла весело, беря жениха под руку. — И Джеймс, как бы мы его ни упрашивали, не может опоздать на свой.

— Очень печально, — промолвил Стэнхоуп, и я стал подниматься по лестнице вслед за ними, чтобы попрощаться с хозяевами и остальными гостями.

6

Так я потерпел поражение, побежденный решимостью и твердостью этих зеленых глаз. Можете не сомневаться, я принял свое поражение очень близко к сердцу и переживал его на протяжении нескольких дней, последовавших за вечеринкой на Честер-сквер. Но мои романтические представления при этом не поколебались, зато мысли об Элле и том затруднительном положении, в каком она оказалась, вернулись ко мне с новой силой.

Мне казалось, я правильно поступил в тот дождливый день, когда состоялось торжество по случаю их помолвки; я чувствовал, что связь между нами укрепилась каким-то трудноопределимым, но вполне конкретным образом, несмотря на очевидность обратного. Юности свойствен оптимизм, и в нем она находит отраду. А я терпеливо ждал, предоставив событиям развиваться своим естественным чередом, если, конечно, им вообще суждено было развиваться.

При этом мне не хватало нахальства предположить, что Элла не сможет устоять перед искушением снова увидеться со мной. Зато я подозревал, что она не сможет долго бороться с искушением иного рода: захочет получить возможность оправдаться более основательно, чем это удалось ей в день приема по поводу помолвки. Так что я просто решил ждать.

Свадьба Стэнхоупа и Эллы Харкорт была назначена на май, до нее оставалось еще семь месяцев. После приема у Харкортов прошла неделя, и я утешался мыслью, что время пока на моей стороне. Я предполагал, что Элла — гордая девушка, и крепко держался за это предположение, потому что оно объясняло ее затянувшееся молчание. Я сказал себе: глупо караулить ее у дома на Честер-сквер. Случайных встреч с другими представителями семейства Харкорт тоже больше не происходило, хотя я высматривал их с прежним энтузиазмом. Неделю я ждал, не получая никаких подтверждений правильности избранной тактики.

На восьмой день я получил от Эллы письмо. Я и сейчас храню его у себя, вместе со всеми остальными письмами, которые она мне присылала. Разглядывая этот неровный, прерывистый почерк, плотную бумагу, коричневатые чернила, я думаю о девушке, написавшей его, и мысленно желаю, подобно многим другим, желавшим того же самого до меня, чтобы прошлое стало более проницаемым и можно было вернуться в него, и не только по дороге воспоминаний, а в тот давний день, когда письмо Эллы оказалось на коврике в прихожей дома моих родителей.

Оно датировано субботой, и еще можно разобрать небрежно начертанный адрес: Лондон, Юго-Запад, Честер-сквер, 23.

«Дорогой Джеймс!

Вы будете рады узнать, что наш разговор на прошлой неделе если и не имел никакого другого результата, то, по крайней мере, прояснил для меня вопрос насчет этого ужасного платья. Вы были правы, я выглядела отвратительно. Мне нужно было, чтобы кто-нибудь в достаточной мере дерзкий и бесцеремонный сказал мне об этом, и я благодарю Вас за Вашу грубоватую порывистость — я-то думала, что общество вытравило ее из Вас. А может, так и есть и мне просто досталась последняя капля, но надеюсь, что нет. Я прямо слышу, как Вы сейчас произносите: „Это так по-американски“. Но, видите ли, я и есть американка, и я горжусь этим. Однако у меня английское имя, а Вы, наверное, помните, мы с Вами сошлись на том, что имя — наименее личный элемент в человеке. Быть может, это начало моего ответа на Ваш вопрос, который Вы задали мне на прошлой неделе.

„Почему? — спросили Вы меня. — Почему вы выходите замуж за Чарльза?“

В самом деле, почему? Но прежде чем Вы начнете торжествовать, думаю, Вам следует попытаться поставить себя на мое место хотя бы на минутку. Если бы Ваша прапра- (и не знаю, сколько еще раз „пра-“) бабушка тоже соблазнила Карла II, Вы бы поняли, о чем я говорю. Ваше имя, подобно моему, перестало бы описывать Вас и начало бы определять Ваше место в жизни, засовывать Вас в строгие рамки, которых Вы так не любите. Видит бог, мое имя определяет меня. Вы искренне верите в то, что достопочтенная Элла, дочь лорда и леди Харкорт, племянница графа и графини Сетон, лично упомянутая в „Дебретте“,[3] может выйти замуж за кого-нибудь, кроме Чарльза Стэнхоупа, старшего сына сэра Лэклана и леди Стэнхоуп, владельца поместья Бартон-мэнор в Вильтсе и дома на Виндхэм-роуд в Фулеме, выпускника Итона и Оксфорда?

Полагаю, пора мне быть с Вами откровенной. Как я уже призналась в тот день в парке, я попала в затруднительное положение, которое создала своими собственными руками, — открыто признаю это. Вот почему в прошедшие несколько недель я торопила события: все это натворила я сама и теперь должна принять последствия.

Не смогу в полной мере объяснить Вам, почему так упорствовала, так стремилась привести весь этот чудовищный механизм в действие. Тысячу раз я спрашивала себя почему и никогда не получала прямого ответа, так с какой стати Вы должны его получить? Тем не менее ответ есть или, точнее, несколько маленьких ответов, и в совокупности они могут объяснить вам мотивы моего поступка.

Если Вы действительно хотите знать, почему я выхожу замуж за Чарльза, и если Вы считаете, что, узнав все эти маленькие ответы на один большой вопрос, Вы сможете изложить мне какую-нибудь блестящую идею касательно того, как мне выбраться из этой смехотворной передряги, тогда давайте встретимся на вокзале Паддингтон, возле расписания поездов, завтра в два часа пополудни. Возьмите с собой небольшой чемодан с самым необходимым. Если я Вас не увижу, я пойму, что Вы приняли мудрое решение держаться от всего этого в стороне. Возможно, на Вашем месте я сделала бы то же самое.

Искренне ваша,

Элла Харкорт».

Никаких проявлений нежности, ничего личного, кроме имени.

Я, конечно, пошел на эту встречу. А кто бы на моем месте не пошел? И отправлялся я туда с радостным сердцем, а душа была полна музыки.

Элла стояла под расписанием вокзала Паддингтон, маленькая, потерянная в толпе. Она очень сильно отличалась от той женщины, которая неделю назад столь спокойно рассуждала о подарках на помолвку и о свадебных планах, — просто не узнать.

— Здравствуйте, Джеймс, — произнесла она, увидев меня.

— Здравствуйте, Элла.

Мы посмотрели друг на друга.

— Спасибо, что пришли.

— Не стоит меня благодарить.

Она сама купила билеты и при этом, как бы извиняясь, сказала мне:

— Боюсь, поездка будет долгой. Но могу пообещать вам отличную еду, когда мы доберемся до места назначения. В деревне есть замечательный постоялый двор, уверена, вам понравится. А до тех пор придется довольствоваться стандартными сэндвичами, которые предлагают в поезде.

И, взяв меня за руку, повела по платформе к Корнуоллскому экспрессу.

Я помню, как она выглядела в том поезде. Помню зеленый шерстяной свитер, подчеркивавший кремовый оттенок ее кожи, помню, как она встряхивала свежевымытыми волосами, и запах ее мыла. Там передо мной была Элла без прикрас: не трагическая фигурка в парке, не нарядная гостья на вечеринке Камиллы Бодмен, не маленькая девочка, будто вышедшая из эпохи короля Эдуарда на приеме, организованном ее мачехой.

Элла Харкорт была многогранной женщиной. Ни в ком другом я не встречал такого таланта к внешним переменам. В тусклом свете железнодорожного вагона второго класса она казалась мне столь же привлекательной, как на скамейке в парке и в полумраке комнатки, уставленной книгами. Глядя на нее и пытаясь объяснить, почему так происходит, я открыл для себя, что истинная красота все время ускользает и не поддается описанию. Словами можно описать обычную внешнюю красоту, нарядную привлекательность, но истинная красота — это что-то более глубокое и совершенно особое. Элла была красива истинной красотой.

А еще в тот день она охотно говорила. Стоило лишь немного подтолкнуть ее, и она вкратце рассказала всю свою жизнь.

— Если вы действительно хотите это знать, — начала она, — я родилась в Лондоне в туманный ноябрьский день почти двадцать четыре года назад. Родители гордились мной и считали удивительным ребенком, хотя в действительности я была некрасивым младенцем с дурным характером, безволосым, но со здоровыми легкими. Уж и кричала же я!

Я засмеялся, Элла улыбнулась в ответ.

Закурив сигарету, она продолжила:

— Мне было девять, когда моя мать, милая и респектабельная англичанка, позволила себе вольность погибнуть в железнодорожной катастрофе. Это была настоящая трагедия. Для нее самой и для моего отца, который ее очень любил, но главным образом для остальных членов нашей семьи. Не в силах чем-либо помочь, они наблюдали, как несчастный Александр, подавленный горем, собрав пожитки, переехал в Америку, надеясь начать там все с нуля и вновь обрести счастье. Все считали, что это очень дурной тон — вот так поддаваться эмоциям. А хуже всего другое: он настоял на том, чтобы взять с собой свою маленькую девочку, и она, под влиянием варваров-колонистов, как все и опасались, усвоила злосчастные повадки, и по сей день свойственные ей. Все чувствовали — хоть, конечно, вслух о таких вещах не говорят, — что она способна лишь опорочить свое родовое имя.

Когда бедный Александр совершил самое страшное предательство, девять лет спустя вернувшись в Лондон с новой женой-американкой, — продолжала Элла, и ее лицо при этом скривилось в холодную гримасу неодобрения, — семья пришла в отчаяние. Но самое ужасное: его дочь перешла на сторону врага. Гласные в ее речи утратили былую округлость, манеры, никогда не бывшие отменными, окончательно испортились. Ясно было, что необходимо что-то предпринять. Однако в свои восемнадцать лет она проявляла большое упрямство и не желала прислушиваться к добрым советам. Неблагодарный ребенок. Но при этом она по-прежнему оставалась одной из Харкортов, и, судя по всему, ей предстояло оставаться таковой неопределенно долгое время. Поэтому жизненно важно было срочно научить ее вести себя, как подобает девушке, носящей это имя. — Элла с задумчивым видом затянулась. — Вопрос о том, как перекроить ее на правильный манер, оставался открытым. После того как она завершила свое образование и приобрела навыки светской беседы, ее представили бесконечному количеству нужных людей, многие взяли ее под свое крыло, она обрела немало друзей на всю жизнь. К тому моменту, как ей исполнилось двадцать три, она была знакома с такими персонажами, как Камилла Бодмен, непревзойденный знаток всего самого лучшего в современной Англии, и обручена с очень милым молодым человеком. И даже выговор ее, хоть и оставался далеким от совершенства, все же стал много лучше. Наконец-то ее можно было не стыдясь выдать замуж.

— А тем милым молодым человеком был Чарльз Стэнхоуп?

— Да.

— Ясно…

— Как вам моя история? — спросила Элла. — Понравилась? Так вы себе все представляли?

— Да, — сказал я, радуясь тому, что теории, которые я строил все это время, оказались верны.

— Беда в том, — продолжала она, — что рассказанное мной есть лишь часть истории. А никоим образом не вся история целиком.

— Что вы имеете в виду? — осведомился я, пораженный происшедшей в ней переменой.

— Ну… помните мое письмо?

Я кивнул.

— Мои слова о том, что есть множество маленьких причин, которые в совокупности могут объяснить, почему все произошло так, как произошло?

Я снова кивнул.

— То, что вы сейчас услышали, — лишь одна из тех маленьких причин. Вероятно, самая последняя.

— А другие какие?

— На самом деле их не так уж много. Я преувеличила. В действительности причина только одна. — Элла глубоко вздохнула. — И в общем-то, она немного мрачнее, чем та, которую я вам только что описала. — Она сделала паузу и подняла на меня глаза. — Конечно, эти две причины связаны, но, по сути, они очень различны. Та, которой вы не знаете, несколько более… жестокая.

Элла взглянула на меня твердо, в глазах ее читался вызов.

Я молча принял его.

— Продолжайте, — сказал я.

— Вы уверены, что хотите этого? — Она прикурила следующую сигарету и глубоко затянулась, с силой выдохнув дым через ноздри.

Я ощутил звон в ушах и головокружение, словно стоял на лезвии ножа.

— Продолжайте.

— Ну хорошо. Но вам придется подождать, пока мы не доберемся. — Элла улыбнулась, и плечи ее расслабились. — Хочу вам кое-что показать, увиденное гораздо более красноречиво объяснит ситуацию, чем это может получиться у меня.

Именно это мгновение нашей поездки (позднее я повторил ее бессчетное количество раз) я считаю началом всего, отправной точкой.

Да, правда, я был очарован Эллой еще в Лондоне, но основывалось это на романтических представлениях о беде, в которую она попала, и о возможности спасти ее. Элла заполняла мои мысли — но скорее как принцесса из сказки, чем как человек из плоти и крови. Она казалась мне неким неземным существом, перед чарами которого я, смертный, не смог устоять. Однако она не подпускала меня к себе и всячески пренебрегала мною. Та близость, что родилась между нами, возникла случайно и не всерьез, исключительно по прихоти судьбы, вследствие совпадений. А теперь я прошел испытание, суть которого сам понимал довольно смутно, зато значение его вполне оценил. Я пообещал ей себя, а взамен получил право чего-то от нее требовать. Я с трудом представлял себе, что именно могу потребовать, но, во всяком случае, уже перестал быть ей посторонним человеком.

Эта загадочная женщина с переменчивыми глазами и неторопливой улыбкой на губах вырвала меня из моей собственной жизни, чтобы увезти в шестичасовую поездку и рассказать о том, чего я мог и вовсе не понять. Из всех, кого она знала, именно меня она выбрала своим конфидентом. Именно мне решила объяснить запутанные причины своих поступков и рассказать о той ошибке, которая привела ее к этой помолвке, ко мне она взывала о помощи из той глубины, куда ее утянуло, с просьбой спасти ее. Из той стаи рыб, что поблескивала чешуйками перед нею, она выбрала меня, чтобы я плыл с ней рядом, бросая вызов течениям, приливам и океану.

Метафора Эллы крепко засела у меня в голове, сталкиваясь, соединяясь и перемешиваясь с моими собственными романтическими мечтами о страсти и доблести. Я был мечтателем, каюсь. Находясь во власти грез, я глядел на ее гладкую белую шею и чувствовал: я сделаю что угодно, лишь бы оправдать ее доверие.

Остаток пути мы почти не говорили, рассматривали из окна вагона неясные очертания проплывавших мимо городов, позволяя мерному ритму поезда убаюкать нас, навеять на нас дремоту. Элла много курила, а я рассматривал ее пальцы, когда она щелкала зажигалкой и тушила окурки.

7

Последние полчаса до Пензанса поезд шел вдоль берега моря. Наш с Эллой разговор окончательно иссяк; вагон по мере продвижения состава по графству Девон постепенно пустел.

Элла больше не тянулась за сигаретой. Она разглядывала панораму за окном, а я смотрел на ее профиль, следя порой за направлением взгляда ее немигающих глаз, чувствуя, что она ждет чего-то, и пытаясь понять, чего именно.

Она ничего не сказала мне о том, куда мы едем, и я не спрашивал, наслаждаясь этой неопределенностью. А потом я увидел и понял, чего ждала Элла. Над морем возвышались многочисленные башни замка Сетон. Окна его блеснули перед нами в лучах заката. Ярко-алый шар солнца погружался за колокольней в Атлантический океан, золотое сияние разливалось от него по розовато-лиловому небу, окрашивая серый гранит замка в розовые тона, накладывая позолоту на флюгеры, крутящиеся на ветру.

— Вот он, — тихо произнесла Элла, — наш остров.

Те же самые слова, но уже с иным смыслом и по-другому звучавшие, я услышал несколько лет спустя, совершив то же самое путешествие уже в статусе женатого человека. Однако, когда я впервые увидел Сетон, мысли мои обратились не к моему будущему, а к его прошлому, к тем столетиям, которые шли мимо, пока он, бесстрастный, возвышался на крутых утесах маленького скалистого, неприступного со всех сторон острова, бесчувственный к человеческим трагедиям, разыгрывавшимся в его стенах.

Сейчас мне кажется странной мысль о том, что это место когда-то было мне чужим, что в тот момент, когда я впервые проезжал мимо, сидя в убогом вагоне второго класса, он не вызывал во мне никаких ассоциаций и даже не предвещал их. Сетон — суровое и холодное место, великолепное, но всему чуждое. Его заботит лишь собственный покой и уединенность. И все же, если он однажды доверился вам, это навсегда.

Мы с Эллой сидели молча, а поезд тем временем набирал скорость, и сказочный силуэт замка уплывал от нас все дальше.

— Он похож на Камелот, вам так не кажется? — прошептала она.

— Похож, — эхом отозвался я.

На вокзале Пензанса царила суматоха: люди, чемоданы, очереди пассажиров в ожидании такси.

— Пойдемте. — Элла потянула меня за руку. — Давайте прогуляемся пешком. Здесь идти не более часа. А последняя лодка не отчалит раньше десяти.

И мы побрели по городу. Начало моросить. Нам было жарко после поездки, она утомила-нас, и теперь мы радовались дождю, воздуху, запаху моря. Мы шли бок о бок, улыбаясь, испытывая некоторую неловкость — теперь, когда мы действительно добрались до места. Вскоре толпы людей и нагромождения домов остались позади, и Элла увела меня в сторону от главной дороги на маленькую тропинку, спускавшуюся к морю.

— Смотрите. — Она указала куда-то вдаль.

Я взглянул туда и увидел замок, венчающий конический остров, словно естественное продолжение гранитной скалы, а вокруг — синее море.

— Значит, вот какой вид открывался из окна у Бланш, — проговорил я.

— Что вам известно о Бланш? — Элла пристально взглянула на меня.

— Немного. Только то, что она была вашей бабушкой и жила здесь.

— Кто вам рассказал?

— Сара.

— Понятно. — Элла помолчала. — Значит, она до вас уже добралась.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Вы и не можете понять.

— Тогда объясните мне.

— Не сейчас, Джеймс.

И прежде чем я успел сказать хоть слово, Элла резко устремилась вперед: сначала пошла, а потом и вовсе побежала по ведущему к морю крутому склону, густо поросшему стелющейся по земле травой.

— Думаю, отсюда мы можем добраться до лодок. Побежали!

Ветер донес до меня ее приказ. И я помчался сквозь дождь, одежда прилипала к телу. Дождь усилился. Я бежал и бежал. А Элла все время была впереди, она что-то выкрикивала, и возгласы ее выражали нечто среднее между радостью и яростью; я не мог ни понять, ни объяснить этих звуков, но повиновался им, несмотря на то что в туфли набился песок, а по шее стекали струи дождя. Именно так я провел всю свою жизнь: бежал за ней, постепенно приближаясь, но она всегда ускользала. Даже сейчас я ощущаю на вкус тот соленый воздух и слышу биение своего сердца.

На остров нас отвез бородатый рыбак, явно удивленный тем, что у нас нет багажа.

— Это последняя лодка, сэр, — проговорил он. — Если вы намерены вернуться обратно сегодня вечером…

— Нет, не намерены, — ответила Элла за меня.

— Очень хорошо, мисс.

В ветхой лодке, пропахшей макрелью, мы доплыли до острова и причалили к берегу, когда обмылок солнца утонул за горизонтом. Я был несколько удивлен, обнаружив у стен замка деревню, поскольку в воображении уже нарисовал себе Сетон некой самодостаточной территорией, отрезанной от нашего мира. Но обрадовался пиву и тарелке дымящейся трески в кляре — их нам подали на милом маленьком постоялом дворе, о котором Элла уже говорила мне. Прежде чем мы сели ужинать, она забронировала комнаты, записав их на имя Уоррингтон.

— Это девичья фамилия моей матери, — объяснила она тихо, расписываясь в журнале. — Только идиот станет подписываться на этом острове как Харкорт. Сразу получишь столько внимания, что ни на минуту глаз не сомкнешь.

Я понимающе кивнул и поставил в журнале свое настоящее имя.

Когда мы сидели за столом в уютном баре, слушая дождь, монотонно барабанящий по оконным стеклам, Элла улыбнулась мне:

— Ну вот мы и добрались.

— Вы это мне хотели показать?

— В том числе, — произнесла Элла. — Я хотела показать вам остров и замок. Но есть еще кое-что… особое, мне нужно, чтобы вы это увидели. — Принесли заказанную рыбу. Она ковырнула вилкой в тарелке. — Но вам придется подождать до завтра. Только утром в замок начнут пускать туристов.

— Но, — начал я с некоторым изумлением, — я-то думал, что это ваш замок. Вы ведь не турист в доме своей собственной семьи?

— Нет, — ответила она, улыбаясь моему неведению. — Конечно, я могла бы отвести вас на обед к дяде Сирилу и тете Элизабет. Правда, не думаю, что они были бы в восторге от встречи со мной, хотя и не показали бы этого. К сожалению, нам невозможно явиться туда по очевидным причинам.

— Например, по каким?

— Для начала, наивное вы дитя, вследствие того факта, что вы не Чарли Стэнхоуп. Они никогда не согласятся принимать меня здесь с кем-либо, кроме него.

— Никогда — или до тех пор, пока вы не выпутаетесь?

— До тех пор, пока я, как вы говорите, не выпутаюсь.

— Понятно.

— Но есть и еще одна причина, по которой я не хотела бы встречаться с родными.

— Какая?

— Я предпочла бы показать вам ее без посторонних глаз… то есть, вернее, без глаз родственных. Я имею в виду — показать картину. Именно ради нее я привезла вас сюда. Она поможет многое прояснить. Никогда не следует недооценивать значение визуальных средств. — Элла улыбнулась. — И здесь важна уединенная обстановка. Я ничего не имею против экскурсантов, они нам не помешают. Но я по возможности хочу избежать общества членов семьи. Мы с вами будем анонимны, как туристы. Вы, думаю, уже достаточно насмотрелись на моих родственников.

Надтреснутый смешок, сопровождавший эту фразу, дал мне понять, кого она имеет в виду.

— Я всего один раз говорил с Сарой, — сказал я. — По правде говоря, я принял ее за вас.

— На моей помолвке? — Брови Эллы взметнулись вверх.

— Нет, раньше.

Брови вернулись на место, Элла взглянула мне прямо в глаза.

— Вы, вероятно, стали весьма общительным, — сухо заметила она. — А она, похоже, выложила всю нашу семейную историю, которая вас так интересовала.

— Она рассказала мне о вашей бабушке. Простите. На самом-то деле я хотел, чтоб Сара рассказала мне о вас.

— Готова поспорить, она была очень рада просветить вас на мой счет. Она сообщила вам, что я вульгарная маленькая выскочка? Или только что я тупица?

— Она сказала, что вы не слишком часто видитесь друг с другом.

Элла не ответила. Чувствуя на себе ее взгляд, я деловито занимался треской. Она закурила, пробормотав при этом:

— Вы не возражаете, да?

Я покачал головой.

— Спасибо.

И опять молчание.

— Взгляните на меня, пожалуйста, — промолвила она.

Я поднял глаза. Она некоторое время колебалась, как будто взвешивала что-то; быть может, так оно и было, даже в тот вечер.

Потом она тихо и спокойно произнесла:

— Вы знаете, что такое ревность, Джеймс? Что она делает с людьми?

Я хотел ответить «нет», но в этот самый миг почувствовал, что не столь наивен, и сказал:

— Да. Я понимаю, что такое ревность.

— А испытывали ли вы ее?

— Да, — ответил я.

— Но лишь коротко, как порыв. Это чувство не существовало в вас на протяжении долгого времени, да? Оно не превратилось в нечто всепоглощающее, не разрослось. Так?

— Так, — честно признался я.

— Видите ли, ревность, о которой вы говорите, лишь отдаленно напоминает ту, что владеет мной. Ничего, что я докучаю вам этими соображениями?

Я покачал головой.

— Та ревность, про какую говорю я, — это напасть, болезнь. Она пожирает, проникая во все, чем занимается человек, во все, о чем он думает. — Она выдохнула дым вверх, к потолку. — Та ревность, которую испытываете вы — надеюсь, вы не обидитесь, — это такой обыкновенный, домашний вариант. Все в определенные моменты чувствуют ее, как чувствуют, например, холод, и, хотя она может причинять сильную боль, она редко перерастает во что-то более серьезное. Это не опасная разновидность недуга, от нее легко избавиться. Даже если не удастся вылечить, то симптомы можно облегчить и даже снять. Вы следите за моей мыслью?

Я кивнул:

— Еще одна из ваших метафор.

— Та ревность, которую я пытаюсь описать, — это крайняя степень болезни. Она содержит в себе опасность, какой нет в… домашнем варианте. Она не поддается контролю. И лечение нужно применять немедленно, на ранних стадиях, иначе все пропало. Если позволить ране загноиться, воспаление расползается.

— Зачем вы мне все это говорите?

— Чтобы вы поняли то, что я расскажу вам завтра.

— Скажите сейчас, — потребовал я с внезапной решимостью; Элла встала, намереваясь выйти из-за столика, но я схватил ее за руку. — Я не смогу ждать еще одну ночь.

Она взглянула на меня, глаза ее сузились.

— Не командуйте, Джеймс. Это вам не идет.

— Мне все равно! — с раздражением выпалил я. — Вы привезли меня на остров, о существовании которого я прежде не подозревал. Вы рассуждали об океанах, о семьях и… о таинственных картинах, которые помогут все «прояснить». Мне не нужны никакие картины. Не нужны метафоры. Я и тайны тоже не слишком жалую. Просто объясните мне, зачем вы привезли меня сюда.

— Отпустите меня.

— Нет.

— Вы устраиваете сцену.

Я взглянул на нее твердо и серьезно и выдержал ее властный взгляд не моргнув. Тогда Элла снова села.

— Я привезла вас сюда, потому что думала, вы поможете мне, — проговорила она почти со злобой.

— И помогу, — уверенно ответил я. — Но не держите меня в неведении!

— Я и не держу.

— Нет, держите. Да, вы снабжаете меня какими-то обрывочными сведениями, это правда. Говорите о гнете условностей, об общественном мнении, которое напоминает сильное течение. Рассказываете о своей семье, о том мире, которого я не понимаю. А потом ведете речь о ненависти, о каком-то вашем особом виде ревности.

— Он не мой, — прошипела Элла.

— Тогда чей он?

— По крайней мере, не только мой… Ну, если вам так уж непременно надо знать, то он мой и Сарин.

— Сарин?

— Я знаю: вы мне не верите. Именно поэтому вам следует дождаться завтрашнего дня. Вы не верите, потому что не понимаете. Не способны понять. Я уже сказала вам столько, сколько могла…

— О чем? О том, почему вы выходите замуж за Чарльза Стэнхоупа?

— Проблема гораздо шире. Но и об этом тоже.

— Тогда почему бы вам не рассказать мне остальное прямо сейчас?

— Потому что вы мне не поверите. И вы бы, вероятно, перестали уважать меня, если б поверили. — Она выдернула у меня свою руку. — Я надеялась, что метафора насчет потоков и течений объяснит вам, насколько у меня все запутано в отношениях с Чарльзом. И она, вы это знаете, кое-что и вправду объясняет. Немного, но не все.

Она слегка успокоилась. Я слушал.

— Конечно, моя семья в восторге, оттого что я выхожу замуж. И конечно, они пришли бы в ужас, если б моим избранником оказался кто-то менее подходящий, чем Чарли. Все это правда. Но помимо этого… Помимо этого, я глубоко увязла в чем-то, чего не могу до конца объяснить, но что пугает меня гораздо больше, чем предстоящий брак с Чарли. Кое-что в моем прошлом — привычка, если хотите, — вышло из-под контроля. И я уже не могу остановиться. Перспектива выйти замуж за Чарли открыла мне на это глаза. Это обстоятельство постепенно топит меня. Я это вижу, потому что оно заставило меня совершать некие конкретные действия, за которые я себя презираю. Вы знаете, что такое презирать себя? Не только за то, что вы уже совершили, но также и за то, что можете совершить? Я познала этот мрак. Но не вижу ему конца. И он меня пугает.

— Вы говорите о ревности?

— О нет, Джеймс. Ну или да… Но все гораздо сложнее. Все мои объяснения, даже мои метафоры, не передают этого в полной мере. Это живет во мне, не физически, но живет. Нечто неуловимое и ускользающее, неочевидное. Никто не способен этого разглядеть, кроме, быть может, одного-единственного человека. Я сама с трудом замечаю это в себе. Но оно меня пугает, говорю вам откровенно.

— Почему я?

— Что?

— Вы могли бы поделиться этим с кем угодно. Почему вы выбрали именно меня?

Мой вопрос прервал беспорядочный поток ее слов.

— Не знаю, — проговорила она медленно. — Полагаю, вы появились именно в ту минуту, когда были нужны. Я сидела на той скамейке в пустом парке, чувствуя себя одинокой, как никогда, — и тут передо мной вдруг возникли вы. О, не в том смысле, что вы были ангелом, нет, в таких-то ярко-красных шортах! В любом случае ангел мне бы не помог. Мне нужна, очень, человеческая помощь. — Она застенчиво улыбнулась. — В тот день я готова была все вам рассказать. И рассказала бы — если б вы только спросили. Но вы не спросили, а потом у меня возникли сомнения. Я знала: прежде чем я смогу изложить это кому-либо, надо все разъяснить самой себе. И я ничего вам не сказала.

Элла закурила очередную сигарету.

Я смотрел, как она затягивается, вспоминая ту сигарету, выкуренную в Гайд-парке теплым утром несколько недель назад. Мне казалось, будто с тех пор прошли годы, и картонная фигурка Эллы, которую я в своих уединенных мечтах сделал трехмерной, теперь на моих глазах разрушалась. А из лоскутков и обломков романтической куклы передо мной появлялась женщина, не нуждавшаяся ни в каких отважных спасителях. Она по-прежнему была напугана и одинока, как и плод моей фантазии, но по иным причинам, чем те, что я себе напридумывал. Эта новая женщина потянулась ко мне, и я взял ее руку, не зная, куда она может меня увести или утянуть.

— Но потом вы появились снова, у Камиллы Бодмен, — сказала она, — как раз тогда, когда я старательно делала вид, что все в порядке. И вы придумали этот глупый предлог с сумочкой, это было так мило. Потом вы меня выслушали, и мне показалось, что есть на свете человек, способный бросить мне веревку. Но я этого не хотела. Прежде чем тебя спасут, нужно признаться самой себе, что ты тонешь, а я не могла. Вы должны были обвязать веревку вокруг моих запястий силой, если нужно. Я не могла прийти к вам сама. И вероятно, никогда бы не сумела. А после случилось так, что именно вы явились на мою помолвку и повязали-таки эту веревку вокруг запястий — своим сарказмом, своими вопросами.

Она положила ладонь на мою руку:

— Конечно, я видела, что вы сами в ужасе от случившегося. Вас воспитали в уверенности, что нельзя разговаривать с женщиной так, как вы в тот день разговаривали со мной. Но вы показали, что можете быть достаточно сильным, чтобы помочь мне, а я знаю: рука, которая тянет веревку, должна быть очень крепкой, а плечо — сильным. Я подумала, что в вас есть эта сила. Я написала вам, еще не зная, придете ли вы на встречу со мной или нет. Но вы пришли. И вот теперь вы здесь.

Она наклонилась ко мне.

— Спасибо, — произнесла она тихонько. И поцеловала меня.

Даже теперь, спустя почти шестьдесят лет, я чувствую прикосновение ее мягких губ к моим и мурашки, побежавшие у меня по спине. Губы Эллы… Я долго рассматривал их, долго представлял — и наконец ощутил. Наш поцелуй — лихорадочный, гальванический, долгий, осознанный, нежный. Я чувствую даже привкус сигаретного дыма на своих губах.

— Спасибо, — пробормотал я в ответ.

— Теперь вам известно немного больше, чем раньше.

— Да.

— А остальное вы узнаете завтра.

— Если вы настаиваете.

— Настаиваю. Спокойной ночи, Джеймс.

— Спокойной ночи, Элла.

Она медленно поднялась и вышла из опустевшего бара. Осталось лишь несколько постоянных клиентов, дверь заперли, чтобы они могли продолжать свою попойку и никто им не помешал. Было уже далеко за полночь.

8

Следующий день выдался холодным. Ледяной ветер хлестал по улочкам города, прогоняя туристов, спешивших укрыться в кафе, что расположилось в здании старинной, еще тюдоровской постройки, с толстыми балками и низкими дверными проемами. Жители острова не обращали внимания на погоду, с раскрасневшимися щеками они упрямо шли вперед вопреки порывам ветра, срывавшего черепицу с крыш их домов и доносившего брызги морской воды до садов и лодок.

Замок возвышался над деревней, одинокий, отстраненный, с презрением глядя на очередную армию экскурсантов; те, взобравшись по крутому склону холма, у ворот платили служащим в форме за вход. Эти захватчики были вооружены не штыками, как в прежние времена, а современными туристическими справочниками. Их предводители не произносили перед ними храбрых речей, гарцуя на снежно-белых жеребцах, вместо этого они рассказывали о магазине сувениров, где продаются открытки по привлекательной цене, — слева за итальянским фонтаном.

Мы с Эллой тоже шли за экскурсоводами, я слушал главы из истории Сетона. Я узнал, что с начала тринадцатого века здесь существовал монастырь, в 1536 году мстительный король Генрих и его кардинал прогнали монахов — огромные покои стояли в запустении почти сотню лет. Еще нам рассказали о том, как в семнадцатом веке это место внезапно ожило: сначала здесь разместились казармы, потом склад амуниции и, наконец, тюрьма. А Элла поведала мне, что позже, в 1670 году, король не то в качестве извинения, не то в знак благодарности — кто знает? — пожаловал этот замок Аделаиде, графине Сетон, — «за оказанные услуги», как пояснила ее прапраправнучка с кривой улыбкой.

Слушая все это, я чувствовал, что замок наблюдает за мной. Казалось, всем своим видом он говорил: если уж пушечные ядра не причинили ему серьезного ущерба во время Гражданской войны, то на что мы можем надеяться? Со своими стенами, высеченными, из обветренного гранита и местами достигающими толщины четырех футов, он возвышался над нами с выражением зловещего и мрачного постоянства, которое обрел после того, как на протяжении восьми веков стоял там, открытый холодному ветру и холодному морю.

Проходя вместе с Эллой через ворота из кованого железа с изящными завитками — наследие Викторианской эпохи, — я понимал, что никакие архитектурные изменения, пусть даже весьма милые, не смогут изменить первозданной природы этого места. Сетон невозможно переделать, он не поддастся и не покорится руке даже самого умелого мастера. Можно провести горячую воду, электричество и отопление, обставить современной мебелью, но характер замка в результате не переменится: он навеки запечатлен в этом зубчатом камне, в массивных силуэтах башен, в недружелюбии своенравных стен.

Оказавшись внутри, мы шли через большие, мрачные комнаты, с крепкой, основательной мебелью, огражденной шелковыми лентами, и американский акцент Эллы навевал мне мысли о другой девушке-американке, которая давным-давно бродила по этим коридорам. Элла ухватила меня за руку и провела через роскошные библиотеку и гостиную, мимо пыльной парчи и китайских ширм королевской опочивальни, вверх по лестнице, по бесконечным коридорам. В конце концов мы очутились в Большом зале — великолепном, холодном помещении с очень высокими потолками, флагами и окнами со средниками. Стены его были увешаны охотничьими трофеями, добытыми при жизни королевы Виктории. А на дальней стене, между двумя огромными окнами, висел портрет.

— Вон он, — мягко проговорила Элла, кивком указывая на тяжелую золотую раму. — Вот зачем я вас так далеко увезла.

Большой зал Сетона — это длинная прямоугольная комната на втором этаже, когда-то служившая монастырской трапезной, вход расположен посредине ее западной стороны. В северной и южной стенах прорезано по паре огромных окон, почти достигающих пола. Одна из этих пар продолжается узким балконом с низкими перилами — с этой странной пристройки викторианских времен видно находящуюся внизу террасу. Из второй открывается вид на море, которое бьется о скалы в сотне футов внизу.

Это просторное впечатляющее помещение, не лишенное своеобразного очарования. В центре стоит великолепный елизаветинский стол, сколоченный из мачт кораблей, захваченных после победы над испанской Непобедимой армадой в качестве трофея. Другой мебели в зале нет — только оленьи головы на стенах и портрет Бланш.

Бабушка Эллы задумчиво смотрит с него сквозь Большой зал в окна на противоположной стене, на море, бушующее под ними. Портрет ее висит — то ли в память, то ли в качестве злой шутки, я не знаю — между окнами, выходящими на балкон. Именно с него она прыгнула вниз, сведения о ее смерти (без шокирующих деталей, конечно!) увековечены на бронзовой табличке с латинской надписью, вделанной в плиты под балконом. Экскурсоводы переводят надпись наизусть.

Я помню свое первое впечатление от портрета Бланш. Подняв глаза, я обнаружил перед собой пленительное лицо с чертами Эллы и Сары — не какой-нибудь одной из них, а сразу обеих. Я и сейчас словно бы вижу ее светлые волосы, роскошные, длинные, собранные в высокую прическу, маленький нос и изящные скулы. На ней голубое платье, в маленькой руке она держит закрытую книгу и с тоской глядит на море. Быть может, вспоминает о доме.

— Теперь видите? — спросила Элла тихонько.

И во мне зашевелилось некое понимание, хотя смутное и неполное. Я смотрел на женщину, стоявшую рядом со мной, живую, теплую женщину, державшую меня за руку, а потом снова смотрел на нее же — неподвижную, изображенную масляными красками на холсте, на картине в тяжелой раме. Попытался заговорить, но осекся.

— Объясните, — потребовал я, смущенный и взволнованный.

Элла повела меня прочь из комнаты, в длинную галерею, где хранится сетонский фарфор. Из нее открывались несколько коридоров, все они были закрыты для посещения, перегорожены красными шелковыми лентами. На стуле с высокой спинкой в дальнем конце галереи сидел сонный охранник. Элла быстро взглянула на него, чтобы убедиться, что он не видит нас, перелезла через первую ленту и знаком поманила за собой.

— Быстрее, — прошипела она.

Торопливо, почти бегом, я двинулся за Эллой по коридору, через дверь, по спиральной лестнице, оказавшейся за нею. Мы взбирались все выше и выше, и за каждым поворотом тьма рассеивалась благодаря свету, лившемуся из маленького арочного окошка, откуда было видно синее море, уходившее все ниже, по мере того как мы поднимались. Мы миновали одну, затем вторую дверь, прорубленные в камне, и остановились перед третьей.

— Надеюсь, она открыта, — сказала Элла, берясь за ручку из кованого железа. — Давайте, Джеймс, толкайте.

И я толкнул; незапертая дверь на ржавых петлях подалась. Мы оказались в маленькой комнате неправильной формы, устроенной между лестницей и башенной стеной. Было видно, что она не используется. Мебель покрывали пыльные простыни; Элла сняла одну — и под нею в углу оказался кукольный домик.

— Жутковато, вам не кажется? — прошептала она восхищенно, приподнимая еще одну простыню, скрывавшую изъеденный молью диван.

— Более чем…

— В детстве это была моя любимая комната. Отец иногда приводил меня сюда. Я самостоятельно обжила ее. Комнат в замке так много, что я никого не обделила. — Она выдавила улыбку, с тоской глядя на кукольный домик. — Его мне подарила мама. Знаете, вы единственный, кроме отца, кому я когда-либо показывала эту комнату.

— Благодарю вас.

— Интересно, почему ее оставили нетронутой?

— Полагаю, им и без того хватает места. Зачем утруждать себя уборкой?

— Вероятно, вы правы. Зачем утруждать себя? Здесь и так достаточно комнат, в которых нужно постоянно протирать пыль.

— Наверняка.

— Собственно говоря, что-то около трехсот.

Элла уселась на подоконник и указала мне на пыльный диван:

— Что вы думаете по поводу картины?

— В художественном смысле или… — я колебался, — или в контексте того, что вы сказали мне вчера вечером?

— Меня интересует и то и другое.

— Ну, сама картина прекрасна.

— Ее Сарджент написал.

Я кивнул:

— Сара мне говорила.

— Она вам говорила? Зачем, черт возьми, она вам об этом сообщила? — Глаза Эллы тут же яростно вспыхнули.

— Понятия не имею. Она упомянула об этом вскользь.

— О чем?

— Лишь о том, что Сарджент написал портрет вашей бабушки. Полагаю, вы показали мне его не только для того, чтобы я мог оценить его художественные достоинства?

— Нет.

— В таком случае…

Элла встала и направилась к другому окну с низким подоконником. Уселась теперь на него, задрав колени к подбородку, и начала свою речь.

Я и сейчас вижу, как она сидит там, на фоне синего моря, плещущегося далеко внизу, слышу ее тщательно подобранные слова, чувствую напряжение между нами — напряжение, возникшее из смелой откровенности и стараний достичь понимания.

— Я пыталась ответить самой себе на вопрос, из чего все это выросло, — заговорила Элла. — Понимаете?

Я кивнул.

— И мне кажется, ответ — в этой картине.

— В каком смысле?

— Во многих смыслах. — Она помолчала, размышляя. — Эта картина — о семье, — проговорила она, — о моей семье. Она о несчастье, о великолепии, о безумии и…

В нескольких словах Элла поведала историю жизни и смерти Бланш, которую я прежде слышал от Сары.

— Когда мне было девять лет, а Саре — десять, — продолжала она, — моя мама и отец и мать Сары погибли во время крушения поезда.

— Ужасно. Сочувствую. — Собственные слова показались мне не подходящими к ситуации, недостаточными.

— Да, это было ужасно.

Мы оба растерянно замолчали, неподвижно хохлясь на своих местах.

— И для Сары это тоже был кошмар, — решился я прервать молчание. — Потерять обоих родителей в возрасте… сколько, вы сказали, ей тогда было?

— Десять.

Я размышлял, и в моем сознании постепенно начала вырисовываться целостная картина.

— Это связано с Сарой, да?

— Да, Джеймс. Вся моя жизнь до сих пор была связана с Сарой.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Мне не следует так растекаться мыслью по древу. Сначала я говорила о бабушке, теперь повествую о нас с Сарой. Быть может, вам станет яснее, если я расскажу о поколении, которое прошло между нами.

— Хорошо.

— Так вот, у Бланш было четверо детей: старший, Сирил, который живет сейчас здесь, в замке, со своей женой, Александр, мой отец, Анна, сестра-близнец моего отца, и Синтия, мать Сары. Сирилу было десять, когда умерла его мать. Моему отцу и Анне — девять. Синтии — шесть. Можете представить себе, каково им пришлось.

Она выглянула в окно, бросила взгляд на море.

— Каждый отреагировал на случившееся по-своему, но их всех напугало это событие. Сирил нашел прибежище от своих страхов, усвоив эксцентрическую манеру поведения. Мой отец и Синтия, напротив, замкнулись в себе и перестали выказывать свои истинные чувства. А вот Анна… Анна во многом напоминала Бланш: необычайно привлекательная, но с неустойчивой психикой. Смерть матери сделала ее одержимой.

Элла вытащила из кармана портсигар, достала сигарету и закурила:

— Анна посвятила свою жизнь стараниям как можно больше походить на мать. Она свято чтила ее память, но было в этом служении что-то нездоровое, ненормальное. Она носила материнские платья. Укладывала волосы в материнскую прическу. И ненавидела отца так сильно, как только один человек может ненавидеть другого. — Элла взмахнула рукой. — Этот дом полон мрачных тайн.

Я сидел не шелохнувшись, ожидая продолжения истории.

— В конце концов Анна покончила с собой. Она выбросилась из окна — совсем как ее мать. Ее похоронили в Сетоне. Как раз когда родные возвращались домой после Анниных похорон, и произошло то роковое крушение поезда, в котором погибли моя мама и родители Сары.

— О боже!

— Мой отец потерял сестру-близнеца и жену с разницей в неделю. Вот почему он увез меня в Америку, как только закончилась война. Боюсь, в поезде я рассказывала свою историю несколько обрывочно — еще не была уверена, что все вам открою. Ну а теперь история сама вырывается наружу.

Элла взглянула на меня и улыбнулась:

— Как бы то ни было, папа это место ненавидит. Думаю, ему кажется, что Сетон каким-то образом виновен в трагедиях нашей семьи. Или с ним просто связано слишком много воспоминаний. Не знаю. Зато мне доподлинно известно, что папа боится, как бы я не последовала примеру Анны и его матери. Вот почему он увез меня в Америку. Сначала в Калифорнию, потом, после того как встретил Памелу, в Бостон. Уверяю вас, невозможно найти более далекого от Сетона места, чем Сан-Франциско. Он пытался забыть о том, что вообще когда-либо бывал в этом замке. И хотя ему довольно часто приходилось наведываться туда, он старался свести поездки к минимуму.

— Могу его понять, — согласился я.

— В самом деле? Я рада. Потому что тут-то начинается моя собственная история. Вы, вероятно, поняли, какое огромное влияние жизнь Бланш и в особенности ее страшная смерть оказали на мою семью. Все панически боялись безумия, душевного нездоровья, хотя никто и не высказывал этого вслух: Харкорты, как вы понимаете, не говорят о таких вещах. Им не давала покоя идея насильственной смерти. Слишком многие из них погибли при ужасных обстоятельствах: их мать, две сестры, моя мать, отец Сары. И мы с Сарой, единственные дети в семье, подрастая, ощущали на себе это давление. Мы знали, что семья беспокоится за нас, опасается за нас. И мы понимали почему. Мы знали, что наша бабушка и наша тетя покончили жизнь самоубийством. А с таким знанием ребенку жить непросто.

Элла потушила сигарету, обвела комнату рассеянным взглядом:

— Конечно, это могло сплотить нас; полагаю, так бы оно и произошло, если б мы с Сарой чаще виделись в то трудное время. И если б мы обе не выросли настолько похожими на свою бабушку — внешность служила постоянным напоминанием о том, чем может окончиться наша история. Сара ощущала это даже отчетливее, чем я. Она-то каждый день видела портрет Бланш.

— Вы хотите сказать, она здесь жила?

— Да. Дядя Сирил и тетя Элизабет взяли ее к себе после того, как погибли ее родители. Собственных детей у них не было.

— И Сара здесь выросла…

— Да.

— Бедняжка.

— Да. А я выросла в Америке, вдали от всего этого. Но, конечно, мне была прекрасно известна семейная история. Я приезжала в Сетон в гости, видела портрет Бланш, наблюдала за тем, как сама постепенно превращаюсь в изображенную на нем женщину.

— И?..

— И за Сарой я тоже наблюдала. А Сара наблюдала за мной.

— И вы видели друг в друге одного и того же человека.

— Именно.

— Кажется, я начинаю понимать.

— Мы чувствовали себя двумя половинами единого, так сказать, целого, однако от этого не становились ближе друг другу. Нет, о близости не было и речи. Думаю, каждая из нас испытывала потребность победить вторую, чтобы почувствовать себя полноценным человеком. Понимаете? Способны ли вы представить ощущение, что где-то далеко живет, думает, растет твой альтернативный вариант?! Если б наши встречи и в дальнейшем были бы редки, все бы, вероятно, обошлось. Но когда мне исполнилось восемнадцать, папа женился на Памеле, а та не стала бороться с искушением перебраться в Лондон, тем более что имя Харкорт открывало для нее все двери. И мы вернулись.

— И судьба снова свела вас с Сарой. Две половинки воссоединились.

— Иногда именно так я это и чувствовала. Но мы были такими разными половинками.

— У вас была разная жизнь.

— Конечно. Она жила здесь, на острове, проникаясь традициями и культом семьи.

— Ясно.

— Ничего вам не ясно. Вы понятия не имеете о том, как здесь воспитывают Харкортов. Это почти феодальное маленькое королевство, отрезанное от мира. Общество, основанное на обязательствах, на долге, на ритуалах и… на всем том, от чего я была свободна в Америке. Вдали от всего этого я могла быть самой собой. А Саре, выросшей в этих стенах, была уготована лишь одна судьба: роль будущей хозяйки замка, его хранительницы. Каковой она и стала.

Я кивнул. Элла снова закурила и продолжила:

— Однако трагедия заключается в том, что Сара никогда не получит Сетон. В случае если Сирил умрет бездетным — а похоже, что так оно и будет, — замок перейдет к моему отцу. А потом ко мне. Видите ли, его пожаловали женщине. И соответствующим парламентским актом было закреплено право женщин его наследовать. Разумеется, существует множество условий. Замок не может достаться католику, человеку, состоящему в разводе, или тому, кто был осужден законом. Полагаю, последний пункт добавили викторианцы. Это так типично для них. Я не католичка, не разведена и не являюсь преступницей, поэтому со временем замок наверняка станет моим.

— Что объясняет Сарину…

— Ненависть. Она меня ненавидит.

— Понятно.

— Ситуация усугубляется тем, что она любит это место и понимает его, как я никогда не умела и не хотела. Я навсегда останусь здесь всего лишь туристом. Со своим акцентом, со своими взглядами — ну как я могу стать тут своей?

— Спасибо, Элла, вы многое прояснили. — Я задумался, пытаясь выстроить в голове четкую картину происходящего. — Но что вы имели в виду вчера, когда сказали, что не можете изменить свое поведение? Вы сравнили это с дурной привычкой, да?

Она кивнула.

— Что вы имели в виду?

— Я говорила о себе и о Саре, Джеймс. Трудно даже предположить, до какой степени жизнь каждой из нас продиктована тем, что происходит с другой. Я знаю, что однажды Сетон станет моим. И знаю, что я его недостойна. Вы представляете себе, каково это?

Видя, что я собираюсь ответить, Элла сделала жест, прося ее не перебивать. Она открыла окно у себя за спиной, впустила в комнату струю холодного, пронизывающего ветра.

— Ничего вы не можете себе представить, и я этому рада. Моя семья прожила здесь более трехсот лет. Вы способны вообразить, с какой ответственностью это сопряжено?

Я покачал головой.

— А знать, что ты этого не стоишь, а кто-то другой стоит, что ты не имеешь необходимой подготовки, а кто-то имеет? Иногда мне кажется, что для нас с Сарой было бы гораздо лучше просто поменяться местами. Если б только я могла избавиться от своего акцента, а она — приобрести его, если б она получила мое имя, а я — ее. Тогда я имела бы возможность думать то, что хочу, заниматься в жизни тем, что мне нравится, и добиться свободы, которой я так страстно желаю и которой обладает Сара. А Сара исполнила бы свою судьбу.

Элла рассеянно провела рукой по волосам:

— Но кто-то поменял наши роли. Судьба подшутила над нами. Сара никогда не получит того, что имею я. А мне выпало изо всех сил бороться, стремясь приобрести то, чем обладает она. Ее суровую уравновешенность, уверенность в постоянстве мира и своего места в нем. Все эти качества чужды моей натуре, но я так страстно желаю их приобрести. Я хочу доказать ей, что заслуживаю этот обожаемый ею чертов Сетон, что смогу позаботиться о нем. Видит бог, я желаю с честью выполнить свой долг. — Элла подняла на меня полные отчаяния глаза. — Разве вы не понимаете?

— Понимаю, Элла, — промолвил я. — Отлично понимаю.

— Тогда скажите мне, почему я хотела выйти замуж за Чарли, — резко потребовала она.

— Вы обручились с ним, — проговорил я медленно, тщательно обдумывая свою речь, осторожно подбирая слова, — потому что Чарльз Стэнхоуп — именно тот человек, за которого могла бы выйти Сара. Итон, Оксфорд, а еще он весьма мил, но не слишком умен. Он был бы отличной парой для графини Сетон. Полагаю, вместе с замком вы унаследуете и титул?

Элла кивнула.

— Но в итоге вы все-таки не выйдете за него. У вас слишком сильное «я», чтобы следовать чужим путем.

— Надеюсь, Джеймс.

Я встал с дивана и пошел через всю комнату, намереваясь поцеловать ее. Она выставила вперед руку, останавливая меня:

— Нет. Сначала вам предстоит узнать еще кое-что.

— Что именно? — осведомился я.

— Чарли Стэнхоуп — не просто человек, за которого Сара могла бы выйти замуж. Она бы и вышла за него, если б я не… — Голос Эллы дрогнул.

Я отпрянул:

— Если б вы не?..

— Сара влюблена в него, Джеймс. По уши влюблена, с той страстностью, с какой обычно влюбляются люди холодные, если с ними это вообще происходит. Я увела Чарли у Сары только потому, что она его столь сильно желала. Холодно, тщательно все продумав, я приступила к осуществлению этой задачи — отбить его у нее, и у меня получилось.

Она искоса взглянула на меня:

— Вот видите, как это страшно? Я готова была сделать что угодно, пожертвовать чем угодно: своим будущим, будущим Чарли, только для того, чтобы сделать больно Саре, чтобы показать ей: все ее воспитание и идеальная родословная ничего не значат! — Последнюю фразу Элла почти выкрикнула. — Поверить не могу, что я так поступила.

Я понял: словами тут не поможешь. Шагнул к холодному подоконнику, на котором она сидела, и обнял ее дрожащие плечи.

— Успокойтесь, — произнес я мягко. — Еще не поздно. Вы же все понимаете, вы знаете, что поступили неправильно.

Тогда я искренне считал, что понимание равнозначно отпущению грехов, и бездумно упустил из виду необходимость возмещения ущерба: лишь после него прощение становится благодатным, хотя оно возможно и без него.

Сейчас я, вероятно, не позволил бы себе подобного легкомыслия. Совершая ошибку, мы расплачиваемся за нее множеством способов. Иногда осознание и признание помогают нам получить прощение, но без искупления оно недорого стоит.

Элле повезло, хотя она и не воспользовалась своей удачей. Она могла бы искупить свой грех и попросить у Сары прощения. Могла бы признаться и, быть может, обрела бы мир. Сейчас, спустя шестьдесят лет, я завидую этой ее свободе.

А мне в этом мире уже не у кого просить прощения. Поэтому никто не даст мне отпущения грехов. Моя вина останется со мной навсегда, и с этим фактом я должен смириться. Эрик — единственный, кто мог бы меня простить, но он мертв.

Обнимая Эллу, сидевшую на холодном подоконнике, скользя взглядом по глади моря и чувствуя, как шея моя становится мокрой от ее слез, я думал о том, что сумею спасти ее, что нужно лишь одно — мое душевное участие, мое понимание. Но я не предложил пойти к Саре. Не хотел, чтобы она исповедовалась перед кем-либо, кроме меня. Я уже ревниво относился к ее доверию и откровенности. Поэтому я просто обнимал Эллу, а она плакала, а потом спросила:

— Вы ненавидите меня?

И я ответил:

— Нет, — и стал шептать ей слова любви, прощения и надежды, хотя сам имел право обещать лишь первую из этих благодатей.

Моя речь возымела свое действие. Элла постепенно успокоилась, поверив мне, и в этом заключалась ее самая большая ошибка. Она не знала, быть может, не хотела знать — а я, хоть и подозревал, не открыл ей этой истины, — что единственный человек, в чьей власти даровать ей прощение, — это Сара.

Элла была женщиной гордой, а гордость пагубна для человека. Но, как выяснилось позже, в конечном счете не гордость сгубила Эллу. Недостаток доверия к миру, ставший следствием предательства по отношению к самой себе, — вот что привело к катастрофе. Тот, кто много отдает, ждет, что ему многое воздастся; тот, кто отнимает, ждет, что у него тоже отнимут.

Успокаивая Эллу, я под ограждающей лаской слов утешения скрыл от нее опасность, которую заключали в себе ее поступки. И этим оказал дурную услугу. Лучше б я заставил ее ближайшим поездом вернуться в Лондон и признаться во всем Саре и Чарльзу Стэнхоупу — а в тот краткий миг она выполнила бы все, что я бы ей предложил. Мучительная сцена с горькими слезами была неизбежна, но за ней непременно последовали бы разрядка и облегчение. Раны в душах обеих сестер вскрылись бы и со временем, несомненно, очистились бы от гноя.

Мои утешения помогли Элле успокоить, смягчить чувство вины, а потому несправедливость, совершенная в отношении Сары, осталась невозмещенной и рана продолжала гноиться.

Я гладил ее волосы, целовал нежную стройную шею и думал лишь о том, как остановить слезы и исцелить боль. Я не знал, что слезы бывают очищающими, был слишком молод и неуверен в себе, чтобы не успокаивать Эллу, а направить на верный путь.

Мое утешение сделало ее признание, а следовательно, и прощение сначала необязательным, а затем и вовсе невозможным. Но откуда мне было знать, что, поступив иначе, я мог спасти нас всех?

9

Вскоре после моего возвращения из Корнуолла — буквально через день или два — зазвонил телефон, и, сняв трубку, я услышал голос Камиллы Бодмен — с придыханиями и долгими гласными.

— Дорого-о-ой, где ты был? — проворковала она.

Между нами существовал негласный договор: по истечении периода, на протяжении которого мы не общались, винить за молчание полагалось меня. Прошло десять дней с тех пор, как я сопровождал Камиллу на прием к Харкортам, после с почтительной улыбкой оставил у дверей ее дома и мы пообещали друг другу «не пропадать».

— Сидел дома, Камилла, — солгал я. — Просто был очень занят.

— Снова музицировал?

Камилла разделяла художественный труд на три широкие категории: музицирование, рисование и литераторство.

— Да. Мне нужно практиковаться. Скоро начинаются занятия в Гилдхолле.

— Я знаю, дорогой.

— Чем могу быть полезен?

— Ты не просто можешь быть полезен. Мне только что пришла в голову просто фантастическая идея.

— Да-а? — Я с осторожностью относился к фантастическим идеям Камиллы.

— Понять не могу, почему не подумала об этом раньше.

— Да-а?

— Ты просто обязан познакомиться с одним человеком. Вы друг другу несказанно понравитесь.

В своих общественных начинаниях Камилла действовала искренне, от чистого сердца, хотя не всегда из чистого альтруизма.

— С кем? — спросил я, заинтересовавшись. Ее энтузиазм был заразителен.

— С моей мамой, — ответила она просто.

Так я попал на свой первый «утренник» у Бодменов.

Оказалось, что дом на Кэдоген-сквер не так уж сильно пострадал в ходе празднования дня рождения Камиллы. Если кто-то и ронял на пол сигареты или проливал коктейли с шампанским, результаты этих бедствий были искусно замаскированы или вовсе удалены. Впечатление, будто дом пережил опустошительный набег неприятеля, рассеялось.

Я в полной мере ощутил это на следующий день. Меня впустила горничная, улыбнулась и исчезла, как только дверь за мной закрылась. Мебель и украшения вернулись в зал и гостиную — оба помещения теперь представляли собой беспорядочное нагромождение предметов Викторианской эпохи. Сквозь все эти безделушки в проем открытой двери, ведущей в комнату, во время вечеринки служившую танцевальным залом, я увидел группу из шести или семи мужчин и женщин, сидевших на неудобных стульях полукругом вокруг хозяйки. Реджина Бодмен — в полном соответствии со своим именем — выглядела по-королевски величаво и моложаво. Она говорила вежливо, но властно, как подобает даме, занимающей высокое положение в обществе.

— Считаю, что слово «салон» в английском языке совершенно неуместно, — говорила она, когда я вошел.

Я молча ждал, пока хозяйка меня не заметит, но она не спешила сделать это, и тогда я кашлянул. Она обернулась — медленно, осторожно, словно боялась испортить прическу.

— Вероятно, вы — мистер Фаррел, — произнесла она ласково, протянула правую руку, я пожал ее, и миссис Бодмен указала мне на стул слева от нее. — Моя дочь очень высоко отзывалась о ваших талантах.

— Спасибо, — поблагодарил я и занял свое место в кругу беседующих.

Хотя разговор, который мы вели в то утро, был блестящим и искрометным, тема его стерлась из моей памяти. И лица людей, проявлявших в нем столь дивное красноречие, я тоже вспомнить не могу. Напрягаю разум, пытаясь представить себе Эрика, — и не получается. Однако сцена в целом сохранилась в моей душе весьма живо.

Я вижу перед собой Реджину Бодмен, покровительницу бедных художников и прочих безнадежных страдальцев, беседующую с группой преданных просителей. С них можно было написать аллегорическую картину и повесить ее на одной из стен громоздкого викторианского особняка: «Блеск царствующей благотворительности». Впрочем, самой Реджине не был свойствен викторианский стиль, характеризовавший ее мебель; с нами, как и с другими ее подопечными, она обращалась весьма современно и мыслила рационально, хорошо сознавая перспективы каждого. Она занималась организацией общественных благотворительных мероприятий, но находила также время и желание покровительствовать талантам.

В то утро миссис Бодмен взяла меня под свое крыло, угостив милостивой улыбкой и чашкой кофе. И то и другое я принял с радостью, а потом с готовностью присоединился к беседе, поскольку сообразил, какую выгоду могу получить от этого знакомства: Реджина, в отличие от своей дочери, испытывала глубокое уважение к культуре и, хотя сама и не была выдающимся мыслителем, любила таковым казаться. Поэтому она охотно слушала людей думающих и покровительствовала тем, кто облекал свои мысли в слова, принося ей тем самым практическую пользу.

В широкой благотворительности миссис Бодмен существовала конкретная система взаимных компенсаций, о чем я догадался, увы, только начав раскланиваться. Реджина относилась к числу немногих мудрых людей, понимавших, что безвозмездная щедрость подавляет и лишает воли того, на кого она направлена, и к тому времени, когда мы стояли в холле, прощаясь с хозяйкой, она взяла с каждого обещание, что он посодействует делу, не имеющему ничего общего с его профессиональными успехами. Это соглашение ничем не закрепили, просто оно существовало. Реджина просила — и вы говорили «да».

Ей требовалась поддержка не деньгами, а мастерством и временем. В то утро, прощаясь с нами, она хлопотала о восстановлении разрушавшихся церковных зданий. Такие жемчужины, как собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство, не интересовали Реджину Бодмен, общенациональные памятники не вдохновляли ее на подвиги в области сбора денег на благотворительность. Нет, ее привлекали маленькие церкви, обрушение которых — та цена, что платит наш светский век за свое пренебрежение религией.

Она занималась организацией благотворительного концерта в церкви Святого Петра на Итон-сквер. Успех ее предприятия зависел от этого концерта, а кто-то из участников подвел ее.

— У меня были запланированы три сонаты Бетховена… — Лицо и голос Реджины выражали страдание. — А солист, на которого я рассчитывала, уехал в Берлин играть на приеме для того маленького человека со смешными усами. Для герра Гитлера. Ему, конечно, это пойдет на пользу, и я за него, конечно, крайне рада, но время он, честно говоря, выбрал крайне неудачно.

Так случилось, что упомянутые сонаты Бетховена входили в мою обязательную программу в Гилдхолле и я вот уже несколько месяцев над ними работал. Я вдруг догадался, что миссис Бодмен, очевидно, знала об этом от дочери и что на Кэдоген-сквер меня привели не только удача и благосклонность Камиллы.

Но Реджина в совершенстве владела искусством, которое ее дочь еще только старалась освоить. Она умела так преподнести свои желания, что они полностью совпадали с интересами человека, чью поддержку она хотела получить. А уж как она умела убеждать! Мило болтая со мной у порога, она махала на прощание рукой другим гостям, удалявшимся через площадь, и вдруг, походив вокруг да около, прямо предложила мне участвовать в концерте и подсунула приманку. Стимул действительно оказался весьма сильным. Майкл Фуллертон, обозреватель «Таймс», собирался писать о концерте в церкви Святого Петра.

— Он думает, ему предстоит услышать Генриха фон Хаммерсмарка, — сообщила Реджина беспечно.

Насколько я понял, фон Хаммерсмарк и был тем самым недавно обретенным протеже, который пообещал ей выступить, а потом упорхнул в Берлин.

— Майкл намерен написать статью о восходящем таланте. Не вижу никаких причин, почему этим восходящим талантом не можете оказаться вы вместо Генриха, который уже, кажется, вполне замечательно взлетел и без помощи Майкла. — Она милостиво улыбнулась мне. — Разумеется, нам не следует никому ничего рассказывать об изменениях в программе, — добавила она лукаво, — вплоть до самого последнего момента. Вы ведь знаете, какие они, эти критики.

Я кивнул, хотя не имел о критиках ни малейшего понятия.

В ее улыбке сияло ободрение.

— Если вам нужен шанс, чтобы показать, как вы играете, то вот он.

У меня нашлось всего одно замечание:

— Вы уверены, что не хотите услышать, как я играю, прежде чем отдадите в мои руки успех всего концерта?

— Дорогой мой, — сказала она, смеясь, — ну что я понимаю в музыке? Если вы достаточно хороши для Гилдхолла, значит и для меня хороши.

— В таком случае, — ответил я, — я ваш.

— Но это же просто чудесно. Большое вам спасибо.

— А когда он состоится?

— Концерт?

Я кивнул.

— В следующую пятницу.

Мы пожали друг другу руки.

Когда я спускался по лестнице, она окликнула меня своим высоким звонким голосом:

— Простите, Джеймс!

Мы уже называли друг друга по имени: быстрое сближение было ключом к методике Реджины.

— Я не сказала вам, кто будет аккомпанировать. — Она улыбнулась. — Как это глупо. Его зовут Эрик де Вожирар, это просто замечательный молодой человек. Настоящий француз. Настоящий артист. Кстати, он был сегодня тут, на моем «утреннике». — Она извлекла из объемистой сумки ручку и блокнот. — Вот номер его телефона. Я дам ему ваш, чтобы вы могли связаться друг с другом на неделе и порепетировать.

— Спасибо, — сказал я, убирая листок в карман.

— Это вам спасибо, — возразила она, крепко целуя меня в обе щеки.

И, помахав рукой, она вернулась в дом, энергично закрыв за собой блестящую дверь.

10

В комнате холодно, огонь в камине постепенно угасает, а от обогревателей толку нет. Это место неподвластно отоплению. Я намерен оставаться здесь до тех пор, пока не приведу события своей жизни в некое подобие порядка, в котором сумею разобраться. Мне нужно не только расплести пряди прожитого, но еще и осознать их и снова вплести обратно. Это трудоемкий процесс, но дело того стоит, хотя меня постоянно сбивает с толку жалкое качество имеющихся в моем распоряжении инструментов. Если человек на протяжении шестидесяти лет старается все забыть, ему в конце концов это удается.

Мне было трудно научиться не говорить о важном, но я успешно прошел это испытание. Да так успешно, что теперь, когда я пытаюсь воскресить события в памяти, она отказывает мне. Самое досадное в воспоминаниях, даже если удается привести в движение шестеренки, — их обрывочность. Какие-то эпизоды, подчас несущественные, сохранились в моем сознании во всей полноте, другие выпали напрочь.

Образ Эллы ярко светится в моей душе. Вспоминать ее нетрудно. Сара прожила со мной почти шестьдесят лет, ее я забыть не мог. А вот Эрик пропал куда-то. Моя вина затуманивает его фигуру. Перед ним я должен был бы каяться в грехах, если б только мог. Но он мертв, а я едва помню, как он выглядит. Вот что мерзко.

Вероятно, я встречался с ним на неделе, последовавшей за первым «утренником» у Бодменов, потому что ему предстояло стать моим аккомпаниатором на концерте в церкви Святого Петра. Помню, как одним ослепительно солнечным августовским днем я шел по Слоан-стрит, насвистывая, и бумажка с его телефонным номером лежала у меня в кармане. Должно быть, я ему позвонил и наши совместные репетиции прошли удачно, потому что в итоге концерт имел успех. Будучи первым полупрофессиональным выступлением в моей карьере, он навсегда сохранит особое место у меня в душе.

С тех пор я играл на многих концертах, в залах, значительно превосходивших размерами сырое помещение церкви, в которой я выступал в тот вечер, играл перед зрителями, принимавшими меня с гораздо большим откликом, чем те, что собрались в тот, первый раз. Но с расстояния шестидесяти прожитых лет, находясь в конце своей довольно успешной карьеры, привычный к нервной дрожи и трепету при звуках аплодисментов, я думаю о том концерте с ностальгией.

Я вижу перед собой мрачные колонны церкви, чувствую ее холодный, сырой воздух. Слышу тишину ожидания, наступившую после того, как я занял свое место у фортепьяно, на импровизированной сцене в церковном нефе. И вот теперь, вспоминая, как я обернулся, подавая Эрику сигнал к началу, я наконец вижу его перед собой. В этом образе я узнаю его лишь смутно — быть может, потому, что плохо его знал, — но зато картинка очень четкая. Величавая фигура во фраке и при белом галстуке, обычно непослушные волосы усмирены ради торжественного случая.

Эрик был высокий, более плотного телосложения, чем я, с сильной шеей, довольно смуглой кожей — в нем текла и испанская кровь — и темными глазами. Именно глаза (да еще руки) отличали его от поколения благородных земледельцев, на протяжении долгих веков трудившихся в Вожираре. Большие и темные, почти черные глаза его, казалось, танцевали. В них сияла радость.

Помню аплодисменты в тот вечер. Помню лицо Эллы, светившееся от удовольствия, — она сидела в первом ряду, рядом с отцом и мачехой. Помню, как я кланялся публике и приглашал Эрика тоже выйти на поклон, и помню…

Но что проку от всех этих воспоминаний? Если я воскрешу в своем сознании тот концерт, это не поможет мне понять события, которые я хочу объяснить. Моя карьера для меня не тайна. И сколько бы я ни искал, в тот счастливый вечер я не смогу найти никаких предвестий того, что спустя три — или четыре? — месяца Эрик будет мертв.

Нет, никакого знака. А пока я пытаюсь обнаружить его, память взамен подсовывает сцену моего первого интервью с Майклом Фуллертоном. И вместо лица Эрика я вижу перед собой лицо журналиста, ничего сейчас для меня не значащее, и его объемный живот, чувствую исходящий от него запах виски. Реджина Бодмен откровенно и подробно рассказала мне о нем, когда давала наставления перед выступлением.

— Майкл Фуллертон, — сообщила она накануне концерта, — старый мужеложец. Он исключительно мил, — поторопилась она заверить (Реджина Бодмен ничего, совершенно ничего не имела против гомосексуалистов), — но тот факт, что вы привлекательный молодой человек, отнюдь вам не повредит. Старайтесь выглядеть элегантно и не противьтесь, если он решит с вами пофлиртовать. Все, что от вас требуется, — это любезно улыбаться и сыграть с душой и вдохновением. И чего он только для вас не сделает! Он влиятельный человек, со многими знаком. Со множеством нужных людей. Конечно, такого человека полезно заполучить в союзники. Так что попытайтесь. Постарайтесь как следует.

Я последовал ее совету. Когда Майкл сказал, что меня нужно сфотографировать для статьи, которую он напишет, я улыбнулся; когда он похвалил мое владение инструментом («Очень мужественно, мистер Фаррел, но в то же время так чувственно, так эротично»), я улыбнулся; когда он пригласил меня на чай в «Ритц», чтобы побеседовать более подробно, я улыбнулся и согласился. Когда он ушел, я слово в слово пересказал Реджине наш разговор.

— Но, Джеймс, это же просто чудесно! — воскликнула она. — Это же настоящее интервью, а не просто два-три вопроса, какие он задает музыкантам после каждого концерта. Он явно к вам расположен, мой мальчик. Моя помощь вам больше не потребуется. Когда Майкл Фуллертон приходит к выводу, что исполнитель хорош, события начинают развиваться своим естественным ходом. Он сказал мне, — вдруг призналась она, — что нисколько не огорчен сменой солиста. И что у вас неотшлифованный талант. Именно так он и выразился.

В общем, радостная Реджина Бодмен поехала домой, а я, тоже несказанно радуясь, смог отправиться на тайное свидание, которое мы с Эллой накануне днем назначили друг другу в парке на Итон-сквер.

Я не помню, как, покидая церковь, попрощался с Эриком или поблагодарил его, хотя, вероятно, сделал и то и другое. Зато чаепитие с Майклом Фуллертоном ясно стоит у меня перед глазами: я пил чай и ел клубнику, беседуя с ним о музыке, о страсти и о сомнениях юности. Потом появился фотограф из «Таймс» и сделал несколько моих снимков под дуновение легкого ветра в Грин-парке. Вот как это было.

Результаты появились через неделю, и первым их увидел не я, а Камилла Бодмен, которая лично явилась ко мне, чтобы показать их: в один прекрасный день в половине девятого утра я обнаружил ее у себя на пороге.

Она стояла, размахивая газетой:

— Здравствуй, дорогой! Ты чудный мальчик!

— Доброе утро, Камилла, — сказал я, не понимая, что она забыла у моей двери, а потом заметил газету. — Дай мне! — воскликнул я и сразу же проснулся.

— О, о, о! А волшебное слово?

— Не вредничай. Дай сюда! — Утренняя раздражительность в сочетании с волнением делали меня нетерпеливым.

— Я вообще ничего тебе не покажу, если ты будешь продолжать вести себя так грубо. Думаю, ты хотя бы можешь вежливо меня попросить и угостить чашечкой чая. Между прочим, я пол-Лондона прошла, чтобы тебе ее принести.

Это было не совсем так, но географические подробности никогда не смущали Камиллу.

— Ну хорошо, — сказала она, сдаваясь и надув при этом губы, поскольку я продолжал бесстрастно стоять в дверях. И протянула мне газету. А увидев мое довольное лицо, обняла так искренне, что я вспомнил, за что люблю ее, и сообщила мне, что я великолепен.

Именно так, конечно, я себя и чувствовал. Посвященная мне статья Майкла Фуллертона, озаглавленная «На небосвод восходит новая звезда», знаменовала собой конец войне, которую я вел с родителями за свое будущее, и победа оказалась на моей стороне.

Наша битва длилась вот уже два года, а за два месяца, прошедшие со дня окончания Оксфорда, стала жестокой и беспощадной. Сначала я объяснял, обхаживал их и так и сяк, а потом, признаюсь, перешел к оскорблениям. Родители отвечали — сначала спокойно, потом ледяным тоном, — что я импульсивный, безалаберный мальчишка, который сам не знает, что ему надо.

Я побежал в комнату для завтрака — Камилла следовала за мной по пятам, — и показал им эту статью, улюлюкая от радости, как школьник. Газета до сих пор у меня, я хранил ее все эти годы.

«Этот пылкий молодой человек, — писал Майкл Фуллертон, — наверняка покорит Лондон и весь мир. Временами сдержанная, временами страстная, часто вдохновенная, его игра удивительна для столь юного возраста».

Мама, надо отдать ей должное, заплакала. Отец пожал мне руку. Война окончилась.

Но больше всех прочих я хотел видеть Эллу и именно ее похвалу жаждал услышать сильнее, чем чью-либо еще. Я чувствовал себя охотничьей собакой, караулящей фазана. Позвонив на Честер-сквер, я попросил ее встретиться со мной через полчаса на лестнице Национальной галереи.

— Вышла статья, да? Он ее написал, так?

Я молчал.

— Я прямо сейчас побегу купить «Таймс». О боже, это же чудесно! Что он написал? Как получилась фотография?

Но я до последнего хранил атмосферу загадочности и произнес только:

— Жду тебя через полчаса.

— Конечно, любовь моя. Через полчаса.

Слыша голос Эллы, я забывал обо всех тревогах касательно нашего будущего. Она по-прежнему была несвободна. Возвращаясь на поезде из Корнуолла, мы на протяжении шести часов обсуждали сложившееся положение, а расстались, как было решено заранее, со сдержанной вежливостью, почти как чужие люди — нас не должны были видеть вместе. Элла просила не торопить события.

— Так будет лучше, — сказала она. — Мне надо все распутать постепенно. Я должна подумать не только о себе, но и о многих других: о Чарли, о Саре, о своих родителях, о семье. Пока никто не должен заподозрить о наших отношениях.

И я с ней согласился.

Несколько недель, на протяжении которых продолжались наши незаконные встречи, я считаю счастливейшим временем своей жизни. Мы с Эллой похищали друг у друга поцелуи в картинных галереях, души наши сливались воедино на парковых скамейках. Мы прикасались друг к другу в настороженной темноте кинотеатров. Мы наслаждались затишьем перед бурей, и то, с каким трудом нам удавалось видеться, лишь добавляло нашим встречам сладости.

Для нас с Эллой, как и для всех тех, кто проживает первую волну незаконной любви, волшебство заключалось в настоящем. У этой любви не было будущего — в ее начальном, первозданном виде; тем не менее она связала нас друг с другом так крепко, что я до сих пор ощущаю ее в своей душе. В те недели я по-настоящему начал жить — как никогда прежде и как никогда потом. Я не был рыбой в стае, а если и был, то эту стаю мы с Эллой создали только для себя и плыли по океану вдвоем.

То было время всяческих свершений, наша любовь вдохновляла нас, именно те дни стали периодом истинного расцвета моей музыки.

Помню, как Элла проводила в моей крошечной комнатке в мансарде долгие часы, слушая мою игру. Она всегда сидела на полу, в одном и том же полусогнутом положении, на подушке, брошенной в углу, где скат крыши подступал почти к самому полу: изящно переплетенные ноги, одна рука убирает золотистую прядь волос, падающую на глаза. Помню, она пыталась сидеть совершенно неподвижно, считая, что я играю лучше, когда едва сознаю ее присутствие. На деле все обстояло совершенно наоборот: ее тихая радость, ощущавшаяся тем сильнее, чем неподвижнее она сидела, сначала успокаивала меня, а затем придавала сил пойти на риск заплыть дальше тех технических отмелей, на которых иначе я мог бы основательно застрять.

Элла просиживала у меня почти без движения по два-три часа кряду. Она была со мной, пока я упражнялся и играл гаммы, бесконечно отрабатывал одни и те же фразы; потом она открывала грязные окна, впускала в комнату свежий летний ветерок и, улыбаясь, смеясь, говорила мне, что я играю чудесно и делаю ее счастливой, — я даже и мечтать о таком не мог.

Мы вместе пили чай или, может быть, вино, а тонущее за горизонтом солнце наполняло комнату пыльным теплом. Отставив чашку, Элла закуривала, занимала прежнее положение в углу и слушала меня, закрыв глаза, а я играл для нее те мелодии, с которыми я рос, сонаты Бетховена, приготовленные для Гилдхолла, фрагменты скрипичных партий из оркестровых произведений, которые она любила.

Она обладала разносторонним вкусом, но были у нее и любимые произведения, и я много часов провел, играя их для нее, любуясь румянцем на ее щеках, когда она рассеянно склоняла голову на обнаженное колено. Помню, она часто просила исполнить Четвертую сонату Баха для клавесина и скрипки, а еще вальс из первого акта «Лебединого озера». И именно по предложению Эллы и при ее поддержке я начал разучивать Скрипичный концерт ми минор Мендельсона, хотя в ту пору понятия не имел, что он сыграет решающую роль в становлении моей карьеры.

Элла слушала меня с восторгом, помогавшим мне постичь радости публичного исполнения. Благодаря ей моя природная застенчивость преобразовалась в некую внешнюю изысканность и утонченность; она научила меня соответствовать высоким требованиям избранного мною искусства, не бояться трудностей и радоваться великой силе, которую оно мне дает, — трогать души людей.

Всякие отношения со временем развиваются: характер удовольствия, доставляемого ими, меняется, противоречия углубляются. Та первая, порывистая радость, чистая, какой только может быть человеческое чувство, не повторяется. Она развивается, растет, становится, я бы сказал, более приземленной. И при этом теряет часть своей наркотической силы, потому что магия постепенно тает в суровой реальности жизни, и любящие не в силах этого изменить.

В те блаженные недели мы с Эллой словно находились под действием наркотика, и по многим причинам это опьянение не смогло пройти само собой, прежде чем мы столкнулись с последствиями. Мы не сумели заложить прочных основ, наша любовь не получила шанса перерасти во что-то иное, как у других. Радости позднего, более спокойного этапа оказались для нас под запретом, мы так и не успели их вкусить.

Элла разрушила мои представления о жизни, мои принципы, а я проделал то же самое с ее мировоззрением. Мы вместе взорвали историю и с восторгом наблюдали, как целые вселенные событий и возможностей открывались на ее месте и ширились благодаря безудержной энергии любовного синтеза. Ночи, проведенные вместе, — воровские, тайные и столь немногочисленные — казались нам вечностью. Дни наши заполняли споры, освоение мира, музыка, смех и… Но почему я пытаюсь снова пережить их?

Тени сгущались над нами уже тогда, как и над Европой, и над всем миром: наслаждаясь силой, которую давал наш союз, мы теряли над нею контроль. Мы с Эллой, переживавшие первую влюбленность, не были готовы к мощи этого бурного чувства. Мы были всего лишь детьми и вели себя с беспечностью детей. Но при этом сражались взрослым оружием, а не игрушечным, сминая миры на своем пути с самоуверенностью богов. Традиции, ответственность, социальные нормы — все это рушилось под натиском нашей страсти. Мы предполагали переделать общество в соответствии со своими представлениями о нем. Но, поступая так, мы забыли о своем месте в нем и в мировом порядке. Люди не боги, им не следует играть с божественным огнем. Мы с Эллой совершили грех, о роковой сущности которого нас предупреждали еще древние греки. В своей спеси мы забыли самих себя. А еще мы забыли, что разрушение должно сопровождаться созиданием, что человеческое сердце хрупко, что прикасаться к нему можно только с любовью, иначе свершится несчастье.

11

Мой концерт в церкви Святого Петра не был последним, который я сыграл под эгидой одной из благотворительных организаций Реджины Бодмен, и Эрик в дальнейшем еще не раз становился моим аккомпаниатором. Собственно, это все, что сохранила о нем память.

Мне известно, что мы оба регулярно посещали «утренники» миссис Бодмен, но об этом он сам мне позже рассказывал, а я как-то не выделял его на фоне других гостей, сидевших в библиотеке дома на Кэдоген-сквер и соревновавшихся друг с другом в эрудиции.

Сейчас я силюсь вспомнить хоть что-нибудь из сказанного Эриком. И ничего не приходит в голову. Судя по всему, мы приятельствовали, коль скоро я нисколько не удивился, получив от него приглашение на чай.

После успешного выступления в церкви Святого Петра мы играли вместе еще на двух концертах, и Майкл Фуллертон написал о нас еще одну хвалебную статью в «Таймс». Помню, как читал записку от Эрика, написанную на узком листе голубой бумаги, сидя у себя дома и поджидая Эллу, и помню, что его приглашение было мне приятно. Конечно же, оно меня не удивило и не заинтриговало.

Короче говоря, я почти забыл о начале нашей дружбы с Эриком. С высоты прожитых лет мне кажется, что мы с ним были фактически чужими друг другу до того самого момента, когда в голову ему пришла великая Идея. Хотя, разумеется, в действительности он тогда уже был моим другом и, в свою очередь, добрым другом считал меня.

Хотел бы я воскресить подробности наших первых бесед, наши постепенные шаги к сближению, но пыль времен толстым слоем покрыла воспоминания о нем и затуманила их. Я не сумею вернуть их, и это меня огорчает.

Однако я могу восстановить в воображении маленькую квартирку, где он в то время жил, с мрачным видом на электростанцию Баттерси. Ясно вижу перед собой узкий коридор и убогую кухню, крошечную гостиную и ванную размером с чулан для швабр. Спальню не представляю: вероятно, я там и не был никогда, а остальное проявляется перед моим внутренним взором все яснее.

У Эрика существовала теория насчет домов. Он утверждал, и порой всерьез, что их, как детей, нужно учить преодолевать свои недостатки. В его квартире таким недостатком был размер. В любой из комнат двое взрослых людей, вытянув в стороны руки, одной из них могли коснуться кончиками пальцев друг друга, а второй — противоположных стен. Эрик справился с этим недостатком, проигнорировав его и забив комнаты под завязку огромной, несоразмерной мебелью.

— Обращайся с домом так, словно он может вырасти, — сказал он, — и не исключено, что это однажды случится.

Так что маленькая темная квартирка, где ему, стесненному в средствах начинающему музыканту, приходилось жить, была обставлена подобно роскошному дворцу. Я пришел к заключению, что мебельные сокровища попали сюда с сомнительных аукционов и распродаж имущества. И хотя протиснуться между мягким диваном-честерфилдом и стоящей возле него огромной пальмой в горшке даже при моей худобе было непростой задачей, никто бы не взялся отрицать, что оба этих предмета производят весьма внушительное впечатление. И только фортепьяно Эрика стояло особняком: он верил, что нужно проявлять почтение к предметам, которые особо ценишь. В результате его инструмент, в отличие от дивана, не был стиснут со всех сторон, он стоял на пустом пространстве, огражденный от случайных оскорблений, которым подвергалась прочая мебель.

Чем дольше я мысленно брожу по этому дому, тем яснее вспоминаю характер его обитателя. Эрик относился почтительно не только к мебели (как, впрочем, и многие другие умные, чувствительные люди не от мира сего — такими их считает большинство). Он был очень привязан к людям. Музыка не поглощала его полностью, хотя он ею жил; душа его жаждала роскоши человеческого общения, хотя умом он превосходил многих. Ему было свойственно думать о благе своих друзей, прежде чем об удовлетворении собственных желаний.

В Эрике почти не чувствовалось того эгоизма, которому учит жизнь в большом городе, — он делился всем, что имел. А родом он был из деревни, с плодородных полей Прованса. Он представлял собой этакого джентльмена-земледельца — городской образ жизни благотворно сказывался на его интеллектуальном развитии; светски учтивый и любезный Эрик обладал большой физической силой, придававшей ему особый шарм. Реджина Бодмен — я хорошо это помню — называла его «сыном земли». Эрика, не в пример Чарльзу Стэнхоупу, образование и опыт пребывания в обществе не лишили жизненной энергии, силы, энтузиазма, детской веры.

А еще я помню, как однажды сентябрьским днем мы с ним вместе пили чай. Англофил в Эрике любил традицию пятичасового чая. Наши ритуалы нравились его галльской душе, и угощение на его столе, за которым я, вероятно, не раз сиживал, отличалось богатством и разнообразием.

В тот день я сидел на краю честерфилда, осторожно поставив ногу в узкое пространство между диваном и чайным столиком. Эрик колдовал с чайным ситечком и кусочками сахара, лежавшими в старой фарфоровой вазе. Его коллекция фарфора отличалась эклектизмом: все предметы обладали неизменно высоким качеством, но при этом были подержанными, а приобретал он их на протяжении многих лет. В результате кремовая стаффордширская чашка могла стоять на споудовском блюдце с ивовым узором — именно так выглядела чайная пара, которую он как раз собирался мне подать, а мейсенская тарелочка для торта соседствовала порой с веджвудским молочником.

Да, теперь я вспоминаю: душная гостиная, хрупкий фарфор, большие руки Эрика осторожно перемещаются между чайником и молочником. А я рассказываю ему о Камилле Бодмен, с которой он незнаком; он спрашивает, сколько мне положить кусочков сахара, один или два — никак не может запомнить. По-английски он говорит почти без акцента и ошибок, лишь иногда неверно составляет фразеологизм, при этом он, по-видимому, сознает свою оплошность и относится к ней с иронией.

«Один», — отвечаю я, но, видимо, слишком тихо. Эрик просит повторить; вновь вернувшись к истории, которую рассказывал, я понимаю, что упустил нить, история перестала быть смешной. И все же я заканчиваю, а после этого мой друг садится напротив в большое кресло с выгнутой спинкой, внезапно становясь серьезным. Кресло ветхое, но удобное — в мебели Эрик, помимо роскоши, ценит именно комфорт. В правой руке у него тост с маслом, в левой — чашка чая. Он поворачивается ко мне, улыбаясь, но я чувствую, что он намерен сказать нечто важное.

И я оказываюсь прав.

— Джеймс, — начинает он медленно, тщательно подбирая слова, — насколько твердые у вас планы на ближайшие два-три месяца?

— Каменные.

— Камень можно разбить, не так ли?

— Этот — нет.

Он улыбается:

— Любой камень можно разбить, было бы желание.

— Возможно, но в данном случае подобного желания нет ни у кого. Разве что, — принялся я размышлять вслух, — у родителей, хотя они, кажется, отказались от своих возражений по поводу Гилдхолла. За это я должен благодарить Майкла Фуллертона.

— Да, мсье Фуллертон в последнее время сделался вашим страстным поклонником. Он открыл в вас талант, ваша карьера хорошо начинается.

Его фраза меня смутила, и я промолчал: в статье о нашем последнем концерте Эрик упоминался лишь вскользь, и подчеркивать это обстоятельство я не собирался. Однако мой приятель, если и был этим задет, никак этого не выказал.

— И précisément[4] поэтому я считаю, что вам не следует строить столь твердокаменных планов, — продолжил он, — по крайней мере до тех пор, пока не выслушаете во все ухо мое предложение.

Я решил ничего не слушать, но из вежливости кивнул с заинтересованным видом.

— Так вот, — проговорил Эрик, — умерла тетя моей матери. Моя двоюродная бабушка.

Я принялся было подыскивать сочувственные слова, но он поднял руку, останавливая меня:

— Для меня лично это не горе. Видите ли, она была уже старая. Кроме того, я плохо ее знал.

Я вспоминаю это замечание теперь, когда и сам стар, и меня поражает бесчувственность юности, считающей себя бессмертной. С возрастом начинаешь относиться к смерти иначе.

— Она была художницей и даже пользовалась некоторой известностью.

Я кивнул и спросил, как ее звали.

— Изабель Моксари, — ответил он.

Имя показалось мне смутно знакомым.

— Она была француженкой, а замуж вышла за чеха. Очень космополитичная дама. И очень эрудированная.

Я снова кивнул.

— У нее осталась большая квартира в Праге, полная мебели и картин, — рассказывал Эрик. — Кое-что из ее имущества может оказаться весьма ценным; в любом случае многие вещи необходимо продать. Я еду в Прагу через десять дней — именно столько мне потребуется, чтобы уладить здесь дела.

— Почему вы?

— Моя мать была единственной родственницей мадам Моксари. А я — единственный сын своей матери. Так что ехать мне. — Он вздохнул. — И думаю, вам следует отправиться туда вместе со мной. — Эту фразу он произнес тихо, почти робко. Видя удивление на моем лице и чувствуя, что я вот-вот начну отказываться, он поторопился продолжить: — У меня есть друг в Пражской консерватории. Вы наверняка о нем слышали.

Я молчал. Эрик взглянул на меня с тревогой и поинтересовался:

— Вам что-нибудь говорит имя Эдуард Мендль? — И он с торжествующим видом откинулся на спинку кресла.

Я тут же, как он и рассчитывал, словно воочию увидел перед собой морщинистое лицо, копну седых волос, крючковатый нос, узкие черные глаза. Лицо Мендля с детства было знакомо мне по обложкам граммофонных пластинок. Это имя было для меня свято с того самого мгновения, когда я впервые прикоснулся к скрипке.

— Откуда вы его знаете? — Я был поражен тем, с какой беспечностью и простотой Эрик упомянул имя этого великого человека.

— Он был другом моей двоюродной бабушки, — последовал ответ. — Приезжая во Францию с концертами, он всегда останавливался у нас.

— Но это же потрясающе!

— Вы не дали мне закончить. Думаю, Эдуард Мендль — как раз тот человек, который может стать вашим учителем. Вы приобретаете некоторую известность в Лондоне благодаря мсье Фуллертону. Подумайте, какую пользу может принести вам работа с Эдуардом Мендлем. Только представьте, что напишет мсье Фуллертон в своей следующей статье!

Я уже представил себе это.

— А почему вы думаете, что он захочет взять меня в ученики?

— Он с удовольствием послушает вас просто по моей рекомендации. Хотя Мендль — скрипач, он, вероятно, больше повлиял на мою игру на фортепиано, чем кто-либо другой. Мы с ним близко общаемся, он доверяет моему мнению.

— И вы считаете…

— Я считаю, что, если я попрошу его, он вас послушает. Остальное, конечно, будет зависеть от вас.

— Конечно.

Эрик понял, что его слова произвели на меня желаемое впечатление. Он медленно улыбнулся.

— Вы действительно считаете, что это можно устроить? — спросил я.

И лишь произнеся эти слова, я с острой болью подумал о том, как долго будут тянуться эти два месяца без моей любимой. Эрик взглянул на меня, — я в этот момент почти желал, чтоб он ответил «нет», чтобы эта удивительная возможность, о которой я прежде и мечтать не смел, прошла мимо меня. И тут же мне в голову пришло, что мы с Эллой сумеем вынести эту разлуку.

А потом Эрик заговорил.

— Я уверен в этом, — сказал он твердо. — Но вам придется уговорить своих преподавателей в Гилдхолле отложить ваше поступление на один семестр.

При этой мысли я снова сник: у меня было мало надежды на успех столь беспрецедентной просьбы. Я немного повеселел — но лишь немного, — когда Эрик сообщил мне, что уже побеседовал с Реджиной Бодмен и та обещала использовать свое влияние.

— Жизнь в Англии очень забавно устроена, — усмехнулся он. — Все делается за кулисами, а Реджина знакома с деканом факультета струнных инструментов в Гилдхолле. Он ее друг.

Мое сердце снова упало. Всех, кто мог быть полезен Реджине Бодмен, она называла своими друзьями. Это выражение не подразумевало ни близости, ни привязанности ни с одной из сторон. Однако после следующего замечания Эрика мои надежды снова возродились.

— А еще он — любовник мсье Фуллертона, — произнес он спокойно.

— Откуда вы знаете?

— Вас не должно это волновать. Имея за собой поддержку мсье Фуллертона и мадам Бодмен, мы, вполне возможно, сумеем все это устроить. А если вы решите ехать в Прагу, не откажетесь ли вы разделить со мной квартиру мадам Моксари?

— Это очень благородное предложение, но я не могу вас обременять.

Последовала пауза.

— Мне будет одиноко без вашего общества.

— В таком случае я… с удовольствием принимаю ваше приглашение.

— Единственной мздой, какую я с вас возьму, будет небольшая помощь в организации аукциона. Так что за квартиру платить вам не надо, а Прага — очень дешевый город. Мы там будем жить по-королевски, а не так, как здесь, в Лондоне, — развел он руками, — словно крысы. Я не люблю жить в таких дырах, Джеймс.

И мы, пребывая в приподнятом настроении, пожали друг другу руки, договорившись следовать намеченному плану, после чего я встал с дивана, собираясь уходить, при этом я светился от волнения, но говорил себе, что не следует слишком на многое надеяться, ведь предстояло еще преодолеть множество препятствий. Однако я от всей души поблагодарил Эрика за его великодушие.

— Не за что, — ответил он. — Вы мне очень нравитесь.

Мне было неловко от столь прямодушного признания, и я разозлился на себя за эту неловкость. После чего с новой силой пожал его руку — именно так англичане выражают признательность друзьям. Проделав это, я вспомнил, как Элла порицала присущую англичанам физическую сдержанность, — мы долго обсуждали с нею этот вопрос. Так что я отпустил руку Эрика и обнял его, испытывая при этом некоторую гордость: доказал самому себе, насколько свободен от условностей. Он обнял меня в ответ, довольный, но явно удивленный.

— Спасибо, — снова с чувством сказал я.

— Я уже говорил, это пустяки, — повторил он, глядя мне прямо в глаза. — Доставлять радость друзьям — значит доставлять радость себе.

И я отправился домой. Постепенно сгущались синие сумерки; розовые оттенки уступали место золотистым, а потом серым, покуда солнце неторопливо садилось за крыши и пелену смога, висевшую над огромным городом. Глядя на небеса над головой, огромные и прекрасные, я думал, что все их великолепие не может сравниться с грандиозностью моего счастья и все их краски блекнут в сравнении с богатствами моей жизни.

Конечно, я фантастически преувеличивал, но Элла научила меня давать волю фантазии. Я сел на берегу реки и стал смотреть, как солнце уходит за горизонт, сначала отыскивая в его мощи метафору, а после просто спокойно отдыхая в бледном тепле его прощальных лучей.

12

Я действовал согласно плану: обратился к нужным людям, попросил их об услуге, и мне дали отсрочку на семестр. Через два дня получил телеграмму от Мендля, в которой тот сообщал, что с радостью возьмет меня на семестр в ученики.

Камилла Бодмен позвонила сразу же, как только об этом узнала.

— Дорого-о-ой! Ты такой замечательный!

— Это все дело рук твоей матери, Камилла.

— Разве я не говорила, что вы друг другу понравитесь? Разве я этого не говорила?

— Говорила.

— Разве я не была права?

— Была. Спасибо.

Камилла требовала свою порцию благодарности.

Одна только мысль омрачала мое ликование — мысль о необходимости расстаться с Эллой.

Я, разумеется, сразу же рассказал ей о предложении Эрика, и мы вместе пережили те несколько напряженных дней, на протяжении которых Реджина Бодмен проворачивала свои махинации. Ни один из нас не верил, что они увенчаются успехом, хотя Элла понимала мои надежды и надеялась вместе со мною, а когда затея сработала, мне захотелось первым делом сообщить об этом именно своей возлюбленной. Однако, когда я позвонил в дом на Честер-сквер, мне сказали, что Харкортов нет дома, и человек, чей низкий голос доносился с другого конца провода, сообщил, что ему неизвестно, когда они вернутся.

Я ждал два дня, недоумевая, а моя мама пока что рассказывала всем своим знакомым о том, как мне повезло, и о том, что у меня несомненный талант. Атмосфера в нашем доме к тому времени изменилась до неузнаваемости: инстинктивное умение красиво проигрывать помогло моим родителям поверить, что между нами никогда не было никаких конфликтов. Они, конечно, высказывали вполне понятные сомнения — так они мне заявили, — но никогда не пытались встать у меня на пути. На самом деле именно последнее мои родители прежде и делали, впрочем, они до сих пор считали, что нельзя недооценивать значение надежной, стабильной работы, чем бы я ни занимался. С безразличием юности я слушал их рассуждения и думал, что это очень благородно и возвышенно с моей стороны — не осуждать их за лицемерие.

Лишь много лет спустя я разглядел истинную подоплеку нашего конфликта, понял, что они были снобами, но не лицемерами, увидел проявление любви в нашем длительном противостоянии. Лишь много лет спустя я по достоинству оценил, какое великодушие заключалось в их радости за меня, но было уже поздно сообщать им об этом.

А тогда я придавал словам своих родителей не так уж много значения: мысли мои были заняты попытками связаться с Эллой. Три дня я горевал: снова и снова низкий голос человека, подходившего к телефону в доме на Честер-сквер, отказывал мне в возможности поговорить с нею.

На третий день бесплодных попыток дозвониться я получил от нее письмо. Конверт был тяжелым, бумага — плотной, на ней стояла печать с изображением голубой короны и адрес отправителя, который я не ожидал увидеть: «Замок Сетон, Корнуолл».

«Мой самый дорогой! — писала Элла. — Тебе будет неловко, если ты узнаешь, как сильно я по тебе скучаю, особенно если ты прочтешь об этом в письме. (В такую погоду в Сетоне, глядя на сияющее в лучах солнца море, становишься до боли сентиментальным. Я возьму себя в руки и не стану утруждать тебя описанием своих чувств.)

Причина того, что я здесь, увы, грустная. У дяди Сирила было что-то вроде приступа, он четыре дня находился в критическом состоянии, а потом его отвезли в больницу в Пензансе. Жизнь его, по-видимому, висит на волоске, и семья собралась ругаться у его одра и наводить трепет на жителей деревни. Тетя Элизабет настаивает на том, что в такие моменты тесное единение необходимо „как пример для арендаторов“, — разумеется, кровь моя закипает, когда я слышу этот тезис. Вот так пагубно американское воспитание влияет даже на членов лучших семей, и я стала причиной всеобщего недовольства.

Тетя Элизабет и Сара часами хмыкают и гневно охают по углам, осуждая меня (я в этом уверена) и сожалея о том, что с этим ничего нельзя поделать. Однако еще большая порция упрекающих взглядов достается Памеле, ведь она не защищена кровными узами. Она всего лишь чужачка, и однажды ее день настанет, тетя Элизабет это знает. Моя тетя боится, что ее отошлют жить во вдовий дом.[5]

Это неприязненное отношение семьи ко мне и Памеле, конечно же, очень злит папу, и, когда мы все вместе собираемся за столом, напряжение отчетливо чувствуется в воздухе. Надеюсь, Сирила не выпишут домой поправляться: подобная атмосфера его просто убьет. Но нам придется остаться здесь до тех пор, пока опасность не минует, то есть не меньше чем на неделю, а то и на две.

Думаю, нам с тобой это пойдет на пользу. Как бы сильно я ни любила те часы, что мы проводим вместе (а я очень их люблю), они отвлекают меня от проблемы, которую я должна решить. Я все еще обручена, ничего не изменилось, и я не могу продолжать вести себя как ни в чем не бывало. Чарли начинает удивляться, почему это я все время больна всякий раз, как он хочет меня увидеть, а мой запас отговорок и предлогов не бесконечен. Мне кажется, Сара пристально за мной наблюдает, — хотела бы я знать, что успели увидеть ее холодные глаза. От ее присутствия мне не по себе, и на то есть причины. (Вот видишь, все-таки у меня есть совесть.)

Так что я тут все время серьезно обдумываю ситуацию и пытаюсь решить, что делать дальше. Еще я буду думать о тебе и о потрясающих возможностях, открывающихся для тебя в Праге. Я буду так скучать по тебе, если ты уедешь (проклятая Реджина Бодмен, она из кожи вон лезет, чтобы все устроить, уж я-то знаю). Но чувство наше сильно, так что у нас много времени впереди.

Люблю-люблю-люблю тебя.

Элла»

Я все-таки один раз увиделся с Эллой до отъезда. Разрешение на учебу оформлялось дольше, чем мы с Эриком предполагали, и мы оставались в Лондоне до тех пор, пока улаживались бюрократические процедуры между двумя правительствами. Дядя Сирил поправился, вернулся домой и услал семью восвояси, разгневавшись на то, что они развели вокруг него столько суеты. Так что Элла вернулась в Лондон, и в доме на Честер-сквер вновь закипели бурные приготовления к свадьбе.

И вот перед моим отъездом мы встретились. Я уже упаковал свою одежду и книги, позвонил на прощание всем приятелям, со всеми повидался. Я был готов ехать.

Камилла Бодмен потребовала от меня встречи наедине и за ленчем сообщила, что в Лондоне будет без меня ужасно скучно. Звонил Майкл Фуллертон, чтобы пожелать мне удачи. А Реджина Бодмен, верная своим привычкам, организовала последний благотворительный концерт, таким образом получив хотя бы первоначальную компенсацию за свои вложения в мое будущее.

Стояла середина сентября, один из последних дней того затянувшегося теплого лета. Мы с Эллой встретились в Национальной портретной галерее, среди викторианского великолепия. Снаружи, на Трафальгарской площади и Черинг-Кросс-роуд, неслись куда-то шумные потные толпы, внутри, в могильном холоде пустынных залов галереи, царила тишина. Элла поднялась по лестнице мне навстречу торопливой легкой походкой, полной нетерпения, с улыбкой на губах, раскрасневшимися щеками. Не помню, о чем мы говорили, вероятно, она рассказывала о своей поездке в Сетон, о том, как пыталась подавить в себе горькие чувства в отношении семьи, хотя бы в присутствии больного. Я поведал ей, как целеустремленно Реджина Бодмен старалась мне помочь, о наполненных событиями днях накануне поступления в ученики к Мендлю, о том, что Изабель Моксари была двоюродной бабушкой Эрика. Кстати, мы с Эллой отправились в Национальную галерею, чтобы посмотреть имевшуюся там небольшую коллекцию картин Моксари, и с разочарованием узнали, что их временно отправили на выставку в Париж.

Но ярче всего мне запомнилась та близость, что установилась между нами в эти несколько часов, та легкость, с какой мы болтали, смеялись и целовались за чаем в кафе в Ковент-Гардене. Лишь с наступлением вечера разговор наш обрел серьезность, свойственную беседе влюбленных накануне разлуки.

— Передать тебе не могу, как я за тебя рада, — сказала Элла. — И как мне грустно. Но эта разлука нужна нам.

Она умолкла, закуривая, а я наблюдал за тем, как изящно изогнулись ее пальцы, когда она взяла сигарету и поднесла ее к губам.

— Мне кажется, нам следует расстаться окончательно, по крайней мере пока.

— В смысле?

— Не думаю, что нам следует продолжать поддерживать отношения друг с другом, Джейми.

— Что?!

Она улыбнулась и объяснила:

— Мы ведь знаем, что любим друг друга. И я никуда не денусь. Но, по-моему, будет правильно, если мы снова начнем переписываться и общаться друг с другом только после того, как я сделаю то, что должна сделать, не раньше. Эти… прятки нехороши для нас обоих, мне надоело таиться, подобно нашкодившему ребенку.

Я кивнул, хотя не совсем разделял ее негодование.

— Пора уладить все раз и навсегда, — продолжила Элла. — Я не думала о Чарли, хотя мне следовало бы, и о Саре я тоже не думала. А я чувствую: она за мной наблюдает — за всем, что я делаю. Она знает, что-то происходит. Именно поэтому нам с тобой не следует друг другу писать.

— Не понимаю.

— Но это же так просто! С тобой я слишком счастлива, чтобы страдать. И если, пока ты будешь в Праге, мы начнем ежедневно переписываться, для меня ничего не изменится. Ты должен стать моей наградой, Джейми, а не отвлекать меня. Я хочу сама распутать этот узел, чтобы иметь право наслаждаться тобой… свободно.

— Но, Элла…

— Пожалуйста, Джейми.

— Но…

— Разве ты не понимаешь, как сильно этот решительный разрыв, пусть даже на короткое время, поможет мне? Поможет все устроить? — Она взяла меня за руку. — Я хочу, чтоб мы всегда были вместе. Открыто, не таясь, у всех на виду. Больше не хочу прятаться по углам. Я должна распутать весь этот хаос, и для этого мне нужно, чтобы меня ничто не отвлекало. Я должна так поступить хотя бы ради Чарли. Я в долгу перед ним, ты не находишь?

Я кивнул с мрачным видом, начиная понимать.

— Не надо, не смотри так. У нас есть время. Тебя не будет всего два месяца. А когда ты вернешься, нам не придется скрываться, как преступникам. Сейчас я не могу, как полагается, представить тебя папе и Памеле и не могу познакомиться с твоими родителями. А если у меня получится, мы сможем поехать в Сетон и нам не придется останавливаться на постоялом дворе и прятаться от охранников. Разве ты не понимаешь, что тогда все будет по-другому? И как хорошо?

Я снова кивнул, на сей раз менее угрюмо, немного смягчившись.

— Так что поезжай в Прагу и не пиши. Понимаешь, от твоих писем — от всего, что связано с тобой, — я становлюсь такой счастливой, что действительно не могу страдать. И что же получится — я буду счастлива, порывая с Чарли?! Нет, не пиши! Мне понадобится время. Нельзя за один вечер разорвать помолвку, особенно при сложившихся обстоятельствах.

И я опять кивнул.

— Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать? — Она с тревогой взглянула на меня через стол.

— Думаю, да, — ответил я. — Мне это не нравится, но я понимаю.

— Хорошо.

— Но у тебя есть время только до Рождества, Элла. С наступлением Рождества ты уже не сможешь избавиться от меня.

— Мне и не захочется, дурачок. — Она сжала мою руку. — Я и сейчас не хочу. Но ради нас обоих я должна.

— Знаю.

И губы наши слились в медленном поцелуе.

13

Прага — город арочных мостов, острых шпилей, изящных соборов. Напоенный утренним светом, более холодным и пронзительным, чем в Лондоне. Туман, поднимавшийся над Влтавой, казался сказочной, блестящей лентой на сером одеяле города. Я вижу перед собой Эрика в поезде, глаза его горят, ибо путешествие вызывает в нем азарт, он тихонько называет достопримечательности города, которого ни один из нас прежде не видел, но Эрик, как выясняется, читал о нем.

Нам с Прагой еще предстояло познакомиться друг с другом. Однако, увидев ее в первый раз, я уже инстинктивно знал, что она не такая, как Лондон. Не сдержанная, не отстраненная, не холодная. Гордая — да. Но гордость Праги была привлекательна и окутана романтической тайной. Полные торжества парижские бульвары и высокомерные нью-йоркские небоскребы — не по ней. Это город мощеных улиц и потайных лестниц, внутренних двориков, увитых цветами и наполненных шепотом. Город, полный живописного достоинства, где бок о бок стоят дворцы и многоквартирные дома.

Мы с Эриком взяли такси и ехали по шумящим густой листвой улицам пригорода со странными домами в стиле модерн, окруженными садами-переростками.

— Где жила ваша тетя? — спросил я Эрика. — Где-то здесь?

— О нет. Ей нужно было все время находиться в гуще событий. Не ощущая запаха выхлопных газов, она чувствовала себя несчастной. Ее дом, точнее, квартира располагается в центре, и обстановка в ней в точности такая, какой она ее оставила, apparemment.[6] Мы будем жить в настоящей Праге.

Мы спустились по уходившему круто вниз проспекту, вымощенному булыжником, который идет от Страговского монастыря до Малы Страны — маленького барочного квартала, состоящего из извилистых улочек, сходящихся у подножия замка. Здесь я впервые познакомился с настоящей Прагой. Перед нами текла Влтава, вдали виднелись башни-близнецы Карлова моста с его вереницей статуй, мрачных и черных — от возраста и копоти.

Удивительно, насколько ярко я все это сейчас вижу. Я больше не возвращался в Прагу с тех пор, как мы с Эриком покинули ее, поскольку у меня с нею связаны болезненные ассоциации, но я ее не забыл. Вероятно, сегодняшний город отличается от того, каким знал его я, и мысль об этом причиняет мне боль. Улицы Праги, должно быть, заасфальтировали, а на каждом углу теперь стоят палатки с фастфудом, как в других больших городах. Не исключено, что ее монастыри и дворцы превратились в гостиницы. Я не хочу туда возвращаться. Я доволен возможностью мысленно посещать этот город, некогда поразивший впечатлительного молодого человека, спешившего жить.

Водитель высадил нас на углу улицы, застроенной большими старыми домами. Я стоял на мостовой и мерз, ожидая, пока Эрик не откопает ключи.

— Когда-то, — сообщил он, — здесь был дворец. А теперь квартиры. Довольно большие квартиры.

Он нашел ключи, открыл дверь и повел меня за собой, под арку. Внутри при тусклом свете лепнина на стенах и потолке принимала очертания призрачных херувимов, улыбающихся смене ветра, навсегда застывших в бреду разврата. Свет, искаженный грязью, проникал сюда через два больших окна. Прямо перед нами располагалась изящная лестница, наследие эпохи более утонченной, чем та, в которую мы живем, она вела куда-то наверх, в темноту. Когда глаза мои привыкли к тусклому свету, излучаемому одинокой слабой лампочкой, я увидел, в каком состоянии находится здание: отошедшая краска, сломанные черепки, отвалившийся гипс. А дальше — мрак.

Пробормотав какое-то ругательство, Эрик потянулся к выключателю, нашел его, и где-то вдалеке ожила еще одна тусклая лампочка. Мы стали подниматься. Свет горел на протяжении нескольких секунд, но у нас было слишком много тяжелых сумок, в результате последние несколько ступенек каждого пролета мы неизбежно одолевали в темноте. На третьей и последней площадке, перед следующими тяжелыми дверьми, Эрик снова извлек откуда-то ключ.

Дверь открылась, скрипнув ржавыми петлями, — и тут, как по сигналу, свет в коридоре погас. Мы двинулись наугад в темноте. Эрик поискал выключатель, нащупал его и щелкнул. На сей раз нас залила потрясающе яркая волна электрического света. В люстре над нашими головами — позже я нашел время их подсчитать — горело тридцать лампочек, и они освещали каждый уголок пещеры Аладдина, в которой мы очутились.

Я помню это зарево света, физический шок от его яркости, а еще я помню, что жизнь моя все же не была полностью лишена приключений.

Мы с Эриком стояли в длинной, узкой комнате, каменный пол которой покрывали беспорядочно разбросанные турецкие коврики, а совершенно голые стены были выкрашены в глубокий, насыщенный красный цвет. Повсюду лежал слой пыли, приглушая расцветку ковров и драпировок, имперско-желтых, свисавших с потолка, подобно навесу.

Я чихнул, и этот звук разрядил напряжение — мы рассмеялись.

— Боже, — сказал я, — никогда в жизни ничего подобного не видел!

Глаза Эрика забегали.

— Давай отправимся на разведку.

И мы вместе исследовали квартиру. Взволнованные, словно школьники в музее, мы бродили по комнатам, время от времени подбирая и показывая друг другу наиболее эксцентричные образчики вкуса мадам Моксари: маленького золотого слоника с блестящими красными камнями вместо глаз, стоявшего на рояле, дешевый пластмассовый салатово-розовый веер, валявшийся в качестве украшения на одном из столиков.

Комната, в которой мы стояли, совмещала в себе функции прихожей и гостиной (для какой цели она служила в дворцовые времена, угадывать не берусь), из нее открывались две двери, расположенные в нишах с колоннами. За первой дверью обнаружился маленький сырой коридор, который вел в кухню и в ванную с большой фарфоровой ванной (но без кранов для воды). За второй — мы открыли ее лишь после того, как с надеждой, которую сменило разочарование, исследовали оборудование кухни, — нас ждала награда.

— Mon Dieu! — восхитился Эрик, распахивая дверь. — Иди сюда, Джеймс, ты только посмотри!

Я присоединился к нему, и мы вместе впервые вошли в Картинную комнату. Она представляла собой абсолютно правильный квадрат, стены располагались на расстоянии двенадцати футов одна от другой, под прямым углом, и ложный потолок ограничивал их высоту тоже двенадцатью футами. Каждый дюйм этих четырех стен — за исключением одной лишь двери, через которую мы вошли, и двух высоких створчатых окон, выходивших на улицу, — был покрыт полотнами. Некоторые в рамах, другие — без, они жались друг к другу, словно пытаясь согреться в этой зябкой комнате, демонстрируя буйство красок: фантастические, нереальные изображения, произведения разных лет, расположенные в соответствии с определенной системой — позже я разгадал ее.

— Так вот она, — сказал Эрик тихо.

— Кто?

— Бабушка писала маме о своей Картинной комнате. Она была убеждена, что не успеет закончить ее до смерти. — Он помолчал, оглядываясь. — Производит грандиозное впечатление, да?

Я кивнул.

Эта комната представляла собой единый и цельный плод деятельности блестящего разума. Здесь хранились все вызревшие за долгие годы плоды бурного творческого вдохновения, от первых набросков юной девушки до произведений зрелого мастера, созданных уверенной, опытной кистью. Картины были разные: маленькие, огромные, некоторые выполнены масляными красками, некоторые — тушью; большинство — на холсте, некоторые — на дереве. Они сливаются воедино в моей памяти, хотя когда-то я так хорошо их знал. Мне не удается отделить одно изображение от другого, с течением лет их словно покрыла пелена, затуманившая контуры и детали.

Странно, что я не помню, ведь я любил эти картины и комнату, в которой они находились, они для меня много значили. Быть может, именно поэтому я их и забыл.

Дух мадам Моксари чувствовался в этой квартире повсюду — от складок выцветших желтых драпировок, скрывавших растрескавшийся потолок в холле, до выбора старинных безделушек, расставленных по всем углам.

Мы с Эриком целый час как зачарованные бродили по квартире. И лишь потом осознали кое-какие щекотливые обстоятельства нашего положения. Создавалось впечатление, что у мадам Моксари не было кровати.

— В конце концов, должна же она где-то быть, — заявил Эрик. — Мы обязательно ее найдем.

Но сколько мы ни искали, нам не удалось обнаружить ничего хотя бы отдаленно напоминающего матрас, не говоря уже о чем-то более удобном. По истечении часа бесплодных поисков я наконец разгадал загадку, понял, где же спала мадам Моксари, и сообщил о своем открытии Эрику.

Из-за пыли, скопившейся в квартире, я все время чихал, а потому решил вытряхнуть драпировки, которыми была покрыта мебель. Стащив с дивана синий бархатный квадрат, я обнаружил, что это вовсе не диван, а односпальная кровать, придвинутая к стене и обложенная с трех сторон подушками. Как мы смеялись над тем, что призраку столь долго удавалось нас дурачить!

Я помню смех Эрика. Он смеялся самозабвенно. Горловые раскаты, сверкающие белые зубы, растрепанные волосы, лучистые глаза. Все это позже будет возвращаться ко мне в ночных кошмарах, не раз я вспомню улыбку, предшествовавшую смеху, и руку Эрика, ласково похлопывавшую меня по спине.

Шестьдесят лет мне потребовалось на то, чтобы прогнать от себя мысли об Эрике, оградить свои сны от картинок и звуков, связанных с ним. А теперь я пустил насмарку работу нескольких десятилетий — все вспомнил. И Эрик снова будет преследовать меня и мучить. Кто он такой? Что он такое? Образ. Звук. Прикосновение. Молодой человек, у которого была счастливая жизнь и несчастная смерть. И больше ничего, верно? Он мертв. Но он живет во мне. Моя совесть не оставляет его в покое — она больше не выносит обмана.

И потому смех его, доносящийся до меня сквозь годы, кажется пронзительным обвинительным криком.

А в тот день я с удовольствием слушал его и тоже смеялся. Мы хохотали и в шутку боролись друг с другом за право воспользоваться кроватью. Эрик проиграл, хотя и был крупнее меня; в итоге мы решили как следует вычистить и проветрить бархатные драпировки, в изобилии водившиеся в квартире, сложить их в кучу и устроить для него импровизированное ложе.

Покончив с этим важным вопросом, мы переключились на полную трудностей работу: стали открывать шкафы, исследовать полки, заглядывать во всевозможные уголки и щели личной вселенной пожилой дамы. Мы обнаружили, что уборка дома, необитаемого с тех пор, как мадам Моксари отправили в дом престарелых — а это случилось почти за год до ее смерти, — будет нелегкой задачей. Какие бы навыки ни привили мне в пансионе, обращение с тряпками и моющими средствами не относилось к их числу. Эрик едва ли был более искусен в подобного рода делах. Однако энтузиазм придавал нам уверенности. Мы немедля отправились в магазин и вооружились швабрами и ведрами — мой друг настаивал на том, что к этому процессу нужно относиться как к военной операции, — и вернулись, воодушевленные нашей экспедицией, чтобы немедленно приступить к проветриванию помещения и вытряхиванию пыли.

Так что изумленные чехи имели возможность наблюдать, как мы на протяжении долгого дня плясали на улице под своим балконом дикий танец, изо всех сил выколачивая пыль из огромных бархатных полотен — красных, желтых, синих, фиолетовых, зеленых. Мы выбивали их с потрясающей энергией и весьма шумно, набросив их на все, что попадалось под руку: фонарные столбы, здания, стены, перила. Ни один предмет окружающего пейзажа не был в безопасности, рискуя тоже стать объектом применения наших неистовых усилий. Закончили мы лишь к ночи. Вывесили бархатные драпировки проветриваться на балюстраду центральной лестницы, невзначай вернув дому часть того великолепия, какое он, вероятно, обретал в праздничные дни в прошлом, и взобрались по ступенькам обратно в нашу квартиру, ставшую голой без этих изысканных тканей.

Мебель угрюмо взирала на нас, голая и неприглядная. Покинув квартиру, мы отправились на поиски ужина и вина и пили и смеялись вместе — до тех пор, пока еще могли держаться на ногах, а потом, шатаясь, на рассвете вернулись к великолепным развалинам бывшего дворца на Сокольской, 21.

Именно в процессе прилюдной расправы с драпировками в нашей жизни впервые появилась Бланка — морщинистая старая женщина с аккуратно уложенными крашеными волосами, уборщица и доверенное лицо мадам Моксари. Она жила в еще более ветхом здании на противоположной стороне все той же Сокольской улицы. Позже она рассказала нам, с каким ужасом наблюдала за тем, как двое незнакомцев уничтожают имущество ее прежней хозяйки под окнами собственной квартиры последней.

Бланка сочла, что наши наглые действия требуют ее немедленного вмешательства, и, несмотря на то что не отличалась крупным телосложением, бесстрашно и свирепо, не испугавшись юных нахалов, направилась к нам, желая, чтоб наше бесстыдное поведение не осталось безнаказанным. Когда она, пылая жаждой мести, возникла перед нами с намерением нас поколотить, мы как раз стаскивали последнюю из драпировок вниз по лестнице дома. Неожиданного и умелого удара по голени оказалось достаточно, чтобы вывести Эрика из строя, а я в ужасе умолк, глядя на разгневанную чешку, преградившую мне дорогу.

В конце концов нам удалось ее успокоить. Мы повторяли наши объяснения сначала по-английски, затем на ломаном немецком, причем Эрик все это время растирал покалеченную лодыжку, а я делал все возможное, чтобы умиротворить неожиданно напавшую на нас женщину усвоенными кое-как ласковыми фразами из чешского разговорника.

Ситуация прояснилась, и Бланка принесла извинения, которые встревожили нас едва ли меньше, чем недавняя ярость. По ее словам, нам ни в коем случае не следовало убирать в квартире: должна же она хоть чем-то компенсировать свое оскорбительное поведение. В любом случае на мужчин в таком деле нельзя положиться. И что бы мы делали без женского руководства? Мы даже представить себе не можем, какой урон способны нанести имуществу, если будем всем этим заниматься сами.

Перед лицом столь неумолимого оппонента нам с Эриком оставалось только подчиниться; Бланка немедленно взяла контроль за осуществлением нашего предприятия в свои руки и проявила при этом недюжинные энергию и опытность, болтая без умолку и с энтузиазмом нами командуя. Под ее руководством мы в ближайшие дни развели бурную, ураганную деятельность, вполне сопоставимую с самыми грандиозными катаклизмами, которые здание могло испытать за истекшие два века. Бланка появлялась ровно в девять. Властно и неутомимо командовала она своим войском с того самого момента, как переступала порог, и до позднего вечера, отправляя нас тереть, чистить и расставлять по местам предметы мебели и украшения.

Всю мебель, которую семья Вожирар не желала оставить себе, предстояло продать заодно с картинами; на протяжении шести дней, что мы занимались уборкой, среди аморфной груды мусора, скопившегося у мадам Моксари за восемьдесят без малого лет, мы то и дело откапывали настоящие сокровища. Вещи обретались в невероятных местах. Под одной из досок паркета, скрипевшей более подозрительно, чем остальные, мы обнаружили пачку аккуратно перевязанных писем; под крышкой рояля, за струнами, хранилась маленькая черная шкатулка со странной янтарной брошью внутри, а к крышке одного из кухонных ящиков были прикреплены мужские карманные часы из желтого металла, на мой взгляд весьма смахивавшего на золото.

Все эти предметы — и не только их — я сразу же по обнаружении показывал Эрику, и уж он распоряжался их судьбой.

Увидев письма, он медленно проговорил:

— Любовные письма. Давай сожжем их.

И я, сгорая от любопытства, удовлетворить которое не мог, отправил их в тот угол балкона, что мы между собой прозвали «заготовкой для костра». Всего их оказалось около пятидесяти, они были написаны на одинаковой бумаге, похрустывавшей от старости, паучьим почерком на незнакомом мне языке. Эрик взглянул на них вполглаза.

— Почерк не дедушкин, — сказал он строго, но потом смягчился. — Давай-ка сохраним тайну старой леди.

И, держа письма в левой руке, он поднес к ним снизу зажигалку, а потом мы стояли и смотрели, как они ярко горят, постепенно превращаясь в пепел.

Судьба эксцентричной Изабель Моксари заинтриговала меня, и, коль скоро мне не удалось прочесть ее писем, я с огромным интересом слушал бесконечные рассказы Бланки.

— Мадам была хорошая женщина, — сообщила ее бывшая уборщица, продолжая что-то скрести. — Очень хорошая женщина. Я была ее служанкой, но она обращалась со мной как с подругой.

А протирая пыль, Бланка не упускала возможности поведать краткую историю каждого предмета, к которому прикасалась. Мы с Эриком зачарованно слушали, как она перечисляет имена людей, пивших чай из чашек мадам Моксари, и названия произведений представителей интеллектуального бомонда, игравших с нею в карты, говорила о гениальных музыкантах, садившихся за ее рояль, в том числе об Эдуарде Мендле.

— Какая жалость! Ее картины не следует продавать и разделять. Ей бы это не понравилось. Их нужно поместить в музей, чтобы люди могли их видеть.

Я был с нею согласен. Много часов провел я в Картинной комнате средь ярких, живых красок и текучих линий личной коллекции мадам Моксари. Я по-настоящему узнал и понял ее картины, увидел в них постепенный переход от страстной юности к покою зрелого возраста, а по датам заметил, что на протяжении почти шестидесяти лет она писала по одному такому полотну в год, параллельно прочему творчеству.

— Мадам все время что-то рисовала, — сказала нам однажды Бланка. — В эту комнату она начала вешать картины в тот год, как вышла замуж. Говорила, работа ее жизни будет окончена, когда Картинная комната заполнится до конца. Мадам было все равно, что случится с картинами, которые люди у нее покупали. Ее волновала судьба лишь тех, что висели в этой комнате.

Слушая Бланку, я улыбнулся при мысли о толпах людей, собирающихся в Париже, чтобы посмотреть выставку Моксари, и подумал: а что бы они сказали, если б присутствовали при этом признании? Эрик тоже улыбнулся, наши глаза встретились, мы оба почувствовали комизм ситуации. Однако тут суровый голос нашего самоявленного надсмотрщика велел нам возвращаться к работе. Я снова принялся что-то оттирать, довольный тем, что Картинная комната все-таки была окончена до смерти ее создательницы, что великий план мадам Моксари, которому она столь долго и неукоснительно следовала, в итоге реализовался.

— В последние годы мадам жила очень одиноко, — продолжала Бланка, следуя течению собственных мыслей. — Родные ее не навещали. — Она взглянула на нас коротко, с немым вопросом, пытливо. — Другие люди нужны человеку, пока он жив, а не когда он мертв. У мертвых для компании есть ангелы.

Эрик опустил глаза, рассматривая картину, которую держал в руках.

— А может, — продолжала старая женщина с неожиданной лаской в голосе, — самых лучших ангелы сопровождают и на земле. Думаю, рядом с мадам и на земле были ангелы.

Она вновь принялась за работу, а мы вернулись к своей. Никто из нас не произнес ни слова, но Бланка вдруг хлюпнула носом, и я понял, что она плачет.

14

Когда вам двадцать два, вы свободны и находитесь в чужом городе, мысли о будущем вам и в голову не приходят. Так было и со мной: я искал приключений, радовался жизни и наслаждался музыкой, и музыка неизменно дарила мне нечто цельное, нечто хорошее.

Дни наши текли счастливо, свои я делил между консерваторией и квартирой мадам Моксари, а Эрик проводил там почти все время — разбирал бумаги двоюродной бабушки, организовывал распродажу ее вещей, играл на заново настроенном рояле. Вскоре по приезде мы оба купили велосипеды, на них было удобно лавировать сквозь густой поток машин на Сокольской. Помню те часы, что мы в праздности провели в кафе у Карлова моста, разговаривая обо всем на свете — и ни о чем.

Чтобы начать распродавать имущество мадам Моксари, нужно было оформить налоговые льготы, уплатить налог и получить необходимые разрешения — этот механизм приводился в движение крайне медленно. Мы с Эриком радовались его неэффективности, поскольку благодаря ей получили возможность надолго остаться в квартире на Сокольской, наконец-то представшей перед нами во всем своем великолепии. Мы были веселы и беспечны. Вспоминая о том времени, я ищу и не нахожу знака, который показывал бы, что петля уже начала затягиваться. Жизнь моя была легка, я наслаждался ее легкостью и еще не научился высматривать в ней крадущиеся тени.

Эдуард Мендль, царя в консерваторской аудитории, выполненной в стиле элегантного барокко, превозносил достоинства простоты и ясности мышления. Это был маленький, аккуратный, острый на язык человечек. Он заявил, что его дело — не отрабатывать со мной технику, о которой я должен заботиться сам, а учить меня понимать красоту и выражать ее моим собственным, уникальным способом.

— Я научу вас думать, — сообщил он мне своим невыразительным, четким голосом, — видеть мир по-своему, слышать его по-своему. Еще я научу вас красоте выражения. Но непринужденность, с какой вы будете себя выражать, должна стать вашим личным делом. Над нею вам придется работать самостоятельно.

Учеником я был сознательным, для меня в музыке открывались целые миры возможностей, освещенные гением этого пожилого человека, чьи седые волосы и морщинистое лицо, время от времени освещавшееся улыбкой похвалы, я вижу сейчас перед собой столь же отчетливо, как тогда, когда встречался с ним каждый день.

Образ Мендля навсегда запечатлелся в моем сознании, с него не нужно стирать пыль времени. Его уроки — разумеется, я не знал этого, когда он мне их давал, позже спасли меня от меня самого. И я всегда был ему за это благодарен.

Каждый день с утра и до раннего вечера я играл на скрипке, а оставшиеся светлые часы посвящал бесконечным прогулкам по лабиринту мощеных улиц у Града или лодочным прогулкам по Влтаве с Эриком. Вечера мы проводили в кафе, или в великолепном концертном зале «Рудольфинум», или же в Национальной опере. Иногда мы оставались дома, экспериментировали на кухне, без устали хваля весьма сомнительные кулинарные достижения друг друга. То было время почти осязаемой свободы. Мы жили так, как нам нравилось, наслаждаясь жизнью, которую создали для самих себя.

Двадцать лет — время для переустройства, реорганизации и переосмысления действительности после сражений и пламенных сомнений юности. Мы с Эриком поняли, что это переустройство легче и приятнее совершать, когда не чувствуешь на себе груза ожиданий окружающих. Социальные связи могут заморозить (или по меньшей мере замедлить) рост личности, и их отсутствие сказалось на нас благотворно. Мы жили в настоящем, спокойные и довольные, а будущее и прошлое мало заботило нас.

Потихоньку мы привыкли к жизни в Праге, и дом номер 21 по Сокольской улице стал нашим домом: мы наполняли снедью его буфеты, вкручивали лампочки в пустые патроны. Нам нужно было место для работы, и мы превратили гостиную в импровизированный репетиционный зал, передвинув рояль из угла, который он занимал прежде, и расположив его между двумя высокими окнами, выходившими на улицу. Вернувшись к былому великолепию, снова завешенная желтыми драпировками времен мадам Моксари, эта комната стала средоточием нашей пражской жизни; немало часов мы провели под желтыми полотнищами, висящими в художественном беспорядке, играя — вместе и по отдельности — и беседуя. Дни шли, наше уважительное приятельство переросло в настоящую дружбу: мы находили друг в друге и в наших отношениях нечто поддерживавшее нас обоих, рождавшее воодушевление и тягу к приключениям, которых ни одному из нас, полагаю, прежде не давала никакая другая дружба.

В музыке мы с Эриком соперничали, в личном плане — поддерживали друг друга. Сейчас, спустя годы, то обстоятельство, что нам с ним так легко было проводить вместе долгие пражские вечера, кажется мне странным, ведь по натуре я одинокий художник, общество других людей отвлекает меня от моей музыки. Думая об Эрике и своей дружбе с ним, я чаще всего вспоминаю причудливую смесь легкомыслия и обязательности, характеризовавшую все его действия.

Раз в неделю мы играли в благотворном царственном присутствии самого Мендля. Он, не изменяя свойственной ему спокойной, размеренной манере, каким-то образом вдруг превращал наши юношеские экзерсисы в нечто совершенно иное или же показывал нам, как самим это сделать. Мэтр хвалил редко, но с чувством, — признаться, в роли учителя он был вовсе не сахар. Заверения Мендля, будто качество игры — мое собственное дело, мгновенно забывались, когда в консерватории он заставлял меня отрабатывать исполнительскую технику. Но в присутствии Эрика мэтр немного смягчался, вознаграждая наши усилия мечтательным, застывшим, отсутствующим взглядом, потрясавшим нас до глубины души: от него трудно было ожидать подобного.

Иногда, когда я репетировал один, Эрик играл роль аудитории — как Элла в Лондоне. Пока я играл, он сидел на лежанке из бархатных полотен, опустив голову на руки, — а я при этом с удовольствием вспоминал, как волосы падали Элле на глаза, когда она меня слушала, как на губах при звуках нравившихся ей пассажей появлялась задумчивая полуулыбка.

Конечно, я скучал по ней. Но Элла не писала — она предупредила меня, что не будет, — а я был достаточно уверен в ней, чтобы согласиться с ее волей. Однако думал я о ней постоянно: видел ее нежные черты в каждой проходившей мимо красивой женщине, старательно копил смешные истории, чтобы потом развлечь ее ими, запоминал свои приключения, чтобы однажды она могла разделить их со мной. Раз или два я чуть было не написал ей или готов был позвонить, но Эрик возражал против моего намерения, причем с непонятной мне, но сильной и убедительной яростью. В общем, я ждал; по большому счету меня это устраивало, поскольку в предвкушении близости есть что-то особенно захватывающее, манящее. Прага казалась мне подходящим городом для несчастного влюбленного.

Со временем мы ассимилировались, перестали походить на многочисленных туристов и усвоили взгляд на мир, свойственный истинным пражанам. Мы стали постоянными клиентами некоторых заведений и познакомились с их хозяевами, но в первую очередь облюбовали кафе «Флориан», которым заправляли два чеха, говорившие по-английски с американским акцентом.

Постоянными клиентами «Флориана» были люди весьма разнообразные — космополитическое собрание гениев, сидевших кучками на диванах и тихим шепотом обсуждавших грядущие шедевры. Об искусстве говорили постоянно, о политике — никогда. Иной раз в одной из групп возникал жаркий спор, участники которого явно искали поддержки у других посетителей.

Жан, франкоговорящий официант из Югославии, выросший в Варшаве, — он так и не поведал нам, как сложилась настолько странная комбинация, — выступал главным арбитром в подобных спорах; в свободное от обслуживания клиентов время он сочинял стихи, которые от случая к случаю публиковали в журналах. Кажется, в заведении он был единственным печатающимся автором, а потому его мнение имело большой вес.

Жан взял себе за правило никогда не заговаривать с посетителями, если только их спор не нарушал покоя и не требовал вмешательства судьи. Он мудро культивировал свою отстраненность, а заодно и таинственность, демонстрируя их потенциальным подателям чаевых.

Некоторое время спустя остальные посетители кафе перестали нас замечать, поскольку мы редко участвовали в спорах и еще реже присоединялись к группам на диванах. Оно и к лучшему: по правде говоря, мы очень радовались возможности посидеть в одиночестве, поболтать друг с другом, высказать собственное мнение на предмет, столь страстно обсуждавшийся рядом с нами.

Мне нравилось беседовать с Эриком. В те вечера, что мы провели, уютно устроившись в пурпурных бархатных креслах в тихом уголке кафе, я многое узнал о его взглядах — а они были достойны того, чтоб с ними ознакомиться. О моих он, вероятно, узнал меньше, поскольку меньше было таких, которые заслуживали внимания, однако Эрик обладал удивительным даром делать своих друзей интересными, в том числе для самих себя, и он сумел извлечь меня из моей скорлупы, а это прежде не многим удавалось.

Он расспрашивал меня об Оксфорде, о Моих родителях, о музыке. И слушал с видом сочувственного понимания, когда я рассказывал о своих путаных, но искренних попытках освободиться от необходимости следовать по пути, уготованному для меня семьей, попытках определить собственное место в мире и занять его, независимо от их влияния и предрассудков.

— Ты… настоящий человек, Джеймс, — сказал он мне однажды вечером (мы сидели во «Флориане», при тусклом свете, в сигаретном дыму). — Я восхищаюсь тобой и тем, что ты хочешь жить по-своему. Не все на это способны.

А я подумал об Элле, мы оба надеялись «жить по-своему», интересно, что готовит нам будущее? Я улыбнулся Эрику в благодарность за то, что он навел меня на эти счастливые мысли.

— Ты рад, что приехал сюда? В Прагу?

Я кивнул:

— Очень рад.

— Думаю, потом мы будем вспоминать нашу здешнюю жизнь как самое счастливое время своей жизни, Джеймс.

— Я в этом уверен.

Видя, что стакан Эрика пуст, я попросил Жана принести еще два джина, тот выполнил заказ расторопно, с улыбкой, которой вознаграждал самых достойных своих клиентов. Мне было приятно.

Несколько минут мы сидели молча, погруженные в свои мысли, а потом я спросил Эрика о его семье: я вдруг сообразил, что о родных он мало что рассказывал. Я знал только, что он старший из двоих детей и происходит из семьи сельских дворян, на протяжении нескольких веков владевших замком Вожирар и окрестными землями.

— Какая у меня семья? — повторил Эрик мой вопрос. — Какие они? — Он помолчал. — Я расскажу тебе, Джеймс, какие они. А однажды, быть может, ты с ними познакомишься и составишь собственное суждение.

Английский Эрика, превосходный и в самом начале нашего знакомства, с тех пор еще улучшился. Он выработал собственный стиль, взвешенную манеру разговора, которая придавала его речи приятную серьезность и внушала доверие аудитории.

— Моя сестра, — начал он наконец, тщательно подбирая слова, — младше меня на два года. Ее зовут Сильви, она очень красива, но не так умна…

— …как ты, — закончил я за него, поддразнивая.

— Нет. Она не так умна, как могла бы быть.

— А почему так?

— Она не подвергает явления сомнению, Джеймс, а умный человек должен это делать. Вот ты, скажем, сомневаешься. А она просто принимает все как должное.

— Например?

— Ну, не знаю. Всё. Ее жизнь развивается согласно плану, начертанному для нее кем-то другим. Сильви счастлива замужем. Живет она поблизости от моих родителей, в Вожираре (семья Эрика по-прежнему обитала в деревне и возделывала окрестные поля, а замка они давно уже лишились), и вяжет носки для солдат Иностранного легиона. Очень надежное и очень ограниченное, тихое существование. — В голосе Эрика слышалось необычное для него презрение.

Меня это удивило.

— Сильви — истовая католичка, — продолжал мой друг. — Утро она проводит в молитве, дни — в исполнении семейных обязанностей, ночи — в исполнении обязанностей супружеских… У нее будет много детей, — добавил он с кривой ухмылкой.

— Вы с ней ладите? — осведомился я, подозревая заранее, каков будет ответ.

— Вполне. Но это ради родителей. Мы просто не говорим на темы, обсуждение которых может привести к спору или конфликту.

— Например?

— Ты уже достаточно хорошо знаешь меня, Джеймс, и понимаешь, о чем речь…

Возникла неловкая пауза, на протяжении которой я пытался заглушить в себе голос вежливости, подсказывавший, что расспрашивать далее — значит совать нос в чужие дела. Но трудно переломить привычки, сложившиеся на протяжении всей жизни, и, вместо того чтобы попытаться разговорить друга, я сделал Жану знак, чтобы тот принес еще джина.

В отличие от Эрика, я не делал активных попыток добиться от других откровенности. Элла возбудила во мне аппетит к исповедям, но я по-прежнему вел себя осторожно. У меня до сих пор сохранился неотчетливый страх перед эмоциональной близостью, которая может слишком далеко завести, полагаю, он объясняется тем, что английская система привилегированного воспитания учит нас подавлять свои чувства и вести себя сдержанно. Мне не нравилось слишком близко соприкасаться с глубинными, потаенными сторонами человеческой природы. И по-прежнему не нравится. Я готов выслушать признание, но редко побуждаю к откровенности.

С Эллой любовь и желание делали меня бесстрашным, и я наслаждался ее откровенностью, но с Эриком все было по-другому, и я осторожничал. Мне хотелось считать людей такими, какими они казались. От чужих страхов и тревог меня бросало в дрожь — быть может, потому, что, признавая существование темных сторон в окружающих, я бы должен был двинуться дальше и признать их в себе. Не знаю.

Одно я знаю точно: есть такие двери в человеческой душе, которые лучше держать закрытыми. Когда их открывает другой человек — как я открыл двери в душе Эллы, а она в моей, — это сопряжено с большой ответственностью. А мне не хотелось брать на себя ответственность, которую могли породить тайны Эрика. Несмотря на свою привязанность к нему, я не стремился заглянуть за секретные двери его души. Я желал простого и легкого дружеского взаимопонимания, и ничего больше.

Эрик, кажется, все это понял; со свойственной ему ловкостью, он перевел разговор с личной темы на общие и не стал открывать мрачных тайн. Вместо этого он, проявляя удивительную эрудицию, рассказывал историю своей семьи, повествовал о длинной веренице воинственных рыцарей и мирных земледельцев, на протяжении долгих веков служивших своим королям и императорам.

— Мы жили в Вожираре еще в эпоху завоевания Англии и никогда не покидали его, если не принимать во внимание нескольких коротких периодов отсутствия в годы революции тысяча семьсот восемьдесят девятого года — причины их понятны.

Пока Эрик говорил, я вспоминал о другом древнем роде, видел перед собой другую улыбку и слышал другой голос, рассказывающий похожую историю. И мне казалось, что жизнь прекрасна.

15

Через три недели мы с Эриком, вернувшись из «Флориана», к своему разочарованию, обнаружили, что застопоренные шестерни бюрократической машины, так долго бывшие нашими нежданными союзниками, наконец-то пришли в движение и выдали все документы, необходимые для начала распродажи имущества мадам Моксари. Мы получили письмо от государственных юристов, на форменном бланке, с изящной шапкой, в котором сообщалось, что сам глава фирмы, господин Керчинский, посетит дом на Сокольской завтра в одиннадцать, если это удобно.

Он явился ровно за час до полудня — типичный горожанин, невысокий человек с усиками и выступающими скулами — и очень терпеливо объяснил нам ситуацию на правильном английском, хотя и с запинками.

— Вы увидите, что здесь многие вещи обладают… большой ценностью, — сказал он, когда мы устроились в гостиной и приступили к чаепитию. — Ваша семья забрала все, что для вас… значимо в духовном отношении, не так ли?

Эрик подтвердил.

Неделю назад мы с ним отправили в Вожирар небольшую посылку с письмами мадам Моксари и кое-какими ювелирными украшениями — в основном янтарными и нефритовыми. Золотые карманные часы тоже попали в эту посылку. А все прочее мы оставили на месте.

— Мы не можем откладывать распродажу мебели и картин, — продолжал господин Керчинский. — Ваша двоюродная бабушка была великой женщиной, и она жила… не по средствам. Я велю все здесь оценить. Если ваша семья захочет взять что-нибудь себе, сообщите об этом как можно скорее.

На протяжении следующей недели на верхнем этаже бывшего дворца царил хаос. Руководить операцией явился крупный, дородный чех. Люди бегали вверх-вниз по лестнице, сворачивая ковры, снимая двери с петель, складывая, упаковывая, таская. Первым ушел предварительно разобранный рояль: его несли вниз по лестнице, словно усыпленного снотворным слона. За ним последовали другие предметы обстановки квартиры: большой буфет, стоявший на кухне, — фарфор достали из него и, аккуратно завернув, упаковали в коробки, — тяжелая кровать, на которой я спал, изящный резной книжный шкаф, два стола, платяной шкаф и обветшалое собрание французских романов мадам Моксари.

Картины переезжали последними, когда все остальное уже снесли вниз, к ожидавшим у подъезда грузовикам. С мучительной, тягостной медлительностью их аккуратно снимали со стен, которые они прежде украшали. Когда очередная работа покидала свой крюк, на том месте, где она висела, обнаруживался ярко-красный квадрат стены, не выгоревший на солнце. Мне казалось, что эти плотно пригнанные друг к другу лоскуты похожи на раны, на плоть, с которой содрали кожу, но я промолчал.

Наблюдая за действиями людей, разбиравших Картинную комнату, мы с Эриком удрученно молчали, словно они разбирали по частям дом, в котором мы родились.

— Здесь для нас больше нет места! — воскликнул он и устремился прочь из квартиры, мимо рабочих, трудившихся на лестнице.

Эрик остановился лишь тогда, когда мы добрались до «Флориана», где и провели остаток дня, с мрачным видом поглощая горячий шоколад. В кафе, вопреки обыкновению, было тихо и нам не хватало привычной толпы спорщиков, их длинных речей и гладких волос. В тусклом свете нам чудились сквозь дым их голоса, звеневшие в окружающем безмолвии, будто голоса призраков.

Судьбе не было дела до нашего подавленного состояния, и дата распродажи имущества неумолимо приближалась. Вечером, накануне того дня, когда имуществу Моксари суждено было уйти с молотка, был назначен прием для важных покупателей, а саму распродажу предполагалось провести через неделю после того, как картины в первый раз выставят на публику.

Это была единственная неделя, на протяжении которой публика могла увидеть коллекцию целиком. Каждый день за отдельную плату длинная вереница людей — чехов и иностранцев — проходила по паркетному полу смотровых залов, указывая на картины пальцем, восхищаясь, дискутируя.

Лишь в среду, накануне распродажи, прочитав запись в журнале посетителей, я узнал, что Харкорты в Праге и остановились в гранд-отеле «Европа»..

Здание отеля располагалось примерно в минуте ходьбы от того места, где я находился. Я пробрался сквозь вереницы посетителей, рассматривавших картины, и опрометью бросился вниз по лестнице галереи, перепрыгивая через несколько ступенек, расталкивая толпу на площади.

В юности мы требуем, чтобы наши желания исполнялись мгновенно. Юность еще не знает, что такое терпение.

Разумеется, мне было трудно проявлять терпение, когда вежливый администратор сообщил, что Харкортов сейчас в отеле нет. Я уселся их ждать и бесплодно растратил так целый час. Постепенно мое воодушевление сменялось унынием. Но я ждал. И в результате был вознагражден: в дверях появилась строго одетая Памела, чью голову увенчивала сложная прическа, под руку с Александром. Муж и жена что-то встревоженно обсуждали.

— Простите, лорд и леди Харкорт, — вмешался я, возникая ниоткуда прямо перед ними. — Не знаю, помните ли вы меня. Джеймс Фаррел. Я друг вашей дочери.

Было очевидно, что мысли Харкортов витают где-то далеко: им понадобилось некоторое время, чтобы осознать неожиданный факт появления перед ними — в Праге! — их бывшего гостя и включить механизм вежливости. Александр пожал мою протянутую руку:

— Здравствуйте, мистер Фаррел. Что вы здесь делаете?

Слова звучали довольно жизнерадостно, но видно было, что эта наигранная легкость дается ему с трудом. Не зная, почему он так себя ведет, я коротко объяснил причины своего пребывания в Праге.

— Как дела у Эллы? — спросил я с улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Теперь я заметил, что лицо Эллиного отца выглядит утомленным и осунувшимся. А в голосе его слышалось какое-то унылое смирение.

— Элла приехала сюда вместе с нами, но вчера она пропала. Просто ушла. И с тех пор мы ничего о ней не слышали. — Он взглянул на меня так, будто все еще не верил, что Элла на самом деле исчезла. — Мы не знаем, что с ней.

— Вероятно, вы страшно волнуетесь.

— Так и есть, — промолвила Памела.

— Если вы о ней что-нибудь услышите — хоть что-нибудь, — дайте нам знать, хорошо? — попросил Александр.

— Конечно, — пообещал я.

— Это очень мило с вашей стороны.

Мы пожали друг другу руки.

— Ну, мы не будем больше отнимать у вас время, мистер Фаррел. Как хорошо, что вы пришли нас навестить.

— Если я могу чем-нибудь помочь…

— Конечно. Спасибо. Уверен, она вот-вот вернется.

— Да.

Снаружи на площади толпился народ, люди смеялись и разговаривали, а я невидимкой продвигался между ними. Меня мучило странное чувство, нечто среднее между подозрением и надеждой, и я поспешил домой. Очутившись в квартире мадам Моксари, я понял, что не ошибся в своих предположениях. Эрик и Элла сидели на полу в музыкальной комнате и пили чай.

Сейчас я ясно вижу их вдвоем, хотя мне казалось, что я навеки изгнал этот образ из своей памяти. Они сидели рядышком на каменном полу: золотые волосы Эллы рядом с блестящими черными волосами Эрика, ее бледная кожа рядом с его оливковой. Вероятно, тогда они встретились в первый раз, хотя были уже наслышаны друг о друге.

Помню взгляд, каким одарила меня Элла, когда я открыл дверь. Она отложила сигарету, изящным движением поднялась на ноги и устремилась ко мне — каблуки ее туфелек постукивали по каменному полу. На ней была твидовая юбка, облепившая стройные ноги, и черный свитер. В этой темной одежде она казалось очень бледной, но зеленые глаза выглядели живыми, как никогда. Элла улыбнулась, обняла меня, а потом мы начали целоваться, и ее вкус наполнил меня, я провел рукой по тонким косточкам ее позвоночника и привлек к себе.

Уткнувшись носом в нежную кожу ее пахнущей лимоном шеи, я на мгновение приоткрыл глаза и тут увидел, что Эрик, все еще не встав с пола, наблюдает за нами, и было в его глазах что-то неясное, ускользающее. Только тогда я опомнился и оторвался от Эллы, счастливый, позабывший о своей тоске и беспокойстве ожидания, и по всей форме представил ей друга.

— Мы уже познакомились, — сказал Эрик несколько отрывисто.

— Да, познакомились.

Элла потянула меня на пол, усаживая рядом с собой за импровизированный чайный стол из упаковочных ящиков и коротких досок.

— Эрик как раз рассказывал, как чудесно вы тут вдвоем проводили время.

Остальная часть беседы плохо сохранилась в моей памяти. Но я отчетливо помню, что, когда Элла произнесла эту фразу, наши с Эриком глаза встретились и я улыбнулся. Еще я помню, что он не сразу откликнулся на мое настроение, но, поскольку я продолжал улыбаться, выражение его лица смягчилось, губы расплылись мне в ответ, а я при этом испытал облегчение: неловкий момент остался позади.

Разлили чай. Делая первый глоток, я подумал об обездоленных Памеле и Александре, растерянно застывших на лестнице отеля.

— Я говорил с твоими родителями, Элла, — сказал я тихо.

— Правда? — Она старалась казаться беспечной. Но получалось неубедительно. — И как они?

— Очень сильно волнуются.

Она промолчала. Я, невольно волнуясь, пронаблюдал, как она открывает сумку, достает сигарету, закуривает и медленно, глубоко затягивается.

— Ты, вероятно, считаешь, что я поступила ужасно, сбежав и бросив их вот так, — произнесла она.

Я не ответил.

— Но я передать не могу, как мне нужно было тебя увидеть. А они ни на минуту не отпускают меня от себя.

Я открыл было рот, чтобы задать вопрос, но она жестом остановила меня:

— У нас много времени, мы обсудим все это позже. С тех пор как мы с тобой в последний раз виделись, много всякого произошло. Много. — Элла взглянула на Эрика, потом на меня. — Полагаю, мне лучше вернуться к папе с Памелой, скажу им, что со мной все в порядке. О боже, все это ужасно! — Она встала, собираясь уходить. — Если ты меня проводишь, я тебе все расскажу.

— Хорошо.

Моя возлюбленная протянула руку моему другу.

— Было очень приятно с вами познакомиться, — проговорила она с улыбкой. — Надеюсь, теперь мы будем часто встречаться.

Эрик пожал ее руку и что-то пробормотал.

— Увидимся позже, — сказал он мне.

Я кивнул.

И вместе с Эллой вышел из квартиры. Мы стали спускаться по большой сумрачной лестнице, там и сям освещенной тусклыми лампочками. На площадке второго этажа я в темноте почувствовал, как она сунула свою руку в мою, и вдохнул ее запах, и поцеловал ее. И пока мы целовались, я испытывал абсолютную, чистую радость воссоединения — и никаких угрызений совести.

16

Я силюсь припомнить, с чего начался наш разговор с Эллой. Хорошо представляю ее тон, вижу подвижное выразительное лицо, но слова возвращаются не сразу, медленно, потому что тогда меня многое отвлекало от их смысла: я не мог насмотреться на то, как она отбрасывает со лба волосы, щелкает зажигалкой, любовался быстрой походкой, изящной талией, очертаниями груди.

Кажется, ее появление в Праге и внезапное исчезновение из отеля меня не удивили. Безрассудство юношеской любви служило достаточным объяснением.

— Я не могу прямо сейчас отправиться к папе и Памеле, — сказала Элла (мы сворачивали с Сокольской на Вацлавскую площадь). — Нам необходимо поговорить, Джейми. Мне нужна твоя помощь. Можем мы пойти куда-нибудь, где никто нас не узнает?

— Ты забываешь, это же не Лондон, — ответил я. — Здесь нам незачем таиться.

Улыбнувшись, я повел ее в маленькое кафе на углу, где уже не раз бывал. Вскоре мы сидели за столиком в дальнем углу и делали заказ официантке — крашеной блондинке с жуткими бровями.

— Ну, — начал я, когда перед нами поставили кофе, — так о чем же ты хочешь со мной поговорить?

— Видишь ли, дело в том, что мои родные считают меня немного ненормальной. — Элла глянула на меня исподлобья и затянулась; я переваривал услышанное. — И самое плохое, что я сама, черт возьми, в этом виновата. Думаю, лучше рассказать все по порядку, с самого начала…

Я кивнул.

— Так вот. Я рассказывала тебе о моих бабушке и тете. Ты помнишь, что у женщин нашей семьи имелись некоторые… психические отклонения?

— Конечно.

— Мой отец одержим этой историей. Пожалуй, его можно понять. Если бы твоя мать и сестра-близнец покончили с собой, ты, вероятно, тоже беспокоился бы о своих детях. Особенно если родная дочь похожа на бабушку как две капли воды. Ее внешность постоянно напоминала бы тебе о трагических семейных событиях. Ты следишь за ходом моих мыслей?

Я снова кивнул.

— Потому папа все время начеку, он выискивает в моем поведении малейшие признаки опасности — симптомы того, что со мной что-то не в порядке. Он не хочет рисковать, а я в результате постоянно испытываю на себе гнет его заботы. Представляешь?

— Да, тяжело.

Вдруг Элла прикусила губу.

— О господи! Я вела себя как дура! — вскрикнула она, с отчаянной яростью ткнув окурком в пепельницу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я, не желая этого, подыграла Саре!

— Как?

— Пока ты отсутствовал, Сара опубликовала в журнале «Атенеум» небольшой очерк о нашей семье. Похоже, она собирается переработать его в книгу, где будет описана жизнь нашей бабушки и ее время. Я жутко боюсь, что книгу опубликуют. Разумеется, издателям низкопробных газетенок история понравилась. Как же, самоубийства в аристократическом семействе! А я подумала: вот мой шанс избавиться от Чарли. Мне показалось, он не захочет, чтобы матерью его детей стала сумасшедшая. Даже если ей предстоит унаследовать замок. — Элла помолчала. — Так что я разыграла перед ним нечто вроде исповеди.

— Что ты сделала?

Элла порылась в сумке, выудила сигарету и опять закурила.

— Я довольно натурально разрыдалась и сообщила Чарли, что у нас в роду встречаются психически неуравновешенные люди — что-то не в порядке с генами. Присочинила даже, будто считаю своим долгом не иметь детей: а вдруг безумие передастся им? — Она выдавила неуверенную улыбку и призналась: — Хотела его напугать.

— Но результат оказался прямо противоположным?

— Не совсем так, — тихо произнесла она. — Сначала Чарли не поддался. Он собирался поддержать меня своей верностью и все такое. Все время повторял, что наследственные болезни могут меня не коснуться и все будет хорошо.

Я представил себе серьезные, недоумевающие глаза Чарльза Стэнхоупа, и горло мое внезапно сжалось от страха.

— Что еще ты ему сказала? — спросил я тихо.

Элла глубоко затянулась. Ответила не сразу.

— А что, по-твоему, я должна была сказать?

— Неужели ты себя оговорила?!

— Не смотри на меня так!.. Да, именно это я и сделала, — тоненьким, будто детским, голосочком подтвердила она.

— Ты… что?..

— Да. Да! Я поведала Чарли, что сама себя боюсь. И заявила, что с моей стороны будет нечестно выходить за него замуж.

— О боже!

— И знаешь, как поступил он?

— Видимо, рассказал твоему отцу? — предположил я с мрачным видом.

Она опустила глаза и кивнула.

— Господи, Элла, как глупо… — Я не мог подобрать слов. Любовь и гнев кипели в моем сердце, а когда я увидел, что она плачет, добавилась еще и жалость.

— Понимаешь, я решила, что Сара подсказывает мне путь к спасению, — проговорила она сквозь слезы, — что она впервые в жизни проявила великодушие, пусть и таким изощренным способом. Мне казалось, что, сделав семейную тайну всеобщим достоянием, она дает мне возможность сбежать, избавиться от данного слова, и я воспользовалась ею. Я и представить себе не могла, как все обернется. Сейчас-то я понимаю, что натворила, но тогда мое решение представлялось единственно верным. Я сочла, это будет наименее болезненный способ порвать с Чарли. Он ведь заметил, что я к нему переменилась: он же не дурак. Ему нужно было объяснение. Едва ли я могла открыть ему правду. — Она сделала паузу. — Мне и в голову не приходило, что он кому-нибудь расскажет.

— Поверить не могу, что ты могла свалять такого…

— Не осуждай меня, Джеймс! — Ее голос вдруг стал резким. — Не осуждай.

Мы молча глядели друг другу в глаза. Я взял ее за руку.

— Если б ты знал, что я пережила за эти два месяца, ты был бы ко мне добрее, — произнесла она наконец, утирая глаза. — Скажем так: я заплатила за свою свободу. Невыносимо тяжело видеть, как мучится отец, причем мучится напрасно, и виновата в том я… Если б ты только знал! Его страдания — самое тяжелое наказание для меня. — Она отвела взгляд. — Но что я могла поделать?

Наши глаза вновь встретились.

— Не считая возможности поведать всем историю о том, почему я обручилась с Чарли, мне оставалось лишь одно — притвориться. Я попала в ловушку, Джейми, и не могла выбраться. И я притворилась.

Я погладил Эллу по руке.

— Боже, это ужасно! Передать тебе не могу… Ситуация полностью вышла из-под контроля, и тут я по-настоящему напугалась. Попыталась снова стать собой и обнаружила, что быть нормальной мне уже не положено: система пришла в движение. — Она глубоко вздохнула. — А потом начались разговоры. Ты не представляешь, каково это — знать, что за тобой все время наблюдают родственники, друзья, газеты. В последние два месяца я жила словно золотая рыбка в аквариуме.

Я кивнул, по-прежнему не находя слов.

— А самое худшее заключается в том, что все это творится по моей вине. Не понимаю, как позволила этому случиться!

— Я тоже.

Элла схватила меня за руку:

— Не говори так со мной. Ты должен мне помочь. — Элла смотрела мне прямо в глаза.

— Я помогу, — пообещал я. — Конечно помогу.

— О Джейми! Спасибо! — Она перегнулась через стол и поцеловала меня.

Губы наши встретились, и в этот краткий и сладкий миг я понимал, что сделаю для нее что угодно. Понимал и как дурак радовался этому.

— Как это тягостно — все время выглядеть счастливой. Мне приходилось постоянно делать вид, что мне весело, — нужно было убедить окружающих, что я здорова. Нельзя ни на минуту становиться мрачной — иначе папа тут же предлагает нового доктора, а Памела пытается увезти меня куда-нибудь, «сменить обстановку». Собственно, поэтому я в Праге — чтобы «сменить обстановку». — Она замолчала, что-то припоминая. — Ты удивишься, сколько жуликов на мне заработало: я обошла всех врачей на Харли-стрит. — Элла попыталась улыбнуться. — Это кошмар какой-то! Тебя просят что-то вспомнить, рассказать о душевных травмах, которых у тебя никогда не было, о страхах и тревогах, каких ты никогда не испытывала. А самое страшное — что с тобой действительно начинает что-то происходить. Усиленное внимание, которое тебе оказывают, наводит на мысль, что для тревоги есть веские основания. Вдруг начинаешь сомневаться в самой себе и в окружающих. И вспоминать детские кошмары. — Она прикурила следующую сигарету. — Мне показалось, я должна быть откровенной с докторами: в конце концов, именно их нужно было убедить, что со мной все в порядке, и я рассказала им о своем детстве — обо всем. Кроме Сары, разумеется. Едва ли я могла поведать им о нас с ней.

Когда Элла подносила к губам чашку, пальцы ее тряслись.

— Так что же ты им рассказывала? — спросил я.

— Да всякое.

— Ну например.

Она ответила не сразу.

— Когда мне было девять лет, мне часто снился один и тот же страшный сон. Про колдунью, которая жила в шкафу у меня в комнате и превращала людей в камень. Во сне она каждый раз готова была вот-вот меня настигнуть, а я убегала от нее, убегала по лесам и нолям и… ну, в общем, можешь себе представить. — Она улыбнулась. — Я всегда звала отца, чтобы он меня спас. И просыпалась в тот момент, когда колдунья хватала меня. А отец так и не появлялся.

— Ты поделилась этим с докторами?

Она кивнула.

— А они что сказали?

— Не забывай, психиатрам платят за то, чтобы они говорили, что ты здоров.

— И как же они объяснили этот сон?

— А, обычная чепуха: смерть матери, боязнь мачехи, потребность в отце. Врачи говорили, я злюсь на папу за его женитьбу на Памеле, что, между прочим, совершенно не соответствует действительности, и про комплекс Электры. А еще про то, как опасно для ребенка подавлять горе по умершей матери, потому что оно может превратиться в желание калечить себя или в склонность к насилию — и все для того, чтобы обратить на себя внимание. Смешно! — Элла задумалась, припоминая.

— И чем все закончилось?

— Я уверила папу, что доктора мне больше не нужны: они только забивают мне голову всякими гадостями. Кстати, ты не поверишь, какую здоровую психику надо иметь, чтобы остаться в здравом уме после сеанса у авторитетного психиатра! Папа пошел и так прямо им и сказал. Он не на шутку разозлился, ворвался в кабинет доктора Джефферсона и потребовал объяснений, а этот кошмарный маленький человечек, похоже, только о том и мечтал. По его мнению, видишь ли, я не хотела признавать очевидного. Если б я получала фунт каждый раз, как человек, который совершенно меня не знает, советует мне «избавиться от своих демонов», я бы, честное слово, была богаче, чем отец. — Она запнулась, и в глазах ее снова блеснули слезы. — О боже, Джейми, что я наделала? Что я наделала?

— Тише, тише, — прошептал я, вскочил из-за стола и положил руки ей на плечи. — Все будет в порядке.

— Правда?

— Правда.

— Передать не могу, как мне нужно было это услышать. Как же мне тебя не хватало! — Элла прильнула ко мне.

Я держал ее в объятиях до тех пор, пока не высохли слезы.

— А теперь объясни, почему ты вчера убежала от родителей, — начал я, когда мы снова уселись друг против друга.

— Это завершающая часть истории. После грандиозного скандала у доктора Джефферсона Памела в очередной раз предложила «сменить обстановку». В сущности, она права: больному человеку в Лондоне не место. Ненужное внимание, сплетни… Вот, кстати, взгляни.

Она вынула из сумки и протянула мне страницу иллюстрированного журнала. В центре красовалась большая фотография Эллы, сделанная на какой-то вечеринке. Она стояла на лестнице, одна, вид у нее был больной, измученный.

— Бог знает, откуда они ее взяли, — пожала она плечами. — Почитай, что там написано.

Я быстро пробежал колонку, мелодраматический надрыв репортера вызвал у меня отвращение.

Казалось бы, у нее есть все, однако рок, преследующий не одно поколение ее семьи, тяготеет над Эллой Харкорт, наследницей одной из самых достойных фамилий страны. Молодая, красивая, умная — весь Лондон поднимает в ее честь бокалы… но сколько лет осталось до той неотвратимой минуты, когда она станет очередной жертвой ужасного проклятия Харкортов?

— Вот почему родители решили, что перемена места пойдет мне на пользу, — пояснила Элла сухо. — Их пригласили на аукцион. Я подумала, что смогу повидаться с тобой, если поеду с ними.

Услышав эти слова, я буквально затрепетал от радости, но все же спросил:

— А почему ты убежала?

Она пожала плечами:

— Решила, что хуже от этого не будет. Мы повздорили — как раз на выставке Моксари, — и папа сказал что-то… о моем «состоянии». И я решила: если они так уверены, что я чокнутая, и будут продолжать так считать, что бы я ни делала, значит я могу позволить себе ночь свободы. Ты только представь, как это чудесно — оказаться в одиночестве после того, как два месяца кряду за тобой наблюдали денно и нощно! — Она взглянула на меня. — О, я знаю, что это нехорошо, неправильно. Но я по горло сыта тем, как они носятся со мной. Понимаешь?

Я кивнул:

— Теперь тебе все-таки нужно вернуться.

— Джейми, ты ведь не думаешь, что я должна всё им рассказать? Все… про Сару, про Чарльза и про… то, что я сама заварила эту кашу?

— Нет, — помедлив, произнес я, пытаясь рассуждать логически. — Но несколько часов назад, когда я с ними простился, они с ума сходили от волнения. Ты должна появиться в отеле, успокоить их и извиниться.

Она склонила голову:

— Хорошо.

Мы встали и вышли из кафе. Среди толпы, движущейся по Вацлавской площади, Элла взяла меня за руку и шепнула:

— Спасибо тебе, Джейми, — и поцеловала меня.

Грех — это сильное слово, ужасное. Но я больше не боюсь его. Я отдаю себе отчет, что Элла совершила грех, уведя Чарльза Стэнхоупа у Сары. Наверно, я тоже согрешил, пожелав, чтобы ее исповедь звучала лишь для меня одного. Я ревниво относился к ее откровенности.

Я мог бы посоветовать ей рассказать правду, сознаться в содеянном, но не сделал этого. И не объяснил ей, в чем состоит опасность обмана: я и сам тогда этого не понимал. А теперь я вижу, что ложь подобна прутьям клетки, со временем они становятся все более прочными. Как только клетка будет окончательно готова и пространство вокруг тебя замкнется прутьями, ты погиб.

17

Накануне аукциона в Прагу приехала мать Эрика — высокая, стройная, величественная женщина, с очень красивыми руками. Она блестяще владела искусством легкой беседы, одевалась изящно и со вкусом. Мне запомнились ее длинные седые волосы и тяжелый взгляд темных глаз. Вероятно, Луиза де Вожирар была ровесницей моим родителям или даже превосходила их возрастом, но в движениях она сохранила легкость и гибкость юности. Морщинки появлялись на ее лице, лишь когда она улыбалась. Как сейчас вижу перед собой ее улыбку и вспоминаю Эрика: мать и сын очень похоже улыбались, так что освещалось все лицо, а когда они смеялись, их радость эхом отдавалась от стен и звенела в унисон. Мне по-прежнему иногда снится, как они вместе смеются. Но их смех я услышал гораздо позже, ближе познакомившись с Вожирарами.

В Праге я видел Луизу всего два раза: в день аукциона и накануне вечером, когда она только приехала в город и пригласила нас с Эриком на ужин в ресторан «Чардаш». Прибежище городской элиты, он занимал первые два этажа старинного дворца в Малой Стране, и обслуживание там было безупречным.

На Луизе де Вожирар было одно-единственное украшение — серебряное распятие на тонкой цепочке, — и, когда она встала, я сразу понял, кто она такая, еще до того, как Эрик расцеловал ее в обе щеки.

— Maman, je te présente mon ami Джеймс Фаррел,[7] — сказал он.

— Нам не следует говорить по-французски, — ответила она по-английски с едва заметным акцентом. — Англичане, кажется, не любят чужих языков. Да?

Я покраснел — мне стало неловко — и ответил, что французский — очень красивый язык.

Луиза одобрительно посмотрела на Эрика:

— Твой друг действительно очарователен, как ты и описывал, — и, снова повернувшись ко мне, протянула руку. — Я очень рада познакомиться с вами, мсье Фаррел. Мой сын отзывался о вас в высшей степени хвалебно. И мы с мужем искренне благодарны вам за все, что вы сделали для нас здесь, в Праге. Жаль, что отец Эрика не приехал, чтобы лично выразить свою признательность, но, к несчастью, дела задержали его во Франции.

Мы сели. Заказали ужин, дымящиеся кушанья принесли на блюдах с золочеными ободками. В присутствии матери Эрик вел себя почтительно, был с нею нежен, но слегка раздражен. Он не чувствовал себя непринужденно, как наедине со мной: больше смотрел и меньше разговаривал. Меня поразило, как много усилий он прикладывал к тому, чтобы я и его матушка понравились друг другу. Потому беседу вели в основном мы с Луизой — о моем детстве, о моей музыке, о времени, которое я провел в Праге с ее сыном, — а Эрик открывал рот, только если к нему обращались.

Мне действительно понравилась обаятельная мать Эрика, точность ее фраз, ироничные замечания. Я чувствовал себя с ней довольно раскованно, однако мне не давало покоя распятие на ее шее. Маленькое, изящной работы. На лице Христа застыло столь точно переданное выражение тревоги, что я испытывал неловкость, глядя на него, и этот дискомфорт меня изумлял. Я снова и снова останавливался взглядом на украшении, так что моя собеседница спросила, не хочу ли я рассмотреть его поближе.

Я с улыбкой кивнул.

— С ним связана одна любопытная история, — сказала Луиза, расстегивая замок цепочки и передавая мне крест.

— В самом деле?

— Да. Одна из прабабушек моего мужа получила его в качестве награды.

Эрик слегка нахмурился и сделал над собой усилие, сдерживая гнев.

— А что она сделала, чтобы заслужить его? — поинтересовался я.

— Она была шпионкой на Венском конгрессе, — ответила Луиза с улыбкой, — и при помощи женских чар выведывала секреты иностранных участников переговоров, за что в награду получила среди прочего этот крест. Она была великой женщиной. Ее тоже звали Луизой, как меня.

— Она была шлюхой, мама, — тихо сказал Эрик, — и тебе это, вероятно, известно.

Я застыл, не зная, куда девать глаза от неловкости.

Луиза не подала виду, что расслышала слова сына. Спокойным, плавным движением она взяла у меня крест, надела его на цепочку и повесила на шею. После чего произнесла негромко:

— Больше никогда так со мной не разговаривай, Эрик. Я понятно выражаюсь? — и продолжала ужинать.

Некоторое время столовые приборы в ее руках звякали о фарфоровую тарелку неестественно громко, потом она успокоилась, снова повернулась ко мне и заговорила, улыбаясь, смеясь, так, словно ничего не произошло.

До окончания ужина Эрик больше не произнес ни слова, и этот час, прошедший в напряженной беседе с Луизой, которая делала вид, что не замечает молчания сына, тянулся для меня очень медленно. Наконец наши десертные тарелки и кофейные чашки опустели и официант принес счет — Эрик по-прежнему сидел неподвижно и не подавал голоса. Так что я с некоторой неловкостью поблагодарил мадам де Вожирар за чудесный ужин.

Мать Эрика встала из-за стола:

— Было очень приятно познакомиться с вами, Джеймс. — В процессе беседы она весьма изящно перешла с официального «мистер Фаррел» на интимное «Джеймс». — Надеюсь увидеть вас завтра утром на аукционе.

— Непременно.

Теперь и Эрик встал из-за стола. Он расцеловал мать в обе щеки, после чего, так и не проронив ни единого слова, встал и вышел из ресторана. Мы с Луизой пожали друг другу руки как ни в чем не бывало, и я последовал за Эриком.

Первые десять минут мой друг чуть ли не бежал, я еле поспевал за ним — мы шли вдоль реки, направляясь к Карлову мосту, чтобы сесть на трамвай, идущий в сторону Сокольской; наше дыхание превращалось в пар в ледяном предзимнем воздухе. Квартал за кварталом — мощеные улочки и утопающие во мраке дома. Когда прожекторы, освещавшие замок на холме, погасли, я решил, что наступила полночь. Эрик по-прежнему как воды в рот набрал. Желая разрядить обстановку, я обратился к нему и спросил, в чем дело.

— Не бери в голову, Джеймс, — ответил он, и в голосе его прозвучали угрожающие нотки, доселе мне незнакомые.

В молчании мы продолжили свой путь.

— Думаю, ты должен мне рассказать, — выдавил я все же, изо всех сил стараясь сдержать раздражение. — Тебе не кажется, что я имею право на объяснение?

Царившую вокруг тишину нарушали только размеренный звук быстрых шагов Эрика и чуть слышный плеск волн.

— Ты хоть догадываешься, как неловко я чувствовал себя в ресторане? — спросил я наконец сердито.

Эрик повернулся ко мне, глаза его сверкали.

— Значит, это я во всем виноват, да?! — взорвался он. — Лицемерие моей матери вызывает повсюду восхищение. А когда я пытаюсь быть честным, восстановить справедливость, меня осуждают. Даже ты!

Я растерялся:

— Не понимаю, какое отношение тот способ, которым твоя прабабка выведывала государственные секреты, имеет к твоей честности. И в чем проявляется лицемерие твоей матери? Не вижу связи.

— Моя мать строит из себя добрую католичку, — ответил Эрик. — Бесконечно рассуждает о таинстве брака, о том, какая любовь — правильная, а какая — нет. Но при этом восхваляет проституцию — только потому, что та послужила славе Франции.

С тревогой я заметил, что голос его дрожит. Мне по-прежнему было неловко, но раздражение улетучилось. Эрик почувствовал мое состояние.

— Не пытайся, Джеймс, ты все равно не поймешь, — произнес он и ускорил шаг.

Лицо Эрика помрачнело, я ждал, что он вот-вот взорвется, — к этому явно шло. И вдруг он снова заговорил, торопливо, почти грубо:

— Ты никогда не поймешь, Джеймс, что я имею в виду, потому что никогда не покинешь своей милой, безопасной, цивилизованной раковины! Никогда сам не станешь рисковать и не позволишь другим рисковать собой!

Пораженный его страстностью, я начал раздумывать, что сказать в свою защиту и оправдание, — признаться, я даже разозлился немного.

И я бы ответил ему, но тут мы увидели, как к остановке, дребезжа, подходит трамвай, и помчались туда наперегонки. Домой мы возвращались молча и разошлись по своим постелям, не произнеся ни слова.

На следующий день — день аукциона — над собравшейся толпой лил дождь, временами иссякая и тут же вновь набирая силу. Мы с Эриком прибыли вместе в пять часов пополудни, за час до начала торгов, — мы по-прежнему не разговаривали.

Луизу мы обнаружили в середине первого ряда. На ее кресле и на тех двух, что она нам указала, были прикреплены довольно большие карточки с каллиграфической надписью: «Réservé».[8] Она не проявляла ни малейшей неловкости в обращении с сыном, как будто никакой размолвки накануне вечером не произошло.

— Дорогой Джеймс, — обратилась ко мне Луиза после того, как они с Эриком обменялись ритуальным поцелуем воздуха возле обеих щек, — прежде чем откроется аукцион и тут начнется некоторая… как это сказать?.. кутерьма… позвольте мне сделать вам небольшой подарок.

Улыбаясь, она сняла с шеи распятие, положила мне на ладонь и сомкнула мои пальцы.

— Вчера вечером вы восхищались этой вещью. Мне хотелось бы, чтобы она осталась у вас. Иисус хранил многие поколения людей, носивших его.

Я ощущал на себе взгляд Эрика и, не зная, что сказать, начал мямлить насчет невозможности принять…

— Я настаиваю, — проговорила Луиза. — Вы — друг моего сына, а следовательно, и мой тоже. Если Эрик считает, что мне не следует носить это распятие, мне бы хотелось, чтобы оно перешло к вам. — И с благословляющим видом она взяла мою левую ладонь и правую — Эрика и крепко сжала их в своих руках.

— А теперь, — объявил аукционист, ожидавший ее сигнала, — мы готовы.

Он в свою очередь сделал знак лакею, тот, церемонно ступая, отправился к двустворчатым дверям зала, где проводились торги, и торжественно их распахнул. Длинная вереница людей потекла внутрь; взволнованно переговариваясь, они устремились к рядам золоченых кресел с бархатной обивкой. Зал постепенно наполнялся, и как раз в ту минуту, когда аукционист поднялся на трибуну и обратился к публике, рассказывая о лотах сегодняшней распродажи, присутствующие стали призывать друг друга к тишине, а двери — закрываться, в зал проскользнула фигурка с короткими блестящими светлыми волосами и горящими зелеными глазами. Элла шмыгнула на место в последнем ряду. Эрик заметил, что я проследил за ней взглядом. Его мать одобрительно улыбнулась, видя, что я убираю распятие в карман, и торги начались.

Первое время они шли весьма вяло. Несколько наименее ценных лотов ушли по своей каталожной цене: стол, кое-что из фарфора, письменный стол, стоявший у мадам Моксари в зале. Видя, как мебель, к которой мы уже привыкли, уходит с молотка, я взгрустнул о времени, проведенном в эклектичной квартире мадам, и исполнился нежностью к человеку, с которым делил это время. Я взглянул на Эрика, мимо Луизы, и улыбнулся ему. Наши глаза встретились, и после минутного колебания он улыбнулся в ответ.

Когда толпа начала рассеиваться, Элла подошла ко мне и взяла за руку.

— Ты вчера был так мил, — проговорила она. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Ты помирилась с родителями?

— Можно сказать и так. Но пражский побег должен стать последней из моих маленьких эскапад. Отныне — только нормальное поведение. — Она подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Они сейчас здесь?

Перспектива встретиться с Александром и Памелой в новом качестве теперь, когда они узнали о моих близких отношениях с их дочерью, несколько тревожила меня.

— Нет, — шепнула она. — Можешь себе представить? Я сказала им, что сбежала, потому что меня ни на минуту не оставляли одну. Так что они ушли сразу после окончания аукциона, предоставив мне свободу.

Я и сейчас вижу перед собой ее горящие глаза, ощущаю ее запах и горячие пальцы в своей ладони.

— Какие молодцы! — ухмыльнулся я.

Она шутливо стукнула меня:

— Не дерзи, а то не скажу, зачем пришла.

— А зачем?

— Ну… — Элла улыбнулась. — По очевидным причинам папа и Памела не хотят увозить меня обратно в Лондон. Шумиха все еще не улеглась. — Она выдержала театральную паузу. — Полагаю, людям нужно получить свою толику сплетен. Как там написал Оскар Уайльд? Насчет того, что лишь одно может быть хуже, чем когда о тебе много говорят, — это когда о тебе вообще не говорят.

— Что-то вроде, — подтвердил я с ответной улыбкой, довольный ее хорошим настроением.

— Ну вот, я решила относиться к сложившейся ситуации, сообразуясь с его точкой зрения. — Она полезла в сумку за сигаретой. — Но побеседовать с тобой я хотела не об этом.

— Так о чем же?

— Не смотри на меня так лукаво, Джеймс.

— Ты теперь свободная женщина. — Я потянулся к ней и прошептал на ухо: — Хочу заявить на тебя свои права.

Она взяла меня под руку:

— Тогда почему бы тебе не пожить у меня несколько недель, оставшихся до Рождества? Папа и Памела не хотят, чтобы я была одна. У нас есть домик во Франции — с удовольствием показала бы его тебе. Я уезжаю завтра.

— С радостью присоединюсь, — ответил я коротко и только тут вспомнил об Эрике и о нашей ссоре. Я не хотел расставаться с ним, не помирившись, и подозревал, что с его характером на заключение мира уйдет несколько дней. — Но не уверен, что смогу вот так внезапно покинуть Эрика.

И тут, как по заказу, Эрик подошел к нам с Эллой.

— Мисс Харкорт, — сказал он сухо, — какая приятная встреча, — и дотронулся поцелуем до ее щек.

— Именно вас я и хотела увидеть, — произнесла она. — Мои отец и мачеха вскоре возвращаются в Лондон и предоставляют в мое распоряжение наш дом во Франции. Я прошу вас с Джеймсом пожить у меня несколько недель, оставшихся до Рождества. — Договорив, она улыбнулась мне, а я был признателен ей, что она пригласила и моего друга.

— Было бы чудесно, — ответил Эрик настолько вежливо, что я не сумел разобрать, искренне он говорит или нет. — Но, боюсь, я не смогу.

— О нет, пожалуйста! — настаивала Элла. — Джеймс сказал, что без вас не поедет, а меня не оставят одну в этом богом забытом доме, в такой дали.

Эрик взглянул на меня, я — на Эллу, потом на него. В его глазах я разглядел непонятный вопрос и подумал, что он все еще злится на меня за события вчерашнего вечера. И, страстно желая, чтобы он все забыл и простил, я положил ему руку на плечо.

— Я так привык к твоему обществу, — сказал я, улыбаясь. — Поехали!

Его черные глаза будто искали что-то в моем лице.

— Ну же, соглашайтесь, — попросила Элла.

— Давай съездим, — поддакнул я.

Последовала пауза, и пока она текла — ах, если б мы только знали! — решались наши судьбы.

— Хорошо, — ответил Эрик, сдаваясь. — Я поеду.

18

Мы с Эриком отправились во Францию самостоятельно: Элла покинула Прагу за несколько дней до нас. Простились с людьми и местами, которые ни один из нас никогда не забудет. В кафе «Флориан» с грустью слушали пьяные беседы и громкие споры, которые — мы это понимали — не прекратятся, даже если мы перестанем им внимать.

В последний раз заглянув в дом номер 21 по Сокольской улице, мы пригласили Бланку на чай и поблагодарили ее за все, что она для нас сделала.

В остававшиеся до отъезда часы я попрощался с Эдуардом Мендлем, который подарил мне на удачу кусок «счастливой канифоли» — я храню ее по сей день.

— Я с радостью занимался с вами, — серьезно сказал он мне, прощаясь. — Обычно я не говорю своим ученикам таких слов. Если вы проявите усердие и сохраните верность своему признанию, то далеко пойдете.

Когда я укладывал в футляр скрипку, Мендль еще добавил, что ему понравились наши совместные с Эриком выступления.

— Они внушают мне добрые надежды касательно вас обоих, — промолвил он. — И мне, старому музыканту, приятно видеть, какое между вами царит взаимопонимание и согласие.

Я горячо поблагодарил его.

— Благослови вас Бог, Джеймс, — с чувством отозвался Мендль, пожимая мне руку.

Я покидал величественные залы, и его похвала продолжала звучать у меня в ушах, а еще я думал о том, с каким удовольствием совершу увлекательное путешествие во Францию, о собранных чемоданах, о билетах на поезд, об Элле, которая ждала меня в конце пути. Помню, как покидал консерваторию, прыгая по ступенькам, в холодных солнечных лучах наступившей зимы.

Мы хорошо провели последние дни в Праге. Ни Эрик, ни я больше не вспоминали ни об ужине с Луизой, ни о последовавшей за ним ссоре, и, кажется, он столь же старательно пытался о них забыть, как и я. Забыв о недоразумении, мы отправились во Францию с легким сердцем, это было счастливое время, полное смеха, шуток и первых воспоминаний о Праге.

До границы мы добрались рано утром, в туманный, облачный день; хотелось спать, глаза слипались, нам предстояло час мерзнуть на железнодорожной платформе, причем по непонятным причинам час ожидания превратился в три; потом мы ехали на двух медлительных случайных поездах, с пересадкой. Маршрут выбирал Эрик и сделал это неудачно, но его общество было мне слишком приятно, чтобы упрекать его за неумение разобраться в расписании («Только зануды умеют хорошо подбирать поезда», — заявил он). До места назначения добрались только к вечеру — грязные, но в приподнятом настроении.

Элла не пришла встречать нас на вокзал, но прислала сына экономки с адресованной мне запиской — я хорошо знал этот неровный почерк и коричневатые чернила.

«Дорогой Джеймс, — так начиналось письмо. — Как ты заметил, день сегодня очень холодный, и мне настоятельно порекомендовали не рисковать и не шутить ни с погодой, ни с дорогой. (Папа и Памела предупредили деревенского доктора на случай, если я вдруг надумаю совершить какую-нибудь глупость. И он опекает меня сверх всякой меры.) Так что я посылаю за вами Жака, надеюсь, вы не возражаете. Не забудьте дать ему чаевые: в этих краях важно уметь расположить к себе людей.

Не могу дождаться встречи с тобой.

Э.»

Я прочел записку в машине, пока мы ехали с вокзала, рассеянно слушая, как Эрик и Жак вежливо переговариваются друг с другом.

Жак пронесся мимо деревни, притормозил и миновал одни, затем вторые полуразвалившиеся ворота с каменными столбами. Я с волнением подумал, что Элла вот-вот окажется в моих объятиях. Подъездная дорога была длинной и ухабистой, в конце ее нас встретил дом — каменный, потускневший от времени, с голубыми ставнями. «Неужели этот приходящий в упадок дом принадлежит Харкортам?» — удивился я. Видимо, великолепие особняка на Честер-сквер оставило неизгладимый отпечаток в моем сознании.

Мы свернули в последний раз — и тут я увидел Эллу. Она ждала нас, стоя на узкой лестнице перед входной дверью: хрупкая фигурка в голубом кашемировом пальто, с растрепанными волосами и пылающими щеками. Я покраснел от удовольствия, увидев ее, и взглянул на Эрика: не улыбнулся ли он тоже? Однако мой друг устремил взор вперед и не обращал на меня внимания. Сейчас я ясно это вспоминаю. Но в то мгновение, когда машина остановилась, я не придал значения его виду — плотно сомкнутым губам, напряженным плечам, — предполагая, очевидно, что Эрика просто утомило наше длительное путешествие. А вот меня оно ничуть не утомило.

Как только Жак затормозил, я выскочил из машины и Элла оказалась в моих объятиях: я стиснул ее, приподнял и закружил — она смеялась, — крепко прижав к себе. Помню беззащитно-трогательную шею, изящную линию носа, разлетающиеся пряди волос. Даже сейчас, представляя нашу встречу, я ощущаю сладкую дрожь и сердце начинает биться учащенно.

По иронии судьбы с сегодняшней ночи я буду лить слезы не по погибшей жене, а по моей утраченной любимой, ее кузине. Окровавленное тело Сары вызывает во мне меньше волнения, чем сладкий, будоражащий аромат мыла и сигарет, исходивший от Эллы, — я его давным-давно забыл, а теперь вспомнил.

Я держал ее в объятиях, стоя на ледяном ветру, и легкие мои наполнялись его дыханием. Она хохотала как безумная; когда я отпустил ее, она игриво оттолкнула меня и подставила Эрику для поцелуя розовую щеку.

— Багаж оставьте здесь, — предложила Элла, улыбаясь, и мы последовали за ней в холл с низкими сводами, унылый, несмотря на стоявшую посредине вазу с цветами. — Вы должны осмотреть дом, прежде чем начнете распаковываться.

И мы начали осматривать дом. Пока она проводила экскурсию, я размышлял о том, что ее жизненная сила и энергия неуместны в этих мрачных коридорах, в комнатах, где гуляют сквозняки, что звонкое цоканье ее каблучков по плитам пола было бы кстати в свежепобеленном, пронизанном светом помещении, а не в угрюмых стенах этого обветшавшего дома, называвшегося Ле-Варреж.

Воспоминания — забавная штука. После смерти Эрика, а с тех пор прошло почти шестьдесят лет, я больше никогда не был в Ле-Варреже, однако каждая мелочь, каждая деталь обстановки врезалась мне в память. Я могу мысленно восстановить узор на толстых стенах, расположение больших комнат, количество дверей в зале с низким потолком, висящий в воздухе тяжелый запах плесени, дыма от горящих дров и пыльных ковриков. Помню тамошние камины, такие большие, что невысокий человек мог поместиться внутри стоя, изъеденные временем, потемневшие от многовековой сажи деревянные балки, сделанные из шпангоутов военных кораблей шестнадцатого столетия; помню очертания жилого крыла, что отводился гостям, пристройки девятнадцатого века и планировку сада.

— Мы не все спальни открыли, — сообщила Элла, проводя нас по сводчатому коридору. — В доме будем обитать только мы трое. И конечно, доктор Петен, его комната вон там. — Она указала на дверь. — Жак и мадам Кланси живут в деревне, и мы решили, что нет смысла только для нас открывать и проветривать все помещения.

Я шел за ней, наслаждаясь мелодичными переливами ее голоса.

— С доктором вы познакомитесь позже, — продолжала она. — Он, кажется, снова в отъезде. — Она остановилась у дубовой двери. — Вот ваша комната. Я подумала, вы не будете возражать, если я поселю вас вдвоем.

Она повернула ручку и подтолкнула нас с Эриком в большую, просторную комнату, более уютную, чем те, что мы до этого осмотрели. Окна выходили в сад. Нас окутал сильный аромат лаванды, смешанный с запахом дерева и огня, Элла фыркнула, изобразив, что ей трудно дышать.

— У мадам Кланси страсть к ароматным отдушкам, — пояснила она, подходя к одному из окон и сдвигая вверх створку. — Но мы скоро избавимся от этой вони, не беспокойтесь.

Из-за окна, сквозь мощный заслон из тисов, из дальнего конца сада в комнату наползал туман. Пора расцвета сада давно миновала, некогда он вписывался в правильную схему, расчерченную засыпанными гравием тропинками, живыми изгородями и подстриженными деревьями, но с тех пор сбросил с себя ярмо человеческого господства и одичал. Он был призрачным, этот сад, и, как все разрушающееся, романтически притягательным.

— Мы в Ле-Варреже давно не бываем, — тихо пояснила Элла. — Это было излюбленное место моей мамы. Они с папой купили его сразу после женитьбы, и, думаю, Памела не слишком его жалует. — Она внимательно оглядела комнату. — Но папа не соглашается его продавать. Его не волнует, что дом зарастает плесенью. Он считает, раз мадам Кланси приходит сюда раз в неделю, то дом не заброшен, в него можно в любую минуту приехать и жить…

— А тебе он нравится? — поинтересовался я.

— Нравится. — Наши глаза встретились. — Мне не по душе, что он приходит в упадок. Да и время года сейчас такое мрачное.

— Это верно, — согласился я.

Элла улыбнулась нам с Эриком.

— Вот почему я так рада, что вы оба здесь, — сказала она весело. — Сможете как следует отдохнуть после трудов праведных, что выпали вам в Праге. Вместе нам скучно не будет.


Я кивнул и взглянул на своего друга, но он, отвернувшись, смотрел в окно, изучая просторы сада. Я не видел его лица, но, пока Элла беспечно рассказывала нам о полотенцах и ванных комнатах, заметил, как напряженно он держится, и отнес это за счет утомления, памятуя о том, как мало мы спали за последние сутки. Потому, когда Элла спросила, устали ли мы, ответил, что не знаю, как Эрик, а сам я валюсь с ног.

— Ничего удивительного — после такого путешествия. — Она сжала мою руку. — Ну что ж, отдыхайте. А часиков в семь, может, соберемся, выпьем?

— Отлично, — согласился я, с удовольствием думая о свободном времени, которое мы вольны были использовать по своему усмотрению.

Эрик, по-прежнему молча, стоял у окна.

— Значит, до встречи в семь.

И Элла вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я стал не спеша распаковывать вещи, мечтательно поглядывая по сторонам, вдыхая оставшийся в комнате шлейф духов Эллы. Рядом с кроватью лежали старые французские романы в красивых переплетах. В шкафу я обнаружил большой фарфоровый таз для умывания и кувшин с голубыми цветочками — кажется, незабудками. У камина стояла ширма с вышитыми фигурами благородных дам и господ в стилизованном розовом саду.

Я отметил, что дом не такой запущенный, как показалось вначале, во всем видны следы ухода и заботы, и задумался, какой же была мать Эллы — женщина, подбиравшая для этой комнаты мебель, позаботившаяся о романах для развлечения гостей. Потом подошел к окну, где тихо стоял Эрик, и вместе с ним стал любоваться видом. Цветы в саду — их осталось немного — одичали и разрослись. Я смотрел на дорожки, посыпанные гравием, живые изгороди из тисов, протянувшиеся до пограничного ряда высоких деревьев. В центре располагался фонтан; пока я разглядывал его, он зашумел и из открытых ртов лягушек хлынула вода.

— Как тебе все это? — спросил я Эрика.

Он только плечами пожал в ответ. Что случилось с моим другом? Я не узнавал его и пытался понять, не вызвана ли перемена его настроения причиной более серьезной, чем усталость. Быть может, его угнетала странная атмосфера, царившая в этом уединенном жилище? Она, конечно, разительно отличалась от электрической роскоши в доме на Сокольской и ярких, насыщенных красок квартиры мадам Моксари.

Эрик вдруг стремительно отвернулся от окна.

— Пожалуй, пойду пройдусь, — заявил он и быстро вышел из комнаты.

— Компания не нужна? — успел крикнуть я ему вслед.

Эрик открыл дверь и взглянул на меня из коридора — темные взлохмаченные кудри падали ему на глаза.

— Вряд ли сейчас тебя привлекает моя компания, Джеймс, — проговорил он тихо и, прежде чем я успел ответить, снова притворил дверь.

Его удаляющиеся шаги застучали по каменному полу коридора.

Мы с Эллой остались одни во всем доме, и я с трудом поборол порыв немедленно отправиться к ней, внушая себе, что впереди у нас много времени. Вместо этого я принял горячую ванну, побрился, поскольку грязное, поистаскавшееся во время путешествия отражение, которое я видел в зеркале, не удовлетворяло моего тщеславия влюбленного. Я решил серьезно подготовиться к вечеру.

Пока я одевался, Эрик вернулся с прогулки, гораздо более веселый, чем до ухода, и начал оживленно рассказывать о заброшенной каменоломне, притаившейся под сенью деревьев в дальнем конце сада. Радуясь перемене его настроения, я с удовольствием поболтал с ним перед ужином — его мы отведали в маленькой столовой, вход в которую открывался прямо с кухни.

Я отлично помню этот ужин: старомодный фарфор, на котором подавались блюда, огонь, уютно потрескивавший в качестве аккомпанемента к нашему разговору. За столом нас было трое: я, Эрик и Элла; доктора Петена вызвали в деревню принимать роды, обратно его ждали поздно ночью.

На закуску мы ели холодное мясное ассорти, приготовленное днем мадам Кланси, и разговаривали о Праге, о распродаже имущества мадам Моксари, о каменоломне, которую Эрик обнаружил во время прогулки.

— Там добывали камень для строительства дома, — сообщила нам Элла. — Она очень глубокая, моя мать велела наполнить ее водой и использовала как купальню. — Она пригубила вино. — Вы, конечно, можете туда нырнуть, хотя сейчас, в начале декабря, я бы не советовала.

Эрику хотелось осмотреть каменоломню при лунном свете, и, когда ужин подошел к концу, а доктор Петен все не возвращался, мы решили, что настало как нельзя более подходящее для прогулки время.

Мы двинулись по посыпанным гравием дорожкам через тисовый пролесок; поначалу смеялись, чувствуя, как незаметно улетучивается напряжение и тревога, но вскоре умолкли: чары сада подействовали на нас. Элла в темноте нащупала мою руку и крепко сжала. Эрик шагал впереди с фонарем, направляя его порой назад, на нас. За тисовой рощицей ничего не было видно, кроме площадки с аккуратными рядами яблонь, смотревшихся во тьме довольно зловеще.

— Нам туда, за фруктовый сад, — прошептала Элла, указав направление.

Земля под ногами была твердой и ровной.

Мы миновали еще один ряд деревьев, и Эрик выключил фонарь. На краткое мгновение мир погрузился в кромешную тьму. А потом из-за края тучи показалась луна, и в голове моей всплыла стихотворная строчка, единственная уцелевшая со времен далекой школьной поры, — цитата из «Королевских идиллий» Теннисона, фраза о том, как перед глазами героя возникла «гладь озерная» «в величественном зареве луны».[9]

Перед нами действительно лежала озерная гладь, и зимняя луна сияла бледным золотом. Мы увидели внушительную стену каменоломни, уходящую на много футов вниз под черную воду. С безоблачного неба луна освещала эту картину жутковатым, потусторонним светом, превращая кусты в гоблинов, а деревья — в тощих великанов.

Мы молчали. Я видел профиль Эрика в лунном свете: рельефный изгиб его галльского носа, очертание подбородка, черные цыганские кудри. Рядом с ним, сцепив пальцы в замок, стояла Элла, хрупкая, словно фарфоровая, кожа ее призрачно светилась. Я оказался между ними и глядел, как она поигрывала кольцами.

Помню, в тот момент я сказал себе: «Вот она, красота». Однако было что-то неуютное в этом великолепном пейзаже; что-то тревожное почудилось мне в уединенной каменоломне и ее бездонных глубинах. В голове мелькнул жуткий образ огромных тварей, ползающих по илистому дну, поджидая добычу.

Наконец, оторвав глаза от этой картины, я перевел взгляд и увидел, что Эрик смотрит на меня и во взгляде его — боль. Элла же устремила свой взор на него, но было слишком темно, и я не мог понять выражения ее лица. Наши с Эриком глаза встретились, и он снова включил фонарь — чары, которыми пыталось околдовать нас это место, внезапно разрушились.

— Пошли, — бросил он, — я замерз, — и устремился к дому быстрым, решительным шагом.

Мы с Эллой молча последовали за ним.

Во время той прогулки с нами что-то случилось. Ни одного слова не было произнесено вслух, но когда мы добрались до дому, все уже было не так, как в ту минуту, когда мы из него вышли. В нашем молчании не осталось прежней легкости и непринужденности.

Проходя мимо гостевого крыла, я с облегчением увидел свет в комнате доктора Петена.

Элла, чуть сгорбившись, проскользнула мимо его окон.

— Мне нельзя сейчас встречаться с ним, — промолвила она, когда мы поднимались по ступеням.

Она взглянула на меня и хотела что-то добавить, но передумала. На обратном пути Элла не стала брать меня за руку, а когда я коснулся ее плеча, отстранилась.

— Мне полагается все время быть веселой и жизнерадостной, — объяснила она наконец, изобразив на своем лице слабое подобие улыбки, — иначе я испорчу отчет, который он посылает папе и Памеле. Я вас завтра познакомлю.

И она провела нас с Эриком в темный холл, заперев за нами массивную дубовую дверь.

— У меня мурашки по коже бегут от этого места, — заявила она вдруг, оглядывая утопавшую в сумерках комнату.

— У меня тоже, — с готовностью ответил я, сожалея, что Эрик находится с нами, и мечтая остаться наедине с Эллой.

В присутствии моего друга, учитывая странное настроение, охватившее его на обратном пути, я чувствовал себя неуютно.

— А мне кажется, прекрасный дом, — донесся до нас из полумрака голос Эрика, неестественно громкий.

Только что он был рядом со мной, а теперь стоял на другом конце комнаты у камина, едва различимый в меркнущем свете догорающих углей. Элла вздрогнула.

— Ох и напугал же ты меня! Ты что, научился летать? — выпалил я испуганно и удивился собственной резкости.

— А вы что, привидений боитесь? — насмешливо парировал Эрик.

По лицу Эллы было видно, что она пытается решить, как расценивать тон Эрика: то ли в качестве обидной насмешки, то ли дружелюбной иронии.

— Ты прав, глупо получилось, — произнесла она. — Спокойной ночи вам обоим. Желаю спать без сновидений.

Она поцеловала меня в щеку и выскользнула из комнаты.

Я было последовал за нею, но в дверях она остановилась, оглянулась и покачала головой. И я замешкался в нерешительности посреди зала. А она пропала.

Неожиданно разозлившись, я повернулся к Эрику:

— Пошли, пора ложиться.

— Ты уверен, что именно со мной хочешь ночевать в одной спальне? — поинтересовался он ровным и прохладным тоном.

— Заткнись.

Я молча двинулся в нашу уютную комнату. Сейчас ее освещал огонь, разведенный за недавно отполированной каминной решеткой. Опять одуряюще благоухала лаванда, сообщая о том, что заботливая мадам Кланси снова тут побывала. Мы с Эриком почти не разговаривали; разделись в теплом полумраке спальни и легли в свои постели, на хрустящие и прохладные простыни.

— Спокойного сна, — пожелал я.

— Тебе тоже.

Так окончился наш первый день в Ле-Варреже.

19

А следующий оказался ярче, светлее предыдущего — холодный ясный зимний день, наполненный ослепительным солнечным блеском. Землю сковал мороз. Мы с Эриком проснулись рано и явились к завтраку первыми. Словоохотливая француженка (мы предположили, что это и есть мадам Кланси) предложила нам круассаны и кофе, приправив завтрак мрачными прогнозами насчет погоды. Женщина говорила так быстро, а акцент показался мне столь необычным, что, когда она ушла, я попросил Эрика перевести.

— Она поведала, что в ближайшее время сильно похолодает, — сказал он. — А еще сообщила, что Элла отправилась на прогулку. И скоро вернется.

Не успел он договорить, как в комнату вошла разрумянившаяся от мороза Элла:

— Доброе утро, мальчики. — Голос ее звучал весело, но она избегала смотреть мне в глаза.

— Доброе утро.

В ее присутствии я немного помрачнел, дуясь на то, что вчера она запретила мне последовать за нею. Элла не обратила на это внимания и сообщила:

— Наш добрый доктор Петен обычно спускается около девяти и выпивает чашку кофе с круассаном. Полагаю, это он.

При этих словах в столовую вошел мужчина средних лет, полноватый, лысоватый, с клочками седых волос, длинных по бокам и зачесанных на макушку в попытке скрыть проплешину.

— Доброе утро, мадемуазель Харкорт, — приветствовал он любезно и учтиво, но с некоторой насмешкой — так обычно подтрунивают над ребенком. — Надеюсь, вы хорошо спали. — Английский у него был безукоризненный.

— Очень хорошо, спасибо, — ответила Элла, лучезарно (но ненатурально, как показалось мне) улыбаясь. Налила кофе и представила нас друг другу.

Доктор кивнул, приветствуя нас:

— Рекомендую до возвращения в Лондон как следует выспаться. — Свою речь он сопровождал неторопливыми взмахами рук. — Сон, отдых, тепло. И прежде всего умеренность — вот во что я верю, господа, таковы мои принципы. — Закончив врачебные рекомендации, он уселся за стол и тут же за один присест расправился с четырьмя круассанами.

Лишь ближе к полудню мне удалось остаться с Эллой наедине — она исчезла вскоре после завтрака, и мне пришлось из вежливости наблюдать, как доктор Петен с Эриком играют в шахматы. Они расположились с доской в гостиной, просторной квадратной комнате с высокими окнами, из которых был виден сад.

Я сидел на диване, время от времени улыбался доктору и своему другу, демонстрируя тем самым неослабевающий интерес к их партии, и думал об Элле, а когда заметил, что она показалась из-за тисов, извинившись перед мужчинами, покинул комнату. Догнал ее уже у фонтана, она торопливо шла в сторону дома, кутаясь в мужское пальто и придерживая у горла голубой школьный шарф. Вероятно, этот наряд прежде принадлежал ее отцу.

Заметив меня, она остановилась. Мы молчали.

— Привет, — первой нарушила она затянувшуюся паузу.

— Привет.

Элла попыталась было пройти дальше, но я схватил ее за руку:

— Почему ты обращаешься со мной, словно с чужим? — Бессонные часы, проведенные в тоске минувшей ночью, придали резкости моему тону. — Что случилось?

Она хмуро взглянула на меня и ответила вопросом:

— А ты не знаешь? — и отвернулась.

Я покачал головой. Она подняла глаза и принялась изучающе разглядывать мое лицо. Смятение, которое она там обнаружила, кажется, ее удовлетворило, и Элла полезла в карман за сигаретой. Я смотрел, как она подносит ее ко рту, прикуривает, медленно, глубоко затягивается и, запрокинув голову, выдыхает дым вверх. Я следил за ним взглядом, пока он не растаял в яркой холодной синеве.

— Поговори со мной, — попросил я.

Вдруг она резко отвернулась. Видно было, что она колеблется, и сердце мое сильно забилось.

— Хорошо. — Элла, по-видимому, в конце концов на что-то решилась. — Но давай отойдем. Сюда.

Она торопливо двинулась через рощицу по посыпанной гравием дорожке. Я отправился вслед за нею, с облегчением отметив, что фруктовый сад при свете дня выглядит живописно и нет в нем ничего пугающего, а великаны снова превратились в яблони.

Иней на траве сверкал на солнце и хрустел под ногами, пока мы пересекали поляну. Я понимал, что Элла ведет меня к каменоломне, и, поспешая за нею мимо деревьев, отделявших это диковинное место от фруктового сада, все же вновь, как накануне ночью, ощутил легкий озноб. Каменоломня при свете дня тоже перестала внушать страх — просто растянувшаяся у наших ног лужа с грязной водой, и больше ничего.

На берегу стояла скамейка, которой я вчера не приметил. Элла села и жестом пригласила меня устроиться рядом. Закурила очередную сигарету, но рта так и не раскрыла.

Я чувствовал, как между нами будто вырастает невидимая стена, однако не понимал, в чем я провинился, потому заговорил первым.

— Почему? — спросил я на сей раз значительно мягче.

— Что — почему? — Элла быстро взглянула на меня.

Я покраснел, но сдержался:

— Почему ты отослала меня прошлой ночью? Я так хотел остаться с тобой. — Я взял ее за руку — она позволила, но неохотно. — Мы столько времени провели в разлуке. Я не писал тебе из Праги, потому что ты сама меня попросила. А теперь я…

Она вырвала руку и подняла ее, останавливая меня.

— Ты действительно не понимаешь почему? — дрожащим голосом спросила Элла, словно не слыша ничего, кроме моего вопроса.

Я разглядел на ее лице смешанное выражение нежности и еще чего-то — мне показалось, насмешки. Покачал головой, отвел глаза, а когда опять взглянул на нее, с ужасом обнаружил, что она вот-вот заплачет. Элла поняла, что я это заметил, и плотно сжала губы. Когда она заговорила, голос ее звучал ровно и жестко.

— Удивляюсь, как можно быть таким наивным.

— Что?

— Думаю, ты прекрасно все расслышал. — Выражение нежности исчезло с ее лица.

— И в чем же я наивен? — спросил я кротко.

Она строго взглянула на меня:

— Ты правда хочешь, чтоб я сказала?

— Конечно.

— И действительно не знаешь, в чем дело?

— Действительно.

— Ну хорошо. — Она глубоко вздохнула. — Эрик в тебя безумно влюблен, — произнесла она медленно, намеренно отчеканивая каждый слог.

Эта фраза и сейчас звучит у меня в ушах, я вижу, как Элла смотрит мне в глаза, цепляя мой взгляд своим, чувствую, как во мне поднимается волна удивления, а потом ощущаю изумление почти осязаемое, какое она, в свою очередь, испытала, когда я рассмеялся. Я-то думал, между нами произошло что-нибудь по-настоящему серьезное, и смеялся отчасти от облегчения, отчасти потешаясь над ее ошибкой.

— Какая чушь! — искренне ответил я.

И как только произнес это, вдруг вспомнил странности, сопровождавшие нашу с Эриком жизнь в Праге: откровенные разговоры, которые я отказывался поддерживать, его взгляды, замеченные, но не понятые мной, тайные улыбки.

— Чушь, — повторил я, на сей раз уже не столь уверенно.

— Нет, не чушь, — возразила Элла ровным тоном, по-прежнему глядя мне в глаза. — Ему невыносимо видеть нас вместе, он ненавидит меня, потому что любит тебя. Как он смотрит на тебя, когда, как ему кажется, я не вижу!

— Чепуха!

— Ты знаешь, что это правда, Джеймс.

Я сидел неподвижно, отгоняя от себя постепенно крепнущее осознание того, что она, вероятно, права.

— Откуда ты знаешь? — выдавил я.

Элла выкинула недокуренную сигарету в воду.

— Женщины чувствуют подобные вещи, — произнесла она тихо. — Подозрение зародилось у меня еще в Праге, но тогда я отогнала его от себя. Подумала, что мое присутствие может тяготить его по другим причинам. Но вчера ночью я удостоверилась, что это именно так, как раз здесь, у этой скамейки… Ты тоже об этом знаешь, Джейми. — Голос ее снова дрогнул, а на глазах показались слезы. — Ты знаешь, что он в тебя влюблен. Может, ты сам себе в этом не признаешься, но ты знаешь.

Я сидел, не в силах произнести ни слова, с совершенно дурацким видом.

— Но я-то в него не влюблен! Так какое же отношение к нам могут иметь чувства Эрика? — спросил я хрипло.

Элла выпрямилась:

— Откуда такая уверенность, что ты в него не влюблен? — Она заглянула мне в глаза, в ее взгляде был холод, голос теперь звучал неестественно спокойно.

— Что?!

— Откуда ты знаешь, что ты в него не влюблен?

— Просто знаю.

Она продолжала пристально всматриваться в мои глаза:

— Джейми, ты скрываешь от самого себя догадку о его чувствах, а это доказывает, до какой степени ты их боишься. — Элла глубоко вздохнула. — Не хочешь признаваться себе в том, что Эрик любит тебя, и уж тем более в том, что, возможно, отвечаешь ему взаимностью, ведь тебе с детства внушали, что мужчина не может любить мужчину.

— Я…

Она жестом остановила меня:

— Ты испуган — в этом все дело, — и продолжила ровным, насмешливым тоном, взвешивая каждое слово: — Прежде чем мы сможем продолжать наши отношения, я хочу быть уверенной, что тебе и в самом деле нужна именно я.

— Мне нужна ты! — Я схватил Эллу за руку.

Она выдернула ее:

— Ты не можешь знать этого наверняка, не можешь принять взвешенного решения до тех пор, пока…

Я перебил ее:

— Я не… не такой, Элла!

— Откуда ты знаешь, если просто отметал такую вероятность? Я не хочу быть запасным вариантом, Джеймс.

Не веря своим ушам, я беспомощно уставился на нее:

— Ты пытаешься подвигнуть меня на то, чтобы я, так сказать, рассмотрел альтернативы?

— В некотором роде.

Я попытался отыскать ее взгляд, но она отвернулась и смотрела на каменоломню.

— Ты сумасшедшая, — сказал я. — Совсем сумасшедшая.

Плечи ее дернулись, и я понял, что коснулся больного места.

— Никогда больше не называй меня так, Джейми!

— Но…

— Никаких «но». Никогда!

Я кивнул: ее гнев сделал меня покорным. Молча глядел на нее, хотел отыскать объяснение жестоким словам.

Элла встала со скамейки и произнесла медленно и отчетливо:

— Я не могу любить человека, который боится своих чувств.

Силясь побороть охватившее меня оцепенение, я спросил, что она имеет в виду.

— Ровно то, что сказала.

В зловещей тишине, нависшей над нами, я отчетливо слышал, как кровь с силой колотится в виски.

— Ты хочешь меня испытать? — с трудом выдавил я, чувствуя страшное опустошение.

Элла помолчала и тихо ответила:

— Наверно, да. Докажи, что хочешь именно меня, что я не запасной вариант и ты уверен в себе и своих желаниях.

— Но как? Как, если ты не веришь моим словам?

Снова наступила тишина.

— Вероятно, простого поцелуя будет вполне достаточно, — произнесла Элла мягко, не глядя на меня. — Полагаю, ты сразу поймешь, что чувствуешь. Тебе придется заставить себя… И тогда ты узнаешь, действительно ли тебе нужна я. — И она пошла прочь.

Меня будто морозом сковало. Я слушал, как потрескивает гравий под Эллиными башмаками, и не отрывал взгляда от ее удаляющейся фигуры, пока она не скрылась за деревьями.

С той поры прошли десятки лет. Тот мальчик на скамейке мне словно чужой. Я окликаю его — он не слышит. Он застыл, не в силах пошевелиться, хотя, как мне представляется, огромные волны накатывают на него, разбиваются на тысячи осколков. Однако ему нет дела до моих предостережений. Я прошу его не отвлекаться на буквальное значение сказанных Эллой слов, искать в них скрытый смысл. Он меня не слышит, не может услышать. Ему плохо, он чувствует себя потерянным, пытается сообразить, как ему быть, что делать, и от напряжения у него кружится голова. Он скользит вниз, его затягивает водоворот; сам того не понимая, он тянется всем телом, силясь выбраться, и цепляется за обломок необдуманного, безрассудного решения. Хватается за него, видя в нем спасение, ошибочно полагая, что оно поможет ему удержаться на плаву. Он еще не знает, что такое предательство и к чему оно приводит.

С расстояния в шестьдесят лет я зову его: теперь-то я понимаю, что стояло за словами Эллы, а у него не было возможности это понять. Я снова вижу ее в пражском кафе, слышу ее слова о том, что я не имею ни малейшего представления, насколько здоровую психику надо иметь, чтобы остаться в здравом уме после сеанса у авторитетного психиатра, что доктора со своими бесконечными вопросами способны кого угодно заставить усомниться в себе и окружающих. Но тот мальчик сидит неподвижно, с бесстрастным лицом, и я тщетно объясняю ему такую понятную мне теперь истину: когда мы совершаем грех, нам приходится допустить возможность, что и те, кого мы любим, тоже способны согрешить. Когда Элла украла у своей кузины мужчину, которого не любила, она нанесла самой себе удар не менее губительный, чем Саре.

Я пытаюсь докричаться до него: его возлюбленная предала саму себя, с тех пор ей пришлось жить в вечном страхе, что люди, которых она любит, тоже могут совершить предательство. Именно этот страх заставил Эллу оттолкнуть меня, из-за него ей понадобилось любой ценой получить доказательства моей преданности.

Теперь я знаю, что, изменив себе, Элла потеряла веру в человечество, и сердце мое наполняется болью при мысли об этой хрупкой девушке, которая всего-навсего хотела твердо знать, что я люблю ее, только ее.

Я проклинаю жестокую судьбу, которая не благословила меня тогда пониманием того, что есть вещи, непозволительные даже ради любви.

Мне не хватало мудрости и опыта, я был лишком молод и слаб и поддался логике ее неуверенности. Сидя на той уединенной скамейке, я уверовал в то, что Элла бросила мне вызов и, чтобы доказать ей свою доблесть и верность, я должен пройти назначенное ею испытание. А еще я знал, что не смогу выносить насмешку в ее холодных зеленых глазах. Юный глупец, я не понимал тогда, что выражение на Эллином лице, принятое мною за насмешку, на самом деле было страхом и моя возлюбленная, как и я, была ребенком, игравшим во взрослую игру; она удовольствовалась бы куда более простыми и невинными доказательствами вместо того, которое я ей предоставил.

Мир кружился перед моими глазами, идеалы дружбы и верности рушились под тяжестью брошенного ею вызова, я не ведал, что испытание, назначенное мне Эллой, — это на самом деле реакция гордого разума на страх потерять меня — каким бы безосновательным ни являлся этот страх. Мне было невдомек, что она отчаянно нуждалась в доказательстве моей преданности, а вовсе не в демонстрации моей отваги другим людям.

А истина такова: тот, кто много дает, многого ожидает взамен, а кто много берет, ожидает, что и у него многое отнимут. Элла украла у Сары человека, которым та больше всего дорожила, и теперь сама не могла ни в ком быть полностью уверена. Как у Сары отняли Чарльза, так и меня могли отнять у Эллы — этого она боялась, а страх погубил многих достойных людей.

Элла могла вновь обрести уверенность во мне единственным способом — похитить меня у остального мира и вернуть на ее условиях. Она была молода, Эрик — милый, доверчивый Эрик — оказался под рукой, и поэтому она выбрала его в качестве средства достижения своей цели. А я, измученный любовью к ней, подстегиваемый холодом ее глаз — холодом, в котором я не разглядел ни страха, ни слабости, — стал обдумывать поставленную передо мной задачу. Я решил принять вызов, брошенный Эллой, и доказать ей свою преданность — так, как она хотела.

Эрик сидел один в гостиной и читал. Я накрыл его ладонь своей и сказал, что нам лучше уехать. В тот момент я и начал его предавать. Помню, как он удивился, его карие глаза расширились, он приоткрыл рот, собираясь возразить. Но так ничего и не сказал, изумление в его взгляде сменилось пониманием, и он вскочил с кресла и отправился паковать багаж, подстегиваемый внезапной радостью и надеждой на то, о чем он и мечтать не смел.

Перед отъездом я повидался с Эллой и поцеловал ее на прощание с яростью, доселе мне неведомой. Моя ярость испугала ее, и я был этому рад. Даже хорошо, что Элла сомневается в исходе назначенного мне испытания. Зато уж, когда я пройду его, ее доверие ко мне возрастет многократно!

Сейчас, размышляя о прошлом в выстывшей комнате, я с трудом сдерживаю слезы.

20

Первое, что вспоминается мне о времени, проведенном с Эриком, — это поездка на поезде, которую мы совершили, покинув дом Эллы. Мы ехали в Вожирар, в поместье его семьи, — не знаю, почему мне взбрело в голову отправиться именно туда. Путешествие запомнилось потому, что представляло разительный контраст с нашей недавней поездкой из Праги во Францию.

Говоря о контрасте, я имею в виду перемену, происшедшую с тем взволнованным мальчиком, который еще вчера ехал на встречу со своей возлюбленной, полный надежды и радости при мысли об ожидавшем его счастье. Во время второго путешествия я был совсем иным: теперь я понимал улыбки Эрика и улыбался ему в ответ и абсолютно ясно видел, что Элла права, а еще, как ни отвратительно мне об этом думать, что я пройду ее испытание.

Я стараюсь точнее припомнить, что чувствовал тогда, сознавал ли возможные последствия своего поведения, ожидал ли угрызений совести. Но все мысли подобного рода отступали на задний план перед воспоминанием о глазах Эллы — холодных, насмешливых глазах, смотревших на меня в то утро у каменоломни. Я хотел стать достойным ее одобрения, мечтал, как глаза эти снова ласково засияют для меня.

Сейчас мне стыдно за то, с какой легкостью из-за Эллы я поступился дружбой, связывавшей меня с Эриком. А в ту пору не было — я в этом почти уверен. И я вспоминаю почему. Я шел на всяческие уловки, чтобы отогнать от себя соображения, способные ослабить мою решимость, на хитрости, при помощи которых мой одержимый разум защищался от усложнявших дело сомнений, отстаивая свои намерения.

Я научился отделять того Эрика, которого знал, от того, на ком мне предстояло ставить опыты. И мне это столь успешно удавалось, что две стороны его личности — чувственная и платоническая — разрослись в моем воображении и в итоге превратились как будто в двух разных людей, разумеется связанных между собой, но определенно самостоятельных.

Эрик-любовник был мне неведом, и я не стремился с ним познакомиться, его я аккуратно и искусно превратил в своем представлении в трофей, единственное назначение которого — достаться победителю. Вопросы верности и даже пола исчезали перед лицом грубой решимости завоевателя.

С Эриком-другом, разумеется, нельзя было обращаться подобным образом. Этого Эрика я знал, к нему я обратился бы за советом в любой ситуации, исключая сложившуюся, с этим Эриком мы вместе смеялись, пили, сражались и работали на протяжении трех головокружительных месяцев, проведенных в Праге. О нем нельзя было думать как о потенциальном трофее, напротив, мне пришлось полностью отделить его от «приза», который я намеревался выиграть, чтобы наша дружба и история наших отношений не мешали мне удовлетворить свою жажду победы. Холодно и расчетливо разъединив Эрика-любовника и Эрика-друга, я, подобно иуде-предателю, наблюдал первые плоды своего труда уже в тот миг, когда наш поезд прибыл к маленькому вокзалу Вожирара. Оказалось, что я способен улыбаться, не испытывая никаких чувств, и придавать пустому взгляду нужное выражение.

Мы добрались до места ближе к вечеру; на вокзале нас встречала сестра Эрика, Сильви, — женщина крупная, рано простившаяся с молодостью, на лице которой фамильные нос и подбородок Вожираров нелепо соседствовали со слабым, безвольным ртом и спокойными глазами. Она поцеловала брата и подставила мне щеку, а после указала на старый красный «ситроен», стоявший неподалеку. Пока мы выезжали с парковки, Сильви спросила меня на правильном, но несколько неуверенном английском, хорошо ли я провел время в Праге.

— Очень, — ответил я.

— Мне бы тоже хотелось туда съездить, — призналась она. — Это было бы чудесно, — вздохнула Сильви, — но у меня здесь множество обязанностей. — Она не без самодовольства поглядела на брата, но тот, кажется, ее не слушал.

В дружеском молчании мы ехали дальше — мимо современных домов разрастающегося города, затем по булыжным мостовым его средневековой части. На холме, высившемся над местностью, стоял замок — и по виду, и по замыслу строителей настоящая крепость. Сильви с гордостью указала на него как на родовое гнездо Вожираров.

— Разумеется, теперь он нам уже не принадлежит, — пояснила Сильви, когда мы стояли на светофоре, — однако наша семья по-прежнему обитает здесь. В Вожираре всегда будут жить Вожирары.

А я вспомнил другой замок, гораздо более величественный, нежели этот, и другой голос, рассказывающий о праве собственности и об обязанностях, им налагаемых. Эрик и тут промолчал.

Луиза де Вожирар распахнула мне свои объятия и угостила великолепным обедом. Семья жила в старом особняке в центре города — это было высокое, узкое здание, со стороны улицы выглядевшее каким-то съеженным, а внутри похожее на многокамерную пещеру: бесчисленные комнаты с низкими потолками перетекали одна в другую без какой-либо системы. В ширину дом был больше, чем в длину, его многократно достраивали, вытягивая за счет сада, так что теперь от сада остался лишь небольшой квадратный лоскут лужайки.

Луиза поведала, что летом они играют на лужайке в крокет, и посетовала:

— Как жаль, что вы приехали зимой.

Не испытывая ни малейшего желания проводить время в лености и праздности в недрах Эрикова семейства, я с благодарностью взглянул на тучу за окном. В уютной обстановке его родного дома, окруженный лаской его родственников, я чувствовал, что мне трудно будет продолжать хитроумную игру — разделять Эрика на друга и трофей. Отвечая его матери, что погода здесь вряд ли может быть хуже, чем в Англии, я спрашивал себя, зачем вообще сюда приехал, и испытывал облегчение при мысли о том, что пообещал остаться всего на пять дней. Вполне возможно, на пять-то дней анестезии хватит; не хотелось, чтобы ее действие прекратилось, пока я здесь.

Когда Сильви покинула нас, на смену ей явился Эрик-отец: он пожал руки — сначала сыну, потом мне — с величавым достоинством. Это был крупный полный мужчина, с огромными руками и очень сильной хваткой: мою ладонь он сжал, словно тисками. Эрик стоял рядом, и я заметил, что, хотя мой друг похож на отца, материнские гены смягчили его черты, а старику большой нос и массивный подбородок придавали вид жутковатой карикатуры. Отец Эрика казался дружелюбным великаном, он молча сидел на протяжении всего обеда, то и дело одаривая меня гостеприимной улыбкой.

Однако, когда мы отправились наверх нить кофе, он отвел меня в сторону.

— Я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы сделали для моей семьи, — произнес он низким, хриплым голосом. — Эрик очень хорошо отзывается о вас, и все, с кем вы встречались в Праге, тоже. — Он говорил по-английски с сильным акцентом.

— Я невероятно рад, что сумел помочь, — сказал я. — Это честь для меня.

— Вам понравились картины?

— Очень!

— Жаль, что мы не смогли оставить часть у себя. Но на что мне картины? В них нет никакого проку! — Он улыбнулся и покачал головой, и я, честно пытаясь не полюбить его, улыбнулся ему в ответ.

Не знаю, почему даже пустяки, подробности вежливых разговоров, которые велись в те дни, кажутся мне достойными упоминания. Полагаю, я прячусь за ними, чтобы оттянуть рассказ о том, что натворил. Мне стыдно, потому я задерживаюсь мыслями на семействе Вожирар, на той легкости и доброжелательности, с какой они приняли меня в своем доме и жизни. Мне, замышлявшему причинить вред их сыну, они были сердечно рады, и я пользовался их гостеприимством, подобно Иуде на Тайной вечере, двулично, коварно, вероломно. Они приветили меня, потому что я был другом их сына, этого им было достаточно, чтобы отнестись ко мне как к члену семьи.

Получить свой приз мне было нетрудно, говорю это без какого-либо тщеславия. Вечером второго дня у Вожираров я решил перейти к делу: их доброта пугала меня, и я не был уверен, что смогу долго ее выносить. Я был достаточно мудр, чтобы понимать: у предательства есть пределы, — и боялся их нащупать. Так что во время второго обеда, столь же длительного и вкусного, как первый, я мало пил и наблюдал за происходящим, дожидаясь удобного случая.

Он представился, когда мы разделались с последним блюдом, и Эрик, извинившись, встал из-за стола, намереваясь вскоре отойти ко сну. Я, почувствовав, что мой час настал, тоже попросил прощения у его родных, улыбнулся им, пожелал спокойной ночи, и мы вдвоем покинули комнату.

Поднялись по узкой крутой лестнице в многозначительной и мрачной, как мне казалось, тишине. На площадке перед своей спальней, на верхнем этаже дома, Эрик пожелал мне спокойной ночи и повернулся, чтобы открыть дверь.

— Спокойной ночи, — ответил я.

Возникла неловкая пауза, и я заставил себя нырнуть в омут с головой. Думая о глазах Эллы, о нежной впадинке под ее ключицей, я растянул губы в улыбку. И, следя за тем, чтобы она не покидала моего лица, произнес:

— Я не слишком устал.

Мой друг удивленно обернулся.

Я не видел его — смотрел сквозь.

— Загляни ко мне, посиди немного, — предложил я, торопливо входя в свою комнату.

Эрик последовал за мной. Я отхлебнул воды из стакана, стоявшего на ночном столике: во рту пересохло. Подняв глаза, я увидел Эрика в проеме двери — колеблющегося, неуверенного.

— Как чудесно, что ты приехал, — сказал он севшим от волнения голосом.

— Здесь так хорошо.

— Ты очень понравился моей семье.

— Они мне тоже нравятся.

— Ты кого угодно очаруешь, Джеймс. — Он немного осмелел, подошел ближе и сел в изножье кровати; я стоял рядом с ним, испытывая крайнюю неловкость. — Нам всем легко с тобой, — произнес он, и я знал, что это правда: те признаки напряженности в отношениях Эрика с матерью, свидетелем которых я стал в Праге, исчезли, семья сплотилась, чтобы показать себя гостю с наилучшей стороны.

Медленно, стараясь унять дрожь, я присел на постель рядом с ним. Наши колени как будто случайно соприкоснулись — Эрик замер, и я заставил себя не отстраниться. В звенящей тишине спальни голова моя гудела, она была полна звуков, мешавших думать: помимо быстрого, тяжелого биения пульса, я слышал голос Эллы, спокойный, ровный, повторявший, что она не может любить человека, который боится своих чувств.

— Ты для меня загадка, Джеймс, — сказал Эрик.

Я опустил глаза, не уверенный, сумею ли подобрать правильные слова.

— Мне никак не удается понять, что у тебя на уме, чего ты хочешь. Ты так переменился с тех пор, как мы уехали от Эллы. Что там произошло?

Усилием воли я принудил себя поднять голову. Решительно заглянул Эрику в глаза и не без труда выдавил, что не хочу говорить об Элле. Потом глубоко вздохнул и взял его за руку.

— Теперь я действительно тебя не понимаю.

— Мне кажется, понимаешь. — Голос мой звучал ровно, я твердо решил не позволить ему сорваться. Взял Эрика за другую руку.

Неуверенность постепенно исчезла с его лица, уступив место улыбке.

— Поверить не могу, — прошептал он и робко взглянул на меня.

— Почему?

— Потому что… Mon Dieu, ну как это объяснить? — Эрик секунду-другую колебался, а потом решился довериться мне. — Потому что я люблю тебя и мне казалось, что ты видишь во мне только друга… Считал, она навсегда похитила тебя. — Он говорил торопливо, перескакивая с одного на другое, — так сильно не терпелось ему высказать все, что накопилось в душе.

Слова скользили мимо, не оставляя следа в моем сознании. В голове царила адреналиновая легкость, кровь стучала в висках, и я наклонился к нему, чтобы поцеловать.

Я помню этот поцелуй. О боже, как отчетливо я его помню! Вижу, как медленно приближается ко мне изумленное лицо Эрика, обрамленное черными кудрями. Ощущаю чужой, незнакомый запах, смесь пота и пены для бритья, чувствую прикосновение его рук к моим плечам, силу торопливого объятия. Сам поцелуй оказался грубым и резким, совершенно непохожим на поцелуй женщины. Вдруг он оказался на мне, начал расстегивать дрожащими пальцами мою одежду, а я оттолкнул его, вскрикнув:

— Нет! Нет!

В мозгу звучал голос Эллы, снова и снова повторявший, что простого поцелуя будет достаточно: тогда я буду знать наверняка. Выпрямившись, тяжело дыша, я лихорадочно пытался осознать, что же натворил, но понимал только, что прошел испытание, назначенное мне возлюбленной, и заслужил возможность увидеть похвалу в ее сияющих глазах.

И только тогда я заметил счастливую улыбку на губах Эрика, лицо его светилось от страсти, какой я прежде никогда в нем не видел, тело было напряжено как струна. Лишь тогда у меня зародилось подозрение, позже переросшее в уверенность: нельзя для своего удобства и спокойствия делить человека на друга и любовника.

Эрик тяжело дышал, в глазах плясали огоньки; он взял меня за руки, наклонился, и в этот момент я понял, что навсегда потерял друга. Я молчал, удрученный этой мыслью, но, когда его губы вновь потянулись к моим, встал с кровати и, собравшись с силами, произнес:

— Я… я не готов…

Он медленно и почтительно отпустил мои руки. Я видел, какое усилие он делает над собой, чтобы сдержаться, обуздать желание, подавляемое на протяжении стольких месяцев и вырвавшееся наконец на свободу, и преклонялся перед ним. Продолжая сидеть, он потянулся ко мне и опять взял мою правую руку, вопросительно подняв бровь. Мне не хватило духу ему отказать.

— Я люблю тебя, Джеймс, — тихо сказал Эрик.

Я промолчал.

— Люблю с того самого дня, когда впервые увидел, с той минуты, как ты вошел в гостиную Реджины Бодмен.

У меня кружилась голова. Эрик попытался привлечь меня к себе, но я воспротивился и двинулся к окну: больше не мог выносить его прикосновений. Далеко внизу под нами, на улице, мерцали огни, сновали туда-сюда по мостовой машины.

Это может показаться весьма странным, но я совершенно не думал о том, как буду вести себя со своей «наградой», когда выиграю ее. Все мои помыслы тогда сосредоточились на одном: пройти назначенное Эллой испытание и доказать ей свою преданность, не более того. А теперь я обнаружил, что больше не могу даже смотреть на своего друга. Полагаю, мне уже тогда стало ясно: что бы я ни сделал, все станет для него ударом.

В ту ночь Эрик покинул меня, озадаченный моим молчанием, но с мыслью, что понимает его.

— Мне достаточно того, что сегодня произошло, — проговорил он, а я продолжал, отвернувшись, стоять у окна, не в силах взглянуть ему в глаза. — Я ухожу. Остальное придет позже, в свое время.

Он приблизился ко мне и положил руку на плечо, но, почувствовав, как у меня напряжены мускулы, тут же убрал ее.

— Спокойной ночи, — сказал он.

У дверей Эрик задержался, я собрал остатки мужества и посмотрел ему прямо в лицо.

— Ни разу за всю мою жизнь я не был так счастлив, как сейчас, — произнес он ласково и вышел из комнаты.

Я пытаюсь вспомнить, что испытывал, когда раздевался и ложился в постель. Выключив свет, старался думать об Элле, но у меня не получалось увидеть перед собой ее глаза, ощутить прикосновение ее губ на своих губах. Я чувствовал лишь грубую энергию поцелуя Эрика, пламя его страсти. И именно в тот момент в первый раз ощутил горький вкус предательства. Я знал, что больше ни одной ночи не смогу оставаться в этом доме, хозяева которого доверяли мне, что на следующий день я должен уехать. Какая угодно ложь станет оправданием, только бы обрести свободу. В поту, холодея от сознания того, что натворил, я лежал, не в силах заснуть, и старался ни о чем не думать.

Бодрствовал я до тех пор, пока солнце не превратило черное небо в серую мглу, и сон, снизошедший на меня на рассвете, был настолько глубок, что я не слышал, как Эрик утром открыл дверь. Пока он шел через комнату, я крепко спал и проснулся, лишь почувствовав на лице его руку — он попытался откинуть волосы с моего лба. В тот миг я понял, что случившееся накануне не было сном и этот кошмар — часть реальности.

Я был в отчаянии, а потому дальнейшая ложь удалась мне легко и беспрепятственно. Наскоро позавтракав — за столом я заставлял себя смотреть в сияющие глаза Эрика без смущения, — я отправился в деревню, разыскал почту и позвонил Камилле Бодмен. Она сняла трубку на третьем губке, голос ее звучал, как всегда, пронзительно, и акценты в речи она, как обычно, расставляла где хотела.

— Дорого-о-ой! — взвизгнула она. — Я уж думала, ты никогда не вернешься! Где ты? Какие у тебя планы на ленч?

Я объяснил ей, что нахожусь во Франции с друзьями, потому наш совместный ленч невозможен и я горько сожалею об этом.

— О! Какая досада! В Лондоне без тебя — смертная тоска. Джейми, я хочу знать, когда ты вернешься, когда мир для меня снова оживет?

— Скоро, Камилла. Скоро. Собственно, я вернусь скорее, если ты окажешь мне одну услугу.

И я быстренько сочинил историю о том, что меня окружают тут скучнейшие люди и мне нужен вежливый предлог, чтобы отказаться от их гостеприимства. Камилла с радостью заглотила наживку: подобные интриги были ее коньком.

— Помоги мне, пожалуйста, — закончил я. — Пришли срочную телеграмму с требованием немедленно вернуться в Лондон.

— О, дорогой, как это увлекательно! А какую причину мне назвать?

— Не знаю. Уверен, что уж кто-кто, а ты не нуждаешься в моих подсказках.

— Конечно же нет, дорогой. Можешь на меня положиться.

— Знаю. Именно поэтому я тебе и звоню.

И после многократного обмена поцелуями и нежными словами разговор окончился.

Я немного успокоился и, страстно желая, чтобы мой внезапный отъезд из Вожирара все восприняли как нечто неизбежное, пригласил Эрика прогуляться. Мне хотелось, чтобы телеграмму получила Луиза, тогда я был бы вне подозрений.

Он устроил мне экскурсию по землям и постройкам, относящимся к замку, живописные руины которого высились над городом, и рассказал его историю. Благодарный за столь нейтральную тему, я кивал и улыбался, но, охваченный волнением, ничего не слышал и считал минуты, которые потребуются Камилле на отправку телеграммы, а сыну почтмейстера — на ее доставку. Проще всего было молчать: с каждым произнесенным словом я казался себе все более и более фальшивым. Но даже тишина была лживой: Эрик воспринимал ее как безмолвное общение, а я — как краткие передышки от мучительных потуг вести себя нежно.

Вернувшись, мы обнаружили Луизу в сильнейшей печали. Она встретила нас у входной двери и повела в гостиную. Там, взяв мои руки в свои, попросила сесть:

— У меня для вас плохие новости, дорогой мой Джеймс.

Я изобразил на лице подобающее случаю беспокойство.

— Леопольд умирает, — произнесла Луиза заботливо. — Очевидно, ему недолго осталось. — И с бесконечной нежностью она заглянула в мои глаза. — Ваша мама только что прислала телеграмму. Она считает, что вам следует немедленно вернуться в Англию.

Тут до меня дошло, что Леопольд — это принадлежащий Камилле кинг-чарльз-спаниель. Пытаясь не улыбнуться абсурдности ситуации, я отвернулся от Луизы.

— Ну, ну, — сказала мама Эрика, кладя мне руку на плечо. — Мужайтесь.

— Пойду соберу вещи, — хрипло ответил я.

— Конечно. Эрик отвезет вас на станцию.

И я с легким сердцем отправился наверх паковать багаж.

21

Если б только значимые события не цеплялись за пустяки. Если б только я не забыл свою скрипку в Вожираре. Если б только… Быть может, со временем страсть Эрика остыла бы. А доверие ко мне Эллы укрепилось. И всем нам стало бы легче. Кто знает?..

Но я забыл свою скрипку в Вожираре. А посему в тот день, когда Эрик отправился на почту звонить моим родителям, чтобы узнать, высылать ее им или нет, они сообщили ему, что у нашей семьи нет знакомых по имени Леопольд и что им ничего не известно о моих планах приехать домой до Рождества.

Не имея ни малейшего представления о том, как скоро поток событий захлестнет меня, я совершил короткое путешествие на поезде от дома Эрика до имения Эллы, забившись в угол пустого вагона. Все это время я пытался избавиться от жутких воспоминаний о прошедших двух днях и поздравлял себя с тем, что так легко удалось отделаться. Пока мимо окна проплывали унылые поля, я с наслаждением представлял, как всего через несколько часов вновь увижу свою возлюбленную и сожму в объятиях ее хрупкое тело. Чем более властно образ Эллы завладевал моими мыслями, тем менее реальными становились события минувших дней, и Эрик уже казался призрачным и ненастоящим. Это меня успокаивало — так легче было забыть о своем подлом поступке. Я очень старался отогнать подальше мысли о друге.

По прибытии я со станции позвонил Элле, ее радость тронула меня и заставила поверить, что все будет хорошо, что все уже сейчас почти хорошо. Элла приехала за мной на пыльном «рено» Жака, и впервые с того часа, как я покинул Лондон, между нами возникло что-то от прежней магии, не нарушаемой обществом посторонних. Теперь, когда она сидела рядом со мной, старый дом, появившийся перед нами за последним поворотом, больше не казался мне таким мрачным, его уединенность делала из него убежище, где можно укрыться от всех мыслей о внешнем мире.

О случившемся между мной и Эриком я рассказал Элле в самых общих чертах. Я выдержал испытание, и только об этом она должна была знать; сама же она, вероятно чувствуя себя виноватой, не стала меня расспрашивать.

Я коротко поведал ей о событиях последних двух дней, после чего мы стали разговаривать как ни в чем не бывало, как будто ни Эрика, ни Сары, ни Чарльза Стэнхоупа вовсе никогда не существовало. В тот день мы прикасались друг к другу с какой-то новой, даже для нас самих, страстью, и, наслаждаясь ее нежным белым телом, лаская его, я испытывал нечто похожее на абсолютное счастье. Сейчас, когда я думаю об Элле, мне не хватает ее гибких рук, мягких грудей, серебристого смеха. Я, старик, скучаю по ней даже теперь, сидя в одиночестве в комнате, постепенно заполняющейся сумерками. Несмотря на все, что обрушилось на нас, Элла до сих пор нужна мне.

Не могу передать, каким чудесным был в тот вечер наш совместный ужин, как радостно мы смеялись. Казалось, наши теплые слова согревали холодный старый дом. Мы ужинали вдвоем в маленькой столовой, дверь в которую открывалась из холла. Доктор Петен снова уехал в деревню, и мы наслаждались сладостным покоем. Помню уютное потрескивание огня, освещавшего лицо Эллы, запах горящих дров, сигаретного дыма и духов, витавший над нами. Одеваться мы не стали, сидели за маленьким столом в халатах, с растрепанными волосами, иногда касаясь друг друга; приглушенно позвякивали серебряные приборы по фарфору, мы пили сладкое вино.

Вспоминая о том вечере, я вижу перед собой озаряемые светом свечей непричесанные волосы любимой и плавную линию ее скул, слышу наши ленивые, искренние слова, ее легкий смех, свой собственный — более низкий, звучавший как аккомпанемент. Вот Элла хмурит брови, потому что вдруг раздается звонок в дверь, и говорит: это, должно быть, доктор Петен неожиданно вернулся из деревни, мол, это очень в его духе — приезжать домой в такой час. И, хихикнув, заявляет, что наши полуголые тела, находящиеся в преступной близости друг от друга, компрометируют нас, после чего потуже затягивает пояс халата и проводит рукой по волосам, приглаживая их, впрочем без особого результата. Элла проскальзывает мимо меня к двери столовой, оттуда — в зал, и я готовлюсь услышать почтительное приветствие доктора.

Слышатся ее шаги, раздается скрип тяжелого засова и звук ключа, поворачивающегося в замке. Затем доносится короткий пронзительный вскрик, стук мужских шагов по плитам пола, и я слышу голос Эрика, встревоженный и высокий, он спрашивает, где я. Элла отвечает, что меня здесь нет, просит его уйти немедля. Вслед за этим его торопливые тяжелые шаги раздаются в зале, Эрик повышает голос, окликая меня, я встаю, чувствуя подступающую дурноту, подхожу к двери, открываю и оказываюсь с ним лицом к лицу; он в той же одежде, в какой был, когда я простился с ним утром, в руке — футляр со скрипкой.

Только тогда я вспомнил о скрипке и с ужасающей ясностью осознал, что произошло, каким образом он меня обнаружил. Эрик смотрит на меня с отвращением и со всей силы бросает потертый кожаный футляр на пол, раздается звон струн, и он устремляется вниз по ступенькам, прочь из дома, в холодную черную ночь.

Я бросился его догонять — а что еще мне оставалось делать?

Взглянув с осуждением на Эллу, молча стоявшую в зале, как был в халате, я сбежал по лестнице вслед за Эриком; ледяной ночной ветер бил мне в лицо, мерзли ноги. Я выкрикивал имя друга, но ответа не было, только мерный скрип шагов по гравию дорожки, стремительно удалявшийся от меня. Я гнался за ним во мраке по направлению к тисовой рощице, ориентируясь по слуху; ветки царапали руки, но мне удалось не сбиться с пути.

Сначала я звал его, потом понял, что звук моего голоса лишь заставляет его бежать быстрее, тогда я умолк, прислушался и двинулся на шорох его шагов, пытаясь разглядеть в темноте очертания уносящейся прочь фигуры. Выглянула из-за туч луна, я увидел Эрика среди деревьев в дальней части сада и бросился к нему. Когда я вынырнул из перелеска, он уже несся через фруктовый сад, крича: «Оставь меня в покое!» Высокий, исступленный голос походил на рев животного, которого преследует охотник.

Но я мчался все дальше и дальше, до тех пор пока фруктовый сад не остался позади; тяжело дыша, я замедлил шаг на краю каменоломни и тихонько позвал Эрика, обещая все ему объяснить. И тут луна снова осветила сад через прореху в облаках. Я увидел Эрика у скамейки. Он опустился на покрытое ржавчиной сиденье, уронив голову на руки, плечи его затряслись. Сдерживаемые, беззвучные рыдания донеслись до меня сквозь пропитанный влагой воздух, я в ужасе подошел к нему и положил руку на плечо.

— Не трогай меня. — Голос показался мне тихим, хрупким — никогда прежде я не слышал у него такого.

— Эрик… — начал я и умолк. Слова не шли с языка.

Он медленно повернулся и взглянул на меня. Когда глаза мои привыкли к темноте, я увидел, что его лицо мокро от слез.

— Почему? — спросил он потерянно. Невыносимо трогателен был беспомощный взгляд его лучистых глаз. — Почему ты здесь, с нею?

Я посмотрел на него и ничего не ответил. Что я мог сказать?

— Джеймс, я люблю тебя. — Эрик схватил меня за руки и только крепче сжал, когда я попытался вырвать их.

— Эрик, нет…

— И знаю, ты тоже меня любишь. — Он говорил быстро, задыхаясь. — Поначалу я так не думал, пытался довольствоваться твоей дружбой, теми отношениями, которые сложились у нас в Праге.

Я все же освободил свои руки и, испытывая крайнюю неловкость, дожидался, пока он не договорит. Эрик почувствовал, что мне не по себе.

— Но… вчера ночью, — продолжил он, — я понял, что ты отвечаешь мне взаимностью. Нет! Ничего не говори! Я все понял.

Я молча пожал плечами. Мысли бушевали в голове, закручиваясь в водоворот.

— Чего ты боишься, Джеймс? Любовь, подобная нашей, — не грех, и нет в ней ничего постыдного.

— Но, Эрик…

— Не обижай меня таким тоном… Ты ведь знаешь, что любишь меня. Скажи! — И он снова взял мои руки и поднес их к своим губам.

Я понимал, что должен сказать правду, объяснить, как все обстоит на самом деле.

— Эрик, — начал я, не дав ему поцеловать свои руки, — я…

— Что, Джеймс?

Я долго подыскивал слова, способные как-то сгладить факт моего предательства, и после неловкой паузы сказал:

— Ты — мой друг, один из самых близких мне людей, из тех, кого я люблю больше всех на свете… — Я поперхнулся словами, заметив в его глазах проблеск надежды. — Но свою привязанность к тебе я спутал с чем-то другим.

— Нет!

— Да, Эрик, да. Прости меня. Я люблю тебя, но не так. А так, как ты хочешь, не смогу полюбить никогда.

— А вчера ночью? — Он взглянул на меня беспомощно и жалко.

— Не думай о прошлой ночи, это было безумие. Я сам не понимал, что делаю.

— Я тебе не верю.

— Это правда, клянусь.

— Но ты меня поцеловал.

— Это была ошибка, — пробормотал я, не в силах справиться с отвращением к самому себе.

— Ошибка?

— Да. Я… не такой.

На нас обрушилось страшное ледяное молчание. Но Эрик вскоре нарушил его ненужным вопросом:

— Ты любишь ее?

Я молча кивнул.

Эрик беспомощно заглянул мне в глаза:

— А меня нет?

Я сел на скамейку, обнял его за плечи:

— Люблю как друга — так сильно, как только могу.

— Но ты не влюблен в меня.

— Нет.

И вот тут Эрик заплакал — слезы брызнули у него из глаз, потом зарыдал, и, когда его голова упала мне на плечо, а моя шея и воротник халата намокли от его слез, я не отодвинулся, жалея его, положил руку на его вздрагивающую спину и только тут осознал, как сильно замерз.

— Пойдем, — сказал я с нежностью.

И тут увидел в темноте тонкий луч фонаря и услышал голос Эллы, звавший меня. Эрик тоже услышал и изо всех сил приник ко мне, пряча лицо у меня на плече и орошая горячими слезами мою грудь.

— Пошли, — повторил я.

Резкий свет фонаря, обнаруживший нас во мраке и задержавшийся на нас, ударил мне в глаза, и я зажмурился. Передо мной стояла Элла. Несмотря на то что яркий луч ослепил меня, я заметил страх в ее взгляде.

— Что ты тут делаешь? — спросила она резким, надтреснутым голосом.

— Не то, что ты думаешь. — Я попытался оттолкнуть от себя Эрика.

И вдруг понял, что уже в достаточной мере доказал свою преданность Элле. Теперь она могла во мне не сомневаться, я принес слишком большую жертву и тем самым заслужил ее доверие. Поэтому я не разомкнул рук, обнимая своего друга, — его мощная спина продолжала сотрясаться от рыданий. Тихо и твердо я попросил Эллу ненадолго нас оставить.

— Ты… ты хочешь, чтобы я ушла? — удивилась она, и голос ее дрогнул.

— Да, прошу тебя. Через минуту я вернусь в дом. Пожалуйста. Нам с Эриком нужно поговорить с глазу на глаз.

Элла замешкалась с ответом. В тишине слышнее стали тихие всхлипы Эрика.

— Прежде чем я уйду, скажи ему, что ты любишь меня.

Услышав слова Эллы, Эрик внезапно очнулся от своего горя, поднял голову и взглянул на нее.

— Скажи ему, — снова потребовала она, и лицо ее при этом сделалось упрямым и жестоким.

— Уходи. — Эрик, сидевший рядом со мной, перестал плакать. Он медленно встал — очертания его крупной фигуры в лунном свете производили жуткое впечатление. — Ты уже причинила зло! — выкрикнул он хрипло. — Уходи! Джеймс любит меня. И ты не в силах этого изменить!

Они уставились друг на друга, а я в ужасе глядел на них со стороны.

— Элла, Эрик, пожалуйста… — начал я.

— Скажи ему, Джеймс, — настаивала Элла.

— Прошу тебя, Элла! Я вернусь через минуту.

— Скажи ему сейчас, прежде чем я уйду, почему ты поцеловал его.

Недоумевающий Эрик перевел глаза на меня:

— О чем она говорит?

— Не обращай внимания, Эрик. Пожалуйста, Элла…

Лицо Эллы исказилось и застыло в злобной гримасе. Она настаивала:

— Скажи ему правду! Теперь нет смысла ее скрывать. Для всех нас это дело прошлое. — Она подошла ко мне — я к тому моменту успел подняться со скамейки — и демонстративно взяла под руку.

— Что это значит, Джеймс? Что она имеет в виду? — Эрик пытался говорить тише, но я видел, как пульсируют вены у него на висках.

— Ничего, — ответил я.

— Неправда! — с вызовом воскликнула Элла.

Я взглянул на нее, пытаясь без слов сказать, что ей нечего бояться. Она отвернулась.

— Я не уйду до тех пор, пока ты не откроешь Эрику правду, — заявила она твердо. — Скажи ему, что любишь меня и поцеловал его, только чтобы доказать мне свои чувства.

— Он любит меня! — злобно выпалил Эрик. — Ты изо всех сил старалась разлучить нас, но у тебя ничего не выйдет! — Он сделал шаг ко мне. — Уедем, Джеймс! Уедем отсюда! — Он посмотрел на Эллу, глаза его яростно сверкали.

— Эрик… — начал я, подыскивая подходящие слова. — Я… я люблю Эллу. — Я осекся.

— А как же вчерашняя ночь? — Наши с Эриком глаза встретились, и я заставил себя выдержать этот взгляд.

— Я… это было не по-настоящему.

— Объясни ему, Джейми!

— Это было испытание, — выдавил я скрепя сердце.

— Какое испытание? — В голосе Эрика зазвучали пугающие ноты.

— Я должен был доказать самому себе…

— Что?! — с мукой выкрикнул Эрик.

И тогда я понял, что доказал лишь собственную слабость, однако было уже слишком поздно.

— Что ради меня готов на все! — Глаза Эллы сияли. Она прижалась ко мне.

От этого прикосновения, от вида ее торжествующей улыбки во мне поднялось возмущение, я выдернул у нее свою руку, испытывая приступ тошноты.

— Я не сознавал, что делаю, — пробормотал я Эрику хрипло.

— О нет, ты все отлично сознавал.

И мы, все трое, знали, что он прав.

22

Не помню, как мне удалось от них сбежать. Помню только, что мчался через фруктовый сад, поскальзываясь на покрытой инеем траве. Перед глазами стояли лицо Эрика и улыбка Эллы, при свете луны казавшаяся злобной гримасой. Я несся, не разбирая дороги, мимо застывших на морозе деревьев и неровно подстриженных живых изгородей, мимо безмолвного фонтана, зловеще выступавшего во мраке, бежал к огням дома, сиявшим передо мной, и не останавливался до тех пор, пока не оказался в ярко освещенном холле; пот лил с меня ручьем, на коленях выступила кровь (я несколько раз падал), руки покраснели и окоченели. Халат весь перепачкался в грязи.

В ту ночь я не желал больше видеть ни возлюбленную, ни друга, поэтому, стянув белье с-кровати в спальне, которую не так давно делил с Эриком, я разложил простыни и одеяла на полу в маленькой заброшенной каморке за кладовой. Я действовал быстро, беспокоясь, что кто-то из них вскоре вернется; когда все было готово, тяжело дыша и чуть не плача, я заперся в этой тесной темной комнате, подобно ребенку, что прячется от наказания.

Но и здесь я не нашел покоя, ибо образы и звуки наполняли все пространство каморки: прикосновение шершавых губ Эрика к моим, раздражающе сладкий аромат духов Эллы, безумный смех, лучистые глаза, силуэт Эрика у каменоломни, напуганного, словно раненый зверь.

Я уловил, как где-то далеко открылась и захлопнулась входная дверь, подумал, что ни один из них не обнаружит меня до самого утра, и испытал облегчение от этой мысли.

Задремал я, едва солнце показалось над верхушками деревьев, а когда оно взошло, уже спал глубоким сном без сновидений. Я отключился так основательно, что не слышал криков, и спрятался так хорошо, что Элле пришлось обыскать весь дом, чтобы обнаружить меня, когда они нашли его на следующее утро. Помню, как проснулся: все тело болело после ночи, проведенной на твердом каменном полу, Элла, выкрикивая что-то неразборчивое, неистово колотила в дверь.


…Эрик плавал лицом вниз в воде, в омуте каменоломни, покачиваясь на поверхности, словно обломок дерева. Четверо деревенских мужчин обвязались веревкой под мышками, спустились вниз, на резиновой лодке доставили тело к обрыву и, вытянув наверх, положили у скамейки, перед собравшейся там небольшой толпой.

Мы с Эллой стояли и смотрели, как они сначала привязывали веревки к тисам, потом осторожно спускались. Слышали шлепок, раздавшийся, когда их резиновая лодка коснулась мутной воды. Наблюдали, как двое из них добрались до него, различили плеск весел, увидели, как они затащили тело в шлюпку. При помощи лебедок и ремней Эрик начал свое тряское одинокое путешествие наверх, обратно к нам. Помню, как жутко выглядели глаза на восковом лице, как отвисла челюсть, каким невероятно тяжелым казалось тело, когда его укладывали на землю.

Доктор Петен засвидетельствовал смерть; его всегда цветущее, улыбающееся лицо на сей раз выглядело бледным и мрачным, волосы были растрепаны. В качестве предполагаемой причины смерти он назвал асфиксию при утоплении. Я наблюдал, как доктор молча заполняет бумаги, видел, как он опускается на колени перед моим другом, склоняется над его раздувшимся лицом, осматривает тело. И лишь заметив слезы в его глазах, осознал, что сам не плачу. Я онемел и застыл — отключился от суеты, какой обычно сопровождается смерть.

Я спокойно поздоровался с жандармом, проводил глазами тело Эрика — его уложили в «скорую помощь», чтобы отвезти куда-то для дальнейшего осмотра, выслушал соболезнования мадам Кланси и Жака, поблагодарил мужчин, вытащивших тело Эрика из каменоломни. Я стоял рядом с Эллой, словно во сне, а она объясняла жандарму, что Эрик приехал из Вожирара, чтобы вернуть мне забытую скрипку, приехал к концу ужина, мы с ней угостили его кофе и предложили ночлег, а он решил прогуляться перед сном и казался при этом совершенно спокойным — таким, как всегда.

Вскоре начали допрашивать меня. Я сообщил, что был одним из лучших друзей Эрика де Вожирара, но он никогда не упоминал о каких-либо неприятностях; что ночь была темной и он, на мой взгляд, упал в каменоломню случайно: Эрик был не из тех, кто сводит счеты с жизнью.

Лишь когда полицейский спросил, — известен ли мне адрес ближайших родственников покойного, реальность начала просачиваться сквозь обволакивавшую меня пелену тумана. Я представил Вожираров: Луиза бродит по рынку, закупает продукты к ужину; отец Эрика с серьезным видом сидит в кабинете в ожидании обеда; Сильви забирает сына из детского сада, расспрашивает малыша, чем он весь день занимался.

— Я с ними знаком, — сказал я жандарму.

— В таком случае, вероятно, будет лучше, если вы им сами сообщите, — предположил он. Это был маленький, нервный мужчина с добрыми глазами. Он признался мне, что видит смерть впервые.

Так что я сам позвонил на почту Вожирара, дождался, пока к телефону позовут Луизу, выдержал ее заботливые расспросы по поводу Леопольда и ответил, что все не так плохо, как казалось, и опасность ему уже не угрожает, мне пришлось терпеть, пока она выражала свою радость по поводу этой новости. А потом я сообщил об ужасном происшествии и услышал на том конце провода пронзительный крик матери, потерявшей сына. После чего мне пришлось отвечать на вопросы, которые она лавиной обрушила на меня, рассказывать о том, как Эрик отправился погулять ночью без фонаря и упал в каменоломню.

Я по-прежнему не плакал: не мог. Все еще пребывая в состоянии оцепенения, спокойный как мертвец, я занял свое место за обеденным столом вместе с Эллой, жандармом и доктором Петеном, ожидая прибытия Луизы и Эрика-отца, ни о чем не думая, ощущая лишь тупую головную боль и ритмичный прибой крови в висках. Временами останавливал взгляд на Элле, но не видел ее. Она, застыв в одной позе, курила одну сигарету за другой, но я не чувствовал запаха дыма.

Я знал, что никогда никому не открою причину смерти Эрика — и она тоже. Мне показалось, будет лучше, если его родители станут проклинать судьбу и трагическую случайность, чем всю жизнь гадать, из-за чего их сын покончил с собой.

Вожирары приехали к вечеру и со слезами на глазах кинулись меня обнимать. Мадам Кланси выскользнула из столовой и отправилась готовить две спальни: одну им, другую мне — на новом месте: я не мог заставить себя вновь войти в комнату, которую прежде делил с Эриком. Дожидаясь ее возвращения, я сидел с родителями друга и рассказывал, как их сын поехал за мной, чтобы привезти забытую скрипку, как он в приподнятом настроении отправился на прогулку, не взяв с собой фонаря, как мы с Эллой отправились спать, не подозревая, что он уже не вернется, о том, как его нашли утром…

Луиза выглядела спокойной, как и я. Она сидела рядом со мной, напряженно выпрямившись на стуле с высокой спинкой, положив руку на руку мужа. Эрик-отец плакал, совсем как Эрик-сын накануне ночью: громкие, страшные рыдания мужчины, непривычного к слезам. Его плач — единственное, что проникало сквозь окружавшую меня пелену. Мне казалось, что я слышу плач Эрика, чувствую теплые слезы на своем плече… И тут в моей памяти раздался его смех. Поначалу далекий и тихий, он постепенно становился все громче и звучал все ближе. И я увидел его лучившиеся радостью глаза, блеск белоснежных зубов, широкую улыбку. «Ну сейчас-то я заплачу», — подумалось мне, однако этого не произошло.

Заплакал я позже, когда пошел в спальню, которую прежде делил с Эриком, чтобы вернуть белье и одеяла, позаимствованные оттуда прошлой ночью. Хотя мысли и действия давались мне с трудом, я все же сообразил, что будет нехорошо, если их обнаружат в той темной комнатке рядом с кладовой, а посему, предоставив Луизе и Эрику-старшему беседовать с доктором Петеном, крадучись двинулся по сводчатому коридору, которым еще совсем недавно Элла вела нас с Эриком по дому.

В спальне все выглядело в точности так, как я помнил. Знакомый аромат лаванды, горящих дров и еще — поначалу я не мог определить, что это, — едва уловимый запах пота и лосьона после бритья. А потом запах проник мне в ноздри, и я упал на колени, закрыв лицо руками.

Пока я корчился на полу, послышался звук открывающейся двери, и я почувствовал, как Луиза опускается на колени рядом и обнимает меня длинными изящными руками с тонкими пальцами, которые унаследовал от нее Эрик. Мы начали молча покачиваться вместе, и я с ужасом ощутил на своем плече ее слезы, — возможно, в тот момент они смешивались с соляными разводами, оставшимися от слез ее сына.

— Вы не должны винить себя за то, что отпустили Эрика ночью одного, — сказала Луиза. — Он был отважным до глупости. Именно это мы в нем и любили. Да и вы, наверное, тоже.

Слушая слова матери моего друга, я чувствовал, что задыхаюсь: сейчас я предпочел бы, чтобы кто-нибудь вонзил мне нож в сердце.

Следствие пришло к выводу, что смерть наступила в результате несчастного случая, и Эрика похоронили на освященной земле — на маленьком кладбище у стен замка в Вожираре. Я в числе прочих нес гроб, и мои глаза были единственными, что оставались сухими в переполненной часовне с грубыми скамьями и норманнскими арками, а плечо мое было самым твердым из шести, на которые давил тяжелый гроб, когда его несли по проходу.

В тот день душа моя наполнилась мрачной решимостью человека, начавшего отбывать пожизненное заключение. Я наблюдал за своими действиями с отстраненным интересом, из какого-то дальнего уголка сознания — это было единственное убежище, какое мне удалось найти. На протяжении семи последующих ночей я почти не спал. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Усталость успокоила меня, благодаря ей я словно бы сумел позабыть о роли, доставшейся мне в последнем акте трагедии Эрика.

Я помню ту маленькую часовню, стоявшую высоко над городом, и шорох черных одежд прихожан, рассаживавшихся на скамьях из темного дерева. Величественное спокойствие Луизы, красные глаза Эрика-отца, гроб и Эрика в нем: выражение достоинства на спокойном бледном лице, неестественную аккуратность черных кудрей, причесанных в последний раз. Стоя перед гробом, в очереди из людей, желавших отдать последнюю дань уважения, я обнаружил, что мне нечего сказать, потому что тщательно убранное тело, лежавшее передо мной, не было Эриком — тем Эриком, с которым мы так беззаботно смеялись в кафе «Флориан». Душа покинула тело. И мне только и оставалось надеяться, что она обретет мир. В состоянии необъяснимого спокойствия я глядел на друга и пытался попрощаться, но не мог выдавить ни слова.

Слезы выступили у меня на глазах лишь тогда, когда я увидел его ботинки. Они связывали лежавшее передо мной тело с живым Эриком, которого мне не хватало до боли — боли мучительной, калечащей. Я вспомнил, как мы сидели во «Флориане»: Эрик только что приобрел эти ботинки и со смехом в голосе, важно рассказывал, что не любит новые вещи. «Чуть-чуть подержанную» пару он купил у англичанина, в жизни которого наступили трудные времена. Ботинки были грубые, старомодные и сильно поношенные; постоянные клиенты кафе «Флориан» передавали их, рассматривая, из рук в руки вместе со старым твидовым костюмом и несколькими галстуками, доставшимися кому-то другому. Эрик приобрел ботинки, не торгуясь, в отличие от покупателей, приценивавшихся к другим товарам, потому что не считал возможным получать выгоду за счет нуждающихся. Он заплатил их прежнему владельцу требуемую сумму и сразу же надел. Это воспоминание заставило меня заплакать.

Элла подошла ко мне, когда люди, пришедшие на похороны, начали потихоньку расходиться — вереница черных фигур под серым небом, ежащихся на ветру. На протяжении прошедшей недели я едва сознавал, что она где-то рядом, инстинктивно стараясь не оставаться с нею наедине: этого я бы не вынес. А тогда, на церковном кладбище, ее холодная ладонь скользнула в мою, и от прикосновения ее гладкой кожи мне стало не по себе: я вспомнил, что совершил для того, чтобы добиться этой женщины, и не смог заставить себя посмотреть ей в глаза.

— Джейми… — чуть слышно произнесла Элла. — Пожалуйста, не надо. Не делай вид, будто меня не существует.

Я ускорил шаг.

— Пожалуйста… Я так больше не могу.

— Это Эрик больше не мог, — возразил я тихо, — а не ты. И не я. Эрик. Он покончил с собой из-за того, что мы натворили, из-за того… — Я прикусил губу, боясь высказать вслух обвинение.

— Договаривай!

— Из-за того, что ты заставила меня сделать.

Я старался не смотреть в ее сторону.

— Джейми, — произнесла она умоляющим голосом.

Но я, по-прежнему не глядя на Эллу, спросил:

— Ты действительно считаешь, что мы сумеем и впредь жить весело и беззаботно, как раньше?

— Нет, наверное, не как раньше, но… разве ты не понимаешь, что мы нужны друг другу? И сейчас — больше, чем когда-либо. Ты моя единственная надежда. А я — твоя.

Мы приближались к другим людям, пришедшим почтить усопшего. Хлопали дверцы автомобилей, покати по плитам каблуки.

— Что ты ему сказала? — спросил я вдруг тихо. — Что ты сказала ему, когда я убежал?

— Пожалуйста, Джейми, не мучь меня… — Она заплакала.

— Что ты сказала ему? — настаивал я.

Элла пристально глядела мне в лицо. Я ответил ей каменным взглядом, и впервые красота ее глаз не тронула меня.

— Ну… — Она открыла сумку, разыскивая сигареты.

Я остановил ее:

— Не кури здесь, подожди. Ответь, пожалуйста, что ты сказала Эрику после того, как я от вас сбежал.

— Правду, — произнесла она тихо. — Он был очень зол после твоего ухода. Все твердил, что ты любишь его, а я пытаюсь причинить вам зло. Я повторила ему, что ты сделал это для меня.

— А потом?

— Ушла.

Мы вышли через кладбищенские ворота на улицу. Как сквозь вату до меня доносились обрывки разговоров людей, пришедших на похороны, и стук туфелек Эллы по камням. Не могу описать словами состояние, охватившее меня. Я окаменел: пытался заговорить, но слова не шли с языка. Мы с Эллой продолжали двигаться куда-то, а мне казалось, что меня несет поток, как будто мир вокруг был всего лишь сном. На какое-то мгновение я ухватился за эту надежду. Но потом сказал себе, что мир реален, что я — не тень, а человек, который живет и дышит, подобно всем другим людям. И вдруг ясно понял, каким будет мое дальнейшее существование: только поверхностные мысли, мелкие чувства, отмель души, покидать которую опасно.

Улица пошла под уклон: мы брели по склону холма от замка в город, и я посмотрел на Эллу, запоминая ее красивое, нежное лицо. Она всхлипнула и прижалась ко мне теснее. Я в последний раз вдохнул ее едва уловимый, такой знакомый аромат.

— Я больше никогда не хочу тебя видеть, — медленно проговорил я и пошел прочь, а затем побежал, боясь, что звук ее голоса может поколебать мою решимость.

И бежал до тех пор, пока не смешался с городской толпой, а она осталась далеко позади — одинокая фигурка в черной одежде. Ветер с силой бил ей в лицо, а глаза были пусты, как декабрьское небо.

23

Мне тяжело рассказывать о днях и месяцах, последовавших за моим возвращением домой. Дружба Эрика и любовь Эллы в одночасье исчезли из моей жизни, и я скорбел о них обоих и не мог ни с кем поделиться своей болью. Мне не было жаль своей невинности: едва ли я отдавал себе отчет в обладании ею до того, как ее утратил, однако я чувствовал, что все переменилось и я уже не тот мальчик, каким уехал в Прагу три месяца назад. В этом я не ошибался.

Помню, как плыл в Англию: день был серый, море слегка волновалось, чайки кружили над нами, судно покачивалось на волнах, я ощущал на губах привкус соли. Толпы людей собрались встречать паром. Я прошел мимо, не обращая на них внимания, а оказавшись дома, сразу лег спать, решив воспользоваться наркотическим действием смертельной усталости.

День или два сон хранил меня от окружающего мира, а потом настало время рождественских открыток, мама заговорила о елках, мишуре, пирожках с мясом и о том, как трудно покупать подарки для моего отца. В восторге оттого, что я вернулся домой раньше, чем ожидалось, она решительно включила меня в свои праздничные планы. Найдя меня мрачным и склонным к уединению, мама подумала, что я обижаюсь на недостаток внимания с ее стороны, и обрушила его на меня с удвоенной силой.

Каждый день она спрашивала моего мнения по поводу насущных вопросов, касавшихся подготовки к Рождеству. Устраивать ли нам торжественный ужин в сочельник? Приглашать ли, как обычно, на праздники тетю Джулию? Приглашать ли викария к обеду на День подарков? (Моя мама строго соблюдала религиозные традиции, и ежегодное поощрение младшего духовенства являлось для нее частью священного ритуала.)

Все еще чувствуя себя так, словно вокруг меня не воздух, а плотная вода, я плыл сквозь всю эту праздничную суматоху, словно во сне: подписывал поздравительные открытки, бормотал похвалы душистым и теплым пирогам с мясом, возникавшим передо мной через равные промежутки времени, однако на самом деле ощущал себя посторонним среди радостной суеты, кипевшей вокруг меня. Родители, в моем присутствии неизменно демонстрировавшие бурное веселье, оставшись наедине, вздыхали, что музыка не пошла на пользу их сыну и ему нужно побольше дышать свежим воздухом. В нашей семье физические упражнения всегда считались панацеей от всех бедствий, так что, когда приехала тетя Джулия, мне поручили заботу о ее собаке — доверили выгуливать ее; это уединенное занятие стало для меня единственной отдушиной, потому что позволяло улизнуть от царившего дома искрометного веселья, которое мне полагалось разделять.

Тетя Джулия мало изменилась, хотя ей было под семьдесят. Во внешности и в поведении этой высокой дамы с прямой осанкой, яркими карими глазами и сердито вздернутыми бровями по-прежнему проглядывало нечто шикарное и смелое. Она с наслаждением курила и ругалась, проделывая то и другое со смаком, по-военному, в стиле своего давно преставившегося мужа-бригадира. Проявляя восхитительное безразличие к неодобрению, выказываемому ей моей матерью, она относилась к моему отцу с материнской заботой (что неудивительно, поскольку когда-то тетя Джулия была лучшей подругой его матушки); ей доставляло удовольствие учтивое наименование «тетушка», превращавшее ее в ближайшего члена семьи. Тетя Джулия охотно давала советы моим родителям. В обращении со мной она проявляла этакую сердитую доброту, — полагаю, не имея собственных детей, она считала, что именно так нужно вести себя с представителями молодого поколения.

Двумя самыми очевидными качествами тети Джулии были железная воля и постоянство в привычках. Именно поэтому в те тусклые недели, последовавшие за моим возвращением из Франции, я ждал ее приезда с большим нетерпением, чем обычно. Мне необходимо было убедиться, что хоть что-то в мире осталось прежним и неизменным. И не существовало тому лучшего подтверждения, чем визит этой дамы, из года в год приезжавшей к нам на Рождество, в чьем присутствии жизнь обретала военную упорядоченность, которую сглаживали, придавая ей очарование, нелепая бестактность и презрение к приличиям, проявляемые старой леди.

Тетя Джулия все делала четко, как по расписанию. Являлась строго за три дня до Рождества и неизменно покидала нас назавтра после Дня подарков. Сам приезд ее был обставлен весьма солидно: она добиралась от вокзала Ватерлоо на двух такси («Одно — для багажа, другое — для хозяйки с собакой») и выходила из машины под ленивое гавканье лоснящегося бассет-хаунда, подставляя моей матери для поцелуя морщинистую щеку, прежде чем расплатиться с шоферами и отослать их восвояси, напутствуя пожеланием: «Чертовски счастливого Рождества». Войдя в дом и уютно устроившись у камина, она закуривала небольшую сигару, выпивала стакан воды — спиртного тетя Джулия не употребляла — и начинала расспрашивать собравшихся обо всем происходящем с такой безжалостной прямотой, что моя мама обижалась, и в комнате воцарялось ледяное молчание, неизбежно и многократно повторявшееся на протяжении пятидневного тетушкиного визита.

Помню, в день приезда тети Джулии я стоял в холле, дожидаясь, пока она не подвергнет меня допросу и не одарит двумя крепкими рождественскими поцелуями. Мне казалось, что визит Джулии отвлечет меня от меня самого, не терпелось услышать ее суждения, непререкаемые и категоричные, я предвкушал, как она возьмет на себя командование рождественскими увеселениями.

Это мама предложила, чтоб я ежедневно выгуливал Джепа. Джулия любезно согласилась предоставить мне эту привилегию: ей казалось, что нет более высокой чести, чем ухаживать за этим счастливым важным псом, с блестящей шкуркой и добрыми глазами избалованного любовью существа. Джеп очень серьезно относился к ежедневному моциону, что давало мне отличную возможность оставаться в одиночестве и веский предлог сбегать от родных. Я делал вид, что очень ревниво отношусь к привязанности Джепа, а потому не хочу, чтобы нас кто-либо сопровождал.

В простодушной любви Джепа я находил некоторое успокоение. Одинокие прогулки стали для меня спасением, потому что дом был постоянно полон гостей, а мне приходилось принимать их пальто, наполнять их бокалы, слушать их разговоры, одинаковые на всех рождественских коктейльных вечеринках, и улыбаться. Никто не беспокоил меня лишь в одной комнате — в той самой каморке, где я долгими летними днями играл для Эллы. Но это место сулило мне меньше всего покоя. Там все еще витал ее смех. Я даже к двери не мог заставить себя подойти.

Так что по иронии судьбы, которую я в ту пору не оценил, я искал уединения среди толпы прохожих большого города. С бассет-хаундом на поводке я брел сквозь потоки людей, торопящихся сделать покупки к Рождеству, слушал их взволнованные разговоры о еде, подарках, одежде, любовниках и каникулах, видел друзей, громко смеющихся на автобусных остановках, и влюбленные пары, вполголоса ссорящиеся из-за пустяков. Я наблюдал все эти сцены из чужой жизни и вслушивался в обрывки разговоров с заинтересованностью человека, которого больше не волнует собственное существование. И даже старался сочувствовать этим незнакомым людям, понять те страсти и желания, что вызывали у них улыбки и придавали силу их гневу.

Рождество пришло и прошло. Я ел, пил и пытался смеяться — ведь от меня этого ждали, — наблюдая за тем, как мама едва сдерживает раздражение, когда тетя Джулия курит за обеденным столом сигары, бросает Джепу кусочки индейки или называет моего отца старым псом. В День подарков на ленч приехала только жена викария: ее муж, как она выразилась, «совершенно изнемог от гриппа» — и повела речь о церковной благотворительной распродаже, а тетя Джулия при этом недоумевала, зачем кому-то нужны салфеточки для столов и спинок кресел.

Я гулял с Джепом дважды в день — обретал два оазиса покоя и одиночества продолжительностью в час, ожидаемых с плохо скрываемым нетерпением.

Однажды, вернувшись с такой вылазки, я обнаружил, что в доме нет ни одного гостя, а Джулия вовсю ругает жену викария.

— Отвратительное платье, — говорила она, когда я вошел. — Не вижу ни одной причины, почему уродство должно соседствовать со святостью, а вы?

— Ни единой, — ответил отец.

Джулия сидела в своем любимом кресле у камина с сигарой в руке; седые, со стальным оттенком волосы были откинуты с лица. Я взял себе джин-тоник со стола с напитками и примостился в темном углу у окна.

— Черт возьми, нельзя же так безобразно одеваться, — продолжала тетя Джулия. — Должно быть, ее мужу ужасно стыдно за нее.

Я с жалостью подумал об убогой жене викария и о страданиях, которые она, вероятно, вынесла за ленчем по милости тети Джулии, — впрочем, жалость не помешала мне посмеяться над ее бедой. Сидя в родительской гостиной с Джепом на коленях, я с облегчением осознавал, что холодные плиты и облезлые жалюзи французского дома Эллы нынче очень далеки от меня, а события, происшедшие под его потемневшими потолками, в запустении его заброшенных садов постепенно перешли в разряд ночных кошмаров. Они принадлежали иному миру, нежели тот, куда я вернулся, где я снова чувствовал себя в безопасности.

Я старался не думать о том, как проходит Рождество в доме Вожираров, о том, как они будут потерянно сидеть у елки в своем узком доме со странной планировкой и площадкой для игры в крокет на заднем дворе. Еще я старался не вспоминать об Эрике, играющем на фортепьяно в импровизированной музыкальной комнате на улице Сокольской в Праге, о запахе, витавшем в его спальне в доме Эллы. Я силился сосредоточиться на желчных остротах тети Джулии, но тщетно прислушивался к ним: комната плыла у меня перед глазами и слышал я один только голос Эрика, говоривший мне о своей любви, а видел разбухшее тело на мерзлой земле возле каменоломни и доктора Петена, склонившегося над ним в слезах.

— Боже мой, мальчик плачет! — Эти слова принадлежали тете Джулии. Она обняла меня за плечи и хрипловатым голосом, с нежностью и сочувствием, ничуть не похожими на ее обычный тон, призывала взять себя в руки.

24

Человек не может горевать вечно. Постепенно и я пришел в себя. Разумеется, мне в этом помогли, и сейчас я отчетливо вижу всю картину. И понимаю, что сделала для меня Сара. Ценю мастерство, с каким она преподавала мне свои ледяные уроки самообмана и лжи. Я и не подозревал, что в тот момент, когда твердил родителям о своей «усталости» и просил их не обращать внимания на мою мрачность, я окончательно расставался с детством; не осознавал, что уже приобщился к новому, более жестокому восприятию жизни. Несколько недель, проведенных в Праге и во Франции, навсегда закрыли для меня прежний, радостный мир чувств; любовь Эллы и дружба Эрика подготовили меня к более холодному и взрослому ощущению действительности.

Боль, которую я испытывал в первые недели, не могла продолжаться бесконечно. Огонь со временем догорел, как все огни, оставив после себя тлеющие угли, уничтожившие мою надежду на душевный покой.

Когда начался учебный семестр в Гилдхолле, меня затянул водоворот занятий и репетиций, немного притупивший горе: рутина отлично лечит. Я открыл для себя некоторое облегчение в усердном труде и медленно учился снова смеяться над шутками, с неким подобием энтузиазма выслушивать рассказы о чьих-то проблемах, любовных переживаниях и планах на будущее. Научился жить одним днем и постепенно притерпелся.

Моя учебная комната в Гилдхолле, невзрачная, маленькая, не связанная с тяжелыми воспоминаниями, сделалась средоточием моей жизни. Я снова вижу фортепьяно, покрытое дешевым лаком, желто-зеленый линолеум на квадратном полу, стальной пюпитр, стоявший у окна с грязными заиндевевшими стеклами. Помню запах плесени, сигаретный пепел на столике, выцветшие копии партитур венских вальсов — только они и оживляли коричневые стены комнатушки. Трудно было вообразить что-либо более далекое от роскоши квартиры мадам Моксари, но мне грело душу безликое уродство этого помещения. Дело в том, что в этой комнате я чувствовал себя в безопасности; в ней я провел много часов, играя на скрипке, в одиночестве, и никто мне не мешал.

Скрипка стала в те мрачные дни моим главным утешением. Иной раз, когда я играл, образ Эрика уходил из моей души, вытесненный музыкой, иногда, на час или два, редко дольше, я освобождался от воспоминаний о том, что я наделал. Но ненадолго. Эрик жил в моих снах, а потому они перестали быть для меня убежищем, превратились в пугающий вихрь образов, звуков и запахов, слез, воплей — и стремительное падение во мрак. Порой я лежал в постели, не смыкая глаз, страстно желая, чтобы поскорее наступило утро, уговаривая себя, что при дневном свете все не так страшно и даже смех Эрика умолкнет, когда солнце встанет и разгонит тени.

Ни с кем я не мог поделиться своим страданием, а потому всех сторонился. Узнал, что одиночество не исчезает даже среди людской толпы, оно повсюду следует за вами.

С Эллой я не виделся, хотя читал о ней в светской хронике. В газетах печатали отвратительные истории о родовом проклятии Харкортов, о его новой жертве — молодом многообещающем французском пианисте, гостившем на их «живописной вилле в северо-западной Франции».

И такой-то вот галиматьей питается воображение толпы.

В каком-то смысле и мое воображение питалось той же галиматьей: эта чушь была единственной формой общения с Эллой, которую я себе позволял на протяжении трех лет обучения в Гилдхолле. Все свое время я заполнял напряженной работой — порой трудолюбие не более чем следствие одиночества. Элла мне писала — длинные, полные страха письма, и страх ее усиливался по мере того, как недели превращались в месяцы, — я оставлял эти послания без ответа, а некоторые даже не распечатывал.

Конечно же, мне ее не хватало, тоска по ней выворачивала меня наизнанку. Несколько раз я еле сдержался, чтобы не написать ей. Но моя совесть не позволяла мне увидеться с Эллой, и чем сильнее я жаждал встречи с нею, тем острее ощущал необходимость лишить себя радости ее присутствия в моей жизни.

И письма перестали приходить…

А жизнь, которую я почти без остатка посвящал музыке, продолжалась, и ничто в ней не напоминало о нашей любви. Дни перетекали один в другой, я брел сквозь них, пытаясь не думать о грустном, усердно стараясь не слушать тайный голос, твердивший, что мое молчание жестоко, что хрупкая женщина, чью фотографию я не раз встречал в газетах, не заслужила, чтобы я выкинул ее из своей жизни, которую она полностью разделяла со мной, пусть и недолго.

Сейчас-то я понимаю, что обращался с Эллой слишком сурово, я должен был хотя бы раз написать ей, не усугубляя своей — или ее — вины. Было бы неверно признаваться ей, что образ ее по-прежнему преследует меня в снах и не проходит ни дня без того, чтобы я не вспоминал ее звенящий смех и нежные прикосновения, — однако я мог бы написать, что горюю о ней и печалюсь о ее судьбе.

Теперь, когда минуло столько времени, легко рассуждать, как следовало поступить. Задний ум славится своей ясностью и силой. В общем, я ей так и не написал. Молчал потому, что втайне винил Эллу в смерти Эрика более, чем собственную наивность, ставшую истинной причиной несчастья.

Все годы учебы мне приходилось обходиться без поддержки, которую могла бы оказать только Элла. Раскаяние в содеянном заставило меня стать скрытным. За время, проведенное в Гилдхолле, я научился таить чувства и прятать свое несчастье от расспросов заботливых приятелей. Усвоив как следует эту науку, я приобрел заодно опыт в искусстве обманывать самого себя. Хотя, надо признаться, тогда я еще не был таким мастером в этом деле, каким стал годы спустя, когда Сара на своем примере столь доходчиво продемонстрировала, как именно за него браться. А в ту пору я мужественно пытался добиться положительных результатов — и приходилось довольствоваться тем, что у меня получалось.

Как бы сильно я ни старался, мне не удавалось никуда уйти от одной пугающей истины: человек нуждается в наказании за свои преступления. Меня терзало отсутствие в моей жизни трудностей, в каждом добром слове или счастливом случае я видел упрек, который невозможно было просто оставить без ответа. Никто меня не обвинял, я был лишен возможности признаться в своем грехе и в результате испытать катарсис, потому грех, не находя себе выхода, обращался на меня самого. Тогда я задумал добровольно лишить себя радостей: любимой еды, исполнения некоторых музыкальных произведении, скрипки — и все же чувствовал, что этого недостаточно и никогда не будет достаточно.

Со временем я пришел к мысли, что любая удача в жизни или искусстве несет на себе печать предательства по отношению к Эрику и я обязан в память о нем отказываться от всего, что доставляет мне удовольствие. Но человеческая природа оказалась сильнее моих намерений. Элла пробудила меня к жизни, более того, она открыла такие жизненные горизонты, которые, единожды познав, уже невозможно забыть.

Я пытался бороться с этим знанием, загружая себя работой. Но все же моя душа — я буду называть так соответствующее явление до тех пор, пока кто-нибудь не предложит более подходящего слова, — сопротивлялась, не желая смиряться с порабощением. Сейчас я это ясно вижу. Музыка была для нее единственной возможностью вырваться из плена, единственной дорогой в светлый мир, где не царило мое горе, а потому в моей игре душа проявлялась с особенной силой, более явно, чем это свойственно счастливым душам. Тогда я понял, что крайняя степень радости и крайняя степень боли, испытанные мной из-за Эллы и Эрика, напитали мудростью мое искусство и возвысили талант до степени гениальности.

Мне было плохо от этого знания.

Я не имею обыкновения попусту бросаться такими словами, как «гениальность»; фраза о «мудрости искусства» принадлежит не мне, а Майклу Фуллертону, она из статьи, написанной им по случаю первого концерта, данного мной по окончании Гилдхолла. Однако нет смысла искать именно эту статью или какую-либо другую: во всех говорится примерно одно и то же. Я и так прекрасно помню, как протекала моя музыкальная карьера и как сильно я невзлюбил лесть, когда стал ее объектом. Меня пугал и пугает — сейчас, правда, уже в меньшей степени — источник моего музыкального могущества. Время успокоило меня, и я должен признать, что и по сей день в долгу перед своим покойным другом.

Великое искусство часто, хотя и не всегда, рождается из страдания. Мое возникло именно таким образом.

25

Закончил Гилдхоллскую школу музыки летом того года, когда мне исполнилось двадцать пять. Майкл Фуллертон написал о первом моем выступлении в газете «Таймс». Вырезка лежит у меня в ящике стола по причинам сентиментального характера, я иной раз поглядываю на фото, которым она сопровождалась, — ничего не могу с собой поделать. На этом снимке у меня суровый, трагический вид: я стою на сцене Альберт-холла, но бокам — ярусы пустых лож. Одет я просто, ведь это репетиция, в руках у меня скрипка, как будто я собираюсь начать играть, лицо напряженное, брови сдвинуты.

У меня были тогда длинные волосы: мой агент считал, что такая прическа подчеркивает, как он говорил, «романтическую привлекательность». И если не считать нынешней строгой стрижки — летящие локоны с возрастом перестают выглядеть пристойно, — я мало чем отличаюсь от мужчины, который смотрит на меня с газетной страницы, лежащей у меня на коленях. В двадцать пять лет я уже примирился с горестями жизни, и это смирение читается в моих глазах.

Вероятно, Элла тоже заметила это выражение: в ту пору я фигурировал на страницах газет почти так же часто, как и она, только в ином контексте. Возможно, она рассматривала мои фотографии, как я вглядывался в ее изображения, и читала у меня в глазах признаки страдания, зеркально отражавшего ее собственное. Может статься, она с радостью следила за развитием моей карьеры, покупала мои записи и пыталась вновь пережить время, проведенное в моей мансарде в то золотое лето, когда мы были вместе. Все это вполне вероятно.

Зато я могу утверждать, что сам с интересом читал об Элле в промежутках между выступлениями и записями, однако радости от этих статей не испытывал (хотя надеялся, что Элла радуется, узнавая что-то обо мне), потому что новости о Харкортах были весьма скверными. К тому времени, как Элла вернулась из Франции, внимание прессы к их семье поумерилось, но вскоре взлетело на невиданную дотоле высоту: из печати вышла книга Сары о жизни ее бабушки. Публика приняла это сочинение с большим интересом, многие критики — с одобрением. В литературном приложении к «Таймс» книгу охарактеризовали как «яркий портрет удивительный женщины в ускользающем и переменчивом блеске», — по крайней мере, на обложку моего экземпляра была вынесена именно эта фраза. После выхода книги фотографы снова начали устраивать засады у дома на Честер-сквер в надежде запечатлеть хрупкую красоту младшей наследницы замка Сетон.

Поначалу — неделю или больше — надеждам журналистов не суждено было оправдаться. Потом одному репортеру повезло: он щелкнул Эллу на Харли-стрит, когда она в слезах выходила от психотерапевта, и газетчики с ликованием пустились тиражировать снимок и пояснения к нему. Публика встречала соответствующие статьи с таким интересом, что даже в самых солидных газетах появились колонки о Харкортах и истории их рода, а уж фантазия репортеров — представителей бульварной прессы — на тему семейных замков и проклятий и вовсе не знала границ. Летом 1937 года, когда юные идеалисты устремились в Испанию, чтобы сражаться на фронтах гражданской войны, сплетни об Элле и ее семье занимали в масштабах страны второе место после тех, какими была окружена королевская семья. Героев наследственной трагедии Харкортов обсуждали повсюду, и от этого беспардонного, бестактного вмешательства в чужую частную жизнь, хотя оно и совершалось без злого умысла, у меня прямо кровь закипала.

Даже Камилла Бодмен, проявлявшая столь мало такта в отношении собственных друзей в частных разговорах, на публике сочла себя обязанной громогласно заявить, что все эти газетные истории — чушь, заодно тонко подчеркнув (для тех, кому интересно, конечно) факт своих близких отношений со знаменитостью и в то же время демонстрируя исключительную преданность друзьям.

Годы, основательно поработавшие надо мной, не изменили Камиллу. Постепенно приближаясь к тридцати годам, она все так же безупречно укладывала локоны и была неизменно уверена в себе. Неожиданных акцентов в ее речи не стало меньше, сила их не убавилась, и восторженность Камиллы не ослабла. Камилла осталась верной своему обещанию и не вышла замуж за Эда Сондерса. Вместо этого она, проявив недюжинный характер, переехала в Челси. К тому времени, когда я окончил Гилдхолл, она уже открыла в красивом помещении магазин с тщательно продуманным дизайном. Изначально это был магазин готового платья, но постепенно там стали продаваться плоды творческой фантазии самой Камиллы. Вскоре на нее уже работали четыре швеи, и благодаря друзьям матери и ее собственным у Камиллы образовалась довольно обширная клиентура.

С возрастом я перестал испытывать перед ней благоговейный страх, и мы часто встречались в те черные времена. Камилла требовала к себе абсолютного внимания, и я отвлекался от гнетущей душу тяжести. Я был благодарен ей за то, что она всякий раз даровала мне избавление от мрачных мыслей. Камилла в жизни своей ни одной минуты не ведала чувства вины и не испытывала страданий более сильных, чем затянувшееся ожидание в приемной зубного врача, а потому оставалась неизменно веселой, и это ее настроение бальзамом проливалось на мою полную уныния душу. Вероятно, Камилла жаждала узнать подробности моего пребывания во Франции (думаю, она догадывалась, что я ездил туда с Эллой), но она сдерживалась и ни о чем не расспрашивала, проявляя приятно удивлявший меня такт, и это обстоятельство заставило меня пересмотреть отношение к ней и прийти к выводу, что она мне очень нравится.

За столом в доме Бодменов я иной раз слышал кое-какие новости об Элле, но соответствующих бесед не поддерживал, а дочь хозяйки не находила особого удовольствия в пересказе этих историй, и постепенно разговоры прекращались.

Я не поощрял беседы об Элле потому, что старался не выводить разговоры с Камиллой за определенный (и весьма ограниченный) круг тем. Если б она вдруг вполголоса сообщила мне, что Элла Харкорт глубоко несчастна и таит от всех свое горе, я бы этого не вынес. В то время мне нужна была дружба надежная и без сложностей, — к счастью, этим требованиям общение с Камиллой удовлетворяло как нельзя лучше. С годами наше легкое приятельство переросло в более глубокую привязанность, имевшую важное значение для нас обоих и продолжавшуюся даже в первые годы моего брака.

Рассказывая о Камилле, я отнюдь не отвлекаюсь от повествования. Мне совершенно необходимо вспомнить точную последовательность событий, приведших к суду над Эллой и к тому, что случилось после него. Детали сейчас очень важны: тогда за короткий срок произошло множество событий. Я хочу прорваться сквозь завесу из концертов, конкурсов, интервью, беспрестанных репетиций, мешающих видеть, что же произошло в те несколько недель до того, как я выиграл конкурс Хиббердсона. Потому-то и стараюсь отследить эволюцию дружбы с Камиллой Бодмен и рассказать о сотрудничестве с Реджиной Бодмен, на благотворительных концертах которой я регулярно выступал.

Воспоминания об Эрике заставляли меня воздерживаться от приглашений на Реджинины «утренники», однако я был благодарен ей за доброту и ловкость, проявленные когда-то в общении с начальством Гилдхолла. В конце концов, и возможностью учиться у Мендля я отчасти обязан влиянию Реджины, и я этого не забыл, как и того, что именно она дала мне первый шанс выступить перед публикой. Когда миссис Бодмен меня о том просила, я участвовал в ее благотворительных концертах, отказываясь только играть в церкви Святого Петра на Итон-сквер. Зато мне довелось познакомиться с интерьерами многих других лондонских храмов.

Однако речь не о моем архитектурном образовании. Я должен привести слова, сказанные Реджиной после очередного ежегодного заседания ее любимой благотворительной организации — Общества по защите памятников старины. Нужно постараться снова представить себе Реджину: вот она сидит, изящно скрестив ноги, за своим письменным столом в гостиной дома на Кэдоген-сквер. Она только что вернулась с заседания, сияющая и увлеченная идеей новой серии концертов, — на сей раз Реджина намеревается провести их в частных домах и заявляет, что это неминуемо удвоит сборы.

— В конце концов, дорогой, — произносит она с лукавой улыбкой, — что толку иметь друзей с большими домами, если не использовать эти дома?

Я, признаться, никогда прежде не задумывался об этой стороне дела, однако сейчас без колебаний вторю ей:

— Правда, что толку? — и немедленно предлагаю свои услуги: соглашаюсь участвовать в первом из концертов, назначенном, как говорит Реджина, на следующий день после второго тура конкурса Хиббердсона.

— Концерт пройдет в Чеврил-хаусе, — говорит Реджина с вполне простительной гордостью и вознаграждает мою готовность пожертвовать ради нее своим временем порцией вкрадчивой лести, которую я пытаюсь не слышать. — Только подумайте, как здорово будет на сей раз играть для дружеской аудитории, — оканчивает она с улыбкой свою речь. — Вы слишком много участвуете в конкурсах, Джеймс.

У меня возникает искушение признаться ей, что Хиббердсон — мой первый конкурс, но, прежде чем я успеваю открыть рот, Реджина заверяет меня в том, что я легко получу приз и тогда стану слишком великим для таких, как она.

Я вежливо улыбаюсь комплименту Реджины (а в голове моей проносится мысль, что для таких, как она, ничто и никто не бывает слишком великим) и обещаю вернуться через неделю, чтобы принять участие в концерте.

— Это было бы чудесно, — говорит Реджина, вставая со своего места и целуя меня. — Я так благодарна вам, Джеймс, за то, что вы делитесь с нами своим талантом.

И я, испытывая неловкость от похвалы, с извинениями покидаю гостиную Реджины Бодмен и отправляюсь домой. Достаю скрипку и играю — весь день, а потом и вечером, боясь остаться наедине со своими мыслями, а в голове у меня звучит благожелательный, добрый голос Реджины, и уши мои пылают от ее хвалебных слов.

Лето в тот первый год после окончания Гилдхолла выдалось весьма напряженное, однако, поскольку музыка продолжала оставаться для меня наилучшим путем бегства от действительности, я не жалел о времени, потраченном на бесконечные репетиции, необходимые для подготовки к записям, а также для продвижения по этапам конкурса Хиббердсона. В те долгие часы усердного труда я испытывал долгожданную свободу, погружение в музыку позволяло мне уйти от самого себя.

С Эллой я не виделся, хотя читал и думал о ней довольно часто. Вероятно, я бы так и не попытался увидеться с нею, если бы судьба со свойственной ей жестокостью не рассудила иначе и не стала искушать меня, предлагая высвободить сдерживаемые на протяжении многих одиноких месяцев желания. Для этого она избрала вечер концерта, организованного Реджиной Бодмен в Чеврил-хаусе. В тот день меня можно было брать голыми руками: я узнал, что прошел в последний тур конкурса Хиббердсона, и чуть не лопался от гордости и восторга. Тогда я еще не решил для себя, как относиться к успеху, не научился принимать его спокойно.

Я выступал на импровизированной сцене, расположенной в конце длинной комнаты, видел перед собой лица почтенной публики… и старался не вспоминать лицо Эрика, его остекленевший взгляд, проникший мне в самое сердце, когда тело друга медленно вытягивали по стене каменоломни под порывами ледяного ветра.

Играя, я не видел слушателей, различал только расплывшиеся очертания и слышал ликующие аплодисменты, когда кланялся, благодаря публику за внимание. Я играл хорошо, но осторожно, а после концерта кротко и послушно позволил отвести себя в маленькую полутемную комнату, где меня ожидал бокал шампанского. Помню, отослав лакея под предлогом, что мне нужно побыть одному, я сидел там, закрыв лицо руками, не желая принимать поздравления от людей, потративших вечер на то, чтоб меня послушать.

— Дорогой, ты был чудесен.

Скрип двери подсказал, что меня обнаружили. Ага, значит, сейчас мне предстоит попасть в объятия Камиллы Бодмен, а затем и в снисходительные объятия ее матушки.

— Выходи, насладись своим успехом, — предложила Камилла; глаза ее сияли. — Все просто помешались на тебе. Мама сообщила им, что ты вот-вот выиграешь конкурс Хиббердсона. После того как ты сегодня играл, нисколечко не удивлюсь, если так оно и будет. — Она с улыбкой дожидалась, пока я не уберу скрипку в футляр. — Пошли, Джеймс, не стоит стесняться. — Она просунула руку под мой локоть и открыла дверь, ведущую на площадку. — Тебе придется привыкнуть к восхищению, если ты собираешься стать знаменитым.

— Я не собираюсь становиться знаменитым! — воскликнул я. Ее веселье меня раздражало.

— Да ты уже знаменит, — заверила Камилла, подталкивая меня прочь из комнаты. — И вряд ли можешь это исправить.

Мне, разумеется, и в голову не пришло нарушить правила хорошего тона и прошмыгнуть мимо толпы, ожидавшей меня на лестнице. Поэтому я мрачно улыбнулся и стал пожимать руки мужчинам, а те представляли меня своим женам, дамам с искусным макияжем, которые сообщали мне, что мое исполнение было потрясающим (вариант — хорошим), как они и ожидали. В тот вечер присутствовала только избранная публика: самые богатые и влиятельные друзья Реджины Бодмен, и, кажется, гости считали знакомство с исполнителем одним из неотъемлемых прав, полученных в обмен на их драгоценное присутствие на мероприятии. Миссис Бодмен никогда не разочаровывала публику, посему меня представили всем, как положено, а потом медленно повели вниз по запруженной людьми лестнице. Я смущенно улыбался, стараясь не слушать слова лести, и с нетерпением ждал, когда можно будет уехать. Страстно, как человек в пустыне жаждет воды, желал я остаться один.

И только задержавшись у последней группки слушателей, стремившихся со мной познакомиться, я увидел Александра и Памелу Харкорт, стоявших ближе к концу очереди. Увы, за три года они сильно изменились. Несмотря на то что прическа Памелы оставалась такой же сложной, лицо ее выглядело изможденным, чего не мог скрыть даже тщательный макияж. Она судорожно цеплялась почти прозрачными пальцами за руку мужа. Костяшки пальцев побелели от напряжения, а рука под дорогой тканью казалась не просто тонкой, но какой-то трогательно хрупкой. Александр тоже утратил прежнюю энергию — это я сразу заметил, — в его глазах больше не светилась самоуверенность человека, привыкшего к восхищенным взглядам окружающих. Он выглядел мрачным, исхудавшим и старым, а рукопожатие его оказалось вялым и слабым.

— Добрый вечер, леди Харкорт, — сказал я, вспоминая нашу последнюю встречу в вестибюле гранд-отеля «Европа», — тогда беды Эллы только начинались.

— Здравствуйте, мистер Фаррел. Мы очень рады снова видеть вас, — ответил мне Александр; голос его тоже постарел с тех пор, как я слышал его в последний раз.

— Нам так понравилась ваша игра. — Памела улыбнулась, но это было всего лишь формальное движение губами.

На мгновение между нами повисла пауза. Затем я поблагодарил их обоих за то, что пришли на концерт, и собрался было двинуться дальше, вниз по лестнице, но пальцы Александра ловко ухватили рукав моего пиджака.

— Не могли бы мы… поговорить с вами минутку? Наедине. — Просьбу он сопроводил пристальным взглядом голубых глаз.

Я не ответил.

— Пожалуйста.

Я услышал, как Реджина спускается по лестнице, намереваясь поторопить меня.

— Конечно, следовало вам написать, прежде чем прийти, — торопливо проговорил Александр, тоже заметив ее. — Не могу передать, как мне важно поговорить с вами с глазу на глаз.

Тихое достоинство отца Эллы тронуло меня: на стареющем лице Александра я уловил точно такое же выражение, как у дочери.

Выйдя из особняка, я обнаружил, что он поджидает меня на ступенях парадной лестницы. Голова Памелы мелькнула в окне такси, уносящегося прочь, а ее муж тем временем ускорил шаг, чтобы поспеть за мной, и мы вместе двинулись по дороге к станции подземки. Некоторое время брели в неловком молчании, потом Александр заговорил, и в голосе его слышалась мука.

— С моей дочерью стряслась какая-то беда, — произнес он медленно.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, хотя и знал ответ.

— Я имею в виду, что она очень переменилась со времени своей поездки во Францию. С вами и тем несчастным молодым человеком, который погиб.

Несколько ярдов мы прошли в молчании.

— Не сочтите, что я вас обвиняю, — продолжил ее отец. — Я беспокоился за дочь и до ее отъезда. Уже тогда она вела себя не так, как та Элла, которую я знал. Но после возвращения все стало намного хуже. Она не разговаривала ни со мной, ни с Памелой, постоянно стремилась остаться одна. Казалось, она потеряла интерес к жизни. — Он тяжело вздохнул. — Сначала мы решили, что смерть того француза… как его звали?

— Эрик де Вожирар, — торопливо подсказал я.

— Да, именно. Мы решили, что это его смерть настолько огорчила ее… Мы дали ей время, не стали торопить события. Но Элле становилось все хуже и хуже. Она совершенно перестала с кем бы то ни было общаться и, казалось, вообще утратила способность наслаждаться жизнью. И это беспокоило нас, ведь в пору своей помолвки она выглядела такой счастливой. — Александр опустил глаза.

Я тем временем размышлял о том пропитанном страстью лете, когда нам с Эллой казалось, что мы бессмертны.

— Мы все пытались помочь, — продолжал он. — Вот и кузина Сара как могла поддерживала ее. Но сейчас Элла никого не хочет видеть. А еще внимание со стороны прессы, конечно, не способствует улучшению ее настроения. Она целыми днями сидит одна в своей комнате. Со мной не разговаривает… Она… — Голос его пресекся. — Пожалуйста, Джеймс… — Он взглянул на меня, и я увидел в его глазах слезы. — Я волнуюсь за мою маленькую девочку. И не имею ни малейшего понятия, что делать. У меня такое ощущение, будто я ее теряю. А единственный, о ком она говорит, единственный, кого, по ее словам, она хотела бы видеть, — это вы.

В эту минуту мы подошли к входу на станцию «Ноттинг-Хилл-гейт». Неожиданно хлынул дождь.

— Я много раз собирался вам написать… Увидев вас сегодня, я почувствовал, что надо вам обо всем рассказать. Она говорила, вы не отвечаете на ее письма. Я старался не вмешиваться… и теперь боюсь, но… Если б вы повидались с ней, возможно, она бы переменилась…

Мысли мои метались, я не знал, что ответить несчастному отцу.

— Может, стоит хотя бы попытаться? — с мольбой произнес он.

— Попытаться?.. Но чем я могу помочь? — спросил я медленно, обращаясь скорее к самому себе, чем к Александру.

Тот с готовностью схватил меня за руку:

— Напишите ей, Джеймс. Позвоните. Навестите ее… Мой брат устраивает вечеринку в Сетоне в следующем месяце. Съездите туда вместе с ней.

Я отрицательно покачал головой. Он сник и прошептал:

— Пожалуйста, Джеймс, не бросайте ее в таком состоянии.

Я молчал, голова моя шла кругом.

— Хорошо, — согласился я наконец. — Я ей напишу. Передайте, что я ей напишу.

— Не могу выразить, насколько я вам благодарен. — Александр протянул мне руку.

Пожимая ее, я заглянул в его глаза, проговорил, силясь улыбнуться:

— До свидания, — и, не произнеся больше ни слова, двинулся дальше, на станцию подземки.

26

Не могу передать, что мне довелось пережить в ту ночь. Скажу только, что я не спал ни минуты. Отправился в мансарду — знал, что зажженный там свет не будет виден моим домашним, — и, мучительно пытаясь решить, что делать, как жить дальше, уселся в углу, где когда-то любила сиживать Элла. В поисках ответа мысли мои метались, готовые ухватиться за любую подсказку, как тонущий мечется в поисках хотя бы тоненькой соломинки, чтобы спастись во время шторма.

И выход нашелся. Однако поиски были трудными, и увенчались они признанием собственной слабости. Мне пришлось смириться с тем фактом, что я не сумею провести остаток жизни так, как жил последние три года. Какое бы зло я ни причинил Эрику, какого бы сурового наказания ни заслуживал, меня по-прежнему тянет к моей давней возлюбленной, я не в силах этому сопротивляться.

Мольбы Александра, конечно, произвели на меня огромное впечатление. Я больше не хотел и не мог подавлять воспоминания, и мрак, царивший в комнате, постепенно наполнялся образами, звуками, людьми, которых я считал давно утраченными.

Впервые после возвращения из Франции я ощутил в себе стихийную силу подлинной надежды и сладость любви вновь вернулась ко мне. Впервые за три года я обрадовался — и удивился, почти как подросток, — тайнам ночи, красоте звездного неба. Это произошло потому, что темнота больше не кричала. Теперь ее наполняли не сны об Эрике, а мысли об Элле. Я дрожал, едва смея дышать. Видел, как она прикуривает сигарету, убирает волосы со лба. Я снова слышал серебристые переливы смеха, ее нежный выговор. И целовал бархатную кожу под ключицей.

Сидя в темноте, я думал о том, что нет в мире силы, способной разделить нас с Эллой, что наша любовь заслужила второй шанс, что она спасла нас от забвения. Я растоптал свою гордость, признался в собственной слабости, согласился с тем, что больше не могу сопротивляться влечению и, если я нужен ей, я к ней приду.

Сейчас я прекрасно понимаю, что означал этот шаг. Вспоминая и пересказывая свою жизнь, я узнал самого себя так, как мне и не снилось раньше. С расстояния в шестьдесят лет, из этого выгодного наблюдательного пункта, я ясно вижу, что оковы, от которых я так быстро освободился, на самом деле были очень прочными и только сила любви, такой как наша с Эллой, могла помочь мне их сбросить. Наша страсть действительно придавала нам сил.

В ту ночь, пока при свете маленькой яркой лампочки я мелкими плотными буквами царапал Элле письмо, растянувшееся на шесть листов почтовой бумаги большого формата, тоска по ней прорвалась наружу с таким напором, что я больше не мог сдерживаться.

Слов я не помню: я подбирал их много лет назад и очень торопился. Однако в моей голове сохранилась суть написанного. Я говорил с Эллой о любви — о своей любви к ней и о ее любви ко мне. О том, что сожалею о прошлом и надеюсь на будущее. Я сказал Элле то, что должен был сказать раньше: все это время я не переставал думать о ней, она постоянно мне снилась и она права: мы нужны друг другу, и сейчас больше, чем когда-либо.

Я подписал свое послание в тот час, когда за окном забрезжил день, полный для меня нового великолепия. Окончательно вымотанный, я отправился спать и впервые за три долгих года не видел снов. Проснулся поздно — солнце уже высоко стояло в небе — и в первый раз со дня смерти Эрика позволил себе роскошь рассмотреть комнату. Я с удовольствием разглядывал рисунок солнца на стене, цвета книжных обложек на полке. Моя жизнь изменилась. Я был в этом уверен и не сомневался, что все снова может наладиться.

Я легко встал и оделся.

Выйдя на залитую солнцем улицу, отправил письмо Элле и двинулся в Гилдхолл, с удивлением размышляя о том, насколько сильно это утро отличается от всех виденных мной прежде. Меня наполняла восторгом свежесть и яркость мира. Я снова был жив. Спустя годы, сидя здесь, во мраке, и наблюдая за тем, как луна встает над хлещущими о берег волнами рокочущего моря, я стараюсь восстановить в душе это ощущение: ко мне вернулась надежда, — должно быть, так человек, испытывающий жажду, вспоминает день, когда добрался до оазиса. Я еще не напился, но уже увидел впереди источник. Охваченный желанием, я полагал, что теперь ничто не встанет на моем пути.

Это чувство с головокружительной, необоримой силой выразилось в моей игре. Я уже давно решил, что, если доберусь до последнего тура конкурса Хиббердсона, сыграю Скрипичный концерт ми минор Мендельсона, — сам того не сознавая, таким образом я хотел отдать Элле дань любви. Я черпал свое вдохновение в воспоминаниях и работал с неутомимой страстью. В часы репетиций я вновь и вновь переживал те солнечные дни, когда играл для нее первую часть этого произведения. И представлял ее, вспоминая, как она сидела, наслаждаясь, на своей подушечке в углу моей жалкой чердачной комнатки.

Так протекало мое время, — полагаю, его прошло больше, чем я заметил. Но я работал, с волнением глядя в будущее, мало задумываясь об ограничениях, которые накладывало на меня настоящее. На свое письмо я не получил немедленного ответа, который мог бы укрепить меня в моей уверенности, однако отсрочка в несколько дней не остудила моего пыла, ведь неосознанно я ждал уже столько долгих месяцев. Мои страдания научили меня терпению. И я сказал себе — и, как выяснилось, оказался совершенно прав, — что тысяча причин могла помешать Элле сразу же написать мне. Я был достаточно уверен в ней, а потому, видя, что в почтовом ящике пусто, по-прежнему оставался спокоен и весел.

То время было наполнено событиями — встречи, разговоры, которым тогда я придавал мало значения, но теперь, если я хочу изложить факты последовательно, мне следует их припомнить. Здесь важна точность. Поэтому я пытаюсь восстановить всё. Мне слышится эмоциональный голос Камиллы Бодмен, более громкий, чем обычно: она ведет меня через зал, где полно народу, сквозь шумные разговоры, звонкий смех и тяжелый стук столовых приборов о фарфор.

Дело происходит в ресторане, расположенном на маленькой улочке поблизости от Кингс-роуд. Здесь мы условились встретиться за ленчем, и волнение переполняет мою подругу до краев. Едва мы усаживаемся за столик у окна — мое имя теперь обеспечивает мне постоянное место, — как Камилла хватает меня за руку и заявляет: у нее потрясающие новости, настал ее звездный час.

Хорошо помню ее в тот день. Помню оживление, заразительное волнение, с каким она спросила, бывал ли я когда-либо в Сетоне.

— Видишь ли, этот дом — невероятное, немыслимое место. Огромный замок на острове, возле побережья Корнуолла. Там сказочная мебель и… — Камилла умолкла: оказалось, что ее запасы эпитетов не бесконечны.

Я молча ждал, пытаясь справиться с волнением: Камилла говорила об острове Эллы, о доме, который я, возможно, однажды разделю со своей возлюбленной.

— Это родовое владение Харкортов. — Камилла торопилась выложить все сведения. — Они устраивают там колоссальную вечеринку, чтобы собрать средства на благотворительность. Мама будет в этом участвовать. Устраивает вечеринку… не могу сейчас вспомнить, как это называется, кажется, Общество по охране памятников старины. Да это и не имеет особого значения. Важно, что это будет главный прием нынешнего лета. Нам с мамой известны имена практически всех гостей, и можешь быть уверен: я буду делать для всех наряды. — Камилла сделала выразительную гримаску, переводя дух. — Разумеется, они этого пока не знают, — добавила она с невольной иронией. — Однако я уже работаю над костюмом Эллы Харкорт. А все остальные наверняка возьмут с нее пример, вот увидишь.

Вымолвив это, она лучезарно улыбнулась и заказала шампанское, а я потешался про себя: на сей раз я информирован лучше, чем всеведущая мисс Бодмен, — еще неделю назад я слышал об этом вечере от Александра.

Прошло дней десять, а от Эллы по-прежнему не было вестей. Наконец я действительно забеспокоился: а вдруг она оставила мое письмо нераспечатанным? Сам-то я не раз поступал так с ее посланиями. Однако, несмотря на закрадывавшиеся в душу дурные предчувствия, я продолжал трудиться, как всегда, усердно: последний тур Хиббердсона был уже на носу, а потому дни мои были заняты репетициями, работой с дирижерами и тысячами мелочей, необходимых для подготовки к участию в конкурсе.

Письмо Эллы я обнаружил как раз по возвращении с одной особенно долгой репетиции, оно торчало из стопки почты, оставленной на коврике у моей двери. На сей раз конверт оказался голубым, хотя адрес был написан все теми же, так хорошо знакомыми мне, коричневатыми чернилами.

Помню, как сильно я разволновался: сердце сжалось, в горле пересохло. Я поднял письмо и отправился с ним в крошечную комнатку под крышей. Ощупал пальцами плотную бумагу, вскрыл конверт, из него выпал толстый лист с рельефным оттиском адреса — Элла писала из Сетона. Она не называла меня по имени, и послание ее оказалось довольно коротким. Там говорилось:

«Дорогой, дорогой мой!

Поверить не могу, что ты наконец-то мне написал. Я думала, что навсегда потеряла тебя.

Ты представить себе не можешь, как сильно мне тебя не хватало, как сильно я хотела увидеть тебя. Это были тяжкие годы, впрочем, полагаю, мне незачем рассказывать тебе об этом. Прости, что не ответила на твое письмо раньше.

Видишь ли, меня не было в Лондоне: я тут сижу у дяди Сирила, помогаю ему с организацией приема. В замке царит настоящий хаос, и молодое поколение притащили сюда на подмогу. Так что меня не было дома, а у Памелы неважно обстоят дела с пересылкой корреспонденции. Я прочла твое послание только сегодня утром — и с тех пор мне не сидится на одном месте. Не могу дождаться нашей встречи, когда я снова смогу прикоснуться к тебе, любовь моя. Я так скучала по тебе.

Однако уехать отсюда я смогу лишь на следующей неделе, после приема. Разумеется, ты сам можешь приехать на праздник, хотя, с другой стороны, нет ничего хуже, чем вновь увидеться с тобой на глазах у тысяч людей. Это будет вечеринка в духе Реджины Бодмен, а я хочу встретиться с тобой наедине…

Ты подождешь еще немного? И тем временем постараешься выиграть конкурс Хиббердсона? Я следила за твоими успехами до самого последнего тура, и мне интересно, что за произведение ты будешь играть. Ты не представляешь, как сильно я хочу снова услышать, как ты играешь.

Нам так много нужно друг другу сказать! Письмо для этого не годится.

Жду не дождусь, когда мы снова будем вместе.

Элла»

Вот в точности ее слова, и, повторяя их сейчас, я слышу, как она сама их произносит. Сидя один во мраке, я слышу голос Эллы, зовущий меня из далекого прошлого, вижу ее глаза, ищущие моего взгляда.

После этого события понеслись стремительно одно за другим.

В памяти моей всплывает последний вечер конкурса Хиббердсона — вечер судей и огней, пота и нервов и переживавших за мой успех друзей. Для меня он стал вечером славы: я играл с неведомой мне дотоле страстью. Любовь Эллы придала моему исполнению легкость, несвойственную мне ранее, и утонченность, которую мне, увы, не суждено было сохранить в будущем.

Помню, как это было — выиграть: я опустил скрипку, поклонился публике — и облегчение могучей волной нахлынуло на меня. Я улыбнулся, поблагодарил судей, поведал журналистам, что я в восторге. Я и впрямь был в восторге, ведь играть по-настоящему хорошо, превосходя самого себя, — это истинное наслаждение, с которым ничто не может сравниться. Впрочем, я по-прежнему чувствовал, что победа принадлежит не мне одному, я никогда не достиг бы в исполнении такой дерзости и отваги, если б не чудовищное воспоминание о смехе Эрика и о его невидящих глазах. Кроме того, я понимал: Эрик тоже хотел бы моей победы. А еще я надеялся, что любовь Эллы теперь всегда будет защищать меня от моих демонов.

Стоя на сцене с бронзовым лавровым венком в руке, я блуждал взглядом по рядам слушателей, видел их улыбающиеся лица и смазанные пятна аплодирующих ладоней. Поклонившись в очередной раз, я вдруг заметил в толпе тонкую, склоненную шею и улыбку, от которой у меня перехватило дыхание.

И я, чуть пошатываясь от усталости, но по-прежнему улыбаясь, двинулся по сцене, пожимая руки другим финалистам, принимая их поздравления и думая лишь об одном — как бы поскорее покинуть концертный зал, ускользнуть в ночь с той единственной, кого жаждала моя душа.

За кулисами меня поджидали репортеры и мой агент, попросивший еще раз выйти на поклон. Я согласился, хотя кровь неистово била у меня в висках, а ладони взмокли от страха, что Элла затеряется в толпе и я не найду ее.

На третий поклон я не вышел, прямиком отправившись в гримерную, отведенную финалистам. Там мы складывали инструменты и освобождались от галстуков. Пребывая в состоянии, близком к помешательству, я со всеми попрощался, убрал скрипку в футляр и помчался по глухим коридорам к выходу для музыкантов, надеясь выскользнуть наружу до того, как здесь появится толпа. Однако стоило открыть дверь, как я услышал пронзительный, ликующий вопль: «Вот он!» — мгновенно повергший меня в гнев и досаду. Поклонники и репортеры взяли меня в плотное кольцо, посыпались вопросы и просьбы дать автограф.

Что было делать? Пришлось успокоить себя простеньким рассуждением: Элла непременно меня найдет, лучше всего оставаться на одном месте, где меня хорошо видно. Глубоко вздохнув, я очертя голову нырнул в лавину слов и блокнотов. Сердце колотилось как бешеное, а я надписывал свое имя на протянутых листах, изо всех сил стремясь умерить нетерпение.

— Могу я присоединиться к очереди ваших верных почитателей, мистер Фаррел?

Я увидел ее раньше, чем она заговорила, а потом услышал округлые гласные, свойственные британскому аристократическому выговору, — и побледнел от разочарования: передо мной стояла, улыбаясь, Сара Харкорт. Я тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от видения. Машинально выводя автограф на очередной программке, я уже взял себя в руки и даже сумел вежливо поинтересоваться, что она тут делает.

— Слушала ваше выступление, разумеется, — по-прежнему улыбаясь, ответила Сара, и я заметил, что она кажется менее неприступной, чем мне запомнилось. — И подумала, что следует подчеркнуть факт знакомства с победителем, если, конечно, получится.

— Что? — не расслышал я — ее тихий голос утонул в гуле толпы.

— Мои поздравления! — крикнула она громче и, приблизившись, поцеловала меня в щеку.

Фотографы запечатлели этот поцелуй, а один из репортеров спросил, кто эта красивая леди.

— Да-да, назовите ваше имя!

Сара покраснела, а я с тоской подумал о том, как прекрасна ее кузина.

— Столько времени прошло, — вздохнула она, когда я, замыслив побег, начал протискиваться сквозь толпу охотников за автографами.

— Да.

— Как вы поживали с тех пор, как мы в последний раз виделись?

— А-а… хорошо. Много работал.

— Получали награды…

— Пока выиграл только одну.

— Зато какую! — Голубые глаза Сары встретились с моими — возникло впечатление, будто мы с ней сто лет знакомы.

— Так мило, что вы пришли и разыскали меня, — сказал я. — Мне казалось, членам вашей семьи под страхом наказания запрещено покидать Сетон.

— Сегодня я приехала в Лондон за платьем.

— Понятно.

Она снова улыбнулась мне. Мы помолчали.

— Ну что ж, до свидания, — попрощалась Сара. — Примите мои поздравления по случаю сегодняшней победы. Уверена, это лишь первая среди многих.

— Спасибо.

— Теперь, когда мы столь неожиданно столкнулись, нам не следует снова терять друг друга из виду.

— Ни в коем случае, — согласился я.

— Еще раз до свидания, мистер Фаррел.

— Всего хорошего, мисс Харкорт.

Я наклонился и тоже поцеловал ее в щеку, ощутив ее запах — других сигарет, незнакомого мыла, неизвестных мне духов. Этот же запах — в сочетании с густым, сладковатым духом теплой крови — я вдыхал вчера днем, когда склонился над ее окровавленным телом.

27

Все свободное время между последним туром конкурса Хиббердсона и приемом у Харкортов я проводил со своими родными — они похвалили меня сдержанно, но от всего сердца — или с Камиллой Бодмен, осыпавшей меня бесконечными пророчествами будущей славы. С кем я действительно хотел оказаться вместе, так это, разумеется, с Эллой, и я роптал на время, по-прежнему разделявшее нас, хотя и понимал, что это неизбежно. Как и ей, мне не хотелось, чтобы наше воссоединение случилось под пристальными взглядами членов ее семьи и наших друзей. Но что значила неделя, если ждать пришлось годы?

Я жил в сладостном тумане эйфории и был уверен, что ничего подобного больше никогда не испытаю.

Написав Элле, я согласился с тем, что потерпел поражение, и признался — по крайней мере, самому себе, — что не могу продолжать жить в добровольном заключении, которым наказал себя, став одним из виновников смерти Эрика. И это признание освободило меня. Любовь Эллы, а точнее, уверенность в ее любви избавила меня от прошлого — и я был бессилен сопротивляться. Как бы отчаянно я ни пытался, мне не удавалось заглушить тихий, настойчивый голос, нашептывавший, что жизнь еще может стать прекрасной, что существуют иные способы отдать долг Эрику, более разумные, чем духовное самобичевание, до той поры являвшееся единственным доступным мне средством искупления вины.

На целых шесть ночей он исчез из моих снов, и его невидящие глаза уступили место смеху Эллы, а воспоминание о его разбухшем от воды теле — ощущению прикосновения ее теплой щеки к моей.

Мне до такой степени хотелось поделиться с кем-то своим счастьем, что я чуть не признался во всем Камилле, однако она была слишком увлечена собственными новостями и планами, и мне не представилось подходящего случая. Я чересчур долго исполнял при Камилле роль внимательного слушателя, и подготовка к вечеру, обещавшему стать ее звездным часом, оказалась неподходящим временем для того, чтобы менять существующее положение вещей.

— У меня так много работы, дорогой, — сказала мне Камилла однажды вечером по телефону. — Люди до сих пор приходят, чтобы внести последние коррективы в свои наряды. А еще, могу поспорить, ты в жизни не слышал столько разговоров об обуви. Достаточно, чтобы свести с ума непривычного человека.

Склонность Камиллы к мученичеству — на общественном и коммерческом поприще — с годами только усиливалась.

— Ты не представляешь, как это выматывает.

— Да, боюсь, абсолютно не представляю.

— Повезло тебе, что ты все музицируешь, старина. Уверена, наигрывая на скрипочке песенки, ты не тратишь и половины тех усилий, какие приходится прилагать мне, давая леди Маркхэм советы относительно подбора сумочки.

— Совершенно с тобой согласен.

— Не наглейте, молодой человек. Тот факт, что вы выиграли конкурс Хиббердсона, вовсе не делает вас небожителем!

— Угу, — соглашался я, а тем временем думал об Элле, о том, как она будет меня поздравлять.

— Кстати, — продолжала моя подруга, — в следующую среду мы с тобой идем отмечать это событие. Ровно в восемь тридцать. Я за тобой заеду. — И она повесила трубку.

Помню, что за ужином, имевшим место за несколько дней до бала, Камилла рассказывала про своих клиентов («Знаю, это ужасно нескромно, но зато так весело, а тебе можно полностью доверять»). Она полушепотом поведала, что Элла и вовсе будет на приеме не в платье, а в похожем на мужской смокинге. А еще сказала, что Сара Харкорт («Ты ведь помнишь ее, да, Джейми?») приходила к ней на примерку, но в итоге выбрала какое-то уродское, броское, красное убожество от кутюрье-конкурента.

— Так жаль, дорогой, она на самом деле хороша собой и могла бы выглядеть вполне пристойно, — прошипела Камилла с явной обидой в голосе. — Но о вкусах не спорят, верно?

От матери моя подруга узнала кое-какие подробности, касавшиеся организации вечера, и охотно сообщила их, когда принесли заказ. Склонившись над тарелкой дымящейся спаржи, я узнал, что на террасе будет разложен костер (ветры с Атлантики бывают ледяными даже в сентябре), а еще будут фейерверки, и-тепличные розы, и огромный шатер.

— В большинство комнат замка гостей не пустят, — поведала Камилла по секрету. — И это понятно: там так много ценных вещей.

Я кивнул и спросил, правдивы ли слухи о том, что на прием прибудет американская кинозвезда и привезет с собой на лайнере «Нормандия» личного парикмахера.

— Вполне возможно, дорогой. Мамочка и не такое придумает. Ты ее знаешь!

И мы вместе рассмеялись.

Говоря о вечере у Сетонов, Камилла не скрывала волнения, и в словах звучала профессиональная гордость, придававшая ее заявлениям вес, которого они были лишены в ранний период нашей дружбы.

— Можешь не сомневаться: все, кого одевала я, будут выглядеть просто сказочно, — пообещала она и попросила счет: ведь это она пригласила меня, она меня угощала в честь победы на конкурсе.

На прощание Камилла поцеловала меня и пообещала:

— Покажу тебе фотографии, когда вернусь. И все тебе расскажу.

Сожалея, что не написал Элле раньше, — тогда мы могли бы вместе насладиться праздником, — и с тоской думая, как чудесно она будет выглядеть, я вышел из ресторана и увидел, что моя подруга уже садится в такси.

— Пока! — крикнула она в заднее окошко. — Скоро увидимся. Привезу тебе кучу новостей.

— Пока, — ответил я, помахав ей рукой.

Но не Камилла первой рассказала мне о том, как прошел вечер, хотя несколько дней спустя, когда события уже стали достоянием общественности, она донесла до моего сведения детали. Не из ее уст я узнал о случившемся — судьба не оказала мне этой любезности. Я прочел обо всем на первой полосе газеты, которую держал в руках мой попутчик в жарком, переполненном вагоне подземки, спустя четыре дня после того ужина. «Лорд убит на благотворительном приеме» — гласил заголовок.

Во рту у меня пересохло, горло сжалось от страха, так как с фотографии, помещенной в центре листа, смотрел на меня отец Эллы.

Не веря своим глазам, я вышел из поезда на ближайшей станции и устремился сквозь толпу, собравшуюся на платформе, затем нетерпеливо протолкался через очередь на эскалаторе, ругая сломанное заграждение, и, оказавшись в вестибюле, сломя голову помчался к газетному киоску.

Днем, когда позвонила Камилла, я пребывал в каком-то оцепенении, не в силах поверить в случившееся.

— О боже, Джеймс! — чуть не плача, простонала она. — Ты уже знаешь?

Конечно, я знал. Да и как могло быть иначе? Сначала эта история красовалась в каждой газете, а потом все только и делали, что говорили о ней.

— Все видели, понимаешь? — произнесла с придыханием Камилла. — Она совершила это на глазах у сотен людей.

Слушая Камиллу, я почему-то думал о том, что голос ее до странности невыразителен для человека с таким талантом к украшениям речи, доносится будто издалека — в общем, совсем на нее не похоже. Я слушал ее рассказ, и мне казалось, что люди, о которых она говорит, мне незнакомы, как будто они ни сейчас, ни в прошлом не имели отношения к моей жизни.

Не сразу, далеко не сразу до меня дошло, что девушка, которую я любил, ради которой дважды пожертвовал самоуважением, девушка со звенящим голосом и обгрызенными ногтями, эта самая девушка и была центральной фигурой истории, рассказанной Камиллой.

Дочь хладнокровно убила отца на глазах у двух сотен свидетелей.

— Я не могла в это поверить, Джейми, — говорила Камилла со слезами в голосе. — И не поверила бы, если б не видела, как она это сделала. И все видели. У нее просто не было возможности сбежать.

Я просто окаменел и был не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

— И вероятно, она понимала, что ей будет не уйти.

— Расскажи, что именно ты видела, — попросил я, с трудом ворочая языком.

Мне трудно заставить себя пересказать все отвратительные детали, всплывшие после убийства Александра. На протяжении шестидесяти лет я всеми силами старался предать забвению подробности суда над Эллой (как и обстоятельства смерти Эрика), спрятать их подальше в памяти, чтобы случайно на них не натолкнуться. Я не хотел помнить и с успехом сумел забыть. Сейчас я отчетливо сознаю, в каком долгу я перед Сарой: это она научила меня отгораживаться от всего, что может нарушить безмятежный покой мирной внутренней жизни.

Но теперь я должен вспомнить. Должен проделать со всем, что относится к Элле и смерти ее отца, то же, что проделал с событиями, касавшимися Эрика: открыть запертые двери, извлечь оттуда старых призраков. Человеку моего возраста тяжело совершить подобное усилие, потому что разочарование — самый болезненный из всех шрамов души. И сейчас к моему гневу примешивается жалость к себе. Судьба предложила мне возможность жить — и сразу же выхватила из рук, прежде чем я успел еще раз эту жизнь вкусить. Я плачу о человеке — он уже не был мальчиком, — который сидит словно громом пораженный, выслушивая рассказ Камиллы Бодмен о том, что совершила Элла. Мне очень хочется его утешить. Но я не могу, а если б даже и мог, что бы я сказал? Тот человек не в силах был что-либо предпринять, как-то повлиять на ситуацию. Он уже погиб, но в чем причина гибели, он не мог ни понять, ни даже вообразить.

Элла оказалась убийцей, и это все меняло. Значит, все, что мы пережили с нею, было ложью, и даже этой ложью я ни с кем не мог поделиться.

В тот вечер я отправился наверх, в мансарду, и сидел при лунном свете в уголке, где прежде сиживала Элла, слышал ее голос, видел, как поднимается к потолку дым ее бесчисленных сигарет. Я вспомнил нашу встречу в парке, объявление о ее помолвке с Чарльзом Стэнхоупом на дне рождения Камиллы, поездку в Сетон. Я представлял, как Элла откидывает волосы с глаз, как взбирается на подоконник окна, глядящего в море, и слышал, как она рассказывает о Бланш, об истории своей семьи, о Саре.

— Этот дом полон мрачных тайн, — сказала тогда она.

Я вспомнил ее испуганные глаза, когда мы втроем — я, Элла и Эрик — стояли у каменоломни, и четкий властный голос, приказывавший мне открыть Эрику правду. Казалось, я слышу и вижу все это воочию… И меня пронзило ощущение, будто рухнули чары, а женщина, которую я любил, просто исчезла, исчезла без следа. Да и существовала ли она?..

Прочитав в жарком и многолюдном вестибюле подземки газетный репортаж об убийстве Александра, я оттолкнул от себя правду. Меня поддерживала слепая вера в возлюбленную. «Нет! — вопиял мой разум. — Элла не могла убить отца, как не могла она стать причиной смерти Эрика». Но когда о происшествии на приеме в замке Сетон рассказывала Камилла, рассказывала тихим голосом, какого я никогда прежде у нее не слышал, о том, что видела собственными глазами, я понял, что ошибся. И вот, оставшись наедине с самим собой в комнате, где когда-то играл для Эллы, где совсем недавно с наивным обожанием писал ей о любви и о своей тоске, я почувствовал, как волна отвращения нахлынула на меня.

Тело Эрика, тяжело покачивавшееся на воде, снова возникло перед моим умственным взором; я увидел, как оно болтается и подпрыгивает, поднимаясь по стене каменоломни, как лежит, словно сломанная игрушка, на земле у наших ног. Вспомнил слезы на глазах доктора Петена. И с чувством, близким к ненависти, подумал о том, что дважды унизил себя — ради девушки, которая убила своего отца. Чтобы завоевать ее доверие, я предал все мыслимые понятия о дружбе; чтобы снова увидеть ее, свел на нет три года добровольного самобичевания.

И я зарыдал, оплакивая не Эллу, не Эрика, а самого себя.

28

Даже самые страшные события прошлого заслуживают, чтобы их вспомнили и осмыслили. На пути к осуществлению намеченной цели Элла встретила немалое количество препятствий. Прежде всего, доступ гостей в дом был строго ограничен, а Большой зал заперт, поскольку туда на время приема перенесли значительную часть ценных вещей из открытых комнат. Попасть на балкон можно было только из Большого зала, а единственный ключ от него находился у Сирила Харкорта, и позже полиция обнаружила его в целости и сохранности в его письменном столе.

Когда все это случилось, на террасе собралось, вероятно, более двухсот человек: они стояли у костра, разговаривали и смеялись; несмотря на холод, гости предпочли свежий воздух духоте, царившей в комнатах. Так что Элла совершила убийство на глазах у двухсот с лишним свидетелей, со многими из которых была хорошо знакома.

Печаль охватывает мою душу при попытке восстановить события того вечера: сейчас я отлично знаю дом, в котором произошла трагедия, поэтому она кажется мне особенно реальной. Слушая рассказ Камиллы, я мог лишь вообразить обстоятельства и, разумеется, не испытывал к замку тех чувств, что возникли у меня за шесть десятилетий жизни в нем. Ну а теперь мне хорошо известно место преступления, и я понимаю, что именно могли увидеть гости на балконе, подняв голову.

Знаю, как пахнет море в сентябре, представляю, как разноцветные отблески пляшут на камнях при свете костра, ощущаю на лице холод атлантического бриза. Да, теперь я все могу представить и почувствовать и пытаюсь разглядеть какой-нибудь знак, который мог заметить кто-то из гостей, деталь, наверняка упущенную ими. Однако мне удается уловить только атмосферу веселого ожидания, витающую над толпой, услышать лишь отдельные радостные возгласы, раздавшиеся при появлении Александра и Эллы.

Гости прибыли в Сетон между семью и половиной восьмого. В танцевальном зале им предложили коктейли с шампанским, и многие, как уже было сказано, с бокалами в руках вышли на террасу. Минут тридцать-сорок спустя, перед началом ужина, Элла и ее отец появились на балконе над террасой — попасть туда возможно лишь через застекленную дверь Большого зала.

По свидетельству очевидцев, оба вели себя совершенно естественно и казались спокойными, хотя все заметили, что Александр решительно постарел: годы взяли свое. По толпе пробежал шепот, все чего-то ждали, раздались выкрики: «Речь! Речь!» Некоторые зааплодировали.

Элла, затянутая в элегантный смокинг, держалась позади отца, положив ему руки на плечи, — присутствующих умилил этот жест любви и нежности. Александр отличался высоким ростом, потому за спиной отца Эллу было почти не видно, лишь неясно маячили белокурые волосы, стильная стрижка с четким пробором.

Лорд Маркхэм воскликнул:

— Покажитесь нам, Элла! Не стесняйтесь!

Кто-то засмеялся.

Александр начал перебирать подготовленные заранее заметки.

В это время Элла неторопливо, изящно подняла вверх руки и с силой ударила его в шею. Он изумленно вскрикнул и выронил бумаги. Несколько листков порхнуло вниз, в толпу. Люди засуетились, ловя их, один или два попали в костер. Кое-кто из гостей, стоявших сбоку и не имевших возможности видеть, в чем дело, засмеялся. А те, что находились в центре террасы, продолжали наблюдать за происходящим: Александр с удивлением повернулся к дочери, а она нагнулась, быстрым, уверенным движением схватила его за лодыжки — и толкнула через перила балкона. Лорд Харкорт лихорадочно уцепился левой рукой за балюстраду и на одно долгое, головокружительное мгновение повис на ней, задержав падение. Смех затих. Элла молча нагнулась, и некоторым гостям показалось, что она пытается удержать отца за руку, вытащить обратно на безопасный балкон. Какая-то женщина закричала. Потом Александр упал.

Он полетел вниз с протяжным криком и умолк лишь на каменных плитах террасы, где нашел свою смерть. Элла же исчезла с балкона.

Ее обнаружили в спальне Александра: стоя у порога, она как ни в чем не бывало несколько раз окликнула отца, будто не зная, где он находится. Содеянное не наложило на Эллу никакого отпечатка. Поначалу, увидев полицейских, она как будто удивилась, а когда ей объяснили, что пришли ее арестовать, «совершенно сошла с ума» — так один из офицеров описал в суде ее поведение. Элла кричала, билась в истерике и не давала заковать себя в наручники. Она звала отца, Памелу, выкрикивала оскорбления в адрес Сары — та в слезах стояла в холле, — а потом Эллу силой стащили вниз по лестнице и вывели на улицу на глазах у безмолвных, окаменевших от ужаса гостей.

— Ты даже представить не можешь, как это было ужасно, — жаловалась Камилла по телефону. — Этот ее взгляд, ее крики… А когда Сара попросила полицейского обращаться с ней поделикатнее, Элла набросилась на нее — это было что-то невообразимое.

И я услышал, как моя сдержанная подруга плачет на другом конце провода.

— Я знакома с Эллой девять лет, — выговорила она, всхлипывая. — С тех пор, как она вернулась из Америки. Передать тебе не могу, как чудовищно это было — видеть ее такой.

В сердце мне будто всадили нож. Каждый вдох давался с трудом.

— Возможно, в газетах действительно писали правду, — продолжала Камилла. — Ты ведь знаешь о наследственном безумии в семье Харкорт, да?

Я не ответил.

— Знаешь, Джейми?

Непослушными губами я проскрипел:

— Да.

И тогда Камилла, которая услышала об этом от своей матери, а той, в свою очередь, сообщила Памела, рассказала, что на вокзале в Пензансе Элле пришлось дать успокоительное.

— Она дралась и кричала, словно дикий зверь.

В ходе последовавшего за трагедией расследования полиция обнаружила в кармане пиджака Эллы ключ — позже установили, что это была копия ключа от Большого зала, оригинал которого лежал в целости и сохранности в письменном столе ее дяди. Кузнец из Лондона, выступивший свидетелем на суде, подтвердил, что Элла за две недели до званого вечера сделала два дубликата, а поскольку второго так и не нашли, было высказано предположение, что она его спрятала или выбросила в море.

— Боже мой, какой это был ужас! — воскликнула Камилла. — Крик Александра. И она толкает его…

В ту ночь, когда я улегся в постель, в голове, бесконечно повторяясь, звучали эти слова: «И она толкает его… И она толкает его…»

На другое утро новость об аресте Эллы появилась во всех газетах, и в последующие три месяца эта тема практически не сходила с первых полос. Все только и говорили что о предстоящем суде. Репортеры, словно стервятники, кружили над головой главных героев этой истории, почуяв, что в обстоятельствах преступления, совершенного Эллой, содержатся все ключевые моменты, необходимые для привлечения читателей: знаменитое имя, красота, насилие, смерть. Ни одна газета не смогла устоять перед публикацией подобного коктейля, и все население Великобритании сделалось одержимо темой безумия. На протяжении многих недель фотографии Эллы встречали меня всюду, куда бы я ни направлялся. Я воспитал в себе твердость, приучил сердце к виду ее глаз, ее измученного лица.

Меня переполняла горечь — до тошноты, и, когда старые демоны вернулись, я оказался бессилен их отогнать. Снова потянулись бессонные ночи, меня мучил смех Эрика, похожий на крик, он преследовал меня с новой силой, жаждая наказать за то, что я вознамерился сбежать от своей вины. С нетерпением ждал я рассвета, когда эти звуки таяли, но с его наступлением понимал, что облегчения нет — лишь свежие газетные новости о процессе над Эллой да снимки, сделанные в зале суда, с которых смотрело на меня ее изможденное лицо с искривленными губами. За завтраком, съежившись над чашкой кофе, со странным болезненным любопытством читал я подробности «дела Эллы Харкорт»; сердце мое наполняли ужас и сострадание к семье, которую я мог бы назвать своей. Я опять остался один и чувствовал, что эта новая, более строгая изоляция от мира — наказание за спесь и теперь меня уже ничто не спасет.

Это было странное, путаное, одинокое время — одинокое потому, что я не имел возможности ни к кому обратиться и обо всем рассказать. Ирония состояла в том, что разделить мое горе могли лишь Элла или Эрик, но обоих я утратил навсегда. Читая в газетах о своей прежней возлюбленной, я испытывал отвращение к самому себе. И оно сопровождало меня постоянно. Остатки веры в себя, основательно подорванной смертью Эрика, окончательно испарились в ту осень и зиму, по мере того как продвигался судебный процесс. Мне было двадцать пять лет.

Элла отклоняла все обвинения.

Ввиду тяжести совершенного преступления ей отказали в освобождении под залог, и, как писали в газетах, защитник покидал ее камеру лишь для того, чтобы явиться на очередное заседание. Кроме адвоката, Элла ни с кем не виделась. Никто не навещал ее: ни члены семьи, ни друзья. Однажды она написала мне, это было длинное, сбивчивое послание, отчаянная попытка оправдаться и выставить встречное обвинение, но я едва прочел письмо и отложил. Решил, что впредь не поддамся искушению. А Элла, не получив ответа, больше не писала.

Показания Элла давала с непреклонной твердостью, но постепенно возраставшая истерия, с которой она отвергала все обвинения, несмотря на неопровержимые доказательства ее вины, отнюдь не способствовала расположению к ней судьи и присяжных. На перекрестном допросе Элла заявила, что знать не знала о смерти отца до тех пор, пока полиция не сообщила ей о случившемся.

Элла уверяла, что, наряжаясь перед приемом, она получила записку, в которой отец якобы просил ее прийти в восемь часов в его комнату, по секрету от остальных, и просил подождать его там, если он задержится. По словам Эллы, она решила, что отец хочет просмотреть вместе с нею конспект своей речи, но не смогла предъявить суду упомянутую записку, слабым голосом сославшись на то, что, вероятно, кто-то выкрал этот листок из ее спальни.

Затем настал черед психиатрического освидетельствования. Я с некоторым удивлением обнаружил, что Элла рассказала врачу, назначенному судом, о своей одержимости Сарой, то есть, собственно, сообщила ему все то, что когда-то открыла мне в круглой башенной комнате замка Сетон. Врач сопоставил с этими показаниями данное Эллой объяснение ее предыдущего срыва, который, по ее словам, был просто притворством, дурацкой попыткой расторгнуть помолвку (то же самое она говорила мне в Праге). Однако теперь все это прозвучало надуманно и неискренне. Я проклинал себя за то, что поддался ей тогда, за то, что поверил ее обезоруживающим речам, ее безумным признаниям.

Адвокат Эллы все же настоял на своем: убедил ее признать вину и попросить о снисхождении ввиду временного помрачения рассудка. В противном случае ее ждала виселица, и она поступила, как ей было сказано. Я присутствовал на заключительном заседании суда. Слышал, как огласили вердикт, видел, как Эллу новели из зала суда обратно в камеру. Остаток дней своих ей предстояло провести в приюте для умалишенных.

В переполненном, жарко натопленном помещении лицо Эллы оставалось бледным до синевы, глаза покраснели, она очень исхудала. С внезапным изумлением я заметил, как она постарела за те годы, что мы не виделись. Она перестала быть девочкой из моих воспоминаний и даже не была похожа на ту Эллу, что смотрела на меня с последних фотографий; эта женщина с преждевременными морщинами на лице и шаткой походкой показалась мне незнакомкой.

Она нетвердым шагом двигалась между двух громадных полицейских, ни на кого не глядя и, кажется, не замечая многочисленных Харкортов, сидевших в первом ряду галереи для публики. Ее друзья, если, конечно, они у нее еще оставались, не пришли: весь Лондон, за исключением журналистов скандальной хроники, спешил откреститься от знакомства с ней.

Дойдя до двери, ведущей к камерам, Элла остановилась и взглянула на галерею. Глаза ее, потускневшие и покрасневшие от слез, все еще сохраняли прежнюю притягательность. Я смотрел, как ее взгляд медленно скользит по лицам членов семьи, словно стремясь навсегда запечатлеть их образы. Памела отвернулась в сторону. Элла заметила среди родственников Сару — ее каштановые волосы ниспадали на лацканы пальто.

Наконец ее глаза встретились с моими — я знал, что она ищет именно меня, и не отвел взгляда. Но и не ответил ей. Не улыбнулся, не сказал ни единого доброго слова, не пожалел. Я просто смотрел на нее, а она смотрела на меня.

А потом Элла резко отвернулась и позволила себя увести.

29

Сквозь толпу людей, покидавших здание суда, я разглядел Чарльза Стэнхоупа. Он стоял неподвижно, с напряженным, застывшим лицом, затерянный среди бурлящей толпы, и, казалось, не понимал, что ему делать и куда идти. Я посочувствовал ему. Журналисты тем временем устремились к Памеле.

Проталкиваясь мимо камер, мимо сбившихся в кучки репортеров, дрожащих под зонтиками, я быстро спустился по ступенькам. Дождь разыгрался не на шутку, и я спешил оказаться на улице, мне не терпелось вернуться к своей скрипке, сбежать от реальности через единственную оставшуюся для меня дверь — через игру, через музыку. Бредя по направлению к метро, я говорил себе, что остался один на свете и чем быстрее я смирюсь с этим фактом, тем лучше для меня. Дул холодный ветер, я потуже затянул шарф и шел быстро, стараясь не заплакать.

Она поймала меня на лестнице, ведущей на станцию подземки. Я и сейчас вижу, как она стоит там, держась за перила: ее сотрясает дрожь, длинные волосы падают на вздрагивающие плечи, лицо белое-белое. Кажется, я ответил на ее приветствие. Может, пожал ей руку или даже поцеловал… Может быть…

Не помню. Та встреча до сих пор будто затянута туманом: она произошла на фоне безумного водоворота событий, а Сара никогда не давала мне повода предаваться воспоминаниям. Даже потом, спустя годы, мы редко разговаривали о первых днях наших отношений, и со временем я стал воспринимать ее молчание как проявление понимания и чуткости, которые я так в ней ценил.

Вот эта сдержанность, этот принцип о многом не говорить вслух и заставили меня поначалу обратить внимание на Сару. Когда-то, сходя с ума от любви к Элле, я счел такую манеру поведения проявлением скованности, неловкости, но три тяжелых года, отделившие юность от зрелости, помогли мне понять, что первое мое суждение о Саре было поверхностным. Даже в тот день я уже чувствовал, что могу без опаски положиться на ее деликатность и такт.

Вскоре мне предстояло узнать, что моя жена предпочитает замалчивать все болезненные вопросы, дабы не бередить душу, и это умение сначала даровало облегчение, а позже и вовсе пленило меня. Постепенно Сара научила меня и внутреннему молчанию, научила прилежно и осторожно хранить его и поддерживать.

Первыми всплывают в памяти странные вещи — например, запах Сариных влажных от дождя волос, когда она поцеловала меня в щеку, или лягушачьи лапки и стейк, которые мы ели за ленчем; она настояла, чтобы мы отправились на него вместе.

— Не хочу сегодня быть одна, — прошептала она, обнимая меня, и ее взгляд был так похож на взгляд Эллы, что я чуть не вскрикнул — и уже не мог сопротивляться.

Так что я позволил Саре отвести меня в маленький французский ресторанчик, где перешептывались по углам услужливые официанты. Сара рассказывала о страданиях, испытанных ею за последние два месяца, и ее большие светлые глаза искали мои и подолгу удерживали мой взгляд, руки дрожали, когда она прикуривала, и было понятно, как им хочется, чтобы я взял их в свои ладони. Я с удивлением заметил, что Сара уже не та строгая леди, встреченная мной в парке, и не холодная молодая женщина, которую я видел в день объявления помолвки Эллы. В каком-то смысле суд над Эллой освободил ее, и, наблюдая за ней, я подумал, что слезы делают ее более земной и теплой.

У этой женщины, моей жены, имелся целый арсенал уловок и ухищрений, она обладала тонким умом, просчитывала каждый шаг и умело скрывала свои действия от окружающих. Мне, мужчине, немыслимо было с ней тягаться. И конечно, я с легкостью поддался ей. Мы сидели за угловым столиком, на улице лил сплошным потоком дождь, вино согревало нас, я слушал, а она рассказывала о горе Памелы и о своем собственном, и меня убаюкивал ее ровный, бархатистый голос, мою душу трогали слезы, которые она не могла сдержать. Вероятно, я даже (странно, но раньше это не приходило мне в голову) испытывал трепет при мысли, что судьба как будто возвращала мне Эллу, — настолько они были похожи.

Привлекательность, притягательность — явление сложное, сложное и могущественное, и жизни не хватит, чтобы постичь ее законы. И сейчас, находясь в том возрасте, в каком, как принято считать, человек обретает мудрость, я начинаю открывать для себя ее капризные привычки. Перебирая события жизни, я со временем стал склоняться к мысли, что романтическая любовь тесно переплетена с ее физическим выражением, и понял, что мою любовь к Элле невозможно отделить от того чувственного опьянения, которое вызывали во мне ее тело и лицо.

Проходили дни и недели. Я сильно скучал по Элле и долго не мог с этим смириться, однако постепенно начал находить некоторую отраду в созерцании изящных форм Сары, в прикосновении ее гладкой, белой кожи, в ощущении ее губ на своих губах. Я привык наблюдать, как уже не Элла, а Сара прикуривает сигарету с изяществом, которого сама не осознает, одаривая меня при этом взглядом больших голубых глаз. Я научился находить очарование в ее ровном настроении и умении скрывать свои чувства, мне нравилось видеть, с каким спокойствием она постепенно обретает власть над моей жизнью. Я начал замечать, что в ее присутствии чувствую себя в безопасности, и был благодарен ей за желание и готовность спасти меня от себя самого. Время, что мы проводили вместе, протекало в простоте и безмятежности — именно этого так долго не хватало в моей жизни. Я окунулся в спокойствие, которое источала Сара, испытывая при этом облегчение и отрешаясь от своих мыслей, надеясь обрести мир и зная, что ее сила послужит мне надежным убежищем. Именно она осветила мне путь к забвению, она прельстила меня возвращением на безопасную отмель.

И я был благодарен ей за это.

В тот день мы говорили с ней об Элле в моей мансарде. Я и сейчас вижу Сару перед собой: она сидела, прислонившись к стене, и курила, выговаривая слова мягким ровным голосом, который мне предстояло так хорошо узнать.

— Вы, должно быть, знаете, как сильно она ненавидела меня, — начала Сара сдержанно.

— Да, — ответил я, удивляясь тому, что Сара в курсе наших с Эллой отношений. — Знаю.

— И она, несомненно, говорила вам, что и я ее тоже ненавижу.

Я смотрел на нее, завороженный ложбинкой меж ее грудей, нежными косточками запястья державшей сигарету руки, и не отвечал. Очевидно, я все еще колебался, не решаясь окончательно предать доверие Эллы, оказанное мне в стародавние времена.

— Не надо, — сказала Сара, почувствовав, что я не расположен к откровенности, — не нужно ничего говорить.

Я взглянул на нее — на изящную линию носа, красиво вылепленные ноздри, полукружья бровей… Кожа ее казалась бледной даже на фоне белой стены.

— Бедная Элла.

— Что правда, то правда, — задумчиво откликнулся я.

Меня трясет от ярости, когда я вспоминаю, как вела себя в тот вечер Сара. Я снова вижу перед собой ее лицо: она печально, сочувственно смотрит мне в глаза. И все мои сомнения рассеиваются в одночасье: я вдруг обретаю твердую уверенность в том, что она заслужила смерть. Убив ее, я поступил правильно. Этим я добился подлинной, глубинной справедливости, которую не могли бы обеспечить жалкие бюрократические процедуры земных судей и тюрем. Ее будет судить Бог, только Он может это сделать. И мне, одинокому старику, сидящему здесь и не имеющему возможности вернуться в прошлое, тоже остается лишь дожидаться Его суда.

Странно, всего за сутки моя жизнь рассыпалась в прах, фундамент пятидесятисемилетнего брака рухнул в мгновение ока. Я узнал правду — и она все разрушила. Вспомнив прошлое, я свел на нет Сарины труды, вытащил краеугольные камни из возведенного ею здания. И хотя едва ли я смогу построить взамен что-то новое — уже никого и ничего не осталось вокруг для осуществления этой работы, — по крайней мере, я наконец-то понял, какой силой обладала Сара.

Моя жена никогда не забывала оскорблений и редко прощала врагу, но за верность и преданность она вознаграждала великодушием, которое никогда не иссякало. Таковы были принципы и методы Сары. А в ту ночь я слушал ее слова и даже не догадывался — клянусь, это правда, — что она ведет сознательную работу, постепенно, аккуратно, едва заметно добиваясь того, чтобы я попал под ее влияние.

— Я так старалась помочь Элле, — говорила Сара скромно и искренне. — Я понимала, что ей нужна помощь. Вы и представить не можете, как мне хотелось предотвратить… то, что случилось в Сетоне. Какой виноватой я себя чувствую!.. — Ее глаза даже наполнились слезами.

Я помню, как Сара плакала, как красиво у нее это получалось. В ту ночь я осторожно отер слезы с ее лица.

— Спасибо, — поблагодарила она и погладила меня по голове. — Я пыталась предупредить… — продолжала она, — но меня никто не слушал. Только дядя Алекс. Кроме меня, он единственный понимая, в каком состоянии находится Элла: он и прежде наблюдал похожие симптомы у своей матери и сестры.

Скрепя сердце я кивнул.

— Он пытался помочь Элле, посылал ее ко всем этим докторам. Полагаю, именно поэтому она и… — Голос у Сары сорвался. — Элла не хотела принимать помощь — ни его, ни чью бы то ни было еще. Всегда была упрямой. И когда я попыталась, она… Нет, не буду рассказывать, это слишком ужасно.

— Расскажите, прошу вас… — Мне хотелось узнать все до конца, даже самое страшное.

Сара взглянула на меня, и ее голубые глаза вновь наполнились слезами.

— Ну, если вы действительно хотите знать… Она пригрозила и меня тоже убить.

Воцарилась тишина, Сара ждала, пока ее слова не возымеют свое действие.

— Разумеется, я никогда не думала, что Элла в самом деле совершит что-либо подобное, — добавила она, видя, что добилась ожидаемого эффекта. — Если б я только знала, что она говорила серьезно… Вероятно, я могла бы что-то предпринять. Я бы имела возможность…

— Вы не виноваты, — мягко возразил я.

Именно это она и хотела услышать.

— Но я чувствую свою ответственность за случившееся.

— Напрасно.

Ужасно это сознавать, но я проникся к Саре сочувствием, обнял ее, и так мы просидели довольно долго.

— Да, вы правы, — сказала она. — Я бы вряд ли смогла что-то изменить. — И Сара промокнула глаза — осторожно и изящно. — Элла никак не хотела признать, что у нее проблемы со здоровьем. Доктора в один голос твердили: нужно признать свою болезнь, прежде чем она проявит себя. Именно это Элла отказывалась делать. Она была такой упрямой. Не запирать же ее в сумасшедший дом. Что еще Александр, Памела или я могли поделать?

— Ничего, — пробормотал я, пытаясь заглушить в своем мозгу голос Эллы, доносившийся до меня из пражского кафе, с расстояния в несколько лет, не слышать ее вопроса, полного горькой иронии: «А знаешь, какую стойкую психику надо иметь, чтобы остаться в здравом уме после сеанса у авторитетного психиатра?»

— Вы сделали все, что могли, — заверил я Сару и, выговорив эту фразу, решил раз и навсегда покончить с прошлым. Я не хотел, чтобы оно продолжало мучить меня.

— Да, я понимаю, — ответила она медленно, — что не должна винить себя. Она так ревновала, Джеймс, так ужасно ревновала.

— Я знаю.

— Она рассказала вам?

— Да.

— И что же именно?

— В основном она говорила о вашей бабушке.

— И о Сетоне?

— Да.

— Элла никак не желала смириться с тем, что я больше соответствую образу владелицы замка. Она ненавидела меня за то, что я англичанка, представляете? Англичанка в том смысле, в каком она никогда не сумела бы ею стать.

Я промолчал.

— Элла ненавидела меня за то, что я понимаю этот остров так, как она никогда не смогла бы понять. И всю жизнь пыталась доказать, что может заботиться о нем лучше, чем я. А самое печальное, что она едва знала его.

— Правда?

— Она лишь изредка приезжала туда — на дни рождения, на Рождество.

Я взглянул на Сару: на глазах слезы, губы трагически искривились.

— Для Эллы это была тяжелая ответственность, — продолжала Сара. — Она очень боялась, что не сможет справиться с тяжким бременем — заботой о замке.

— Бедная Элла! — Я вспомнил, как много лет назад она плакала в башне над морем, и меня пронзило ощущение ее теплых слез на моем плече.

— Да, мне тоже было ее жалко. — Сара поджала губы. — Может, поэтому она и убила дядю Алекса на глазах целой толпы гостей. Знаете, мне кажется, Элла хотела, чтоб ее поймали.

— Зачем ей это понадобилось?

— Своим поступком она спасла себя от Сетона.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился я, и из дальних глубин моей памяти зазвучал голос Эллы, ее слова о том, что замок не может унаследовать католик, человек, состоящий в разводе, или осужденный.

— Теперь она ни при каких обстоятельствах его не получит, — пояснила кузина моей возлюбленной.

— А что будет, когда умрет ваш дядя? Теперь, когда Александр мертв?

Сара пристально взглянула на меня — лицо ее было серьезно, однако в глубине голубых глаз угадывалось какое-то беспокойство.

— Он станет моим, — проговорила Сара медленно. Казалось, произнося эти слова, она ласкает каждое из них. — Остров, дом, титул, — добавила она, — все это станет моим.

— А Элла?

Сара в ответ только пожала плечами, сделавшись еще серьезнее:

— Могу я задать вам вопрос?

— Конечно.

Неторопливо, словно взвешивая каждое слово, Сара заговорила, и голос ее звучал обезоруживающе мягко:

— Вас пугает мысль о том, что Элла была сумасшедшей?

— Почему вы так думаете?

— Пугает, да? — настаивала она, не обращая внимания на мою реплику.

Я не ответил, но в наступившей тишине чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, и, краснея, почему-то смутившись, кивнул и отвернулся.

— Впредь мы даже думать о ней не будем, — сказала Сара тихо, и в мягком голосе ее мне послышалась железная решимость.

И тогда, вглядываясь в лицо Эллы, на котором теперь сияли не зеленые, а голубые глаза и лоб был выше, чем в моих воспоминаниях, я наклонился и поцеловал эти едва знакомые губы, в которые влюбился много лет тому назад.

— Никогда, — согласился я.

Спустя полгода мы поженились.

30

Забавно: история моей жизни почти досказана, а я ни словом не помянул самый долгий ее период. Если быть точным, из моего рассказа выпали пятьдесят семь лет — именно столько продолжался наш брак с Сарой. Внушительная цифра.

Я продолжаю испытывать благодарность к Саре, потому что со старыми привычками трудно бороться. С какой стороны ни посмотри, у нас был счастливый брак. Сара проявила себя как отличная, любящая жена. Мне не составит труда заплакать на ее похоронах. Слезы сами польются из моих глаз. На следующей неделе, стоя в часовне на фамильных местах Харкортов, расположенных над головой простых прихожан, под ветхими драпировками и покрытыми паутиной сводами, я буду плакать. Прилюдно, как полагается, я буду рыдать по своей покойной жене, матери моего ребенка.

Но, оставшись в одиночестве, оплакивать я буду всех: Эллу, Эрика, Сару и самого себя. Особенно самого себя, если, конечно, сейчас — под конец жизни — позволю себе подобное проявление эгоизма. Я задержался на этом свете последним и должен продолжать жить дальше в одиночестве, и некому меня судить.

Вышедшая наружу правда, вопреки ожиданиям, не сделала меня свободным и не наделила новой жизнью. Скорее, я испытываю огромную усталость. Это был длинный день. Какая-то часть моего внутреннего «я» все еще не желает взглянуть сквозь возведенную Сарой стену в лицо правде, разрушить здание, которое она так старательно и долго возводила, а хочет по-прежнему оставаться под защитой ее лжи.

Но устои уже поколеблены, и древние воды снова поднимаются. Я слишком далеко зашел и не могу повернуть вспять, не могу снова скрыться на безопасной отмели, где Сара властно и заботливо удерживала меня. Я должен вспомнить наш брак. Должен взглянуть на него ясным взором, с позиции вновь обретенного знания. Я больше не могу убаюкивать себя, хотя Сара отлично меня этому научила.

Что же мне вспомнить? Как ни странно, эти долгие годы бедны событиями. Эмоции пугали Сару, она и меня научила их бояться. Она старалась изгнать чувства из нашей с нею жизни, ослабить их способность нарушать спокойствие и побуждать к переменам. Она была настоящим мастером, хирургом по ампутации чувств, — я только сейчас начинаю это понимать.

Помню свой первый приезд в Сетон в качестве нового хозяина: солнце сверкало на флюгерах, когда мы ехали в поезде мимо замка, и Сара прошептала победно: «Вот он, наш остров». Насколько сильно она любила это место! Получается, что не всех чувств она боялась?..

Да, моя жена была способна на сильную, всеобъемлющую любовь. Все, что Сара чувствовала к этому дому, она позже перенесла на нашего ребенка: в сердце своем она всегда оставалась собственницей и феодалом.

Саре нужен был наследник. Когда родилась Адель, я втайне испытал облегчение: при первом же взгляде на девочку бросалось в глаза, что она пошла в Фаррелов, не в Харкортов. Черты Бланш, унаследованные Сарой и Эллой, никак не проявились в ее правнучке. И я был этому чрезвычайно рад.

Адель уже давно взрослая, у нее свои дети. Завтра утром она приедет сюда со всей семьей и замок снова наполнится жизнью — жизнью среди смерти. Мне придется рассказать дочери, что ее мать покончила с собой, выстрелив себе в висок. Интересно, как объяснят случившееся детям? Однако это я оставляю их матери.

Быть может, смерть Сары сблизит нас, ведь Адель и ее муж, которого я недолюбливаю, — единственные родные люди, оставшиеся у меня на свете, а всепоглощающая любовь Сары к нам обоим, как это ни парадоксально, нас разделяла. Любовь моей жены была эгоистичной. Для каждого из нас — и для Адели, и для меня — Сара хотела быть всем и потому постаралась, чтобы мы не были сильно привязаны друг к другу. А поскольку она лепила из меня доброго, но отстраненного отца, именно таким я и стал: Сара к тому моменту хорошо вымуштровала меня, и я даже не думал подвергать ее решения сомнению.

Сейчас кажется странным мое беспрекословное подчинение жене. Я, отнюдь не являясь прирожденным лидером, и к рабству никоим образом не склонен. Это не в моей природе. Однако не моей рабской психологией определялись наши с нею отношения. А обманом и уловками Сары. Она умела хорошо маскировать свое влияние, представлять события таким образом, что моя покорность ее желаниям выглядела как проявление собственной воли. В этом — а может, и в чем-нибудь другом — она походила на Реджину Бодмен: Реджина в начале моей карьеры распорядилась мною так же, как позже Сара распоряжалась моей жизнью и моими чувствами. Она взяла на себя ответственность за происходящее, а я с радостью ей эту ответственность вручил.

Под опытным руководством Сары я научился забывать, не допускать в мысли образы и призраки, являвшиеся из прежней жизни. Я уже практиковался в этом в те три года, что последовали за смертью Эрика, но лишь при молчаливом покровительстве жены, подражая ее примеру, добился относительного успеха в искусстве хоронить свое прошлое. Я точно не знал, что именно ей известно, а потому остерегался обсуждать с нею ее кузину. По сути, за эти пятьдесят семь лет я почти ничего не рассказал жене об Элле, а Сара и не спрашивала. Она не шутила, когда сказала, что мы и вспоминать не станем об Элле.

Мнимое Сарино равнодушие я принял за проявление ее безграничного такта. И никогда не пытался понять природу ее спокойствия, просто восхищался им — и все. Мне не приходило в голову — а ее мастерство, ее гениальность как раз и заключались в том, чтобы не позволить мне догадаться, — что под величественным спокойствием Сары кроется мрачная правда, под ее невозмутимостью живут страшные тайны.

Во время войны я служил в разведке. Сирил умер прежде, чем Германия подписала капитуляцию. Когда меня демобилизовали, мы с Сарой отправились в Сетон — замок, который мог бы принадлежать нам с Эллой. К той поре жена уже набросила на меня свои чары, да и вообще после войны мне отчаянно хотелось мира. Воспоминания о моем первом визите в этот дом и о девушке, которая меня сюда привезла, не смутили меня: тогда я уже начал считать любовь к Саре более «взрослым» и благоразумным проявлением чувства, которое в юные годы по ошибке питал к ее кузине. С помощью искусных махинаций Сара отчасти утвердилась на том месте, которое прежде занимала в моей жизни Элла. Я никогда больше не заглядывал в ту комнату в башне и вспоминал о ней тоже не слишком часто.

Жизнь в браке изменила меня. Сара с ее могучей волей сделала из меня другого человека, и я только сейчас начинаю понимать, в чем это выразилось. Впервые я честно и беспристрастно называю истинную движущую силу моей музыки и отдаю себе отчет в том, что Сара музыку не любила и всячески мне противодействовала. Моя музыка ей не принадлежала, она была тем душевным проявлением, которое Сара не могла контролировать. И она не желала с этим мириться. Сара воспринимала мою скрипку как соперницу, и у скрипки было больше шансов одержать в этом соревновании победу, чем у кого-либо из людей. Сара боролась с нею решительно, с холодным расчетом, а я, вероятно, подспудно замечал это, но не хотел признаваться даже себе и в конце концов сдался.

Мы с Сарой не ссорились. Ее тиранство не было явным. В нашем союзе не случалось штормов, сокрушающих большинство браков. Вместо этого она постепенно приобщила меня к атмосфере замка и позаботилась о том, чтобы ритм жизни в Сетоне стал моим, чтобы я усвоил принятый здесь старинный кодекс чести и аристократические традиции, сделав их своими собственными. Внешний мир — Камилла в один из приездов сюда, будучи в дурном настроении, назвала его реальным миром — в результате становился для меня все менее реальным, и напряженные расписания записей и концертов казались какими-то отвлекающими от настоящей жизни, бессвязными пустяками. И постепенно я отказался от всего этого.

Впрочем, я перестал выступать и по-другой причине. Дело в том, что под влиянием Сары я утратил уважение к своему творчеству, а вместе с ним пропало и желание играть. Невозможно играть без чувств, а именно в них Сара мне и отказывала. Вера в — музыку, так долго служившая стержнем моего существования, в браке потихоньку улетучилась. И это к лучшему. После того, как я играл прежде, особенно в вечер финала конкурса Хиббердсона — мне тогда казалось, что ко мне возвращается любовь Эллы, — возврата к посредственности уже не было.

И вот я сижу здесь в полном одиночестве, вокруг меня — никого, лишь связка старых, пожелтевших газетных вырезок, и удивляюсь собственному нахальству. Кто я такой, по какому праву высказываю столь смелые утверждения? Однако мне известно, что запись Скрипичного концерта ми минор Мендельсона в моем исполнении до сих пор считается одной из лучших. Знаю я и то, что подобное достижение сопряжено с определенной ответственностью. Достигнув этой вершины, я должен был двигаться вперед, не позволяя себе сомнительную роскошь «проходных» выступлений, слабой, невыразительной игры. Я всегда беспристрастно оценивал собственные способности. И это умение много лет назад спасло меня, не позволив перечеркнуть единственное за всю мою жизнь истинное, безупречное достижение.

Счастье, что моя музыка устояла перед силой самообмана. Я понял, когда именно умер как музыкант, осознал этот момент и горько опечалился, но не стал бороться. Когда мне нечего было предложить публике, помимо технического мастерства, я перестал играть. И я рад, что так поступил. Совершенству техники можно и нужно учиться посредством практики, настоящая игра — как и настоящая жизнь — невозможна без чувств. А я перестал их испытывать.

Скрипка была не единственной жертвой, которую я принес, чтобы получить место в святилище Сары. От друзей — тех немногих, но верных друзей, каких я нажил в годы, предшествующие женитьбе, — мне тоже пришлось отказаться, и это далось мне с большим трудом. Моя жена вообще не любила делиться и уж тем более не желала ни с кем делиться мной. Один за другим мои друзья — и даже мои родные — уходили, не выдерживая ее ледяной улыбки. Всё реже принимали они мои приглашения, предпочитая приглашать меня в Лондон. Однако из-за обязанностей, которые накладывала жизнь в Сетоне, я вскоре почти перестал их навещать.

Камилла Бодмен, довольно кисло, к моему недоумению, воспринявшая весть о нашей с Сарой помолвке, держалась дольше остальных; мне кажется, она пыталась подружиться с Сарой, хотя я мог бы сразу предупредить ее, что это невозможно. В первые годы нашего брака она была частым гостем в Сетоне, стала крестной матерью Адели: в малом моя жена с легкостью шла на уступки. Было что-то успокаивающее в постоянстве Камиллы, в том, что ее локоны оставались все такими же тугими, грудь — столь же высокой (пусть и не такой свежей, как прежде), и в зрелом возрасте она все так же удивительно подчеркивала в речи отдельные слова, как делала это в юности.

Я хорошо помню наш последний совместный ужин здесь, в замке: Камилла громко судачила о своих клиентах, поскольку успех сделал ее еще более нескромной, и пыталась заставить Сару взять билеты на одно из ее благотворительных мероприятий.

— Теперь, когда мамы больше нет, полагаю, кто-то должен подхватить ее знамя, — сказала она, пытаясь всунуть конверт Саре в руку. — Это так утомительно — в одиночку выдерживать торжественный прием после концерта. Вы должны мне помочь.

Но Камилла не на ту напала: противостоя ее напору, моя жена приняла величавую позу мраморной статуи, и даже энергичной, полной жизненных сил и энтузиазма Камилле было тяжело выносить ее холодный взгляд. Получая мои приглашения, Камилла все чаще начала обнаруживать, что дела постоянно удерживают ее в Лондоне, хотя сама она по-прежнему продолжала приглашать нас с Сарой — а потом и с Аделью — на все свои мероприятия с настойчивостью, которая в такого рода делах стала ее визитной карточкой.

— Я знаю, что Сара не любит меня, — сказала она мне как-то на одной из своих вечеринок, будучи немного навеселе. Кажется, это снова был ее день рождения, на который меня отпустили. — И, по правде говоря, я тоже ее не слишком-то люблю. — Она взяла меня за руку и с чувством сжала ее. — Но это вовсе не повод нам с тобой так редко видеться, Джейми, дорогой. Кроме того, мы должны подумать о моей красавице-крестнице. Кто ее еще научит выживать в Лондоне, если не я?

— Действительно, кто? — поддержал я ее шутливый тон, но уже понимал — и Камилла, думаю, тоже понимала, — что нашей дружбы, какой она была до моей женитьбы, уже не вернуть.

Сара требовала за все свою цену — преданность, безусловную и нерушимую, но я зависел от жены, потому не мог разорвать наш негласный договор.

Сейчас я отлично вижу, в какой полной изоляции провел последние пятьдесят семь лет — лишенный не только своей музыки и друзей, но и самого себя. Именно обретенная истина и помогла мне вернуть себя. Несмотря на то что мне было больно узнать правду, она подарила мне свободу, которую я давно утратил, сам о том не подозревая.

Моя жена обладала потрясающей интуицией и достигла вершин в своем замораживающем мастерстве, потому я перенес известие о смерти Эллы почти невозмутимо.

Это произошло зимой, я находился в саду, наблюдал за рабочими. Серое небо придавило море, скандалили чайки, я стоял на скалистом берегу и, отвернувшись от обжигающего ветра, отдавал распоряжения. Помню каждую деталь той сцены. Вот Сара с вытянутым лицом — возможно, она все же испытала укоры совести, кто знает? — спускается по тропинке от замка: мрачная фигура, черная на фоне неба.

— Я должна поговорить со своим мужем, — бросила она, и рабочие, сняв шапки в знак приветствия, довольно быстро исчезли, оставив нас наедине.

— Да, дорогая?

Сара ровным тоном поведала мне, что Элла мертва: повесилась накануне ночью в больничной палате.

— Сегодня утром мне позвонил больничный надзиратель.

Утром?! Время уже шло к обеду.

— Он прислал ее личные вещи.

Я не произнес ни звука, разве что кивнул.

Сара постояла в нерешительности, однако все же собралась с духом:

— И два письма. Письмо, адресованное мне, я просмотрела.

— Ясно.

— Ты только напрасно огорчишься, прочитав свое, дорогой.

Я отвернулся. Сара подошла ко мне, в ее руке я разглядел конверт с моим именем, выведенным острыми коричневатыми буквами.

— Но смотри, поступай как хочешь… Прочтешь?

Сейчас я понимаю, что это была кульминация. Сара сильно рисковала.

Я колебался.

— Не думаю, что тебе это пойдет на пользу, — продолжала она ласково. — Элла была плоха перед смертью, она почти бредила. Не стоит помнить ее такой. — Сара взглянула мне в глаза, и просьба растаяла у меня на губах. — Я знаю, как нужно поступить с письмом. — И разорвала его — медленно, тщательно — на мелкие кусочки. Мы следили, как они упорхнули вниз, в море.

— Пойдем домой, — сказала она, беря меня под руку.

31

Я мало что могу добавить к сказанному: Сара вчера расставила все точки над «i» с леденящим душу самолюбованием. После поминальной службы гроб с телом жены на моих глазах и в присутствии рыдающих членов семьи торжественно поместят в фамильный склеп. И все будет кончено. Есть в этом обряде что-то пронзительно-трогательное. Как и в том, что, когда я умру, мы все втроем будем лежать рядом, соединившись наконец: Элла, Сара и я — в освинцованных гробах, в гармонии разложения.

В моем возрасте такие мысли доставляют удовольствие.

Тогда ничто уже не будет напоминать о трагедии, исковеркавшей наши жизни, не останется даже намеков на отношения, связывавшие нас в действительности. Ну разве что несколько забытых статей в старых, рассыпающихся газетах. Так и надо. Адель не должна узнать о том, что сделала ее мать, и она никогда этого не узнает. Пусть лучше она печалится при мысли, что Сара покончила с собой, что она была вовсе не такой уравновешенной, какой казалась. Правда разрушит душу Адель, и тогда наша трагедия — та, что касается лишь меня, Эллы и Сары, — обременит следующие поколения, а там ей не место.

Притворство, лежавшее в основе Сариной жизни, отныне послужит и мне.

Вчера я все проделал очень тщательно. Полиция меня ни за что не заподозрит — говорю это без всякой похвальбы. Улики подведут следователя к заключению о самоубийстве: пистолет вследствие трупного окоченения намертво зажат в руке Сары, на нем отпечатки только ее пальцев. Земное правосудие и его жалкие служители до меня не доберутся. Им не удалось установить правду в те давние времена, а теперь у них и вовсе нет шансов. Я в одиночестве, беспрепятственно отправлюсь дальше по недолгому уже пути, чтобы предстать перед высшим судом — судом смерти.

Однако не буду забегать вперед.

Мне осталось пересказать события последней недели. Перебирая их у себя в голове, я поражаюсь иронии судьбы: я мог бы так и не узнать правду, если б Сара меньше беспокоилась о подготовке празднования моего дня рождения. Ее подвела собственная заботливость.

Уже несколько недель я знал: что-то затевается. А я разборчив в отношении приглашенных — не терплю, когда среди них оказываются арендаторы или кое-кто из раболепно-любезных друзей Сары. Поэтому вполне естественно, что мне пришло в голову ознакомиться со списком гостей, чтобы после хотя бы намеком обозначить свои пожелания. Сара в таких вещах всегда была сговорчивой, это являлось частью ее гениальной тактики — легко уступать в мелочах.

Я решил покопаться в письменном столе жены и выбрал для этого понедельник: ее не было дома, она наблюдала за установкой телефона в билетной кассе. В этом-то письменном столе я и наткнулся совершенно случайно на потайной ящичек, маленький, незаметный среди резного орнамента стола, открывающийся при помощи секретной пружины, где она хранила ключ все эти годы.

Это был необычный ключ: большой, тяжелый, старинной формы, но при этом явно не так давно изготовленный из блестящей стали. Я задумчиво вертел ключ в руках, спрашивая себя, почему он лежит в столе и какую комнату открывает. Мне показалось странным, что жена спрятала ключ в потайном ящике, к тому же я заинтересовался: кто и зачем заказал этот дубликат? На нем стояло клеймо одной из лондонских мастерских, хотя все ключи в замке на протяжении вот уже нескольких веков делает одна и та же фирма, находящаяся в Пензансе.

Заинтригованный, я убрал ключ в карман пиджака, решив расспросить о нем Сару по окончании торжественного вечера, тогда — в минуту радостного, легкого настроения — мне легче будет признаться жене, что рылся в ее письменном столе, разыскивая список гостей. Ключ довольно долго лежал у меня в кармане; пиджак этот один из моих любимых, я часто его надеваю, но содержимое карманов, признаться, мало меня заботит. В них всегда полно всякого хлама.

Правду я узнал по чистой случайности. Вообще по воле Провидения в жизни происходит гораздо больше событий, чем мы привыкли считать, а в моей истории оно сыграло слишком важную роль, чтобы пренебречь его значением. По воле Провидения я познакомился с Эллой, по воле Провидения Эрик приехал в Ле-Варреж в ту кошмарную ночь вернуть мне забытую скрипку, по воле Провидения я выбрал именно этот пиджак, переодеваясь днем, перед тем как начнутся экскурсии по замку и придется отвечать на вопросы гостей. Мы с Сарой очень тщательно относимся к вопросу подбора экскурсоводов. Прежде чем зачислить кандидата в постоянный штат, мы просим его провести пробную экскурсию, и кто-нибудь из нас обязательно на ней присутствует.

В тот день в качестве гида выступала юная мисс Рейд, и я присоединился к ее группе — меня немного беспокоили другие дела по дому, однако я был, как всегда, любезен с туристами. Любезно, но на расстоянии — именно так с ними нужно держаться. Мы шли по замку: сначала спустились вниз, через Галерею фарфора, мимо дверцы на лестнице, ведущей в башенную комнатку Эллы, через Королевскую спальню, где стоит старинная кровать с пологом, и, наконец, остановились у Большого зала.

Мысли мои блуждали далеко: я уже тысячу раз слышал эту экскурсию и не вслушивался в монолог мисс Рейд, но, оказавшись перед входом в Большой зал, где группа столпилась, разглядывая дверь, я вспомнил о своих обязанностях и прислушался. Экскурсовод очень правильно и уверенно рассказывала об истории дверного замка, — считалось, что это самая старая сталь в графстве. Мисс Рейд закончила говорить, группа двинулась дальше, и тут я нащупал в кармане ключ. Он позвякивал, соприкасаясь с какой-то мелочью.

Я вытащил ключ и, поскольку мисс Рейд напомнила, что замок Большого зала самый большой в доме, вставил его в скважину, просто так, без всякой задней мысли, без какой-либо цели — и с удовольствием увидел, что он отлично подходит. Да, меня это обрадовало: я любил находить загадкам верное объяснение. С усилием повернул ключ — и засовы неторопливо отодвинулись.

Вот тогда и в моей голове что-то неторопливо шевельнулось — так, слабо скрипнули шестеренки памяти. Суд над Эллой, как и смерть Эрика, относились ко времени до моей женитьбы. И я тщательно, прилежно работал над тем, чтобы не думать об этих событиях. Не желал вспоминать, старался забыть и добился больших успехов.

Но я всегда был внимателен к деталям. Когда я вынимал ключ из замка, что-то поднялось со дна души и не желало укладываться обратно. Экскурсия продолжалась, и я постепенно отстал от нее; тревога не отпускала, я должен был что-то вспомнить — какую-то очень важную подробность. И постепенно, как из тумана, передо мной начали возникать картины давнего заседания суда, я силился придать им четкость и наконец услышал, как некий свидетель обвинения сообщает суду свое имя и место работы и объясняет: большинство ключей похожи друг на друга, но вот этот он запомнил.

И тогда я все понял.

Трудно описать, что я ощутил в тот миг: все так внезапно, пугающе стало на свои места. Стремительность, с какой это случилось, ужаснула меня; в одночасье распадалось все, что у меня было, — мое прошлое, брак, бездумное, безоговорочное доверие к жене.

Гнев я испытал не сразу. Сначала будто впал в ступор — не хотел верить в то, что мне открылось, не мог понять. На протяжении первых, самых страшных минут это оцепенение защищало меня. Оно помогло мне ободряюще улыбнуться мисс Рейд, взять себя в руки, перед тем как вернуться в коридор, и кивком поздороваться с охранниками в дальнем его конце. Ярость нахлынула позже, когда я шел по длинным коридорам замка, который мог бы принадлежать нам с Эллой. Только оказавшись наедине с самим собой в своей заставленной книгами комнате, я заплакал.

Сейчас мне почему-то кажется, будто события вчерашнего дня произошли столетие назад — гораздо раньше, чем суд над Эллой и смерть Эрика. Как будто с тех пор промчались годы, хотя на самом деле еще вчера я сидел за столом и плакал среди обломков воспоминаний о нашем с Сарой общем прошлом — снимков в серебряных рамочках.

Позже я отправился в гостиную: знал, что Сара вскоре явится туда, чтобы вместе со мной выпить чаю.

Я был спокоен. Мысль о том, что все разложено по полочкам и я должным образом подготовлен, умиротворила меня. Я не доверял своей выдержке; даже тогда, зная правду, понимал, какую власть надо мной имеет жена. Глупо было бы надеяться, что мне удастся выдержать целую ночь слезных объяснений, не утратив при этом решимости. Потому, если уж я задумал действовать, надо было осуществить свое намерение немедленно. Я черпал силы в воспоминании о Саре, тихим, спокойным голосом сообщившей, что Элла повесилась в больнице и мне не стоит читать ее письмо, чтобы не расстроиться.

Я ждал Сару в гостиной, меня окружали ее вещи, и я рассматривал их: книги, бумаги, фотографии. Снимок, сделанный на крестинах Адели, стоял у нее на столе. А вот я кланяюсь публике на заключительном вечере конкурса Хиббердсона — она неспроста хранила у себя эту карточку. Мне не верилось, что женщина, которой принадлежали все эти милые, невинные вещи, с которой я на протяжении долгих лет делил свою жизнь, ради спокойствия которой я столь многим пожертвовал, могла совершить такое. Даже тогда я еще надеялся, что ошибся, страстно желал, чтобы она убедила меня в своей невиновности. Будь у Сары побольше самообладания, она вполне могла бы продолжать меня обманывать, поскольку я и сам хотел, чтобы меня обманули.

Я ждал ее в гостиной, слушая, как внизу неустанно бьются о берег волны, и с облегчением различил стук ее каблуков по каменному полу коридора и скрип петель открывающейся двери. Увидев меня, Сара улыбнулась, вероятно удивившись тому, что я так рано пришел: я редко когда являюсь к столу первым.

32

Сару выдал взгляд. И то, как краска сползла с лица, а руки задрожали. Это продолжалось недолго, она быстро пришла в себя, но мне было достаточно. Я понял все, однако испытывал странное ощущение нереальности.

В конце разговора выдержка оставила ее, Сара заметалась по комнате из угла в угол. Но даже тогда в ее ужасе была отвага, некое извращенное мужество, а в ясности рассудка чувствовалось что-то гипнотическое. Думаю, она испытала облегчение, оттого что наконец-то получила возможность выговориться, и решила добиться понимания и чуть ли не одобрения, которого прежде и не надеялась услышать. Именно эта решимость и шокировала меня больше всего; меня потрясла гордость, с какой Сара призналась в содеянном. На что она рассчитывала — на похвалу? Вероятно, я ожидал, что она будет все отрицать, надеялся, что разгляжу угрызения совести. Однако Сара до конца упорствовала и считала себя правой, ей и в голову не приходило, что я найду в себе силы наказать ее за преступление.

Сара начала с обвинений, но нападки продолжались недолго.

— Ты считаешь, это нормально — когда муж роется в столе своей жены?

Я не ответил, она едва заметно дернула плечами, словно сознавая, что негодование — неуклюжий способ защиты, недостойный ее. Поправила волосы, выбившиеся из пучка, подошла к дивану и села за чайный столик — как ни в чем не бывало. У Сары был талант сглаживать острые углы, и она умело пользовалась им на протяжении пятидесяти семи лет нашего брака. Возможно, она считала, что я снова подпаду под власть ее чар; принялась разливать чай, и волнение ее выдавало лишь непривычное позвякивание чашек о блюдца.

— Что это? — спросил я тихо, хотя знал ответ.

— Прости, что, дорогой?

Моя жена не подняла глаз, делая вид, что очень занята организацией чаепития. Я и сейчас вижу перед собой ее темные с проседью волосы, стройную, изящную, как и прежде, фигуру. Сара в нерешительности склонилась над чайником. Вот эта нерешительность ее и выдала — внезапная уязвимость, ненамеренная, непредусмотренная, разоблачавшая всю фальшь красивых, искусственных слез, пролитых ею в прошлом. По оболочке, целостность которой Сара так долго и старательно поддерживала, прошла глубокая трещина. Я пробил в ней брешь, я понял это уже тогда. И ее сила, когда-то казавшаяся мне безграничной, постепенно уходила сквозь образовавшуюся трещину.

Сара продолжала молча разливать чай.

Пока она наполняла чашки, я невпопад, рассеянно подумал, что с годами она стала красивее. Хрупкой, ускользающей привлекательности, которая роднила Сару с кузиной, возраст с его морщинами и рассудительностью пошел только на пользу. На ней было длинное, старомодное сине-зеленое платье, на тон темнее ее глаз. Руки казались тоньше и изящнее оттого, что она держала тяжелый чайник.

— Скажи мне, что это, — повторил я, но уже менее требовательно: теперь, когда сила была на моей стороне, я не знал, как ею управлять.

Я так долго подчинялся Саре, что теперь мне было нелегко нарушать установившееся между нами равновесие. И еще мне было страшно: а вдруг не хватит решимости наказать ее, как она того заслуживала? Разработав план отмщения, я уже испытал облегчение, но даже в гневе жалел ее. Сара почувствовала это по звуку моего голоса, подняла глаза и заглянула в мои; смотрела молча, с одной ей свойственным великим искусством подчинять себе окружающих. Она по-прежнему была мастером в такого рода делах, и мне потребовались все силы, чтобы сопротивляться ее беззвучным чарам.

Сара передала мне чашку и, выдержав паузу, спокойно произнесла:

— Это ключ от Большого зала.

Зная, что ее уязвимость делает меня беззащитным, она сидела не шевелясь, сложив руки на коленях, слегка склонив голову, и я видел нежные, тонкие позвонки над воротником платья.

— Расскажи, пожалуйста, как он у тебя оказался, — попросил я.

— Мне нечего скрывать, Джеймс. — Тон у Сары был ровный, однако чувствовались в нем жалобные нотки оскорбленной невинности.

Вдруг кротость, столь искусно сыгранная, на мгновение уступила место вспышке гордости. Буквально на секунду лицо ее озарилось гордостью и бесстрашием. И хотя потом она отвернулась, отирая глаза, словно на них наворачивались слезы, было уже слишком поздно. И Сара это знала. Она заговорила снова, но голос звучал совсем по-другому.

— Неужели это все-таки произошло?

— Да, — подтвердил я вежливо, черпая силу в своем отвращении.

Моя жена продолжала смотреть на меня с дивана, но чары были разрушены — и она знала. В первый раз за все время нашей супружеской жизни я не поддался могуществу ее светлых голубых глаз. Они потеряли надо мной власть. И с той поры я стал свободен.

— В таком случае задавай мне любые вопросы, какие хочешь, — произнесла она чуть ли не высокомерно. — Я вижу, ты рылся в моем столе и нашел вещь, которую не должен был находить.

Сара встала и через всю комнату прошла к окну. С потрясающим равнодушием повернувшись ко мне спиной, она стала смотреть на море или, быть может, на скалы внизу. Понятно, ситуацию уже не сгладишь, война объявлена. Мы дошли до самого края. Сара сделала последний шаг к примирению, серьезно предостерегая меня:

— Тебе следует хорошенько подумать, прежде чем начать спрашивать, потому что я скажу тебе правду. А она не всегда так приятна, как нам хотелось бы. Послушай моего совета, верни на место то, что ты у меня взял, и забудь об этом.

Но нет, я понимал: с забвением, к которому приучала меня Сара, покончено.

— Это ты убила Александра? — осведомился я.

Наступила тишина. Вероятно, подумал я, Сара не ждала прямого обвинения и смутилась. Однако, когда она ответила, в голосе ее звучало лишь раздражение, досада на то, что я посмел восстать против нее.

— Вижу, ты решил не обращать внимания на мое предостережение, — промолвила она в ответ ледяным голосом.

— Да, — с вызовом ответил я, испытывая нечто сродни ликованию.

— Значит, ты действительно хочешь услышать мой ответ.

— Да, — повторил я на волне той же пьянящей радости.

— И мой ответ — тоже «да».

Тут Сара повернулась, на фоне закатного солнца я не мог разглядеть ее лицо. Казалось, волосы ее объяты пламенем.

— Я убила его. И, предвосхищая твой следующий вопрос… снова «да». Эллу признали виновной в смерти отца не случайно.

Итак, свершилось, признание прозвучало! Я знал правду — подтвердилась догадка, пронзившая меня несколько часов назад, когда я стоял у раскрытой двери в Большой зал, глядя на спины уходящих туристов и думая лишь о том, как я одинок. Теперь я знал наверняка, но, честно говоря, в тот момент — именно в тот момент — я совсем ничего не чувствовал. Вероятно, я уже тонул — хотя сам того не сознавал. Тихое спокойствие Сары, долгое время служившее мне единственным спасательным кругом, тащило меня на дно. Сейчас я это отчетливо понимаю.

А тогда еще не понимал. Комната превратилась в мутное пятно, потому что глаза мои наполнились горячими детскими слезами, и единственное, что я мог, — это спросить ее: почему? Почему она это сделала?

Моя жена долго обдумывала вопрос и подбирала для ответа ледяные, короткие слова.

— У Эллы было все, — раздумчиво произнесла она, — а у меня не было никого и ничего. И она украла у меня человека, которым я дорожила больше всего на свете.

Сара отошла от окна и теперь двигалась через комнату, очень прямая в элегантном сине-зеленом платье, из аккуратного пучка выпало несколько прядей. Когда она села рядом со мной на диван, я ощутил ее чистый, теплый запах — пудры и розовой воды. Она бросила курить. Но со мной останутся ее глаза, а не запах, глаза и слова. Я вспоминаю наш разговор, и мне становится не по себе от того, каким жестким был ее взгляд.

Слушая ее, я понимал, что Сара, которую я знал — и даже любил, — долгие годы была всего лишь искусно сработанной маской, предназначенной для того, чтобы поддерживать мою преданность и держать меня в подчинении, ведь кузина Эллы так и не избавилась от страха перед предательством. А в ту минуту, в сиянии заходящего солнца, она ожила. Что-то жуткое было в контрасте между ее красотой и жестокими словами, что-то леденящее душу — в том, как она с едва сдерживаемой гордостью говорила об утрате и ревности, о горе и мести.

— Думаю, мне нет нужды перечислять все те блага, какими судьба наделила Эллу. — Сара по-прежнему была неестественно напряжена, как ребенок, стесняющийся незнакомых взрослых. И говорила она, как ребенок. — У нее был отец, обожавший ее, свобода, друзья, этот замок. Все самое лучшее. И все-таки она украла его у меня… у меня, у которой ничего не было…

— О ком ты?

— О Чарли Стэнхоупе, — тихо выговорила Сара.

И впервые за все эти годы я вспомнил о Чарли Стэнхоупе — высоком, неуклюжем, преданном.

— Чарли?

— Да. — Жена взглянула на меня, снова встала и еще раз через всю комнату прошествовала к окну, не переставая на ходу говорить. Солнце тонуло за горизонтом, комната погружалась в сумерки. — Элла украла его у меня, а потом просто выбросила за ненадобностью. Он даже не был ей нужен.

И сквозь годы я увидел перед собой Эллу, из другого окна смотревшую на то же самое море, и услышал, как она рассказывает мне о том, что натворила.

— В тот день, когда она разорвала помолвку с Чарли, я дала себе обещание, — продолжала Сара, — отобрать у нее все, что она больше всего любит. Показать ей, что такое настоящая утрата.

Я смотрел на нее, словно лишившись дара речи.

— Думаю, я его выполнила.

Я по-прежнему не мог вымолвить ни слова.

— Уверяю тебя, это было непросто. Ты осуждаешь меня, но все-таки попробуй понять.

— Понимаю.

А еще я понимал, что наступил звездный час Сары и теперь она жаждала признания и ничего не могла с собой поделать.

Она никому об этом не рассказывала. Долгие годы была вынуждена хранить все это в тайне и молчать. Но ей всегда хотелось выговориться: гордая душа жаждала признания. И теперь, когда ее поступок выплыл наружу, она вела себя без страха и опаски. Сара говорила охотно, с готовностью, и была в ее словах какая-то необоримая сила, потому что она не испытывала стыда. Она стояла у окна, и солнце садилось у нее за спиной, окутывая ее победным сиянием. Я и сейчас вижу ее перед собой, хотя здесь темно и холодно, а она мертва и вот-вот будет предана земле, вижу ясно, и ясность эта не померкнет никогда.

Сара начала свое повествование хвастливо, с холодным торжеством, с вызовом:

— Ты представить себе не можешь, как это было трудно — лишить Эллу всего, что она имела. Поверь мне, тут требовалось мужество. Смелость. — Она пристально вглядывалась в море. — А еще предстояло все очень тщательно спланировать. Именно в этом был ключ к успеху, и я это сознавала. Дьявол — в деталях, надо быть очень внимательным. Думаю, ты согласишься, что, хотя мое предприятие не исключало определенной доли риска — да это и невозможно, я сделала все, чтобы оградить себя от опасности разоблачения.

— Но…

— Не перебивай. Это случилось так давно, я долгие годы об этом не думала. Конечно, мне несказанно повезло, что дядя Сирил устроил тот прием. И внешнее сходство с Эллой сыграло мне на руку. По иронии судьбы именно ты навел меня на мысль его использовать. — Она отвела взгляд от окна.

— Я? — вырвалось у меня.

— Давным-давно. Однажды летним днем в Гайд-парке. Не помнишь? Ты принял меня за Эллу. А твое поведение в вечер вручения наград на конкурсе Хиббердсона только подтвердило правильность моей тактики. Помнишь, как ты был разочарован, когда я с тобой заговорила? Мне стало очевидно, что ты вновь совершил ошибку, приняв меня за кузину. И это придало мне уверенности. — Сара улыбнулась. — Я убедилась: если уж ты, находясь на небольшом расстоянии от меня, решил, что я — это она, то остальные тем более поверят, особенно если быть точной в деталях. Так что предстояло выяснить, как будет Элла одета на приеме, не спрашивая об этом ее саму, в противном случае все пошло бы насмарку. Это был первый шаг. Ну, тут мне огромную услугу оказала эта твоя смешная приятельница.

— Кто?

— Камилла Бодмен. Я ходила к ней на примерки, надеясь на ее знаменитую болтливость. Как я и рассчитывала, во время второй встречи она под огромным секретом сообщила мне, что на Элле будет смокинг. — Глаза Сары заблестели, когда она изображала мою подругу. — Разумеется, для моих целей это подходило как нельзя лучше, потому что подобный наряд всем бросается в глаза и его легко достать.

— Да-а… — не без иронии протянул я. — Удачно получилось.

— Камилла едва ли обрадовалась, когда я перестала ходить к ней на примерки и заказала ярко-красное платье у кого-то другого. Это входило в мои планы. Мне необходимо было выделяться на фоне-толпы, чтобы на меня обратило внимание как можно больше приглашенных, тогда мое недолгое отсутствие осталось бы незамеченным. Я полагала, мне потребуется всего-то минут пять-шесть, если я все тщательно спланирую. В действительности меня не было семь минут. Это не слишком долго, когда вечеринка в самом разгаре, главное — успеть поболтать с как можно большим количеством гостей.

— О чем ты своевременно позаботилась…

— Конечно. Все остальное я тоже спланировала заранее. — Сара говорила все быстрее, она спотыкалась о собственные слова в желании выплеснуть наружу свою историю. — Достала смокинг и белокурый парик из натуральных волос, постриженный и уложенный, как у Эллы, заказала два ключа от Большого зала, один из которых оказался в кармане у Эллы еще до начала вечеринки.

— А второй — вот этот?

— Да. Я оставила его на память. Глупо, конечно, но я не смогла побороть искушение.

Мои слезы высохли. С болезненным вниманием я наблюдал, как Сара ходит туда-сюда по комнате, сосредоточенно, неутомимо. Чай давно остыл. Она без умолку говорила, а я слушал, с ужасом думая о том, что она сделала, и о том, что еще предстояло сделать мне. Я по природе не склонен к насилию.

Моя жена продолжала рассказывать, позабыв обо мне, уже не заботясь о том, как я воспринимаю ее слова. В голосе ее звучала гордость, речь изливалась потоком, она была совершенно не похожа на ту женщину, которую я знал.

— Изъять на одну ночь ключ из письменного стола Сирила, чтобы сделать в Лондоне дубликаты, было легко. А отправившись в мастерскую, я надела парик: такие вот мельчайшие детали и имеют значение. Этому можно научиться при чтении детективов. Хотя шансы были невелики, я подумала, что, если оденусь, как Элла, и буду говорить, как она, этот человек может потом узнать ее по фотографиям в газетах и явиться в суд.

— Что он и сделал.

— Да. А еще нужно было подготовиться физически.

— Каким образом?

— Помнишь, какой Александр был высокий, крупный? А я не очень-то сильная, так что пришлось тренироваться поднимать тяжести, чтобы усвоить нужный прием. Этим я занималась несколько недель… Да и в сам тот вечер мне пришлось провернуть кучу дел. Так много мелочей… а сроки поджимали. Самое важное было правильно распределить время.

— Ну, этим искусством ты владеешь в совершенстве.

Сара остановилась, сбитая с толку, — я перебил поток ее сознания.

— Пока мы все одевались, — заговорила она опять неторопливо, словно пытаясь хорошенько припомнить, — я положила под дверь Эллы записку — якобы от отца — с просьбой тайком встретиться в его комнате в восемь часов и подождать, если в комнате его не окажется. Я не могла допустить, чтобы ее кто-то заметил, пока я буду на балконе с дядей Александром. — Сара смотрела мне в глаза, но как будто не видела. Вдруг зрачки ее сфокусировались, она улыбнулась. — Я уговорила его подняться наверх, сказав, что речь лучше произнести в Большом зале, а не в шатре, и ему это показалось удачной идеей. Он подождал, пока я не переоденусь. Думаю, мой наряд его позабавил. Я объяснила ему, что мы с Эллой решили одеться в одинаковые костюмы, — шутка такая. До тех пор все шло хорошо, однако самый рискованный момент был еще впереди.

Я слушал со все возрастающим недоумением: как я мог так долго жить с этой женщиной, не имея ни малейшего представления, кто она такая?

— Никому нельзя было дать возможность хорошенько меня разглядеть, — рассказывала она. — Это был бы неприемлемый риск. На балконе, пока могла, я пряталась у дяди за спиной. Как я испугалась, когда старый лорд Маркхэм крикнул, чтобы Элла показалась публике! После этого я должна была действовать быстро.

— И ты толкнула его.

— Приподняла, а потом толкнула. Это был довольно сложный маневр. Однако я застала его врасплох, и перила там низкие. Все получилось довольно легко. Я чуть не утратила присутствия духа, когда он вцепился в поручень, — мне тогда пришлось поспешно разжимать его пальцы.

— Это когда все подумали, что ты ему помогаешь.

— Да, хотя мне непонятно почему. Было ведь предельно, до смешного ясно, что происходит. В этом вся суть. А когда он упал, я спустилась с балкона и побежала к себе, сняла парик и одежду, положила их в мешок, мешок засунула в ящик комода, где никому бы не пришло в голову искать. Потом надела свое красное платье и спустилась к гостям. Вся операция заняла лишь семь минут. Ах да, по пути обратно я умыкнула записку, которую подкинула Элле, — к счастью, бумага лежала на туалетном столике в ее комнате. Разумеется, текст я напечатала на машинке, так что, даже если бы кто-то ее обнаружил, серьезного вреда это бы не принесло. Полиция подумала бы, что это фальшивка, что Элла сама себе ее написала. Тем не менее я была рада, что заполучила записку. А на следующий день, когда все поутихло, я забрала мешок, наложила в него камней и скинула с утеса. И все было кончено.

— Но Элла обвиняла тебя.

История Сары, рассказанная так легко и беспечно, заворожила меня. Она с восторгом ухватилась за мое замечание:

— Ну конечно обвиняла. И я знала, что так будет. Потому что она единственная знала правду.

— Но ты и к этому тоже подготовилась, — медленно проговорил я, представляя очередной этап плана Сары.

— Это было умно, да?

Я промолчал.

— И та небольшая статья в «Атенеуме», и изданная позднее книга — они мне очень помогли. Когда Элла совершила глупость, выдвинув свое безумие в качестве причины разрыва помолвки с Чарли, я уже выиграла. Зря она недооценивала власть прессы. Присяжные были настроены определенным образом еще до того, как вошли в зал суда, а она так долго лгала своей семье, что никто всерьез не удивился тому, что она якобы совершила. Они были шокированы, разумеется, но не удивлены. До того как я убила Александра, Элла на протяжении многих лет ходила к врачам. Даже когда она попыталась рассказать правду обо мне одному из приглашенных психиатров, ей не поверили. Она попала в ловушку собственной лжи.

— Не может быть… Я не верю, — сказал я хрипло.

— Нет, веришь.

И все же я по-прежнему смотрел на Сару с некоторой долей недоверия — на ее силуэт, четко вырисовывавшийся на фоне последних огненных сполохов заходящего солнца. Именно тогда я вдруг сообразил, что последней добычей, отнятой Сарой у Эллы, был я сам.

— Потеряв Чарли, я кое-чему научилась, — произнесла Сара уже спокойнее. — Научилась наблюдать за людьми и понимать их. Впервые в жизни научилась дарить им радость. Элла всегда была очаровательна, я не могла с ней соперничать. Но когда она украла у меня Чарли, я всерьез решила изучить ее тактику. И тогда узнала, как легко женщине получить власть над мужчиной…

Я подавил стон, вспоминая наш совместный ленч в день вынесения приговора и то, с какой легкостью я попал в Сарины сети.

И тогда я вышел из комнаты, не обернувшись и не посмотрев на свою жену.

33

Сгущались сумерки. Я сидел у окна, в дальнем конце темного коридора, наблюдая, как последние туристы садятся в последнюю лодку — совсем как мы с Эллой много лет назад, когда впервые оказались в Сетоне. Быть может, я ждал, что Сара последует за мной, словом или жестом выразит раскаяние. Когда Сара замолчала, я чуть было не утратил выдержку, чуть не сбежал, довольствуясь надеждой на то, что смогу простить.

Но меня не просили о прощении, и я знал, что просить не будут. Я сидел в одиночестве, слушал, как бьются о берег волны, и глядел на дверь гостиной, спрашивая себя, есть ли у меня право прощать.

Нет, у меня не было такого права.

Я наблюдал, как коридор погружается во тьму, и в этой тьме кружились образы, которые и сейчас не покинули меня: Элла в парке, ее обгрызенные ногти — начало всего; скрещенные ноги в моей залитой солнечным светом мансарде, красные глаза в переполненном зале суда, когда я потерял ее навсегда, когда, считая ее безумной, не пожелал ей улыбнуться.

Я пытался не думать о том, как несколько лет спустя ее тело раскачивалось под потолком палаты в приюте для умалишенных, а я даже не прочитал ее последнего письма, не смог оплакать.

Медленно поднявшись, я в темноте двинулся по направлению к спальне Сары. Из-под двери выбивалась полоска света. Я открыл дверь и увидел свою жену. Она сидела с книгой на коленях, спокойная, отрешенная. Казалось, она меня не замечает. Она была погружена в свои мысли и не подняла головы, когда я открыл ящик стола, надел перчатки и достал пистолет. Лишь когда я прошел к ней через всю комнату, на ее лице появились признаки страха. Лишь перед самой смертью она утратила ощущение собственного превосходства и непобедимости, свою уверенность в успехе. Захваченная врасплох, Сара и не пыталась сопротивляться.

Я выстрелил ей в голову над правым ухом, почти в упор.

Перешагнул через тело и вложил пистолет в скрюченную правую руку. Вышел из комнаты, вернулся к себе, помылся и переоделся, не спеша, очень тщательно. Совсем недавно Сара объяснила мне, какое огромное значение имеют детали.

Когда я вышел на улицу, всё окна в замке были темными, горел лишь свет в спальне моей жены. Ориентируясь на него, я отнес мешок со своей одеждой и перчатками на вершину утеса, на то самое место — даже сейчас я сентиментален, — где в тот давний ветреный день Сара рассказала мне о смерти Эллы.

Вчера ночью ветра не было, на небе сияла полная луна. Я абсолютно уверен, что место выбрал правильно.

Примечания

1

Перевод Сергея Сухарева.

2

Гилдхоллская школа музыки и театра — британское высшее учебное заведение, основанное в Лондоне в 1880 г. До 1935 г. называлась просто Гилдхоллская школа музыки. (Здесь и далее примеч. перев.).

3

«Дебретт» — ежегодный справочник дворянства.

4

Именно (фр.).

5

Небольшое здание на территории основного поместья, куда могут переселить вдову из главного дома, если наследник женат и намерен жить там со своей семьей.

6

По-видимому (фр.).

7

Мама, разреши представить тебе моего друга Джеймса Фаррела (фр.).

8

Зарезервировано (фр.).

9

Альфред Теннисон (1809–1892). Королевские идиллии. Смерть Артура. Перев. С. Лихачевой.


home | my bookshelf | | Тонущие |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.3 из 5



Оцените эту книгу