Book: Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах



Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Джон Джей Робинсон


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах.

«Вере наших отцов, что доныне жива, Несмотря на темницы, огонь и мечи…» Фредерик У. Фабер (1814-1863)



Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Вступление.

Люди, считающие исторические изыскания работой нудной и кропотливой, попросту не удосужились покопаться в прошлом воинствующего монашеского ордена рыцарей-тамплиеров. Повесть о его участии в великих крестовых походах, даже в сухом изложении церковных хроник, увлекательна и полна ярких приключений.

Орден возник после Первого Крестового Похода, когда небольшой отряд рыцарей принес обет бедности, целомудрия и покорности, дабы посвятить свои жизни без остатка защите паломников, совершающих странствие в Святую Землю. Поначалу они просто охраняли пути паломничества в Иерусалим, но с течением лет мало-помалу превратились в величайшую постоянную армию христианнейшего царства. Название свое – тамплиеры, сиречь храмовники – они получили в честь своего штаба, воцарившегося в захваченной мечети, вознесенной на месте древнего храма Соломонова на Храмовой Горе Града Священного.

Их самоотверженность завоевала одобрение всего христианского света. Святой Бернар из Клерво стал их самым самозабвенным воителем, и вскоре поток даров оделил рыцарей-тамплиеров поместьями, мельницами, сукновальнями и рынками по всей Европе, равно как обширными имениями и замками в Святой Земле. Как и следовало ожидать, гордыня их разрасталась под стать их богатствам. Со временем князья и прелаты, некогда превозносившие добродетели тамплиеров, прониклись завистью к сокровищам, накопленным орденом, да в таком избытке, что одни только излишки, пущенные в оборот, сделали рыцарей-тамплиеров крупнейшими банкирами христианского мира.

Папы оказывали тамплиерам личное покровительство до тех пор, пока борьба за Священный край Иисуса Христа не утихла, то есть почти два столетия. Более двадцати тысяч воинствующих монахов сражались и погибали в священных походах. Когда рыцари-тамплиеры скрещивали мечи с турками и курдами, арабами и египтянами, на полях сечи сложили головы многие Великие Магистры ордена. Пока захватчиков-христиан теснили обратно к берегам Средиземного моря, где и окончился их поход, те являли миру неисчислимые образцы доблести и святой веры. После падения одного из замков тамплиеров в глубине страны рыцарям его гарнизона предложили жизнь и свободу в обмен на отречение от христианства и принятие ислама. Все они – более двухсот рыцарей Храма – предпочли склонить колени перед мусульманскими палачами и лишиться голов, нежели утратить веру.

Христиан мало-помалу изгоняли из одного города-крепости за другим, со временем вынудив покинуть и саму Святую Землю, и тамплиеры всегда уходили последними. Они владели замками, взять которые мусульманам так и не удалось, но в конце концов не осталось ни христианских паломников, нуждавшихся в их покровительстве, ни предводителей крестовых походов, призывавших рыцарей под свои знамена. И тогда они просто-напросто покинули свои последние цитадели.

Как только крестовые походы ушли в небытие, пропал и смысл существования тамплиеров – однако изрядная часть богатств ордена уцелела. Христианские же венценосцы, опустошившие свои сундуки ради нескончаемых войн, поглядывали на сокровищницы тамплиеров с завистью, но по алчности Филипп IV Французский не знал себе равных.

В сговоре с французским Папой Климентом V, в значительной мере пребывавшим под его контролем, Филипп замыслил обвинить орден тамплиеров в ереси – единственном преступлении, позволявшем конфисковать их обширные владения. Ради осуществления этого плана король Филипп приказал схватить всех до единого тамплиеров во Франции одновременно – на рассвете, в пятницу, тринадцатого октября 1307 года. Мучительные пытки, призванные вырвать признания в ереси, начались в тот же несчастливый день.

Папа же направил всем католическим монархам буллу, повелевавшую схватить и пытать всех рыцарей-тамплиеров в своих владениях. Одни подчинились, другие ослушались папских наказов, а иные подвергли своих местных тамплиеров суду и следствию и нашли их невиновными, но к тому времени почтенный военный орден был практически раздавлен. Тамплиеров, отрекшихся от признаний, сделанных под пыткой, судили как «упорствующих еретиков», подлежащих сожжению на костре. И одним прекрасным утром пятьдесят четырех тамплиеров сожгли в Париже живьем.

Потянулись годы неволи и пыток инквизиции, пока Папа Климент V не распустил орден рыцарей-храмовников официально в 1312 году. Их Великого Магистра Жака де Молэ продержали в парижской темнице еще два года, после чего в кандалах возвели на высокий помост перед собором Парижской Богоматери, повелев признать вину перед толпой духовных лиц, знати и простолюдинов, собравшейся послушать его. Однако стареющий, но не сломленный духом Великий Магистр воспользовался моментом, чтобы во всеуслышание возгласить о безвинности рыцарей-тамплиеров. Разъяренные сатрапы стащили его с помоста, чтобы отправить на костер еще до исхода дня.

Но даже когда палач поджег дрова под его стопами, де Молэ продолжал вещать о невиновности своего ордена. Легенда гласит, что заодно он выкрикивал проклятья Папе Клименту V и королю Филиппу IV, призывая их узреть его на троне Господнем еще до конца года. И Папа, и король скончались через считанные недели, подкрепив легенду – лишь первую из длинной вереницы. Последующие поколения пускались в домыслы о местонахождении пропавших сокровищ тамплиеров, их исчезнувших кораблей, о беглых рыцарях, ускользнувших от рук палачей и так и не найденных. Возникли предания о тайных отрядах уцелевших тамплиеров, о рыцарях этого ордена, сражавшихся на стороне Роберта Брюса против Эдуарда II Английского, и даже о тайной череде подпольных великих Магистров, якобы не прерывающейся и по сей день.

Век за веком сочинители либо приукрашивали, либо очерняли память тамплиеров. Средневековый миннезингер Вольфрам фон Эшенбах отвел тамплиерам роль в легенде о Святом Граале. Сэр Вальтер Скотт расписывал их как кровожадных злодеев. Одна из книг, опубликованных за последнее десятилетие, построена на догадке, будто тамплиеры – хранители священной царственной родословной лиц, в чьих жилах течет кровь самого Спасителя. А недавно в Италии опубликован роман о тайном обществе, основанном тамплиерами, покушающимися на мировое правление.

На фоне столь неизменного интереса, зачастую наделяющего тамплиеров аурой загадочности и волшебства, казалось бы, нет нужды в последовательном изложении фактов истории этого древнего ордена. Я решил посвятить эту книгу о монахах-воителях именно их роли воинов, а не монахов, – не говоря уж об их деятельности в качестве ростовщиков и помещиков. Один тамплиер, сетуя на то, что вынужден прозябать в Британии вместо Вифлеема, в сердцах воскликнул: «Мы тут овечьи пастыри!» Ему хотелось оказаться в гуще битвы на Святой Земле – как и нам. Суть бытия рыцарей-тамплиеров выражается в их приключениях в бытность крестоносцами, а не в возделывании ячменя в Британии или винограда в Гаскони, и даже не в их участии в войнах против мавров на Пиренейском полуострове.

Но, рассматривая тамплиеров в контексте крестовых походов, нельзя умолчать об их взаимодействии с народами и политикой Ближнего Востока, о взаимоотношениях с людьми, сражавшихся с ними рука об руку и бившихся против них. Повествование пестрит знакомыми народами наподобие армян и грузин, ливийских друзов и азербайджанских турков-азеров. Изобилуют и знакомые имена: Ричард Львиное Сердце Английский, Святой Людовик Французский, Фридрих Барбаросса Германский. Здесь мы встретим даже Святого Франциска Ассизского, присоединившегося к крестовому походу в Египте; он был не первым и не последним из тех, кто верил, будто рассудительный человек может принести мир на Ближний Восток одним лишь словом дружеского увещевания. Марко Поло прибывает сюда просить священного елея в храме Гроба Господня, чтобы принести его в дар хану Хубилаю. А во время странствия через курдские земли к северу от Месопотамии видит «фонтаны» черного «елея», бьющего из земли.

С приходом к власти Чингисхана монголы буквально не знали удержу. Проложив кровавую тропу через современный Иран, Ирак и Сирию, они в конце концов были остановлены египетской армией на западном берегу реки Иордан. Это поражение заставило монголов заслать эмиссаров к папскому престолу и монархам Европы в безуспешной попытке склонить христиан к союзу против мусульман. Они оказали огромное влияние на крестовые походы, однако не идут ни в какое сравнение ни с египетскими мамелюками, остановившими их, ни с самым достопамятным мусульманским полководцем из всех – курдским султаном Саладином.

Для понимания нашей истории необходимо разобраться в верованиях мусульманских врагов тамплиеров и расстановке их сил. Первый крестовый поход в конце одиннадцатого столетия увенчался успехом прежде всего благодаря конфликту между мусульманскими религиозными течениями, суннитами и шиитами. Новообразованному ордену тамплиеров пришлось изучить устройство мусульманского мира, как только он сделал своей резиденцией мечеть Аль-Акса на Храмовой Горе.

Так что этот труд представляет собой две книги в одной – историю рыцарей-тамплиеров и историю Святой Земли, дабы продемонстрировать их влияние друг на друга. При этом важно иметь в виду, что для полного понимания ордена тамплиеров мало рассматривать их как всего-навсего участников главных крестовых походов.

В этих грандиозных вторжениях участвовали многонациональные армии численностью от двадцати до ста тысяч человек; конечно, тамплиеры могли оказать этим войскам желанную помощь и даже руководство, но решающим военным фактором несколько сотен рыцарей стать не могли, сколь бы самозабвенно они ни бились. А вот в долгие годы между крестовыми походами регулярная армия рыцарей-тамплиеров обретала самостоятельное значение. Они были сильнейшим воинством, сдерживавшим мусульманского врага – и при обороне своих замков, и на полях сражений, и в дипломатических миссиях при исламских дворах. Если крестоносцы – воинствующие паломники – приходили повоевать и возвращались восвояси, то воинствующие монахи тамплиеры оставались в Святой Земле, дабы удержать завоеванное или навести порядок после крестоносцев, исполнивших свои обеты и покинувших поля своей славы или позора.

Здесь двухвековая история сконцентрирована до предела, втиснута в один-единственный том. Словно заказав билет на кругосветный круиз, вдруг узнаешь, что взять можно только один чемодан. Надо переворошить целые горы вещей, чтобы отобрать лишь те, что могут оказаться в предстоящем путешествии наиболее полезными.

И хотя я не один месяц провел, проверяя и перепроверяя факты, веками излагавшиеся историками и летописцами, зачастую противоречившими друг другу, я отчетливо сознаю, насколько необходимо проложить ровную тропу сквозь густую чащу имен, дат и мест. На сей счет меня частенько увещевали, что я необоснованно воздерживаюсь от сносок, придающих любой книге некое правдоподобие. Я же на это реагировал, как в детстве, когда меня уговаривали выпить какое-нибудь горькое лекарство, уверяя, что мерзкий вкус – доказательство его пользы. Цель сноски – дать дополнительную информацию, скажем, не вписывающуюся во временные рамки периода, или приводящую ссылку на источник, но помещаемую внизу страницы из нелепого соображения, что там она не помешает плавному ходу изложения. На самом же деле от меня требуют утратить нить повествования, опустить глаза в конец страницы, а после снова отыскать нужное место. Я же предпочитаю отыскивать способ просто ввести дополнение или справку прямо в повествование.

[Увы, хотя мы целиком разделяем мнение автора по этому вопросу, специфика перевода далеко не всегда позволяет обойтись без комментариев, а вводить их в текст – иной раз недопустимая вольность с нашей стороны и неуважение к автору. Поэтому нам все-таки придется порой прибегать к этому средству, но, если хотите соблюсти авторский замысел в чистоте, можете игнорировать все последующие комментарии. – Здесь и далее в квадратных скобках: примечания Александра Филонова и Etc Publishing.]

Накануне публикации я получил ряд писем историков, выражавших несогласие с некоторыми моими утверждениями. В свою защиту могу сказать лишь, что когда, к примеру, два европейских историка не сходятся между собой, а арабские летописцы противоречат обоим, мне остается только немного поразмыслить и избрать ту точку зрения, которая представляется наиболее разумной. Труднее всего опираться на своды древних летописей, ибо хроникеры обычно старались либо угодить Папе, либо ублажить монарха.

Я такой же заклятый враг и другой практики – обильно сдабривать исторические труды цитатами на иностранных языках, не сопровождаемыми переводом. Видимо, их читатель должен запросто владеть латынью, греческим, французским и средневековым английским. Я к таковым не принадлежу, хотя вовсю пользуюсь бесплатными услугами переводчика в лице своей жены, чье знание латыни и французского сэкономило мне многие часы книжных раскопок в поисках перевода.

Ради облегчения понимания, я позволил себе вольность время от времени употреблять современные названия, как-то: Иран и Ирак вместо Персии и Месопотамии – и перенес действие в области, называемые Ливаном или Югославией, хотя в те времена этих государств не было и в помине. Все это исключительно потому, что я пишу не ради того, чтобы наставлять или поучать, а чтобы поделиться со всеми тем, что люблю. Я всего-навсего желаю, чтобы путаница и недоумение не погасили восторг и изумление перед повестью легендарных рыцарей.

И наконец, если нас огорчает сознание того, что после веков раздоров древняя этническая вражда и предрассудки по-прежнему не забыты, мы можем хотя бы припомнить безудержную жестокость феодальной эпохи и утешаться тем, что на самом деле с той поры мы шагнули далеко вперед.

В то время, когда начинается наш рассказ, римская церковь ведет отчаянную борьбу за верховенство папизма на двух фронтах: с одной стороны ее осаждают христианские правители Европы, а с другой – греческая православная церковь, принятая в лоно Византийской империи, сердцем которой был Константинополь, не признававший за Папой никаких полномочий свыше. Час Рима пробил, когда Византия обратилась к нему за помощью в обуздании покушавшихся на нее турков. Папа мог убить двух зайцев одним выстрелом, спровадив воинствующую знать из Европы Византии на выручку, а заодно наверняка вынудив греческую церковь признать превосходство римской, под религиозной хоругвью Великого Крестового Похода спасающей от мусульман Святые Места, благословенные памятью Иисуса Христа. Так в одиннадцатом столетии начались крестовые походы в атмосфере веры, алчности и вражды.



Часить 1. Первый крестовый поход и рождение Ордена

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

1. Священная война 1052-1099.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

день воскресный в середине одиннадцатого столетия патриарх греческой православной церкви как раз справлял торжественную обедню в величественной базилике Хагия Софья в Константинополе, когда трое мужей вошли в храм и затопали обутыми в сапоги ногами через неф прямо к престолу. Предводитель троицы припечатал ладонью к алтарю принесенный документ, после чего, не проронив ни слова, пришельцы развернулись и промаршировали прочь. Все трое были кардиналами- князьями римской церкви. А упомянутый документ представлял собой декреталии Папы римского Льва IX, отлучавшие от церкви императора Византии и всех патриархов, священников и монахов православной церкви, равно как и всех граждан Восточной Римской империи. Выбор был невелик – либо обречь себя на вечное проклятье, либо подчиниться господству римской церкви.

То был лишь последний враждебный выпад в неослабевающей распре между папским престолом и православной церковью. С самого момента распада Римской империи в четвертом столетии обе столицы – Рим и Константинополь – испытывали неизменную взаимную ненависть, как светскую, так и религиозную. Каждая объявляла себя истинной наследницей Кесаря, каждая провозглашала свою веру единственно правильной, отвечающей воле Господа. Восточная церковь просто-напросто хотела, чтобы ее оставили в покое, дозволив поклоняться Богу на свой лад, но римская была настроена куда более агрессивно. Папа требовал, чтобы весь мир признал его исключительное право влиять на умы верующих как наместника Святого Петра и самого Иисуса Христа. Это первенство римской церкви еще четче определил клюнийский монах Гильдебранд, вступивший на престол Петра как Папа Григорий VII. Григорий довел до крайности то обстоятельство, что римскому епископу уготована особая роль, – он поставлен над прочими епископами света,- отведя титул Папы (или Попа) сугубо епископу Рима и запретив наделять этим титулом хоть кого-либо еще на всем белом свете. Но этим он не ограничился. Зачастую дворяне свидетельствовали свое почтение к епископу целованием его ног. Отныне же, провозгласил Григорий, и впредь князья будут лобызать только ноги Папы, причем не добровольно, как дань уважения, но в обязательном порядке, предписываемом каноническим уставом.

Что же до богоданных прав королей, то сама их божественность означает, что они исходят от Бога небесного к земным правителям только через посредство наместника Христа на земле. По мнению Григория, только в папской власти даровать или изыматьэти священные права. То есть, Папе дана власть приказать гражданам любой страны забыть присягу на верность любому мирскому венценосцу и свергнуть любого короля или императора. Мотив вполне основателен, ибо власть духовная исходит непосредственно от Бога, в то время как мирская зачата в первородном грехе.

Будучи монахом, Григорий принял обет безбрачия и теперь не только повторил предшествующие декреталии против браков духовенства, но и усугубил их. В те времена были женаты более пятидесяти процентов католических священников Европы, так что к декреталиям Григория даже епископы отнеслись отнюдь не благодушно. В Англии на Винчестерском Соборе в 1076 году собрание епископов одобрило браки «оседлых» священников – отправляющих службу в сельских приходах или служащих капелланами при замках. В ответ на сопротивление духовенства Григорий разослал легатов, призванных провести его закон в жизнь. Все женатые священники должны были расстаться с женами, в противном же случае им возбранялось отправлять какие-либо обязанности священнослужителей. А мирянам предписывалось чураться своих пастырей.

В ходе своей программы по завоеванию господства над восточными христианами Григорий свел дружбу с императором Византии Михаилом VII. Юный император откликнулся на предложение потому, что нуждался во всех соратниках, каких только мог заполучить. Он заявил свои права на трон, когда его тесть император Роман Диоген был ранен в сражении и взят в плен наводнившими страну турками-сельджуками. Когда он оправился от ран, турки отпустили его на свободу. Обнаружив, что его спасло вмешательство зятя Михаила, Роман попытался вернуться на трон, но на сей раз был пленен бывшими подданными, прибегшими к обычному для Византии (и Венеции) способу избавления от притязаний свергнутого властителя, не убивая его: Романа приговорили к ослеплению. Впрочем, выкалывая ему глаза, палачи так переусердствовали, что спустя несколько дней Роман скончался. Впавшие в ярость его друзья и родственники тотчас же образовали клику противников юного Михаила VII, куда вошел и род Комненов – предыдущая династия правителей Византии.

В то же самое время Восточная империя лишилась своих последних владений в Италии, захваченных норманнами под предводительством Робера Жискарда – видимо, по наущению своего герцога, всего семью годами ранее завоевавшего всю Англию. В 1073 году турки ворвались в Малую Азию, потеснив границы Византии в тот же год, когда Жискард со своими норманнами захватил Сицилию. Папа Григорий поощрял норманнов в Италии, потому что завоеванные ими земли тотчас же отрекались от православия в пользу римской церкви.

Лишившись территорий на востоке и западе, Михаил VII в попытке выровнять положение прибег к дипломатии, предложив обручить малолетнюю дочь Робера Жискарда со своим младенцем сыном – наследником империи. Папа Григорий с энтузиазмом поддержал предложенный союз, делавший византийской императрицей римскую католичку.

Между тем выяснилось, что Михаил VII совершенно не способен сдержать распад Восточной империи, и в 1078 году поднял мятеж губернатор провинции по имени Никифор. Михаил даже не попытался дать ему отпор, просто-напросто удалившись в монастырь, ради чего покинул собственную жену. Будучи дамой сугубо практичной, да при том одной из первых красавиц страны, она предложила руку новому императору, каковой предложение принял. Разъяренный таким оборотом дел Папа Григорий преподнес молодоженам свадебный подарок в виде декреталий об отлучении. Не прошло и полгода, как вспыхнул новый мятеж, на сей раз поднятый византийским полководцем, заключившим сделку с турецким султаном Сулейманом. Взять Константинополь полководец не сумел, но уговор позволил Сулейману дойти до самой Вифании и взять священный город христиан Никея, сделав его своей новой столицей, удаленной от Константинополя менее чем на полторы сотни километров.

Как только события неудержимо повлекли Византию к закату, между императором Никифором и кликой Комненов вспыхнула отчаянная ссора. В конце концов, старинная царская династия перешла к действиям, объявив о смещении Никифора с престола и провозгласив новым императором Алексея Комнена. Его Папа Григорий тоже отлучил без проволочек. Между тем дома у Григория имелись и свои проблемы. Его не удовлетворял миропорядок, при котором германский император Священной Римской империи безраздельно властвовал в тленном мире, оставив на долю Папы лишь царство духовное. Уж конечно верховодить должен только Папа, уполномоченный на то самим Господом, остальным же смертным надлежит занимать подобающие нижестоящие места. Одной из преград на его пути к верховной власти был светский обычай «инвеституры» – право королей, князей и прочей знати назначать епископов и аббатов, распоряжавшихся большими епархиями в их владениях, повсеместно занимавшими от 20 до 40 процентов территорий. Естественно, назначенные хранили верность законным правителям, облагодетельствовавшим клириков этими бенефициями, хотя в те времена «облагодетельствовать» зачастую означало «продать», поскольку религиозные назначения стали для местных властителей важным источником доходов.

Григорий постановил для себя прекратить распродажу бенефиций – практику, нареченную «симонией» в честь Симона Мага, согласно летописям, первым купившего духовный пост. Папа решил, что отныне и впредь все назначения будут осуществляться папским престолом, а не какими-то там мирянами, пусть даже весьма высокопоставленными, что наносило весьма серьезный удар светским властителям, поскольку осчастливленный церковник должен был хранить верность не своему мирскому господину, а одному лишь Папе. Новые декреталии Папа представил миру на епископском Соборе в 1074 году. Очередные притязания Папы на власть и вытекающее из них сокращение доходов потрясло земную власть предержащих. В 1075 году Григория схватили в алтаре базилики Санта Мариа Маджоре и силком увезли в некий пригородный дом, где он подвергался избиению и надругательствам, пока на следующее утро ему на выручку не пришли простые римляне.

Нимало не поколебавшийся в своих убеждениях Папа созывает в 1076 году очередной собор, где провозглашает запрет на светские инвеституры в более жестких выражениях, давая ясно понять, что сам император Священной Римской империи Запада не властен поставить на должность в собственных пределах даже подьячего. Этой декларацией Григорий фактически узурпировал прямую самодержавную власть над примерно третью всей христианской Европы. Повелителю Священной Римской империи Генриху IV было тогда всего лишь двадцать лет от роду, но он вовсе не намеревался отказываться хотя бы от крупицы своих традиционных прав и привилегий и просто-напросто пропустил папские декреталии мимо ушей. Григорий написал Генриху послание, в котором требовал письменно засвидетельствованного признания в грехах перед церковью. В ответ Генрих созвал собственный собор в Вормсе, объявивший о ниспровержении Григория, на что Григорий отлучил от церкви Генриха и его последователей. Он провозгласил, что Генрих отныне лишается власти и хранить ему верность не обязан никто и ни при каких обстоятельствах, чем фактически вычеркнул германского императора из бытия, отказав ему в каком-либо мирском или духовном существовании.

Генрих, недооценивший духовную власть, начал осознавать что к чему, когда епископы и знать стали покидать его. В конце концов собственный народ выставил ему ультиматум: или отмена отлучения ко 2 февраля 1077 года, или все подданные покинут его. Когда же Григорий объявил, что направляется в Германию, дабы навести там порядок, Генрих тотчас же устремился на юг, чтобы перехватить его. Их дороги пересеклись под Мантуей, где Григорий остановился в замке Каносса. Двадцать пятого января, в промозглый холод, Генрих, облаченный в рубище и босоногий, как воистину кающийся грешник, вскарабкался вверх по дороге к замку. Он униженно молил Папу о приеме, но тот решил сперва преподать ему урок. Дрожащего венценосца продержали на холоде три дня и три ночи, и лишь после этого Григорий, наконец, снизошел к его мольбам, допустив к папской особе.

Генрих удостоился прощения, и анафема была снята с него в обмен на публичную клятву слушаться Папу во всем, после чего Папа публично продемонстрировал, что действовал исключительно по воле Божьей. Взяв с алтаря крупицу освященной просфоры, он во всеуслышание воззвал к Богу, дабы хлеб застрял у него в горле и удушил до смерти, ежели он повинен в каком-либо неправом деянии. И проглотил кусок без труда, что собравшиеся встретили воплями ликования, собственными глазами узрев, что Господь одобряет сии блаженные папские дела.

Впрочем, Папа тоже кое в чем просчитался. Вероятно, он думал, будто Генрих провел все это время на промороженном дворе, предаваясь раскаянию и сожалея о содеянном, но, как выяснилось, мысли Генриха были преисполнены замыслами о решительной мести. И ждать их осуществления долго не пришлось.

Вернувшись в Германию, Генрих избавился от неверных приближенных, укрепил армию, после чего вторгся в Италию и осадил Рим. Григорий бежал в Мавзолей Адриана, – могучее круглое здание, перестроенное в папскую цитадель, замок Святого Ангела. Спустя какое-то время Григория выручили норманны под предводительством Робера Жискарда, попутно не упустившие случая пожечь и разграбить Град Священный. Норманны забрали Григория на юг, в Салерно, где он и пребывал в изгнании вплоть до самой кончины, постигшей его в 1085 году.

Тем временем император Алексей в далеком Константинополе, все еще язвимый анафемой, наложенной на него Григорием VII, встречал вести о раздоре с пристальным интересом. Он заключил союз с Генрихом IV, внес пожертвования в пользу кампании против Папы и закрыл все римско-католические церкви в Восточной Римской империи. А уж спасение и опека Григория теми самыми ненавистными норманнами, которые лишили Византию итальянских провинций, просто-таки усугубляли образ Папы как архиврага православной церкви.

Генрих же созвал Собор, дабы назначить Папу по своему произволу, уготовив этот сан архиепископу Виберто ди Парма, воцарившемуся в Риме как Климент III. По смерти Григория в изгнании, пока в Риме еще властвовал антипапа Виберто, сохранившие верность церкви кардиналы избрали Папой аббата бенедиктинского аббатства в Монте-Кассино, нареченного Виктором III. Наделенный весьма хрупким здоровьем, Виктор не успел свершить ничего существенного до смерти, последовавшей менее чем через два года. О выборе следующего Папы кардиналы смогли договориться лишь к марту 1088 года. Им стал Одон де Лажери, трезво мыслящий кардинал-епископ Остии, принявший на папском престоле имя Урбан II.

Вокруг себя новый Папа видел лишь политическую и духовную скверну. Могущественнейший правитель христианского мира на Западе не только числился среди мирских врагов римской церкви, но и состоял в союзе с императором Византии – сильнейшим духовным врагом римской церкви. Антипапа Виберто восседал на Престоле Петровом. Сборы церкви фактически сошли на нет. Расценив ситуацию, любой заурядный человек впал бы в отчаяние, но Урбан II был незаурядным человеком и незаурядным Папой. Каким бы целеустремленным и сосредоточенным на своей миссии он ни был, самонадеянность Григория VII в достижении цели была ему совершенно чужда. Он умел убеждать, умиротворять, идти на компромиссы и даже лебезить. В те времена бывало довольно простой вежливости и рассудительности, чтобы завоевать доверие собеседника. Мало-помалу Урбан привлекал на свою сторону все больше независимых правителей. Испания поддерживала его безоглядно. Французское духовенство постепенно оказалось целиком в его власти. Он поощрял притязания Конрада, сына Генриха IV, настолько рьяно, что тот восстал против собственного отца.

В 1089 году Урбан аннулировал отлучение императора Алексея от церкви, провозглашенное Григорием, чем добился дружеского расположения упомянутого монарха. К 1093 году Урбан уже смог вернуться в Рим, где и поселился в латеранском дворце.

Воздерживаясь от повторения агрессивных притязаний Григория на верховенство над всеми мирскими властителями, он добился того, что папство не только уцелело, но и завоевало уважение, несмотря на непрекращающиеся раздоры коронованных особ Европы друг с другом. Воззрения Урбана II на положение и верховенство римской церкви по радикальности ничуть не уступали таковым Григория, но подход у него был иной. Он не торопил события, дожидаясь подходящего случая. И тот не замедлил явиться с востока в облике письма от императора Алексея.

Помазанник Божий нуждался в помощи. Хотя Византийская империя еще не растеряла своих богатств, ей попросту недоставало людских ресурсов на пополнение войск для защиты Балкан, дунайских территорий и Малой Азии, не говоря уж о самой столице, так что Алексею оставалось полагаться на наемников. Он вербовал степных кочевников, норманнских авантюристов и даже англо-саксонских беженцев из завоеванной Англии. Норманны обратили оружие против него, и Алексей отчаянно нуждался в опытных воинах. Не видя, куда еще можно обратиться, он воззвал к Папе во имя общей христианской веры. В своем послании Алексей приводил примеры турецких злодеяний: мальчикам-христианам жестоко и грубо делали обрезание, после чего держали так, чтобы их кровь струилась в купель; женщины и девочки подвергались зверским надругательствам; турецкие солдаты свершали грех содомии над захваченными в плен христианами всякого звания «и даже – о горе, скверна доселе неслыханная и невиданная! – над епископами». И вот в начале 1095 года Папа созвал первый официальный собор за время своего правления, начавшийся в марте в Пьяченце. Там Урбан позволил посланникам императора Алексея изложить свою просьбу о воителях за веру христианскую в Малой Азии, но собор встретил их мольбы без особого энтузиазма.

Однако Урбан II не мог упустить столь великолепную возможность. Как только у него начал складываться план, напасти Восточной Римской империи показались ему чуть ли не даром Божьим. Один-единственный план сулил множество выгод. Мысленным взором он узрел Священную Войну за дело Господне. Христиане вернут себе Святую Землю, вырванную у Византии фанатичными последователями Магомета, и восстановят в ней христианский порядок, а еще лучше – римский. Общая цель, сплотившая европейских христиан, положит конец их нескончаемым распрям. Появятся земли для младших отпрысков знати, ибо с той поры, как вошло в силу право первородства, все сыновья, кроме первенцев, лишились земли и обратились либо в авантюристов, либо чуть ли не в бандитов. Церкви же будет отведена главенствующая роль, ибо в походе примет участие множество наций, и в результате все они волей-неволей признают руководство и главенство Святой Матери церкви. И уж наверняка спасение Гроба Господня, равно как и защита Восточной Римской империи и православия, встретят со стороны византийцев безмерную благодарность, простирающуюся как минимум до признания абсолютного первенства римского понтифика, сделавшего все сие возможным.



Тем же летом Урбан совершил вояж по Франции, узнавая настроения знати и духовенства, прикидывая необходимые меры и уточняя свой план. Он разослал письма епископам всех французских княжеств и прилегающих стран, повелевая им прибыть в Клермон для Великого Собора. На призыв откликнулись около трехсот церковников, явившихся на Клермонский собор, открывшийся 18 ноября 1095 года. Чтобы дать задержавшимся в пути побольше времени, клиру объявили, что все без исключения должны присутствовать на публичном заседании во вторник 27 ноября, когда Папа провозгласит нечто эпохальное.

Толпа, собравшаяся ради этой великой оказии, была столь велика, что здание собора не могло вместить всех пришедших, и заседание пришлось перенести в поле за стенами города. Чтобы вознести папский трон над толпой, выстроили высокий помост.

Присутствующие не испытывали заведомой ненависти к мусульманам, почти не известным европейцам, не считая жителей Пиренейского полуострова. В качестве примера их неосведомленности может послужить хотя бы то, что греческий император, описывая зверства турецких кочевников на сирийской границе, называл их племена на греческий манер саракенами. Это слово, переиначенное в церковной латыни в «сарацины», было ошибочно истолковано как собирательное название всех последователей Магомета. Во всех последующих папских буллах и энцикликах эта ошибка лишь усугубилась: всех мусульман вообще – будь то турки, арабы, персы или египтяне – называли исключительно сарацинами. С другой стороны, некоторые мусульмане решили, что все крестоносцы – французы, и называли всех католиков без изъятия «франджами» или «франками». Христианам в Святой Земле позволили отправлять свои обряды, и все преграды на пути паломников в Святые Места были сняты. С них взимали пошлину за вход в Иерусалим, но равным образом им приходилось платить сбор за вход в ворота Лондона или Парижа. Что же до «сарацинских» правителей Палестины, те не препятствовали присутствию на своих землях ни православных, ни католиков, будь то паломников или постоянных жителей. Католическое духовенство в Палестине придерживалось бенедиктинского устава, принятого и небольшим монашеским орденом, каковому дозволялось держать постоялый двор (или «госпиталь») для христианских паломников в Иерусалиме, основанный лет за двадцать до того – в 1075 году – гражданами итальянского города Амальфи. Орден был посвящен Святому Иоанну Милостивому, порой называемому Элеймоном – патриарху Александрии в седьмом столетии, прославившемуся своим благочестием и милосердием.

В свете подобной веротерпимости со стороны мусульманских правителей Иерусалима, открывших христианским паломникам беспрепятственный доступ в Святые Места, Папе нужно было проявить немалое хитроумие, чтобы воспламенить чувства народов Европы до фанатичного самоотречения, заставив покинуть дома и рисковать собственными головами в чужом краю.

Но Урбану II эта задача была по плечу, и восстав, чтобы обратиться к толпе, он пустил в ход все пропагандистские ухищрения, потребные для достижения цели. Он раздувал пламя ненависти к мусульманам, живописуя кошмарные надругательства над беззащитными христианами. Он призывал слушателей двинуться в поход за славой, сравнивая грядущий поход с победами Карла Великого над язычниками. Он предлагал земли, дразня уязвленные чувства младших сыновей аристократов, лишенных наследства: «Вырвите эту землю из рук злодеев и подчините ее себе». Ту самую землю, в которой, согласно Писанию, «течет молоко и мед». Он сулил высочайшую награду – вечное блаженство в Раю, провозгласив, что всякий сложивший голову в этом Священном крестовом походе незамедлительно получит полное прощение и отпущение грехов. Как только Урбан окончил свою пламенную речь, раздались возгласы: «Deus lo volt!» («Это угодно Богу!»). Все собрание подхватило девиз, ставший боевым кличем Первого Крестового Похода. Прежде перед папским троном преклонил колени Адемар де Монтейльи, епископ из Пюи, умоляя о позволении отправиться в бой за Святую Землю вместе с сонмом верующих.

Урбану польстил энтузиазм, разбуженный его призывом к Священной Войне, но теперь его надо было воплотить в дело. Он снова собрал епископов, которыми были выработаны определенные правила. Всякий давший обет отправиться в крестовый поход должен этот обет выполнить или будет предан анафеме. Всякий, отправившийся в крестовый поход, но вернувшийся домой не выполнив миссии, будет предан анафеме. Всякий давший обет должен носить плащ с нашитым на него красным крестом, во всеувидение заявляя о своем обете. Опасающиеся за сохранность своего имущества на время их отлучки в крестовый поход могут передать его под опеку местным епископам, каковым подобает отвечать за сохранность и полный возврат достояния крестоносцу. Слабосильных и больных надлежит отговаривать от участия в походе.

Все следует завершить следующим летом, к августа пятнадцатому дню – празднику Успения Богородицы, когда урожай на юге уже соберут в житницы и смогут снабдить армию провизией. Разные армейские группировки могут добираться на восток различными путями, но встретиться должны в Константинополе, дабы начать общую кампанию.

Прежде всего крестовый поход нуждался в предводителе, а поскольку весь свет должен ведать и признавать, что это Господне воинство, ведомое Его Святой церковью, то и предводитель должен быть лицом духовным, держащим ответ только перед Папой.

Выбор Папы пал на епископа Адемара из Пюи (видимо, тот первым преклонил колени перед Папой в Клермоне по предварительному уговору).

Урбан II был французом, и на его призыв из мирских князей откликнулись прежде всего французские дворяне, хотя были представлены и немцы, и норманны из южной Италии. Генуя согласилась помочь людьми и судами.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Герцог Нижней Лотарингии Готфрид Буйонский частью продал, частью заложил свои земли, чтобы покрыть расходы на свое войско. Граф Раймунд Тулузский собрал войско за свой счет. Сын Робера Жискарда, князь Боэмунд Тарантский, вызвался встать под священные знамена, как и герцог Робер Нормандский, и граф Роберт Фландрский, и Гуго Вермандуа, брат короля Франции. Казалось, успех предприятия гарантирован. Император Алексей просил хоть какой-то подмоги; ему же предоставили столько помощи, что хоть отбавляй.

Услышав весть, что в ответ на просьбу о паре тысяч наемников отправили целое войско, в том числе и около пятнадцати тысяч рыцарей, в Константинополе встревожились. Ведь эту армию надо будет как-то содержать и пропустить сквозь империю в Малую Азию. А если ее не накормить, солдаты сами отправятся на поиски пропитания и будут брать что вздумается. Тотчас же были собраны обозы с провиантом и отправлены в пункты, где предстояло пройти крестоносцам. Несомненно, такие меры несколько помогли, но сдержать в узде такое воинство на марше было попросту невозможно, так что по пути ратники оттачивали свое воинское мастерство, занимаясь грабежами и насилуя женщин империи. Пока христианские армии собирались под стенами Константинополя, греки упорно твердили им о богатых землях и баснословных сокровищах, ожидающих по ту сторону Босфора, чтобы тем не терпелось поскорее тронуться в путь.

Наконец крестоносцев переправили через пролив, и они двинулись по суше навстречу своей первой победе с привкусом горечи. Встав осадой вокруг древнего города Никея и успешно отбивая контратаки турецкой кавалерии в тыл христианских войск, они довели осажденных до крайности, склонив их к сдаче. И вот, проснувшись однажды утром, они были ошарашены, узрев развевающийся над городом стяг императора Византии. Ночью комендант сдал город Алексею, свирепой армии католиков предпочитая дипломатичных византийцев, чем фактически лишил крестоносцев трофеев, пленных и выкупов, на которые те рассчитывали. Страсти накалились до предела. Алексей умиротворил католических вождей щедрыми дарами, но тут же вновь настроил их против себя, потребовав присягнуть ему на верность в обмен на поддержание союза. Особенно императору хотелось, чтобы ему вернули большой город-крепость Антиохию, который крестоносцам предстояло взять, дабы расчистить себе дорогу на Иерусалим. Одни полководцы отнеслись к этому неохотно, другие разгневались, но без поставок провианта походу грозил крах, а войска императора были единственной защитой их тылов. Сверх того, если бы события обернулись против них, Алексей контролировал все пути отступления как по суше, так и по морю. И наконец, не видя альтернатив, они просто не имели выбора и должны были согласиться присягнуть на верность императору. Для Алексея клятвы были святы и нерушимы во веки веков, но католики-крестоносцы не увидели в клятвах никакого проку, как только те помогли выбраться им из западни.

Епископ Адемар постоянно напоминал им, что они еще не выполнили принятые на себя обеты, и в конце концов часть рати под предводительством епископа свернула на юг, к Иерусалиму; военное же командование епископ доверил Раймунду Тулузскому. Остальное воинство, возглавляемое Готфридом Буйонским и князем Боэмундом, вскоре последовало за ними. По пути они подвергались атакам и были изрядно потрепаны, но все же сумели прибыть вовремя, чтобы принять участие в осаде Антиохии.

До той поры мусульманский правитель Антиохии никоим образом не препятствовал подданным, отдававшим предпочтение православию. Им дозволялось открыто отправлять свои ритуалы в храмах, не опасаясь преследований, под началом местного патриарха. Теперь же, с приходом Христова воинства, все переменилось. Патриарха бросили в темницу, а христианских князей изгнали из города. Великий православный собор Святого Петра закрыли для христиан, превратив его в конюшню мусульманской кавалерии, призванной на помощь в обороне города.

Едва завидев Антиохию – укрепленную столицу княжества, обнесенную могучими стенами около полутора километров шириной и пяти километров длиной, – крестоносцы испытали благоговение. Усомнившись, что город удастся взять штурмом, они настроились на долгую осаду. Встав перед Антиохией лагерем, они долгие месяцы терпели лишения от жестокой нехватки пропитания и воды, а турки время от времени насмехались над ними, вывешивая клетку с патриархом на стену. Крестоносцы стояли под стенами города с октября по июнь, но окончательной победы удалось добиться не только силой оружия. За несколько недель до того до Боэмунда дошла весть, что офицер турецкой армии – армянский христианин по имени Фируз, обращенный в ислам, – готов сдать Антиохию за деньги. Турецкий военачальник подверг его наказанию, и теперь Фируз жаждал мести. Торг затягивался, Боэмунд уже почти утратил интерес к нему, но тут прибыла весть, что предатель готов сдать город ближайшей же ночью, когда под его командованием будут находится две смежные башни, – и даже готов отдать собственного сына в заложники в качестве ручательства, что он не отступит от своего решения. Видимо, Фируз в конце концов решился перейти к действиям, когда узнал, что жена наставила ему рога с турецким офицером.

Сдержав слово, Фируз позаботился, чтобы крестоносцы смогли приставить лестницы к окну башни. Шестьдесят рыцарей вскарабкались по ним в башню и двинулись вдоль стены, чтобы захватить следующую. Лестницы приставили к участку стены между двумя этими башнями, и по ним в город проникло довольно крестоносцев, чтобы открыть двое ворот. Дожидавшееся во тьме христианское войско хлынуло в город. Ярость, копившаяся восемь месяцев, наконец получила выход. Началась резня. Мирных горожан убивали наравне с солдатами, не взирая ни на пол, ни на возраст. Христиане города тоже приняли участие в бойне. На истребление язычников ушло немало времени, но к исходу следующего дня все турки в Антиохии были мертвы – как и полководец, добившийся этой победы.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Боэмунд успешно отстоял свое право владычествовать в захваченном городе, вопреки возражениям графа Раймунда Тулузского.

Когда армия свернула на юг к Антиохии, один из крестоносцев решил отстать от прочих, дабы осуществить собственные упования на землю и сокровища. Останься он дома, и вряд ли кто-нибудь из потомков услыхал бы о Балдуине, младшем брате Готфрида Буйонского. Готфрид был герцогом Нижней Лотарингии, его брат Евстахий – графом Болоньи, но для юного Балдуина земель уже не осталось. Впрочем, он в них и не нуждался, потому что семья решила, что Балдуин станет духовным лицом. Однако, проучившись несколько лет, он бросил занятия, избрав жизнь рыцаря при дворе Готфрида, и никто даже не догадывался, какое честолюбие пылает в его груди. Он принял вместе с Готфридом обет крестоносца, потому что жизнь не сулила ему никаких перспектив, а в крестовом походе открывались новые возможности, которыми он и не преминул воспользоваться. Слова Урбана II, что крестоносцы должны взять себе землю, «в которой течет молоко и мед», как сказано в Писании, запало глубоко в его душу.

Балдуин не видел для себя никакой материальной выгоды в походе на юг, где он будет лишь ничтожным участником осады Антиохии, и потому надумал предпринять авантюрную экспедицию на восток, к реке Евфрат. Приспешников в христианском войске у него было не так уж много, но он все же сумел завербовать себе в компанию около сотни тяжеловооруженных рыцарей, голодных до поживы.

Путешествуя на восток к Месопотамии (современный Ирак), Балдуин вторгся не на мусульманские земли, а на земли армяно-григорианской церкви, давно подавляемой православными византийцами, которых армяне считали еретиками. Три христианских культуры должны были вот-вот схлестнуться, но поначалу армяне считали прибывших католических рыцарей долгожданными освободителями. Население встречало их с ликованием, и по пути к Балдуину присоединились кое-какие армянские войска. Князь Торос Эдесский, властитель княжества к востоку от Евфрата, донимаемый постоянной угрозой со стороны турецких цитаделей на севере и на востоке, отправил весточку Балдуину, призывая его дойти до Эдессы. К зиме Балдуин дошел до Евфрата, по пути взяв две турецкие крепости. Испытывая нехватку в надежных соратниках, он отдал захваченные цитадели под командование армянским аристократам, чем еще более подкрепил свою репутацию освободителя армянского народа.

Торос же впал в панику: до него долетели вести, что кровожадный мосульский эмир Кербога собирает рать, чтобы прийти Антиохии на выручку. Эдесса же лежала прямо у него на пути, что грозило армянам по обе стороны реки массовой резней. Посланники Тороса просчитались, полагая Балдуина наемником, предлагающим услуги за деньги, но Балдуин, льстя себя мечтами о собственном царстве, жаждал куда большего, нежели простой платы. И наконец от Тороса прибыло посольство с предложением, способным обратить эту фантазию в реальность.

В обмен за помощь Торос готов был официально усыновить Балдуина, сделав его своим единственным сыном и наследником. Далее, они с того же дня начнут править совместно: по мнению Тороса, полстраны лучше, чем никакой вовсе. Приняв предложение, Балдуин отправился в Эдессу в сопровождении восьмерых рыцарей. Князь Торос и христианское армянское население приветствовали Балдуина, прибывшего туда 6 февраля 1098 года, как своего спасителя – осада Антиохии все еще тянулась, и над городом нависала серьезная угроза прихода подкрепления под командованием Кербоги.

Торос тут же перешел к действиям, исполняя свою часть сделки, устроив публичную церемонию усыновления, – правда, никоим образом не связанную с христианством: ее участники разыгрывали старинный языческий ритуал, символизирующий рождение. Торос и Балдуин, обнаженные до пояса, были облачены в один балахон двойного размера. После того, как они соприкоснулись голой кожей груди, Балдуин выбрался из балахона, аллегорически родившись из тела Тороса. Повторив в точности ту же процедуру с княгиней, он официально стал их сыном и наследником.

Положение Балдуина как соправителя сподвигло армянское население осмелиться на такое, о чем до той поры говорили только шепотом. Тороса ненавидели не только за алчность, выражавшуюся в непомерной дани, но еще и за то, что он позволил армяно-григорианской церкви присоединиться к ненавистной восточно-православной церкви, дабы подольститься к императору Византии. И они поднялись на мятеж, считая, что в Балдуине найдут более достойного правителя. За покровительством Торос обратился к Балдуину, но тот, вероятно зная о мятеже заранее, порекомендовал соправителю отдать себя на волю народа. Торос, покинутый дворцовой стражей, попытался бежать через окно, но оказался в руках дожидавшейся внизу разъяренной толпы, забившей и изрубившей его до смерти, после чего с энтузиазмом провозгласившей Балдуина своим единственным правителем. Дабы укрепить свое положение, Балдуин запустил руку в казну Эдессы и привлек на защиту своего нового царства ряд рыцарей-крестоносцев, направлявшихся на помощь осадившим Антиохию, но увлеченных в сторону от цели куда более щедрыми и безотлагательными посулами Балдуина.

Это нашествие франкских рыцарей, которым направо и налево раздавали высокие посты и армянские земли, побудило некоторых армянских дворян на попытку второго восстания – на сей раз против выскочки Балдуина. К несчастью для них, заговор был раскрыт задолго до начала мятежа. Ответ Балдуина был молниеносен и беспощаден. Двоих схваченных зачинщиков ослепили. Остальных заговорщиков приговорили к отрезанию носов или отрубанию ног. Богатым аристократам позволили откупиться от ослепления и увечий ценой непомерных взысканий. Эти средства вновь наполнили казну Балдуина, но сокрушили могущество знати, обреченной практически на разорение.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Окончательно воцарившись на троне Эдессы, Балдуин присвоил себе титул графа Эдесского, основав первое из четырех больших католических государств, образовавших царство Иерусалимское. Он быстро достиг положения, которое можно было бы счесть зенитом власти, но истинная слава еще ждала его впереди. Благодаря своей дерзости и безоглядной целеустремленности Балдуин просто-таки неизбежно был обязан занять свое место в царственной череде монархов грядущего королевства Иерусалимского.

И хотя Иерусалим находился всего в десяти днях пути, крестоносцы в Антиохии угомонились на целый год – видимо, из-за эпидемии (судя по всему, тифа), унесшей жизнь папского легата епископа Адемара из Пюи. Руководство осталось на долю соперничающих мирских князей, а глашатая идей Папы, способного сплотить их во имя общего дела, с ними не стало. Епископ Адемар был дипломатом, старательно улаживавшим споры между мирскими вождями и относившимся к православному духовенству с уважением и щедростью, напоминая своего повелителя Папу способностью манипулировать людьми, не желавшими, чтобы ими манипулировали. Отныне же все пошло наперекосяк, и воцарилась неразбериха.

Дипломат сумел бы найти общий язык с эмиссарами шиитских правителей Египта, явившимися к крестоносцам. Египтяне отвоевали Иерусалим у турков-суннитов всего за несколько месяцев до того, как турки бросили все силы на отражение нашествия крестоносцев. Поскольку турки были их общим врагом, послы предложили христианским полководцам союз. Каирское правительство обещало гостеприимство и гарантировало безопасность всех христианских паломников в Святой Земле, но его инициатива была отвергнута. Крестоносцы были не согласны на меньшее, нежели полное завоевание, и приготовились выступить на Иерусалим целых пятнадцать месяцев спустя после прибытия под стены Антиохии. Христианские полководцы не видели ни малейшей разницы между турками и египтянами: все мусульмане – неверные, а все неверные – враги Христа и Его церкви.

Крестоносцы выступили на юг, но без князя Боэмунда, решившего остаться и основать свое новое княжество в Антиохии. По пути они взяли ряд городов и деревень, но самые яркие восторги вызвал захват почти полностью христианского города Вифлеем. Вояки, избавившие от нехристей место, где родился Спаситель, испытали новый прилив религиозного пыла. Прибыло послание императора Алексея, предлагавшего присоединиться к ним для штурма Иерусалима, если только дождутся его прибытия. Но это послание только подстегнуло крестоносцев, и, в конце концов, 7 июня 1099 года они узрели стены Иерусалима. При подходе крестоносцев египетский правитель Иерусалима велел засыпать или отравить колодцы в окрестностях города и отогнать прочь стада, излишние для нужд обороняющихся. Всех христиан попросили покинуть город – не из милосердия, а чтобы переложить бремя их потребностей в воде и пище на плечи завоевателей. Одним из выдворенных христиан был Жерар, владелец Амальфийского постоялого двора, тотчас же заявившийся к христианским полководцам и выложивший им все, что было ему ведомо о планировке и обороне Иерусалима. Доставленные им сведения пришлись очень кстати.

Осада Иерусалима длилась шесть недель, наполненных мучениями. Никто не предупредил крестоносцев о жаре, совершенно непереносимой для людей, вынужденных носить платье под доспехами, лишенных хоть клочка тени, способной укрыть от палящих лучей солнца, раскаляющих доспехи день-деньской напролет. Никто не поведал этим людям, привычным к поросшей густыми лесами Европе, что в окрестностях Иерусалима нет леса, пригодного для постройки осадных орудий. Материал для них приходилось доставлять с побережья или из лесов Самарии, а ведь для переноски каждого бруса требовалось не менее шестидесяти пленных мусульман. У крестоносцев и в мыслях не было, что придется совершать путешествия по десятку верст в каждый конец только затем, чтобы набрать воды для себя и своих животных.

Летописцы утверждают, что численность Христова воинства под стенами Иерусалима составляла около тысячи двухсот рыцарей и двенадцати тысяч пехотинцев. Из расчета всего двух порций в день на человека такой армии что ни день требуется более двадцати шести тысяч порций еды, не говоря уж о нуждах оказавшихся на ее попечении цивильных христиан. И вот, после шести недель физических мучений, приумноженных жестокой нехваткой провизии и воды, из Каира пришла весть, что египтяне направили огромное войско городу на выручку. Христианскую армию охватили отчаяние и паника.

И тут, будто в ответ на их молитвы, один из священников в лагере христиан сообщил, что ему было видение. Добросердечный епископ Адемар из Пюи явился ему, поведав, при каких условиях крестоносцам будет дарована победа. Во-первых, они должны совсем забыть о грехах, проститься со всяким честолюбием и гордыней, забыть о ссорах между собой. Затем им предстоит три дня провести в посте и молитвах. На третий день они должны смиренно обойти босиком весь священный Град Божий. И если все эти условия будут выполнены, не пройдет и девяти дней, как Господь дарует им победу. Видение сочли подлинным, и предводители повелели всей армии повиноваться. После двух дней поста все сбросили обувь и пустились в трехкилометровый путь вокруг города. Стоя на стенах, египтяне смотрели на босоногих крестоносцев сверху вниз, всячески понося их, насмехаясь и даже справляя малую нужду на кресты, держа их на виду у кающихся участников крестного хода.

К счастью, исполнению пророчества помогла и бурная деятельность по завершению строительства трех осадных башен. Чтобы подкатить их к стенам в назначенных местах, нужно было сперва частично засыпать огромный ров, преграждавший подступы. Сие было исполнено, хотя и тяжкой ценой: защитники стен обрушили на христиан непрестанный град камней и потоки неугасимого греческого огня.

К вечеру 13 июля войско было готово, и гигантские осадные башни выкатили на позиции. Раймунд Тулузский первым подогнал свою башню к стене, но его солдаты не могли прорваться с башни по мостику на стену. Готфрид Буйонский, поставив башню у северной стены к утру, перебросил мостик на верх стены. Рукопашная схватка затянулась надолго, но к полудню воины Готфрида прорвались на городскую стену. Им на подмогу по мосту пробились другие, и вскоре Готфрид овладел достаточно длинным отрезком стены, чтобы приставить лестницы, открывшие путь все новым и новым солдатам. Когда собрался достаточно большой отряд, Готфрид отправил его к Воротам Колонны (Дамасские ворота близ Соломоновых каменоломен), и в город хлынули главные силы крестоносцев. Как и сулило пророчество, Иерусалим был взят на девятый день.

Победившие крестоносцы, охваченные неистовой жаждой крови после многодневных мучений под стенами города, вламывались в дома, лавки и мечети, истребляя без разбора всех, кто подвернется – мужчин, женщин и детей.

В одном из донесений Папе говорится: «Если вы желаете услыхать, как мы обошлись в Иерусалиме с недругами, знайте, что в портике Храма Соломонова наши кони брели сквозь нечистую кровь сарацинов, подымавшуюся им выше бабок».

Среди воинов разошелся слух, что местные мусульмане порой глотают свое золото, чтобы спрятать его наверняка, и с тех пор в поисках добычи стали повсеместно вспарывать жертвам животы.В надежде избежать безумного кровопролития евреи столпились в своей главной синагоге, чтобы видно было, что они не мусульмане. Крестоносцы же подожгли синагогу, погубив их всех. Священник Раймунд Ажильский, описывая изувеченные трупы, усеявшие район Храма, привел цитату из псалма 118 [В православной версии – псалом 117.]: «Сей день сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в оный!»

Единственным актом милосердия посреди этого умопомешательства и смертоубийства был поступок Раймунда Тулузского, после того как его люди окружили цитадель города, известную под названием Башни Давида. Командовавший ею египетский эмир обещал сдаться, если Раймунд обеспечит ему и его войскам безопасный выход из Иерусалима. Раймунд дал согласие и даже пошел дальше, выделив им вооруженный эскорт вплоть до прибрежного города Аскалона, где им уже ничто не угрожало. И они не забыли, что на слово чести Раймунда Тулузского можно без страха поставить жизнь.

Любопытным последствием Первого крестового похода стало отношение, завоеванное крохотным орденом, заправлявшим маленьким Амальфийским постоялым двором для паломников. В приливе победного ликования в благодарность за сведения и помощь орден наградили сокровищами и земельными угодьями. Под восторженным попечительством новых христианских правителей он смог развить свою деятельность, и примерно к ИЗО году его новый приор, французский аристократ, решил, что орден не может ограничиться лишь предоставлением паломникам жилья и заботы.

Надлежит принять в орден рыцарей, дабы сия военная ветвь ордена сражалась за Святую Землю, именуя себя орденом госпиталя Святого Иоанна Иерусалимского, сиречь «госпитальерами». Но все это будет еще в будущем. Теперь же вождям крестоносцев предстояло избрать правителя только что завоеванного христианского королевства.


2. Иерусалимское королевство 1100-1118.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

акие бы наставления касательно правления и высшего контроля над Иерусалимом ни давал своему легату Папа Урбан II, они ушли в небытие вместе с благодетельным епископом Адемаром из Пюи. Да и к самому Папе обратиться за советом было никак невозможно: он скончался всего через две недели после завоевания Иерусалима, не успев дождаться вести о победе христианского оружия. Возможно, понтифику Святая Земля виделась папским государством, но теперь крестоносцы-миряне узрели себя победителями, по праву распоряжающимися добычей.

Французские аристократы видели в Иерусалиме краеугольный камень феодального королевства, а окрестные земли должны были превратиться в поместья – система, вполне привычная им на родине. Они решили начать с выборов монарха, но находившиеся в их рядах священники запротестовали. Пусть даже речь идет о светском королевстве, но как же можно избрать и помазать на царство короля без руководства патриарха церкви? Возражения клира вежливо обсудили и категорически отвергли.

Нового короля предстояло избрать из группы, ограниченной четверкой величайших князей света. Двое из кандидатов – Роберт Нормандский и Роберт Фландрский – сами уклонились от предложения, поскольку намеревались вернуться на родину, как только Иерусалим окажется вне опасности. Из двух оставшихся некоторые считали явным претендентом Раймунда Тулузского, принимая в рассмотрение его возраст, богатство и опыт, но он не пользовался среди христианских вождей особой популярностью. Напыщенный, высокомерный Раймунд прямо-таки источал осознание собственной важности. Его властная натура неизменно вызывала у окружающих досаду на протяжении всего крестового похода. А кое-кто проклял его за одностороннее решение позволить египетскому гарнизону без малейшего урона уйти из Башни Давида. Но что важнее всего, знать не желала себе повелителя наподобие Раймунда, который наверняка будет совать нос во все их дела.

Четвертым претендентом был Готфрид Буйонский, человек совсем иного склада. Готфрид, на поле сечи подобный разъяренному льву, в миру отличался крайней набожностью и смирением. Как удалось выведать кое-кому из дворян у подданных самого Готфрида, даже его собственный капеллан считал, что Готфрид в своем благочестии хватает лишку. Он часами простаивал на коленях, затягивая благодарственные молитвы так нудно, что зачастую его приближенным приходилось вкушать трапезу совсем простывшей или пережаренной до неудобоваримости. Словом, Готфрид Буйонский казался идеальным избранником: его неистовство в битве при штурме Иерусалима, его голубая кровь и высочайшая добродетель делали его весьма привлекательным для крещеного мира государем, а его чрезмерная озабоченность религиозными условностями должна была отвлечь его от суетных обязанностей правления. Подобное положение дел весьма устраивало алчных вассалов, на самом деле не желавших, чтобы ими хоть кто-нибудь управлял. Так Готфрид Буйонский, герцог Нижней Лотарингии, стал первым повелителем королевства Иерусалимского, но не в качестве короля. В полном соответствии с оценкой знати, Готфрид принял вверенные ему полномочия и ответственность, но отверг королевский титул. Никто из смертных, провозгласил он, не смеет именоваться «королем» или «царем» в городе самого Христа. И никто не смеет носить золотой венец там, где Спаситель был коронован венцом из терний. Готфрид просил, дабы его называли Advocatus Sancti Sepulchri – Защитником Святого Гроба.

Учредив власть земную, бароны были готовы позаботиться и о правлении духовном, постановив избрать патриарха Иерусалимского и возведя в этот сан, пожалуй, наименее подходящего кандидата из всех имевшихся. Священник Арнульф Малекорн никогда не занимал сколь-нибудь достойных постов в церковной иерархии, зато пришелся весьма по душе норманнам и лотарингцам, овладевшим Иерусалимом. Считая его добрым товарищем, они закрыли глаза на неспособность Арнульфа противостоять мирским соблазнам, в том числе и привлекательным женщинам. Он пренебрегал духовными обетами столь часто и столь вопиющим образом, что его похождения породили целый ряд похабных стишков и песенок, ходивших в войске. Впрочем, самым непреодолимым барьером для выдвижения Малекорна было его внебрачное рождение: церковный закон строго-настрого запрещал возводить в сан епископа незаконнорожденного.

На свое счастье, Арнульф был капелланом Роберта, герцога Нормандского, и в свое время услужил отцу Роберта – Вильгельму Завоевателю. К тому же он был наставником дочери Вильгельма Цецилии, вытянувшей из брата Роберта обещание, что в один прекрасный день он сделает Арнульфа епископом. Но что лучше всего, Арнульф был не из тех, кто станет вмешиваться в мирские дела.

Нельзя сказать, чтобы новому патриарху власть пришлась не по вкусу, но он старательно ограничивал ее духовными вопросами. Католики бурно приветствовали насильственное изгнание им восточно-православных священников из церкви Святого Гроба Господня. Упомянутые священники спрятали изрядную часть креста, на котором умер Спаситель, и ни за что не желали открыть местонахождение тайника. Но, оказавшись в плену у Арнульфа, все-таки не выстояли перед вполне реальной угрозой ужасающих пыток, и отвели патриарха к участку церковной стены, где замуровали священную реликвию. Торжествующий Арнульф тотчас же завладел Истинным Крестом Христовым, ставшим наиболее ценным достоянием всего христианского мира.

Однако тогда еще никто не ведал, что перед смертью Папа Урбан II назначил преемника почившего легата Адемара из Пюи – Дэмберта, архиепископа Пизанского, незамедлительно отправившегося в Святую Землю в сопровождении флотилии пизанских приспешников. Надо сказать, Дэмберт представлял собой фигуру весьма неоднозначную. Где бы он ни появлялся, там сразу же начинались неприятности. В Испании он подвергся серьезным нападкам за то, что без зазрения совести запустил руку в церковную казну. С другой стороны, Дэмберт был блестящим организатором, борцом за права церкви и ярым сторонником верховенства Папы. Касательно своих новых обязанностей он не имел ни малейших сомнений: Святая Земля принадлежит церкви, и Папа назначил архиепископа Дэмберта Пизанского править ею. Его прибытие сулило беду.

До той поры тревожные сведения доходили только с западных рубежей. Именно в страхе перед прибытием египетского войска крестоносцы штурмовали Иерусалим с удвоенной силой, а тут пришла весть, что египетская армия продолжает поход. В донесениях говорилось, что войско под предводительством самого Египетского визиря ал-Афдаля насчитывает более пятидесяти тысяч человек.

Из Иерусалима на разведку направили отряд всадников под командованием Евстахия, брата Готфрида, чтобы те разузнали местонахождение и силу противника. К счастью, Евстахию удалось взять в плен кое-кого из вражеских лазутчиков, отправленных вперед, каковых и подвергли крайне мучительному допросу, вытянув из них все, что тем было известно. К Готфриду отправили гонца с вестью, что ал-Афдаль, видимо, не готов к сражению, а отдыхает в лагере, дожидаясь прибытия египетских кораблей с провизией и припасами, прежде чем выступить маршем на Иерусалим. Готфрид осознал настоятельную необходимость созвать христианское воинство для внезапной контратаки.

После выборов Готфрида христианские аристократы разъехались, чтобы поглядеть на полученные земли, однако они прекрасно понимали общую для всех опасность со стороны египтян. Им потребовалось несколько дней, чтобы созвать своих подданных и собраться, но уже 11 августа, менее четырех недель спустя после взятия Иерусалима, крестоносцы снова были готовы к битве. Около тысячи двухсот рыцарей с девятью тысячами оруженосцев и пехотинцев выступили к побережью, навстречу мусульманской армии, численностью пятикратно превосходившей их войско.

На рассвете следующего дня христианские лазутчики отыскали египетскую армию, стоящую лагерем у моря под стенами города Аскалон. Готфрид встал на левом фланге, обращенном к городу. Раймунд Тулузский командовал правым, который должен был атаковать вдоль берега. В центре же встали войска Роберта Фландрского, Танкреда – племянника Боэмунда – и Роберта Нормандского. Уже научившись действовать слаженно, они стремительно и согласованно заняли позиции, устремившись в атаку, как только вышли на место. Впервые Крест Господень несли впереди полков, дабы снискать благоволение Божье в бою против неверных.

Для ничего не подозревающих египтян, многие из которых мирно спали, внезапное нападение обернулось погибелью. Выбираясь из своих шатров, чтобы поглядеть, из-за чего поднялся такой шум и гам, большинство воинов не успевали надеть доспехи или добежать до лошадей. Роберт Нормандский, подскакав прямиком к великолепному шатру визиря, самолично сразил знаменосца, попытавшегося его остановить. Ал-Афдаль под прикрытием телохранителей сумел прорваться в город, но армия его была разгромлена. Большая группа египетских солдат попыталась найти убежище в густой платановой рощице, но христиане окружили и подожгли ее. Несчастных, пытавшихся вырваться из огня, рубили мечами и топорами, так что уцелеть не удалось ни единому. Убегавших вдоль берега убивали или загоняли в море, где те находили свою смерть в пучине.

То была славная победа христианского воинства, и столь богатых трофеев не доводилось видеть еще ни одному из его числа. Сундуки, взятые в кампанию ал-Афдалем и его эмирами, взломали, обнаружив уйму золотых монет, драгоценных камней и великолепных шелковых одеяний. Добыча была столь обильна, что всей христианской армии было не под силу унести ее целиком. Захватив с собой все самое ценное, что удалось забрать, остальное добро предали огню.

Трагедия же сражения заключалась в том, что победители упустили величайший трофей из всех – город Аскалон. Эту фатальную ошибку сумели исправить лишь впоследствии ценой тысяч христианских жизней. Аскалон был бы удобнейшим портом для доставки в Иерусалим паломников и припасов. Он защитил бы крестоносцев от дальнейших вылазок египтян. Он открыл бы христианам все палестинское побережье, и им оставалось только прийти и взять его. Но тут они натолкнулись на сопротивление со стороны Готфрида Буйонского, каковое пришлось некстати да вдобавок было совершенно неоправданным.

Заправлявшим Аскалоном негоциантам власть католиков была куда предпочтительнее нежели господство их противников – египтян-шиитов. Предвидя огромные выгоды от возможной торговли, они уговорились меж собой, что сдадут город крестоносцам, но лишь после того, как решат первостепенные проблемы. До их слуха дошли живописные подробности бессмысленной бойни в Иерусалиме, и их ужасала перспектива, что на них обрушится подобное же безумие. Разве можно доверять столь кровожадным людям? С другой стороны, они же выступили покровителями гарнизона, коему позволили покинуть Давидову Башню под честное слово Раймунда Тулузского, дошедшего даже до того, чтобы отрядить из собственных войск эскорт, гарантируя их безопасность на пути к морю. Значит, на слово хотя бы одного из христианских дворян вполне можно положиться.

К крестоносцам отправили парламентера, предложившего сдать Аскалон при одном-единственном условии: сдачу должен принять никто иной, нежели Раймунд Тулузский, какового просят гарантировать безопасность горожан. Условие категоричное, не допускавшее толкований или обсуждений. Все христианские полководцы пришли в восторг от перспективы ценнейшей бескровной победы, дававшей Иерусалиму собственный морской порт. Вернее – все, кроме Готфрида Буйонского, посчитавшего условие непростительным личным оскорблением. Бароны принялись умолять его, но втуне: как оказалось, набожность вовсе не залог смиренномудрия. Если Аскалону предстоит войти в Иерусалимское королевство, эти отношения должны начаться с признания непреложного личного верховенства Защитника Гроба Господня. Сдаться они должны только Готфриду Буйонскому.

Граждане Аскалона не уступили ни на йоту, равно как и Готфрид. Словно для того, чтобы усугубить дело, тогда же прибыли посланцы мусульманского города-порта Арзуф, расположенного к северу по ту сторону Яффы. Отцы города тоже соглашались сдаться христианам, но только в лице Раймунда Тулузского. Уязвленный до глубины души, Готфрид в гневе отослал их прочь. Раймунд Тулузский тоже был разгневан, но уже поведением Готфрида. Из-за необузданной гордыни Готфрида Буйонского Аскалон оставался в руках мусульман еще полвека. Когда же его окончательно покорили силой оружия, победа далась ужасающей ценой, унеся множество христианских жизней – представленных, в числе прочих, обезглавленными трупами рыцарей-тамплиеров, свисавшими со стен.

Роберт Фландрский и Роберт Нормандский сошлись в том, что Готфрид опорочил саму идею крестового похода, свершаемого во славу Иисуса Христа, а не во славу обнищавшего герцога Нижней Лотарингии. Дабы сдержать собственные обеты, они помолились в церкви Святого Гроба Господня, посетили место рождения Христа в Вифлееме и омылись в водах реки Иордан. А исполнив свои клятвы до последнего пункта, провозгласили, что возвращаются на родину и забирают свои войска с собой. Раймунд, не желавший иметь с Готфридом Буйонским более ничего общего, решил направиться со своей армией на север, но не домой, намереваясь создать собственное государство на мусульманских землях, которые крестоносцы миновали, прокладывая путь в Иерусалим. Двоюродный брат Готфрида Балдуин Буржский отправился с Раймундом, не видя для себя в Иерусалиме никакого будущего и даже не помышляя в один прекрасный день взойти на трон, утвержденный Готфридом.

Племянник же Боэмунда Танкред остался с Готфридом Буйонским, но ненадолго. У него на глазах родной дядя Боэмунд и младший брат Готфрида Балдуин Эдесский основали собственные уделы, и Танкред, недовольный собственной ролью при дворе Готфрида, надумал последовать их примеру. Стремясь к феодальной независимости он покинул Иерусалим в сопровождении всего двадцати четырех рыцарей с горсткой конных слуг и оруженосцев. Направился же он в Галилею, первый удар нацелив на город Наблус.

Набег Танкреда, хотя и непреднамеренно, явил собой высочайший образчик правильно угаданного момента для нападения. Он проник в область, после разгрома под Аскалоном отрезанную от поддержки египтян, а эмир Дамаска в то же самое время был целиком поглощен внутренними неурядицами. Крохотное войско Танкреда взяло Наблус без труда, после чего устремилось на более крупный город Тибериас. При вести о приближении Танкреда мусульманские воины позорно бежали. Из Тибериаса, которому было уготовано стать столицей его нового Галилейского княжества, Танкред двинулся на захват Назарета и горы Табор, занимая один городок за другим. Танкред отправил в Иерусалим известие, что здесь в достатке земель и добычи, каковыми он намерен поделиться с рыцарями, готовыми встать под его знамена. Те просто не могли устоять перед искушением сменить придворную скуку на взятые с боем трофеи. Готфрид с возрастающей тревогой взирал, как рыцари и оруженосцы покидают его столицу, дабы присоединиться к Танкреду – новому самопровозглашенному князю Галилейскому.

Готфрид Буйонский, при решении вопроса о сдаче Аскалона выказавший себя ярым самодержцем, отныне волей-неволей столкнулся с действительностью, ставшей сущим бичом Иерусалимского королевства на протяжении всех двух веков его существования. Крестоносцы были воинственными паломниками. Приняв обет свершить крестовый поход, они приходили, чтобы сразиться и тотчас же отправиться по домам. Войска, преуспевшие в захвате мусульманских земель, оставляли по себе оседлые христианские общины, порой недостаточно сильные, чтобы удержать новые земли от покушений.

Христианские бароны, предоставленные сами себе, когда над ними не стоял могущественный правитель, с превеликим удовольствием обращались друг против друга ради личных выгод. Готфрид с радостью стал бы этим могущественным правителем, но обнаружил, что под его началом остались каких-то три сотни рыцарей и две тысячи солдат – явно чересчур малая постоянная армия, чтобы обеспечить хотя бы подобие безопасности. Было просто необходимо заставить христианскую знать сплотиться. Готфрид проводил в молитвах дни и ночи, но тщетно: на севере христиане уже схлестнулись между собой.

Прибытие архиепископа Дэмберта с пизанским флотом в Антиохию стало для князя Боэмунда прямо-таки настоящим даром Божьим. Он уже давненько покушался на близлежащий прибрежный греческий город Латтакия, дававший Антиохии столь необходимый порт, но захватить город, снабжавшийся с моря и потому способный выдержать многолетнюю осаду, ему никак не удавалось. Ему был необходим флот для блокады порта, и тут-то с флотом, столь нужным для этой задачи, прибыл Дэмберт.

Боэмунд быстро пришел к соглашению с архиепископом и пизанцами по поводу дележа предполагаемой добычи из Латтакии, и блокада началась. Боэмунд не чувствовал за собой никакой вины оттого, что попрал присягу императору Византии, поскольку архиепископ считал вполне оправданным нападение на всех, называющих себя христианами, но отвергающих истинную веру отказом признать верховенство Папы.

Несколькими днями позже направляющиеся на родину предводители крестового похода из Иерусалима, прибыв в городок Джабала неподалеку от Латтакии, ужаснулись известию, что Боэмунд напал на собратьев-христиан и, что хуже того, совершил это при поддержке архиепископа. Но еще страшнее, что столь серьезный раскол между католиками и православными мог запросто лишить отбывающих крестоносцев помощи греческого императора, столь необходимой, чтобы вернуться в Европу, будь то по суше или по морю. И послали за архиепископом Дэмбертом, чтобы тот соизволил объясниться.

Быть может, Дэмберт и возгордился вознесением до сана архиепископа и высокого поста папского легата, но теперь он предстал перед настоящими владыками. Ему пришлось кротко терпеть поношения от графа Тулузского, графа Фландрского и герцога Нормандского – людей весьма состоятельных, владеющих обширными землями и способных оказать на Рим порядочное давление. В подобной ситуации требовалось проявить сговорчивость, так что Дэмберт, не споря с обвинителями, рассыпался в извинениях и заверил их, что пизанская блокада будет немедля снята. Боэмунд же, лишившись блокады и столкнувшись с угрозами троих разгневанных аристократов, подкрепленными силой их армий, обнаружил, что тоже весьма сговорчив, и прекратил свою кампанию против Латтакии.

Горожане испытали огромное облегчение и благодарность. Врата города распахнулись перед тройкой крестоносных полководцев, а стяги Фландрии и Нормандии взвились рядом со знаменем византийского императора, чтобы показать, что Латтакия находится под их защитой. Дабы благодарность их не была голословной, греческий губернатор Кипра предоставил корабли, чтобы те довезли обоих Робертов в Константинополь, где уже император помог бы им с возвращением на родину.

Дэмберту не терпелось перебраться в Иерусалим, чтобы взять новоявленную власть в свои руки, и Боэмунд решил его сопровождать. Негоже ему было и дальше пренебрегать обетом крестоносца, да вдобавок само Иерусалимское королевство представлялось ему вполне вероятным вознаграждением: детей у Готфрида Буйонского не было, и ходили упорные слухи, что его жизнь быстро угасает. А новый друг Боэмунда – папский легат – наверняка окажет веское влияние на выбор преемника Готфрида. Посему Боэмунд объявил о намерении отправиться в Иерусалим с Дэмбертом под конец года, чтобы посетить Рождественскую службу в храме Святого Гроба Господня.

Тем временем в Эдессу до Балдуина, приходившегося Готфриду братом, дошли те же слухи о здоровье Готфрида, а ведь он имел более прямое отношение к престолонаследию. Его старший брат Евстахий вернулся во Францию, и самым близким родственником Готфрида в Святой Земле остался Балдуин. И хотя никакие законы не оговаривали, что трон иерусалимский передается по наследству, власть традиций играла не последнюю роль. И Балдуин известил Боэмунда, что составит ему компанию при паломничестве в Святой Город.

Долгое странствие через все еще принадлежавшие мусульманам территории далось нелегкой ценой – не хватало воды и пищи, мусульманские воины безжалостно истребляли отбившихся от отряда, – но в конце концов паломники добрались до Иерусалима 21 декабря. Готфрид им обрадовался, однако патриарха Арнульфа прибытие папского легата повергло в уныние.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Опасения его оправдались тотчас же после Рождества, когда архиепископ Дэмберт при энергичной поддержке Боэмунда выразил мнение, что избрание Арнульфа было противозаконным, и вынудил дворянство согласиться с ним. Арнульфа же поддержать было некому, поскольку его покровитель Роберт Нормандский отправился на родину. Арнульф был отрешен от должности, а Дэмберта Пизанского единогласно признали патриархом Иерусалимским, и Готфрид в знак почтения к церкви преклонил перед патриархом колени.

Боэмунд тоже опустился на колени перед Дэмбертом, да и князь Галилейский Танкред приехал в Иерусалим, чтобы отдать ему дань уважения, но архиепископ Дэмберт неправильно истолковал их побуждения. Готфрид искренне признавал первенство церкви, в то время как оба князя как бы заявляли, что получили свои венцы не как вассалы Готфрида. Только Балдуин Эдесский не преклонил коленей, и Дэмберта это встревожило. Неужели Балдуин не признает никакой власти превыше своей? Неужели он не признает первенство Святой Матери церкви? Это человек известных амбиций и за ним надо приглядывать.

Дэмберт считал Иерусалимское королевство папской провинцией, а себя – ее единственным и достойным владыкой. В последующие месяцы он каждую свободную минуту проводил с Готфридом, непрестанно подчеркивая, что Иерусалим – град Иисуса Христа, а посему не подлежит никакому мирскому правлению. Готфрид должен уступить королевство Богу и земному наместнику Христа, легатом коего и является Дэмберт Пизанский. Готфрид не перечил и с помощью Дэмберта переменил завещание, оставив королевство патриарху Иерусалимскому, каковой с той поры следил за ухудшением здоровья Готфрида с пристальным интересом.

Из Венеции прибыл флот и с венецианцами уговорились поделиться всеми землями и трофеями, завоеванными с их помощью. Дворяне совместно порешили, что главной целью должна стать Акра: с суши ее должны штурмовать войска Готфрида и Танкреда, а венецианскому флоту предстояло атаковать ее с моря и блокировать порт. К тому времени Готфрид, чересчур слабосильный, чтобы выступить со своей армией, уже был прикован к одру болезни в Иерусалиме, и вместо него с войсками отправился патриарх Дэмберт, дабы принять участие в дележе добычи после победы над Акрой, и посему 18 июля 1100 года, когда Готфрид наконец тихо и безболезненно отошел, в Иерусалиме его не было.

Зато один из иерусалимских вассалов Готфрида, а заодно добрый друг Готфридова брата Балдуина Эдесского, времени не терял – вероятно, по предварительному уговору. Отправив солдат захватить Давидову башню, он послал к Балдуину в Эдессу гонцов с известием о кончине Готфрида. При том он воздержался от засылки вестников в армию, сменившую свою цель с Акры на более скромный городок Хайфу, и ни о чем не уведомил патриарха Дэмберта. Находившиеся в Иерусалиме венецианцы донесли новость до собственного флота, и венецианский флотоводец отправился на галере на встречу с Танкредом и Дэмбертом, чтобы узнать, не повлияет ли кончина Готфрида на их совместные планы.

Дэмберт, убежденный, что никто в Иерусалиме не посмеет оспорить завещание Готфрида, на всякий случай все же отправил в Иерусалим нарочного с наказом своим приспешникам взять Давидову башню и удерживать до его возвращения. Когда же на него обрушилась весть, что подданные Готфрида уже захватили башню и послали за Балдуином Эдесским, Дэмберт направил письмо Боэмунду в Антиохию с просьбой помешать попыткам Балдуина Эдесского явиться в Иерусалим – вплоть до открытой войны, буде таковая потребуется.

Боэмунд письма не получил – как не получал вообще никаких писем еще много лет впредь. Переусердствовав в стремлении расширить свои владения за счет мусульман, во время очередной вылазки он попал в плен и, закованный в цепи, томился в мусульманской темнице, устранив с пути Балдуина единственную реальную силу, способную преградить тому дорогу к иерусалимскому трону.

Балдуин же, получив в Эдессе означенное известие, послал за своим двоюродным братом Балдуином Буржским, одарив его титулом графа Эдесского, но лишь в качестве вассала короля Иерусалимского, коим рассчитывал стать сам. Выступив в Иерусалим в сопровождении эскорта из девятисот рыцарей при поддержке пехоты, Балдуин шествовал через христианские города, скликая сторонников его восшествия на престол.

На промежуточных территориях мусульмане то и дело атаковали его, порой вовлекая в кровопролитные сражения, сократившие его малочисленное войско вдвое, но не смогли помешать походу Балдуина на Святой Город. И вот 9 ноября 1100 года Балдуин вступил в Иерусалим под ликующие возгласы горожан, приветствовавших его как своего нового государя. Два дня спустя Балдуин, не разделявший воззрений своего брата Готфрида на титулы, короновался золотым венцом и стал королем Балдуином I Иерусалимским. Дэмберт, потерпевший поражение в борьбе за власть, перебрался из своего иерусалимского дворца в монастырь, расположенный на близлежащей горе Сион, дабы предаться благочестивым занятиям в ожидании решения собственной участи. Узнав же, что пока Балдуин I желает по-прежнему видеть его патриархом Иерусалимским, Дэмберт испытал немалое облегчение. Балдуин согласился, что на время пребывания князя Боэмунда в плену властью князя Антиохийского должен править Танкред. Уговор этот заодно предусматривал, что Танкред уступит свои галилейские владения Иерусалимскому королевству.

Балдуин I оказался тем самым человеком, который был необходим в тот момент. Без него настоящее Иерусалимское королевство могло бы и не возникнуть вовсе. Его красочные, но успешные авантюры во время Первого крестового похода приобрели широкую известность, наделив его особым ореолом человека, достойного уважения и даже страха. Он был невероятно амбициозен, но предсказуем, он никогда не расточал легкомысленных или необдуманных угроз и обещаний. Будучи агрессивным, практичным правителем, устремленным на защиту и расширение своего королевства, он проводил больше времени в седле, нежели на троне.

Балдуин понимал важность побережья и торговли. Негоцианты думали о доходах. Они не ринулись по домам, как только бои закончились, а к своей выгоде пользовались передышками между сражениями, чтобы взять торговлю и имущество в свои руки. Балдуин весьма охотно заключил соглашения с генуэзскими и венецианскими купцами, чьи корабли, по сути, обеспечили королевство мощью довольно значительного флота. При их поддержке он вскоре захватил южные прибрежные города Арзуф и Кесарию, заодно положив глаз еще и на северные египетские порты.

Балдуин I не допускал покушений на прибрежные территории королевства, зато совершал дальние вылазки на восток, в Заморье – земли, прозванные французскими крестоносцами «Олтрежурден» (Oultrejourdain), - Заиордания или Трансиордания. Во время одного из таких рейдов он дождался наступления ночи, чтобы напасть на спящий караван, и без труда захватил его, радуясь богатой добыче. Когда же до него дошла весть, что среди пленных находится жена одного важного шейха, да при том на сносях, король Балдуин навестил ее лично, велев разбить для нее шатер и отобрав из награбленного в караване добра роскошнейшие ковры и подушки. Он приказал снабдить ее продуктами, водой и прислужницами, а также двумя дойными верблюдицами, чтобы они давали молоко будущему ребенку. И уже отправляясь в путь, сбросил с себя богатую королевскую мантию и собственноручно накинул ее на плечи молодой женщины, изумленно распахнувшей глаза.

После отъезда христиан безутешный шейх прибыл туда, чтобы отыскать труп жены. И каково же было его изумление, когда он нашел ее живой, здоровой, да притом в роскошно убранном шатре, не знающей недостатка ни в чем и даже облаченной в королевский плащ! Он свято присягнул отблагодарить этого галантного короля. Как мы увидим впоследствии, верность шейха торжественной клятве спасла Балдуину жизнь.

Пока король Балдуин Иерусалимский был занят расширением своего королевства, египтяне, как и следовало ожидать, строили планы сокрушить его. И вот ранней осенью 1101 года войско из тридцати тысяч египтян прошло маршем мимо Аскалона, направляясь в Иерусалим. Балдуин, уведомленный чересчур поздно, чтобы созвать на помощь войска, вынужден был оборонять город небольшими силами, имевшимися под рукой, и при этом раскладе на каждого христианина приходилось по двадцать пять врагов. К счастью, все христиане были закаленными бойцами, в то время как египетское войско состояло по большей части из новобранцев, призванных ради этой кампании. Когда враг уже стоял у ворот, Балдуин обратился к своим воинам с краткой речью. Как вспоминал его капеллан, Балдуин попросту возгласил, что грядущая битва – вопрос жизни и смерти. По сути, он сказал: «Буде вы сложите головы, вы заслужите себе венцы мучеников. Буде вы одержите победу, вы завоюете себе бессмертную славу. О бегстве же и не помышляйте. Франция чересчур далеко!» Балдуин первым устремился в атаку вместе с епископом Жераром, несшим Крест Господень. Схватка была жаркой, а передний край христианского воинства стать узок, что многие из египетской орды даже не могли протолкнуться к нему.

Передний край мусульманской армии, обескровленный нещадными ударами облаченных в доспехи крестоносцев, дрогнул и сломился, и в скором времени вся египетская армия во всю прыть улепетывала под защиту Аскалона. Балдуин, прекрасно сознавая, насколько опасно рассредоточивать столь крохотное войско, прокричал, что наказанием всякому, кто устремится прочь в погоне за добычей, будет смерть.

Восемь месяцев спустя египтяне пришли снова, на сей раз с двадцатитысячной армией арабов и чернокожих суданцев. И те, и другие были куда искуснее в бою, нежели воины первой экспедиции. Балдуин устремился на врага, снова пользовавшегося значительным численным превосходством. Но на сей раз противник держался не столь плотной массой, и расступился, пропуская атакующие силы Балдуина вперед, чтобы охватить их широким кольцом. Балдуин, вовремя разглядев западню, прорвался в поле, чтобы найти убежище в близлежащем городке-крепости Рамлехе.

А ночью к городской стене подошел одинокий араб, потребовавший, чтобы его отвели к Балдуину. Не опасаясь одинокого чужака, стража _ распахнула ему ворота и вызвала конвойных, чтобы те отвели его к королю. В ответ на вопросительный взгляд Балдуина араб представился тем самым шейхом, с чьей беременной женой Балдуин обошелся столь галантно во время прошлогодней вылазки в Трансиорданию. Во исполнение своей клятвы о вечной благодарности шейх пришел предупредить Балдуина, что египетская армия получила приказ ночью занять позиции, так что к рассвету Рамлех окажется в полном окружении. Если Балдуин хочет спасти свою жизнь, он должен покинуть город без промедления, пока еще есть шанс прорваться сквозь ряды мусульман.

Балдуин не замедлил воспользоваться этим добрым советом, велев оседлать своего любимого коня – великолепного арабского скакуна по кличке Газель, славившегося своей резвостью. Враги заметили Балдуина, проскакавшего во тьме через их позиции, но как всадники, рванувшиеся в погоню, ни пришпоривали лошадей, ни один из них не мог угнаться за королем, ради спасения своей жизни летевшим как молния.

Египетские войны опустошили казну Балдуина, и он решил попросить о займе патриарха Дэмберта. Церковь, взимавшая дань с полученных земель и деревень, получавшая дары из Европы и неослабевающий поток денежных пожертвований от паломников, представлялась ему самым подходящим источником средств. Однако патриарх вежливо отклонил просьбу монарха, сославшись на то, что в церковной казне осталось всего-навсего двести ливров, каковые потребны на содержание клира. Король усомнился в его искренности, но не мог ничего поделать. Когда же до его ведома довели, что итальянский дворянин граф Рожер Апулийский послал патриарху дар в тысячу золотых ливров, оговорив, что те надлежит поровну разделить между церковью, Амальфийским госпиталем и Иерусалимским королевством, патриарх Дэмберт заявил, что ему о подарке ничего не ведомо.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Смещенный епископ Арнульф, с радостью ухватившийся за шанс отыграться на своем враге Дэмберте, напротив, знал о подношении и поведал Балдуину, где искать и эти деньги, и еще много сверх того. Затеянное следствие показало, что всю эту сумму прикарманил Дэмберт. Дальнейшее расследование выявило в общей сложности двадцать тысяч золотых ливров, которые патриарх исхитрился умыкнуть из церковных средств. На том архиепископа Дэмберта и отрешили от сана патриарха Иерусалимского.

Два года спустя египтяне явились снова, но к тому времени Балдуин уже выставил форпосты, предупредившие об их приближении, так что у него было время призвать на помощь рыцарей и солдат из Галилеи. Они по-прежнему пребывали в невероятном меньшинстве, но тут вмешалось провидение в облике двухсот кораблей, прибывших из Европы с тысячами паломников на борту, в числе коих находились рыцари из Франции, Германии и Англии. Они с восторгом приняли возможность поднять оружие против неверных, нежданный шанс завоевать славу. В последовавшем за тем сражении египтян, столкнувшихся с куда более многочисленным войском, нежели они предполагали, разгромили наголову.

Балдуин, не забывший своих планов по завоеванию побережья, в 1104 году заключил союз с генуэзским флотом и с его помощью захватил важный египетский город-порт Акру. Прочие христианские порты находились в относительно мелководных районах, но Акра славилась на все побережье наиболее хорошо защищенной глубоководной гаванью. Вдобавок к тому, Балдуин завоевал безоговорочную поддержку Генуи, основавшей в Акре крупную военно-морскую и торговую базу.

В августе 1105 года в Иерусалимское королевство вторглась новая мусульманская армия, на этот раз составленная из суннитской кавалерии из Дамаска и шиитской пехоты из Египта, сплотившихся против общего христианского врага. Балдуин встретил их близ Рамлеха – того самого городка, который покинул столь поспешно на своем стремительном арабском скакуне. Мусульманская конница следовала своей обычной тактике: подъехав поближе, пустить стрелы по людям и лошадям и устремиться прочь галопом – быстро настолько, чтобы тяжеловесные кони христианских рыцарей не могли угнаться за ними. Видя, что его рыцари падают один за другим, Балдуин на время забыл о пешем противнике, чтобы сосредоточить все силы на назойливой суннитской коннице. В конце концов всадники не выдержали и без оглядки бежали, покинув шиитскую пехоту на произвол судьбы. Пешим мусульманским воинам храбрости было не занимать, но у них не было ни единого шанса выстоять под напором массивных коней и витязей в латах, обрушивавших на них один тяжкий удар за другим. Большинство египтян в их рядах сложили головы.

Успех в Акре побудил Балдуина искать такого же союза с объединенными флотами Генуи и Пизы для нападения на большой прибрежный город Бейрут, захваченный в мае 1110 года. Еще полгода спустя сходный альянс привел к покорению Сидона. Теперь владения Балдуина простирались далеко на север, и в его распоряжении оказались новые, более плодородные земли – заманчивая награда для тех, кто согласится прибыть в Святую Землю, дабы служить под его знаменами.

Раймунд же Тулузский в Европу не вернулся, а вместо того в годы правления Балдуина гостил у императора Византии в Константинополе. По-прежнему пылая желанием обзавестись в Святой Земле собственными владениями, Раймунд со своим войском вернулся и сумел взять город Тортоза к северу от Триполи. По смерти Раймунда Тулузского в 1109 году его двоюродный брат граф Вильгельм-Иордан, продолжив кампанию, завоевал находившийся в глубине территории город Ирка, так что Триполи фактически оказался в окружении. В июле 1109 года христиане наконец взяли город Триполи, основав последнее государство крестоносцев – графство Триполийское. Отныне христиане фактически контролировали побережье от Египта до Киликии (ныне Малая Армения в Турции).

В 1118 году Балдуин предпринял экспедицию прямиком в Египет, к великой дельте Нила. Сразить его не мог ни один египетский воин, но семя неведомой хвори свершило это без труда. Странная болезнь стремительно охватила весь его организм, а пару недель спустя отняла и жизнь.

Его двоюродный брат Балдуин Буржский-Эдесский отправился в Иерусалим на похороны венценосца, и уже в день прибытия его приветствовали как нового короля Иерусалимского. Он помазался на царство как король Балдуин II 14 апреля 1118 года, тотчас после службы в Великое Христово Воскресение. А несколькими неделями позже он изменил ход истории крестовых походов, дав свое королевское благословение новому религиозному ордену воинствующих монахов – рыцарей, принесших священную клятву жить и умереть во имя Креста Господня.


3. Рыцари храма 1115 – 1139.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

и де Пейен, рыцарь из числа мелкопоместных дворян Шампани, обратился к королю Балдуину II с абсолютно новой идеей, которая могла родиться только в то время и в том месте. Вместе с восемью другими рыцарями он решил посвятить всю свою жизнь служению Святой Земле. Этот крохотный рыцарский отряд из общей массы выделяло то, что он обратился к патриарху Иерусалимскому, дабы принять тройственный обет, общепринятый для монашеских орденов, – нерушимые клятвы нестяжания, целомудрия и покорности. Все три обета входили в полнейшее противоречие с жизненными ценностями средневекового рыцаря-мирянина.

Рыцарь сражался за вознаграждение – какой-нибудь земельный надел с работающими на нем земледельцами в придачу. В обмен же он присягал служить оружием человеку, наделявшему его землей, в течение определенного числа дней ежегодно. Ему ненавистна была сама мысль о бедности. Он нуждался в деньгах на лошадей, доспехи, оружие и слуг. Он нуждался в деньгах на содержание собственных чад и домочадцев. Если он воевал свыше оговоренного срока, он отчаянно торговался за плату. Он вечно ждал случая помародерствовать. Обретая жизненный опыт, он узнавал, что простых солдат можно убивать без зазрения совести, но людей, явно наделенных высоким положением и богатством, можно убивать лишь в крайнем случае, когда речь идет о спасении собственной жизни, ибо такие люди слишком ценны, чтобы умирать. Пленные и выкуп за них составляли главную цель во время сражения. Если в плен попадал бедный рыцарь, чья семья не могла позволить себе выкупить его свободу, всегда можно было наложить лапу на его меч, его топор, его щит, его доспехи, его коня – словом, любые ценные вещи, обогащавшие того, кто взял его в плен. Потерпевший же поражение рыцарь, с другой стороны, мог оказаться в крайней нужде. Не будучи в состоянии выполнить феодальное соглашение со своим господином, он мог лишиться земли, – что случалось со многими. В литературе хватает произведений о бесчестье ронина – японского самурая, лишившегося господина, – но положение обнищавшего европейского рыцаря было ничуть не лучше. Исправно служить своему господину он мог, лишь обладая доспехами, оружием и лошадьми. В английском языке даже само слово «рыцарь» – ктфь - происходит от «knecht», то есть слуга.

Что до целомудрия, то в двенадцатом веке было еще очень далеко до того столетия, которое придало слову «рыцарь» современный смысл, но даже когда оно пришло, рыцарское (в современном понимании) отношение к дамам не распространялось на женщин, принадлежавших к более низким классам. Они однозначно были законной добычей – и женщины с их собственных земель, и женщины из краев, отвоеванных у других. Целомудрие – удел мальчика, но не ратного мужа. Почитание, завоеванное монахами, принимавшими подобный обет, говорит как раз о том, насколько трудно было, по всеобщему убеждению, соблюсти целомудрие. Монах или отшельник, истязавший свою плоть власяницей и самобичеванием, дабы отогнать дурные помыслы, просто-напросто отвлекал с помощью боли свои мысли от прелюбодеяния. А ощутив эрекцию, он получал наглядное доказательство, что его помыслами и плотью овладел дьявол. Единственной надлежащей панацеей в подобных случаях было причинение себе телесных мук до тех пор, пока пагубный знак не исчезнет. В том состояло таинство монашества, и изрядную часть тайны составлял вопрос о том, как может человек добровольно обратиться к подобному образу жизни. Целомудрие являло полнейшую противоположность тому, чего вожделел бравый рыцарь, особенно в пору величайшей душевной бури по окончании битвы. Скопившееся напряжение зачастую толкало рыцаря искать утешения в близости с женщиной, и ему бьио совершенно неважно, по доброй ли воле она вступает с ним в связь.

Что же касается покорности, средневековый рыцарь покорялся лишь по надобности или когда видел в том некую выгоду. Если выразить суть феодального мира в двух-трех словах, то ими будут «сильный», «сильнее», «сильнейший». Чтобы не оказаться совсем беспомощными, люди присягали на верность сильному человеку, дававшему им кров и защиту в обмен на покорность, часть их заработков и военную службу. Эти сильные люди присягали более сильным – и так до тех пор, пока пирамида не сходилась к вершине, где безраздельно царил суверенный государь, каковой мог быть графом, герцогом или королем – в зависимости от масштабов его независимой державы. Люди покорялись не в силу присяги, доверия или лояльности, а из чистого страха перед наказанием за непокорность. Сказанные дворянину слова, что не боишься его, расценивались как личное оскорбление и зачастую приводили к вызову на дуэль.

В те времена страх был фундаментом правления по всему свету. В Китае император завершал все свои приказы словами: «Слушайте, трепещите и повинуйтесь!» В Японии для собственной безопасности было настолько важно выражать страх, что это сказалось на всей культуре речи: выработался даже особый стиль разговора, призванный убедить господина, что он внушает ужас – торопливая, захлебывающаяся речь, которую мы слышим в японских кинофильмах, почти всегда исходит от людей, стоящих на коленях. Правители жаждали страха, а не любви, и этот феодальный подход распространился и на церковь, где «страх Божий» означал в точности то же самое: бойся кары, которую может обрушить на тебя Господь. Священникам с большим трудом удавалось растолковать, в чем именно состоит райское блаженство, зато адские мучения они расписывали чрезвычайно красочно, не зная недостатка в омерзительных подробностях.

Все мирские наказания – за исключением особых случаев, когда надо было сохранять тайну, – проводились публично, чтобы преподать всем наглядный урок бичеванием, клеймением или четвертованием. Возводились специальные помосты, чтобы всякому был хорошо виден человек, которому перебивают кости стальными прутьями, а тела казненных зачастую висели на рыночной площади до тех пор, пока они окончательно не разложатся, и такие же «экспонаты» выставляли за городскими воротами, чтобы продемонстрировать, что здесь все знают свое место. Покорность была не добродетелью, а мерой предосторожности.

Группка светских рыцарей, принявших подобные обеты в том веке, была явно незаурядной – тем паче, что они вовсе не собирались укрыться от мира в стенах монашеских келий, а намеревались во всеоружии ходить дозорами по иерусалимским дорогам, ежеминутно пребывая в готовности вступить в бой ради защиты христиан, совершающих паломничество по Святым местам Иисуса Христа. А подобная служба действительно бьиа нужна чрезвычайно. Приток паломников возрос настолько, что превратился в существенный источник доходов края: они тратили здесь деньги, приносили дары, платили пошлину за вход в городские ворота и за пользование дорогами. Владельцы кораблей, доставлявших их, уплачивали установленный налог, зависевший от платы за путь. Паломники покупали церковные товары, иные из которых доставались совсем просто, – например, бутылки с водой из реки Иордан. Произвести прочие предметы, наподобие подложных святых реликвий, и удостоверить их подлинность было потруднее, но зато они приносили баснословные прибыли. А главной угрозой растущей коммерции была опасность, которой почти непрестанно подвергались жизнь и добро всякого паломника.

Охранялись лишь христианские города, и только в них люди могли чувствовать себя в безопасности. Все же пустыни, степи и скалистые холмы между ними были ничейной землей. Купцы для охраны своих караванов нанимали стражу, а предусмотрительные путники пристраивались к большим компаниям, но в большинстве своем паломники проявляли блаженное неведение. Стоило им ступить на священную почву Иерусалимского королевства, как вспыхнувшая в их душах радость заставляла паломников забыть обо всем на свете. Никогда они не были так уверены в покровительстве Божьем, как во время странствий по родине Христа, и никогда не заблуждались более, чем тогда. Арабские и египетские разбойники неустанно рыскали в поисках добычи и пленных, чтобы продать их работорговцам. Большинство паломников путешествовали пешком, что позволяло бандитам без труда опередить их, чтобы устроить засаду; на остальных же либо устраивали набеги, либо захватывали врасплох, когда они отходили ко сну. Дороги в Иерусалим, Вифлеем, Назарет и к реке Иордан были прямо-таки усеяны костями загубленных богомольцев, отбеленными жарким солнцем.

Отнюдь не последнее место в числе пострадавших от мусульманских мародеров занимала церковь. Клир рассчитывал, что христианские паломники, особенно кающиеся грешники, на которых во искупление грехов была наложена епитимья совершить паломничество в Святую Землю и прибывавшие туда во все возрастающем числе, будут привозить дары, дабы возложить их на алтарь церкви Святого Гроба Господня и часовен, посвященных житию Христа. Когда же эти христианские пожертвования уходили на сторону, чтобы какой-нибудь бедуинский шейх мог купить своей любимой жене драгоценности, это вызывало гнев и огорчение, но ничего поделать было невозможно. Поэтому патриарх Иерусалимский с большим энтузиазмом выслушал и принял бескорыстные клятвы этих девятерых преданных святому делу рыцарей, готовых сражаться за то, чтобы восстановить и поддерживать приток серебра и злата.

Правда, отряд де Пейена столкнулся с проблемой, решить которую самостоятельно не мог, – ему требовались средства к существованию: место для жилья самих воителей и их слуг, конюшни для лошадей, провиант для людей и фураж для животных. Потому-то Ги де Пейен и обратился к Балдуину II, ходатайствуя о покровительстве государя. Испрошенные ими кров и стол не шли ни в какое сравнение с обычными требованиями рыцарей о земле и доходах. Королю же были по душе любые предложения, увеличивавшие его скудную постоянную армию, а тут к нему обратились закаленные в боях воины, сражавшиеся в Святой Земле не один год. В ответ на их просьбу он выделил часть мечети аль-Акса на Храмовой горе, якобы возведенной на месте Храма Соломона. За истекшие столетия мечеть несколько раз реконструировалась, но стоит и по сей день. (В октябре 1990 года первые полосы газет всего мира кричали о том, что молодые мусульмане, выйдя из мечети аль-Акса, якобы начали швырять камни в иудейских богомольцев у Стены Плача, находившихся под ними, что вызвало ответный автоматный огонь и кровопролитие.) Именно в честь этого обиталища они в конце концов и взяли свое название – Pauperes commilitones Christi Templique Salomonis, то есть Товарищество бедных воинов Христа и Храма Соломонова. А членов товарищества стали звать тамплиерами, то есть рыцарями-храмовниками.

И хотя рыцарям Храма время от времени перепадала выгода в виде достояния убитых или захваченных в плен разбойников, королю также приходилось выделять кое-какие средства на их немалые расходы. Рыцарю требовалось хотя бы два коня: могучий боевой тяжеловоз, способный нести в битву всадника вместе с доспехами и тяжелым оружием, и более проворный – для путешествий. Каждому рыцарю требовался хотя бы один подручный, помогавший облачиться в доспехи, возивший запасное оружие и тяжелый щит хозяина, который рыцарь в бою подвешивал к себе при помощи ремешков, надетых на шею и плечи. Одна рука у него была занята копьем, мечом, топором или булавой, а вторая удилами, так что ему не оставалось ничего другого, как носить щит на шее. Так что обычно щит, по-французски называемый «escu», носил его щитоносец, или «escuier»; это слово даже проникло в английский язык как «эсквайр». Лишь впоследствии эсквайром станет ученик рыцаря, а в начале периода тамплиеров рыцарю помогал оруженосец, тоже нуждавшийся хотя бы в одном коне. Вдобавок рыцарям нужны были вьючные лошади, предназначавшиеся для перевозки припасов и слуг, заботившихся о животных и готовивших пищу. И хотя в летописях не сохранилось никаких свидетельств на эту тему, фактический размер отряда из девяти рыцарей должен был достигать от двадцати пяти до тридцати человек с сорока-пятьюдесятью лошадьми.

Не осталось никаких документальных свидетельств, говорящих о том, что тамплиеры набирали новых членов в первые девять лет, но нет свидетельств и обратного. Зато есть доказательства, что их служба получила одобрение короля Балдуина II. В 1127 году Балдуин II отправил письмо самому влиятельному священнослужителю Европы – аббату Бернару Клервоскому (впоследствии Святой Бернар), заслужившему повсеместное уважение как «второй Папа». Вероятно, предложение исходило от Ги де Пейена, приходившегося Бернару двоюродным братом, и от Андре де Монбара, одного из девяти тамплиеров-основателей – дяди Бернара. Балдуин просил Бернара Клервоского пустить в ход свое немалое влияние, чтобы походатайствовать перед Папой Гонорием II. Ги де Пейен прибыл в Рим просить Папу официально утвердить его военный орден и снабдить его уставом, каковой должен руководить жизнью и поведением рыцарей-тамплиеров. Балдуин рассыпался в похвалах тамплиерам, но ему было далеко до славословий Бернара, вознесенных в их адрес.

Почти невозможно переоценить роль, сыгранную в учреждении ордена тамплиеров Бернаром Клервоским – человеком неуемного темперамента, но слишком слабой конституции, чтобы искать применение своим дарованиям и стремлениям на поле брани. Вместо того он обратился к более просторным – духовным полям сражений церкви. Вступив в орден цистерцианцев в возрасте двадцати одного года и пустив в ход силу убеждения, скоро прославившую его, он уговорил постричься вместе с ним собственного отца, четырех братьев, дядю и ряд других. Подкрепив свои ораторские дарования гениальными организаторскими способностями, чуть более чем за пять лет Бернар основал Клервоское аббатство, стал его аббатом и создал более шестидесяти пяти «дочерних» духовных миссий, причем монахов для них он отбирал самолично.

Когда пришло письмо Балдуина II, Бернару было всего двадцать восемь лет от роду, но его мнение уже стало самым веским в христианской Европе. Его влияние простиралось настолько далеко, что он чуть ли не манипулировал Папой Гонорием II, своим бывшим послушником. В душе Бернар был реформатором, желавшим очистить церковь от скверны, приблизить ее к нравственности, которую проповедовал Иисус Христос, и уничтожить ее врагов. Идея рыцарского ордена, действующего по монастырскому уставу, заставила Бернара подскочить от восторга. В своем энтузиазме он не ограничился тем, что добился папского одобрения; он дошел до того, что приложил руку к формированию ордена. Он сформулировал цели и идеалы, записанные в Уставе нового ордена, воспользовавшись случаем наложить личный отпечаток на Христово воинство. Будучи потомком старинного рода французских рыцарей, Бернар теперь смог как бы продолжить дело предков, руководя войсками, хотя не мог себе позволить выйти на поле боя из-за хрупкого здоровья. Прибыв вместе с товарищами в папский двор, Ги де Пейен обнаружил, что его праведный кузен Бернар уже навел мосты. Папа встретил его теплым приветом и словом похвалы. Дабы удовлетворить просьбу тамплиеров, Гонорий созвал на будущий год специальный собор в Труа, столице Шампани. В ожидании собора Гуго и Андре де Монбар встретились с Бернаром. На этой семейной встрече Бернар заверил двоюродного брата и дядю, что они получат для своего военного ордена все, о чем мечтали, и даже сверх того.

Граф Шампанский, чьи вассалы встали во главе ордена, тоже оказывал ордену всемерную поддержку. Он первым откликнулся на призыв Бернара даровать тамплиерам землю и деньги, дав им землю в Труа. Это легло в основу нового начинания – создания «прецепторий» по всей Европе. Эти учреждения в каждой христианской стране действовали как провинциальные базы снабжения, поддерживавшие действия тамплиеров в Святой Земле. Они вербовали новых членов, учили их Уставу и даже основам выучки боевого взаимодействия; надо сказать, что идея согласовывать свои действия в бою с другими была в новинку для военного искусства Средних веков. В обязанность руководившим ими рыцарям – «прецепторам», то есть наставникам – вменялось получение максимальных прибылей от имущества тамплиеров, включавшего в себя крестьянские хозяйства, сады и виноградники, а со временем мельницы, сукновальни, кузни, пекарни, рынки и даже целые деревни. Чистую прибыль затем переправляли в Иерусалим и зачастую пускали на удовлетворение потребностей ордена в могучих боевых конях, оружии, доспехах, железе и древках для стрел. Они поставляли инструменты для строительства и прочих ремесел и даже лес для постройки осадных орудий, кораблей и зданий, добыть который на поросших редким кустарником равнинах и холмах Святой Земли было нелегко.

Вся эта сложная и прибыльная структура возникла благодаря увещеваниям Бернара Клервоского и последующим посещениям Ги де Пейеном христианских государей. Король Французский тотчас же одарил тамплиеров землей, и вся верхушка французской знати последовала его примеру. Путешествуя по Нормандии, де Пейен был принят королем Стефаном Английским, осыпавшим новый орден денежными и земельными дарами и устроившим так, чтобы Гуго посетил английских и шотландских дворян. Жена Стефана Матильда преподнесла им ценное английское поместье Кроссинг в Эссексе, и тамплиеры развивали его год за годом, пока оно не вышло в ряд самых продуктивных хозяйств. Эффективность земледелия могут проиллюстрировать хотя бы циклопические амбары, построенные для хранения урожаев, собранных в имении (как пишут, Совет графства Эссекского уже завершает подготовку этой впечатляющей части храма в Кроссинге для публичного обозрения, так что посетители скоро смогут прогуляться по величайшему из средневековых амбаров во всей Европе).

Для испанских же христиан мусульманская угроза была не байкой, принесенной трубадурами, а опасностью завоевания и погибели, что ни день стучавшейся им в дверь.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

В Испании борьба с маврами была наипервейшей заботой христианских владык, с восторгом выслушавших описание Ги де Пейена в величайших подробностях нового ордена, – не потому, что тот принес облегчение Святой Земле, а потому, что сулил поддержку и в их собственных войнах против неверных. Вполне понятно, что даровые земли и замки не замедлили появиться в стране, где тамплиер, вступивший в орден сегодня, мог выйти на бой уже завтра.

Но Бернар уделял привлечению людей ничуть не меньше внимания, чем накоплению имущества. Он побуждал молодых людей взять в руки меч Ордена Тамплиеров, противопоставляя святую жизнь тамплиера, столь угодную Богу, духовному разложению светских рыцарей, посвящавших свои жизни тщете, прелюбодеянию, грабежам и стяжанию, и вынужденных расплачиваться за многие грехи. Зато жизнь, посвященная Христу, целомудрию и молитве, а то и отданная в сражении с неверующими, – расплата, способная окупить любой грех и даже множество грехов. Опираясь на это, Бернар взывал к sceleratos et impius, raptores et homicidas, adulteros, «безнравственным и нечестивцам, насильникам и разбойникам, прелюбодеям» спасти свои души, вступив в число рыцарей Храма. Это гарантированное отпущение грехов давало отличный выход и отлученным от церкви. Принятие обета тамплиера свидетельствовало о смирении перед церковью, а жизнь, отданная войне за Крест Господень – высочайшая епитимья, вполне отвечающая требованиям Господа к наказанию кающихся грешников.

Немалую часть рекрутов составили также бедные рыцари, не имевшие средств на приобретение коней, доспехов и оружия. Все это – да вдобавок оруженосцев и слуг – давали им при вступлении в орден. Здесь им гарантировали приличный стол и кров, и какими бы жалкими и несчастными они ни чувствовали себя перед тем, их самоуважение тотчас же восстанавливалось.

Очень быстро стало очевидно, что обет бедности относится только к самим рыцарям, а не к ордену в целом. Тамплиер, не имея права владеть личным имуществом, вынужден был довольствоваться тем, что предписывал ему новый Устав тамплиеров: тремя конями, одеждой, белым плащом, кольчугой, шлемом и сбруей, а также обязательным мечом, щитом, копьем, ножом, боевым топором и булавой, не говоря уже о ряде личных пожитков наподобие постели и кухонной утвари. Если взять все вместе, по вступлении в орден тамплиер-новобранец получал такую уйму добра, что оно никак не вписывалось в средневековое представление о бедности. (Один лишь боевой конь-тяжеловес стоил примерно столько же, сколько вольнонаемный работник получил бы за четыре сотни дней труда.)

Вдобавок ко всему, новоявленный тамплиер проникался чувством собственного достоинства. Быть может, он стыдился прежнего поношенного, латанного-перелатанного платья, завидуя роскошным одеяниям равных ему по званию, но одежды, полученные им от ордена тамплиеров, годились на все случаи жизни – он мог с честью явиться в них пред ликом любого короля или императора. При этом он еще и обзаводился друзьями в боевом товариществе, с гордостью осознающими общую принадлежность к воинству, находящемуся под командованием самого Отца Небесного. Тамплиеры являют один из первых примеров esprit de corps (что в переводе с французского означает «честь мундира» – заметим, это выражение представляет полную противоположность «покорности»). Вполне вероятно, что христианские государи сожалели о вербовке надежных, верных рыцарей из числа своих вассалов, зато они с радостью встречали в своих владениях обращение – и прежде всего отъезд в дальние края – нечестивцев, насильников, убийц и еретиков. Эти новообращенные наверняка повлияли на деятельность и политику ордена, привнеся в него злобу, заносчивость, агрессивность и обидчивость.

Устав, замышленный Бернаром для нового ордена, был построен по образцу устава ордена Святого Бенедикта Нурсийского. Опираясь на обеты бедности, целомудрия и покорности, он также накладывал строгие требования на питание, продолжительность ежедневных молитв и время, проводимое в уединении для молитв и благочестивых размышлений в атмосфере намеренного удаления от мира непосвященных. Некоторые из этих правил попросту не годились для людей, призванных сражаться, а не сидеть в кельях, и пребывать в гуще мирской деятельности. В соответствии с этим мясо к столу тамплиера допускалось в больших количествах, посты же, напротив, не поощрялись, а возбранялись, поскольку могли подточить его силы. Ему надлежало ежедневно молиться, однако в обязанность вменялись и повседневные воинские дела, вроде присмотра за лошадьми и снаряжением, чтобы те были наготове, как только прозвучит зов на битву. Были предусмотрены и случаи, разрешавшие от некоторых обязанностей, – так, запрещалось призывать в часовню для молитвы стоящего на часах тамплиера.

Устав требовал полного и безоговорочного подчинения рыцаря-тамплиера своим начальникам. У командиров в бою попросту не было времени растолковывать всякий приказ, так что тамплиеров учили подчиняться сразу же и без расспросов; ныне этот бесценный вклад в военное искусство стал общей нормой. Дисциплина была обязательна для всех и вся, невзирая на ранги и звания. Так, великого маршала Ирландии, не подчинившегося магистру Англии, заточили в тесную келью для кающихся в стенах Храмовой Церкви в Лондоне, где и уморили голодом до смерти.

Разумеется, половая жизнь занимала средневековую церковь чуть ли не прежде всего. Для церкви любые ее проявления – от похотливых взоров до радостного вступления в близость – были происками дьявола. Святой Фома Аквинский писал, что греховны любые половые связи. Близость в браке менее греховна, нежели вне его, но все равно греховна. А Святой Августин вообще проявил к ней ярую непримиримость, призывая к прекращению всяких половых связей, даже в браке. Когда же ему указали, что без близости не будет и детей, так что человечество вымрет за одно поколение, он ответствовал, что подобный исход будет к величайшей всеобщей выгоде: когда люди сойдут с лица земли, сложатся самые подходящие условия для пришествия Царствия Божия. Вполне понятно, что тамплиеров, сражающихся за Крест Господень, надлежало совершенно избавить от происков дьявола, так что половая жизнь в любых аспектах строго-настрого возбранялась им.

Искушений следовало избегать везде и во всем. Тамплиер не мог обнять или поцеловать собственную мать или сестру. Ему не дозволялось оставаться наедине с женщиной любого возраста. Ему не полагалось находиться в доме во время родов. Не было упущено из внимания и мужеложство – вероятно, благодаря человеку, какового Бернар ненавидел и проклял как ип succube et ип sodomite, «суккуба и содомита», известного некоторым священнослужителям своего круга под издевательским прозвищем «Флора». Бесстыдные гомосексуальные похождения не помешали его восхождению до сана епископа Орлеанского, хотя как раз его присутствие на соборе в Труа, возможно, и заставило Бернара особо оговорить запрет на мужеложство в ордене тамплиеров. Вдобавок к постоянному ношению белого шерстяного пояса, призванного напоминать об обете целомудрия, тамплиер должен был всегда носить кожаные подштанники, даже укладываясь в постель – а может, особенно укладываясь в постель. В общей спальне свет должен был гореть всю ночь напролет, дабы воспрепятствовать ночным посещениям. Тамплиер не смел допустить, чтобы его обнаженное тело видел хоть кто-нибудь, даже другой тамплиер. Это правило не мешало мытью, ибо тамплиер никогда не мылся целиком. (Хоть это вышло и непреднамеренно, но правило, запрещавшее снимать подштанники и мыться годами, в удушающе жарком климате помогало тамплиерам блюсти обет целомудрия, поскольку заскорузлая потная кожа, источавшая зловоние, сводила сексуальную привлекательность рыцаря к минимуму.)

Одно из правил Бернарова Устава тамплиеров неожиданно обернулось выгодой: рыцарям позволено было коротко стричься, но при том отпуская бороду, – в противоположность европейской светской моде на длинные волосы и чисто выбритые лица. Надо сказать, в те времена усы и борода считались на Ближнем Востоке символом отваги и мужества – впрочем, отчасти это мнение живо и по сей день. Даже те, кто не отращивает окладистые бороды на манер шейхов Саудовской Аравии или шиитских имамов Ирана, по-прежнему хранят верность густым усам Ирака, Сирии и Турции. А уж во времена крестовых походов христиане с гладкими лицами казались противникам женственными и нелепыми.

Один летописец отметил, что когда мусульманский эмир призвал детей в свой шатер, дабы представить навестившим его христианским дворянам, его маленькая дочь в ужасе прильнула к отцу, залившись слезами: ей еще ни разу в жизни не доводилось видеть мужчин с безволосыми лицами. Она считала их уродливыми и жуткими, а отец, разделявший ее мнение, не выказывал этого только из любезности.

Пожалуй, ярче всего иллюстрирует роль бороды для восточного человека история, в которой Балдуин I, тогда еще граф Эдесский, ловко воспользовался этой традицией ради собственной выгоды.

Вскоре после вступления на Эдесский престол Балдуин женился на дочери богатого армянского князя Гавриила. Однажды, оказавшись в стесненном положении, Балдуин обратился к тестю с просьбой ссудить его деньгами, но получил категорический отказ. И тут у Балдуина, отпустившего бороду из уважения к обычаям своих подданных-армян, созрел любопытный план. Он заявил тестю, что задолжав своим солдатам и слугам тридцать тысяч золотых византинов, принес им священную клятву без промедления уплатить им или опозорить себя сбриванием своей роскошной бороды. Князь забыл обо всем на свете, ужаснувшись унижениям и бесчестью, которые обрушатся на него, если в семье появится зять с бритым лицом, и согласился дать Балдуину займ, но только при условии, что тот принесет святую присягу больше никогда, ни при каких условиях не давать ручательств, которые могут стоить ему бороды. Видимо, в этом и заключается одна из причин мнения мусульман Святой Земли, что тамплиеры – люди совсем иной породы, нежели прочие христианские крестоносцы, мужественнейшие и посему наиболее достойные уважения.

Как и следовало ожидать, в предстоящие 180 лет Устав не раз переписывался и дополнялся, иногда из него даже кое-что вычеркивали, но иерархия ордена оставалась в неприкосновенности. В отсутствие Великого Магистра магистр любого края властвовал над тамплиерами страны безраздельно, но тотальная власть находилась в руках Великого Магистра. Хоть он порой и спрашивал совета у соратников, решения принимал исключительно единолично. Он мог по собственному произволу делегировать свои полномочия кому вздумается или изъять их. Он в любой момент мог приостановить действие Устава или изменить его, если полагал, что обстоятельства требуют перемен.

В рамках ордена Устав действовал прекрасно, но самочинно занять в миру определенное положение тамплиеры не могли. Чтобы такое положение обрело силу закона, оно должно было исходить от высоких властей. И когда это произошло, весь крещеный мир обратил внимание, что сей военный орден получает редчайшие привилегии.

Не прошло и десяти лет, как Папа Иннокентий II издал буллу «Отпе datum орйтит», даровавшую ордену тамплиеров «Всякий великий дар», освобождая тамплиеров от подчинения каким-либо властям земным – будь то светским или духовным – конечно, за исключением самого Папы. Пожалуй, высочайшей независимости для христианской организации невозможно и вообразить, ведь никому на свете не дано подняться выше самого земного наместника Христа. Отныне тамплиеры могли взимать десятину, но не должны были платить ее. Никто не смел требовать от тамплиера присяги. Никто не смел требовать никаких изменений в их уставе. Ни один государь не имел права применять к тамплиерам свои гражданские законы.

Ни один епископ, архиепископ или кардинал не смел отдавать им приказы или вмешиваться в их действия.

Они даже могли избавиться от любого священника, пришедшегося им не по вкусу. В частности, булла гласит: «…вам надлежит иметь собственных церковнослужителей и капелланов, в своем доме и в своем ведомстве, невзирая на епископа епархии, согласно полномочиям, вверенным вам непосредственно Святой Римской церковью. Оным капелланам надлежит в течение года проходить испытание, и буде они причинят ордену неудовольствие или просто окажутся бесполезными таковому, вы можете по произволу отослать их прочь и назначить лучших. Сим же капелланам не должно вмешиваться в дела управления орденом».

Пагубность первородного греха послужила благовидным предлогом для предоставления тамплиерам права владеть собственными церквями и кладбищами, ибо даже по смерти не должен тамплиер мешаться с людьми, «угодничавшим» женщинам: «…Далее мы даем вам право основывать святилища в пределах любых имений тамплиеров, дабы вы могли там посещать святые службы, равно как и предавать погребению. Ибо негоже и опасно для душ братьев упомянутого Братства Храма соприкасаться локтями с грешниками и женскими угодниками».

Остальных церковников, не считая редких исключений, раздосадовало, что орден тамплиеров избавлен от уплаты десятин и пошлин, под тем видом, что все их средства идут на борьбу за дело Христово. В самом деле, постройка и содержание крепостей, обеспечение их людьми и припасами требовали огромной уймы денег, и тамплиеры демонстрировали чудеса изобретательности в изыскании новых источников средств.

Они начали принимать «кандидатов», какое-то время живших и сражавшихся вместе с ними за пожертвования ордену. Они покупали и строили собственные корабли вкупе с боевыми галерами для их защиты, и со временем этот морской флот начал доставлять им из Европы их же собственные припасы, а также перевозить за плату паломников в Иерусалим. В полученных в Святой Земле земельных угодьях они выращивали урожаи, предназначавшиеся на экспорт, так что их корабли возвращались в Европу отнюдь не порожняком. В числе продуктов их полей был сахарный тростник, из сока которого на заводике в Акре вырабатывали сахар. В те времена европейский рынок мог удовлетворить естественную тягу людей к сладкому практически только диким медом, и потому сахар мгновенно скупали вплоть до последнего фунта. (Порой с грузом доставляли продукт местной выделки – сахар, сплавленный в кристаллические комки, которые сосали наподобие леденцов. По-арабски такой продукт называется «аль-кандик»; в английском языке это слово сохранилось по сей день, переиначенное в «candy».) Немалый интерес для европейского света, привыкшего только к одежде из кожи и шерсти, представляли и хлопковые ткани, поставлявшиеся с Ближнего Востока. Порой они доставляли тонкие хлопковые ткани из Курдистана, сотканные умельцами из Мосула, который тогда называли Мосулином, за что такие ткани и прозвали в Европе «муслином».

Привозили и очень разреженные хлопковые ткани, которые вырабатывали люди близ одного из южных замков тамплиеров. Эта диковинная ткань, привезенная из Газы, стала называться «газом».

А когда скопился избыток средств, орден тамплиеров наладил финансовые услуги, всегда проводя их как «дары» или принимая прочие меры к выгоде тамплиеров. Первой из услуг такого рода стал прием ценностей на хранение. Поскольку все крупные гарнизоны тамплиеров бдительно охраняли свои собственные сокровища, им не составляло особого труда делать то же и для остальных. И хотя несколько сообщений о кражах все-таки поступило, сокровищницы тамплиеров оставались самыми надежными хранилищами из доступных. Эта услуга переросла в предоставление средств под залог драгоценностей, вплоть до взятых из королевской казны Франции и Англии. Самым надежным способом переправки денег стали расписки тамплиеров. Деньги, переправлявшиеся по суше, могли угодить в кошели разбойников, а по морю – в руки пиратов или на дно морское по воле средиземноморских штормов. А вот если доверить их тамплиерам, чьи обители, расположенные повсюду, стали первым образчиком «филиалов банка», нужда везти деньги куда-либо вообще отпадает. Вклад можно сдать казначею в Париже, а после представить расписку казначею в Иерусалиме, чтобы забрать деньги. Безопасность с лихвой окупала обязательный «дар», получаемый тамплиерами за эту услугу.

Регулярные доходы поступали и от такой важной сразу по прибытии в другую страну услуги, как обмен денег в Святой Земле. Во время Первого Крестового похода христиане говорили на девятнадцати разных языках, но монетных систем было куда больше, чем языков – и тамплиеры решали эту проблему для новоприбывших паломников.

С займами было потруднее: из-за церковных законов против ростовщичества брать проценты заимодавцу было трудно, а то и противозаконно. Тамплиеры же принимали в дар землю, товары и даже привилегии в качестве процентов, но никогда не называли их таковыми. Похоже, они изобрели – или, во всяком случае, популяризовали идею изъятия процентов загодя. Давая кому-либо четыре тысячи золотых, с него. брали расписку с обещанием вернуть пять тысяч, никоим образом не поминая проценты. Пользовалась популярностью и такая сделка, как беспроцентная ипотека, но доходы от имения получали тамплиеры – до тех пор, пока заклад не будет выплачен. Что-то наподобие приобретения имения с уговором продать его потом обратно за ту же цену. Только представьте, какой экономический хаос воцарился бы сегодня, если бы ссуду на постройку административного здания, жилого дома или универмага давали только при условии, что заимодавец будет удерживать 100% арендной платы и доходов от сооружений до тех пор, пока ссуда не будет полностью выплачена за счет каких-либо других средств. Так, благодаря находчивости, избытку капиталов и целой армии, стоявшей за спиной исполнителей, изымавших деньги или имущество по невыкупленным закладным, тамплиеры на время выдвинулись на роль самого выдающегося банка в Европе, – а ведь рядом с их основными военными задачами это была лишь побочная деятельность, приносящая доход.

Любопытно также, что финансовые успехи тамплиеров помогают опровергнуть убеждение некоторых историков, будто тамплиеры были простыми безграмотными вояками из низшего дворянства, а на деле – просто бандой грязных убийц. Их банковская деятельность требовала детального учета, аккуратной переписки и подготовки документов, не говоря уже о репутации надежных и заслуживающих доверия партнеров. Многие государи, в том числе и ряд пап, передавали тамплиерам полномочия по сбору, хранению и распределению налогов. Тамплиеров часто приглашали на роль эмиссаров, послов и распорядителей. Некоторые из них распоряжались даже хозяйством и финансами самого Папы, как засвидетельствовано тамплиером по имени Бернар и еще одним, по имени Франко, каковых Папа Александр III позаимствовал у ордена на роль личных казначеев.

Более непосредственное приложение эта смекалка находила в делах военных. Ведение войны в тысячах километров от дома требовало искусства тылового снабжения, почти неведомого в Европе. Тамплиеры тщательно просчитывали потребности в еде и боеприпасах во время похода, в том числе и жизненно важного подвоза воды, когда это необходимо, в то время как заезжие крестоносцы часто упускали из внимания или недооценивали подобные потребности. Рыцари Храма занялись производством оружия, приставив к делу и наемных, и подневольных ремесленников, чтобы восполнить нехватку крайне нужных вещей, доставка которых из Европы занимала массу времени. К примеру, в гарнизоне Сафедского замка ордена число лучников обычно составляло три сотни человек. Если каждый выпускал всего по десять стрел в день в течение тридцатидневной осады, тамплиерам замка требовалось иметь под рукой девяносто тысяч стрел. Лучшие кольчуги делали из расплющенных колец (чтобы в центре кольца оставалось самое маленькое отверстие, какое только возможно), и каждое кольцо нужно было сцепить с другими. На кольчугу длиной до икр требовались тысячи колец и долгие месяцы работы, а еще больше времени уходило на изготовление поножей, бахил и рукавиц. Чтобы снабдить сотню новобранцев доспехами, требовалась целая армия оружейников. Для производства кольчуг, оружия и шпор, а также удил и подков для лошадей, тамплиеры держали целый ряд кузниц в Святой Земле и Европе, в том числе две на Флит-стрит близ Лондонского храма.

Всякий светский рыцарь проходил какое-то индивидуальное обучение, но только тамплиеры учились сражаться вместе. У них имелись учебные плацы, на которых они отрабатывали поддержание боевой линии во время атаки и разворот по команде. Сейчас эти маневры кажутся не стоящими упоминания, но в свое время они были просто-таки революционными. Феодальные армии представляли собой неорганизованные толпы, не представлявшие, что в бою надо взаимодействовать с остальными соратниками. (Впрочем, у арабов дисциплина была поставлена куда лучше, и некоторые английские крестоносцы, по-видимому, решив, что мусульманские пешие солдаты научились двигаться слаженно благодаря тому, что часто плясали вместе под музыку цимбал и барабанов, привезли их танцы на родину в попытке обучить собственных воинов-крестьян согласовывать свои действия с соратниками. Воспоминание об этой попытке преобразовать толпы в военные подразделения живо и поныне в британских празднествах, где группы людей шеренгами отплясывают «моррис», навесив на ноги бубенцы и взяв палки вместо оружия. Некоторые из зрителей называют эти танцы «муриш» – маврскими – от которых они и произошли.)

На поле боя тамплиеры собирались вокруг боевого штандарта, прозванного «босеаном»: в старофранцузском это выражение – «Beauseant» - представляло собой боевой клич, который тамплиеры адресовали друг другу, означавший что-то вроде «Будь доблестен!». Знамя представляло собой сплошной черный квадрат на белом поле, где черный цвет символизировал оставленную позади греховную мирскую жизнь, а белый – чистоту жизни, отданной борьбе за дело Христово. Штандарт представлял собой не флаг, свисающий с древка, а вертикальное полотнище, растянутое между двумя рейками, проходившими поверху и понизу, так что оно всегда оставалось натянутым и было прекрасно видно при полном безветрии. Служил он прежде всего для указания места сбора. Во время атаки на тяжелых боевых конях рыцари, врезавшись в ряды противника, зачастую рассеивались, и обуздать массивных боевых коней, заставив после упоительного галопа перейти на шаг, было непросто. В таком случае надо было лишь отыскать взглядом босеан и подъехать к нему, чтобы перегруппироваться.

Другим уроком, усвоенным на поле боя, было преимущество легкой кавалерии. Мусульманская легкая конница двигалась куда быстрее, чем тяжеловесные кони христианских рыцарей, и потому лучше подходила для передовой разведки, фуражировки, перехвата врагов, отбившихся от войска, и для прикрытия передвижений армии в поле. В преследовании и маневре легкая кавалерия превосходила тяжелую по всем статьям.

Тамплиеры решили проблему просто, обзаведясь и легкой, и тяжелой кавалерией. В легкую конницу они вербовали мужчин, родившихся от отцов-европейцев и местных женщин, прозванных «пуленами». Подразделения легкой кавалерии называли туркополами (видимо, производное от «турко-пулены»). Если рыцари использовали свои мечи в основном для того, чтобы рубить противника, практически так же, как они применяли свои секиры с лезвиями в два локтя, то мусульмане использовали два вида сабель с изогнутыми клинками. Один тип имел острие на выпуклой части клинка – для рубки, а у второго острие находилось внутри дуги – чтобы полосовать им тело врага на скаку, оставляя длинные, глубокие резаные раны. При этом и те, и другие сабли были остроконечными, чтобы можно было наносить колющие удары с ходу. Если европейский рыцарь вонзал прямой клинок своего меча в противника, встречное движение падающего трупа и скачущей лошади, как правило, выворачивало меч из руки всадника, зато изогнутый мусульманский клинок в такой ситуации стремился вырваться из тела врага по дуге. Христиане не упустили из виду преимущества легкой кавалерии и изогнутых сабель, так что со временем легкая кавалерия стала неотъемлемой частью всех европейских армий, а изогнутые клинки стали отличительной чертой грядущих кавалерийских сабель.

Устав тамплиеров гласил, что вся одежда, оружие и сбруя должны быть лишены каких бы то ни было украшений; важно только качество, а не облик. Подобная политика была призвана заставить тамплиера сосредоточиться исключительно на деле.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

В отличие от одиночек, выходивших из боя, чтобы алчно сграбастать соблазнительную добычу наподобие инкрустированной драгоценностями сабли или кинжала, тамплиер не смел брать себе никаких трофеев. Вся добыча предназначалась для казны ордена, так что добиться исполнения правила, запрещавшего мародерство до разрешения полевого командира, было не так уж трудно. Кроме того, светский рыцарь складывал оружие, как только был ранен или противник сильно превосходил его, предпочитая сдаться в плен, потому что мог заплатить выкуп и тем спасти свою жизнь. Устав же тамплиеров строго-настрого запрещал пускать средства ордена на выкуп попавших в плен, и плененных тамплиеров обычно убивали. Так что запрет на выкуп означал, что тамплиер бился до последнего, даже если был ранен. Не мог он и отступить, не получив на то приказа, а такой приказ давали лишь тогда, когда на каждого рыцаря приходилось не менее трех врагов. Однако бился он не ради славы, девиз тамплиеров – видимо, предложенный Бернаром Клервоским – давал понять это весьма однозначно: «Non nobis Domine, поп nobis, sect nomine tuo, dagloriam» («Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему слава»).

Еще одним вкладом тамплиеров в развитие военного искусства была передача командования и разделение полномочий. Великий Магистр был главнокомандующим, сенешаль – его главным управляющим, казначей распоряжался финансами. Маршал был полевым командиром, хотя Великий Магистр мог командовать лично, если вдруг оказывался на поле боя (многие Великие Магистры скончались от ран, полученных в бою). Оружием, снаряжением и одеждой распоряжался драприер – что-то вроде нынешнего интенданта, а легкой кавалерией командовал туркополер.

Что же до ордена в целом, то его члены делились на три класса. К первому принадлежали рыцари, выходцы из рыцарского класса. Вступление в орден не делало человека рыцарем, скорее превращало рыцаря в монаха. Они ходили в белых одеждах. Ко второму классу – оруженосцев и сержантов – принадлежали свободнорожденные представители среднего сословия. Каждому из них полагалось по две лошади, а их кольчуги были не так длинны и не так полны, как у рыцарей. Они могли исполнять роли щитоносцев, караульных, прислужников и прочих. Им причиталось обращение «брат» и черное или коричневое платье. В последний класс – самый малочисленный – входили священники ордена, исполнявшие обязанности капелланов, но, находя применение их грамотности, им часто поручали и другие дела, как-то: написание писем и ведение учета. Они ходили в зеленом, а также постоянно носили перчатки, дабы держать свои руки в чистоте до момента, «когда они коснутся Господа» во время таинства святого причастия. (Тогда тамплиерам еще не полагались плащи с расширяющимся на концах красным крестом, ставшим их легко узнаваемым символом; это случилось всего несколько лет спустя, когда Бернар Клервоский объявил Второй крестовый поход.)

И наконец, хотя орден тамплиеров упивался секретностью своих тайных встреч, тайных посвящений и тайной переписки, входившим в него рыцарям было отказано в каких-либо личных секретах, не разрешалось даже иметь какую-либо частную жизнь.

Рыцарь не мог делать долги, чтобы не связывать себя никакими обязательствами с посторонними, ему запрещалось выступать крестным отцом, даже для ребенка из собственной семьи – опять-таки, во избежание каких-либо будущих обязательств. Устав ему открывали лишь мало-помалу, ровно настолько, насколько ему «надо знать», а вот обсуждать с кем-либо, пусть даже собратом-тамплиером, хоть малую часть Устава, открытую ему, не разрешалось ни под каким условием. Угроза строжайших наказаний возбраняла ему обсуждение дел ордена с посторонними, особенно ход собраний или посвящения. Ему не следовало задумываться о ведении дел ордена, если только его не возводили в должность, требующую этого. Его единственной заботой, единственной целью в новой жизни была война с неверными.

Часто поднимается вопрос о том, как в римско-католической церкви, запрещавшей всем духовным лицам и монахам проливать кровь, могла возникнуть идея монашеского ордена, получившего патент на убийство. Пожалуй, лучше всего будет ответить, что церкви эта идея не принадлежала – она родилась у группы рыцарей. Теологам редко приходят в голову новые идеи, зато они применяют свои таланты вовсю, когда надо оправдать уже свершившиеся деяния или уже сделанные решения. Бернар де Клерво к собственному удовлетворению истолковал это противоречие тем, что убийство нехристя есть не «homicidium», сиречь человекоубийство, a «malecidium», сиречь истребление зла. На самом же деле, чтобы понять истину в полном объеме, надо иметь в виду и тот факт, что для первых тамплиеров, созвавших братство убийц во имя Христа, эта идея была таким же порождением их культуры, как и их католицизма.

К 1118 году Северная Европа только-только пришла к христианству, и до окончательного обращения язычников в истинную веру было еще далеко. Хоть правитель и соглашался принять крещение, вслед за тем повелев сотням тысяч подданных последовать своему примеру, не следует думать, будто эти люди тут же проникались пониманием религии, в которую их загнали силком. Требовалось не одно поколение нечастых визитов необразованных священников, чтобы донести до них смысл религии. Во всей христианской Европе тогда не было ни единого университета, так что религиозное образование получали не в семинарии, а через своеобразное ученичество. Налаживая контакт с населением, священник проводил службы на непонятном для них языке, и зачастую народ отождествлял своих старых богов с новым. Нас отделяет от того времени свыше восьми веков, но все же мы свято блюдем традицию ставить на Рождество елку тевтонских язычников и вслед за друидами украшать дом листьями падуба и омелы, как блюдем на Пасху и языческие символы плодородия – кролика и ярко раскрашенные яйца. Остается лишь гадать, насколько же ярче и сложнее эти воспоминания были в двенадцатом столетии, но любопытно отметить, что когда Рихард Вагнер во второй половине девятнадцатого века писал свой оперный цикл «Кольцо Нибелунгов» и прочие произведения, никого из его соотечественников не озадачили повествования о норвежских валькириях или Gotterdammerung - Сумерках Богов, как не озадачили они никого и столетием позже, когда Адольф Гитлер ссылался на древние тевтонские божества.

Следует помнить, что викинги принесли свою религию в Британию и устроили столь всестороннюю оккупацию Западной Франции, что их в конце концов признали официально, и норвежцы стали норманнами. В своих древних верованиях они чтили и даже прославляли орден воителей, желавших сложить головы во славу их бога. Эта концепция составляла основу старой религии и еще долго сохранялась после того, как христианство предъявило свои права на их души. Чтобы лучше понять тамплиеров, стоило бы – а скорее, просто обязательно необходимо – вкратце познакомиться со старой религией, имевшей последователей по всей Северной Европе.

Главным в норвежском пантеоне богов был Один, или Водан. Его сын – бог войны Громовержец Тор – владел исполинским молотом, символически изображавшимся в виде Т-образного креста, весьма напоминающего христианский тау-крест. Другой сын Одина – Тиу – был богом сражений. Жил Один в грандиозном дворце по прозванию Вальхалла, со своего трона озирая весь раскинувшийся под ним мир. Одной из главных забот Одина была подготовка к Рагнароку – Сумеркам богов, когда злые духи, демоны и великаны небесные и земные ринутся штурмом на Вальхаллу, дабы уничтожить богов. В приготовлении к тому дню он собирал вкруг себя всех героических воинов земли. Как только где-нибудь разыгрывалась битва, Один посылал туда своих вестниц – воинственных девственниц, называемых валькириями, что означает «выбирающие мертвых». Они выезжали на поле сечи в полном боевом облачении, с копьями в руках, чтобы отобрать отважнейших, доблестнейших из воинов, которым надлежит сложить головы, дабы души их могли составить компанию Одину в Вальхалле. Когда храбрый воин погибал, его земные друзья говорили не «Он теперь на небесах», а «Отныне он будет сражаться на стороне богов».

В Вальхалле, на высочайшем уровне потусторонней жизни, герой ежедневно покидал дворец, дабы сражаться. В бою его могли изувечить или сразить наповал, но с приходом вечера он снова становился целым и невредимым, чтобы вовремя поспеть на грандиозный пир во дворце Одина, где пересказывались бравые деяния, а отважнейших бойцов дня вызывали поименно, дабы воздать им хвалу. Вволю наевшись вепрятины и упившись медом, воин отходил ко сну, чтобы поутру восстать и во всеоружии снова ринуться в сечу. Таковы были североевропейские представления о райских наслаждениях и вознаграждении – право во веки веков что ни день вступать в рукопашную. Такова бьиа вера, ставившая боевое искусство превыше всех других, и воинственный народ не мог в одночасье распроститься с этой верой во имя христианского всепрощения. Когда же они постигали свою новую религию, мстительный Бог Ветхого Завета был некоторым куда ближе, нежели любящий Бог Нового, и они упорно цеплялись за многие из старых верований. Церковь боролась, проповедовала, изрыгала громы и молнии, но не могла окончательно вытравить сберегаемое в глубине души чувство, что Бог любит добрых воинов, и что ратное искусство – самое доблестное и достойное занятие для мужчины. Эта вера питала концепцию феодализма, а народная память о прежней вере служила залогом того, что война привлечет в боевой отряд собратьев по оружию, сражавшихся и умиравших во славу Бога, особенно в то время, когда церковь все еще старалась изгладить из людской памяти остатки поклонения богам войны, впрочем, без особого успеха. Люди цепко держатся за старые обычаи – отчасти даже по сей день.

Сама идея священного крестового похода предоставила возможность примирить впитанную с молоком матери любовь к войне с христианской верой. Раз уж обуздать воинственный дух не удается, то можно хотя бы направить его на цель, угодную Богу и его церкви. Эта идея – одно из доказательств гениальности Урбана II.

Одно древнее церковное предание повествует о профессиональном акробате, вступившем в монашеское братство, где его ловкость и немалое искусство оказались совершенно излишними. Однако же гимнастика была единственным его истинным дарованием, и вот однажды, оставшись в часовне в полном одиночестве, он надумал продемонстрировать свой единственный талант пред ликом Божьим. Он скакал, кувыркался, выделывал кульбиты и сальто перед алтарем, пока не рухнул на пол в совершенном изнеможении, задыхаясь и обливаясь потом. Аббат, наблюдавший за его выходками из полутемного дверного проема, шагнул было в часовню, дабы укорить и наказать сбившегося с пути монаха за недостойное поведение, но замер, потрясенный случившимся дальше: статуя Пречистой Девы обок алтаря пошевелилась! Сойдя с пьедестала, Святая Богородица подошла к простертом}' монаху, опустилась рядом с ним на колени и краем своей одежды отерла пот с его чела, одобрительно ему улыбаясь. Господь возлюбил человека, отдавшего Ему все лучшее в себе, что бы то ни было.

Именно так и поступали рыцари-храмовники. Пускай не Иисус Христос наделил их любовью к сражениям и тягой отточить свое смертоносное искусство на бранном поле, но через идею посвятить жизнь войне за Крест Господень противоречивые устремления рассудка и сердца слились воедино, возложив их жизни на алтарь служения высокой цели. Становясь рыцарями Храма, воинством Христовым, они направляли свою веру и свои инстинкты в единое русло. Посвятив служению Богу свой главный талант, отдавшись ему с безраздельным упоением, они получали полнейшее удовлетворение, решавшее серьезнейшую проблему того времени – проблему перехода от мирского начала к духовному. Психология была им неведома; они знали лишь, что счастливы.

Должно быть, новообращенных тамплиеров, многие из которых были выходцами из деревенской глуши, влекла еще и экзотика новых краев и диковинных обычаев. Весьма вероятно, что за время многомесячного плавания, как и в грядущие века, юноши часами слушали байки старших, закаленных рубак, повествовавших им о делах бранных и о той стране, что лежит за морем – Outremer, как называли ее французские крестоносцы. Они чутко внимали рассказам о смуглолицых людях, с которыми вскоре должны были схлестнуться в битве, называвших своего бога Аллахом и сверявших каждый день своей жизни с заветами пророка по имени Магомет.

Нам тоже следует перехватить хоть частицу этих сведений, чтобы полнее насладиться приключениями, которые ждут нас впереди.


4. Аллах-Акбар.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

ророк Магомет – как его еще называют, Мухаммад или Мохаммед – вовсе не строил Каабу в Мекке, да и представление об Аллахе как о творце всего сущего породил не он. И то, и другое существовало за многие века до его прихода на свет. Пророк же лишь истолковал природу Бога и Закона Божьего (Шариа). Он очистил идею Бога, сняв с нее наслоения икон, образов и символов сотен анимистских божеств, которым поклонялись и за которых сражались народы Аравийского полуострова.

«Кааба» в переводе с арабского – «куб»; весьма удачное определение для храма пятнадцатиметровой высоты, вознесшегося в центре торгового города Мекка на западе Саудовской Аравии, где родился Магомет. О происхождении храма позабыли задолго до прихода Пророка, однако предание гласит, что возвел Каабу Авраам. В те времена когда Магомет явился на свет – через 570 лет после рождения Христа – храм представлял собой кумирню, забитую идолами и мощами, посвященными, по свидетельству одного из историков, 367 различным божкам, подчинявшимся единому высшему существу – Богу, или, по-арабски, Аллаху. Политеизм приносил Мекке изрядную прибыль, ведь у огромного множества богомольцев имелись разнообразнейшие причины для паломничества в сей город, дабы пасть ниц пред образами своих богов. Они несли в город свои капиталы, чтобы платить за проживание, вели скот и везли продукты, чтобы продать на местном базаре, а взамен уносили купленные здесь же соль, специи, одежду и оружие. Купцы Мекки не могли нарадоваться своим барышам, и вполне понятно, что клан негоциантов весьма косо поглядел бы на всякого, осмелившегося ниспровергнуть этих богов, тем самым поставив под удар столь надежный источник доходов, как паломники.

Несмотря на бедность, род Магомета принадлежал к племени курейш – одному из могущественнейших в этом крае. Магомету, по смерти родителей попавшему на воспитание к родственникам, довелось в отрочестве испытать такое, что впоследствии сказалось на его откровениях, суливших чудовищные адские муки грешникам, дурно обращавшимся с сиротами.

Выросший в окружении торговцев, Магомет еще юношей пошел на службу к богатой вдове по имени Хадиджа, чьи караваны ходили по всей Аравии и Сирии. Вскоре Хадиджа, премного довольная своим миловидным и юным работником, да вдобавок отличавшимся изысканной манерой речи, доверила ему более серьезные обязанности. Деловыми отношениями ее благосклонность не ограничилась, и они поженились, когда Магомету было лет двадцать пять – на пятнадцать лет меньше, нежели его состоятельной невесте.

Одна из двух дочерей, родившихся от этого брака, по имени Фатима, вышла замуж за юного родственника, некоего Али, впоследствии сыгравшего в новой религии ключевую роль. Многие годы водил караваны Магомет, посещая все новые и новые города, беседуя с разнообразнейшими людьми, и всегда готов был вступить в спор, всегда готов выслушать.

Встречаясь с иудеями и христианами-несторианцами, он пытливо расспрашивал их о верованиях, дивясь частым ссылкам на священные писания, буква которых руководила их верой. В городе Ятриб, находящемся примерно на 500 километров севернее Мекки, Магомет свел дружбу с несколькими еврейскими негоциантами. Позднее этот город, население которого наполовину состояло из иудеев, дал кров Пророку в годину величайших невзгод, когда под угрозой была сама его жизнь.

Противоречия и рознь местных религий все чаще заставляли Магомета задумываться. Религиозные вожди не хотели шевельнуть даже пальцем, дабы искоренить или хотя бы обуздать окружавшие их разложение и разврат. Политеисты, не знавшие согласия почти ни в чем, посеяли путаницу и неразбериху, отодвинув верховного всемогущего Бога – Аллаха – на второй план. Всерьез обеспокоенный этим Магомет все чаще удалялся в пустыню, дабы предаться размышленьям и созерцанию.

И вот однажды ночью 610 года он покинул свой дом в Мекке, дабы найти уединение в пещере горы, расположенной неподалеку от города. Пока он предавался созерцанию, его внезапно объяло лучезарное сияние, в коем ему явился архангел Джебраил (Гавриил), повелевая нести людям истинное слово Божье. Аллах избрал его на роль учителя. Магомет открылся только своей жене, безоглядно поверившей в правдивость его откровений и обеспечившей мужу полнейшую поддержку во всем. За первым явлением, вдохновленным свыше, последовали и другие, и вот однажды ночью ему было наказано поведать всему свету, что нет Бога, кроме Бога. Аллах не просто верховный Бог, Он единственный Бог. У Аллаха нет ни супруг, ни отпрысков, ни иных обличий.

Так родился Первый Столп исламской религии, символ веры, или шахада. Он звучит в призывах к молитве и из уст каждого правоверного во всяк день его жизни: «Ашхаду алля иляха илляллах уа ашхаду анна Мухаммадан расулюллах». «Свидетельствую, что нет божества, кроме Бога, и свидетельствую, что Магомет – посланник Бога». Как и следовало ожидать, первых последователей Магомет нашел среди бедноты и рабов. То, что Магомет предал политеизм анафеме, отнюдь не способствовало торговле, и купцы, потерпевшие от его проповедей убытки, испытывали жгучую досаду, но он сумел найти верующих среди родни и друзей. Абу Бакр, ставший тестем Магомета, и зять Пророка Али оказались в числе самых ярых его последователей, однако он нажил куда больше врагов, нежели обратил людей в свою веру.

Магомет оставался в Мекке, несмотря на усиливающуюся враждебность, потому что там находилось весьма солидное предприятие его жены, но после ее смерти перебрался в соседний городок, дабы нести дальше Божье слово, однако здесь его проповеди наталкивались на колкости и яростное неприятие. Когда же толпа городского отребья побила его камнями, он вернулся в Мекку, где его хоть и чурались, но не подвергали оскорблениям действием. Именно в этот период, когда Магомет чувствовал себя изгоем и впал в отчаяние, ему дано было новое религиозное откровение. Одни считают его подлинным, другие утверждают, что все разыгралось во сне, но все мусульмане осознают, насколько важную роль оно играет в их вере. Именно этот случай и представлял для тамплиеров самый непосредственный интерес.

Однажды ночью Пророка пробудил архангел Джебраил, чтобы отвести его к Каабе. Перед Храмом стояло великолепное белоснежное крылатое животное – наполовину мул, наполовину осел. Магомету повелели занять место в седле, и едва он уселся, животное по имени Бурак развернуло свои могучие крылья и воспарило ввысь, устремившись по усыпанным звездами ночным небесам на север. Когда же Бурак пошел вниз, Магомет узнал град Иерусалим. Животное опустилось на Храмовую Гору с западной стороны от храма, на пустыре, оставшемся от древнего Храма Соломонова. В храме Магомета ждали все пророки-предтечи: Муса (Моисей) – курчавый, высокий и худощавый, Иса (Иисус) – среднего роста, веснушчатый, с длинными прямыми волосами, но более всего поразила Магомета встреча с Ибрахимом (Авраамом). Позднее он признался: «Ни разу не видел я человека, более похожего на меня!»

Пророки предложили Магомету освежиться, выбрав между молоком и вином. Он выбрал молоко, и Джебраил поведал ему, что он сделал мудрый выбор для себя и своих последователей, ибо с этой ночи впредь вино находится для них под запретом. Далее его отвели из храма на огромную скалу посреди горы, на которую опиралась лестница. Магомету велели вскарабкаться по лестнице, и он послушался, поднявшись сквозь все сферы ада и рая к самому трону Аллаха. По пути ангел Малик – начальник стражи ада – приподнял крышку огненного колодца, дабы показать Магомету, какая кара ждет тех, кто обижал и обкрадывал сирот. По словам Пророка, облик грешников был омерзителен, губы их были подобны верблюжьим, а «в ладонях они держали пылающие угли, каковые они брали в рот, дабы те, пройдя их тела насквозь, были извергнуты сзади».

Поднявшись же далеко за небесный свод, Магомет узрел неописуемо прекрасных девушек с алыми устами и блистающими очами, угождавших всякому, кто своей добродетелью заслужил вечное блаженство в раю. Когда же он описал мистические ночные прозрения своим приверженцам, некоторые покинули Пророка в негодовании, решив, что разум его помрачился, остальные же приняли откровения, как убедительное доказательство богоизбранности Магомета. Прозрения Пророка обеспечили Иерусалиму третье место среди самых почитаемых правоверными священных мест. Ставшая объектом поклонения Храмовая Гора получила название, отражающее ее святость – Харам эс-Шариф, сиречь «благодатная святыня». В 691 году н.э. калиф Абд аль-Малик надумал увековечить храм небесный, названный в семнадцатой суре (главе) Корана мечетью, наиболее удаленной от Мекки: Хвала тому, кто перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую, вокруг которой Мы благословили…

Абд аль-Малик возвел величественную мечеть на месте храма Соломонова, где находился храм пророков во время ночного странствия Магомета, и нарек ее именем, упоминающимся в Коране – «мечеть отдаленнейшая», то есть «аль-Акса» по-арабски. Эту-то мечеть аль-Акса король Балдуин II отвел только что созданному ордену рыцарей-тамплиеров (то есть «храмовников»), откуда и пошло его название. Вдобавок калиф выстроил прекрасную сводчатую мечеть посреди горы в знак почтения к тому месту, где лестница опиралась на скалу. Некоторые верят, будто это та самая скала, на которой Авраам собирался принести в жертву собственного сына. Ее нарекли Куббат аль-Сахра – Дом Скалы. И хотя оба здания время от времени перестраивали и меняли декор, они по сей день остаются объектами поклонения мусульман на Храмовой горе в Иерусалиме.

Совершив свое мистическое ночное странствие, Магомет начал записывать заповеди, полученные от Бога. Собрание его писаний, поделенное на 114 глав, именуемых сурами, назвали ал-Коран, то есть «чтение». Эти писания надлежит не только читать, но и подчиняться им безоговорочно, что и означает арабский термин «ислам». Последователь же ислама – муслим (мусульманин) – «покорный». Завет Магомета, что Коран надлежит воспроизводить только по-арабски, предотвратил теологические диспуты, порождаемые ошибками и неточностями перевода, зато стал огромной препоной для людей, желающих следовать исламу. Его же предписание, чтобы Книгу читали все правоверные, стало мощным стимулом к распространению грамотности, в противоположность позиции католической церкви, запретившей читать Библию всем, кроме облеченных таким правом. Магомет говорил, что люди должны читать заповеди Бога, дабы достичь самостоятельного понимания. Римско-католическая же церковь твердила, что мирянину нечего и тщиться понять слово Божие, предоставив его толкование Церкви. Магомет сказал, что между верующим и Богом не может вставать никто – им не нужны никакие толмачи, даже сам Пророк. Римская же церковь повторяла, что доступ к Богу возможен только через посредство Верховного понтифика – Папы, владеющего ключами от царства Небесного. Разногласия между мусульманством и христианством столь фундаментальны, что большинство верующих упустили самый основополагающий момент из всех: что и те, и другие, черпая истоки веры в Ветхом Завете, поклоняются одному и тому же Богу.

По мере того как Магомет мало-помалу разносил слово Аллаха, он начал учить последователей морали, заповеданной Богом. Им надлежало воздерживаться от всякого воровства, лжи, мошенничества и блуда. Им надлежало прекратить убивать нежеланных дочерей в младенческом возрасте. Каждое откровение завоевывало новых сторонников – и новых врагов из числа купцов Мекки, поскольку кочевые паломники с радостью встретили наказ Магомета прекратить растрачивать деньги попусту на дары священникам, служащим ложным богам. Он вещал им, что совершая паломничество, чтобы воздать дань идолам и образам, они оскорбляют единственного Истинного Бога, и что они могут снискать благосклонность Аллаха и сберечь деньги, просто оставшись дома и предавшись молитве.

В то время как в Мекке число противников Магомета неуклонно возрастало, а сами они становились все агрессивнее и опаснее, его учение добилось успеха и привлекло сторонников в торговом городе Ятриб. Почтение к нему было столь велико, что посланцы Ятриба тайно встретились с Магометом, чтобы пригласить перебраться в их город и взять своих последователей с собой. В то время город раздирала вражда двух арабских клик, и его жители полагали, что милосердие Магомета, уважение к справедливости, а особенно его дар убеждения и красноречие могут с успехом сделать его посредником, чье вмешательство принесет долгожданное примирение.

Эта мысль пришлась Пророку по душе, потому что меккские курейши повели себя настолько вызывающе, что Магомет уже начал опасаться за собственную жизнь. Он повелел своим сторонникам перебираться в Ятриб, но не сразу, а за пару месяцев, группками по четыре-пять человек, чтобы не насторожить врагов. Переселение под защиту Ятриба началось, и в конце концов и сам Пророк вынужден был последовать за своими почитателями, узнав о готовящемся покушении – его убьют, как только он переступит порог дома. Его зять Али, укутавшись в зеленый плащ Магомета, улегся в его постель, а Пророк бежал из города вместе с верным Абу Бакром. Дожидавшиеся на улице убийцы, заглядывая в окна, думали, что видят спящего Магомета. Они ждали час за часом, держа обнаженные мечи наготове, а Магомет тем временем поспешал во весь дух, начав свое восьмидневное бегство в Ятриб. В истории ислама это бегство Магомета и его приспешников известно как хиджра – «переселение». Отсюда возник столп ислама под названием хадж – паломничество в Мекку, совершить которое каждому мусульманину надлежит хотя бы раз в жизни. По свершении этого благочестивого деяния он может добавить к своему имени почетный титул «хаджи».

Хиджра свершилась в год 622 от Рождества Христова. С той поры мусульмане исчисляют свой календарь от года великого переселения, так что следующий 623 год от Рождества Христова стал первым годом от Хиджры. Город Ятриб правоверные почитают как место, где Магомет нашел защиту. С того времени его именуют «Мединат альнаби», город Пророка, и постепенно сократив название до просто «Город», или «Медина». Большая Мечеть в Медине – второе из самых почитаемых мусульманами мест.

Разузнать обо всем об этом и запланировать ежегодное паломничество в Мекку – по завету Пророка совершаемое в двенадцатом месяце мусульманского календаря, зу-л-хиджжа – крестоносцев соблазнил отнюдь не интерес к теологии, а банальная алчность. Ими двигали те же побуждения, какие толкали бедуинов и прочих арабских разбойников нападать на христианских паломников в Иерусалиме, что в свою очередь привело к основанию рыцарского ордена тамплиеров. Паломники почти всегда несли с собой припасы, деньги на расходы и дары. Так, месяц мусульманского паломничества стал своего рода сезоном охоты на людей, когда христиане Галилеи, Трансиордании и Иудеи рыскали по дорогам, перевалам, бродам и оазисам, лежавшим на популярных путях в Мекку, пребывая в готовности наброситься на паломников, почти не опасаясь наткнуться на профессиональных воинов среди них.

В Ятрибе Пророка вовсе не ждал выдающийся успех в роли примирителя соперничающих кланов. Как раз напротив: он привнес новую рознь – между своими последователями и теми, кто к ним не принадлежал. Ему ничего не грозило, но не светил и успех, потому что его возвышенное стремление очистить священную Каабу от скверны привело лишь к его собственному бегству во спасение собственной жизни. Жители Мекки по-прежнему были настроены против него и его неофитов. В отчаянии Магомет решил выказать себя с доселе неведомой стороны, нанеся ответный удар по кошелькам предводителей Мекки – самому больному месту всех негоциантов света.

В 624 году от Рождества Христова Магомет, собрав отряд приблизительно из трехсот агрессивных последователей, возглавил конную атаку на большой караван племени курейш, который охраняли почти тысяча человек. Эта первая решительная военная победа стоила ему лишь четырнадцати человек, так что он без труда завербовал среди сторонников новых участников ряда прибыльных набегов. В ответ на что правители Мекки, решив раз и навсегда положить грабежам конец, собрали десятитысячное войско, чтобы захватить Медину и положить конец Пророку Магомету и его бесчинствующей религии.

Нам уже никогда не узнать, самому ли Пророку пришла в голову эта идея или он пустил в ход уловку, услышанную во время странствий, но пока отцы Мекки набирали свое войско, Магомет велел своим приспешникам вырыть вокруг Медины ряд глубоких рвов, что было совершенно в диковинку для тогдашнего арабского военного искусства.

Приблизившись ко рвам, воины Мекки обнаружили, что с такого большого расстояния их короткие луки не могут причинить никакого серьезного ущерба, но боялись спускаться в опасные рвы с крутыми склонами – будь то на верблюдах или пешком. В неистовстве они изрывали проклятия и угрозы, но не переходили в нападение. Но едва они развернулись, чтобы начать долгий поход домой, покинув Медину целой и невредимой, весть о том начала распространяться со скоростью молнии по всей Аравии. И все больше и больше новообращенных вливались в ряды последователей человека, которому, казалось, покровительствует сам Аллах.

Спустя пару лет нерегулярных стычек Мекка и Медина заключили перемирие, после чего Мекка нарушила соглашение, напав на племя, обратившееся в ислам. На сей раз уже Магомет сумел собрать десятитысячное войско, сражавшееся за Бога и Его Пророка. Оно захватило Мекку без труда, и Магомет вступил в родной город уже правителем, повелев своим последователям вышвырнуть из Каабы и уничтожить омерзительных идолов, а затем очистить и убрать древнее строение. Когда повеление было исполнено, Магомет вошел в храм, дабы вознести молитву.

Так Кааба в Мекке стала святейшим местом всего ислама, главной целью хаджа. Она стала «кыблой», то есть «вместилищем Бога», к которому мусульмане всего мира с той поры и поныне обращают свои молитвы по пять раз на дню чуть ли не от рождения до самой смерти, поколение за поколением.

В 630 году Магомет вернулся в Медину, где и посвятил последние два года своей жизни дальнейшему запечатлению своих откровений. В законченном виде Коран представляет собой свод Божьих заповедей о том, как надлежит верить, вершить молитвы, вести себя, творить милосердные дела и править закон. На основе этих писаний и жизненного пути Пророка и возникли Пять Столпов Веры – самое сердце ислама.

Как уже поминалось выше, Первым Столпом стала шахада – кредо, выраженное во всеохватном принципе, что нет Бога, кроме Бога, и что Магомет – посланник Его. Магомет внес ясность в древние заповеди, перейдя от «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим» к «Нет других богов, кроме Меня!». Эта фундаментальная вера сделала христианский принцип Триединого Бога – Отца, Сына и Святого Духа – совершенно неприемлемым для мусульман. У Аллаха потомков не было. Магомет признал в Иисусе из Назареи – Исе ибн Марийам, сыне Марии – истинного Пророка, возлюбленного Богом, чтил его мать и непорочное зачатие, но отрицал, что Иса был богом или Сыном Божьим. Более того, он отрицал, что Иса умер на кресте. Это-то и стало главной претензией в христианских крестовых походах – сущее притворство, по мнению правоверных мусульман, считавших, что эти безумцы пришли умереть ни за что.

Второй Столп ислама – это намаз, молитва; ритуал, который следует блюсти только на родном языке Пророка – арабском. Молитвы надлежит возносить на рассвете, в полдень, между полуднем и закатом, на закате (когда начинается новый день) и вечером. В приготовлении к ним совершается ритуальное омовение лица и рук по локоть. Магомет, знавший условия жизни в пустыне, оговорил исключение для случаев, когда под рукой нет воды или ее запас чересчур скуден. В подобных случаях ритуальное омовение допускается совершать символически – песком вместо воды. Правоверные разуваются и, если возможно, преклоняют колени на специально предназначенном для этого коврике. Очевидно, молиться можно где угодно – в шатре или гостиничных апартаментах – но по пятницам, в мусульманский саббат, надлежит постараться попасть в мечеть ради общей молитвы.

Третий Столп ислама составляет закят – сбор подаяния, поскольку Коран предписывает свершение милосердия в обязательном порядке. Аллах взирает особенно благосклонно на тех, кто делится с менее удачливыми. В некоторых мусульманских государствах закят собирают в точности так же, как налога, а его распределением занимается правительство. В других местах его собирают мусульманские общины, самостоятельно решающие, где он принесет больше блага Кое-кто считает нищенку, побирающуюся на улице или у городских ворот, досадной приставалой, но для настоящего правоверного она исполняет важную роль, давая возможность заработать благословение Божье, бросив ей в подол пару монет.

Многие христианские фундаменталисты любят подчеркивать, что благие дела не имеют к спасению ни малейшего касательства, но мусульманину без них не обойтись никак.

Четвертый Столп – ураза, пожертвование через пост. Самый важный и долгий пост ислама в память первого откровения Магомета в его уединенном горном убежище обычно именуется в честь девятого месяца исламского календаря, на который приходится пост, и потому именуется Рамаданом. Целый месяц мусульмане воздерживаются в дневные часы от еды, питья, курения и половой близости. В городах наступление рассвета и заката могут объявлять по радио и телевидению, но в сельской местности придерживаются традиционного способа, беря по мотку белой и черной пряжи: если света достаточно, чтобы отличить их друг от друга – значит, еще день, а если разница в цвете не видна – значит, солнце закатилось.

За века приспособление к Рамадану заставило многих мусульман на месяц выворачивать свою жизнь наизнанку. Днем они спали, а после работали, играли и трапезничали. Мне довелось провести Рамадан в старинном городке Фес в Марокко, в дневные часы напоминавшем город-призрак, но на закате магазины распахивали свои двери, в ресторанчиках разжигали очаги, повсюду горели костры, а по улицам бегали и играли дети.

Оканчивается Рамадан вместе с новолунием – как только на небе появится узенький серпик месяца, ставший всемирным символом ислама. Вот почему исламская международная благотворительная организация, по очевидным причинам не желая именовать себя христианским названием – Общество Красного Креста, величается Обществом Красного Полумесяца. Многие христиане, предающие Магомета анафеме как Антихриста и пособника дьявола, автоматически относят всякий исламский символ к числу дьявольских, в том числе и полумесяц. В исламском же мире рождение новой луны знаменует окончание месячного поста, выливающееся в трехдневный Ид ал-фитр, праздник разговения – счастливое время пиров, подарков и добровольной раздачи дополнительной милостыни.

Пятый же Столп – это хадж, паломничество в Мекку. Всякий мусульманин обязан совершить ритуальное странствие хотя бы раз в жизни, если только ему не препятствуют непреодолимые обстоятельства наподобие болезни или увечья. Хадж свершается в память бегства Магомета в Медину, но корнями восходит к паломничеству, якобы совершенному Авраамом. Главная цель странствия – Великая Мечеть в Мекке, на внутреннем дворе которой находится священная Кааба со священным колодцем Земзем, расположенным неподалеку. Паломник семикратно обходит Каабу, проталкиваясь сквозь толпу, дабы потрогать или облобызать загадочный черный камень, вмурованный в ее стену. Происхождение и назначение камня давным-давно позабыты, но священно само его существование. День за днем совершают паломники предписанные ритуалы, в том числе собирают камни, чтобы швырять их в столб, символизирующий дьявола, пробегают между двумя холмами, после чего пьют из священного колодца Земзем в память о ветхозаветной Хаджар, искавшей в пустыне воду для своего сына Исмаила.

Ритуал, разыгрывающийся на четвертый день окончания поста, особенно важен, потому что в этот день его повторяет каждая мусульманская семья в мире. Ид ал-адха [у тюркских народов – курбан-байрам], то есть жертвенное пиршество, назван так в память о готовности Ибрахима – Авраама – подчиниться Богу во всем, вплоть до принесения в жертву своего возлюбленного сына Исаака. Верующие несут на заклание животных и готовят праздничную трапезу, но семейство съедает ее не целиком: толику от каждого блюда надлежит отдать бездомным и беднякам. Съеденное же есть дань памяти покорности Ибрахима и милосердию Божьему.

Именно деньги, которые брали в паломничество ради этого пиршества, а также на подаяние и расходы, и делали караваны паломников столь желанной целью для крестоносцев. Конечно, многих паломников на долгом пути в Мекку подстерегали и другие опасности. Они преодолевали высокие заснеженные перевалы и пересекали бескрайние жаркие пустыни, странствуя по совершенно незнакомым краям. Многие по пути умирали. (Этот факт не ускользнул от внимания воинствующе-атеистической коммунистической иерархии Советского Союза последних лет. Его пускали в ход во время деспотического тоталитарного режима в попытке подкрепить усилия по искоренению мусульманства в СССР. Пару лет назад мне довелось побывать в начальной школе мусульманской республики Таджикистан. Класс десятилетних учеников был украшен обычными для этого возраста карандашными рисунками. Один из них привлек мое внимание благодаря ослепительно яркому солнцу, занимавшему изрядную часть листа. Я различил деревья, похожие на пальмы, но не мог разобрать, что означают схематичные фигурки, разбросанные среди них. «На земле лежат мертвые люди и верблюды, – пояснил мой русский сопровождающий. – Этот рисунок демонстрирует пагубные законы Магомета, заставляющие людей погибать от жажды на пути в Мекку».)

Пять Столпов ислама характеризуют веру, которая должна обеспечивать крепкую взаимосвязь между всеми мусульманами, помогая им добиться полного единства, но письменное слово не избавлено от перемен, вносимых различными трактовками и учениями. Подобное время от времени происходило с христианством, и ислам чаша сия не миновала.

Именно глубокий раскол между поборниками ислама обеспечил победу Первого крестового похода. В те времена шиитская Египетская империя, с одной стороны, и ортодоксальные мусульмане-сунниты Сирии, с другой, и не помышляли о совместных действиях, так что разделявший их край – Святая Земля – был открыт для нападения любого захватчика. Но стоило обеим сторонам объединиться, и они уподобились двум рукояткам клещей, в которых были зажаты государства крестоносцев. И тогда дипломатам тамплиеров, стремившимся любой ценой помешать исламским войскам объединить свои силы против христиан, понадобилось всерьез изучить исламские секты.

Великий раскол начался вскоре по смерти основателя религии. В 632 году, когда жизнь Магомета оборвалась, его друг и тесть Абу Бакр провозгласил: «О, мусульмане! Если кто из вас поклонялся Магомету, тогда я поведаю вам, что Магомет мертв. Но ежели вы поклонялись Богу, дозвольте поведать, что Бог жив и не умрет никогда!»

Выбирая главу ислама, достойного занять место Магомета, его последователи придерживались древних племенных обычаев. Собравшись, дабы отыскать в своем числе человека зрелого, достойного и мудрого, старейшины и главнейшие шейхи почти тотчас же избрали Абу Бакра, ставшего первым халифом, то есть «преемником». Этому избранию способствовало и то, что Абу Бакр приходился Пророку родней по браку и был членом того же рода Хашима.

Как это часто происходит, некоторые последователи из отдаленных краев вроде кочевников-бедуинов, решив, что без Пророка им никто не указ, потянулись прочь, а иные даже начали проявлять воинственную непокорность, так что потребовалось прибрать их к рукам. Для исполнения этой задачи постаревший Абу Бакр избрал более молодого и энергичного человека – искусного бойца по имени Халид ибн ал-Валид, вереницей побед в боях за веру завоевавшего себе прозвище «Клинок Аллаха». Халид же в ходе первого джихада, или Войны за Веру, блистательно и быстро разгромил всех врагов ислама в Аравии.

Упиваясь своим триумфом, победоносные мусульманские воины искали новых возможностей выказать свою доблесть и продемонстрировать главенство Аллаха. Прорвав северную границу Аравии, они через Сирию прошли в Ирак и взяли штурмом город Хира на Евфрате. В достатке запасшись провизией и водой, обогатившись большой добычей, мусульманское воинство верхом на верблюдах развернулось, чтобы совершить беспримерный переход через Сирийскую пустыню и захватить византийский город Дамаск.

Пока шла эта кампания, халиф Абу Бакр скончался, а ему на смену пришел халиф Умар ибн Хаттаб, тоже тесть Магомета и член клана Хашимиа. Нежданно проявив талант организатора, Умар всячески поощрял джихад. Халид же приумножил свою славу, разгромив в поле византийскую армию и выступив в 640 году на Иерусалим. А в то же самое время другое мусульманское войско отправилось на завоевание Персии.

Далее мусульманские воители нацелились на следующий трофей – Египет, бриллиант в короне Византийских колоний. Плодородная долина Нила являла собой самый густонаселенный регион Ближнего Востока, открывая выход к Средиземному морю и портовым городам, центрам весьма выгодной торговли. Теперь арабская армия, отчасти пересевшая с идеальных для пустыни верблюдов на проворных арабских скакунов, стремительным галопом пронеслась через дельту Нила, одерживая одну решительную победу за другой и в 646 году овладев портовым городом-крепостью Александрия. В итоге владения мусульман, поначалу ограниченные одним-единственным городом Мединой, но мало-помалу разросшиеся до целой страны, стремительно преобразились в империю, раскинувшуюся от Египта до Афганистана.

И снова халиф скончался во время военной кампании, примерно в то же время, когда Умар погиб от руки раба-перса. А избрание преемника Умар ибн ал-Хаттаба подготовило почву для раскола ислама. Удостоившийся державы престарелый Усман ибн Аффан, уже переваливший за седьмой десяток, поспешил принять меры, дабы за краткий отмеренный земной срок обеспечить собственную семью как можно лучше. Усман ибн Аффан принадлежал уже не к племени хашимитов, подобно Магомету, а к племени омейя. На глазах у хашимитов высшие посты в новом правительстве доставались членам соперничающего рода, отправлявшимся править покоренными городами и провинциями, в то время как род самого Пророка был совершенно отстранен от руководства религиозным движением, которому сам же положил начало. Зависть и недовольство уже грозили перерасти в гражданскую войну, но после убийства халифа Усмана ибн Аффана сыном Абу Бакра в 656 году разногласия на время поутихли.

Четвертым халифом Магомета стал Али ибн Абу Талиб – двоюродный брат Пророка, женившийся на его дочери Фатиме. Когда же халиф Али потребовал отставки всех омейских сановников, намереваясь заместить их собственными сторонниками- хашимитами, межклановая рознь вспыхнула с новой силой. Муавия, новый вождь племени омейя, напрочь отказался сложить с себя полномочия правителя Сирии, и гражданская война стала реальностью.

После многих месяцев мелких стычек два могучих войска сошлись лицом к лицу на бескрайней равнине в Ираке. Как только они схлестнулись и отпрянули друг от друга, чтобы перегруппироваться, стало ясно, что победа останется за армией Али. И тогда разыгралось небывалое действо, увековеченное и в военных летописях, и в истории ислама. Полководцы проигрывающего воинства Муавии собрали все экземпляры Корана, какие только могли отыскать, и стали вырывать из них страницу за страницей, раздавая их воинам. Когда же обе рати снова сошлись, все воины Муавии, насадив на свои мечи и копья листки священного писания, направили их не на врага, но к небу, возглашая: «Наше оружие вознесено только к Богу. Пусть же Бог решит исход этой схватки!» Лязга клинков не было слышно, ибо растерянные солдаты Али не решались нападать, ведь удар по вражескому клинку мог причинить вред боговдохновенным откровениям Пророка.

Остуженный боевой пыл обратился в робость и замешательство. Противоборствующие стороны искали наставления у своих вождей, и те решили назначить эмиссаров, чтобы они уладили дело. Посланники сошлись в том, что халифом не будет ни Али, ни Муавия, и оба должны устраниться, чтобы можно было избрать нового халифа. Али соглашение отверг, считая себя единственным законным преемником. Спор продолжался, но война окончилась. В конце концов противники разошлись по домам, так и не договорившись о главном.

На поле брани Али выиграл бы сражение, но вне его проиграл из-за своей политической недальновидности. Сторонники начали покидать его один за другим, полагая, что прежде его покинуло мужество. Говорили, что Али выказал только слабость, а воины всегда болезненно воспринимают, когда верная победа ускользает у них из рук из-за политиканов. Неведомо, к какой из сторон принадлежал убийца, но когда разъяренный безумец пронзил мечом Али, направлявшегося в мечеть для молитвы, еще не оформившийся раскол ислама стал делом решенным.

Теперь Муавия провозгласил себя истинным халифом, призвав всех мусульман следовать за ним и объявив, что вслед за ним халифом станет его сын Йазид. Магомет вовсе не говорил, что титул главы ислама должен передаваться по наследству, но для мусульман это разрешило проблему передачи полномочий, навлекшую гибель от рук убийц троих из первых четырех халифов. Правоверные приняли Муавия, основавшего тем самым быстро набирающую силу халифскую династию Омейядов.

Омейяды перенесли свою столицу подальше от рода Пророка, обитавшего в Медине и Мекке, в сирийский город Дамаск. Оттуда они и направляли завоевательные походы мусульман, сотворившие их империю. Двигаясь на восток, их конница доходила через Афганистан до самой Индии. На западе они покорили североафриканские земли вплоть до побережья Атлантики. Когда же они вышли к океану, любопытство толкнуло их отправить разведывательные отряды через узкий пролив в южную Испанию. Те вернулись с донесениями, что правящие там визиготы, за века до того отбившие этот край у римлян, вроде бы не готовы к войне, и в 710 году была собрана флотилия, чтобы доставить на Европейский континент армию из семи тысяч мусульман под командованием берберского полководца, бывшего раба Тарика. Тот высадил свою армию близ внушительной скалы, возносящейся над водой на добрых пять сотен метров, и нарекли ее горой Тарика – Джабель-аль-Тарик; за истекшие века это название преобразилось в Гибралтар.

Когда же вся Испания пала пред мощью мусульманского оружия, они двинулись дальше, чтобы обследовать равнины по ту сторону Пиренеев. Увиденное пришлось им по душе и была созвана армия для вторжения во Францию, дошедшая до самого города Бордо. Карл Мартел, франкский вождь, чьему внуку предстояло стать императором Карлом Великим, кинул клич по городам и весям собрать войско, способное положить конец исламскому нашествию. В октябре 732 года они сошлись под городом Туром. Мусульманское войско сплошь состояло из кавалерии, а французское – почти целиком из пехоты, и Мартел предпочел оборонительную тактику. Обе армии противостояли целую неделю, пока командовавший войском мусульманский правитель Испании Абд аль-Рахман не потерял терпение, приказав перейти в атаку.

Кони и верблюды, ринувшиеся на французских пехотинцев, вооруженных копьями, должны были буквально смести их, но солдаты, яростно сражавшиеся за родную землю, не дрогнули. Ни те, ни другие не отступали ни на пядь, и сгустившиеся сумерки вынудили мусульман протрубить отбой, покинув на поле сечи куда больше погибших, нежели они предполагали. К счастью для франков, среди павших оказался и мусульманский полководец Абд аль-Рахман.

Наутро франки – потрепанные, но не утратившие решимости – снова вышли на позиции, чтобы во всеоружии встретить новую атаку мусульман, но она так и не последовала.

Лазутчики, высланные Мартелом, донесли, что враг под покровом тьмы отступил. Турское сражение обратило нашествие вспять и спасло Европу от обращения в ислам. В упоении славу Карла Мартела как всепобеждающего героя раздули настолько, что он смог основать новую династию.

Тем временем в Средней Азии не было своего Карла Мартела, способного обуздать устремившихся туда мусульман. Они прошествовали победным маршем до самого Аральского моря, захватив прославленные города Бухару и Самарканд. К моменту начала выступления Первого Крестового Похода мусульманская империя простиралась от Испании через Северную Африку, Ирак и Армению, Персию и Среднюю Азию до реки Инд. Мусульмане контролировали куда большую часть суши, нежели христиане, а число внимавших велениям халифов на миллионы превышало сонм последователей Папы.

Еще после убийства халифа Али ряд его последователей отверг притязания Омейядов на халифат, продолжая цепляться за убеждение, что Магомет пожелал бы передать спорные бразды лидерства мужу своей возлюбленной дочери Фатимы. Они-то и образовали партию «аш-шиа Али» – «приверженцев Али», от которой и получили прозвание шиитов. Это течение существует по сей день, хотя и пребывает в значительном меньшинстве. Составляя не более 15% всех мусульман планеты, они, тем не менее, насчитывают около шестидесяти миллионов последователей. Изначально укоренившись в Персии, ныне называемой Ираном, они оставались главенствующей религиозной и политической силой в стране, составляя почти 50% иранского населения. Шиитов возглавляют имамы или «учителя Корана», или «предстоящие на молитве». В последние годы самым знаменитым имамом был пресловутый Аятолла Хомейни. Во времена же Первого крестового похода шиитский халиф был и в Египте, но христианское нашествие упразднило этот пост.

Непогрешимость учения имамов идет от Аллаха к Магомету, а от него – к Али. Хусейн, внук Магомета, сын Али и Фатимы, стал основателем рода, давшего девятерых из первых двенадцати шиитских имамов. Большинство из них приняло насильственную смерть от рук убийц, на поле боя или через казнь за измену. Впрочем, двенадцатый имам – тоже по имени Магомет – в 878 году бесследно пропал в пещере. Таинственное исчезновение имама Магомета породило веру в мессию, который должен в один прекрасный день вернуться аккурат накануне конца света, – точь-в-точь как многие христиане верят во второе пришествие Иисуса Христа. Ожидаемого имама Магомета называют «махди» – «ведомым (Аллахом)», или «сокрытым имамом».

На протяжении веков не раз и не два появлялись самозваные махди. Пока что больше всех прославился Мухаммед-Ахмед ибн Сейид Абдулла, провозгласивший себя в 1881 году махди и пришедший к власти в Судане.

В Хартуме его сторонники победили и убили английского генерала Чарльза Гордона, прозванного «Китайским», но в конце концов в 1898 году британская кавалерия усмирила их в последней грандиозной атаке под Омдурманом – и было это так недавно, что юный Уинстон Черчилль видел это собственными глазами.

Шииты, которых часто называют также «фундаменталистами» и «радикальными» мусульманами, подразделяются на семьдесят различных течений и сект. Основное из ответвлений основывается на вере, что сокрытым был не двенадцатый имам, а седьмой, по имени Исмаил. Поэтому приверженцы этой веры – исмаилиты – придают числу семь огромное значение, наделяя его духовными, мистическими и даже магическими свойствами.

Одной из сект исмаилитов опасались более, нежели любых других мусульман, ибо она присвоила себе право убивать всякого, кто встанет у нее на пути. Секту основал исмаилитский миссионер, под предводительством которого его последователи захватили свою первую твердыню Аламут в Персии менее чем за десять лет до Первого крестового похода. Согласно преданию, в Аламуте у главы секты был личный сад неописуемой красоты с радужными фонтанами, бесценными для всякого обитателя пустыни, и прекраснейшими и соблазнительнейшими девушками на свете. Молодому члену секты давали гашиш, чтобы он одурманил свой рассудок до бесчувствия, а приходил в себя уже в сказочном саду, в окружении прекрасных девушек, потчевавших его вкуснейшими яствами. Они доставляли ему все плотские утехи, о которых он только слыхал, и даже такие, которых он не мог себе и вообразить. Чем ближе к вечеру, тем больше ему давали гашиша, пока он снова не впадал в беспамятство.

Очнувшегося назавтра в обычной обстановке новообращенного просили рассказать о приключениях, пережитых в наркотическом трансе. Когда же он описывал невообразимые радости, ему говорили, что Аллах явил ему свою милость, дав одним глазком взглянуть на высшую сферу небес, отведенную для мучеников, погибших за святую веру. За такую преданность и верность Богу испытанное столь мимолетно блаженство будет даровано ему во веки вечные. Отныне он не жаждал ничего на свете более, нежели умереть на службе Аллаха. В ответ на высказанную просьбу его подвергали интенсивной подготовке на роль истребителя врагов Бога, указанных главой секты, именуемым в летописях Великим Старцем или Старцем Горы. Тем самым молодой человек заслуживал вечное блаженство в раю, ведь выполнение миссии было равнозначно самоубийству.

Он должен был направить свой разум и сердце на успешное убийство, а не на собственное спасение. Его учили владению кинжалом: где и насколько глубоко ударить, как сделать так, чтобы доспехи не остановили удар. Учили его и разбираться в ядах. Его наставляли, как изменить свою внешность, а если требовалось, то обучали канонам и ритуалам других религий, в том числе и христианской, чтобы он мог убедительно выдать себя за представителя той же веры, что и жертва.

Владея полками подобных юношей, готовых убивать, не жалея живота своего, Великий Старец получал оружие, могуществом своим не уступавшее целому войску: даже величайшим правителям он внушал такой страх, что те должны были трижды подумать, прежде чем перечить его воле.

За предполагаемое использование гашиша (то ли для надувательства юных послушников, то ли просто для придания им безоглядной отваги) секту прозвали «гашишин», но произнести это слово крестоносцам оказалось не под силу, и в церковной латыни его переиначили в «Assassini», а в остальные языки мира этот зловещий неологизм вошел как «асасин».

Правду говоря, легендарные Райские Кущи, видимо, были попросту легендой; да вдобавок, такие хитрые уловки и не требовались. Молодых мусульман-шиитов, готовых умереть за свою веру, всегда было в достатке, что весьма наглядно продемонстрировали события наших лет. Один из членов шиитской организации в Ливане под названием «Хезболлах» без колебаний погнал грузовик, набитый взрывчаткой, на казармы морских пехотинцев в Ливане. Как мы увидим дальше, асасинов все-таки остановили – монголы в Персии, а египтяне в Сирии, но секта исмаилитов существует и поныне, а сотни тысяч ее приверженцев называют своего предводителя Ага-Ханом.

Рассказы о плотских утехах исламского рая заинтриговали европейцев, чья христианская концепция рая не допускает даже мысли об интимной близости. Они раздували и без того преувеличенные рассказы, привезенные соотечественниками на родину, но описание Гиббона, пожалуй, превзошло все изложения. В своем труде «Закат и падение Римской империи» он поведал, что даже на низших сферах исламского рая небесная эйфория сулит оргазм продолжительностью в тысячелетие: «Для нужд ничтожнейшего из верующих будет предоставлено семьдесят гурий – черноглазых девушек выдающейся красоты, цветущих молодостью, девственной чистотой и исключительной чувственностью; мгновение удовольствия растянется на тысячу лет, а его [половые] способности возрастут стократно, дабы он мог достойно вкусить блаженства».

Карматы – еще одна секта, ведущая происхождение от исмаилитов. Для вступления в нее требовалось пройти ритуал посвящения, и хотя основывался он на Коране, догматы существенно смягчили, чтобы допустить человека любых вероисповеданий и национальностей. Карматы активно занимались организаций официальных гильдий ремесленников еще до того, как подобные союзы приобрели известность в Европе. В своей книге «Ислам: верования и обычаи» СЕ. Фарах утверждает: «Некоторые авторитетные авторы полагают, что концепция и организация гильдий с единой церемониальной и ритуальной структурой привела к возникновению масонской ложи, несущей явный отпечаток арабо-исламского влияния, и средневековой системы гильдий».

Друзы, и по сей день обитающие в горах Ливана, имеют собственное представление о мусульманском мессии, ожидая возвращения шиитского халифа Египта, аль-Хакима, погибшего от рук заговорщиков. Заговор был организован его же собственной сестрой после того, как халиф публично усомнился в ее целомудрии. Друзы славятся тем, чтоотправляют свои ритуалы в строжайшей тайне, проводя службы по четвергам, обычно на вершине какой-нибудь высокой горы, откуда легче заметить приближение чужаков. Ученые жаждут получить хоть какие-нибудь сведения о них, но для друза священная клятва хранить тайну нерушима – свою веру он не обсуждает ни с кем.

Все эти и десятки других сект, вместе образующие шиитское движение, по-прежнему остаются в значительном меньшинстве среди исламистов, правда, меньшинстве весьма агрессивном. До сих пор огромное большинство мусульман – более 85 процентов – хранит приверженность вере, известной под офищгальным названием «ахл ас-сунна ва-л-хадис». Сунна есть «путь», проложенный Кораном, а Хадис составлен из высказываний и поступков Магомета, записанных после смерти Пророка. Последователи этой веры – сунниты – руководствуются двумя священными книгами, как и иудеи, следующие Талмуду и Торе. Время от времени шииты и сунниты протягивают друг другу руки перед лицом общего врага или ради достижения общей исламской цели, но застарелая вражда уходит корнями в века и вряд ли когда-нибудь прекратится. Собирая сведения для этой книги, я беседовал с одним правоверным мусульманином-суннитом, и когда я задал ему несколько вопросов о шиитах, он отрезал: «К чему это вам разузнавать о шиитах? Они веруют в ложного Бога!»

Именно эта неутихающая вражда между шиитами, контролировавшими Египет, и суннитами, правившими Сирией, и обеспечила успех Первого крестового похода, в особенности благодаря тому, что сирийские сунниты тоже боролись против враждебных персидских шиитов. Во время крестового похода суннитский халиф находился в Багдаде, а шиитский – в Каире. Так что христианские дипломаты, не жалея сил и времени, настраивали их друг против друга, пока не настал час, когда весь Ближний Восток объединился под началом одного энергичного предводителя, удостоенного почетного титула Салах-ад-Дина, на церковной латыни переиначенного в «Саладин».

В ходе кампании христианским полководцам пришлось постигать, с кем они имеют дело. Они узнали, что предводительствует врагами халиф – духовный преемник Магомета. Он же и государь, ибо изначально ислам не отделяет религию от государства. Светские административные функции халиф обычно поручает главному распорядителю, прозываемому визирем. Правителя города-государства чаще всего называют эмиром. Потомка Магомета именуют шарифом. Для некоторых из приверженцев этот титул Хусейна Иорданского был куда важнее, нежели царский, ведь он приходился еще и наследственным шарифом Мекки. А поскольку он принадлежал к роду, ведущему свое именование от Хашима, прапрадеда Пророка, официально его государство называлось Хашимитским царством Иорданским, точь-в-точь как Египетская империя именовалась «Фатимидской», потому что халиф Али был женат на дочери Магомета Фатиме.

Впрочем, и шиитские, и суннитские государства считают, что должны следовать шариату – закону Корана, отправляемому кади – судьей. Во времена крестовых походов кары, предписанные кораническим законом, по варварству не уступали, а то и превосходилинаказания, налагавшиеся на христиан в средневековой Европе и в Святой Земле. Однако в наши дни многие – в том числе и некоторые мусульмане – не могут согласиться, что человек, повинный в супружеской измене, подлежит избиению камнями до смерти. Гораздо больше сторонников может найтись у закона, гласящего, что если муж обвинит жену в неверности и не сможет доказать обвинение, он подлежит «полосованию» – восьмидесяти ударам бича по голой спине. В четвертой суре Корана изложены права женщин, но стих 38 (34) во многих странах ныне может стать источником неприятностей, позволяя мужу бить жену за непослушание. В частности, он гласит: «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним преимущество перед другими, и за то, что они расходуют из своего имущества [на содержание женщин]. И порядочные женщины – благоговейны… А тех, непокорности которых вы боитесь, увещевайте и покидайте их на ложах и ударяйте их».

Пожалуй, наиболее известное наказание описано в суре V, стихе 38: «Вору и воровке отсекайте их руки в воздаяние за то, что они приобрели, как устрашение от Аллаха. Поистине, Аллах – великий, мудрый!» На практике же эту кару приберегали до третьего проступка, ограничивая ее отрубанием только правой руки по социальным резонам. Едят в любой семье или другой группе из большой общей чаши, и брать еду надлежит только правой рукой, ибо левой подтираются, справив нужду. Утрата же правой руки делает вора вечным изгоем, которого до самой смерти не допустят к общей трапезе, чтобы он не осквернил ее нечистой левой рукой. До конца дней ему придется есть в одиночестве. Несмотря на сильное искушение заявить, будто строгость соблюдения законов шариата понемногу идет на убыль, на деле этот процесс настолько медлителен, что почти не заметен. Так, суданское правительство в январе 1991 года объявило о восстановлении кодекса шариата, а всего семь месяцев спустя Пакистан объявил о возобновлении смертной казни за непочтительные высказывания о Пророке Магомете. Во времена же крестовых походов коранический закон был един для всего исламского мира, и его требования строго блюли.

То был целый новый мир, который тамплиерам предстояло изучить – мир иных религий, законов, обычаев, традиций и языков. Им предстояло научиться вести дела с предводителями ислама – часто как с врагами, нередко как с союзниками. Они допускали мусульманских арендаторов на свои пастбища, фермы, сахарные плантации и в кузни. Они вступали с мусульманами в смертельные баталии на полях сражений и в баталии словесные – в делах торговли и даже финансов. Некоторые тамплиеры, освоившие арабский язык, были назначены христианскими королями посланниками при дворах мусульманских государей. Храмовники научились полагаться на мусульманских мастеровых и нанимать слуг-мусульман.

В конце концов, тамплиеры не принадлежали к паломникам-крестоносцам, через полгода или год возвращавшихся на родину. Они присягали не земным государям на время войны, а Господу небесному на срок всей жизни. Они остались на Святой Земле, дабы сражаться за свою веру – как и их противники. Многие тамплиеры сложили головы на полях сражений, и последними словами, донесшимися до их слуха, был боевой клич врага: «Аллах акбар!» – «Бог велик!».

Часть 2. Война на святой земеле.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

5. Крестовый поход Святого Бернара 1126 – 1145.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

о прибытии в Святую Землю новоиспеченных рыцарей-тамплиеров чаще всего направляли в Иерусалим, где места для людей и лошадей в помещении мечети аль-Акса на Храмовой Горе было более чем достаточно. Вполне естественно, что тамплиеры приобретали дома и конюшни и в прочих христианских городах, чтобы основать заставы на обоих концах маршрута паломников, защите которых они и посвятили свои жизни. Главные пути протянулись на многие и многие версты от побережья в Иерусалим, далее к реке Иордан и городам Назарет и Вифлеем, в окружении коварной природы и враждебных племен, но король Иерусалимский отводил охране дорог отнюдь не первостепенную роль – эта служба никак не отвечала острой потребности монарха в воинских отрядах, способных воевать в поле.

После помазания на трон короля Иерусалимского Балдуин II передал свое графство Эдесское двоюродному брату и преданному вассалу Жослену де Куртенэ. Став королем, Балдуин полагал, что христианские государи Эдессы, Антиохии и Триполи во имя общей христианской веры охотно объединятся для совместной борьбы с мусульманскими набегами. И каково же было его разочарование, когда стало ясно, что стремление этих властителей расширить собственные владения и власть куда сильнее любви к Христу.

Пока Великий Магистр де Пейен готовился искать в Риме папского благоволения к ордену тамплиеров, Балдуин II просил его умолить венценосцев и знать Европы принять крестный обет, ибо без них католическое королевство вряд ли выживет. Обет крестоносцев приняли многие рыцари, но, как оказалось, их было отнюдь недостаточно. В это время началось восхождение нового могущественного мусульманского полководца Зенги, пришедшего к власти, когда сельджукский султан назначил его атабеком (наместником) курдского города Мосул. Зенги заключил сепаратный мирный договор с графом Эдесским Жосленом де Куртенэ, после чего двинулся на захват сирийских городов-государств Халеба, Шайзара и Хомса, пополнив свою армию их войсками.

Войдя в возраст, наследник первоначального правителя Антиохии Боэмунда прибыл по морю из Италии в Святую Землю, чтобы взойти на трон как князь Боэмунд II, и вскоре женился на Алисе, дочери Балдуина П. Пару лет Боэмунд алчно поглядывал на близлежащие армянские земли и наконец в ИЗО году выступил с войсками, чтобы присоединить эти земли к своему государству Антиохийскому.

Боэмунду было невдомек, что король Армении, многие из сторонников которого проживали в Антиохии, прекрасно осведомлен о его планах и приготовился встретить эту угрозу, заключив союз с турками. Как только неопытный Боэмунд уверенно вступил на армянскую территорию, на него внезапно со всех сторон хлынули ревущие орды турецкой конницы, совершенно подмявшие под себя крохотное войско христиан. Сражение было кратким, и вскоре вся антиохийская армия полегла на поле боя; не помиловали даже пленных и раненых. Голову Боэмунда поднесли турецкому полководцу, и тот, велев очистить ее и законсервировать в уксусе, отправил ее в дар суннитскому халифу в Багдад.

Наследницей Антиохийского трона стала двухлетняя дочь Боэмунда Констанция. Однако ее мать, княгиня Алиса, решила поместить дитя в монастырь и править самолично. Антиохийская же знать, недовольная действиями Алисы, послала весть ее отцу королю Балдуину II. В ответ Алиса отправила эмиссара к мусульманскому атабеку Зенги. Хоть это и кажется невероятным, но она предложила, чтобы христианское Антиохийское княжество принесло ленную присягу мусульманскому правителю, если он всего-навсего признает ее власть и защитит от гнева собственного отца.

К несчастью для Алисы, люди Балдуина перехватили ее посланника к Зенги, вызнали суть поручения и без лишних разговоров повесили. Пришедший под городские стены Балдуин обнаружил, что вход в Антиохию ему закрыт. Впрочем, сражение не понадобилось: верные государю дворяне города одолели стражу и распахнули ворота. Алиса, опасавшаяся за свою жизнь, отделалась всего-навсего изгнанием в соседнюю Латтакию. Приняв на себя полномочия регента Антиохийского, Балдуин II вернулся в Иерусалим, где его здоровье резко пошло на убыль. Почувствовав, что конец уже недалек, летом 1131 года Балдуин созвал придворных, дабы сообщить о своей скорой смерти и просить признать преемниками его старшую дочь Мелисанду, ее мужа Фалька и их младенца сына, также названного Балдуином. Простившись со всеми, он сменил пышные монаршие одежды на простую монашескую рясу. Пройдя обряд пострига в церкви Святого Гроба, он скончался всего неделю спустя.

Правители Антиохии и Иерусалима почили, ненадолго пережил их и Жослен де Куртенэ, граф Эдесский. Когда Балдуин уже лежал на смертном одре, Жослен осадил в Сирии некий замок. Его саперы начали подкоп – видимо, не позаботившись о надлежащем укреплении свода. Жослен, стоявший как раз над тоннелем, когда свод рухнул, провалился в недра тоннеля, где был придавлен валуном. Его откопали еще живым, но около месяца спустя он скончался.

Первым делом король Фальк столкнулся с тем, что по смерти Балдуина II граф Понтий Триполийский, княгиня Алиса Антиохийская и юный Жослен II Эдесский заявили о собственной независимости, не признавая над собой никаких государей. Чтобы вернуть их в лоно королевства, Фальку пришлось выступить с армией на Триполи и Антиохию.

Граф же Гуго Яффский зашел настолько далеко, что начал злоумышлять против Иерусалима в сговоре с посланцами Египта. Впрочем, этому положил конец его пасынок, прилюдно обвинивший его в измене и воззвавший к Суду Божьему, чтобы тот рассудил соперников в поединке – процедура по тем временам вполне законная. В назначенное время пасынок Гуго верхом и во всеоружии ждал отчима в поле, но тот по каким-то причинам так и не явился, что королевский совет счел признанием вины и приговорил его к трехлетнему изгнанию – наказанию необычайно мягкому, но не без причины. Прекрасная жена короля Фалька была без памяти влюблена в Гуго, а вовсе не в мужа, за которого вышла по приказу отца. И, желая завоевать ее любовь, Фальк старался никоим образом не уязвить ее чувства.

Пока Гуго дожидался корабля, который увез бы его в изгнание, убивая время за игрой в кости, некий французский рыцарь, подойдя к нему сзади, нанес несколько ударов кинжалом в спину. Рыцаря, виновность коего была несомненна, тотчас же схватили, но в народе поползли слухи, что нападение произошло по наущению короля Фалька. Рыцарь сознался, что устроил покушение по собственному почину в надежде убийством королевского врага заслужить благосклонность государя. Фальк же в старании обелиться перед подданными и собственной женой прибег к каре, показавшейся варварской даже в те варварские времена.

Виновного рыцаря возвели на эшафот и после признания им собственной вины и невиновности короля привязали так, чтобы палач мог отрубить ему топором одну ногу. Стоявшие на подхвате помощники поспешно залили зияющую рану кипящей смолой, приумножив пытку, а заодно не дав изувеченному истечь кровью. Как только он немного пришел в себя, ему тут же отрубили другую ногу, оказав ту же мучительную первую помощь. Через некоторое время отрубили руку, потом другую. Когда же несчастный опамятовался, лишенный конечностей торс поставили стоймя и каленым железом вырвали у вопящего рыцаря признание невиновности короля – и лишь после этого милосердным ударом снесли ему голову.

Сирийские вассалы Зенги совершили ряд набегов, отбив у Эдессы и Антиохии часть территории, но до всеобщей войны еще не дошло. Волей случая, как это часто бывает, угроза со стороны Египта была временно снята благодаря особого рода помешательству, случившемуся тогда в каирском дворе. Среди последних событий был приход к власти визиря Гасана, любимого сына шиитского халифа. Молодой повелитель защищал собственную власть столь рьяно и кровожадно, что частые казни сановников любого уровня стали уже не в диковинку и привели к открытому бунту, когда он обезглавил свыше сорока эмиров империи. Пока не поздно, уцелевшие решили взяться за оружие. Халиф спасся тем, что убил родного сына и доставил его труп разгневанным эмирам.

Фальк не опасался египтян на юго-востоке – придворные и эмиры держались чересчур настороженно и дезорганизованно, чтобы планировать нападение на христиан, зато набеги Зенги и его сирийских вассалов на земли крестоносцев заставляли короля не вылезать из седла. Гибель каждого христианина в его крохотной армии становилась серьезной утратой. Примерно в это же время новый магистр ордена госпитальеров, французский аристократ, решил, что его орден должен последовать примеру тамплиеров и начать набор рыцарей, готовых сразиться за Святую Землю, но завербовать довольно воинов, чтобы образовать армию в помощь королю, им удалось не сразу.

Вдобавок княгиня Алиса, вернувшись в Антиохию, предъявила свои права на престол, возродив совершенно излишнюю для Фалька политическую проблему. Чтобы решить ее, нужно было подыскать достойного мужа для законной наследницы, девятилетней княжны Констанции, так что Фальк устроил ее помолвку с Раймундом, младшим сыном герцога Аквитанского. А поскольку удержать в секрете прибытие из Европы столь вельможной особы было невозможно, княгине Алисе сказали, что Раймунд прибывает в Антиохию, чтобы посвататься. И пока она, вырядившись для такого случая, в окружении фрейлин ожидала визита Раймунда в своем дворце, он в соборе венчался с ее дочерью Констанцией. Так законным князем Антиохийским стал Раймунд.

Принимая свои новые владения, Раймунд обнаружил, что восточные рубежи покорил Зенги, один замок захватила секта асасинов, а несколько городов взяты князем Львом Армянским. В надежде отвоевать часть земель, Раймунд вышел на бой, рассчитывая на помощь графа Жослена Эдесского в сражении со Львом Армянским. Но каково же было его изумление и замешательство, когда ему дали взбучку оба – и Лев, и Жослен, приходившийся Льву племянником. А просить помощи у католиков нечего было и думать.

Да и мусульмане еще не были едины. Зенги пополнил свое растущее королевство городом Хомс, полученным в приданое с новой женой – матерью юного правителя Дамаска. Быть может, именно отсутствие матери подействовало на юношу тлетворно, но примерно через год после ее отъезда он что-то не поделил с тремя мальчиками, служившими ему для плотских утех, официально считавшими при дворе «пажами». Однажды ночью трое пажей, сговорившись, убили спящего хозяина, за что все трое и были распяты при полном стечении народа.

При короле Фальке тамплиеры начали отклоняться от своей первоначальной задачи защищать пути христианского паломничества, принимая участие в сражениях на стороне христиан, но первое известное сражение славы им не принесло. Очевидно, они еще не познакомились с любимым турецким маневром, – ложным отступлением, – призванным заставить врага ринуться в погоню и заманить его в ловушку. Отряд неопытных тамплиеров соблазнился погоней за группой «удирающих» мусульманских всадников, увлекших его в засаду. Все они сложили головы, такой горькой ценой преподав остальным важный урок.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Королем Фальк был отнюдь не выдающимся, зато сумел сохранить целостность королевства, располагая весьма ограниченными ресурсами, и преуспел в этом лишь благодаря непрекращающимся войнам между соперничающими мусульманскими группировками. В один прекрасный осенний день 1143 года он надумал отдохнуть от забот, проведя денек на природе вместе с женой и детьми. Проезжая через поле, кавалькада спугнула кролика, и король ради забавы вместе с придворными галопом устремился за дичью. Попав ногой в кротовину, конь Фалька опрокинулся, увлекая седока за собой. Несколько дней спустя король скончался от раны головы, полученной при падении. С той поры Иерусалимским королевством совместно правили королева Мелисанда со своим тринадцатилетним сыном Балдуином. Узрев в этом величайшую возможность, Зенги в ближайшие месяцы нанес по державам крестоносцев ряд тяжелейших ударов из всех, какие им доводилось получать.

Отправив часть своего войска предпринять отвлекающее нападение на вассала Жослена, Зенги вскоре убедился, что Жослен поспешил из Эдессы на выручку во главе изрядной части своей армии, открыв Зенги путь к Эдессе, под стены которой тот и привел основные силы своего воинства. Оставшись в стенах города, небольшая армия Жослена смогла бы оказать нападающим яростное сопротивление, но в открытом поле превосходство Зенги было подавляющим. Жослен воззвал к Раймунду Антиохийскому о помощи по спасению столицы, но его мольбы остались без ответа. Обращение к королеве Мелисанде оказалось более успешным, но ей потребовалось слишком много времени, чтобы собрать подкрепление.

В отсутствие Жослена и опытных бойцов оборону города пришлось возглавить архиепископу Эдесскому, лишенному военного опыта. Население Эдессы просто не знало, как противодействовать осадным машинам и саперам Зенги, так что мусульманам понадобилось всего четыре недели, чтобы захватить участок городской стены, и горожане не могли ничем помешать сирийцам, курдам и туркам, хлынувшим на них сквозь пролом. Христиане через весь город устремились под защиту цитадели, но архиепископ по каким-то невразумительным причинам повелел заложить ворота крепости засовами. Горожане, сгрудившиеся на площади перед цитаделью, были легкой добычей, Зенги подоспел, чтобы взять события под контроль; площадь усеяли тысячи трупов, и сам архиепископ оказался в их числе. Зенги приказал рассортировать уцелевших, оставив армянских и греческих христиан в покое. Римских католиков разделили на две группы – мужчин отделили от женщин и детей. Мужчин казнили, а женщин и детей приберегли для невольничьего рынка. Перегруппировав армию, Зенги начал захватывать город за городом в графстве Эдесском к востоку от Евфрата. Жослену остались лишь жалкие крохи на западном берегу реки. Мусульмане отвоевали изрядную часть земель, покоренных христианами во время Первого крестового похода.

Дальше Зенги повернул свое войско на юг, чтобы взять Дамаск, но так и не дошел до него. В походе он подверг наказанию евнуха, поймав того пьющим из личного кубка Зенги. Разъяренный евнух дождался ночи, когда его повелитель отошел ко сну, и убил его. Старший сын Зенги, не жалея коней, помчался в Мосул, чтобы воцариться там, а младший – Hyp ад-Дин, подчинил себе сирийские земли при поддержке своего блестящего курдского полководца Ширкуха, чей племянник стал самым незабвенным мусульманским предводителем Средних веков.

До той поры Эдесское графство служило своеобразным грандиозным щитом, прикрывавшим Иерусалимское королевство от воинственных турков и персов на севере и востоке, и его утрата поставила под удар само существование государств крестоносцев и христианского контроля над Святыми местами Иисуса Христа.

В 1145 году королева Мелисанда Иерусалимская отправила к новому Папе Евгению III епископа Джабалы с отчаянной просьбой о помощи. Епископ был просто-таки потрясен, отыскав Папу не в Риме, а в изгнании в Витербо. Собрание могущественных римских граждан, разгневанных правлением церкви, выдворило папскую курию из Рима, так что у Папы Евгения хватало и собственных насущных проблем. Он решил все же кинуть клич о крестовом походе во спасение Святой Земли, но это было лишь политическим жестом.

Отправлять в поход германского короля Конрада Гогенштауфена не следовало, ибо он воплощал единственную надежду Папы на захват Рима и восстановление там папского правления. Вдобавок Конрад был призван сдержать агрессивные выпады против папской власти, исходившие от Рожера II Сицилийского. Рожер, захвативший власть над норманнскими землями на Сицилии и в Италии, бросил вызов авторитету церкви, короновавшись на царство, не ища ни благословения, ни помазания папского престола.

Евгений решил обратиться к королю Людовику VII Французскому, уже умудрившемуся вызвать папское неудовольствие и жаждавшему поправить положение. Во время вооруженного конфликта с графом Шампанским он штурмовал замок Витри-сюр-Марн. Его войска подпалили замок, но так небрежно, что огонь охватил все село. Перепуганные сельчане сгрудились в храме, но тот вскоре тоже был охвачен огнем. Вопящие жители не могли вырваться из горящего здания, и те, кто не задохнулся от дыма, вскоре нашли свой конец, когда циклопическая кровля рухнула на них. Таким образом, Людовик VII сжег дом Божий, убив тысячу триста христиан, искавших там убежища. Папа подверг его интердикту, но отлучение не так пугало юного короля, как гневные письма самого влиятельного человека во Франции, если не во всей Европе: Людовик VII навлек на себя гнев Бернара де Клерво.

С того времени, когда Бернар выступил покровителем ордена рыцарей-тамплиеров в 1128 году, его влияние и авторитет только выросли. Каждую его проповедь, каждое письмо принимали, как слово истины. Папа Евгений III, начавший свое восхождение как ничтожный член цистерцианского ордена Бернара, в сложных вопросах все еще искал совета у своего бывшего аббата, в каковом Бернар никогда не отказывал. Опасаясь сделать своим врагом самого влиятельного представителя духовенства в Европе, Людовик VII принял разумное решение, согласившись с критикой Бернара и прося его наставлений. А новый наставник был самым ярым сторонником крестовых походов своего времени, так что ничуть не удивительно, что Бернар посоветовал Людовику VII искупить свой пагубный грех отправкой армии в Святую Землю.

В ответ Людовик в конце 1145 года созвал виднейшую знать в Бурже, где поведал о своем решении принять крест и повести французскую армию в Иерусалим, после чего призвал своих вассалов взять обет крестоносца вместе с ним, но особого отклика не дождался. Казалось, крестовый поход не состоится. В такой ситуации невозможно было обойтись без задора и организационных способностей Бернара де Клерво. Его друзья тамплиеры под командованием своего французского прецептора Эврара де Бара уже набирали и снаряжали людей для крестового похода, обещанного им Бернаром. Бернар же взялся за французов.

Перво-наперво он побудил Папу Евгения к изданию буллы, обращенной прежде всего к королю и баронам Франции, призывая их взять крест. Далее был созван Великий Собор, назначенный на Вербное воскресенье следующего года в Везелэ. С главным словом на нем должен был выступить Бернар Де Клерво. Такой большой запас времени заложили на распространение буллы и путешествие для тех, кому придется преодолеть огромные расстояния, чтобы послушать знаменитого проповедника.

Собор был продуман до мелочей. Ожидалось, что толпа, как и на Клермонтском соборе, провозгласившем Первый крестовый поход, не уместится в кафедральном соборе, и потому снаружи возвели высокий помост, с которого Бернар и должен был обратиться к народу. Он был настолько уверен, что заставит людей принести обет, что сотни крестов из красной ткани были сшиты заранее, чтобы раздавать тем, кто принесет священную клятву.

Как и предполагали, в Вербное воскресенье в Везелэ собрались огромнейшие толпы, и надежды их оправдались. Бернар блистал красноречием, суля милость Божью, полнейшее прощение грехов и вечное райское блаженство тем, кто рискнет жизнью во имя Христа. Успех превзошел ожидания даже самого Бернара. Когда запас заготовленных крестов иссяк, он сбросил свой красный плащ, велев порезать его на полосы, чтобы прямо на месте сделать еще кресты. Второй крестовый поход стал делом решенным: воинство выступит в Святую Землю в будущем году.

Бернар и сам поддался всеобщему неистовству, им же и спровоцированному, и без лишней скромности так писал Папе Евгению III о своем достижении: «Я отверз уста, я заговорил – и тотчас число крестоносцев умножилось до бесконечности. Ныне города и веси лежат в запустении. На каждых семь женщин едва ли сыщется один мужчина. Повсюду только вдовы, чьи мужья еще живы», – но он наверняка понимал, насколько приукрашивает.

Какая уж там «бесконечность», крестоносцев недоставало даже на дельную армию, так что Бернар отправился в путь, чтобы воплотить свою похвальбу в жизнь.

Он успешно объехал с проповедями Бургундию и Лотарингию и направился во Фландрию, где его настигло послание архиепископа Колоньи. Фанатичный монах по имени Рудольф начал проповедовать свой маниакальный ответ на призыв к крестовому походу, подзуживая народ на избиение евреев в собственных общинах. Кровавые погромы прокатились и через родную Колонью архиепископа, и через Страсбург, Вормс и Майнц. А поскольку Рудольф принадлежал к цистерцианскому ордену самого Бернара, в своем письме архиепископ умолял аббата Клервоского положить конец бессмысленной резне.

Бернар поспешил в Германию, и тамошняя ситуация быстро подтвердила истинность слов архиепископа. Антисемиту Рудольфу было велено водвориться в свой монастырь, не высовывать оттуда носа и не разевать рта. На том проблема, из-за которой прибыл Бернар, разрешилась, но раз уж он оказался в Германии, то решил заодно воспользоваться случаем и призвать германскую знать к участию в грядущем крестовом походе.

Немецкие бароны отнеслись к идее без энтузиазма, считая, что с них довольно и крестового похода в родных пределах. Поколение за поколением вели они неустанные войны против языческих племен на восточных рубежах, так что им не требовалось преодолевать тысячи верст, чтобы выказать любовь к Христу на чужой земле – разве они и так не обратили насильно покоренных варваров, истребив тех, кто отказался принять Христа? Да и король Конрад выказал ничуть не больше энтузиазма. Заключив сделку с Папой Евгением, Конрад согласился изгнать из Рима инакомыслящих, дабы вернуть его папству, и указать Рожеру II надлежащее место. В обмен Евгений помазал бы Конрада на престол Священной Римской империи, поставив его превыше всех королей крещеного мира. Разумеется, Конраду не хотелось, чтобы уговор расстроился. Бернар уяснил это, встретившись с Конрадом, которого не тронули мольбы аббата о помощи Второму крестовому походу. Однако Бернар, обладавший неукротимой волей, желал во что бы то ни стало поддержать репутацию. И хотя ему приходилось просить немецких епископов предоставить толмачей, он совершил объезд земель Конрада, проповедуя по пути – и, надо сказать, проповеди его пользовались успехом, особенно у простолюдинов. Поэтому Конраду пришлось согласиться снова встретиться с ним в конце года. Бернар назначил свою проповедь с просьбой помочь крестоносцам на день Рождества, но ответа от германского короля не получил. В припадке гнева Бернар сам явился ко двору Конрада два дня спустя. На сей раз он метал громы и молнии. Он накинулся на Конрада, описывая великие блага, дарованные ему щедростью Господа. Наконец, Бернар поставил германскому королю вопрос, исходящий непосредственно от Христа. «Человече, – громогласно вопросил он, – что я должен сделать для тебя, чего еще не сделал?» Конрад не устоял, и победа осталась за Бернаром Клервоским. Германская армия примет участие в этом великом крестовом походе.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Отправляясь из Витербо во Францию в январе 1147 года, Папа Евгений еще не получил вестей о Конраде, и по-прежнему считал предстоящий крестовый поход сугубо французским, особенно после самостоятельной попытки вернуться в Рим. Прибыв туда в уповании на теплый прием, через пару дней он был вынужден бежать ради спасения собственной жизни. Папа все еще рассчитывал, что Конрад поможет ему восстановить древний папский престол, но прибыв в марте в Лион, получил известие, которое счел отступничеством Конрада: решение германского короля отправиться в Иерусалим сорвало планы Папы вернуться в Рим. Когда же пару недель спустя посланец Конрада прибыл к нему с просьбой Конрада о личной встрече, Евгений наотрез отказался встречаться с германским королем, предавшим его.

Следуя цели своего визита, Папа составил компанию королю Людовику VII в Сен-Дени во время Пасхальных празднеств. Событие было обставлено с большой помпой. Среди прочего, в нем принял участие отряд из трехсот рыцарей-тамплиеров, по большей части новобранцев, ехавших стройными рядами в своих белоснежных плащах, под командованием французского магистра, который возглавил их в грядущей кампании. Аббат Сугерий, которому во время Второго крестового похода предстояло исполнять обязанности регента Франции, преподнес Людовику VII великолепный ало-золотой стяг – знамя Святого Дениса – каковой надлежало нести перед французским воинством. Папа же Евгений III приготовил специальное подношение своей личной армии рыцарей-тамплиеров.

Геральдика как раз вошла в моду, так что дворяне и короли с гордостью демонстрировали эмблемы своего положения и власти. Монахам, разумеется, подобная символика была чужда, да они и не заслуживали ее, а вот рыцари-тамплиеры – дело другое. Все они вели род от рыцарей и вращались в свете. Будучи воинами Христа, они имели право на то, чтобы каждый христианин узнавал их во всякое время, – и необходимость быстро узнавать друг друга на полях сражений. Посему Папа провозгласил, что с сего дня и впредь рыцари-тамплиеры – и только рыцари-тамплиеры – будут носить особый красный крест с расширяющимися концами на левой стороне груди своих белых одеяний. Этим Евгений создал и первую в мире военную нашивку, заявив, что уменьшенную версию этого легко узнаваемого красного креста тамплиер должен носить на левом плече.

Это событие чрезвычайно укрепило стремление неофитов вступить в святой орден тамплиеров. Они и не чаяли увидеть Папу хоть раз в жизни, а тут не только лицезрели Святого Отца, но и получили его личное благословение. Он не только помолился за них, но и удостоил чести носить свой собственный знак, какого нет ни у кого больше. С той поры, украшая свои белоснежные одежды красными крестами, всякий рыцарь заново преисполнялся гордостью за свою присягу тамплиера.

Пред ним уже был высокий образ, к которому надо стремиться – еще не завоеванный на бранном поле, но нарисованный пылким воображением Святого Бернара. Великий Магистр де Пейен не раз просил Бернара написать манифест о целях и добродетелях тамплиеров, чтобы пускать его в ход при ходатайствах о дарах и привлечении новобранцев.

В ответ Бернар грянул, «разя недруга пером вместо копья, коим не владею», трактатом «De laude novae тШае», старательно изыскивая в нем все новые и новые способы восхвалить тамплиеров, одновременно столь же дотошно уничижая каждый порок светских рыцарей. Он сотворил образ такого светоча добродетели, отваги, мастерства и самопожертвования, соответствовать которому не под силу ни одному из людей, но который помог поддержать обильный поток даров, изливающийся на орден.

Впрочем, время, проведенное тамплиерами в ожидании начала долгого похода, вовсе не было растрачено понапрасну. Новобранцам еще предстояло усвоить совершенно диковинную для них манеру поведения – мгновенное подчинение приказам без каких-либо расспросов. Они учились что ни день осматривать лошадей и снаряжение, и пренебрегавшие этим подвергались наказанию. Учились двигаться и сражаться рука об руку. Отходили ко сну и вскакивали с постелей, когда прикажут. А что послужит вознаграждением за прилежную учебу и дисциплину, стало ясно во время странствия, ждавшего их впереди.

Устав дожидаться французских крестоносцев, Конрад в мае 1147 года самостоятельно двинулся на восток во главе двадцатитысячной армии. С ним вместе выступили король Богемский и король Польский, а также его наследник герцог Фридрих Швабский вкупе с разномастной компанией германских дворян и епископов. По пути среди предводителей похода понемногу разгорелись зависть и раздоры, хотя при переходе через Венгрию еще обошлось без серьезных неприятностей, поскольку долгое странствие едва-едва началось. У них было вдоволь продуктов и в достатке денег на закупку припасов. Но когда они вступили на территорию Византийской империи, и то, и другое было уже на исходе.

Человеку, потерявшему голову от голода, зачастую нет никакого дела до того, кому принадлежит пища, и какой ценой она досталась. Рыская по окрестностям, германские солдаты брали съестные припасы везде, где только придется. А крестьян и торговцев, противившихся грабителям, нередко попросту убивали за несговорчивость. Вдобавок греки обнаружили, что благоразумнее держать женщин подальше от глаз вояк, все больше смахивавших на неуправляемое отребье.

Однажды, когда германцы похитили желанную провизию в городе Филиппополис и вроде бы поугомонились, местный жонглер надумал заработать пару грошей демонстрацией своего исключительного мастерства заезжим крестоносцам. Германцы же, ни разу в жизни не видевшие ничего подобного, в припадке суеверия вообразили, будто сие человеку не под силу, и, схватив фигляра, обвинили его в колдовстве. Поднявшаяся суматоха переросла в беспорядки, в ходе которых как-то ненароком дома посада сожгли дотла, а их жителям пришлось спасаться за стенами города.

Чтобы крестоносцы не бесчинствовали, император Мануил отправил присматривать за ними византийские войска, но против агрессивных германцев те были почти бессильны, так что жертвами мести византийцев почти наверняка становились отбившиеся от общей массы воины.

Однако же, когда один германский дворянин, занедужив и отстав от армии, был убит и ограблен греческими мародерами, Фридрих Швабский лично постарался воздать им по заслугам, спалив близлежащий православный монастырь и перебив всех монахов до последнего. В Константинополь германцы прибыли в сентябре, но там их ждал ничуть не более теплый прием, нежели на открытой местности. А император Мануил безуспешно попытался сразу же спровадить их в Анатолию.

Людовик VII выступил в поход с пятнадцатитысячным войском примерно через месяц после Конрада. Жена – Элеонора Аквитанская, приходившаяся князю Раймунду Антиохийскому племянницей, сопровождала Людовика, вместе с ней жены французских дворян, а за ними вслед целое сонмище маркитантов и прочего народа, следующего за воинскими обозами. Французский прецептор Эврар де Бар занял место во главе своего полка рыцарей-тамплиеров. Как и Конрад, французы без проблем пересекли Венгрию, но в Византии тоже страдали от нехватки провианта и враждебности местных жителей, воспламененной прошедшими здесь ранее германцами. К счастью, французские командиры куда лучше контролировали подчиненных, а дисциплинированные тамплиеры были крепкой опорой порядка. В конечном итоге Людовик VII выслал Магистра тамплиеров послом к императору Мануилу в Константинополь.

Что до упомянутого монарха, он не желал и слышать ни о той, ни о другой армии, стремясь поскорее сбыть их с рук. В прошлом году, воюя с вторгшимися в пределы империи турками, он лично вел войска в бой и теперь сетовал, что при вести о приближении крестоносцев вынужден был прервать кампанию, побоявшись оставить столицу на произвол судьбы после их прибытия. Чтобы оставить поле боя, он скрепя сердце пошел на перемирие и мирные договоры с правителями ряда турецких городов-государств, и эти полюбовные договоры с неверными не могли не насторожить крестоносцев, узнавших о них. Более того, Мануил имел все основания опасаться, что Рожер II Сицилийский готов в любой момент двинуться войной на Византию – что тот и сделал еще до исхода лета. Но более всего император боялся, что общая угроза католического нашествия сплотит турецкую знать, которую Мануил всячески стравливал между собой – где подкупом, где обманом, где оговором.

Так что он вздохнул с облегчением, переправив Конрада вместе с его германцами через Босфор перед самым подходом Людовика VII. Хотя император советовал путешествовать более долгой дорогой вдоль побережья, находившегося в руках византийцев, избегая коротких путей в глубине суши, через турецкие горы, где они будут постоянно подвергаться опасности, Конрад все же предпочел короткий путь через турецкие земли, и Мануил, неохотно согласившись, дал германцам отряд проводников.

В Никее Конрад решил отчасти последовать совету Мануила, поставив Отто Фрайзингена во главе воинского конвоя, чтобы тот сопроводил мирных паломников и обозников по длинному, но безопасному пути вдоль моря, а сам с большей частью армии двинулся прямиком через сушу.

Армия выступила 25 октября, и очень скоро солдаты выяснили, что лишены всякой возможности поживиться съестным, и познали пытку вечной нехваткой воды. Но им еще только предстояло узнать горькую цену небрежения такими мерами безопасности, как походные заставы. После десятидневного перехода они вышли к речушке Батис близ Дорилея – едва ли не ручейку, но никогда еще при виде воды истомленные жаждой германцы не испытывали такого восторга. Рыцари торопливо спешились, чтобы напиться и напоить лошадей, и вскоре вся германская армия растянулась по обоим берегам, расседлав коней и расслабившись, радуясь возможности утолить жажду и дать отдых телу.

Войско сельджуков, скрытно следовавшее за ними по пятам, только и ждало подходящего момента, чтобы нанести удар – и теперь он настал. На ошеломленных, утративших бдительность германцев обрушивалась волна за волной легкая турецкая кавалерия. Каждая волна конных лучников осыпала людей и лошадей тучами стрел, и, казалось, несть им числа. Собрать рассеянных германских воинов было невозможно, и многие сложили головы там, где стояли. Вслед за лучниками в атаку устремились турецкие всадники с бритвенно-острыми саблями. Сражение затянулось не на один час. Наконец, под вечер личная охрана Конрада смогла пробиться из долины на дорогу в Никею – с ним и несколькими рыцарями, сумевшими оседлать коней, чтобы заслонить короля собой. Из каждых пяти германских крестоносцев четыре остались на поле бойни, вместе со всем их имуществом. Раненых воодушевленные победой турки добивали, а добыча была столь обильна, что заполнила все рынки вплоть до самой Персии. Пока уцелевшие пробивались обратно в Никею, турецкие всадники полетели стрелой, чтобы возвестить о своей великой победе. Получив свежее доказательство, что закованные в броню франки не так уж непобедимы, весь исламский мир воспрянул духом.

Когда армия Людовика VII, покинув Константинополь, вступила в Анатолию, испытывая нехватку в воде и провизии, удерживать ратников в повиновении стало затруднительно. Безупречную дисциплину соблюдали только рыцари-тамплиеры, и потому король просил их Магистра откомандировать по тамплиеру в каждое подразделение армии, повелев всем слушаться их советов и выполнять их приказания. Поначалу тамплиеры упивались этой новой для европейских армий ролью военной полиции, еще более отдалившись от своей исконной задачи патрулирования дорог, и действуя как единое воинское формирование.

В Никее французы встретили Конрада с остатками армии, и тот поведал им о грандиозном бедствии при Дорилее, в каковом Конрад винил императора Мануила, якобы предавшего его туркам. Оба короля решили идти в Святую Землю вместе, но на сей раз избрали более безопасный путь вдоль берега, где можно было поддерживать связь с византийским флотом. В Эфесе Конрад занемог и, будучи не в силах продолжать поход, вернулся на корабле в Константинополь, а жалкие остатки его воинства присоединились к армии Людовика VII.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Высокопоставленных и могущественных трудно призвать к дисциплине и послушанию, нехватка каковых едва не навлекла на французскую армию несчастье сродни краху германцев за какой-то месяц до того. Через два дня по выходе из Лаодикеи французам пришлось выбрать единственную дорогу через горы, карабкавшуюся через высокий перевал. Авангардом французской армии командовал дядя короля герцог Амадей Савойский, получивший приказ встать на ночлег на перевале, откуда прекрасно была видна основная часть армии, находившаяся у подножья северного склона. До сумерек было еще далеко, и Амадей, решив пренебречь приказом, повел своих подчиненных через тесный перевал к подножью его южного склона. Теперь разделенная надвое французская армия стала уязвима для турок, прятавшихся среди скал выше полков крестоносцев, которые расположились на ночлег по разные стороны ущелья, не видя друг друга. Получив второй грандиозный шанс, мусульманские войска постарались не упустить и его. Под градом обрушившихся на них камней и бревен крестоносцы в панике рассеялись, и лучники, занимавшие господствующие высоты, могли выбирать мишени по собственному произволу. Король спасся лишь тем, что вскарабкался на склон, найдя укрытие среди скал. Казалось, армия крестоносцев обречена, и турки спустились на дорогу, чтобы добить ее. Однако одно подразделение все-таки не впало в панику: Эврар де Бар твердо держал тамплиеров в руках и тотчас же оценил ситуацию. Беспрекословно подчиняясь его приказам, дисциплинированные тамплиеры на массивных боевых конях без труда дали отпор пешим туркам.

После этого эпизода, едва не ставшего для него фатальным, Людовик VII напрямую подчинил всю армию командованию магистра тамплиеров, а отныне чрезвычайно уважаемые рыцари-тамплиеры заботились о том, чтобы отданные приказы исполнялись. Французский король расхваливал тамплиеров вовсю, а уж когда орден ссудил его порядочной суммой для пополнения истощенной казны, король начал превозносить их до небес.

В Антиохию король со свитой отправился по морю, предоставив армии и тамплиерам следовать за ним по суше. Князь Антиохийский обрадовался Людовику, желая, чтобы французы присоединились к нему в кампании по захвату Халеба, столицы нового мусульманского полководца Hyp ад-Дина. В то же время Жослен Эдесский хотел, чтобы новоприбывшие армии отвоевали утраченные им земли: в конце концов, именно из-за потери Эдессы и начался весь крестовый поход. Людовик VII отказался, не желая бросать в бой свое потрепанное войско, пока не исполнит свою присягу крестоносца, совершив паломничество в Иерусалим. Конрад же, оправившись от болезни, отправился из Константинополя по морю прямо в Иерусалим и дожидался Людовика в Святом Городе.

Прибыв туда, оба обнаружили, что королева Мелисанда, взявшая на себя роль регента своего малолетнего сына Балдуина III, тоже не лишена собственных военных амбиций: она тут же попросила Конрада и Людовика вместе с ней отправиться на завоевание Дамаска. Могучий город-крепость Дамаск был ключом к Сирии, и, как всякий центр торговли, невероятно богатым. Людовик и Конрад ответили согласием.

И вот, в союзе с местными баронами, тамплиерами и госпитальерами, объединенные крестоносные армии Франции и Германии отправились, чтобы присоединить Дамаск к христианскому Иерусалимскому королевству, совершив свою величайшую ошибку.

Эмир Унур Дамасский поддерживал со своими христианскими соседями самые дружественные отношения. Он просто не мог поверить, что крупнейшая христианская армия из собиравшихся в Святой Земле выбрана своей целью его владения. Чтобы созвать всех воинов на защиту Дамаска, во все концы его царства помчались гонцы на проворных арабских скакунах. Эмир встревожился настолько, что даже попросил помощи у Hyp ад-Дина, прекрасно осознавая, насколько опасно впускать этого амбициозного полководца вместе с войсками в стены своей столицы.

В субботу 24 июля 1148 года христианская армия, попутно бравшая все мелкие городишки на своем пути, вступила в роскошные сады, которыми так славился Дамаск. Чтобы выстроить частокол, обращенный к южной стене города, солдаты срубили немало ценных деревьев. В городе поднялась паника, на улицах начали возводить баррикады, чтобы замедлить продвижение христианской орды, ожидая штурма стен с минуты на минуту. Однако на следующее утро, прежде чем христиане успели перейти к действиям, сквозь северные ворота в город начало прибывать мусульманское подкрепление. С числом воинов росла и уверенность Унура. Он начал устраивать вылазки за городские стены, атакуя крестоносцев, а мусульманские лучники перешли к снайперской тактике, пробираясь в сады, окружавшие лагерь христиан, где конные рыцари не могли развернуться в гуще кустов и деревьев и были практически бессильны. Воодушевленный успехом Унур предпринимал вылазки снова и снова, а стрелы его лучников, наводнивших сады, взимали все возрастающую дань.

Людовик, Конрад и юный Балдуин Иерусалимский приняли совместное решение перевести всю христианскую армию с изобильных, буйствующих зеленью полей юга на голую восточную равнину, где к ней не смогут подобраться никакие мусульманские партизаны.

Здравый смысл должен был подсказать, что южные поля потому и изобильны, что в достатке снабжаются водой, которой на восточной равнине не хватает ни для растений, ни для жаждущих солдат, но здравого смысла во всей этой кампании не было и в помине. Начать хотя бы с того, что вожди поссорились из-за того, кому достанется Дамасское царство после падения. Пока тысячи человек изнемогали от обезвоживания из-за отчаянной нехватки воды, спор между их вождями все разгорался. Людовик и Конрад прочили на пост графа Тьерри Фландрского, желавшего править Дамаском как независимой христианской вотчиной единолично, а местные бароны твердили, что рискнули своими жизнями и средствами в этом походе лишь потому, что рассчитывали на присоединение Дамаска к Иерусалимскому королевству. Их военный пыл заметно увял, а по стану поползли скверные слухи.

Шепотом поговаривали, будто Унур дал полководцам фантастические взятки, чтобы те отвели войска на безводную равнину перед самой мощной восточной стеной. Якобы предательство общего дела обогатило местных баронов. Опорочить сумели даже самоотверженных тамплиеров. В попытке полностью обелить германского короля летописец Вюрцбурга писал: «Мечта короля Балдуина о Дамаске осуществилась бы, не воспрепятствуй тому алчность, коварство и зависть тамплиеров, ибо оные получили от филистимлян [жителей Дамаска] огромную мзду за оказание тайной помощи осажденным жителям. Не сумев же освободить город оным способом, они ночью тайно покинули стан, короля и соратников. Разгневанный вероломством тамплиеров Конрад III в сердцах снял осаду и покинул город, поведав, что более никогда не придет Иерусалиму на выручку – ни сам, ни кто-либо из его подданных».

Архиепископ Вильгельм Тирский, не упускавший случая открыто обрушиться с нападками на орден тамплиеров, не соглашался с этим совершенно неоправданным обвинением, но полагал, что невероятно бессмысленные действия предводителей наверняка объясняются предательством. Он писал, что правители Дамаска «…вознамерившись деньгами одолеть души тех, чью плоть не могли осилить в сражении… принесли несчетное множество денег, дабы уговорить кое-кого из наших полководцев сыграть предательскую иудину роль». Истина же заключается в том, что к решению снять осаду привела жадность, завистливость и тот простой факт, что у завоевателей, как и следовало предполагать, кончились пища и вода.

Как только христианское воинство, покинув Дамаск, двинулось обратно в Галилею, Унур наглядно доказал, что не имел в нем союзников. Его легкая кавалерия донимала христиан всю дорогу. Что ни час люди гибли от мусульманских мечей и стрел, но куда больше воинов унесла смерть от утомления, жажды и солнечных ударов. В тесном кольце мусульманской конницы упасть значило погибнуть, а ни одно другое подразделение не обладало такой самоотверженностью и дисциплиной, как тамплиеры, не допускавшие и мысли, чтобы их упавший собрат умер на обочине. Так окончился Второй крестовый поход, созванный Святым Бернаром, – окончился жалким и полным крахом.

Конрад тотчас же отплыл в Константинополь, где заключил с императором Мануилом союз против Рожера Сицилийского, а Людовик остался в Иерусалиме до весны, чтобы посетить Пасхальное богослужение в церкви Святого Гроба Господня. Возвращаясь домой на сицилийском корабле, он задержался в итальянском порту Калабрии, чтобы вступить с Рожером в сговор против Конрада. Европа возвращалась к нормальной жизни.

И вполне естественно, что все принялись искать повинных в бесславном провале похода, предначертанного свыше. Увидев в том немалые потенциальные выгоды, Рожер Сицилийский обвинил императора Мануила в том, что тот выдал христиан туркам, и призвал к крестовому походу против Византии. Людовик согласился с ним, как и многие представители духовенства, особенно Бернар де Клерво, замысливший Второй крестовый поход. Пустив в ход свое искусство убеждения, он организовал крестовый поход и ждал заслуженной славы избавителя Святой Земли; теперь же ему понадобился козел отпущения, и он с радостью взвалил всю вину на императора Мануила. Разумеется, для успеха крестового похода против Византии требовалось, чтобы Конрад разорвал союз с Мануилом и сражался против него, что Конрада не устраивало. Бернар метал громы и молнии, но Конрад даже не повел бровью. С него было довольно советов Бернара Клервоского до конца жизни, и пламенные речи больше не трогали его. Мысль о покорении католиками православного Константинополя привлекала многих, что со временем осуществилось, но это время еще не пришло.

Вряд ли это так уж утешило Бернара, но креатура аббата – рыцари-тамплиеры – завоевала полнейшее одобрение Людовика Французского. По мнению короля, они оказались лучшим воинством во всем христианском мире. Тамплиеры, разумеется, ничуть не перечили, но их все возраставшее самомнение могло дорого обойтись, что и доказала следующая кампания.

Что же до мусульман, то их Второй крестовый поход сделал только сильнее, ведь они в пух и прах развеяли миф о непобедимости облаченных в броню христианских рыцарей, даже возглавляемых венценосцами, и продемонстрировали свое боевое искусство. Гордость с новой силой вспыхнула в груди каждого правоверного. Уж теперь-то никто не может усомниться, что Аллах – единственный истинный Бог.


6. Аскалонская брешь 1149 – 1162.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

врар де Бар, избранный Великим Магистром ордена тамплиеров в 1149 году, вернулся в Европу, чтобы похлопотать о сборе средств и вербовке рекрутов. Без визита к старому другу и покровителю Бернару де Клерво обойтись было никак нельзя, но встреча была отнюдь не радостной. Перед началом Второго крестового похода, каковой Бернар считал собственным детищем, оба чувствовали себя непобедимыми, жизнерадостными и полными надежд. Ныне же им выпало говорить лишь об унизительном и постыдном поражении. История не донесла до нас, о чем у них шла речь, но после этой беседы Эврар отрекся от богатства и власти, причитавшихся ему как Великому Магистру ордена тамплиеров, и, согласно правилу тамплиеров о том, что всякий брат, покинувший орден, обязан вступить в орден с более строгим уставом, принял постриг в Клервоском монастыре – видимо, чтобы в смирении духа испросить прощения за провал священной миссии.

Великое собрание тамплиеров избрало новым Великим Магистром Бернара де Тремеля. На роль сенешаля Храма назначили Андре де Монбара, одного из первых девяти основателей ордена тамплиеров и дядю Святого Бернара. Как оказалось, новые сановники были избраны в самый нужный момент.

Когда крестоносные армии Людовика и Конрада покинули Святую Землю, Hyp ад-Дин возобновил свои поползновения на владения князя Раймунда Антиохийского. Не сумев отыскать союзников среди собратьев-христиан, Раймунд исхитрился выторговать договор с курдским вождем шиитских асасинов, ненавидящим Hyp ад-Дина по религиозным мотивам. Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону вплоть до июня 1149 года, когда Раймунд со всей своей армией из четырех тысяч всадников и тысячи человек инфантерии расположился на ночлег в низине близ Мурадова источника, верстах в шестидесяти к югу от Антиохии.

Всю ночь напролет расставлял Hyp ад-Дин свои превосходящие силы вокруг оазиса, и пробудившийся поутру Раймунд обнаружил, что его войска в окружении. Поднялся ветер, и Hyp ад-Дин мудро решил атаковать под гору при попутном ветре, а воинам Раймунда пришлось взбираться для встречи с ним по длинному сухому склону, навстречу ветру, забивавшему их глаза песком и пылью.

Дальше началась чистейшая резня. Раймунду отрубили голову, а впоследствии отварили и очистили ее, чтобы, украсив его глянцевый череп великолепной серебряной оправой, послать халифу Багдада в качестве трофея, доказывающего превосходство мусульман. Следующей жертвой мусульмане наметили Жослена Эдесского, уклонившегося от союза с Раймундом, чтобы защитить собственные сохранившиеся в Эдессе земли. Жослен отчаянно хотел отвоевать упущенное, но не располагал достаточно солидной для этого армией.

Через пару месяцев после гибели Раймунда Жослен находился на севере, в городке-крепости Мараш. Когда же пришла весть о приближении большой армии турок-сельджуков, Жослен попросту покинул город, взяв с собой нескольких приспешников. Оставшимся пришлось выбирать между смертью и капитуляцией, и они предпочли последнюю, получив от сельджукского султана Масуда обещание отпустить их с миром, буде они сложат оружие. Со своими священниками во главе они безоружными покинули город и зашагали по дороге к Антиохии, радуясь, что остались в живых. И когда турки настигли их, чтобы вероломно перебить всех до последнего, они даже не смогли постоять за себя.

В апреле 1150 года Жослен, все еще искавший союзников, отправился в Антиохию. Во время привала он по естественной нужде удалился в кусты, покинув телохранителей, где и был без промедления схвачен бандой турецких разбойников, следовавших за отрядом Жослена в надежде поживиться, обобрав кого-нибудь из отставших. А заполучив такой шикарный трофей, они затребовали огромный выкуп за возвращение христианского дворянина.

Впрочем, у Hyp ад-Дина имелись свои виды на племянника, и он вовсе не желал допустить, чтобы друзья-христиане выкупили Жослена. Получив известие о его пленении, Hyp ад-Дин тотчас же послал кавалерийский отряд отбить Жослена и доставить его в город-крепость Алеппо, где его заковали в кандалы, прилюдно ослепили и швырнули в каменный мешок.

Hyp ад-Дин сделал Жослена этаким выставочным экспонатом, демонстрируя его заезжим мусульманским сановникам. Поздравляя Hyp ад-Дина с поимкой этого досаждавшего ему христианина, они попутно получали важный урок: глядя на этого изможденного незрячего пленника, облаченного в лохмотья и громыхающего тяжелыми цепями, они постигали, какая кара ждет врагов Hyp ад-Дина, – что немало помогало им смириться с его господством, а заодно давало повод тюремщикам сохранять Жослену жизнь, что удавалось им еще целых девять лет.

Избавившись от князя Раймунда Антиохийского, Hyp ад-Дин начал один за другим брать отдаленные замки и городки христианского княжества, понемногу подбираясь к заветной цели – самому великому городу. К счастью для его обитателей, скипетр и державу в Антиохии подхватил энергичный патриарх Аймери, не мешкая позаботившийся об обороне города и отрядивший нарочных в Иерусалим, чтобы испросить помощи у юного Балдуина III. При этом он сумел придержать Hyp ад-Дина обещанием, что Антиохия сдастся ему без боя, если Балдуин не откликнется на зов о помощи.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Балдуин уразумел безотлагательность просьбы Аймери, но, чтобы созвать вассалов в Иерусалим для формирования армии, потребовался бы не один день и даже не одна неделя, так что королю оставалось лишь обратиться к единственной постоянной армии, имевшейся в его распоряжении. Посланцу короля понадобилось пройти всего несколько шагов, чтобы встретиться с Великим Магистром тамплиеров, где его просьбу о помощи встретили с большим пониманием. То был чудесный момент, ради которого и существовал орден. По залам, конюшне и оружейным комнатам разнеслись приказы. Рыцари бегом бросились надевать кольчуги, а их оруженосцы поспешили помочь им облачиться в доспехи. В конюшне седлали лошадей, припасы, еще не погруженные в повозки, раскладывали по порциям. Выкликнули имена оруженосцев, назначенных в помощь рыцарям, и те бросились за своими латами и оружием. Отобрали запасных лошадей, провели построение и инспекцию, чтобы проверить, все ли надлежащим образом вооружены. Тамплиеры были готовы выступить на войну. Когда Балдуин двинулся на север, изрядной частью войска, усиленного тамплиерами, прибывшими с Людовиком Французским, командовал сам Великий Магистр Храма. Их приход в Антиохию убедил Hyp ад-Дина, что благоразумнее всего пойти на мировую.

Что же до девятнадцатилетнего Балдуина III, он без труда понял, что без скорой, безоговорочной помощи тамплиеров его бы не приветствовали как спасителя Антиохии. Чтобы его планы по спасению и укреплению рубежей порядком урезанного Иерусалимского королевства осуществились, подобное войско надо всячески поддерживать и поощрять.

Прежде всего следовало позаботиться об управлении Антиохийским княжеством. Наследнику Раймунда князю Боэмунду III едва исполнилось пять лет, так что в ближайшем будущем не обойтись без регента-мужчины. По смерти Раймунда эту роль взял на себя патриарх Аймери, но бароны Антиохии не хотели видеть своим ленным государем священника. Да вдобавок, говорили они, Аймери не годится мальчику в опекуны из-за своей распущенности. Подходящим решением стал бы новый брак вдовы Раймунда княгини Констанции. Балдуин предложил трех женихов из христианской знати, но Констанция отвергла всех троих.

Тем временем перед королем Балдуином встала еще одна нежданная проблема: безумно ревнуя свою жену графиню Годернию, граф Раймунд Триполийский пытался держать ее взаперти, как это принято у мусульманских властителей. А обожавшая веселую, открытую жизнь христианского света Годерния не вынесла подобной обособленности и объявила о желании расторгнуть брак. На Балдуина же эта проблема свалилась потому, что Годерния приходилась ему теткой по материнской линии. И вот теперь вместе с матерью королевой Мелисандой ему пришлось выехать в Триполи, чтобы разрешить это и политическое, и семейное дело.

Пытаясь решить обе проблемы разом, Балдуин заодно призвал в Триполи и Констанцию Антиохийскую. Мелисанда с Годернией в один голос бранили Констанцию за пренебрежение женихами, рекомендованными королем, но оставшаяся непреклонной Констанция вернулась в Антиохию, так и не взяв на себя никаких обязательств.

С Годернией и Раймундом Балдуину и его матери повезло больше: они согласились попытаться сохранить брак, но при том признали, что обоим будет лучше, если Годерния какое-то время погостит в Иерусалиме у сестры Мелисанды. Немного проводив царственных сестер по дороге в Святой Город, граф Раймунд с двумя миньонами повернул обратно и через большие южные ворота въехал в Триполи, где его окружила шайка вооруженных ножами асасинов. Стащив всадников на землю, нападавшие зарезали всех троих. Услышав крики, гарнизон замка бросился выяснять, что стряслось, и узнал, что граф убит. Солдаты разбежались по улицам, убивая всех мусульман без разбора на своем пути, но среди убитых не было ни одного из удачливых асасинов, будто растворившихся в воздухе.

Как только весть об убийстве Раймунда достигла слуха Hyp ад-Дина, тот без проволочки начал совершать набеги на окрестные земли графства. Небольшой отряд его воинов дошел до самого побережья, сумев по дороге овладеть замком Тортоза, располагавшимся на полпути между Триполи и Антиохией. Впрочем, отряд был слишком мал, и в конце концов его изгнали прочь. Теперь на руках у Балдуина оказалось две христианских вотчины, лишенных государей – Триполи и Антиохия, а тут еще перешел к действию Hyp ад-Дин. Чтобы не позволить мусульманскому вождю вогнать клин между графством и княжеством до самого моря, нужно было укрепить могучий замок Тортоза, для чего, с одобрения графини Годернии Триполийской, Балдуин воззвал к своим друзьям – рыцарям-храмовникам. Приняв на себя эту ответственность, Великий Магистр де Тремеле отрядил часть тамплиеров принять командование крепостью, которой суждено было стать непоколебимейшей из твердынь ордена.

На самом деле Hyp ад-Дин не представлял для христиан непосредственной угрозы. Его целью было завоевание всей Сирии и, в первую очередь, ее богатой столицы – Дамаска. Эмир Унур, давший отпор воинству Второго крестового похода, скончался в августе 1149 года, и теперь Дамаском правил эмир Муджир ад-Дин, не замедливший предложить союз христианскому королевству Иерусалимскому. Христиане согласились, ведь Hyp ад-Дин был их общим врагом.

Раймунда Антиохийского упрекали за альянс с шиитской сектой фанатиков-асасинов, но теперь в сговор с мусульманским станом вступило все христианское королевство. Многое изменилось с той поры, когда воинствующие паломники предприняли Первый крестовый поход, исходя из чисто религиозных побуждений. Теперь религия отошла на второй план, уступив место стремлению удержать земельные владения и власть и, поелику возможно, расширить их. Алчность восторжествовала над Богом – уже не в первый и еще не в последний раз.

В 1151 году Hyp ад-Дин выступил на Дамаск, но его планы перечеркнуло своевременное прибытие в город христианского подкрепления. Уговор свято блюли обе стороны. В 1152 году предводитель небольшой турецкой армии просил Муджира ад-Дина штурмовать Иерусалим вместе с ним, но эмир категорически отказался выступить против своих союзников-христиан.

Решив рискнуть в одиночку, мусульманский полководец со своей кавалерией пересек Иордан, совершив большой крюк вокруг города. Христианские предводители Иерусалима в то время отлучились в Наблус на общий совет, забрав армию с собой, так что мусульмане смогли встать лагерем на горе Елеонской, господствующей над городом. И снова гарнизоны рыцарей-тамплиеров и госпитальеров продемонстрировали достоинства регулярной армии, вкупе с горсткой светских рыцарей, оставшихся в городе, без отлагательств атаковав и согнав мусульман с горы. Мусульмане, не ожидавшие столь энергичного отпора, отступили к Иордану, где возвращавшаяся армия Балдуина настигла и разгромила их наголову.

Поскольку на севере мусульманско-христианский союз успешно сдерживал Hyp ад-Дина, Балдуин III обратил свои взоры к Египту, где вот уже целое поколение при шиитских халифах кровь лилась рекой из-за постоянного соперничества за власть между халифами и визирями – религиозными и светскими вождями. Халифа аль-Амира убили в 1129 году. Его преемник халиф аль-Хафиз пытался положить соперничеству конец, назначив визирем собственного сына Хасана, и какое-то время все действительно шло гладко, но когда в 1135 году вспыхнул мятеж, он ради спасения собственной жизни без каких-либо угрызений совести обрек родного сына на смерть. После кончины аль-Хафиза в 1140 году халифом стал его сын аль-Зафир, но не успел тот назначить своего визиря, как между двумя его полководцами, претендовавшими на этот пост, вспыхнула война. Визирем стал выигравший поединок Амир ибн-Салах, но смерть в 1152 году от руки убийцы не дала ему вволю натешиться столь вожделенной властью.

Для Балдуина III эти неурядицы в Египте открывали новые возможности, так что он принялся укреплять и подвозить припасы в южный город-крепость Газу. Египтянам стало ясно, что идет подготовка к штурму Аскалона – самого южного города мусульман на побережье Палестины. Из Египта отправили к Hyp ад-Дину посла с просьбой напасть на Галилею, чтобы отвлечь христианскую армию, пока египетский флот будет атаковать христианские порты. Однако перспектива того, что христиане сосредоточат свои силы на юго-востоке, открыв ему путь к Дамаску на северо-востоке, была Hyp ад-Дину очень даже на руку, так что он и пальцем не шелохнул, чтобы расстроить планы христиан.

В январе 1153 года христианское войско подошло к высоким стенам Аскалона, охватывавшим город полукругом и своими концами упиравшимися в море. Именно этот город предлагал добровольную сдачу во время Первого крестового похода, но исключительно Раймунду Тулузскому лично. Готфрид Буйонский, возмущенный мыслью, что капитуляцию примет кто-то другой, предложение отверг, и теперь многим христианам предстояло расплатиться за его строптивость жизнью.

С собой Балдуин привез все имевшиеся осадные машины, а также, дабы снискать благоволение свыше, упросил патриарха Иерусалимского доставить на поле боя святую реликвию – Крест Господень.

Военные ордена привели всех братьев, каких смогли, под личным командованием Великих Магистров госпитальеров и рыцарей Храма. Великому Магистру тамплиеров Бернару де Тремелю предстояло сложить голову в сече, совершив нечто невероятное и столь бессмысленное, что историки по сей день ломают головы, не в силах уразуметь соображения, толкнувшие его на столь опрометчивый поступок.

Как только христиане настроились на долгую осаду, к Балдуину Ш прибыл гость: княгиня Констанция Антиохийская наконец приглядела достойного жениха, и тот отправился на поле боя просить королевского благословения.

Будущее сулило счастливому избраннику княгини Рейнольду Шатильонскому запятнать свое имя самой черной славой за всю историю крестовых походов. Будучи младшим отпрыском рода, не унаследовавшим на родине ни земельных владений, ни титула, он прибыл с Людовиком VII Французским искать удачи, а когда французское войско вернулось с королем на родину, Рейнольд остался, перейдя на службу к Иерусалимскому королю. Он был в числе рыцарей, вместе с Балдуином и тамплиерами поспешивших на выручку Антиохии; видимо, тогда-то Констанция и положила на него глаз.

Против такого брака возражали многие из приближенных короля: собственного титула у Рейнольда не было, да и род его не блистал, принадлежа к числу наименее знатных. Подобный соискатель на роль князя Антиохийского уж никак не годился. Тамплиеры придерживались на сей счет иного мнения: некоторые успели познакомиться с Рейнольдом во время похода из Франции и странствия по Антиохии, и знали, что он искусный боец, всегда деятельный, всегда рвущийся в бой, да притом красивый, статный, стремительный и дерзкий. Так что они заступились за него перед своим другом Балдуином III.

Рейнольд со своим ходатайством подоспел как раз вовремя. Мысли Балдуина были целиком поглощены захватом Аскалона, и замужество его кузины Констанции, которого он добивался так долго, стало лишь досадной помехой. Горя желанием вернуться к своей главной задаче, король в конце концов благословил брак. Осчастливленный Рейнольд Шатильонский, получавший в придачу к жене куда больше богатств и власти, нежели осмеливался мечтать, торопливо поблагодарил тамплиеров за поддержку и с добрыми вестями поспешил обратно в Антиохию. На самом же деле Балдуин совершил серьезную ошибку. Снова обратившись к насущным проблемам, Балдуин приказал, чтобы осадные машины громили стены города день за днем, но втуне: пробить брешь им никак не удавалось. Египетский флот ухитрялся доставлять припасы в осажденный город, так что шансы взять защитников города измором представлялись весьма мизерными.

Спустя не один месяц после начала осады христиане построили деревянную башню, подымавшуюся выше городских стен, и, понеся тяжелые потери, сумели частично засыпать крепостной ров. Теперь стрелки видели мишени, и на крыши города обрушился поток камней и огня.

Оставить эту угрозу без внимания египтяне не могли, и однажды июльской ночью отряд воинов гарнизона сумел прорваться к башне, облить нижние венцы нефтью и поджечь ее. Башня, представлявшая собой почти полый сруб, обратилась в объятый ревущим пламенем дымоход. Как только огонь подточил ее основание, крепкий ночной ветер повалил постройку на стену, где жаркое пламя начало лизать камни, противостоявшие христианским таранам месяцами. Но, раскалившись от невыносимого жара, камни сперва начали расширяться, а после крошиться. Тамплиеры, прикомандированные к этому участку стены, с нарастающим волнением взирали, как камни начали вываливаться из стены на землю.

К утру в этом месте образовалась брешь, и Великий Магистр де Тремеле, выхватив меч, лично повел тамплиеров на город. Вот тут и произошло невероятное событие, не находящее никакого разумного объяснения. Ворвавшись в брешь с отрядом из сорока рыцарей ордена, Великий Магистр приказал остальным тамплиерам повернуться к городу спиной и оборонять брешь против всех других братьев во Христе, которые попытаются последовать в город за ними. По-видимому, ему вздумалось, что честь взятия Аскалона должна принадлежать исключительно тамплиерам – если только поверить, что он и вправду вознамерился с сорока тамплиерами одолеть тысячи хорошо вооруженных египетских солдат. К тому времени тамплиеры уже славились своей неукротимостью в бою. Увидев, как через развалины стены с воинственными воплями пробираются эти бородатые изуверы, находившиеся поблизости солдаты и граждане Аскалона бросились наутек. Однако за рыцарями никто не последовал, и мусульмане вдруг осознали, что вся армия должна разделаться с жалкой горсткой пеших рыцарей. Набросившись на тамплиеров, египетские воины за считанные минуты убили, ранили или захватили в плен всех без остатка. Тем временем остальные, вытеснив оставшихся тамплиеров из пролома, поспешно заваливали его булыжником и бревнами.

Позднее в тот же день внимание огорченного христианского войска привлекли ликующие вопли, доносившиеся со стен. Подняв головы к толпе горланящих на стене мусульман, крестоносцы один за другим увидели обнаженные тела всех сорока тамплиеров, болтавшиеся на веревках, свешенных со стен. Тамплиеры лишились не только Великого Магистра, других важных командиров, но и завоеванной с таким трудом реттации. А развешанные по стенам лишились голов, отрубленных и отправленных шиитскому халифу в Каир. Король Балдуин, потрясенный и подавленный произошедшим, созвал дворянство на совет и в присутствии Креста Господня поднял вопрос о прекращении осады Аскалона, но патриарх Иерусалимский и Великий Магистр пхтаггальеров яро выступали за ее продолжение. Пусть случившееся и пагубно для тамплиеров, остальному христианскому войску это никакого ущерба не причинило, тем более, что теперь два десятка христианских галер на рейде не допускали в порт египетские корабли с припасами, и было не время опускать руки. Мало-помалу их убедительные аргументы перевесили. Видя их твердую решимость взять город, Балдуин постановил гфолатжать осаду.

Решение оказалось правильным. Припасы у осажденных уже подходили к концу, да и семь месяцев неустанных бомбардировок не могли не сказаться. Менее месяца спустя из города пришла весть, что его жители готовы сдаться, а в обмен просят сохранить им жизнь и позволить покинуть город, забрав все имущество, какое смогут унести. Балдуин без промедления согласился на их условия. Немногие отплыли по морю, но большинство побрело пешком, без оружия, неся пожитки за спиной. Балдуин сдержал слово, без помех пропустив колонну беженцев в Египет, но единоверцы обошлись с ними куда менее любезно. Бедуинские разбойники не оставляли их в покое всю дорогу, тешась кровавой оргией и богатой добычей.

Обнаженные трупы тамплиеров сняли со стен, дабы придать христианскому погребению, и тело Великого Магистра де Тремеля в их числе. Его преемником тамплиеры избрали опытнейшего из всех, престарелого Андре де Монбара. Будучи дядей Бернара Клервоского, Андре сыграл важнейшую роль, побудив аббата к бурной деятельности в поддержку первоначального отряда бедных рыцарей. Впрочем, каким бы влиянием ни пользовался Андре, через считанные дни оно закончилось, ибо его безгрешный племянник, занедужив и впав в уныние, почил в своем Клервоском аббатстве.

Гору трофеев, добытых в Аскалоне, разделили между христианскими предводителями, а город вверили Амальрику – младшему брату Балдуина и наследнику трона.

Победа христиан произвела на эмира Муджира Дамасского такое впечатление, что он не только стал искать дружбы Иерусалимского короля, но и согласился ежегодно платить ему дань золотом. На его подданных-мусульман подобное холуйство перед христианином произвело в точности обратное впечатление, и они начали посматривать в сторону Hyp ад-Дина, находившегося в Халебе.

За содействием в предполагавшемся завоевании Дамаска Hyp ад-Дин обратился к двум братьям-курдам, служившим ему верой и правдой. Один из них – Ширкух – благодаря своему великому дару стратега поднялся в армии Hyp ад-Дина до ранга военачальника. Второй же брат – Айюб – был от природы наделен талантом к отправлению обязанностей правителя, за что и был назначен эмиром Баальбека. Малолетний сын Айюба Юсуф в те времена еще ничем себя не прославил, но ему было суждено в один прекрасный день очередного крестового похода стать героем ислама. В те грядущие дни сторонники нарекут Юсуфа «Честью Веры» или, по-арабски, Салах ад-Дин, что христиане переиначат в «Саладин».

Айюб тотчас же заслал в Дамаск тайных подстрекателей, дабы те распространяли слухи, настраивая народ против Муджира. Используя неприятие Муджиром мусульман на пользу ненавистным христианам, они подняли волну недовольства выплатой дани золотом королю Иерусалимскому. В то же самое время Hyp ад-Дин посеял в душе Муджира сомнение в лояльности приближенных. Уверовав в ложные обвинения, Муджир обрушился на них, что, вполне понятно, вызвало у них гнев.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Настроив против правителя Дамаска и чернь, и знать, Hyp ад-Дин направил послом в Дамаск Ширкуха в сопровождении военного эскорта. Побоявшись впустить Ширкуха в стены города, Муджир отослал его прочь, и Hyp ад-Дин не замедлил воспользоваться этим как формальным поводом для войны, трактуя поступок Муджира как оскорбление, и привел свое войско под стены Дамаска; но обошлось без боя. Айюб постарался на славу: ворота в Еврейский квартал открыла какая-то женщина, впустив отряд Hyp ад-Дина в город, где к нему присоединились горожане. Далее они распахнули Восточные ворота, чтобы армия Hyp ад-Дина побыстрее вошла в город. Муджир укрылся было в цитадели, но через считанные часы сдался на милость победителя. Тот сослал его в Багдад.

Как ни грандиозен был триумф христиан по поводу победы в Аскалоне, теперь его затмил триумф Hyp ад-Дина в Дамаске. Отныне мусульманский вождь стал самым могущественным правителем края за многие прошедшие поколения. Довольствуясь на тот момент своими успехами, он с радостью сохранил мирный договор между Дамаском и Иерусалимским королевством, отказавшись, впрочем, платить какую-либо дань.

Пока разыгрывались все эти перипетии, у Рейнольда Шатильонского так и чесались руки сделать хоть что-нибудь. Вытерпев перед священником пару минут, потребных на принесение брачных обетов, Рейнольд взмыл от положения безземельного рыцаря, лишенного каких-либо перспектив, до царственного пьедестала князя Антиохийского, с полным комплектом подвассальных баронов и рыцарей в придачу. Ему не терпелось поиграть новоприобретенной силушкой, и такую возможность ему дал император Мануил Византийский. Теоретически Мануил обладал правами на Антиохию, и на предмет женитьбы совета должны были испросить и у него, но, с головой уйдя в войну с турками-сельджуками, он был не в силах как-либо отстоять свои права.

В своем первом послании Рейнольду Мануил писал, что официально признает нового князя Антиохии, буде таковой нападет на армян. Сверх того, успех будет означать и денежное вознаграждение. Рейнольда эта перспектива очень даже устраивала, потому что на его границе с Арменией имелись земли, каковые он желал бы прирезать к своей новообретенной вотчине. Благополучно испросив поддержки своих новых друзей – рыцарей Храма – Рейнольд отправился на войну. Быстро изгнав армян из окрестностей Александретты, Рейнольд обратился к тамплиерам с предложением: дабы заручиться поддержкой ордена и обезопасить свои новые северные рубежи, он предложил передать Александретту тамплиерам, если те разместят в замке свой гарнизон, вдобавок посулив им окрестные земли с деревнями, которые обеспечат им доход. Тамплиеры приняли предложение с восторгом, перебросили людей в Александретту и даже почерпнули из собственной казны, чтобы перестроить соседние замки Баграс и Гастен, контролировавшие подступы к большому перевалу, прозванному Сирийскими Воротами.

Следуя совету тамплиеров, Рейнольд заключил перемирие с Торосом Армянским. И тут же, демонстрируя, с каким пренебрежением относится к мнению Мануила, решил, что завоевание византийского острова Кипр принесет куда более обильную добычу.

На подобную экспедицию были нужны деньги, чтобы платить солдатам, за корабли и припасы. Богатейшим человеком в Антиохии тогда был патриарх Аймери, из-за женитьбы Рейнольда на Констанции лишившийся светской власти, доставлявшей ему такое наслаждение. Разумеется, он не желал дать на предприятие Рейнольда ни гроша. Вспылив, Рейнольд приказал схватить патриарха и бросить в темницу Антиохийской цитадели.

Явившись к закованному в цепи патриарху, Рейнольд снова потребовал денег, и за каждый отказ Аймери получал неистовый удар по голове. Вскоре патриарх был залит собственной кровью, но упорно выносил побои, не желая уступить под пыткой ни гроша. Поутру Рейнольд приказал отвести Аймери на башню, где его израненную голову обмазали медом, после чего приковали на самом солнцепеке. Жаркое солнце и смешанный с кровью мед принесли желанный для Рейнольда результат. Вскоре голову патриарха облепила копошащаяся масса насекомых, заползавших ему в рот, нос и уши. Под вечер Рейнольд предложил ему выбор: либо расстаться с деньгами, либо еще денек постоять на солнышке. Аймери предпочел заплатить.

Когда весть об измывательстве над патриархом дошла до ушей Балдуина, тот незамедлительно отрядил канцлера королевства и епископа Акры доставить королевский приказ освободить патриарха. Ко времени их прибытия Рейнольд уже получил деньги, и престарелый священник был ему ни к чему. Аймери вместе с посланцами короля вернулся в Иерусалим, где поклялся ни за что не возвращаться на свой церковный престол в Антиохии до тех пор, пока там правит безумец Рейнольд.

Не обращая внимания на хулу и порицание собратьев-дворян, Рейнольд на пару с новым союзником Торосом Армянским весной 1156 года вторгся на Кипр. Правитель Кипра Иоанн Комнен, племянник императора Мануила, даже и вообразить не мог, что кто-либо из христиан посмеет покуситься на богатый византийский остров, и тем ужаснее оказалась реальность, когда он попал в плен к Рейнольду. Кипрские войска, набранные из местных граждан, были слабыми и немногочисленными, и Рейнольд мог распоряжаться островом по собственной прихоти, а прихоти у него были дьявольские. Женщин насиловали, не щадя даже монахинь. Всех плененных горожан сгоняли в прибрежные города, чтобы отправить на невольничьи рынки, кроме слишком юных и слишком старых, не способных одолеть пеший переход; этим попросту перерезали горло. Церкви и монастыри захватывали, забирая все серебро и золото, а всем православным священникам отрезали носы. Награбленное как раз грузили на корабли, когда пришла весть о приближении Византийского флота. Рейнольд решил оставить простолюдинов в покое, но забрал с собой всех крупных негоциантов и дворян, за которых рассчитывал получить выкуп.

Дело было сделано и наказать Рейнольда за варварское вторжение на мирный остров было некому. Друзья-тамплиеры не покинули его – видимо, потому, что осознавая себя личным воинством Папы Римского, к византийским грекам особой любви не питали. Их Великий Магистр Андре де Монбар скончался в том же 1156 году. Будучи одним из основателей ордена, да вдобавок дядей Бернара де Клерво, Андре сделал очень многое, чтобы преобразить крохотный отряд из девяти бедных рыцарей в могущественный орден, который и оставил по себе. На великом соборе тамплиеры избрали его преемником Бернара де Бланкфора. Скоро новому Великому Магистру предстояло повести своих рыцарей на битву.

В начале следующего года Балдуину III принесли известие, что на юг, на зимний выпас близ Баниаса, что у северных пределов Галилеи, ведут грандиозные отары овец и табуны лошадей. И здесь его осенила мысль, приличествующая скорее Рейнольду Шатильонскому, нежели королю: он решил, что упускать столь удобный случай поживиться просто грешно, и повел конный отряд на север, где частью перебил, частью прогнал пастухов и пригнал домой тысячи голов скота, чтобы продать на христианских рынках.

Сирийцы воззвали к Hyp ад-Дину, который просто не мог закрыть глаза на разбойничий набег, лишивший его подданных законного достояния. Он ответил тем, что повел войско к Баниасу, осадив город и его замок. Город покорился без проблем, а вот замок на горе причинил не в пример больше хлопот. Пролетело довольно времени, чтобы позволить Балдуину прийти на выручку с армией, включавшей около четырех сотен рыцарей-тамплиеров под командованием Великого Магистра де Бланкфора. Hyp ад-Дину были нужны бандиты, а не замок, так что, подпалив город, он отступил в горы, беспрепятственно пропустив Балдуина.

Справившись с пожаром и восстановив стены, Балдуин повел армию обратно в Иерусалим. Только этого Hyp ад-Дин и ждал. Его лазутчики проследили, как христианское войско двинулось вдоль долины Иордана, а раз Балдуин направился домой, Hyp ад-Дин мог загодя выбрать позиции на пути колонны христиан и расставить свои войска в укрытии, подготовив грандиозную засаду. Сами того не ведая, христиане прямиком попали в расставленные мусульманами силки.

Огромные литавры подали сигнал к атаке, и тотчас же христиане оказались в окружении. Со всех сторон на них ринулись превосходящие силы противника. Балдуину с отрядом телохранителей удалось вырваться из смертоносного кольца, но тамплиеры не получили приказа, дававшего им право отступить. Когда сражение подошло к концу, свыше трехсот рыцарей сложили головы или получили ранения на поле кровавой сечи. Еще около восьмидесяти – и Великий Магистр де Бланкфор в том числе – попали в плен. Их провели по улицам Дамаска под ликующие вопли и насмешки мусульман, издевавшихся над их красными крестами. И снова иерусалимским тамплиерам пришлось взывать к европейским прецепториям с мольбами об экстренном подкреплении.

Военное противостояние христиан и мусульман продолжалось. Они успешно сдерживали взаимные поползновения и при том ухитрялись уклоняться от решительного сражения. К счастью для Балдуина, турки-сельджуки на севере были чересчур заняты войсками Византийского императора, чтобы нападать еще и на католиков. При этом Балдуин не знал, до какой степени можно полагаться на помощь императора Мануила, – да и стоит ли вообще на нее рассчитывать, – все еще серчавшего из-за бойни, устроенной на императорском Кипре алчным Рейнольдом.

Благоразумие требовало крепкого союза между православными греками и римскими католиками, и потому Балдуин отправил к Мануилу в Константинополь послов с просьбой посватать за него невесту из греческой царственной фамилии. Согласившись, Мануил избрал на роль королевы Иерусалимской свою племянницу Теодору. И, дабы скрепить договор, дал за ней в приданное сто тысяч золотых, да десять тысяч сверх того на роскошную королевскую свадьбу. Как только Балдуин выразил согласие по всем пунктам, в сентябре 1158 года Теодора отправилась с пышной свитой к будущему мужу. Несмотря на юные лета – ей исполнилось всего тринадцать – классическими чертами и фигурой она походила на греческую богиню. Невеста повергла Балдуина почти в такой же восторг, как и ее баснословное приданое.

Мануил же, надумав навестить нового родственника лично, решил заодно продемонстрировать по пути могущество империи, заявив свои исконные права на Антиохию и лично разделавшись с князем Рейнольдом. Сопровождавшая императора огромная армия вышвырнула армянских владык из Киликии, а князь Торос, помогавший Рейнольду в разграблении Кипра, бежал в горы. Всерьез убоявшись за свою жизнь, Рейнольд отправил императору уведомление, что готов уступить антиохийскую цитадель византийскому гарнизону. Когда же император ответствовал, что одной лишь сдачей города Рейнольду не смыть тяжкой обиды, причиненной империи кровавым побоищем на Кипре, тот и вовсе впал в панику. Впрочем, беспринципный авантюрист Рейнольд не брезговал ничем, совершенно пренебрегая мнением окружающих. Когда он был на коне – он помыкал, а оказавшись под конем – пресмыкался.

Как только Мануил в компании короля Балдуина разбил лагерь неподалеку от Антиохии, Рейнольд уже был готов в буквальном смысле ползать в пыли у его ног и поспешил в лагерь Мануила – босиком, облачившись в рубище подобно кающемуся грешнику, где униженно, с понуренной головой и согбенной выей прошествовал сквозь толпу гостей, созванных Мануилом, в числе коих находились посланники Hyp ад-Дина и халифа Багдадского. На глазах у своих друзей-тамплиеров Рейнольд униженно и смиренно приблизился к трону и распростерся ниц, уткнувшись лицом в пыль.

Продержав его в этом уничижительном положении какое-то время, Мануил объявил условия, при исполнении которых дарует Рейнольду Шатильонскому жизнь: цитадель Антиохии передается грекам в любое время по первому же требованию; Рейнольд обязан поставлять армии императора людей и провизию; религиозной жизнью Антиохии должен управлять православный, а не католический патриарх. Рейнольд, испытав огромное облегчение оттого, что не придется прощаться с жизнью, охотно согласился. А пару месяцев спустя, когда император с торжественной процессией въехал в Антиохию в Светлое Христово Воскресение 1159 года, пеший Рейнольд вел императорского коня под уздцы, так что все горожане ясно увидели, кто тут всему голова.

Из Антиохии Мануил повел войска на восток, к мусульманским державам. Католики возликовали, решив, будто император вознамерился воевать вместо них, но их ждало разочарование: Мануил преследовал собственные цели. Ему было куда важнее защитить собственный стольный град Константинополь, для чего он и пошел на союз с Hyp ад-Дином. В обмен на обещание Мануила не поднимать оружие против него, Hyp ад-Дин согласился выступить в поход против самых ярых мусульманских противников Византии – турков-сельджуков. Сверх того он согласился выпустить из заточения шесть тысяч пленных христиан, заполнивших его тюрьмы – по большей части германских крестоносцев, захваченных во время Второго крестового похода.

Зная, что католики дружелюбны к грекам только когда нуждаются в их помощи, Мануил заботился лишь о собственных интересах, вовсе не желая видеть их сильными и уверенными, избавленными от страха перед врагами. Впрочем, крестоносцам тоже перепали кое-какие выгоды: пока Hyp ад-Дин воевал с турками, давление на Иерусалимское королевство несколько ослабилось. А среди узников, получивших свободу по уговору, был Великий Магистр де Бланкфор и его восемьдесят рыцарей-тамплиеров. Но стоило императору Мануилу отбыть в Константинополь, как раскаяние и смирение Рейнольда улетучились без следа, а сам он, стряхнув лохмотья смиренника, стал прежним собой. Каждую осень мусульманские пастухи перегоняли свои стада с гор на зимовку в просторную долину Евфрата, и Рейнольд понимал, что это прекрасная возможность поживиться, ведь гуртовщикам нипочем не выстоять перед профессиональными солдатами, что прекрасно и доказал король Балдуин. И вот осенью 1160 года Рейнольд повел кавалерию в долину и начал захватывать стадо за стадом.

Весьма довольный своими успехами, он тронулся в обратный путь с тысячами голов лошадей, овец и крупного рогатого скота. Будь на его месте человек менее самодовольный, он бы сообразил, что кто-нибудь из пострадавших непременно отправится за помощью. Рейнольда же появление мусульманских кавалеристов, спешно отправленных на выручку вассалом Hyp ад-Дина эмиром Халеба, застало совершенно врасплох.

Захваченного живьем Рейнольда бросили в каземат, где он и познакомился с Жосленом де Куртенэ, чьего отца графа Эдесского лишили зрения и заточили за много лет до того. Эти двое христиан сдружились и много позже объединились с тамплиерами, дабы совместно решить участь королевства Иерусалимского. Пока же Рейнольду понадобилась вся его воля и умение приспосабливаться, чтобы шестнадцать лет сохранять свою жизнь, сидя на цепи в мусульманской темнице.

Благодаря заключенному перемирию, в Святой Земле воцарилось ощущение мира и покоя. В Антиохии Констанция провозгласила, что, поскольку Рейнольд правил лишь в силу женитьбы на ней, его пребывание в узилище ныне восстанавливает ее личное право повелевать. Ее дочь – неописуемо прекрасная княжна Мария – очаровала взор Мануила во время его визита в Антиохию, и узы с греческой империей еще более окрепли, как только он сделал Марию своей императрицей.

Тамплиеры воспользовались этим периодом благолепия, чтобы завербовать и выучить прозелитов на смену братьям, павшим в недавних боях, и усилить гарнизоны своих умножившихся замков.

Балдуин оказался замечательным монархом – в возрасте тридцати трех лет он укрепил и даже расширил свои владения, но на Ближнем Востоке у него был и невидимый враг, без колебаний поразивший здорового, преуспевающего молодого человека, – а оружия против него тогда не знали. Одна из загадочных местных болезней приковала Балдуина к постели, и помочь ему не смогли никакие снадобья. Десятого февраля 1162 года его сердце перестало биться.

Детей у Балдуина III не было, так что Иерусалимский трон перешел по наследству его брату Амальрику, получившему власть над Аскалоном после поражения египетских войск. Амальрик был не лишен собственных амбиций, и в то же самое время на севере, в Сирии, Hyp ад-Дин снова ощутил прилив честолюбия. Уже недолго оставалось до того часа, когда католикам снова предстояло вступить в бой не на жизнь, а на смерть. И тогда тамплиерам понадобятся все рыцари, освобожденные из казематов, – и много более того.


7. Приход Саладина 1163-1174.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

осле утраты Аскалона неразбериха и кровавое неистовство египетского двора только усугубились. Визирь Аббас сохранил должность несмотря на бедствия, но лишь благодаря тому, что его миловидный сын Наср стал первым возлюбленным халифа. Их интимные отношения зашли настолько далеко, что халиф даже попытался убедить юношу послужить державе, убив собственного отца. Однако Наср поведал родителю о подстрекательствах халифа. Визирь же убедил сына, что и ему самому, и его семье будет лучше, если он вместо отца прикончит халифа.

Тщательно продумали, как избежать воздаяния за планируемое убийство. Когда все было готово, Наср пригласил халифа к себе домой для полуночной оргии. Халиф облачился и умастил себя благовонными маслами для ночи плотских услад, но едва он пришел и предался неге, как Наср зарезал его.

Получив весть о том, что дело сделано, визирь Аббас тотчас же поспешил с дожидавшимся отрядом воинов во дворец халифа, где, обвинив в убийстве братьев халифа, повелел отсечь им головы. Декапитация произошла на глазах у потрясенного аль-Фаиза – пятилетнего сына убитого халифа. Аббас возвел парнишку на престол, но кровопролитие, невольным свидетелем которого стал мальчик, сказалось на его душевном здоровье – до самого конца его короткой жизни аль-Фаиза мучили кошмары и судороги. Наслаждаясь новообретенной властью и упиваясь успехом, визирь велел своим подчиненным опустошить казну халифа. К несчастью для него, тщательно продуманный план подпортили сестры и дочери покойного халифа, рассчитывавшие на свою долю сокровищ. Они послали мольбу о помощи эмиру ибн-Раззику, которого халиф сделал губернатором Верхнего Египта.

Усмотрев в этом шанс возвыситься, ибн-Раззик выступил на Каир. Узнав о наступлении армии и о том, что его собственные подчиненные переходят на сторону ибн-Раззика, Аббас забрал сына Насра и сокровища убитого халифа и бежал в Дамаск, сделав изрядный крюк через Синайскую пустыню. Вместе с ними отправился сирийский гость египетского двора Усама, сын шайзарского эмира, присоединившийся к беглецам в надежде попасть на родину. Выйдя из пустыни южнее Мертвого моря, изнеможенные и измученные жаждой, они наткнулись на христианский патруль из близлежащего замка Монреаль. В мимолетной стычке Аббас погиб, а Насра и Усаму захватили в плен. Сокровища победители оставили себе, а Насра с Усамой передали тамплиерам.

Прежде чем тамплиеры успели причинить ему какой-либо вред, Наср возгласил о своем пылком желании обратиться в христианство. Поймав его на слове, тамплиеры устроили его со всеми удобствами и принялись наставлять в житии и учении Иисуса Христа. Весть об участи Аббаса и Насра долетела до Каира, и посланец халифа помешал христианскому просвещению Насра, предложив тамплиерам шестьдесят тысяч золотых динаров за возвращение убийцы халифа. Не слишком утруждая себя выбором, тамплиеры тотчас же заковали Насра в кандалы и отправили в Каир.

Действия тамплиеров осуждали все кому не лень. Дескать, тамплиеры обрекли христианина на смерть, предпочтя золото Богу, они последовали примеру Иуды. Храмовники же отвечали, что интерес Насра к христианству объяснялся лишь желанием спасти свою шкуру, а не душу. Они твердили, что он не любил Христа по-настоящему (а еще могли бы добавить, что любой дурак увидит разницу между тридцатью сребрениками и шестьюдесятью тысячами золотых).

Осуждали тамплиеров и за обращение с Усамой из Шайзара, но в точности по обратным причинам. Усаму в оплоте тамплиеров на Храмовой Горе ждал радушный прием, поскольку он водил с храмовниками давнюю дружбу. Нарекания вызывала и религиозная терпимость тамплиеров, дошедшая до того, что для гостей-мусульман выделили специальное помещение, чтобы они могли молиться, обратившись к югу, лицом к Мекке. Вот что Усама писал в своем дневнике:

«Будучи в Иерусалиме, я хаживал в мечеть аль-Акса, обок каковой имеется небольшая молельня, каковую франки переделали в церковь. Когда я приходил в мечеть, пребывающую в руках тамплиеров, оные, будучи моими друзьями, предоставляли сказанную молельню в мое распоряжение, дабы я мог без помех творить там свои молитвы. Однажды я вошел, сказал «Аллах акбар!» и начал творить молитву, когда некий франк набросился на меня сзади и поворотил лицом на восток, поведав: «Вот как надо молиться!» Иные из тамплиеров, тотчас же вмешавшись, схватили оного человека и увлекли от меня прочь, но стоило им спустить с него глаза, как он снова кинулся ко мне и силком обративши к востоку, твердил, что сие есть надлежащий способ молиться. И снова тамплиеры, вмешавшись, увлекли его прочь. Извинившись передо мной, они сказывали: «Сей иностранец, прибывший только ныне, и оный ни разу не видел, чтобы молились, обратившись в иную сторону, нежели к востоку». «Я уже закончил свои молитвы», – ответствовал я и удалился, ошеломленный сим фанатиком».

Насру, доставленному в цепях в Каир, где верховодили четыре вдовы халифа, на снисхождение надеяться не приходилось. После смерти мужа от руки Насра им вместо привилегированного положения во дворце досталась сумрачная вдовья участь, а преступление Насра лишило их доли сокровищ халифа, на которую они рассчитывали. Они просили – и получили – возможность отыграться на любовнике усопшего мужа. Памятуя наказ не убивать его, они нанесли обнаженному юноше множество колотых и резаных ножевых ран, не забыв надругаться над оскорбительным членом и отсечь его прочь. Когда они удовлетворились местью, истекающего кровью Насра повесили в назидание на воротах Завиля, дабы весь свет увидел постигшую его кару.

Спасший халифат ибн-Раззик без труда смог провозгласить себя визирем болезненного малолетнего халифа, дожившего до 1160 года, когда жизнь его угасла. Его место занял двоюродный брат аль-Адид, которого в десятилетнем возрасте заставили жениться на дочери ибн-Раззика. Тут сестра убитого халифа аль-Зафира – одна из женщин, пославших за ибн-Раззиком – осознала, что над ее семьей занесен дамоклов меч, и убедила одного из своих немногих друзей совершить покушение на визиря, когда тот проходил по дворцовому коридору. Получившего множество ножевых ран ибн-Раззика, жизнь которого утекала вместе с кровью, струившейся из ран, отнесли в кровать, и перед кончиной он напоследок велел стражникам привести к его смертному одру повинную принцессу. В ладонь ему вложили нож и, собравшись с силами, умирающий убил ее собственноручно.

За год до убийства ибн-Раззика король Балдуин III Иерусалимский решил, что настал час для вторжения в Египет, но отказался от экспедиции, когда египтяне посулили ему уплатить сто шестьдесят тысяч золотых динаров. Теперь же, по смерти Балдуина, его брат Амальрик решил, что неуплата дани в надлежащее время – достаточный предлог для того, чтобы начать собственный египетский поход.

Но прежде чем перейти хоть к каким-то действиям, Амальрик должен был заставить иерусалимскую знать согласиться на его коронацию. Официально иерусалимского короля должны были выбирать бароны, но обычай передачи титулов по наследству укоренился весьма прочно, а других претендентов на престол не было. Единственным препятствием на пути Амальрика к трону был его брак. Он был женат на Агнессе де Куртенэ, сестре Жослена де Куртенэ, томившегося в халебских казематах вместе с Рейнольдом Шатильонским. Патриарх отказался благословить их брак, потому что Агнесса приходилась Амальрику троюродной сестрой, что церковь считала достаточно близким родством, чтобы отнести брак в разряд инцеста. Дворяне и патриарх согласились помазать Амальрика на царство, буде тот согласится аннулировать брак. Это требование не вызвало ни малейших возражений у Амальрика, вступившего в брак из политических соображений. Агнесса была куда старше мужа и постоянно ставила его в неловкое положение своей полнейшей безнравственностью, став притчей во языцех благодаря неисчислимому множеству мужчин, познавших утехи ее спальни. С радостью согласившись на расторжение брака, Амальрик просил лишь о том, чтобы двоих его детей – Балдуина и Сивиллу – признали законными для престолонаследия.

Хотя Агнессе де Куртенэ и не довелось стать королевой Иерусалимской, свой след в истории она все-таки оставила. Будучи матерью грядущего короля, в один прекрасный день она вместе с Рейнольдом, Жосленом и тамплиерами направила Иерусалимское королевство к гибели.

Пока же Амальрик, утвердив иерусалимский венец на своем челе, обратил мысли к главному предмету своих стремлений – завоеванию Египта. Пока он собирал иерусалимскую экспедиционную армию, египетская верхушка пережила очередной ряд молниеносных перемен. Сын визиря ибн-Раззика аль-Адил после гибели отца стал визирем, но продержался лишь год и три месяца, после чего, в свою очередь, пал от руки эмира Шавара, сменившего отца на посту губернатора Верхнего Египта. Провозгласив себя визирем, Шавар удержался на посту лишь восемь месяцев и был свергнут – но, как ни странно, не убит – собственным домоправителем Даргамом всего за месяц до выступления Амальрика на покорение Египта. Тем временем Даргам, новый самопровозглашенный визирь, прекрасно памятуя рок, постигший предшественников, составил список всех сановников, представляющих угрозу его собственной жизни, и велел их перебить. В результате противостоявшая Амальрику египетская армия лишилась многих военачальников.

В сентябре 1163 года король Амальрик во главе войска, включавшего в себя и рыцарей-храмовников, вступил на египетскую территорию. Не встретив сопротивления, он через Суэцкий перешеек вышел к средиземноморскому побережью, расположив войска в дельте Нила близ города Пелусий, впервые осажденного христианской армией.

К несчастью для Амальрика, он выбрал момент очень неудачно. Как раз в это время начался ежегодный разлив Нила, и Даргаму не понадобилась никакая армия, будь то с военачальниками или без них. Ему потребовалось лишь отдать приказ разрушить плотины под городом, чтобы на равнину хлынул могучий поток. Дабы не утонуть, христианам пришлось спешно свернуть лагерь и отступить.

А Сирию, оставшуюся далеко за спиной у Амальрика, из-за его покушения на Египет захлестнуло наводнение совсем иного рода – туда хлынуло мусульманское воинство. Уход христианского короля с изрядной частью имевшихся в его распоряжении войск в противоположном направлении дал Hyp ад-Дину чересчур хорошую возможность, упустить которую он не мог. Выступив с войском в сторону Триполи, он вышел в долину Бекаа и осадил могучий замок Крак (вскоре ставший оплотом госпитальеров Крак де-Шевалье).

На сей раз удача улыбнулась христианам. Группа дворян со свитой вассалов как раз миновала Триполи на обратной дороге после паломничества в Иерусалим. Означенные дворяне поспешили на выручку графу Раймунду Триполийскому, отправив гонцов за подмогой. На зов откликнулся князь Боэмунд III Антиохийский, равно как и подразделения византийской армии с севера. Совместно атаковав лагерь мусульман, они вынудили Hyp ад-Дина отступить и объединиться с мусульманским подкреплением, шедшим ему на подмогу. Рассудив, что нападение на византийские войска может сорвать перемирие с императором Мануилом, Hyp ад-Дин решил пренебречь вылазкой и увел войска обратно в стены Дамаска.

В своей столице он и принял Шавара, всего за пару недель до того смещенного с поста визиря Египта. Шавар предложил Hyp ад-Дину полное возмещение затрат на кампанию, буде тот нападет на Египет и вернет ему былую власть, а также ежегодную дань в размере трети всех налоговых сборов Египта. Hyp ад-Дин, опасавшийся долгого похода через земли христиан, не горел желанием рисковать собственной головой, и в конце концов обратился за наставлением к Богу. Подмешав к религии малость чародейства, он открыл Коран наугад, ткнув пальцем в открывшуюся страницу. Трактовку подвернувшегося ему стиха он счел доказательством, что Аллах благословит вторжение в Египет. Жребий был брошен.

Hyp ад-Дин замыслил предпринять ложный штурм замка в Баниасе, чтобы оттянуть христиан на север. Как только христиане будут отвлечены, его излюбленный полководец-курд Ширкух поведет главные силы кавалерии в Египет кружной дорогой на юг, через пустыню, взяв Шавара с собой. Сверх того Hyp ад-Дин приказал, чтобы экспедицию сопровождал юный племянник Ширкуха Саладин, дав начало непредсказуемым, но достопамятным событиям.

План удался, и когда Даргам услыхал о приближении войск, Ширкух уже прошел Суэц. Устремившись ему наперерез со всеми войсками, какие удалось собрать впопыхах, брат Даргама встретил Ширкуха под Пелусием. Потерпев быстрый и окончательный разгром, египетская армия не могла воспрепятствовать продолжению похода Ширкуха на Каир. Войска же самого Даргама изменили ему. Попытка получить помощь у халифа оказалась тщетной. Дезертировали даже пять сотен отборных солдат, служивших ему телохранителями. Вот как описывает его кончину британский историк Стэнли Лэйн-Пул: «…постепенно рассеялась даже дворцовая стража, пока не осталось всего лишь три десятка воинов. Внезапно до их слуха донесся упреждающий крик: «Позаботьтесь о себе, спасайте собственный живот!» – и вдруг – внимайте все! – трубы и барабаны Шавара возгласили его вход в Мостовые врата. Лишь тогда вождь, покинутый подданными на произвол судьбы, выехал через ворота Завиля. Непостоянная чернь отрубила ему голову и с триумфом пронесла ее по улицам, бросив тело на растерзание псам». Шавар снова стал великим визирем Египта.

Добившись в этой авантюре абсолютного успеха, Шавар позволил высокомерию властителя притупить свое чутье. Напрочь позабыв о своих посулах Hyp ад-Дину, он заявил Ширкуху, что ему больше нечего делать в Египте, пусть возвращается к своему суннитскому повелителю в Дамаск, а Шавару не нужна никакая помощь в правлении шиитской империей. Ширкух, разгневанный неблагодарностью человека, которому сослужил столь добрую службу, уходить не захотел, отойдя от Каира шестьдесят пять километров, чтобы захватить город Билбейс, ставший оплотом его армии, пока не пришли указания Hyp ад-Дина.

Шавар воззвал о помощи к королю Амальрику Иерусалимскому, посулив союзникам по тысяче золотых динаров за каждый день двадцатисемидневного перехода из Иерусалима в Каир. Не желая уступить воинственному Hyp ад-Дину контроль над богатой Египетской империей, каковую присматривал для себя, Амальрик спешно собрал армию и выступил, чтобы поддержать Шавара и его египетские войска в осаде Билбейса.

Три месяца спустя преимущества не добилась ни одна из сторон, но продовольствие у Ширкуха подходило к концу. Поэтому он не стал противиться, когда Амальрик решил положить конец безвыходному положению, предложив, чтобы обе армии прекратили боевые действия и отправились по домам. Амальрик не сомневался в окончательной победе в Египте, но покорение новых зарубежных владений не шло ни в какое сравнение со спасением уже имеющихся. Получив известие, что Hyp ад-Дин собрал солидную армию и движется на Антиохию, Амальрик был вынужден поспешить домой.

Выполнив приказы, Ширкух не видел причин задерживаться в Египте, и вскоре обе армии вышли из Египта на запад. Эта ситуация доставила удовольствие одному лишь Шавару, ставшему единовластным правителем Египетской империи, ловко обведя остальных вокруг пальца и заставив воевать вместо него.

(Любопытно отметить, что тогда-то тамплиеры, возвращавшиеся в Иерусалим, и могли привезти трофеи, добытые в Египте. Не исключено, что именно в этой кампании они добыли фигурку кошки – священного животного, посвященного богине Изиде. Поколения спустя их обвинят в поклонении такой статуэтке.)

Вторжение мусульман в Антиохию потрясло все христианское королевство. Hyp ад-Дин встал лагерем вокруг христианского форпоста – крепости Гаренц, и затянувшаяся осада дала князю Боэмунду III драгоценное время, позволившее послать за помощью и собрать армию. На зов откликнулись граф Раймунд Триполийский, князь Торос Армянский и отряд византийской армии. Собравшись, христианское войско пошло на врага в августе 1164 года. Увидев приближение куда более мощной армии, чем он рассчитывал, Hyp ад-Дин снял осаду, собрал войско и отправился обратно в Дамаск.

Христианские предводители, не желая упустить верную победу, с шестью сотнями рыцарей ринулись в погоню за мусульманами. Боэмунд пропустил мимо ушей предупреждение, что врагов куда больше, и даже когда он настиг мусульманскую армию, увиденное не произвело на него впечатления. Он приказал атаковать, и мусульмане бросились бежать, что Боэмунд счел безоглядным отступлением, не видя, что впереди поджидают резервы легкой мусульманской кавалерии, затаившиеся слева и справа среди холмов.

Когда христианские рыцари устремились вдоль долины в погоне за «улепетывающими» мусульманами, на них с двух сторон внезапно хлынула безжалостная мусульманская конница. Едва они повернулись навстречу новой угрозе, отступавшие вдруг резко развернулись и тоже устремились на них. Длинные фланги мусульманской кавалерии сомкнулись у них за спиной, и христиане неожиданно оказались в полном окружении значительно превосходящих сил противника. Князь Торос с небольшим армянским отрядом сумел вырваться из западни, но остальные христиане либо сложили головы, либо были ранены, либо попали в плен. Как обычно, найдя раненых, им перерезали горло, а пленных связали и отвели в казематы Халеба. Среди последних были князь Боэмунд, граф Раймунд Триполийский, Гуго де Лузиньян и греческий командир Константин Коломен.

Hyp ад-Дин, не ожидавший, что в деле заняты греки, и вовсе не желавший ввязываться в войну с Византией, отверг предложение эмиров двинуться на Антиохию и быстро согласился отпустить византийского генерала Константина Коломена в обмен на диковинный выкуп в виде ста пятидесяти шелковых халатов.

В отношении прочих пленников он от подобного великодушия воздержался, требуя за освобождение высокородных христиан солидный выкуп золотом, но даже не желал говорить об освобождении Раймонда Триполийского. Император Мануил дал выкуп за Боэмунда, но лишь при условии, что Боэмунд позволит назначить патриархом Аитиохии православного грека. Боэмунд согласился, и католического патриарха Аймери отправили в изгнание.

В октябре Hyp ад-Дин снова перешел в наступление и взял замок Баниас, но дальше пока не пошел, получив солидный денежный куш от местных баронов.

Король Амальрик встревожился. С каждым набегом, стычкой и сражением его и без того скудное воинство рыцарей и оруженосцев все убывало, а свежих крестоносцев из Европы на смену им не было. Решив последовать примеру брата Балдуина, он попытался получить помощь поближе к дому – через союз с императором Мануилом. Снова став япяостяком, он подыскивал невесту императорской крови и отправил рыцаря-храмовника послом к Византийскому двору для сватовства.

На Амальрика произвели сильное впечатление дарования тамплиера по имени Одон де Сент-Аман, и он попросил Великого Магистра позволить Одону управлять королевским хозяйством в качестве дворецкого. Великий Магистр тамплиеров охотно согласился, с радостью ухватившись за случай завести при дворе еще пару ушей. Альмарик, премного довольный исполнительностью Одона, испросил разрешения отправить его в Константинополь и без труда получил его. Вместе с Одоном отправился архиепископ Кесарии. Им было велено посватать за Амальрика византийскую принцессу и договориться с Мануилом о союзе для очередной попытки христиан покорить Египет. И хотя в конце концов их миссия увенчалась успехом, быстрых результатов она не принесла, поскольку Мануил терзал архиепископа и сановника тамплиеров изнурительными переговорами добрых два года.

Тем временем Hyp ад-Дин продолжал прощупывать крепость обороны христиан короткими вылазками. Мусульманская армия, отправленная в Трансиорданию под командованием Ширкуха, сумела захватить и сравнять с землей небольшой замок, выстроенный храмовниками в устье большой пещеры к югу от Аммана (Иордан). Ширкух, сохранивший свое высокое положение одесную Hyp ад-Дина, упорно подстрекал своего господина позволить ему снова совершить экспедицию в Египет, не забыв об измене визиря Шавара; это преступление просто-таки вопило о воздаянии.

Ширкуху удалось склонить чашу весов, убедив суннитского халифа Багдада согласиться с тем, что вторжение суннитов в шиитский Египет будет джихадом – Священной Войной за Аллаха. В свете такого заявления глубоко религиозный Hyp ад-Дин не мог противиться походу в Египет и безоговорочно поддержал Ширкуха и людьми, и деньгами. Его племянник Саладин уже успел зарекомендовать себя настолько хорошо, что Ширкух вознаградил его командным постом. Экспедиционная армия суннитов, теперь сражавшихся за Аллаха с уверенностью, что погибшие будут вознаграждены вечным блаженством, вышла из Дамаска в январе 1167 года.

Христиане не могли допустить, чтобы войска мусульман в Сирии и Египте, охватывавшие их земли клещами, находились под началом одного правителя, и единодушно решили напасть на Ширкуха во спасение египетского визиря, против коего поход был направлен в первую голову. Был издан указ, повелевавший христианским дворянам собраться вместе со своими вассалами. Всякий барон, пренебрегший призывом, подлежал штрафу в размере десятины от своих доходов.

Великий Магистр де Бланкфор призвал всех тамплиеров, кроме потребных для защиты замков, в том числе и храмовника по имени Жоффруа, в совершенстве владевшего арабским языком. Поскольку христианам было куда ближе от Иерусалима до Египта, нежели мусульманам, шедшим из Дамаска, они первым делом постарались перехватить Ширкуха до подхода к египетской границе.

Но опоздали. Ширкух вышел к Нилу первым, километрах в шестидесяти пяти выше Каира, перенравился через Нил и двинулся вниз, чтобы разбить стан в Гизе, через реку от Каира. Ширкух предложил Шавару объединить силы против надвигающихся христиан. Но Шавар прекрасно знал, что такое джихад, объявленный суннитским халифом против империи шиитов, и выслал эмиссаров к христианам просить их войти в стены Каира, по ту сторону широкой реки от Ширкуха. Посланцы сообщили Амальрику, что визирь Шавар заплатит ему четыреста тысяч золотых византинов [безантов] в обмен на согласие христиан не покидать страну до тех пор, пока Ширкух остается на земле Египта. Амальрик отправил в Каир Гуго Кесарийского и владеющего арабским языком тамплиера, брата Жоффруа, для окончательного обсуждения деталей официального договора. Все прошло успешно, и христиане вступили в Каир.

За месяц противостояния двух армий по разные стороны Нила египтяне по наущению Амальрика собрали флотилию из сотен фелюк в нескольких верстах ниже города, где из лагеря Ширкуха они были не видны. Под покровом ночной тьмы тысячи человек и боевых коней христианских рыцарей погрузились на ладьи, доставившие объединенную армию христиан и египтян на берег, где стоял Ширкух. Высадившись и построившись в боевые порядки, они ночью атаковали один из внешних лагерей Ширкуха. Ширкух, чье войско было как на ладони, да и числом явно уступало врагу, протрубил полное отступление на юг, вверх по реке. Проникнувшись уверенностью в победе, Амальрик и Шавар повели свои армии следом, чтобы изгнать суннитов из Египта. Объединенное войско было столь велико, что Амальрик оставил большую часть собственной армии на месте для охраны Каира.

Они настигли Ширкуха, разбившего лагерь среди древних руин, далеко вверх по Нилу. Советники Ширкуха твердили, что враг числом невероятно превосходит сирийцев, и советовали немедленно отступить, однако Ширкух пренебрег их мнением, пребывая в уверенности, что тысячи его кавалеристов смогут выстоять против египетской армии – сплошь пешей, подкрепленной лишь горсткой из нескольких сотен христианских рыцарей, и не тронулся с места.

Зато Амальрику даже не пришлось ломать голову, как поступить. Он поведал, что во сне ему явился Святой Бернар де Клерво. Бернар, в сновидении такой же воинствующий, как и в жизни, распек Амальрика за нерешительность, приказав без промедления атаковать врагов Иисуса Христа и Его Святой церкви. Решив, что видение ниспослано свыше, Амальрик наутро приказал перейти в атаку, повинуясь воинственному святому.

К тому времени христианам следовало бы знать тактику Ширкуха как свои пять пальцев, но его уловка вновь сработала. Центр его обороны дрогнул, и люди бросились наутек будто бы в панике, а взбудораженные египтяне и христиане ринулись следом. Фланга Ширкуха, пропустив их, сблизились, а резервы Ширкуха окончательно замкнули кольцо. Армия Амальрика и Шавара, состоявшая почти исключительно из пехоты, оказалась в окружении конного противника, осыпавшего сбившихся в сплошную массу пеших солдат тысячами стрел. Благодаря телохранителям оба полководца сумели вырваться ив западни, но изрядная часть их армии сложила головы на поле боя. Далее Ширкух сделал неожиданный ход, направившись на северо-восток вплоть до Средиземного моря, к большому морскому порту Александрия. Предпочитая Ширкуха ненавистному визирю Шавару, сановники Александрии открыли ворота и впустили в город суннитского полководца вместе с его войском.

Богатый, хорошо укрепленный город Александрия был главным приморским торговым центром Египта и оставить его Ширкуху без боя было просто-напросто нельзя. Амальрик с Шаваром, чья объединенная армия по-прежнему весьма превосходила войско сирийцев, обложили Александрию осадой. Призванные корабли перекрыли доступ к '"г: чтобы воспрепятствовать доставке припасов для Ширкуха по морю.

Просидев месяц сложа руки и будучи человеком действия, Ширкух потерял покой. Торчать пробкой в бутылочном горлышке было ему не по нутру, как бы ни был богат город и как бы ни были крепки его стены; и однажды ночью он велел своим подчиненным построиться колоннами перед городскими воротами.

Вверив Саладину тысячу человек – первое войско, оказавшееся исключительно под его началом – Ширкух приказал удерживать город и отвлекать внимание врага, сколько удастся, после чего повелел распахнуть ворота и погнал свою легкую кавалерию галопом в обход стана Амальрика. Поначалу казалось, что это ночная атака, но конница Ширкуха пронеслась сквозь ряды египтян и помчалась дальше.

Ширкух направился вдоль Нила в Верхний Египет, где мог устраивать налеты на мелкие городки, сколько ему вздумается. Впрочем, любому из его противников было далеко до Александрии, так что армии Амальрика и Шавара, вознамерившихся взять Саладина и его скудное войско измором, остались на месте. В открытом бою Саладин с таким жалким войском был бы попросту обречен, а Каир, прекрасно обеспеченный и людьми, и припасами, не подвергался ни малейшей опасности.

На сей раз настал черед Ширкуха предложить способ разорвать этот порочный круг, не дававший перевеса ни той, ни другой стороне – точь-в-точь повторявший план, предложенный Амальриком во время последнего противостояния в Египте. Он предложил, чтобы обе армии – и его. и Амальрика – покинули Египет вместе, прекратив войну. Амальрик, встревоженный приходившими из дома вестями о налетах, был склонен согласиться. В конце концов, договор с Шаваром требовал его присутствия лишь до тех пор, пока Ширкух не покинет Египет, так что все условия таким образом будут выполнены. У египтян не было ни малейших оснований получить обещанные договором платежи. Для вящей надежности визирь Шавар был вынужден подписать другой договор, предписывающий ему уплату ежегодной дани Иерусалимскому королевству размером в сто тысяч золотых. Кроме того, договор оставлял контроль над городскими воротами Каира за христианскими рыцарями.

Вернувшись на родину, христианское войско прибыло в Аскалон 4 августа 1167 года. Пару дней спустя Амальрик узнал об успехе посольства, отправленного к императору Мануилу за два года до того. Архиепископ Кесарийский и храмовник Одон де Сент-Аман высадились в Тире с невестой Амальрика – Марией Комнен, племянницей Мануила. Поспешив в Тир, Амальрик узрел, что рассказы ничуть не преувеличивали красоту его будущей королевы. Он не мог дождаться возвращения в свою столицу Иерусалим, и обручился с Марией в кафедральном соборе Тира 29 августа. Став зятем императора, он мог вести дела с послами уже с позиций силы, прибывшими с царевной договариваться о предполагаемом союзе против Египта.

Окончательно договориться удалось лишь более года спустя, а некоторые дела отлагательства не терпели. Амальрика весьма заботила безопасность собственных владений, и он мало-помалу осознал, что из-за себялюбивых амбиций и мелких свар знати положиться можно только на рыцарей-тамплиеров и госпитальеров. Прежде всего


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

следовало позаботиться о графстве Триполийском, потому что сам граф все еще томился в темнице Hyp ад-Дина. Большой северный замок Тортоза вместе с изрядной частью окрестных земель для его обеспечения вверили попечению тамплиеров.

Теперь уже госпитальерам передали замок Бельвуар близ бродов через Иордан. Они же получили в свое распоряжение земли к югу от своего большого замка Крак де-Шевалье в Букае. В Антиохии госпитальеры получили земли на южных рубежах вотчины, а на северных обширные владения вокруг своего замка Баграс получили тамплиеры, факпгчески возобладав над всей северной оконечностью христианских территорий. Военные монашеские ордена занимали все больше и больше крепостей, одновременно становясь двумя крупнейшими землевладельцами Святой Земли.

За это тамплиеры и госпитальеры обеспечивали защиту владений всех и каждого – и простого люда, и знати, и короля. В условиях расцвета алчности феодальных князьков, служташих лишь собственным интересам, они были единственными дисциплинированными армиями на всех просторах Святой Земли. Король Амальрик же считал, будто в благодарность за дарованные им громадные владения военные ордена будут безоглядно служить его собственным военным амбициям, но в случае с храмовниками он промахнулся.

К исходу лета 1168 года из Франции прибыл отряд рыцарей-крестоносцев с оруженосцами под предводительством графа де Невера. Как и все новоприбывшие, они рвались в бой с неверными. Амальрику их прибытие и боевой задор давали возможность предпринять очередную экспедицию в Египет. Император Мануил все еще не соглашался на военный союз против Египта, а многие христианские предводители устали от ожидания. Чтобы решить дело, Амальрик созвал в Иерусалиме совет.

Самым ярым сторонником египетской кампании был Жильбер д'Ассайи, Великий Магистр ордена госпитальеров. Призывавшего к немедленным действиям Жильбера поддержали граф де Невер и большинство дворян. И когда посланцы тамплиеров заявили, что их орден не желает иметь к кампании в Египте никакого отношения, собрание было просто ошарашено. Причиной же послужил договор, подписанный королем Амальриком с визирем Шаваром. Все думали, что рыцари Храма не посмеют нарушить торжественный уговор столь вопиющим образом.

Оппоненты тамплиеров твердили, что это морализаторство – сплошное жульшгчество. Дескать, тамплиеры противятся экспедиции только лишь потому, что госпитальеры с энтузиазмом ее поддержали. Мол, тамплиеры оказывают финансовые услуги мусульманам. Мол, тамплиеры финансируют итальянских негоциантов, чья торговля с Египтом составляет главный источник их доходов. Тамплиеры не ответили на нападки ни единым словом, но и не уступили ни на йоту: рыцари Храма не примут участия ни в каком вторжении в Египет. Их позиция не заставила передумать никого из остальных, так что выступление христианского войска наметили на октябрь.

К сожалению, граф де Невер скончался от лихорадки еще до начала экспедиции, и хотя его вассалы все равно стремились в поход, они остались без крепкого руководства.

Получив в Каире весть, что христианская армия вышла из Аскалона 20 октября, Шавар запаниковал. Визирю и в голову не приходило предусмотреть какие-то меры на случай, если христиане нарушат договор, так что он спешно отправил послов навстречу Амальрику, чтобы те предотвратили вторжение дипломатическими мерами. Амальрик выдвигал различные доводы для разрыва договора, вплоть до жалкого аргумента, что, дескать, новоприбывшие крестоносцы твердо вознамерились завоевать Египет, а сам он пошел лишь для того, чтобы образумить их. И добавил, что если визирь доставит два миллиона золотых, христиане, пожалуй, повернут прочь. На том дипломатия и закончилась.

Через десять дней после выхода из Аскалона Амальрик подошел к городу-крепости Билбейс, которым командовал сын визиря Тайи, попытавшийся было дать бой, но через три дня город пал. Когда же ворота Билбейса распахнулись перед христианским воинством, повторилась кровавая бойня, разыгравшаяся в Иерусалиме во время Первого крестового похода. Резня началась, как только захватчики ступили в город. Ликующие католики поскакали по улицам, разя мечами без разбору мужчин, женщин и детей. Многие из горожан были коптскими христианами, но религия не спасла им жизнь: нося такие же одежды, как мусульмане, они и погибали, как мусульмане. Воины вламывались в дома и лавки, и вскоре христианское воинство превратилось в бесчинствующую, обезумевшую толпу, не знавшую ни резона, ни удержу. Амальрику понадобился не один день, чтобы восстановить хоть какое-то подобие порядка. Он лично выкупил пленников, в том числе и сына Шавара, у победителей-христиан, но поправить сделанное было уже невозможно. Многие египтяне сильно недолюбливали и боялись Шавара и предпочли бы правление христиан, но когда разнеслась молва о выходках христиан в Билбейсе, все египетское население отвергло даже тень помысла помогать этим мясникам.

Когда крестоносная армия подошла к городу-крепости Фостат под самым Каиром, Шавар даже не пытался его отстоять, предав вместо этого город огню. Теперь пришедшие к Амальрику парламентеры заявили, что прежде чем сдаться, Каир тоже сгорит в пожаре. Амальрик, всегда готовый сменить завоевание на мзду, предложил визирю заплатить за отступление христианского войска. Они быстро сошлись на выкупе в сто тысяч динаров за сына Шавара, но переговоры о дальнейших платежах золотом застопорились. Здесь до слуха Амальрика дошло, что корабли не могут пройти вверх по Нилу из-за баррикад, значит, припасов, на которые он рассчитывал, ждать не стоит. Для вящей уверенности Амальрик повел свое войско вниз по реке, прочь от пепелища, чтобы там дождаться окончания переговоров.

И тут гонцы принесли очень неприятные новости: курдский военачальник Ширкух снова идет в Египет с армией всадников. Шестнадцатилетний шиитский халиф аль-Адид по собственной инициативе и через голову визиря Шавара послал письмо Hyp ад-Дину, предлагая щедрое вознаграждение за спасение империи Фатимидов от алчных христиан. Он прекрасно осознавал опасность союза с правительством суннитов, считающих его первейшим мусульманским еретиком на свете, но перед лицом кровожадной армии крестоносцев аль-Адид не видел иного выбора и предложил Hyp ад-Дину треть земель Египта, не считая особых земельных наделов для его военачальников.

Hyp ад-Дин не замедлил с ответом, а Ширкух всегда готов был ринуться на Шавара. Hyp ад-Дин дал ему восемь тысяч легких всадников и двести тысяч динаров на оплату кампании. Саладин, не питавший особой любви к войнам, отказался идти в Египет с дядей, но получил прямой указ Hyp ад-Дина сопровождать Ширкуха.

Шавар предупредил Амальрика о приближении Ширкуха, уповая, что оба его врага порубят друг друга на кусочки. Амальрик повел свое войско к границе в надежде подстеречь Ширкуха на выходе из пустыни, но Ширкух без труда сделал крюк вокруг тихоходной христианской армии, направившись прямиком в Каир.

Кампания обернулась для крестоносцев полнейшим провалом, обещанный выкуп не был выплачен, и Амальрику настало время это признать. Передав своему флоту вниз по реке приказ возвращаться домой, он отозвал христианский гарнизон из Билбейса. И 2 января 1169 года христиане начали отступать.

Через неделю Ширкух прибыл в Каир, и, действуя через голову Шавара, двинулся прямиком во дворец к халифу, где его ждал пышный прием. Конкретные детали дележа Египта с Hyp ад-Дином никогда не оговаривались, так что теперь начались торги, тянувшиеся день за днем – вероятно, не без помощи закулисных махинаций Шавара. Бездействие скоро вывело Саладина из себя, и на десятый день он пригласил визиря Шавара составить ему компанию в паломничестве к гробнице некоего мусульманского святого. Но едва они вышли за черту города, миролюбивый юноша совершил нечто ему несвойственное: вместе со спутниками Саладин стащил Шавара с коня, сделав своим пленником. Чтобы придать происшествию законную силу, Саладин просил халифа отдать официальный приказ о казни Шавара за измену. Халиф дал приказ без проволочек, и еще до заката голову Шавара почтительно возложили к ногам халифа.

Ширкух завладел землями, отведенными Шаваром для себя и своего семейства, после чего распределил часть из них в награду своим эмирам во исполнение обещания халифа, а затем провозгласил себя визирем, приняв новый сан властителя Египетского. Его триумф был столь же полон, как поражение Амальрика, но рок не сулил ему долго наслаждаться властью: 23 марта 1169 года он скончался от рези в животе (как подозревают, вызванной ядом).

Вернувшись в Иерусалимское королевство, Амальрик не без труда утихомирил баронов, во что бы то ни стало стремившихся взвалить вину за египетское фиаско хоть на кого-нибудь. Многие винили Миля де Планси, сенешаля Амальрика, всегда подстрекавшего своего господина искать золота, а не битвы.

Все в один голос кляли подданных графа де Невера, но самым яростным нападкам подвергся Жильбер д'Ассайи, Великий Магистр госпитальеров, подбивший всех принять участие в безнадежном походе. Его подвергли столь жестоким упрекам, что он сложил с себя полномочия Великого Магистра и вернулся в Европу. Нашлись бы и желающие попрекнуть Великого Магистра тамплиеров Бернара де Бланкфора за отказ от участия в походе, но он скончался всего через несколько дней по возвращении Амальрика.

В выигрыше остался лишь один Саладин. При полном одобрении халифа аль-Адида он присвоил дядины титулы, став светским владыкой Египта. Советники халифа противились этому назначению из-за совершеннейшей неопытности Саладина в управлении государством, однако именно поэтому аль-Адид и избрал его на этот пост. Из-за своей неопытности Саладин был вынужден во всем полагаться на осведомленных египетских чиновников, к тому же под рукой у Саладина было агрессивное, искусное войско, так что отпихивать его в сторону было бы попросту неразумно.

Не в силах удержаться от интриг, аль-Адид велел своему главному евнуху – в египетском дворе особе весьма высокопоставленной – написать Амальрику тайное письмо с посулом полного сотрудничества, буде христиане надумают предпринять очередной поход в Египет, дабы изгнать Саладина.

Христиане обрадовались новостям, но долго удержать письмо в секрете не удалось. Его пришлось пустить по рукам местных баронов, чтобы изменить их негативный настрой в отношении очередной египетской кампании. К несчастью, один из тайных агентов Саладина в Иерусалиме оказался достаточно остроглазым, чтобы углядеть разницу в форме туфель королевского посыльного. Исхитрившись снять туфлю с ноги посыльного, пока тот спал, лазутчик вскрыл ее, переписал обнаруженное письмо и зашил его обратно в туфлю. Получив в Каире копию письма, Саладин решил пока ничего не предпринимать, но забывать о нем вовсе не собирался.

Амальрик решил отправиться в поход, и тут император Мануил удивил всех, выступив, когда Амальрик лишь только скликал рать. В июле 1169 года император отправил для поддержки нового вторжения в Египет большой флот – частью на Кипр, а частью в Акру. Амальрик никак не мог приструнить непокорных баронов, а госпитальеры понесли в предыдущей египетской кампании серьезные потери, и Амальрику пришлось снова обратиться к храмовникам с просьбой о поддержке, но тамплиеры все так же стояли на своем: в Египет с Амальриком не пойдет ни один из рыцарей ордена.

После кончины в январе Бернара де Бланкфора тамплиеры жили без Великого Магистра, но в августе 1169 года наконец-то избрали его преемника. Судя по всему, выбор был густо замешан на политике. Главой святого ордена сделали брата Филиппа де Мийи – вдовца, бывшего правителя Трансиордании – очевидно, в надежде наладить пошатнувшиеся отношения с королем Амальриком.

Филипп не только пользовался репутацией превосходного администратора и бойца, но и – что важнее – был близким другом Амальрика. По-видимому, великому собору рыцарей-тамплиеров пришлось сперва получить одобрение де Мийи по одному вопросу, прежде чем предложить ему этот пост: даже после его прихода к власти тамплиеры по-прежнему отказываются от участия в египетской кампании. Зато несут неоценимую службу, защищая христианское королевство во время отлучки короля.

Пока тамплиеры наводили порядок в своем иерусалимском доме, Саладин делал в точности то же самое в Каире. Тщательно разработав свой план, он велел телохранителям схватить главного евнуха, написавшего Амальрику тайное письмо. Пристрастие к эпистолярному жанру стоило евнуху головы, и пока двор пребывая в шоке, всех египетских чиновников, хранивших верность прежде всего халифу, скопом сместили, тотчас же заменив уже выказавшими себя приверженцами Саладина. Больше аль-Адиду рассчитывать на неопытность Сатадина не приходилось.

Дворцовую стражу по обычаю вербовали во всех уголках Египетской империи, и теперь халиф с изгнанными чиновниками подбили нубийских стражников на мятеж против Саладина. Когда они устремились на штурм дворца, Саладин отправил подчиненных поджечь Нубийские казармы за спинами восставших. Получив это известие, нубийцы развернулись и бросились прочь, думая теперь только о спасении собственных жен и детей. А сторонники Саладина, поджидавшие в переулках, набросились на них из тьмы и перебили всех до единого. Пожар перекинулся на казармы армянских стражников, сгоревших в своих домах заживо. На это халиф аль-Адид поспешил отозваться посланием Саладину, заверяя его в своей любви и лояльности.

Амальрик понемногу собирал армию, но на это уходила масса времени. Саладин, получавший регулярные донесения о его успехах, воспользовался полученной отсрочкой, чтобы перебраться в Билбейс к границе, полагая, что христиане пойдут той же дорогой, что и прежде. Однако на сей раз кампания представляла собой совместную операцию морских и сухопутных войск, так что этот городок в глубине суши христиан не интересовал. Куда лучше было нацелить удар на средиземноморский портовый город, где победа будет политически да и экономически весомее – если принять во внимание возможную богатую добычу. У греков хватало кораблей, чтобы доставить все войско католиков по морю, но те предпочли выступить маршем но суше, чем на пару недель задержали нанесение первого удара.

Экспедиция началась 16 октября 1169 года под командованием очень беспокойного византийского флотоводца. Греки взяли припасов всего на три месяца, рассчитывая на успех стремительных атак с суши и моря, но этот срок давно истек. Война еще и не начиналась, а им уже пришлось сократить пайки.

Целью своего нападения христиане избрали сильно укрепленный речной город Дамьетта, господствовавший над главным проливом в огромной дельте Нила. Если бы христиане двинулись вверх по реке прямиком до Каира, они могли бы одержать скорую победу, но наткнулись на тяжелую цепь, натянутую через реку и не пропускавшую их корабли дальше. Разорвать цепь, не взяв сначала Дамьетту, было попросту невозможно.

И хотя Саладин, находившийся в своей новой столице – Каире, был изумлен вестью об атаке с моря, он не терял зря времени, отправив в осажденный город свежие войска и припасы. Прийти на выручку ему ничего не стоило, поскольку баржам приходилось плыть по течению Нила от Каира до самой Дамьетты. В это время года господствовали попутные ветры, поэтому никакой парусник не смог бы выйти на перехват и помешать миссии.

Греческий флотоводец настаивал на немедленном штурме, потому что припасы у него были на исходе, но Амальрик, сомневаясь, что его армия сможет взять штурмом могучие стены, отправил подчиненных строить осадные машины. Греки же тем временем оказались на грани голода. Католики едва начали использовать свои порядочные запасы и могли бы поделиться с союзниками, но вопреки здравому смыслу почему-то отказали им в этом. Египтяне же еще более усугубили ситуацию, набив баржи горючими материалами, облитыми нафтой, и, подпалив, позволили сильному нильскому течению отнести их прямо в гущу стоявших тесной массой греческих кораблей, чем причинили немалый урон. Затем пошли зимние дожди, обратив лагерь христиан, расположенный в низине, в море густой липкой грязи.

Последней каплей стало известие, что на подмогу мусульманам по суше идет сирийская армия. Продукты, не подпорченные дождем, были уже на исходе, люди пали духом, и неизбежные болезни начали взимать свою тяжкую дань. Враги-мусульмане за могучими стенами Дамьетты пребывали на возвышении, в сухости, и не знали недостатка в припасах. Христиане даже не попытались загодя изучить оборонительные сооружения Дамьетты, хотя могли бы сделать это без труда, и теперь, исчерпав все идеи, расстались и с надеждой. Руки у них опустились.

Тринадцатого декабря, предав осадные машины огню, христианская армия тронулась в угрюмое странствие домой, не добившись ровным счетом ничего. В Аскалон они пришли в сочельник, но канун праздника Рождества Христова не вызвал в их душах ни раскаяния, ни всепрощения, и снова все начали озираться по сторонам в поисках виновных в провале, чтобы выместить на них злость. Разумеется, чаще всего католики обрушивали упреки на головы византийцев. Некоторые косо поглядывали на тамплиеров, не сражавшихся с ними рука об руку, но здравый смысл не позволял осуждать военную сметку тамплиеров. Однако перед лицом такой катастрофы иные возненавидели храмовников уже за одно то, что те оказались правы.

Если католики хотя бы смогли добраться до родины, то этого нельзя сказать о большей части греческого флота, попавшего на обратном пути в полосу гибельных зимних штормов. Потерявшие управление корабли опрокидывались кверху днищем, а их команды шли ко дну. Уцелевшие корабли шторма заносили далеко в сторону от курса, и для некоторых греческих моряков путь домой вылился в долгие месяцы телесных и душевных мук, но им все-таки повезло больше, чем сотням их товарищей, чьи вздувшиеся трупы волны еще долго выносили на сушу вдоль всего побережья Святой Земли.

Зато выигрыш Саладина оказался непропорционально велик, ведь ему удалось защитить своих новых подданных от двух могучих врагов и отстоять Египет почти без жертв. Его популярность взмыла до небес. Всеобщего восторга не разделял только его господин и повелитель Hyp ад-Дин. Египетская кампания была оплачена золотом Hyp ад-Дина, удержаться на новообретенном троне Саладину помогла его же турецкая кавалерия, а теперь этот мальчишка, воротивший нос от похода в Египет вместе с дядей, стал великим визирем империи и кличет себя ни много ни мало царем Египетским, став самодержцем обширных земель, в числе коих и легендарные плодородные почвы долины Нила. Он единолично контролирует великие пороговые пути из восточной Африки и Индии через Красное море. В его власти богатые морские порты и единственный могучий мусульманский флот на всем Ближнем Востоке. Так от чьего же имени он владеет этими богатствами и властью – от своего собственного или от имени своего господина? Правда, Саладин на словах сдержанно выразил свою преданность Hyp ад-Дину, но верховный владыка Дамаска испытывал серьезные сомнения в лояльности своего внезапно вознесшегося вассала. Чтобы успокоить свою душу, Hyp ад-Дин отправил к Саладину в Каир его отца Наджма ад-Дина Айюба, верность которого не подлежала сомнению. Быть может, он сумеет держать в узде амбиции своего сыночка.

У самого же Hyp ад-Дина в это время появился совершенно нежданный союзник – рыцарь-тамплиер, изменивший ордену. За два года до того князь Торос Армянский почил, назвав своим наследником малолетнего сына князя Рубена II, объявив регентское правление вплоть до поры, пока дитя не войдет в возраст. Родной брат Тороса Млех – неугомонный авантюрист, отличавшийся совершенно непредсказуемым нравом – считал, что трон или хотя бы регентство должны достаться ему. После размолвки с братом Торосом он отрекся от исконной армяно-григорианской православной веры и обратился в католицизм, чтобы принять обеты, потребные для вступления в орден рыцарей-тамплиеров. Все еще кипя гневом, он оказался в гуще заговора с целью убить брата, что вскоре и открылось, а принадлежность к ордену Храма не освобождала его от наказания за это преступление, так что Млеху пришлось бежать из замка тамплиеров, в казармах которого он находился. Несколькими днями позже он явился ко двору Hyp ад-Дина с предложением своих услуг и изъявлением страстного желания обратиться в ислам.

В конце концов, соблазнив Hyp ад-Дина своим грандиозным планом отнять армянскую вотчину Киликию у Византии и прирезать ее к исламской империи, Млех получил командование над турецкой кавалеристской армией. Его вторжение, оказавшееся полнейшей неожиданностью для всех, увенчалось полнейшим же успехом. Отобрав трон у племянника-малолетки, Млех без труда захватил укрепленные города Тарсус, Адана и Мамистра.

Не удовлетворившись этим, Млех повернул свое войско на юг, к Антиохийскому княжеству, и напал на своих бывших собратьев, осадив замок храмовников Баграс.

Амальрик не мешкал, тотчас же отозвавшись на совместную просьбу своих друзей – нового Магистра тамплиеров и князя Боэмунда Антиохийского – и поспешив на север с армией, но сражаться ему не пришлось. Млех пришел ради грабежа, а не ради земель, и вволю помародерствовав в графстве, попросту отправился восвояси, позволив Амальрику забрать Киликию. Впрочем, Млех не сдался, а просто выждал год, после чего явился снова.

Едва Амальрик очистил северные рубежи, как скверные вести пришли с юга: под конец года Саладин пожаловал с армией к Даруйнку, что к югу от Газы, – христианской крепости, расположенной ближе всего к границе с Египтом, но отнюдь не самой могучей в христианском королевстве. Амальрику нельзя было терять ни часа, и на сей раз тамплиеры, благодарные Амальрику за спасение их замка Баграс, пошли с ним вместе. Он правил прямо к Аскалону, после чего повернул к могучему замку тамплиеров в Газе. С Амальриком отправились все тамплиеры, без которых в Газе можно было обойтись. Командовать городом, окружавшим крепость, король оставил своего сенешаля Миля де Планси.

Прорвавшие!) сквозь ряды легкой кавалерии Саладина, колонна тяжело вооруженных всадников Амальрика вошла в крепость Даруйнк. В ответ Саладин собрал свою конницу и устремился прочь, чтобы штурмовать Газу. Взять город удалось без помех, и Саладин даже не пытался сдерживать своих воинов, когда те принялись убивать людей на улицах и в жилищах. Осадных машин у него не было, и он вовсе не собирался платить дорогой ценой за попытку взобраться на отвесные стены замка тамплиеров, так что он позволил своим людям награбить столько добра, сколько им было иод силу унести, и повел их обратно в Египет.

Христиане вздохнули с облегчением, узнав, что на сей раз Саладин устроил набег ради грабежа, а не полномасштабное вторжение, но опасности это ничуть не умаляло. Опять же, нельзя было исключить и возможность, что Саладин двинется из Египта на юго-восток одновременно с атакой Hyp ад-Дина из Сирии на северо-востоке. Покорение Египта стало жизненно важной задачей, от решения которой зависело само существование Иерусалимского королевства, а решить ее без поддержки Византийской империи с моря христиане по-прежнему не могли. Посему весной 1170 года Амальрик решил самолично добиваться очередного военного альянса с императором Мануилом против Египта.

Только теперь тамплиеры познали, кому их новый вождь предан всем сердцем по-настоящему. Филипп де Мийи, избранный Великим Магистром за тесную дружбу с королем Амальриком, наглядно продемонстрировал, насколько близкие отношения их связывают, сложив с себя полномочия Великого Магистра ордена тамплиеров, чтобы стать постоянным послом Амальрика в Византии. Филипп попросту пренебрег присягой следовать Уставу рыцарей Храма, требовавшему, чтобы по выходе из ордена тамплиер вступил в монашеский орден с более строгим уставом. Король, ставит ий его новым господином, последовал в Константинополь вслед за ним.

Король лишил тамплиеров Великого Магистра, и теперь Великий Собор ордена отнял у Амальрика одного из его собственных придворных, избрав главой ордена Одона де Сент-Амана, тотчас же отказавшегося от должности королевского дворецкого. В отличие от Филиппа де Мийи, Великий Магистр де Сент-Аман твердо держал сторону ордена и готов был пуститься во все тяжкие, только бы отстоять власть и сохранить привилегии тамплиеров. Его позиция даже вызвала гнев кое у кого из собратьев-католиков, но более всего у Тирского архидиакона Вильгельма. Зато тамплиеры были премного довольны своим избранником.

Архидиакон Вильгельм не только последовательно запротоколировал в хрониках свою антипатию к новому Магистру Храма, но почти в то же самое время описал инцидент, связанный с малолетним королевичем, предвещавший ужасающее будущее. Будучи в то время наставником девятилетнего принца Балдуина и нескольких его друзей, Вильгельм однажды наблюдал, как его подопечные играют в одну из жестоких отроческих игр, тыкая гвоздями друг другу в голые предплечья, чтобы поглядеть, кто дольше вытерпит. Выиграл принц Балдуин, способный вытерпеть любую боль, не вскрикнув и даже не поморщившись. Но тут ошеломленный собственным открытием архидиакон вдруг осознал, что нечувствительность князя Балдуина к боли вовсе не свидетельство отваги, а симптом проказы. Вряд ли при такой болезни мальчик протянул бы достаточно долго, чтобы занять Иерусалимский трон, так что для сохранения преемственности следовало срочно подыскать мужа его сестре Сивилле.

Тогда же в Каире скончался другой малолетний владыка. Получив известие, что шиитский халиф аль-Адид скончался во сне, Саладин собрал всю родню аль-Адида и заточил их в собственных дворцах под неусыпным надзором, устроив им самые шикарные тюрьмы на свете. Не допустив передачи трона аль-Адида преемнику, он попросту поставил на шиитской династии Фатимидов крест.

Упиваясь новообретенной властью, Саладин предпринял очередную вылазку на христианские земли, на сей раз осадив замок Монреаль, к югу от Мертвого моря в Трансиордании (Заморье). Отец отправился с ним. И когда уже казалось, что победа близка, Саладину донесли, что Hyp ад-Дин где-то на подходе и кипит от гнева из-за того, что Саладин не испрашивал у него на свои действия ни совета, ни соизволения. Узнав об этом, Саладин приказал войску немедленно собираться и возвращаться в Египет, но некоторые из подданных Саладина зароптали, призывая его постоять за себя, ведь теперь он не в пример могущественней Hyp ад-Дина. Однако отец, отозвав владетельного сына в сторонку, растолковал ему, какие опасности сулит пренебрежение могуществом Hyp ад-Дина, советовал просить прощения и присягнуть в полной покорности государю. Саладин последовал совету Айюба, и Hyp ад-Дина будто бы удовлетворили полученные объяснения, но с той поры отношения между ними сохранялись весьма натянутые.

На следующий год воевали только на словах, посвятив его переговорам, а не боевым действиям, и Амальрику наконец-то удалось условиться о выкупе за графа Раймунда Триполийского, что стало, пожалуй, главнейшим его достижением. Hyp ад-Дин назначил цену в восемьдесят тысяч динаров – пятьдесят тысяч на месте, остальное позже. Деньги пришлось собирать самому королю Амальрику вкупе с госпитальерами, потому что тамплиеры внести свою лепту не пожелали. Граф Раймунд получил свободу, и в грядущие лета он не забыл ни друзей, ни орден, отнесенный им к числу врагов. Вполне понятно, что несговорчивость тамплиеров не утихомирила и враждебного настроя Амальрика.

Тем временем отношения между Hyp ад-Дином и его вассалом Саладином также становились все более натянутыми. Hyp ад-Дин прекрасно понимал, что Саладин вообразил себя независимым суверенным государем, и нужно бы его приструнить, и лишь давняя дружба с отцом молодого выскочки сдерживала Hyp ад-Дина. Но в августе, как только принесли весть о смерти отца Саладина, Hyp ад-Дин объявил придворным в Дамаске, что будущей весной лично поведет войска в Египет, чтобы указать Саладину ему место.

Парой недель позже короля Амальрика посетил нежданный, но желанный гость – новый вождь сирийских асасинов, основавших независимое государство в сирийских горах Нозайри [Джебель-Ансария]. Персидский же предводитель асасинов отрядил править новой территорией одного из своих вассалов – шейха Рашида ад-Дин Синана. Шейх Рашид отличался коварством и жестокостью, и крестоносцы прозвали его «Горным Старцем». Будучи фанатичным шиитским фундаменталистом, как и большинство его подданных, он ненавидел Hyp ад-Дина и его последователей – этих чертовых суннитских еретиков – лютой ненавистью, считая их куда презреннее христиан, отчего и желал заключить с последними союз, дабы покарать суннитов за погибель шиитского халифата в Каире.

Амальрик с радостью ухватился за возможность свести дружбу с асасинами – неистовыми, безжалостными бойцами, обладавшими наилучшей разведывательной сетью в Сирии, но их смутные намеки на то, что все они могут обратиться в христианство, отнюдь не сбили его с толку. Ничтоже сумняшеся, он удовлетворил их просьбу тотчас же отменить ежегодную дань, причитавшуюся с их соплеменников, живущих на землях тамплиеров близ Тортозы. Столь пренебрежительное отношение Амальрика к доходам тамплиеров пришлось Великому Магистру де Сент-Аману не по нраву, равно как и то, что решения относительно ордена принимают, даже не посоветовавшись с ним. И вот, когда посланцы асасинов тронулись на север, к своим горам, отряд храмовников под командованием одноглазого рыцаря Готье дю Месниля опередил их. Ничего не подозревающие асасины въехали прямиком в засаду тамплиеров, и через считанные минуты они были обезглавлены.

Услышав об этом, Амальрик просто не поверил собственным ушам. Неужели тамплиерам несколько золотых дороже его королевского слова?! Неужто они считают, будто короля Иерусалимского можно игнорировать, оскорблять и презирать?! И тотчас же отправил Одону де Сент-Аману в Сидон гневное послание, требуя немедленной выдачи тамплиера Готье для суда и наказания. Ответ Великого Магистра только подлил масла в огонь: дескать, хоть он и король, но судить – а уж тем паче наказывать – рыцаря Храма он не властен. С другой стороны, если уж королю так хочется, Великий Магистр отправит брата Готье в Рим на суд Папы – единственной, помимо самого Великого Магистра, особы на свете, наделенной подобными полномочиями.

В ответ король явился к воротам Сидона во главе целого войска. Вломившись в дом тамплиеров, он захватил Готье в плен и отписал шейху Рашиду, что правосудие свершится. Асасинов деяние короля ублаготворило, но сам Амальрик не удовольствовался наказанием одного-единственного тамплиера и просил архидиакона Вильгельма Тирского подготовить прошение Папе за его подписью и печатью, намереваясь требовать, чтобы Папа распустил орден, поскольку присутствие тамплиеров в Иерусалимском королевстве более не желательно. Однако решиться на казнь плененного тамплиера он все же не смог. Но, как это часто бывает, в тот роковой 1174 год болезнь вмешалась в планы государей, изменив ход истории. Hyp ад-Дин уже созвал своих эмиров на совет по сбору армии для низвержения Саладина, когда сильнейшая ангина вдруг повергла его самого на одр болезни. Не прошло и недели, как он лег в могилу.

Короля Амальрика обрадовала эта весть, но его собственное здоровье было отнюдь не удовлетворительным. Этот еще не старый, крепкий человек тридцати восьми лет от роду страдал от частых и все более жестоких приступов дизентерии. Через пару недель он уже не мог встать с постели, а мучения его все усугублялись. Придворные лекари не могли облегчить его страдания почти ничем, и Амальрик надумал прибегнуть к самолечению, потребовав, чтобы ему пустили кровь и полностью очистили истерзанный болью кишечник. Греческие и арабские медики категорически воспротивились такому лечению, твердя, что ослабленный организм короля не перенесет столь сурового обращения, однако его французский доктор не разделял их мнения и провел эти убийственные процедуры в точности, как повелел монарх. Два дня спустя мучения Амальрика прекратились навеки. Папа так и не получил прошения о роспуске ордена рыцарей-тамплиеров, во время правления следующего государя своим безрассудством немало способствовавших успеху своего недруга Саладина, ныне безраздельно воцарившегося в Египте. А христианским королевством в годину величайших невзгод правил прокаженный подросток, наделенный острым умом и прекрасной душой, но чересчур немощный, чтобы обуздать своих приближенных.


8. Рога Хаттин 1174-1187.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

о смерти короля Амальрика в 1174 году на иерусалимский престол взошел Балдуин IV – тринадцатилетний отрок, страдавший проказой. Никто и не помышлял, что он проживет достаточно долго, чтобы воссесть на трон. После ряда политических баталий регентом вплоть до шестнадцатилетия короля назначили графа Раймунда Триполийского, помочь выкупить которого тамплиеры в свое время отказались. Пару недель спустя самый ярый соперник Раймунда в борьбе за столь влиятельный пост Миль де Планси был убит прямо на улице.

Новому регенту приходилось бороться с двумя отдельными политическими кликами, каждая из которых пыталась склонить юного монарха на свою сторону. Одна партия, опирающаяся на «старую гвардию» местных баронов при поддержке рыцарей-госпитальеров, выступала за переговоры, ведущие к мирному сосуществованию с соседями-мусульманами. Другая же отдавала предпочтение военным действиям против язычников. Эта клика, опиравшаяся частично на новоприбывших баронов и включавшая в себя воинствующих рыцарей-тамплиеров, пользовалась поддержкой королевы-матери и патриарха Иерусалимского.

Надо сказать, в ордене тамплиеров у Раймунда Триполийского имелся заклятый враг. За пару лет до упомянутых событий фламандский рыцарь Жерар де Ридфор служил под началом графа Раймунда на том условии, что ему достанется рука очередной свободной наследницы, и рассчитывал жениться на Люсии – дочери повелителя Ботрена – после смерти ее зажиточного батюшки. Но Раймунд вместо этого отдал Люсию замуж за итальянского негоцианта, чье предложение выплатить Раймунду вес благородной дамы золотом перевесило не сулившее никаких выгод обещание – тем паче, что Люсия была девушкой довольно полной, и вес ее исчислялся в десяток стоунов, то есть сто сорок фунтов. Так что Люсия отправилась на весы, золото – в казну Раймунда, а пылающий лютым гневом Жерар де Ридфор – в орден тамплиеров. Там он быстро поднялся по иерархической лестнице, однако никакие личные успехи не могли утолить его жгучей жажды мести.

Пожалуй, одной из немногих ошибок, совершенных Балдуином IV, стало настоятельное требование восстановить его мать графиню Агнессу де Куртенэ в правах, которых она лишилась после того, как Папа официально расторг ее брак с отцом Балдуина Амальриком. Агнесса питала в жизни две ненасытных страсти: к деньгам и к мужчинам. Среди ее многочисленных любовников был и некий чрезвычайно миловидный молодой священник, правда, в лучшем случае лишь полуграмотный. Возжелав для него назначения архиепископом Кесарии, Агнесса добилась своего. Вдобавок до нее дошла радостная весть о брате – Жослене де Куртенэ, много лет томившемся в мусульманской темнице в Халебе вместе с Рейнольдом Шатильонским.

А суть ситуации заключалась в том, что Саладин не спешил реагировать на смерть Hyp ад-Дина в мае 1174, потому что малейшая попытка захватить Дамаск могла подтолкнуть сирийцев к заключению союза с Иерусалимским королевством. Когда же агрессивный король Амальрик скончался два месяца спустя, а христианскую корону возложили на голову тринадцатилетнего прокаженного, султан Египта счел, что Аллах являет ему свою благосклонность. Летописец Бега ад-Дин, зная, чем потрафить своему господину, написал: «Султан, удостоверившись в смерти Hyp ад-Дина и ведая, что сын упомянутого князя – юноша, коему непосильно бремя забот и обязанностей правителя, равно как и задача избавления края от врагов божьих [христиан], принялся готовиться к выступлению в Сирию».

Через месяц после коронации Балдуина IV Саладин повел египетские войска на покорение Дамаска, управляемого новым властителем ас-Салехом Исмаилом, одиннадцатилетним сыном Hyp ад-Дина. Окончательно уверившись, что приход Саладина неминуем, малолетний правитель поспешил в город-крепость Халеб, коим правил эмир Гумуштекин, он же князь курдской столицы – города Мосул. Беспрепятственно вступив в Дамаск, Саладин повернул свое войско на север и без труда взял город Хомс, однако, натолкнувшись на яростное сопротивление гарнизона замка, оставил для его захвата часть своей армии, а сам отправился на покорение Халеба и юного владыки ас-Салеха. В предвосхищении этого эмир Гумуштекин отправил к регенту христианского королевства графу Раймунду посланников с мольбой о выручке.

Тотчас же призвав своих подданных к оружию, Раймунд повел войско в Сирию, но не к Халебу, куда направился Саладин, а к Хомсу, где меньшая часть мусульманской армии не оставляла попыток овладеть замком. Пока Раймунд атаковал подданных Саладина извне, обрадованный подмогой гарнизон замка ударил по ним из города, так что войско Саладина оказалось между молотом и наковальней. Узнав об этом, Саладин снял осаду с Халеба, дабы поспешить на юг – спасать войска, оставленные в Хомсе. При его приближении Раймунд попросту протрубил отбой. По крайней мере, на какое-то время Халеб и князь ас-Салех были избавлены от опасности, но временная неудача ничуть не помешала Саладину приумножить свои титулы, провозгласив себя царем Сирийским. Дабы выразить свою безмерную благодарность за спасение города, Гумуштекин освободил всех христиан, томившихся в казематах Халеба, и Жослена де Куртенэ с Рейнольдом Шатильонским в числе прочих. Потрудись эмир осведомиться о желанной награде загодя, он узнал бы, что Ратгунд, не питавший добрых чувств ни к Рейнольду, ни к Жослену, предпочел бы обойтись вовсе без оных, довольствуясь простым благодарственным письмом.

При дворе Жослена, приходившегося государыне Агнессе братом, а королю Балдуину IV – дядей, ждал радушный прием. Балдуин по наущению матери тут же назначил Жослена де Куртенэ сенешалем королевства, вверив ему бразды правления двором и передав под его начало рыцарей, солдат и слуг.

Рейнольда Шатильонского, проведшего семнадцать лет в мусульманской темнице, тоже встретил радушный прием, но уже в доме старых друзей – рыцарей-тамплиеров. Жадно впитывая новости, он узнал, что граф Филипп де Мийи, государь Трансиордании, давным-давно покинул свет после смерти жены, чтобы окончить дни рыцарем-храмовником, и вознесся до поста Великого Магистра, но в 1171 году оставил орден, чтобы отправиться в Константинополь послом короля Амальрика. Заодно Рейнольд узнал, что сейчас в Трансиордании правителя нет, поскольку Стефани, дочь Филиппа де Мийи, овдовела, когда ее муж Миль де Планси пал жертвой полуночного убийцы – видимо, потому что стоял на дороге у Раймунда Триполийского, жаждавшего заполучить пост регента юного короля. С тех пор Стефани возненавидела Раймунда, не сомневаясь, что в гибели мужа повинен именно он. А тот, кто на ней женится, станет владыкой Трансиордании с ее могучими замками Монреаль и Керак.

Так и видится усмешка на губах Рейнольда: жизнь – штука незамысловатая. Ухаживая за Стефани де Мийи, он был очарователен как никогда – и как никогда непримирим в осуждении Раймунда Триполийского. Поддавшись обаянию этого сильного, страстного человека, Стефани приняла его предложение руки и сердца. Друзья-тамплиеры поздравили его со столь выгодной женитьбой, а себя – с приобретением еще одного могущественного союзника. В 1177 году королю Балдуину исполнилось шестнадцать, и регентское правление завершилось. Полностью обретя державные полномочия, Балдуин чуть ли не первым делом позаботился о престолонаследии. Его проказа прогрессировала, а по закону его семнадцатилетняя сестра Сивилла не могла стать королевой без принца-консорта, так что для передачи ей трона Балдуину требовалось срочно подыскать ей жениха. Выбор пал на Вильгельма де Монферра. Супруги были вполне счастливы вместе, но через два года Вильгельм умер от малярии. А несколько месяцев спустя Сивилла родила сына, так что престол получил законного наследника. Впрочем, было уже ясно, что жить прокаженному королю осталось недолго, и приходилось или довольствоваться королем-младенцем и регентством, или подыскать будущей королеве нового мужа. Но как ни важна была эта политическая мера, новая военная угроза была куда важнее.

В ноябре этого года Саладин покинул Египет ради похода против христиан. Получив известие о нашествии Саладина, тамплиеры вызвали рыцарей из остальных замков для обороны крепости Газы, а Балдуин IV поспешно собрал сотен пять собственных рыцарей и укрылся за стенами Аскалона, стоявшего на пути Саладина в Иерусалим. Ничуть не смутившись, Саладин оставил небольшое осадное войско, чтобы оно не выпускало короля из Аскалона, и повел свои главные силы на Иерусалим.

Однако король, несмотря на осаду, сумел каким-то образом отослать депешу тамплиерам с просьбой покинуть Газу и прийти к нему в Аскалон. Рвавшиеся в бой тамплиеры выступили без промедления, а король вышел из города им навстречу. Объединив усилия, они молниеносно смели эфемерное войско, оставленное Саладином, и устремились в погоню за главными силами египетской армии, неспешно следовавшей к Иерусалиму, даже не помышляя об опасности с тыла. По пути исламские воины занимались грабежами и мародерством, не придерживаясь никаких походных порядков, и как раз проходили широкое ущелье, когда на них налетело объединенное христианское войско. Мусульмане, оставшиеся в живых, побросали не только награбленное, но и оружие, чтобы улепетывать налегке. Иерусалим был спасен.

В начале 1179 года Вильгельм, из архидиаконов возвышенный до сана архиепископа Тирского, получил приглашение Папы Александра III принять участие в Третьем Латеранском Соборе в Риме. Речь должна была пойти о важных церковных материях, и архиепископу не терпелось изложить высокому клиру свой гнев и отвращение к замашкам военных орденов, а особливо Великого Магистра тамплиеров Одона де Сент-Амана. Его претензия состояла в том, что Великий Магистр ставит собственнические интересы тамплиеров превыше всего прочего, даже превыше прав и привилегий епископов. Если епископ предает человека анафеме, тамплиеры дают отверженному убежище и даже принимают его в свой орден. Если отлученный умрет таковым, – что возбраняет предавать его христианскому погребению, – тамплиеры похоронят его на собственном кладбище со всеми полагающимися религиозными обрядами, и все это в обмен на дары их ордену.

Если епископ предает интердикту целую общину, дабы та ощутила тяжкую длань суда церкви, закрыв ее храм для святого причастия, крещений, обручений и христианских погребений, ордена могут прислать собственных священников, чтобы те открыли храм. И будут отправлять все службы, исходя из пагубного заблуждения, что если их ордена и члены таковых разрешены от интердикта или отлучения, сказанные вольны распространять сии привилегии на прочих. Они выставляют епископов дураками, попирая власть оных, и лишают церковь важного источника доходов, принимая «подаяние» за свои услуги. Подобным важным источником доходов были кладбища, и Вильгельм желал, чтобы военным орденам было в них отказано. Когда же Вильгельм Тирский огласил свои жалобы перед Собором, прочие епископы со всей Европы поддержали его, поведав о сходных проис шествиях.

Собор продолжался с 5 по 19 марта, выкроив время, чтобы распечь военные ордена: «Ныне же нам открылось через сугубые жалобы наших собратьев епископов, что оные тамплиеры и госпитальеры… не довольствуясь привилегиями, дарованными им милостью Папы, нередко пренебрегают авторитетом епископов, чиня Божьим людям срам и подвергая души сугубой опасности. Нам стало ведомо… они допускают подвергнутых отлучению и интердикту до святых таинств церкви и до христианского погребения».

Вряд ли Вильгельма Тирского обрадовали уклончивые формулировки, позволившие Великому Магистру де Сент-Аману выйти сухим из воды: «…сии проступки проистекают не столько с ведома или дозволения начальников, сколько из неразумения иных из подначальных». И, наконец, окончательное разъяснение позиции церкви: «Сим мы провозглашаем, что преданных отлучению либо интердикту и оглашенных поименно надлежит чуждаться и им [военным орденам], и всем прочим в согласии с приговором епископов».

Повинным даже не определили никакого наказания помимо этой декреталии из разряда «перестань и больше так не делай». Папа еще не был готов вбить клин между собой и военными орденами, повинующимися только ему. И если епископов огорчило, что Папа не обошелся с тамплиерами и госпитальерами построже, то их ждало куда большее огорчение, когда Папа не пожалел времени, чтобы кое в чем ограничить и самих епископов. Мелкое духовенство и духовные ордена жаловались папскому престолу, что официальный визит епископа или архиепископа может довести их до разорения. Епископы заявлялись всякий раз с целой ордой духовенства и прислужников, порой приводя сотни лошадей, которых надо было кормить. Что же до компании самого епископа, то для нее каждая трапеза превращалась в роскошное пиршество. Наложенные Собором ограничения намекали, до каких пределов может простираться царственная пышность свиты епископов, отправляющихся инспектировать свои епархии.

Вот как изложил это Папа: «…иные из наших собратьев епископов подвергают своих подданных таким тяготам по их благоустройству, что порою по сей причине сказанные подданные понуждены распродавать церковную утварь, а в единый час поглощается пропитание многих дней. Посему мы провозглашаем, что архиепископам при посещении своих епархий надлежит ограничиться не более чем четырьмя или пятью десятками лошадей… епископы не вольны брать более двух или трех десятков… Им не подобает отправляться в путь с охотничьими собаками и птицами, а надлежит путешествовать таким манером, чтобы в них зрели искателей не мирских благ, но благ Иисуса Христа. Пусть же не ищут пышных пиров, но с благодарностью приемлют то, что преподносят им должным образом и в надлежащее время».

Впрочем, поумерить свои аппетиты принуждено было не только высшее духовенство: «…духовным лицам в святых орденах, кои в вопиющем беззаконном сожительстве держат наложниц своих в домах, надлежит либо изгнать оных, либо лишиться духовного сана и бенефиций». Что же касается жизни и работы с евреями, «Евреям не пристало иметь в своих домах христианскую прислугу… Пусть же христиане, надумавшие жить с оными, будут отлучены. Мы провозглашаем, что во всяком случае свидетельства христиан преобладают пред свидетельствами евреев…»


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Одна из последних декреталий Собора окажет непосредственное влияние на будущее крестовых походов и особенно на будущее рыцарей-тамплиеров: Папа дал светским властям право применять оружие против еретиков, в данном случае – против растущей секты в южной французской провинции Лангедок, члены каковой называли себя катарами; а величайшее их преступление состояло в том, что они отказывались признавать божественную природу папской власти, не находя в Писании никакого оправдания для нее. Папа восклицал: «…омерзительная ересь сказанных катаров… стала так сильна, что они более не таят свою пагубность, как прочие, а оглашают свои заблуждения прилюдно, призывая простодушных и слабых присоединиться к ним, и посему мы предаем анафеме оных и их сторонников, а тако же принимающих оных…» А вот и основание для крестовых походов против остальных христиан: «…от всех же воистину верующих мы требуем во искупление грехов противостоять сему бичу всей своею властью, силой оружия обороняя христианский люд от упомянутой напасти. Достояние оных подлежит конфискации, а их самих князья вольны обращать в рабство. Таковые же, кто искренне раскаивается в собственных грехах и погибнет в подобном столкновении, пусть отринут сомнения, что обретут прощение сказанных грехов, обретя в награду вечное блаженство». И, дабы еще более прояснить подразумевающуюся связь с крестовыми походами: «Тем временем мы принимаем их, воспламененных своею верой на исполнение задачи изгнания сказанных еретиков, под защиту церкви, как принимаем таковых, кто посетил Гроб Господа нашего…»

Пройдет еще чуть ли не три десятилетия, прежде чем крестоносцы поднимутся на полномасштабный крестовый поход во Франции против еретиков-катаров, но почву для него подготовили в Риме в 1179 году. Но что Третий Латеранский Собор упустил из внимания совершенно, так это нужду в скорейшем пополнении рядов крестоносцев для защиты Святого Города. Пока епископы обсуждали вопросы, важные для них самих, Саладин вторгся в Иерусалимское королевство, и Балдуин IV повел свое христианское войско ему наперерез. 10 апреля 1179 года Саладин отрядил небольшое войско под командованием своего племянника в передовую разведку. Встретив королевскую армию в лесистой долине Баниаса, племянник тотчас же ринулся в атаку. На сей раз нападение стало полнейшей неожиданностью для христиан, приведя к полнейшему разгрому, хотя Балдуин и сумел вырваться благодаря телохранителю, бдительно защищавшему его спину. Саладин развил этот успех, двинувшись через Галилею и Ливан, уничтожая посевы и захватывая всю добычу, какую только удавалось найти.

Собрав войска и выслав лазутчиков, король Балдуин снова вышел на бой, узнав, что большой штурмовой отряд под командованием племянника Саладина, нагруженный награбленным, возвращается с побережья. Однако король пребывал в полнейшем неведении как о том, что шпионы Саладина уведомляют султана о передвижениях христианской армии, так и о том, что преследователи превратились в преследуемых. 10 июня Балдуин взял часть христианской армии, чтобы напасть на египетский штурмовой отряд в долине междуречья Литани и верхнего течения Иордана. Оставшаяся же часть армии крестоносцев под предводительством рыцарей-тамплиеров двинулась вперед, к Иордану.

У входа в долину тамплиеры заметили главные силы Саладина. Даже самых начальных военных знаний хватило бы, чтобы спокойно отступить для воссоединения с армией Балдуина или хотя бы держать позиции до подхода королевских войск – или уж, самое малое, незамедлительно уведомить Балдуина, пребывавшего неподалеку. К сожалению, зачастую в своем азартном стремлении к сражениям и славе тамплиеры чуждались подобной осмотрительности. Лично командовавший отрядом Великий Магистр де Сент-Аман без лишних слов приказал своим рыцарям атаковать чудовищно превосходящие силы противника. Закованным в доспехи рыцарям на тяжеловесных, неповоротливых конях было трудно перегруппироваться после первой атаки, и массированная контратака Саладина без труда обратила рассеявшихся тамплиеров назад к войскам Батдуина, еще не успевшим перестроиться после сражения с египетскими налетчиками. Вскоре в бегство обратилась вся христианская армия. Некоторые из разбитых крестоносцев, и Батдуин в их числе, сумели уйти от опасности, переправившись через Литани, а не сумевшие бежать были убиты или взяты в плен. Среди последних оказался и Великий Магистр тамплиеров Одой де Сент-Аман, навлекший эту катастрофу своим безрассудством.

Прочих важных пленников выкупили за деньги, но Сатадин, ведая, что Устав тамплиеров возбраняет денежный выкуп, попросил в обмен на Великого Магистра выдать своего племянника, угодившего в плен к христианам. Однако Одон де Сент-Аман отказался от обмена, в приступе гордыни не желая признать, что хоть кого-то из мусульман, пусть даже весьма высокородных, можно ставить на одну доску с Великим Магистром Храма. Подобный обмен был бы слишком унизителен, так что сделка не состоялась. Взбешенный Саладин приказал заковать Одона в цепи и швырнуть в самую мрачную темницу Дамаска, где тот не протянул и года.

Одним из важнейших пленников, выкупленных после этой битвы, был Балдуин д'Ибелин. Овдовевшая принцесса Сивилла влюбилась в Балдуина, но прежде чем о помолвке успели объявить официально, он отправился на войну. Видимо, узнав об этом и решив, что у него в руках будущий король Иерусалимский, Саладин запросил за Балдуина д'Ибелина баснословный выкуп: освободить тысячу плененных мусульман да в придачу сто пятьдесят тысяч золотых динаров. С тем столь многообещающего молодого человека и освободили под честное слово.

Но по освобождении Балдуин узнал, что страсть его пылкой возлюбленной умеряется трезвым расчетом: Сивилла вовсе не собиралась выходить за человека, задолжавшего сто пятьдесят тысяч динаров. Балдуину оставалось обратиться в единственное известное место, где можно было разжиться столь чудовищной суммой – и вполне успешно. Византийский император Мануил с радостью уплатил выкуп за увязшего в долгах будущего Иерусашмского короля. Впрочем, и императора, и рыцаря ждало разочарование, потому что когда Балдуин примчался в Иерусалим с добрыми вестями, принцесса уже была помолвлена с очаровательным, но легкомысленным Ги де Лузиньяном.

Государыня Агнесса не теряла времени, обстряпав все на свой лад. Недолюбливая д'Ибелинов, она не одобряла брак наследницы иерусалимского престола с одним из них. С другой стороны, она была без ума от Амальрика, сына графа Лузиньянского, вознесенного на должность коннетабля Иерусалимского королевства, а заодно вспорхнувшего до роли фаворита королевы-матери. Вдвоем они надумали завлечь в Палестину младшего брата Амальрика по имени Ги – молодого человека, славившегося редкой красотой и куртуазным обхождением. И пока Балдуин д'Ибелин отлучался в Константинополь для встречи с императором, Амальрик совершил вояж во Францию, чтобы привезти своего миловидного младшего брата.

Найдя, что Ги вполне соответствует тому, что о нем рассказывают, принцесса Сивилла поспешно объявила, что ни за кого другого замуж не пойдет. Король Балдуин тут же воспротивился, поскольку этот молодой французский фат, не обладавший опытом ни в командовании войсками, ни в управлении государством – и вообще ни в чем, если уж на то пошло – никак не годился на роль будущего короля Иерусалимского. Сивилла и государыня Агнесса в один голос просили за Ги, но тут король узнал, что Ги и Сивилла успели стать любовниками, и хотел было казнить Ги за надругательство над царственной особой и оскорбление величия, но сановники тамплиеров столь решительно вступились за юную парочку, что слабосильный король смягчился, допустив заключение брака. Ги нарекли графом Аскалонским и Яффским, как приличествовало его новому положению, и с самого начала своей карьеры он свел дружбу с тамплиерами, оказавшими ему столь основательную поддержку.

В попытке восстановить мир в своем королевстве Балдуин IV надумал предложить перемирие, и Саладин согласился: обе стороны страдали от последствий засухи, грозившей голодом, так что прокормить войска во время похода было бы попросту нечем. В мае 1180 года состоялось подписание договора, провозглашавшего перемирие сроком на два года. Поскольку во время бедствия продукты и прочие припасы приходилось завозить из-за моря, соглашение предусматривало безопасный и беспрепятственный проезд христианских и мусульманских купцов через земли противника. Но не прошло и года, как Рейнольд Шатильонский нарушил этот договор.

При дворе тем временем шли приготовления к замужеству Изабеллы – сводной сестры короля, наследовавшей трон следующей по очереди после Сивиллы. В октябре 1180 года король помолвил Изабеллу с Годфруа де Тороном, отличавшимся исключительной красотой и ученостью, безупречно владевшим и устным, и письменным арабским. Из соображений благопристойности обручение было отложено на три года, до лета 1183, когда невесте исполнится одиннадцать. Воинственные придворные бароны питали неприязнь к Годфруа, хотя тому и предначертано было, благодаря владению арабским, стать доверенным советником короля и частым послом, потому что для них он оставался закопавшимся в книгах хлюпиком, недостойным занимать очередь к иерусалимскому престолу.

В октябре 1180 года, в том же месяце, когда Изабелла была помолвлена, королева-мать добилась очередной политической победы. Патриарх Иерусалимский скончался, и за две недели государыня Агнесса преуспела в том, чтобы одного из ее любовников – Гераклия, уже вознесшегося благодаря ее махинациям к сану архиепископа Кесарийского – нарекли патриархом Иерусалимским. Добиться этого было нелегко, потому что Тирский архиепископ Вильгельм обратился ко двору с петицией, требуя помешать назначению Гераклия. В каком-то смысле он преуспел, потому что выборщики поставили Гераклия не первым, а лишь вторым кандидатом. Ничуть не смутившись, государыня Агнесса убедила короля вопреки результатам выборов отдать сан Гераклию.

Обзаведясь собственным патриархом, к власти фактически пришла одна политическая фракция, в которой верховодили Лузиньяны, Куртенэ (возглавляемые королевой-матерью), граф Рейнольд Шатильонский и рыцари-тамплиеры. Союзником Рейнольд был опасным – и для тамплиеров, и для королевства. Летом 1181 года он умышленно нарушил условия двухлетнего перемирия, подписанного годом ранее. Он просто не мог устоять перед соблазном, видя богатых купцов, в сопровождении весьма скудной охраны проходивших чуть ли не у него под носом мимо могучего замка Керак, и в один прекрасный день набросился на мусульманский караван, направлявшийся из Дамаска в Мекку, вволю поживившись людьми, скотом и товарами. Саладин потребовал компенсации, и король Балдуин признал справедливость и законность его требований, но Рейнольд даже думать не хотел ни о возвращении, ни об оплате незаконной добычи, а его клика при дворе – в том числе и тамплиеры – поддержала его позицию.

Возмущение архиепископа Тирского закулисными махинациями правящей политической клики не знало пределов. Он донес о них непосредственно Папе, уделив особое место тирадам против Гераклия и тамплиеров, в отместку за что патриарх Гераклий отлучил его. Не сумев ни уговорами, ни угрозами заставить Гераклия отменить отлучение, Вильгельм в 1183 году отправился в Рим, чтобы изложить свое дело перед папским судом, но так и не смог предстать перед ним, поскольку был отравлен – предположительно, агентом, специально подосланным в Рим патриархом.

К лету 1183 года Саладин завершил кампанию против правителей единоверцев-мусульман, сплотив под своим началом все исламские земли от современной Ливии до Ирака и став могущественнейшим мусульманским властителем за два столетия. Учредив свою столицу в Дамаске, Саладин взялся за решение последней грандиозной задачи во благо ислама и его собственной власти – сбросить ненавистных католиков в море, а в первую голову одного католика по имени Рейнольд Шатильонский. Пока Саладин был занят объединением своей империи, Рейнольд надумал предпринять морской поход, суливший богатую добычу. Первым делом его воины совершили переход к Красному морю с длинными упряжками лошадей, волоком тащивших выстроенные на суше галеры, после чего начали разъезжать на них вверх-вниз по морю, захватывая порт за портом, в том числе обслуживавшие Мекку и Медину. Они брали на абордаж купеческие корабли и обобрали даже один громадный караван на суше. Но, пожалуй, самым страшным преступлением новоявленных пиратов в глазах правоверных было потопление целого корабля мусульман, совершавших паломничество в Мекку. Впрочем, христиане чересчур задержались, дав египетскому флоту время начать охоту за ними. Корабли Рейнольда захватили, почти всех его людей взяли в плен и публично обезглавили, причем некоторых – в ходе представления, устроенного во дворе большой мечети в Мекке. Рейнольд исхитрился бежать, но навлек на себя неутихающий гнев Саладина и твердое решение, что именно этого христианина надо наказать прежде и пуще других.

Крещеный мир был попросту не в состоянии дать отпор завоевателю. Принцесса Сивилла, патриарх и королева-мать успешно подбили чахнущего короля сделать неженку Ги де Лузиньяна регентом королевства. К 1183 году проказа Балдуина IV приближалась к последней стадии. Ноги и руки уже не слушались его, начав разлагаться, он почти лишился зрения и знал, что должен приставить кого-нибудь к управлению государством. В конце концов он согласился сделать Ги регентом всего королевства за исключением Иерусалима, каковой хотел оставить для себя.

В сентябре того же года Саладин переправился с войсками через Иордан близ Галилейского озера, так что Ги де Лузиньяну пришлось призвать армию и выйти ему навстречу. Армии встретились и разбили лагеря на противоположных берегах одного из притоков Иордана. Самые агрессивные христианские рыцари не без подстрекательства тамплиеров хотели ринуться в атаку, а остальные предпочли бы занять оборону, предоставив атаковать Саладину. И те, и другие с надеждой взирали на вождя, но тщетно: регент Иерусалимского королевства Ги де Лузиньян попросту не мог принять решения. И пока он мешкал, припасы начали подходить к концу. Саладин пытался было вызвать христиан на бой, но в конце концов махнул рукой и отвел свое войско с западного берега обратным путем – через Иордан в Сирию. Возвращаясь по домам из так и не состоявшегося сражения, христиане прониклись уверенностью, что Ги де Лузиньян – записной трус.

Балдуин IV не корил вернувшегося Ги, а попросил его об одолжении: проникнувшись уверенностью, что морской воздух Тира полезнее для его подорванного здоровья, король просил Ги принять Иерусалим в обмен на Тир. Ответ Ги был не только отрицателен, но и оскорбителен. В припадке ярости король отстранил Ги от регентства и принялся управлять королевством лично – хотя к тому моменту не мог ни ходить, ни читать, ни даже подписаться. Предчувствуя скорую смерть от стремительно разрушавшей организм проказы, преемником Иерусалимского престола король назвал шестилетнего Балдуина, сына принцессы Сивиллы от первого брака. Ги же в ответ на все это удалился в собственные графства Аскалонское и Яффское, отказавшись в дальнейшем подчиняться Балдуину IV.

Несмотря на немощь, снести неповиновения Ги Балдуин IV не мог и велел отнести себя на носилках в Аскалон, где Ги отказал ему в приеме. Тогда король направился во второй город Ги – Яффу, охотно распахнувшую ему ворота, провозгласил Яффу конфискованной в пользу короны и назначил губернатора, но даже такой уловкой не смог выманить Ги из Аскалона. Арнольд де Торрож, избранный Великим Магистром Храма после смерти Одона де Сент-Амана, вместе со своим другом патриархом Гераклием пытался вступиться за Ги, чем так разгневал Балдуина, что тот отказал обоим от двора. Подобие перемирия было достигнуто, когда король попросил их вернуться в Европу, чтобы созвать новый крестовый поход против Саладина.

К концу 1184 года Великие Магистры тамплиеров и госпитальеров в ответ на настояния Балдуина вернулись в Европу вместе с патриархом Гераклием. Император Фридрих, Людовик Французский и Генрих Английский приняли посланцев по-королевски, с одобрением выслушав их просьбу об организации нового крестового похода, однако на деле все вылилось лишь в эпизодическую вербовку новобранцев для обоих военных орденов.

По пути в Верону Великий Магистр тамплиеров Арнольд де Торрож скончался, так что английскому Магистру пришлось заменить его, присоединившись к патриарху и Великому Магистру госпитальеров, когда те обратились к Генриху II в Великом приорате госпитальеров в Лондоне. Король милостиво выслушал их, но было ясно, что война в тысячах миль от дома ему не по вкусу. Зато его двадцативосьмилетний второй сын Ричард был слеплен из другого теста: денно и нощно помышляя только о войне, Ричард чутко ловил каждое их слово. Эти воинствующие монахи – люди одной с ним закваски. Он вырос в их окружении, слушая их рассказы о сражениях за морем. Пока им от этого не было никакого проку, но всего через три года ему было суждено стать королем Англии, и тогда-то он, не теряя времени попусту, очертя голову ринулся искать приключений в Святой Земле, обеспечивших ему выдающееся место в истории крестовых походов. Но до той поры ему пришлось хранить терпение.

Миссия в Англии свелась к вербовке прозелитов в военные ордена. В качестве части епитимьи за убийство Кентерберийского архиепископа Томаса Беккета Генриху II пришлось наделить тамплиеров и госпитальеров средствами, потребными для содержания двухсот рыцарей на полном военном довольствии в течение года. Оставалось лишь завербовать этих рыцарей. В ту пору тамплиеры строили в Лондоне новый храм из камня, привезенного специально для этого из Нормандии. Этот типичный для них круглый в плане храм, возведенный на принадлежавшей им земле между Флит-стрит и Темзой, со временем стал главной церковью тамплиеров в Британии. Патриарх Гераклий с радостью самолично открыл и освятил новую церковь для своих друзей-храмовников.

Пока оба Великих Магистра и патриарх были в Еврое, Балдуин IV продолжал неусыпно печься о преемственности иерусалимского трона в те считанные дни, что были ему отпущены на бренной земле. Созвав в начале 1185 года совет знати, он обнародовал свои постановления, записанные в его завещании, об исполнении каковых он и просил поклясться всех собравшихся. Корона должна была перейти к его болезненному семилетнему племяннику, тоже нареченному Балдуином. Отчим мальчика Ги де Лузиньян специальной клаузой был отрешен от регентства, каковое отводилось двоюродному брату короля графу Раймунду Триполийскому, а в качестве уплаты за свои услуги престолу Раймунд получал город Бейрут. Личную охрану малолетнего короля Балдуин доверил своему дядюшке Жослену де Куртенэ. Специально оговаривалось, что в случае смерти мальчика до достижения десятилетнего возраста вопрос престолонаследия надлежит решать четырем властителям: Папе, государю Священной Римской империи, королю Французскому и королю Английскому, и пока они не придут к решению, королевством продолжит править регент Раймунд Триполийский.

Патриарх Гераклий и Великий Магистр госпитальеров Роже де Мулен, вернувшиеся ко времени совета, вместе с баронами присягнули выполнить предсмертную волю короля, а Великий Собор тамплиеров тем временем в жарких дебатах избрал Великим Магистром ордена жесточайшего врага графа Раймунда – Жерара де Ридфора, тоже присягнувшего исполнить волю и завещание короля.

Как и предполагали, Балдуин IV скончался не более месяца спустя в возрасте двадцати четырех лет, и его обезображенное болезнью тело упокоилось в церкви Святого Гроба Господня. Регент Раймунд Триполийский стал полновластным государем Иерусалимского королевства, и предложил баронам – поскольку посольство в Европу не преуспело в привлечении крестоносной армии на помощь, а скудость зимних дождей сулила жестокую нехватку пропитания – добиваться четырехлетнего перемирия с Саладином. Бароны согласились, как и сам султан, натолкнувшийся на неурядицы с норовистыми мусульманскими вассалами, начавшими манкировать его властью, а благодаря миру с христианами стало возможно не рассредоточивать войска и разобраться со смутьянами куда действеннее. С наступлением мира возродилась сухопутная и морская торговля, более не подвергавшаяся опасности, что способствовало возвращению христианских паломников, служивших главным источником доходов. Королевство процветало, и уже казалось, что дело идет к мирному сосуществованию мусульман и христиан, но в августе 1186 года восьмилетний король Балдуин V вдруг скончался в Акре. Десяти лет ему еще не исполнилось, так что его смерть запустила в ход план Балдуина IV.

Кое-какие меры были тщательно продуманы заранее, доказательством чего служит хотя бы то, что сразу по смерти мальчика его телохранитель Жослен де Куртенэ предложил Раймунду созвать баронов на совет в его собственный город Тибериас в Галилее. Там он мог приступить к исполнению воли покойного короля, не опасаясь вмешательства со стороны патриарха и Великого Магистра тамплиеров. Жослен же, со своей стороны, должен был отвезти тело мальчика в Иерусалим для погребения в церкви Святого Гроба Господня. Предложение показалось Раймунду весьма разумным, и он отправился в Тибериас.

Но едва Раймунд скрылся из виду, Жослен развил бурную деятельность, велев тамплиерам отвезти тело в Иерусалим, а сам послал войска защитить от покушений Тир и Бейрут. К принцессе Сивилле и ее мужу Ги полетели послания с просьбой поспешать в Иерусалим что есть духу, якобы для участия в похоронах царственного отрока. Гонец вызвал Рейнольда Шатильонского из замка в Кераке составить компанию остальным в Святом Городе, после чего Жослен разослал прокламацию, провозглашавшую королевой Сивиллу. Пока голуби слетались в Тибериас, ястребы собирались в Иерусалиме, где их дожидались патриарх и Великий Магистр де Ридфор.

Как только новость о прокламации дошла до ушей Раймунда Триполийского, он в гневе созвал Высокий Суд королевства. Пока бароны судили и рядили, как быть, им всем доставили приглашение на коронацию Сивиллы в Иерусалиме, где им надлежало принести присягу на верность новой королеве. В ответ они отрядили в Иерусалим двух монахов-цистерцианцев, дабы те напомнили всем и каждому о священной клятве, принесенной Балдуину IV, и предупредили, чтобы ничего не предпринималось, пока Высокий Суд не придет к решению.

От цистерцианцев попросту отмахнулись. Кроме королевской гвардии под командованием Жослена де Куртенэ в Иерусалиме Сивиллу поддерживали войска Амальрика, брата Ги и коннетабля королевства, и полки, пришедшие с Рейнольдом Шатильонским из Керака. А в довершение – все рыцари-тамплиеры Святой Земли, беспрекословно подчинявшиеся Жерару де Ридфору, готовому на все, только бы расстроить планы своего заклятого врага Раймунда Триполийского. Патриарх же Гераклий, со своей стороны, ручался Сивилле за полнейшую поддержку церкви. Словом, подступиться к ней было нелегко.

Но был в Иерусалиме и человек, горячо воспротивившийся действиям Сивиллы – Роже де Мулен, Великий Магистр госпитальеров. Его позиция была продиктована не только политическими соображениями, но и тем, что все они принесли священную клятву, – а теперь нарушили ее. Он же отступаться от своей присяги не намеревался и не желал иметь никаких дел с отрекшимися от нее. Несмотря на его возражения, приготовления к коронации Сивиллы шли полным ходом, но не обошлось и без проблем: необходимые для коронации регалии хранились в сундуке с тремя разными замками, а ключи от них были вверены попечению патриарха и Великих Магистров двух орденов. Магистр же госпитальеров не желал давать свой ключ, чтобы не нарушить свою клятву и не помогать другим нарушить свои, равно как не позволил бы ни одному из рыцарей-госпитальеров принять участие или даже просто посетить противозаконную, по его мнению, коронацию. Однажды, взбеленившись от домогательств де Ридфора вкупе с патриархом, магистр вышвырнул ключ в окошко. Впрочем, без труда отыскав его во дворе, сундук отперли.

Правда, из-за непопулярности нового мужа королевы Ги де Лузиньяна при коронации пришлось прибегнуть к уловке: патриарх короновал только королеву, положив второй венец рядом с ней и повелев возложить его на голову человека, который будет править рядом с нею как король. Сивилла призвала Ги к трону, где он преклонил перед нею колени, а она увенчала его чело короной Иерусалима. Когда же коронационная процессия уже выходила из храма, Жерар де Ридфор, не в силах больше сдерживаться, выкрикнул во все горло, что эта корона – воздаяние Раймунду Триполийскому за нарушение обещания о женитьбе на Люсии Ботренской. Раймунд же Триполийский предложил несогласным баронам короновать на Иерусалимский престол принцессу Изабеллу и ее мужа Годфруа де Торона и выступить походом на Иерусалим. Этот план пошел насмарку из-за робости Годфруа, ужаснувшегося от перспективы оказаться в центре гражданской войны и тайком поспешившего в Иерусалим, чтобы присягнуть на верность Сивилле и Ги, так что сражаться его сторонникам стало попросту не за что. Раймунд Триполийский остался на землях своей жены в Галилее, провозгласив, что никогда не пойдет за трусливым Ги де Лузиньяном, втайне пестуя мысль, что на самом деле престола короля Иерусалимского более всех достоин он сам.

Проблема престолонаследия была решена, пусть и не без обид, и Палестина успокоилась, наслаждаясь расцветом во время четырехлетнего перемирия с Саладином, – но, увы, недолгим. Как нетрудно догадаться, Рейнольду Шатильонскому все труднее было устоять перед соблазном захвата богатых мусульманских караванов, следовавших через его земли. Будь оно хоть трижды перемирие, один лишь вид такой уймищи добычи может свести с ума. И вот однажды на исходе 1186 года он не смог сдержаться при известии, что на подходе на редкость превеликий караван, шедший из Каира по дороге в Дамаск, притом охраняемый жалкой горсткой воинов, потому что египетские купцы опасались только разрозненных шаек бедуинских разбойников. Собрав свое войско, Рейнольд внезапно напал на караван. Через считанные минуты все было кончено. Всех египетских солдат, не погибших в короткой стычке, казнили, а всех купцов, их семьи и слуг взяли в плен, чтобы продать в рабство, и вместе со всеми товарами и животными увели в могучий замок Керак. Рейнольд пребывал на седьмом небе: столь бесценной добычи у него не бывало еще ни разу.

Саладин же взъярился – не столько из-за нарушенного перемирия, сколько из-за того, что нарушил его человек, преступающий договоры раз за разом, самый ненавистный султану ю всех крещеных. Однако, несмотря на ярость, он все же решил придерживаться договора, скрепленного его собственной подписью, и вместо полководцев снарядил в Керак послов, чтобы потребовать от Рейнольда освобождения плененных мусульман и возвращения их и›гущества. Рейнольд даже не захотел выслушать людишек, явившихся со столь нелепым поручением. В ответ на сие эмиссары проследовали в Иерусалим, дабы изложить свою претензию королю Ги. Согласившись с их позицией, тот распорядился, чтобы Рейнольд исполнил требование Саладина, но Рейнольд не придал этому ни малейшего значения, считая, что Ги у него в долгу, да к тому же, как ни поверни, принудить Рейнольда исполнить приказ он никак не сможет.

Оставалось только воевать, но война привлекала отнюдь не всех христианских владык. Князь Боэмунд Антиохийский договорился с Саладином, что перемирие между ними по-прежнему в силе. Раймунд Триполийский позаботился о перемирии с Саладином для своего собственного Триполийского графства и для галилейских земель своей жены, хотя оба они оставались ленниками короля, и потому обязаны были поддержать его в войне. Во время переговоров он заодно раскрыл собственные притязания, заручившись поддержкой Саладина в намерении провозгласить себя королем Иерусалимским после неминуемого столкновения.

Великий Магистр де Ридфор, все еще достаточно могущественный, чтобы мстить, не мог допустить, чтобы прегрешения графа Раймунда против короны сошли ему с рук, и убедил короля Ги, собрав войска, выступить на покорение Галилеи и ее столицы Тибериаса, чтобы научить их смиряться перед короной, пока война не началась. В то время как они стояли лагерем на пути к Тибериасу, к ним подоспел Балиан д'Ибелин, попытавшийся увести их прочь с дороги, ведущей только к гражданской войне и тем самым делающей всех легкой добычей для мусульман. Он выступал за переговоры с Раймундом, дабы добиться более созидательной цели объединения христиан против врага, и в конце концов Ги не мог не согласиться с мудростью его аргументов. Парламентерами к Раймунду должны были отправиться Балиан д'Ибелин, архиепископ Тирский и Великий Магистр госпитальеров, а также – тут их мнение было единодушным – обязательно должен пойти и Жерар де Ридфор, ибо непримиримая рознь между главнейшим пастырем тамплиеров и графом Раймундом стала притчей во языцех. Единство же требует, чтобы оба они отринули свои обиды друг на друга, хотя бы на время уже неминуемой войны. Вместе с ними выехал эскорт из десяти госпитальеров.

Парламентеры отправились на встречу с Раймундом 29 апреля 1187 года. На следующий день Балиан отлучился, чтобы уладить какие-то срочные дела, пообещав нагнать остальных позже – событие вроде бы совершенно невинное, но, лишившись трезвых увещеваний Балиана, способного умерить их пыл, они не смогли предотвратить катастрофу, вскоре разыгравшуюся по неразумию де Ридфора.

Тридцатого апреля, когда делегация следовала в Тибериас, Раймунда навестил сын Саладина ал-Афдаль, посланный отцом с наказом в течение дня оглядеться в Галилее, согласно договору Саладина с Раймундом. Ал-Афдаль испрашивал соизволения графа проехать по его землям. Хоть просьба и доставила Раймунду неудовольствие, договор не оставлял ему выбора, так что разрешение было дано. Не прошло и нескольких часов, как мусульманская кавалерия выехала на тропу, пересекавшуюся с дорогой, по которой ехала делегация из Иерусалима. Узнав о ее прибытии всего за день, Раймунд, чтобы не вышло неприятностей, без промедления выслал гонца известить единоверцев о рекогносцировке мусульман.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Послание Раймунда прибыло в тот же день, и Великий Магистр госпитальеров поддержал предложение Раймунда в этот день не трогаться с места, дабы избежать столкновения, но храмовник де Ридфор придерживался в точности противоположного мнения: вот она, ниспосланная Богом возможность ударить по врагу! И вызвал Великого Маршала Храма Жамэ де Мэльи, находившегося в замке всего в нескольких километрах от того места с девятью десятками рыцарей-тамплиеров. Получив это подкрепление, они двинулись в Назарет, где смогли подбить около сорока местных рыцарей и группу пехотинцев составить им компанию. Когда отряд выступил, архиепископ Тирский, будучи человеком сугубо мирным, благоразумно остался в Назарете. Проходя через город, де Ридфор кричал народу, что грядет великая победа христианского оружия, приглашая их прийти на поле боя, чтобы собрать трофеи у павших неверных.

Когда же жалкий отряд из без малого двухсот христианских рыцарей поднялся на вершину холма за стенами Назарета, в долине под ним обнаружилось войско из семи тысяч мусульманских кавалеристов, поивших лошадей в Крессонском источнике. Главным полководцем тамплиеров был маршал Жамэ де Мэльи, но даже он вынужден был подчиняться Великому Магистру. Его военный опыт, да и просто здравый смысл, подсказывали, что надо убираться подобру-поздорову, и поскорее. Великий Магистр госпитальеров поддержал его безоговорочно, но Жерар де Ридфор прямо-таки взвился, обвиняя обоих в трусости и распекая маршала за то, что тот боится умереть за веру. Не выдержав нападок и оскорблений Жерара, оба сдались. Прозвучал приказ атаковать, но дальнейшее больше смахивало на избиение, нежели на битву. Маршал Храма погиб через считанные минуты, Великий Магистр госпитальеров последовал за ним. Из тамплиеров удержаться в седле и вырваться из долины сумели только Жерар де Ридфор и еще двое, все израненные. Граждане Назарета, поверившие бахвальству магистра тамплиеров и пришедшие за добычей, сами стали добычей мусульман, угнавших их в неволю.

Наблюдавший со стен замка Раймунд увидел, что мусульмане, как и обещали, возвращаются после однодневной рекогносцировки, но копья авангарда выглядели как-то странно. Когда же они приблизились, он узрел, что на копьях у них насажены головы с бородами, развевавшимися на ветру – головы рыцарей Храма.

Плоды частного договора с Саладином так потрясли Раймунда, что когда Балиан и архиепископ прибыли завершить свою миссию, он уже был готов загладить вину, аннулировав договор с Саладином и совершив путешествие в Иерусалим, чтобы присягнуть на верность Ги. Король принял его со всеми подобающими почестями. Казалось, единство христиан достигнуто, и в самое время: Саладин созывал войска со всех уголков своей обширной империи, пока к востоку от Иордана не собралось около тридцати тысяч человек – величайшая армия из всех, какие он собирал. На западном же берегу король Ги повелел всем воинам своего королевства собраться в Акре. Тамплиеры и госпитальеры оставили в своих замках лишь минимум личного состава, отправив всех, кого удалось, в поле. Чтобы помочь покрыть расходы на войну, тамплиеры уделили часть денег, посланных им в качестве епитимьи короля Генриха II Английского за убийство архиепископа Кентерберийского. Даже князь Боэмунд Антиохийский, отступив от своего уговора с Саладином, согласился предоставить войска для грядущей кампании. Патриарха Гераклия просили принести реликвию – Крест Господень – и пойти с ним во главе христианской армии, но тот мудро уклонился, сославшись на слабое здоровье, поручив нести в бой священную реликвию епископу Акры.

Первого июля Саладин переправился через Иордан у южной оконечности Тивериадского озера и послал половину своего войска в окрестные холмы, а вторая двинулась на север, чтобы напасть на принадлежащий Раймунду город Тибериас. Граф Раймунд в это время находился в рядах королевской армии, поэтому командование приняла на себя его жена, графиня Эшива. Город вскоре пал, а графиня отступила со своими войсками в замок, приготовившись к долгой осаде.

На совете в Акре граф Раймунд выступил с очень дельным предложением. В изнурительную летнюю жару преимущество будет на стороне обороняющихся, занявших позиции, и в достатке снабженных свежим кормом для животных и водой. Ни одному полководцу не сдержать армию в этом выжженном солнцем, безводном краю, и рано или поздно Саладину придется отступить. Тогда-то и настанет время атаковать, когда мусульманские люди и лошади будут изнеможены, выжаты до предела безжалостным зноем и жаждой. При таких условиях дисциплина мусульман пошатнется, и свежая христианская армия, перейдя из спокойной, комфортабельной обороны в стремительную атаку, непременно одержит победу. Вдобавок оборонительная тактика позволит выиграть время для подхода из Антиохии обещанного подкрепления. Очень разумная идея, и все бы хорошо, если бы не Великий Магистр де Ридфор. Наверное, он был попросту не в состоянии принять от Раймунда Триполийского хоть какой-нибудь совет. Так или иначе, но он назвал соперника трусом, продавшимся Саладину, после чего принялся поносить всех соратников, всячески укоряя их, что, де, греховны одни уж помыслы об иных действиях, кроме решительного и незамедлительного удара по врагу. И снова оскорбления возобладали над разумом: уступив де Ридфору, король приказал своему войску выступать для встречи с сарацинами под Тибериасом.

Христианская армия направилась на юго-восток и 2 июля встала лагерем под Сифорией, менее чем в тридцати километрах к западу от Тибериаса, где в достатке имелись и вода, и пастбища для лошадей, и можно было устроить идеальный стан для действий против Саладина. Тактические соображения требовали окопаться здесь и ждать, но, к несчастью, тут прибыл нарочный от осажденной графини Эшивы, державшейся вместе со своим крохотным гарнизоном в замке Тибериас. Поднявшись, ее сыновья молили остальных спасти мать, после чего к совету еще раз обратился граф Раймунд. Да, речь идет о спасении его собственной жены и его собственного города, но все сказанное им ранее остается в силе: армии не следует совершать переход по пустыне в изнуряющую жару, это подточит силы людей и лошадей, а добыть воду по пути негде. Если их не убьет жара, то жажда уж непременно. Будучи христианином, он поклялся лучше лишиться своего города и всех друзей и любимых, нежели потерять Священное Иерусалимское королевство. Его слова отрезвили совет, и армия осталась на укрепленных позициях в Сифории.

Когда все отошли ко сну, Жерар де Ридфор вернулся в королевский шатер и пустил в ход все аргументы, чтобы вынудить короля перейти к действиям. Дескать, Раймунд Триполийский – предатель и тайный союзник Саладина. Дескать, он пытался воспрепятствовать коронации. Дескать, он повинен в бойне у Крессонского источника. Да как им всем жить дальше с мыслью, что сознательно обрекли на погибель главный город Галилеи и доблестную женщину, защищающую его? Мол, тамплиерам не снести позора, они лучше лишатся своего ордена, нежели закроют глаза на шанс поквитаться за павших братьев. Мол, де Ридфор со своими тамплиерами поддерживал Ги с самого приезда того в Святую Землю, он их испытанный и верный друг. В конце концов король Ги, не устояв перед напором Великого Магистра, разослал по армии приказ выступать на рассвете.

Уж лучше бы они выступили прямо ночью. Пятого июля солнце палило немилосердно, недвижный воздух не колебало даже легчайшее дыхание ветерка. Выбранная ими дорога вилась среди голых холмов, вокруг не было ни деревца, ни кустика, дающего хоть клочок тени. Саладин перебросил свое войско, разбив лагерь так, чтобы преградить дорогу у самых подступов к Тивериадскому озеру близ деревеньки Хаттин, где его воины и животные не знали недостатка в питье. А теперь он заставил работать на себя еще и жажду, сдерживая продвижение христианского воинства. Весь день напролет отряды верховых мусульманских лучников, жалили колонну христиан, будто рои ос, а особенно – тамплиеров, шедших в арьергарде. Подскакав чуть ли не вплотную, они пускали стрелы по людям и лошадям и мчались прочь без единой царапины, изнуряя тамплиеров, получивших приказ не покидать строя даже ради преследования противника. И все это время на них давил невыносимый испепеляющий зной, заставляя людей обливаться потом в раскаленных, как печка, доспехах и терять силы от обезвоживания.

В тот день они дошли до голого уступа над деревушкой Хаттин. Впереди высилась раздвоенная скала, прозванная за форму Рогами Хаттин. Дальше дорога сбегала к Тивериадскому озеру, но эту дорогу преграждала армия Саладина. Жерар послал королю Ги донесение, что его потрепанные тамплиеры сегодня больше идти не могут, и надо становиться на ночлег прямо здесь. Большинство баронов, в том числе и Раймунд Триполийский. рвались вперед, стремясь с боем пробиться к живительной влаге огромного озера; еще несколько часов без воды, и армия попросту не выдержит. Но снова Великий Магистр тамплиеров добился своего, и король приказал разбить лагерь. Часть людей отрядили взобраться по склону на Рога Хаттин, где якобы есть колодец. Колодец действительно нашелся, но пересохший до дна. Никакая дисциплина уже не могла сдержать обезумевших от жажды людей, и часть воинов небольшими группами разбрелась в поисках воды, где их без труда перебили разъезды мусульман.

Зная, что христиане уже измучены жаждой и зноем долгого перехода, Саладин надумал приумножить их страдания, отняв у них еще и сон. Знать ночевала в шатрах, но простые воины предпочли спать под открытым небом, наслаждаясь прохладным дыханием бриза. Мусульмане же подожгли сухой кустарник на склонах холмов, и скоро едкий, удушливый дым потянулся по ветру на лагерь христиан. Под покровом дыма и тьмы Саладин перебросил свои войска, и когда наступил рассвет, иерусалимская армия оказалась в полнейшем окружении.

Ночь без воды после целого дня жажды доводила людей до помешательства, только усугублявшегося при виде сверкающих вод легендарного озера, раскинувшегося прямо перед ними. Самые несдержанные вдруг ринулись к воде, и вот уже тысяча пехотинцев лавиной понеслась с горы – но не ради сражения, а ради глотка воды. Участь их ждала незавидная: тех, кого не зарубили насмерть, мусульманские кавалеристы сбили в кучу, как скот, и взяли в плен. Раймунд Триполийский возглавил атаку против мусульман, но те просто-напросто разомкнули ряды, позволив отряду беспрепятственно пронестись сквозь них, после чего снова сомкнулись. Прорвавшись из окружения, отряд Раймунда уже не мог вернуться к товарищам, и в конце концов вынужден был покинуть поле боя, вернувшись в Триполи. Некоторые из окруженных сочли это доказательством измены.

Оставшиеся рыцари сражались до последнего, совершая атаку за атакой и отражая удары кавалерии мусульман, но их упорно теснили все вверх и вверх по склону.

Позже сын Саладина ал-Афдаль вспоминал: «Узревши, как они убегают, преследуемые по пятам правоверными, я в ликовании воскликнул: "Мы разбили их!" На сие сулчан указал на ярко-алый шатер короля Ги на вершине холма, молвив: "Спокойно. Мы не победили, пока не упал сей шатер". Не успели эти слова отзвучать, как шатер рухнул».

Христиан взяли не только числом, но и чистым измором. Прорвавшись сквозь ряды крестоносцев, победившие мусульмане нашли простертых на земле рыцарей и баронов – и короля вместе с ними – не находивших сил шелохнуть рукой, а уж тем паче взяться за оружие. Всю плененную знать отвели в шатер, раскинутый на поле сечи для Саладина. Любезно поприветствовав их, султан пригласил короля Ги занять место рядом. Ведая, что его царственный гость страдает от невыносимой жажды, Саладин вручил ему кубок холодной воды. Ги с благодарностью надолго припал к кубку, после чего передал его Рейнольду Шатильонскому. И тут же Саладин попросил Ги запомнить, что кубок Рейнольду вручил он, а не султан, чем как бы уведомлял о замышленном, сообщив, что не нарушает мусульманских законов гостеприимства, запрещающих причинять вред человеку, получившему из рук хозяина пищу или питье.

Поведав сие, Саладин обратился к Рейнольду Шатильонскому, в гневе исчисляя преступления сказанного, уличая Рейнольда в обмане, предательстве, нарушении одного перемирия за другим. А услыхав надменный ответ Рейнольда, Саладин так осерчал, что, схватив саблю, снес ему голову одним ударом – и тут же уверил ошарашенных христианских дворян, что им участь Рейнольда не грозит: их освободят за выкуп или в обмен на мусульманских пленников.

На рыцарей Храма и госпитальеров, захваченных в бою, подобное милосердие не распространялось: им предстояло сыграть главную роль в диком, зверском представлении. В то время у Саладина гостила группа суфиев из Египта. Несмотря на фанатическую преданность исламу, аскетичные суфии были книжниками, изучающими Коран, а не воинами. Саладин же провозгласил, что они удостоятся чести отрезать головы сотням плененных рыцарей военных орденов. Боясь перечить грозному султану, те взяли в руки предложенные сабли, а Великого Магистра де Ридфора силком заставили любоваться этим зрелищем. Когда удачный удар чисто сносил голову с плеч, наблюдавшие мусульманские воины разражались ликующими воплями, а на тех, кому приходилось наносить жертве по шесть, семь, а то и восемь ударов, обрушивались насмешки и советы доброхотов. Остается лишь догадываться, о чем думал де Ридфор, в ужасе созерцая этот кровавый фарс, разыгравшийся в первую голову по его вине, да притом еще и зная, что его единственного из всех попавших в плен воинствующих монахов минует смерть от руки неловкого начинающего палача.

Впрочем, этим действо Саладина не завершилось. Епископ Акры в сражении погиб, а Крест Господень достался мусульманам, и Саладин повелел отвезти его в Дамаск и поместить под порогом главной мечети города, дабы каждый правоверный, входя в мечеть, попирал реликвию ногами, чем окончательно унизил христиан. Но до окончательной победы было еще далеко: Святой Город Иерусалим все еще принадлежал христианам.


9. Падение Иерусалима 1187.



Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах


кидывая взором трупы павших христиан, усеявшие склоны Рогов Хаттин, пока его воины выносили из лагеря обезглавленные тела монахов-воинов, Саладин не видел ни малейших препятствий к полному завоеванию Святой Земли. Большинство христианского дворянства – его пленники, и сам король меж них. И даже будь они свободны, они ничем не могут ему помешать, ведь он только что уничтожил их войско. Фанатичные военные ордена тоже разгромлены, магистр госпитальеров сложил голову на поле боя, а Великий Магистр тамплиеров в плену. Остальное пройдет как по маслу. Тем более, что графиня Триполийская сдала Тибериас на следующий же день, 5 июля 1187 года.

Три дня спустя, перейдя к следующему этапу завоевания, Саладин повел армию к Акре и встал лагерем под ее стенами. Командовавший городом Жослен де Куртенэ, будучи просто не в состоянии дать мусульманам отпор, прекрасно понимал, что сопротивление почти наверняка будет стоить ему жизни, и 8 июля заслал к Саладину парламентеров с предложением сдать город в обмен на жизни его обитателей. Саладин согласился и слово свое сдержал. 10 июля его армия под развевающимися знаменами торжественно вошла в распахнутые ворота Акры, рокотом барабанов возвещая о своей победе. Добыча была столь изобильна, что Саладин без труда покрыл все расходы на кампанию.

Сделав портовый город своей ставкой, Саладин разослал эмиров принимать сдачу замков и городов между побережьем и Тивериадским озером. Не прошло и пяти дней, как Наблус и Торон перешли в его руки. А когда из Каира прибыл с подкреплением его брат аль-Адил, Саладин отправил его брать город-порт Яффу. Сдаться малочисленный гарнизон и штатские не пожелали, и аль-Адил приказал штурмовать стены. Взять город удалось без труда, и хотя эмир готов был проявить милосердие к его жителям в обмен на добровольную сдачу, те предпочли сопротивление и посему должны были быть наказаны. Каждого мужчину, женщину и ребенка, научившегося ходить, отдали в руки работорговцев. Те же, кто не мог дойти до невольничьего рынка по причине старости и увечья, заката уже не увидели.

Сам Саладин повел армию на север, по прибрежной дороге к Тиру. Немедленной сдачи город не предложил, так что мусульмане попытались пойти на приступ с приставными лестницами, но не смогли перебраться через высокие стены. Можно было легко захватить город с осадными машинами, но на осаду было нужно время, под носом имелась куда более легкая добыча, и Саладин двинулся дальше, решив разобраться с Тиром в следующий раз.

Тамплиеры, считавшие себя главным воинством, защищающим Иерусалим, теперь были почти бессильны. В поход с королем Ги к Тивериадскому озеру созвали рыцарей изо всех замков храмовников, вкупе с братьями сержантами, оруженосцами, туркополами и лучниками, но они потеряли девяносто рыцарей у Крессонского источника и более двухсот – у Рогов Хаттин. Эти сражения унесли почти половину рыцарей-храмовников Святой Земли, и теперь полный гарнизон имелся только в одном-единственном замке тамплиеров.

Принявший командование орденом брат Терриций, прецептор Иерусалимских тамплиеров, не видел более важной задачи, нежели упросить прецепторов Храма в Европе побыстрее снабдить орден людьми и деньгами, без которых ему было просто не выжить. Каждое слово его письма к ним было преисполнено отчаянием: «Поклон от брата Терриция и братства – братства, каковое, увы! почитай, что исчезло напрочь – всем прецепторам и братьям Храма, каковые получат сие. Ни словами нашими, ни слезами не чаем мы дать вам изведать многие превеликие бедствия, коим за грехи наши во гневе своем Господь дозволил нас посетить. Собрав неисчислимое множество народа своего, неверные люто вторглись на земли христианские. Объединив воинство страны нашей, мы надлежащим образом атаковали их, направив свои стопы к Тибериасу, каковой был взят штурмом. Дав нам отпор межи неких опасных скал, они напали на нас с такой свирепостию, что захватили Святой Крест и короля нашего. Погибших не счесть, а двести и тридцать наших братьев, как мы полагаем, захвачены и обезглавлены… После сего язычники, опьяненные кровью христианской, повалили тьмою на город Акру и, взявши его штурмом, рассеялися по всей земле, и от всего христианнейшего царства ныне сохранились лишь Иерусалим, Тир, Аскалон да Бейрут. Да и оные сказанные города нам тоже не сдержать, поелику, почитай, все ихние граждане погибши, ежели только мы в наискорейшем времени с Божьей помощью не получим вашей поддержки. Нынче же [мусульмане] осаждают Тир, штурмуя его денно и нощно. Столь велико их число, что укрыли они весь лик земли от Тира до Иерусалима и Газы, аки муравьиные полчища. Посему молим вас сей же час прийти на подмогу к нам и христианству, каковое на востоке, почитай, что изведено, дабы мы с Божьей помощью и поддержкой вашего оружия могли спасти оставшиеся из сказанных городов».

А Саладин и в самом деле творил, что вздумается. Сидон сдался без боя 20 июля. Неделей позднее покорился Бейрут, после чего войска Саладина свернули на юг, забрав с собой короля Ги и Великого Магистра тамплиеров, надлежащим образом закованных в цепи. Прибыв через пару дней в Аскалон, Саладин посулил Ги свободу, если тот сумеет добиться сдачи Аскалона без боя, и Ги согласился. Султан приказал сопроводить христианского короля к стене у главных ворот, где тот молил жителей осажденного города прекратить сопротивление. Великий Магистр де Ридфор вторил мольбам короля, но в ответ оба услышали насмешки и обвинения в трусости. Аскалон выбрал сражение, но недавний поход оставил город почти без рыцарей и солдат, так что и сражения-то никакого не вышло: отпор горожан оказался столь жалким, что, покорив город, Саладин даже позволил им беспрепятственно удалиться.

А вот король Ги, не справившийся с задачей, остался в плену. Де Ридфору выполнить свою сделку с Саладином было куда легче – благодаря дисциплине тамплиеров. Великий Магистр получал свободу в обмен на бескровную сдачу замка тамплиеров в Газе. Устав ордена запрещал выкуп за деньги, но никоим образом не возбранял Великому магистру расплатиться за собственную голову землей, фортификационными сооружениями и единоверцами-христианами, – зато тот же Устав совершенно недвусмысленно требовал от каждого рыцаря-тамплиера беспрекословного и безоглядного подчинения Великому Магистру. И когда де Ридфор, явившись к Газе, приказал тамплиерам сдать замок, выбора у тех просто не было. Сложив оружие, они покинули замок, а верный своему слову Саладин освободил де Ридфора на месте. Остается только гадать, так ли уж радовались тамплиеры в подобных обстоятельствах возвращению своего Великого Магистра, когда он повел их на север, к Тиру.

Граждане Тира, определенно желая сдаться, дожидались только возвращения Саладина, но тут случилось нечто важное. Пребывая в Константинополе, Конрад де Монферра, заподозренный как соучастник убийства, надумал на время удалиться и вместе с группой вассалов поспешил в Святую Землю, еще не ведая о катастрофе у Рогов Хаттин. Однако, когда корабль подходил к Акре, капитан удивился молчанию колоколов, пояснив Конраду, что большие колокола на башне в гавани звонят всякий раз, когда к порту приближается корабль, и замолчали они впервые на его памяти.

Конрад рассудительно предложил постоять на якоре, пока загадка не разрешится. Вскоре к ним подошла парусная лодка, доставившая мусульманского портового чиновника, пригласившего их в город. Притворившись купцом-мореходом, Конрад осведомился – как осведомился бы всякий торговец – о последних новостях. Чиновник-мусульманин горделиво уведомил его, что Аллах сподобил вверить Акру великому Саладину всего четырьмя днями ранее. Получив с них портовый сбор, чиновник направился к берегу, и как только он отошел подальше, Конрад приказал капитану на всех парусах спешить в Тир.

В стенах Тира Конрада ждали только дурные вести. Те, кому повезло бежать из Хаттин и добрести до города, живописали ужасы прискорбной катастрофы. Крест Господень пропал. Армия разбита. Король в плену. В плен попал даже отец Конрада – маркиз де Монферра. Весь город пребывал в унынии и предчувствии поражения.

Не поддавшись общему настроению, Конрад всячески поносил за небрежение обороной горожан, оставивших стены без присмотра. Заразившись его энергией и оптимизмом, жители Тира просили Конрада возглавить их, обещав признать его своим правителем, буде он согласится командовать ими в сражении за город. Сказанное пришлось Конраду по душе, и посему, источая уверенность, он пустил в ход свои природные таланты к организационной деятельности. Только его присутствию и руководству обязан город своим отказом покориться Саладину с первого же раза. Самые набожные горожане решили, что нового вождя им ниспослал сам Господь.

Саладин совершенно напрасно покинул город после одного-единственного штурма, ибо в тот момент Тир был наиболее уязвим. Как только Саладин двинулся на новые завоевания, беженцы из всех захваченных христианских городов и замков поспешили в Тир. Убежища в Тире искали даже христианские корабли из Сидона и Бейрута, так что вскоре у Конрада появилась и армия, и флот, и даже источники снабжения.

Наращивание сил Тира стояло среди забот Саладина отнюдь не на первом месте. Важнее всего для него было завоевание и очищение средоточия мыслей верующих всего Ближнего Востока – Иерусалима, священного города для каждого из его воинов. С огромным воодушевлением подчинившись приказу выступать на Святой Город, его армия уже 20 сентября разбила лагерь перед его стенами.

К тому времени защитой Иерусалима командовал Балиан д'Ибелин, покинувший Тир, чтобы забрать жену и детей. Христианские граждане, лишившись всех предводителей, полегших при Рогах Хаттин, слезно упросили его взять под свою опеку город, не желая подчиняться рыцарям-тамплиерам – прежде всего из-за вестей о выходках их Великого Магистра в Аскалоне и Газе. Город был буквально забит беженцами из окрестных краев, не годившимися в солдаты, но весьма способствовавших стремительному истощению запасов провизии. Стремясь поправить дело, Балиан выслал отряды фуражиров, чтобы те собирали весь провиант, какой сумеют отыскать. На весь город осталось лишь двое рыцарей, так что он посвятил в рыцари шестьдесят сыновей нобилей и граждан города по одной лишь той причине, что тем исполнилось шестнадцать. Впрочем, получая титул, они не приобретали вместе с ним никакого военного опыта.

Через пару дней после прихода мусульманская армия начала подводить под стены города мины примерно в том же месте, где восемьдесят восемь лет назад провалился Готфрид Буйонский. К двадцать девятому сентября усилиями саперов Саладина в стене появилась брешь. Христиане, как могли, заделали и защитили ее, но обе стороны теперь прекрасно сознавали, что счет пошел на дни. Православные греки, жившие в городе, послали Саладину весточку, что откроют ему ворота в обмен на милосердие. Испытывая жгучую неприязнь к чванливому католическому духовенству, заставившему их посещать церковные службы, чуждые их обычаям, да вдобавок ведущиеся на непонятном для них языке, они бы с радостью встретили возвращение веротерпимых мусульманских правителей.

Впрочем, их помощь и не понадобилась: на следующий же день после взлома стены Балиан отправился на переговоры с Саладином о сдаче Иерусалима. Балиан признал, что Саладин теперь может взять город, когда пожелает, но ценой гибели всех обитающих в нем мусульман и полного уничтожения священных исламских построек в районе Храма – мечети аль-Акса и мечети Омара, нареченной Домом скалы. В ответ Саладин напомнил о зверствах крестоносцев, когда те отбили город у египтян, но в конечном итоге оба пришли к соглашению. Был установлен выкуп в десять динаров за каждого мужчину, пять – за женщину, и один – за ребенка. Балиан указал, что в городе свыше двадцати тысяч безденежных беженцев, и наконец сошлись на том, что за тридцать тысяч динаров в совокупности семь тысяч христиан смогут удалиться без препон. Ударили по рукам, но Саладин тянул с вступлением в город еще два дня, руководствуясь мотивом, близким сердцу каждого мусульманина.

По мусульманскому календарю в этом году 2 октября пришлось на двадцать седьмой день месяца Раджаб – годовщину той славной ночи, когда прекрасное крылатое животное по имени Бурак летело по ночным небесам, унося Пророка Магомета из Каабы в Мекке на Харам эс-Шариф, сиречь Храмовую гору в Иерусалиме. Именно то странствие, когда свершилось сретенье Магомета со всеми пророками былого, и он получил дозволение взойти по небесной лестнице к самому трону Аллаха, сделало Иерусалим третьим по счету из святейших мест мусульманской веры.

И когда воинство правоверных вступило в Святой Город в сие священное празднество, ни один из воинов не мог усомниться, что оная великая победа дарована им по воле Аллаха через посредство ревностнейшего из его слуг – Саладина.

Вероятно, именно религиозное благоговение не позволило мусульманам потерять голову. Их сдержанность являла разительный контраст с необузданностью христиан в день захвата города во время Первого крестового похода. Ныне же никто не вламывался в дома, от рук солдат не погиб ни один житель. Балиан опорожнил казну королевства, чтобы собрать тридцать тысяч динаров на выкуп семи тысяч горожан, но еще тысячи человек ждали невольничьи рынки, если им не удастся наскрести на выкуп. Тщетно молили они о толике богатств церкви, тамплиеров и госпитальеров, хотя воинствующие монахи ничтоже сумняшеся заплатили за собственную свободу, нарушив воспрещение Устава на денежный выкуп. Уплатив по десятку динаров выкупа за себя и горстку слуг, патриарх Гераклий покинул город с небольшим караваном, увозившим сказочное состояние в бесценных коврах и серебряной утвари, бестрепетно миновав вереницу бедняков, угоняемых в рабство. А вот брат Саладина, напротив, был так тронут жалким видом несчастных, что испросил себе право вызволить тысячу христианских невольников в награду за свое участие в походе – и желание его было незамедлительно исполнено. Саладин же по собственной воле надумал отпустить всех стариков – и мужчин, и женщин. А каждой женщине, получившей или выкупившей свободу, он обещал отпустить плененного мужа либо отца.

Свидетельством тому, что к гневу Саладина на крестоносцев подмешивались только политические и личные мотивы, оставляя религию в стороне, может послужить тот факт, что он предложил всем иудеям и православным христианам Иерусалима остаться. Когда вести об обхождении с греческим духовенством долетели до византийского императора Исаака Ангела, тот отрядил к султану послов, дабы поздравить с победой и просить вернуть священные для христиан места в попечение православной церкви – и Саладин исполнил просьбу.

Район Храма тщательно очистили от малейших следов пребывания христиан. Жилища тамплиеров выскребли, оросили благовонной розовой водой, доставленной из Дамаска, и повторно освятили мечеть аль-Акса, каковую Саладин посетил со своими сановниками в мусульманский саббат – пятницу 9 октября, дабы возблагодарить Бога. На севере христиане еще держались, но Палестина целиком перешла в руки последователей Магомета.

Очевидец событий прецеитор тамплиеров Терриций так описывал их королю Генриху II Английскому: «Иерусалим, увы и ах, пал! Саладин повелел низвергнуть крест Храма Господа Нашего [мечеть Дома Скалы], дабы два дня оный был носим по городу и побиваем дрекольем. После сего наказал Храм Госиода Нашего омыть розовой водою сверху донизу, яко же внутри, так и снаружи».

Тамплиеры покинули город, служивший им главным пристанищем с самого основания ордена, став эскортом и охраной одной из трех колонн беженцев. Вторую опекали госпитальеры, а третью – Балиан д'Ибелин с отрядом новоиспеченных безусых рыцарей. А защита была необходима: беженцы, получившие дозволение унести скарб с собой, всегда были легкой добычей для разбойников. На сей же раз их грабили не только арабы, но и собратья-христиане, готовые поживиться за счет тысяч беспомощных и обездоленных семей, чаявших только найти где-нибудь убежище.

В Тире им это удалось лишь отчасти. Конрад принимал только воинов, не желая растрачивать свои драгоценные запасы провизии на бесполезных горожан, так что вскоре за стенами города вырос грандиозный лагерь переселенцев. Рыцарей и оруженосцев-тамплиеров из Иерусалима встретили с распростертыми объятьями, и они присоединились к братьям-тамплиерам, уже пришедшим в город вкупе с Великим Магистром.

В ноябре, утвердившись в Иерусалиме окончательно, Саладин обратил свою энергию на незавершенное предприятие по завоеванию Тира. Тамошние шпионы доносили о непрерывном прибытии подкреплений, в том числе тамплиеров из Газы и Иерусалима. Подходили и корабли с припасами, так что осада намечалась долгая. Саладин не сомневался, что в Европу полетели просьбы о помощи, и желал взять этот ключевой город до подхода на выручку свежих войск крестоносцев.

Он не ошибался: Конрад действительно отправил за подмогой Иосию, архиепископа Тирского, чтобы тот воззвал прямо к Папе Урбану III и христианским монархам. Тамплиеры и госпитальеры то и дело писали своим прецепторам в Европе, настырно выпрашивая средства и новых рекрутов.

Тир, почти со всех сторон окруженный морем и связанный с сушей только узеньким перешейком, занимал невероятно выгодную позицию, да сверх того был обнесен могучими стенами, поэтому Саладин приказал привести для штурма города целый осадный парк. Как только Саладин прибыл с мощными баллистами для бомбардировки укреплений


камнями, христианские беженцы, не допущенные в город, поспешили укрыться среди холмов. Однако из-за чрезмерной удаленности городских стен от материка катапульты не принесли особого проку, да и прибегнуть к минам султан не мог, потому что подкоп пришлось бы вести под дном моря. В попытке отрезать пути снабжения Тира с моря он вызвал из Акры десяток египетских военных кораблей, но пять из них христианский флот захватил, а остальные пустил на дно.

С тем большим восторгом Саладин, удрученный таким положением дел, встретил весть, что новым государем и полководцем Тира стал Конрад де Монферра – ведь эти сведения сулили возможность пресечь сопротивление в корне. Во исполнение этого султан приказал вызволить из темницы и доставить в Тир престарелого маркиза де Монферра, захваченного в плен в битве при Рогах Хаттин. Конрад, озадаченный внезапно наступившим в боях затишьем, уразумел суть дела, когда его отца начали водить перед городскими стенами взад и вперед. Саладин поставил Конрада перед выбором: либо сдать город, либо узреть, как отец будет мучительно умирать у него на глазах от затяжных пыток. Конрад же отвечал, что долг перед Богом для него превыше сыновних обязанностей. Подобный ответ Саладин счел не только подобающим, но и заслуживающим почтения. Похвалив маркиза за достойное воспитание сына, Саладин сохранил старику жизнь, приказав вернуть его в Дамасскую тюрьму.

Столкнувшись с тем, что осада Тира может затянуться на год, а то и поболее, и коря себя за то, что не взял город, когда тот был намного слабее, Саладин снова решил отступить. Его войско провело в боях и походах уже не один месяц, и люди устали. Позволив половине своих отрядов разойтись по домам, Саладин задумал окончить завоевание остатков христианского царства по весне. На исходе лета 1187 Саладин, мысленно озирая великую вереницу побед, увенчанную возвращением Святого Града Иерусалима после без малого века христианского владычества, признавал, что его священный поход, пусть и не доведенный пока до конца, преисполнен для его народа благодати. Но в это самое время в стенах города Тира величайшим из героев именовали Конрада де Монферра.


10. Фридрих Барбаросса 1187-1190.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

оследние новости, доставленные в Европу из Святой Земли, повергли в отчаяние и великих и малых мира сего. Христианское воинство погибло на Рогах Хаттин. Галилея пала, город рождества Христова в нечестивых руках мусульман. Иерусалим захвачен, а церковь, вмещающая Святой Гроб Господень, осквернена. Животворящий Крест, святейшая из реликвий, лежавших в дланях христианина, предан на поругание Антихристу. Монарх христиан Иерусалимского королевства брошен в мусульманскую темницу.

Недосчитались многих из дворян. Тех, чья смерть была удостоверена, оплакивали, но их место заняли наследники. А вот пропавшие без вести стали причиной величайших тревог. Если они попали в плен, затребованный за них выкуп неизбежно означал увеличение податей до таких пределов, что подданным в самую пору протянуть ноги с голоду. И если пришедшие новости были плохи, еще не пришедшие сулили обширным вотчинам пропавших дворян нечто куда более худшее.

Страх перед выкупом, возбраняемым самим Уставом, не смущал умы тамплиеров, хотя им приходилось из кожи вон лезть, чтобы наскрести как можно больше средств и постараться набрать рекрутов – все это только для того, чтобы орден не прекратил свое существование. Что же до высочайших светских и религиозных властей – они не ведали, чего ждать от мусульман, и не могли строить никаких планов, потому что до них доходили только неподтвержденные слухи, а не официальные донесения.

Прибытие архиепископа Иосии Тирского к Сицилийскому двору летом 1187 года обратило слухи в факты. Достоверное сообщение о размерах катастрофы как громом поразило короля Вильгельма П. Вслед за гибелью Святой Земли он явственно узрел и неизбежную гибель собственного королевства. Если мусульмане захватят контроль над всеми портовыми городами восточного побережья Средиземного моря, это не сулит островному королевству ничего, кроме бед. Облачившись в рубище, как кающийся грешник, Вильгельм удалился на четыре дня в пустыню для молитвы. А на пятый начал рассылать письма всем самодержцам Европы, призывая их принять участие в крестовом походе во спасение, каковому сам он поспособствует войсками и флотом. Он отозвал сицилийские боевые корабли из экспедиции против греческих островов, приказав переоснастить и снабдить их припасами, а затем отправить на спасение того, что осталось от бароний и графств Святой Земли.

Архиепископ же Иосия проследовал в Рим, дабы уведомить обо всем Папу, но тому скверные новости уже принесли посланцы из Генуи. И без того тщедушный и больной старик, Урбан III был просто не в состоянии снести такой удар, впал в черную меланхолию и 20 октября скончался. Его преемник, принявший имя Григория VIII, разослал призыв к крестовому походу всем христианским государям, напоминая, что падение Иерусалима и утрата Животворящего Креста Господня – прямое следствие того, что прежде они пропустили папские мольбы мимо ушей, предпочитая свои мелкотравчатые свары войне за Бога и Спасителя. Теперь же им надлежит искупить прошлые грехи, приняв крест священного похода. Любой крестоносец будет вознагражден полным отпущением грехов и вечным блаженством на небесах. Далее Папа провозгласил, что каждую пятницу в ближайшие пять лет надлежит блюсти строгий пост, а по средам и субботам подобает воздерживаться от мяса. А дабы подчеркнуть самоотверженность владык церкви, добавил, что и он, и все кардиналы, и все их родственники будут поститься еще и каждый понедельник.

Григорию VIII так и не довелось узнать, какие плоды принесли его старания, ибо сам он скончался, проведя на Престоле Петровом всего два месяца. Видимо, из-за паники по поводу утраты Иерусалима на выборы преемника ушло менее двух суток. Новый Папа нарек себя Климентом III. Прибегнув к более непосредственному, личному общению, нежели его предшественник, Климент III послал архиепископа Иосию Тирского продвигать крестовый поход к Генриху II Английскому и Филиппу Августу Французскому, а сам обратился к Фридриху I, государю Священной Римской империи, повсеместно известному как Фридрих Барбаросса.

Иосия Тирский застал английского и французского королей в один из тех редких моментов, когда оба были вместе – на сей раз обсуждая в Жизоре условия перемирия. Те уже ведали о падении Иерусалима, описанном во всех подробностях в письмах патриарха Антиохийского и Генрихова сына Ричарда, графа Пуату, уже успевшего принести обет крестоносца. Оба короля согласились лично принять участие в крестовом походе, предусмотрев в своем соглашении даже такие детали, как белые кресты для англичан, красные – для французов и зеленые – для фламандцев.

Генрих II Английский обложил всех подданных «саладиновой десятиной», попросив помочь в ее сборе тамплиеров, уже ставших опытными мытарями. Однако каковы же были их гнев и смущение, когда тамплиер брат Гилберт Хокстон попался на том, что без зазрения совести запускал руку в собранные средства. Очевидно, Генрих не винил в преступлении одиночки весь орден храмовников, поскольку не придал жалобе архиепископа Кентерберийского на тамплиеров ни малейшего значения.

Архиепископ получил письмо от рассерженного Конрада де Монферра из Тира. Судя по всему, тамплиеры растратили еще не все деньги, полученные от Генриха Английского в качестве епитимьи за убийство предшественника архиепископа – Томаса Беккета. Конрад требовал, чтобы эти средства передали ему для покрытия расходов на оборону

Тира, но Великий Магистр де Ридфор, не дав и ломаного гроша, непоколебимо стоял на своем. Конрад просил, чтобы архиепископ Кентерберийский и король Генрих приказали тамплиерам выдать деньги, но Генрих вмешиваться отказался – вероятно, потому что на месте де Ридфора поступил бы точно так же.

Приготовления к крестовому походу в Англии понемногу продвигались и шли бы еще лучше, если бы не темперамент принца Ричарда. Не вынося непокорности, будь там хоть трижды крестовый поход, он считал своим долгом наказать кое-кого из норовистых подданных в своем графстве Пуату, бросивших вызов его власти. После, вколотив в головы подданных малость ума, надумал отправиться в карательную экспедицию против графа Тулузского, что рассердило Филиппа Августа, в ответ посягнувшего на земли короля Генриха в Берри. Это, в свою очередь, разъярило Генриха, напавшего на французские территории короля Филиппа Августа. Ричард, среди добродетелей коего не числилось ни крупицы сыновней любви или уважения к отцу, без колебаний заключил альянс с Филиппом Августом против короля Генриха. Упоительное религиозное единомыслие, достигнутое в Жизоре с легкой руки архиепископа Тирского, выродилось в тривиальную междоусобицу.

Приняв присягу крестоносца в марте 1188 года, Фридрих I вызвался собрать самую большую христианскую рать изо всех ходивших в Святую Землю, но столь грандиозное предприятие требовало времени, а вот времени-то, как опасались жители осажденных городов Тир, Триполи и Антиохия, как раз и не было. Саладин сдержал свое обещание возобновить войну против христиан. Пока коленопреклоненный Фридрих I приносил священный обет крестоносца, Саладин снова выступил на завоевание Святой Земли. Он двинулся было к мощнейшему из замков госпитальеров Крак де-Шевалье, но затем решил обойти его стороной. Такое же решение он принял и после безуспешного штурма сильнейшего замка тамплиеров в Тортозе, предпочитая сперва разобраться с менее упорными мишенями, взяв прибрежные города Джабалу и Латтакию, расположенные между Тиром и Антиохией.

В июле, уступая просьбе королевы Сивиллы, султан надумал освободить короля Ги – вероятно, по политическим соображениям. При Конраде в Тире христиане сплотились, а теперь Саладин уже знал наверняка, что своей победой при Рогах Хаттин в немалой степени обязан расколу среди христианских предводителей, посеянному Ги де Лузиньяном и Великим Магистром де Ридфором. А возвращение христианского государя может снова расколоть христиан. Король Ги охотно поклялся больше никогда не подымать оружия против мусульман и отплыть за море, прочь от Святой Земли. Саладин согласился освободить заодно с ним еще десять дворян, в том числе и Амальрика, брата Ги и коннетабля королевства. Получив свободу, они поспешили в Триполи, где нашла убежище королева Сивилла вместе с юным графом Боэмундом, унаследовавшим титул после недавней смерти старого врага Ги – графа Раймунда Триполийского. Поприветствовать короля Ги из Тира прибыл Великий Магистр де Ридфор, надумав оттуда двинуться еще дальше на север, чтобы проинспектировать замки тамплиеров в Тортозе и на небольшом островке Руад. Король Ги отправился с ним – наверное, чтобы занять себя хоть чем-нибудь. В пути у них была масса времени для обсуждения планов, как восстановить Ги в нравах владыки королевства и прижать к ногтю надменного Конрада из Тира, побуждаемого последователями держаться, будто владыка суверенного государства.

Однако оба не могли толком измыслить, как остановить Саладина, понемногу подгребавшего под себя потрепанные остатки христианского королевства. Во всех замках военных орденов сказы валась серьезная нехватка людей, поэтому теперь эти крепости стали главным объектом для нападений. Саладин взял замок госпитальеров Сахьюн, затем двинулся далеко на север, чтобы захватить замки тамплиеров Баграс и Дарбезак, охранявшие перевал через Ермонские горы между Арменией и Антиохией. Свернув на юг, он покорил замок Сафед, хотя тамплиеры считали его неприступным.

Не забыл Саладин и о цели, игравшей для него почти такую же эмоциональную роль, как и сам Иерусалим – замке Керак ненавистного Рейнольда Шатильонского по ту сторону Иордана. Тамошние рыцари и ратники помогали Рейнольду во всех его беззаконных набегах на мусульман, и именно в Керак приводил Рейнольд пленных мусульман, чтобы продавать их работорговцам. Решив, что Керак надо подмять хотя бы ради собственного успокоения, Саладин отправил брата аль-Адила с войском обложить осадой могучий замок, возведенный на уступе высокой горы.

Катапульты против Керака были бесполезны, поэтому взять крепость можно было только измором. На это ушел месяц, но план удался. Как только у христиан закончилось пропитание, они съели всех своих лошадей, а там и всех птиц, собак и кошек в городе. Некоторые даже выталкивали за ворота своих женщин и детей, чтобы не кормить их, нимало не тревожась, что в горах арабы, схватив их, продадут в рабство. Некоторые пленницы повествовали о случаях людоедства в замке. Когда же христиане все-таки сдались в конце 1188 года, завоеватели не смогли отыскать во всей обширной крепости ни единой крохи съестного. А после падения соседнего замка Монреаль еще через пару недель все земли по обоим берегам Иордана стали владениями Саладина.

Тем временем в Триполи политические махинации Саладина начали приносить плоды. Партия де Лузиньяна возрождалась. Жослен де Куртенэ решился покинуть Тир, чтобы присоединиться к королю Ги, а с ним и его сторонники. Да и другие местные рыцари, оскорбленные все возрастающим высокомерием Конрада де Монферра, решили перейти на сторону короля. Юный граф Триполийский принимал этих опытных воинов с распростертыми объятьями. Великий Магистр де Ридфор заверил короля, что когда придет час перейти к действиям, тамплиеры окажут ему полнейшую поддержку. Час этот был уже недалек, но сперва королю Ги требовалось официально освободиться от клятвы. Найти священника, признавшего недействительной клятву, принесенную неверному, да еще под давлением, труда не составило.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Ги также добавил, – наверное, с усмешкой, – что исполнил клятву, уплыв «за море» с Великим Магистром де Ридфором в замок тамплиеров на острове Руад в четырех с половиной километрах от берега.

Собрав свой разросшийся отряд рыцарей и оруженосцев, Ги повел его в Тир, но Конрад их в город не впустил, уведомив Ги, что негоже ему мнить себя королем Иерусалимским. Государя Святой Земли надлежит выбрать по воле покойного Балдуина IV, четко оговорившего в завещании, что короля должен выбрать Папа совместно с государями Англии, Франции и Германии. Крыть было нечем, и Ги повел своих огорченных друзей обратно в Триполи.

Получив в Триполи в марте 1189 года известие, что Саладин отправился обратно в свою новую столицу Дамаск, Ги решил предпринять очередную попытку утвердить свои позиции и повел уже более крупный отряд приспешников во второй поход на Тир. Пока они шагали по дороге, в Тир прибыл флот из пятидесяти двух кораблей пизанцев, откликнувшихся на призыв Папы к крестовому походу. Предводитель пизанцев архиепископ Убальдо, отправившись в Тир навестить Конрада, оскорбился надменным приемом человека, требовавшего послушания, будто он и есть правитель Святой Земли. Пока пизанцы рассуждали, как поступить, решение явилось само собой в облике короля Ги, пришедшего в Тир. Куда более по душе пришелся архиепископу почтительный прием короля Ги, ни за что ни про что вдруг получившего солидный флот, готовый поддержать его планы – хотя как раз планов-то никаких пока и не было. Прибыли корабли и воины, посланные королем Вильгельмом II Сицилийским, посчитавшие уместным доложиться королю. Теперь Ги обзавелся и войском, и сильным флотом. Могущество его росло, но начинать осаду христианского города Тир ему не хотелось.

В августе 1189 года он наконец принял решение, велев своим сторонникам, а также пизанскому и сицилийскому флотам следовать за ним к Акре, чтобы осадить мусульманский город и начать возрождение христианского королевства. Шаг отважный – пожалуй, даже глупый: впервые за два века крестовых походов осаждающая армия оказалась вполовину меньше, нежели гарнизон города, но как раз подобная дерзость и была необходима в тот момент. Конрад хоть и заслужил репутацию прекрасного вождя, но не проявлял ни малейшего желания даже носа показать за стены Тира. Теперь же король Ги стал своеобразным знаменем, под которое начали собираться христиане. Когда весть об этом долетела до Европы, добрая слава помаленьку вернулась к втоптанному в грязь имени Ги. Нам неведомо, до какой степени его подстрекал на подвиги Великий Магистр де Ридфор, не знавший себе равных по неустрашимости и безрассудству, но зато мы знаем, что де Ридфор сдержал свое слово о безоговорочной поддержке короля, горделиво выступив на осаду Акры во главе большого отряда тамплиеров.

События ближайших недель пришлись Конраду де Монферра не по нраву. Из Европы начали прибывать независимые команды крестоносцев, искавших не покоя, но сражений, и потому отправлявшихся прямиком к королю Ги на поле у стен Акры, а не в благодушно-бездеятельный город Тир. Первым подоспел датский флот, за ним группа французских и фламандских рыцарей под командованием сливок тамошней знати. Людовик Тюрингский, не пожелавший вместе с Фридрихом I тащиться тихим ходом по суше, привез группу германцев. С архиепископом Равеннским прибыл отряд итальянцев. Войско короля Ги разрасталось прямо на глазах, а на Конрада де Монферра не обращали почти никакого внимания. В итоге, опасаясь остаться в стороне, если разыграется нечто грандиозное, Конрад привел для участия в осаде Акры собственные войска. Правда, при этом он недвусмысленно дал понять, что не намерен подчиняться Ги де Лузиньяну, но в душе у него все так и бурлило от гнева при виде того, как новоприбывшие крестоносцы ищут совета только у короля Ги Иерусалимского, а не у героя, спасшего королевство от погибели.

Саладин не мог больше закрывать глаза на это наращивание мощи христиан и в сентябре послал войско предпринять первую мусульманскую атаку на христиан, но к тому времени христианская армия уже достаточно собралась с силами, чтобы дать ему отпор. А три недели спустя, преисполнившись чрезмерной гордыней оттого, что сумели потрепать небольшое мусульманское войско, крестоносцы вознамерились напасть на мусульман сами, но тут уже подоспел с солидным подкреплением Саладин собственной персоной. Тамплиеры под командованием Великого Магистра де Ридфора заняли позицию на левом фланге христианской армии. Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону, но по сути силы были примерно равны. В конце концов христиане решили отступить под защиту собственных оборонительных сооружений – все, кроме одного.

Великий Магистр тамплиеров, чье безумие расцвело пышным цветом, отказался покинуть поле сечи, пока христианское воинство не одержит окончательной победы. Размахивая мечом в полнейшем одиночестве, он выкрикивал вызов всему мусульманскому войску. Стоит ли удивляться, что мусульмане, с насмешливым недоумением понаблюдав за ним пару минут, без труда взяли его в плен. Не теряя времени на беседу или хотя бы небрежное замечание в его адрес, Саладин попросту приказал казнить Великого Магистра на месте. Кое-кто счел, что гибель Жерара де Ридфора внесла свою лепту в участь христиан, а особенно в поведение короля, впервые за все свое правление оставшегося без наставлений своего очумелого советника.

Вообще говоря, Жерар де Ридфор сыграл свою историческую роль тем, что запятнал рыцарей-тамплиеров позором, от которого те так и не смогли отмыться, и навлек на них обвинения в ответственности за утрату Града Святого. Это пятно на их репутации сохранилось в анналах прочих религиозных орденов, и свыше сотни лет спустя послужило уликой против них.

Пока же король Ги не уступал мусульманам в силах и даже благодушествовал от уверенности, порождаемой постоянным притоком подкреплений из Европы. Тем временем Конрад получил весточку, что его двоюродный брат Фридрих Барбаросса выступил в путь с войском из ста тысяч человек. Рвавшийся в бой Фридрих, вероятно, поддержал бы короля Ги, осадившего Акру. Стало уже ясно, что Ги на попятную не пойдет, так что благоразумнее было бы пойти с ним на сделку, и Конрад согласился признать короля Ги правомочным королем Иерусалимским в обмен на то, что Ги признал право Конрада оставить за особой Тир, а также Сидон и Бейрут, как только удастся их отбить у Саладина во время германского крестового похода.

В следующем 1190 году новые крестоносцы все прибывали к Акре. Пожалуй, важнейшим из них был лихой юноша граф Генрих Шампанский, внук Элеоноры Аквитанской – и потому приходившийся родней и Ричарду Английскому, и Филиппу Августу Французскому. Ему предстояло сыграть одну из главных ролей в событиях, развернувшихся в Святой Земле. Через месяц после графа Генриха подоспел герцог Фридрих Швабский, сын Фридриха Барбароссы, ведший потрепанные остатки могучей армии, сколоченной его отцом ради собственного германского крестового похода. Принесенная им повесть была полна горечи.

В мае 1189 года, за три месяца до выступления короля Ги на Акру, Фридрих Барбаросса отправился в собственный крестовый поход, решив не дожидаться Генриха Английского и Филиппа Французского и не искать с ними союза. Ему не нужен был союз ни с кем, потому что под его единоличным началом находилась величайшая армия из когда-либо выступавших в священный поход. Армии Генриха и Филиппа вместе взятые даже в сравнение не шли с сотней тысяч его последователей. На марше эта рать растянулась на много километров, и если голова колонны миновала какой-то пункт, проходил не один день, прежде чем туда же подтягивался хвост.

Уже сам по себе размер войска породил такие невообразимые сложности со снабжением, с какими германские вожди не сталкивались еще ни разу. Даже всего две порции в день на солдата вырастают до полутора миллионов в неделю – и так неделя за неделей. Везти столь чудовищные припасы невозможно, так что Фридрих отправил вперед послов договариваться о закупках провизии в Венгрии и Византии. Благодаря отзывчивости короля Белы в походе через Венгрию войско соблюдало порядок и дисциплину. Продукты ждали их в специальных, заранее оговоренных местах, где за них без промедления расплачивались из бдительно охранявшейся казны, взятой Фридрихом для покрытия расходов на крестовый поход.

Полуторамесячный марш через Венгрию прошел без приключений, чем император был премного доволен, но когда войско переправилось через Дунай, настроение его изменилось. День за днем углубляясь в византийские земли, он мог вволю предаваться воспоминаниям о событиях, заставивших его всю жизнь относиться к грекам из Константинополя с подозрительностью.

За сорок с лишним лет до того, в 1147 году, еще будучи герцогом Швабским, Фридрих, откликнувшись на призыв Святого Бернара к крестовому походу, отправился на восток вместе с дядей – королем Конрадом. Он помнил проблемы при византийском дворе, но куда сильней язвили его душу воспоминания об унизительном истреблении восьми из каждых десяти воинов германской армии, когда она остановилась, чтобы утолить жгучую жажду у речушки Батис. Он был среди горстки тех, кому удалось прорваться из окружения и вместе с королем Конрадом вернуться в Никею. Он с дядей отправился в Иерусалим, чтобы затем разделить позор христиан, отступивших после безуспешной осады Дамаска. Теперь Фридрих вполне разделял мнение Бернара, что разгром германцев – результат измены византийцев.

Теперь его огненные волосы, заслужившие ему у итальянцев прозвище «ВагЬа rossa» - Краснобородый – совсем поседели. Он стал куда старше и, как он надеялся, куда мудрее. Имелись у него и политические причины не доверять грекам: сын Фридриха Генрих женился на Констанции, наследнице Вильгельма II и его королевства Сицилийского, а вражда между сицилийским и византийским престолами не затихала с той самой поры, когда норманн Роберт Гюискард отнял Сицилию у греков перед самым Первым крестовым походом. Даже теперь их корабли нападали друг на друга в Греческом архипелаге. Когда же Констанция вступит во владение наследством, островным королевством будет править ее муж Генрих – заодно будущий германский император, так что Фридриху оставалось гадать, примут ли его в Константинополе как крестоносного рыцаря или как врага.

Разумеется, византийского императора Исаака Ангела появление германской армии в пределах империи отнюдь не радовало. У него хватало проблем с собственными подданными и без чужаков, только усугублявших дело. Его родственник Исаак Комнен успешно организовал дворцовый переворот на Кипре, узурпировав эту богатую колонию. Сербы и болгары, недовольные утратой независимости и господством греков, поднялись на открытый бунт, а германцы шествовали как раз через территории, находившиеся в руках мятежных сербов. Когда же сербы принялись истреблять германцев, отбившихся от колонны, Фридрих решил, что те взялись за это по наущению греков. Встретившись с сербскими вождями, он изложил цель своей миссии и богато одарил их, чтобы его войску позволили мирно следовать дальше. Услыхав об этом, Исаак Ангел тут же заподозрил, что германцы поддерживают его взбунтовавшихся подданных.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

До открытой стычки дело дошло, когда Фридрих отправил группу послов в Константинополь, чтобы те договорились о приобретении провизии и фрахте кораблей для переправы войска в Азию. Захватив послов и заковав их в кандалы, Исаак Ангел известил Фридриха, что они будут заложниками, гарантирующими его благопристойное поведение. Но Фридрих не удержался бы на троне три с половиной десятка лет, не научись он справляться с угрозами – и тут же взял греческий город, уведомив Исаака Ангела, что германцы сделали заложниками все население города, а также поведал, что Генриху в Германию отправлена депеша с просьбой собрать сицилийский флот для атаки на Константинополь с моря. Выбор перед византийским императором стоял нехитрый: или освободить германских пленников и обеспечить войску Фридриха переправу, или ввязаться в войну.

Перспектива сражения против сотни тысяч вооруженных до зубов и полностью укомплектованных германских солдат, с одной стороны, и военного флота – с другой – выглядела не так уж привлекательно. Пару недель византийский император держал советы, бесновался, ярился, бахвалился и расточал угрозы, а после сдался. Германские послы обрели свободу, были подготовлены корабли для переправы через Дарданеллы, а войско получило возможность приобрести провиант. Теперь Фридрих Барбаросса смог продолжить крестовый поход, но год был уже на исходе, и он решил поставить свою изможденную армию на зимние квартиры на греческой стороне, из-за чего византийцы не знали покоя, уповая лишь на то, что больше недоразумений между обоими императорами не возникнет.

Но еще больше зимняя задержка Фридриха обеспокоила короля Ги и христиан, осаждавших Акру и дожидавшихся прихода на выручку грандиозной германской армии, так что при вести о зимовке Фридриха они пали духом – тем более, что к тому времени египетский флот, сумев прорвать христианскую блокаду, начал подвозить в город припасы. Сил для взятия Акры штурмом у христиан было маловато, а Саладин мог собирать подкрепление по всей мусульманской империи, так что было совершенно неизвестно, сколько еще удастся продержаться даже при поддержке небольших отрядов, изредка прибывавших из Европы. Ряды тамплиеров пополнили прозелиты, завербованные прецепториями Европы, однако преемника павшего Великого Магистра де Ридфора выбрать никак не могли, поэтому послали за Жильбером Эралем – предводителем тамплиеров, уступившим Жерару де Ридфору при выборах Великого Магистра лишь самую малость. Так что в марте 1190 года Ги с огромным облегчением получил доставленную христианским кораблем весть, что германцы наконец-то добрались до Анатолии.

Саладин, тоже получивший эту весть, тут же разослал письма мусульманским государям на севере, побуждая их приложить все силы, чтобы сдержать продвижение германских крестоносцев, а заодно убрать с их пути или уничтожить все запасы продовольствия. Султан прекрасно понимал, что каждый день задержки армии в пути будет подтачивать ее и без того стремительно убывающие запасы.

Войдя с армией на территорию турков-сельджуков, Фридрих оказался в совершенно враждебном окружении. Турки неотступно кружили возле германской колонны, убивая отставших и вырезая отряды фуражиров, отправленные на поиски пропитания. Любой германец, удалившийся от главной колонны зачем бы то ни было, мог считать себя покойником. Уже наступил май, так что зной и нехватка воды начали взимать свою дань. Время от времени встречались источники, но напоить десятки тысяч жаждущих людей и лошадей они не могли. К июню войско добралось до Таврских гор и через высокогорные перевалы перешло в Армению, направляясь к прибрежной равнине и городу Селевкии, расположенному неподалеку от моря на реке Салеф. Спустившись с гор, Фридрих решил переместиться в авангард армии вместе с отрядом рыцарей личной охраны.

И хотя летописи донесли до нас, что случилось дальше, они ни словом не помянули о том, как это произошло. Не видя на всей обширной равнине ни единого врага, Фридрих покинул телохранителей на несколько минут, чтобы подъехать к реке. Нам неведомо, как все разыгралось: то ли поскользнулся сам император, то ли оступился его конь – мы не знаем даже, кричал ли он. Известно лишь, что когда его телохранители подскакали к воде, тяжелые доспехи уже утянули императора на дно. Когда же рыцари сумели вытащить его на берег, Фридрих Барбаросса уже простился с жизнью.

Слух о случившемся разлетелся по колонне. Многие из воинов с пеленок знали, что их государь – Фридрих, и не могли себе представить жизни при другом императоре. Многие, в том числе князья и бароны, отправились в армянские порты договариваться о фрахте судов для возвращения по домам, поскольку последовали сюда не в порыве религиозного усердия, а по приказу досточтимого кайзера Фридриха. Командование над рассеявшейся армией принял его второй сын, герцог Фридрих Швабский. Памятуя отцовское желание, чтобы его схоронили обок Христа в церкви Святого Гроба Господня в Иерусалиме, герцог повелел удрученным воинам сохранить тело отца в бочонке уксуса, чтобы увезти с собой.

Смерть императора в сочетании с жарой, жаждой и голодом настолько расстроила дух войска, что не помогали никакие дисциплинарные меры. Разбредаясь в поисках пищи и воды, ратники становились легкой добычей для гарцевавших вокруг турецких лучников. Когда же они перевалили через Ермонские горы на территорию Антиохии, потери возросли еще более. Инстинкт самосохранения еще как-то заставлял их держаться вместе, но как только подсократившееся войско оказалось в безопасности за стенами Антиохии, последние остатки дисциплины и организованности рассеялись без следа. Летописцы не донесли до нас, как вояки относились к песням, зато отмечают, что они потеряли головы от вина и женщин. Остатки некогда гордой, дисциплинированной армии императора Фридриха I выродились в пьяный сброд, заставивший всех блудниц города работать сверхурочно.

Никто не ждал прихода войск с большим нетерпением, нежели Конрад де Монферра – двоюродный брат Фридриха и герцога Швабского, – тотчас же поспешивший в Антиохию, дабы зазвать германских крестоносцев в Тир. И хотя герцог охотно откликнулся на приглашение, армия за ним не пошла. Многие попросту отказывались идти дальше, и стронуть их с места было нельзя никакими угрозами. Но разлагалась не только армия герцога, разлагался и труп его отца: слуги доложили, что уксус уже не помогает. Тело императора расползлось в лохмотья, и герцог Фридрих приказал погрести останки в Антиохийском соборе, но часть костей упаковать, чтобы взять с собой и упокоить хоть эти реликвии Фридриха Барбароссы рядом со Святым Гробом, – разумеется, если удастся отбить Иерусалим у Саладина. А если это и вправду случиться, то уж наверняка не благодаря жалким остаткам германских крестоносцев, как стало очевидно всякому.

Выступив в Акру с ничтожными остатками армии, сократившейся от начальных ста тысяч до пяти, герцог Фридрих добрался туда в октябре. В том же месяце прибыли английские войска под предводительством архиепископа Кентерберийского. Войска встретили его с радостью, но с еще большим восторгом – принесенные им вести о продвижении Ричарда Английского и его крестоносцев. Ричард обещал свою помощь королю Ги более года назад, когда Генрих II скончался, и Ричард стал королем Англии. Промедление доводило христиан под Акрой до умопомрачения, но теперь они услыхали, что Ричард и Филипп Август наконец-то собрали свое крестоносное воинство и тронулись в путь. Тамплиеры с восторгом узнали, что вдобавок Ричард ведет и контингент английских тамплиеров.

К несчастью для короля Ги, той же осенью его посетил и нежеланный гость в облике мора. В числе жертв эпидемии оказалось все королевское семейство, в том числе жена Ги королева Сивилла и две их дочери. Ги же был королем Иерусалимским только в качестве консорта королевы Сивиллы, и теперь возник вопрос, обладает ли он вообще какой-либо властью. И никто не прикладывал таких стараний, чтобы все уразумели шаткость положения Ги, как Конрад де Монферра, внезапно снова преисполнившийся чаяний стать королем Иерусалимским. Теперь законными государями стали младшая сестра королевы Сивиллы Изабелла с мужем Годфруа де Тороном. С Ги остались только его друзья-тамплиеры, постаравшиеся донести до всех и каждого, что у Конрада нет никаких прав притязать на иерусалимский престол.

Конечно, они были правы, но у Конрада имелся план по устранению этой проблемы. Если брак Изабеллы с Годфруа де Тороном расторгнуть, ей придется выйти замуж за Конрада – вот тогда-то Конрад сможет с полным правом возложить на себя венец государя. Местным баронам, недолюбливавшим Годфруа де Торона, план пришелся по душе. Они не забыли, как он покинул их, во весь дух помчавшись в Иерусалим, чтобы преклонить колени перед королем Ги. По их мнению, столь миловидный человек не мог быть настоящим мужчиной, а уж его общеизвестная противоестественная склонность к сильному полу означала, что он вряд ли оставит наследника.

Годфруа, ненавидевший обострения отношений любого рода, поспешно обещал заявившимся к нему воинственным баронам, что никоим образом не станет противиться их планам. Однако Изабелла отказалась напрочь. И что с того, что Годфруа питает страсть к мужчинам? Зато он всегда был добр к ней, безупречно галантен и щедр по натуре. Сверх того, он ей почти ровесник, а выходить за напыщенного тирана, годящегося ей в отцы, Изабелла нисколько не хотела. Тогда бароны обратились к матери Изабеллы, жаждавшей стать тещей короля, и та подтвердила перед отцами церкви, что Изабелла вступила в брак по принуждению – в конце концов, ей тогда было всего одиннадцать лет от роду. Зная плотские предпочтения Годфруа, она заявила, что он, вероятно, так и не приступил к исполнению супружеского долга, хотя с той поры прошло несколько лет. Архиепископа Кентерберийского просили объявить один брак недействительным и заключить другой, но тот отказался, сославшись на то, что у Конрада уже имеется жена в Константинополе, а он вовсе не собирается осенять церковным благословением явное двоеженство.

Ничуть не смутившись, Конрад со своими сторонниками обратился к архиепископу Пизанскому. Изложенные ему религиозные аргументы сводились к тому, что в благодарность Пизе и архиепископу лично Конрад предоставит пизанским негоциантам весьма серьезные торговые привилегии, что утвердит положение архиепископа дома, ибо в сундуки упомянутых негоциантов, к числу каковых принадлежит и семейство самого архиепископа, потекут баснословные прибыли. Тотчас же решив, что Богу угодно сделать Конрада королем Иерусалимским, архиепископ согласился аннулировать брак. Помолвка состоялась через пару недель, и по объявлении о ней возмущенный архиепископ Кентерберийский провозгласил анафему и отлучение Конрада иже его клевретов. Это никого не озаботило, поскольку неутихающий мор через несколько дней унес жизнь и самого английского архиепископа. Король Ги дал выход собственному гневу, швырнув Конраду перчатку, дабы Господь рассудил их в честном бою. Конрад, уже одержавший явную победу и потому не видевший резона рисковать головой, вызов презрел. Свадьба состоялась.

Теперь Ги де Лузиньяну, на стороне которого остались только тамплиеры и крохотный отряд английских крестоносцев, осталось цепляться лишь за последний клочок надежды: его род ле Брен де Лузиньян принадлежал к числу важных вассалов и добрых друзей короля Ричарда Английского. Развенчанному королю оставалось только хранить покой и молиться о благополучном прибытии человека, которому суждено было стать самым колоритным и легендарным крестоносцем из всех.


11. Лвинное Сердце 1190-1191.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

ичард Английский и Филипп Французский являли собой весьма живописную парочку: рослый, могучий Ричард с длинными золотисто-рыжими волосами и пылающим взором – и двадцатипятилетний, на восемь лет моложе Ричарда, кривой на один глаз коротышка Филипп с непокорными кудрями. Яркий, неукротимый Ричард великолепно знал военное искусство и обожал рукопашный бой. Филипп же, более тяготевший к политике и дипломатии, нежели к войне, держался бесстрастно, себе на уме. А общей для обоих чертой было их взаимное недоверие – потому-то им и пришлось выступать в крестовый поход вместе: ни один не желал удалиться вместе с армией, покинув свою страну на милость другого. То ли любовь, то ли похоть, много лет назад толкнувшая их друг другу в объятья, давным-давно прошла.

Отправив свой флот в Марсель, Ричард с сухопутным войском отправился на встречу с Филиппом в Везелэ, где Бернар объявил Второй крестовый поход почти за полвека до того. С ним шел и отряд тамплиеров – толика опытных воинов, но по большей части новобранцы, набранные в ответ на настоятельные мольбы остатков ордена в Святой Земле. А еще среди добровольцев, выступивших с ним, оказалась выдающаяся матушка Ричарда – Элеонора Аквитанская, вторым мужем которой был Генрих Английский. После религиозной церемонии в прекрасном соборе обе армии тронулись в путь 4 июля 1190 года. Очевидно, совместное выступление в крестовый поход понадобилось лишь для того, чтобы каждый король уверился, что второй не увильнет в последний момент, ибо южнее Лиона дороги армий разошлись. Филипп пошел на юг, к Ницце, а затем на восток вдоль берега, чтобы встретить свои корабли в Генуе. Рандеву французского и английского флотов было назначено у берегов Сицилии, после чего им предстояло вместе совершить долгий переход через Средиземное море. Вообще-то для крестового похода эта остановка не требовалась, но Ричард хотел заглянуть в гости к любимой сестре Иоанне, вышедшей замуж за короля Вильгельма II Сицилийского. В ноябре предыдущего года Вильгельм умер, не оставив детей, так что Иоанне выпали лишь вдовьи права да вдовья доля наследства.

Да и с престолонаследием на Сицилии и в Неаполе не обошлось без проблем. Ближайшим наследником Вильгельма была его тетка, вышедшая за князя Генриха Гогенштауфена. А будучи старшим сыном Фридриха Барбароссы, Генрих имел право и на трон Священной Римской империи. Но Папа Климент III не собирался допустить, чтобы повелители Германии правили еще и Сицилией и южной Италией, зажав папские земли в германские клещи, напирая и с севера, и с юга. Уступая давлению понтифика, папская партия пренебрегла притязаниями Гогенштауфена и возвела на сицилийский трон графа Танкреда де Лека – бастарда и двоюродного брата короля Вильгельма. Новый король без промедления отозвал корабли и войска, отряженные Вильгельмом в Святую Землю, чтобы подавить мятежи, тотчас же вспыхнувшие на Сицилии и материковой части Италии. Это подорвало силы крестоносцев в Палестине как раз в тот момент, когда пошло сражение не на жизнь, а на смерть.

Добравшись до Марселя, Ричард уступил своему давнему страху перед морской болезнью, приказав войску отправиться на Сицилию морем, а сам с небольшой свитой продолжил путь по суше до побережья Генуи, откуда Филипп уже отплыл со своей армией. Затем король Франции свернул за Неаполем на юг, к Салерно, где дожидался вестей об успешном прибытии флота в порт Мессины. Отправив свиту кораблем в Мессину, чтобы подготовить его торжественное прибытие, Ричард продолжил путь на юг с одним-единственным спутником.

Проезжая мимо какого-то дома в Калабрии, Ричард увидел во дворе охотничьего ястреба и надумал взять его себе, не спросив и не заплатив, как привык в своем собственном краю. На родине никто не смел и пальцем его тронуть, но здесь-то он был чужаком, заурядным вором, как изведал он, когда разъяренные калабрийцы избили его до беспамятства. Одна лишь мысль, что на него могут поднять руку простые крестьяне, повергла бы Ричарда в гнев, но настоящие побои повергли его в черную тоску, не покидавшую его всю дорогу до Мессинского пролива и даже во время переправы.

Филипп прибыл в сицилийский порт Мессина без шума, высадившись с корабля, как какой-нибудь дюжинный путник. Ричарда же, напротив, по предварительному уговору встретили с помпой, устроив в его честь пышную процессию. И хотя все обставили согласно указаниям, королевские почести ничуть не улучшили монаршего настроения – как и тот факт, что опасения но поводу короля Танкреда оказались весьма обоснованными. Сестру Ричарда, овдовевшую королеву Иоанну, держали взаперти из страха, что враги Танкреда могут сплотиться вокруг нее. Теперь в их число попал и Ричард, поскольку Танкред решил присвоить богатую вдовью долю наследства, по праву принадлежавшую Иоанне. Но еще больше встревожило Ричарда, что Танкред заодно решил закрыть глаза на то место в завещании, где король Вильгельм передавал целое состояние в золоте, кораблях и припасах для крестового похода своему свекру Генриху II Английскому. Так что распоряжаться состоянием, которое Танкред прибрал к рукам, должен был Ричард – сын и наследник Генриха.

Танкред, предупрежденный о горячности Ричарда, выделил ему палаццо далеко за стенами Мессины, в надежде умиротворить его позволением поселиться там же Иоанне. В ответ Ричард отправил часть войска на материк, чтобы захватить прибрежный городок Баньяни, куда и переправил сестру от беды подальше, после чего захватил островок напротив Мессины у самого берега, изгнав местных монахов и поселив в монастыре свое войско. А его флот перекрыл мессинскую гавань.

Танкреда просто ошеломило, что Ричард так вспылил из-за обхождения с ним и его сестрой. Поэтому Танкред приказал держать городские ворота на запоре, а всех имевшихся в распоряжении сицилийских солдат отправил охранять стены. Весь крестовый поход зашел в тупик. Когда же иные дела вынудили Танкреда удалиться за много километров в Катанию, Филипп Французский надумал принять на себя роль миротворца. Предложив встретиться в стане Ричарда за стенами города, он вышел навстречу в сопровождении главного флотоводца Танкреда, здешнего архиепископа и группы сицилийских дворян. Процессия получилась столь красочная, что горожане поспешили полюбоваться этим зрелищем, увязавшись за ними. Все столпились близ намеченного места встречи, не обращая внимания, что никто не потрудился закрыть за собой тяжелые ворота.

На переговорах Ричард, якобы обидевшись на какое-то личное оскорбление, снова впал в гнев – хотя, похоже, на сей раз все было разыграно по предварительному умыслу – и приказал своим солдатам атаковать город, и не прошло и пяти минут, как они устремились на штурм. Потерявшие бдительность сицилийцы были совершенно не готовы к нападению, так что англичане просто вбежали в город сквозь открытые ворота. Результатом стал полный разгром местного гарнизона. В качестве вознаграждения Ричард позволил своим солдатам грабить город сколько вздумается, не трогая только квартала, занятого его французскими союзниками, и отправил людей в гавань сжечь сицилийские корабли, стоявшие там на якоре. А ближе к вечеру его личное знамя заполоскалось на ветру, взмыв над самой высокой башней. Мессина покорилась Ричарду полностью.

Филипп счел время и обстоятельства просто-таки идеальными для того, чтобы частным образом договориться об альянсе с этим средиземноморским королевством, отрядив одного из благороднейших вассалов – герцога Бургундского – в Катанию предложить Танкреду союз против Ричарда. Однако Танкреду помощь краснобая против бойца показалась не слишком заманчивой, а кроме того, и Филиппу, и Ричарду скоро предстояло отправиться дальше, чтобы исполнить свои обеты крестоносцев, оставив Танкреда воевать в одиночестве против Генриха Гогенштауфена. Генриху пришлось прибегнуть к военным действиям, чтобы отстоять свои права на сицилийский трон, а Филипп Французский водил с Генрихом дружбу. С другой стороны, Ричард Английский с Генрихом враждовал и, что важнее, был человеком действия и победителем по натуре. Все это и привело Танкреда к мысли, что, с точки зрения дипломатии, куда мудрее заключить союз с Ричардом.

Подготовку почвы для переговоров Танкред начал с того, что поведал Ричарду о поползновениях Филиппа, после чего сделал предложение, которое не могло не привлечь английского короля: двадцать тысяч унций золота на погашение требований его сестры Иоанны, еще двадцать тысяч унций для самого Ричарда, чтобы удовлетворить его притязания на долю его отца в наследстве короля Вильгельма. Ричард согласился, не торгуясь, выказав добрую волю по отношению к новому союзнику предложением обручить собственного наследника с одной из дочерей Танкреда. Без лишних слов написали договор и отправили его Папе для благословения, каковое было получено незамедлительно, поскольку Климент III одобрил бы любой альянс, препятствующий его врагам Гогенштауфенам наложить руку на сицилийский престол.

Смирившись с нежданно вспыхнувшей дружбой между Танкредом и Ричардом, Филипп предложил Ричарду вернуться к главной цели их путешествия – спасению Святой Земли. Попутно он выдвинул требование делить все будущие прибыли поровну, и Ричард согласился.

Однако Филипп вовсе не собирался ставить крест на уговоре с отцом Ричарда Генрихом II, согласно которому Ричард обязан был жениться на сестре Филиппа – принцессе Алисе Французской. А пока добивались согласия Ричарда на этот союз, Алиса оставалась при Генрихе, надумавшем лично посвятить будущую невестку в радости плотских утех. Сочтя поведение мужа непростительным оскорблением, брошенным в лицо и ей, и ее возлюбленному сыну, королева Элеонора принялась подыскивать Ричарду невесту на свой вкус. Теперь же, по смерти Генриха и восшествии Ричарда на английский престол, планам Элеоноры препятствовало только предшествующее обещание, данное Франции. Но Ричард просто объявил соглашение недействительным из-за распутства принцессы Алисы, и расстроенный Филипп, не видя способа заставить Ричарда исполнить уговор, надумал отправиться в путь к Святой Земле без него. Ричард же, решив перезимовать на Сицилии, велел матери привезти к нему приглянувшуюся ей невесту – принцессу Наваррскую с романтическим именем Беренгария.

Шторм в открытом море пригнал флот Филиппа обратно на Сицилию, где королю оставалось лишь удрученно наблюдать, как в ноябре 1190 года Ричард встретился с Танкредом, чтобы дать союзному договору официальную силу. Далее, сразу же после Рождества, пришла весть, что королева Элеонора и принцесса Беренгария прибыли в Неаполь. Ричард отправил им письмо, велев оставаться со своей обширной свитой в Италии, ибо Мессина и без того переполнена. Теперь Филиппу было необходимо либо разрешить Ричарда от обещания жениться на принцессе Алисе, либо заставить его исполнить ручательство. Избрав более разумный путь, Филипп неохотно освободил Ричарда от обещания – каковое сам Ричард уже давно сбросил со счетов, не придавая ему ни малейшего значения. Решение Филиппа восстановило добрые отношения между монархами, а 30 марта 1191 года Филипп отплыл с французской армией в Святую Землю.

Три недели спустя он уже встретился с христианским войском, осаждавшим Акру. Подкреплению очень обрадовались, равно как и сообщению, что Ричард Английский следует за ним по пятам. Конрад де Монферра поспешил обнять двоюродного брата Филиппа, рассчитывая на его поддержку на пути к иерусалимскому трону. Однако Ричард не торопился. Его мать наконец-то привезла принцессу Беренгарию к нему в

Мессину, где его сестра Иоанна взяла на себя роль дуэньи будущей королевы. Ричард отплыл 10 апреля в сопровождении Иоанны и Беренгарии, договорившись с местными тамплиерами, что они будут отстаивать его интересы на Сицилии. Английские тамплиеры отправились с ним. Никому из них даже в голову прийти не могло, что в день их отплытия в Риме скончается главный покровитель Танкреда, Папа Климент III. Зато Генрих Гогенштауфен очень удачно пребывал тогда в Риме и, похоже, пустил в движение все рычаги, в том числе и золото, чтобы повлиять на выборы преемника Климента. В результате новый понтифик, Папа Целестин III, чуть ли не первым делом помазал Генриха на царство, официально благословив его на престол Священной Римской империи.

Бури разметали флот Ричарда. Двадцать второго апреля, в неистовый шторм, его судно пробилось в гавань острова Родос, отклонившись далеко от курса. Там Ричард отдыхал десять дней, – хотя шторм утих намного раньше, – чтобы оправиться от мучительной морской болезни и дождаться вестей об участи корабля, на котором плыла его сестра с будущей королевой. Их корабль оказался в тройке судов, занесенных штормом к самой оконечности южного побережья Кипра. Два других разбились о скалы, но корабль с царственными особами сумел благополучно бросить якорь в бухте близ Лимассола, и визит Ричарда на остров оказал радикальное влияние на ход истории Ближнего Востока в грядущие два столетия.

Византийский дворянин Исаак Дукас Комнен за пять лет до того воспользовался неразберихой, царившей в восточной империи, чтобы узурпировать власть над Кипром. Население острова площадью девять тысяч квадратных километров, занимающего стратегическую позицию в восточном конце Средиземного моря – чуть южнее армянского королевства Киликия и строго на запад от Святой Земли – жило в основном земледелием, горным делом и ремеслами. И тут самопровозглашенный император Кипра Исаак Комнен совершил вопиющую ошибку, нанеся Ричарду Английскому смертельную обиду.

Узнав о появлении трех английских кораблей у южного берега, Исаак поспешил туда с отрядом местного войска, и когда уцелевшие мореплаватели выбрались на сушу, Исаак скопом захватил в плен изнуренных англо-норманнских моряков, приказав заковать их в цепи и конфисковав весь груз, который удалось отвоевать у моря. Узнав от пленников, что на вставшем на якорь корабле находятся влиятельные пассажиры, он отправил посланца на лодке пригласить вдовствующую королеву Иоанну и принцессу Беренгарию на берег в качестве почетных гостей. Иоанна, постигшая политику на тяжком опыте, поняла, что ей и Беренгарии уготована участь ценных заложниц, за которых Исаак запросит баснословный выкуп. Не сомневаясь, что брат рано или поздно прибудет за ней и за суженой, она любезно отклонила приглашение Исаака, но попросила позволения выслать на берег команду за пресной водой, в чем Исаак категорически отказал.

И даже напротив, отрядил своих людей и пленных возвести вокруг бухты земляные валы, чтобы воспрепятствовать попыткам высадить спасательную команду. И такая команда действительно прибыла в течение недели, 8 мая, в облике флотилии под предводительством самого Ричарда. Узнав, что Исаак заточил его приближенных и негоже обошелся с его царственной сестрой и невестой, Ричард впал в необузданный гнев и тотчас же отвел свои корабли ровно настолько, чтобы его войска могли высадиться беспрепятственно, после чего возглавил их форсированный марш на Лимассол, чтобы обрушиться на Исаака. Тот, ошарашенный этой внезапной агрессией, поспешно ретировался. Ричард встал лагерем, но только после того, как отправил один из кораблей в Акру, чтобы уведомить католических крестоносцев, что прибыл на Кипр.

И Исаак, и Ричард быстро поняли, что киприоты не питают любви ни к Исааку, ни к его обременительным налогам и склонны приветствовать крестоносцев как своих освободителей. Тогда Исаак решился прибегнуть к переговорам, чтобы умиротворить Ричарда и отправить крестоносцев в путь. По его просьбе Ричард охотно согласился встретиться, дав Исааку ручательство, что тот сможет без страха войти в лагерь англичан и покинуть его. Исаак предложил весьма привлекательные условия: он освободит всех клевретов Ричарда и полностью уплатит компенсацию за весь изъятый с кораблей товар. Далее, англичане смогут приобрести всю необходимую провизию, не уплачивая никаких налогов и сборов. И в качестве последнего жеста доброй воли он даже передаст сотню человек под командование Ричарда на время крестового похода, а в виде залога вверит ему свою дочь.

Ричард принял условия, но вернувшись в свой стан, Исаак спохватился. Войско Ричарда оказалось куда меньше, чем Исаак предполагал, и, по его мнению, не могло тягаться с армией, которую Исаак был способен сколотить за самое короткое время. Покрыть немалые репарации противнику, которого можно побить, будет трудновато, о чем он и заявил в послании английскому королю, повелев ему покинуть остров не мешкая или пенять на себя. Менее удачного момента он подгадать не мог.

Пока Исаак составлял ультиматум, в Лимассол начали подходить корабли: вожди партий, недовольных Конрадом де Мопферра, теперь опиравшимся на поддержку кузена Филиппа Французского, надумали не дожидаться прибытия Ричарда в Акру и приплыли в Лимассол сами, дабы заручиться его поддержкой и встать под его знамена. Среди упомянутых находились король Ги Иерусалимский, его брат граф де Лузиньян, князь Боэмунд Антиохийский, князь Лев Рубенид и Годфруа де Торон – все с вооруженными ленниками, как и надлежало им по рангу. Но, что было весьма кстати, прибыла и группа закаленных в боях военачальников тамплиеров с контингентом опытных рыцарей на подмогу храмовникам, следовавшим за королем Англии. Все они свидетельствовали свое почтение Ричарду, как своему спасителю, что пришлось ему весьма по душе.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Они отчаянно нуждались в помощи Ричарда при Акре, но прекрасно осознавали стратегическое значение Кипра и единодушно присягнули послужить Ричарду оружием и не пожалеть за него живота своего. Ричард считал, что совместными силами завоевать королевство Кипрское не так уж трудно, особенно, если дождаться подхода остатков его флота. А пока тот пребывал в пути, Ричард и Беренгария сыграли пышную свадьбу в храме Святого Георгия в Лимассоле в окружении местной знати, облаченной в блистательные полувосточные одеяния, и разросшегося войска тамплиеров. Правда, медовый месяц оказался весьма мимолетным, потому что недостающая часть Ричардова флота прибыла назавтра же. Едва весть о прибытии английских подкреплений достигла слуха Исаака, он отступил под защиту стен города Фамагуста на восточном берегу острова, против Святой Земли. Ричард послал часть своего войска по суше, а часть – по морю, чтобы запереть Исаака в Фамагусте. Исаак же при их приближении бежал из города в свою столицу Никосию, расположенную в глубине острова. Крестоносцы же просто вошли в укрепленный город-порт Фамагуста, овладев им.

Исаак, ободренный приходом подкрепления в столицу, вывел свою армию на дорогу к Фамагусте, сперва отослав жену и дочь под защиту стен замка Кирения на северном побережье. Вышедший навстречу Ричард разгромил Исаака в сражении, больше напоминавшем непродолжительную стычку, хотя крестоносцев разъярило, что киприоты пустили в ход отравленные стрелы. Исаак, сумевший бежать с поля боя, укрылся на северо-востоке, в своем замке Кантара.

Ричард вошел в столицу Никосию триумфальным маршем, но почти тотчас же заболел. Исаак проникся надеждой, что католики, оставшись без вождя и чувствуя необходимость возвращения для борьбы с Саладином, удалятся в Святую Землю, оставив его в покое. Однако король Ги, преисполнившись решимости, выразившейся в его готовности осадить Акру после падения Иерусалима, принял командование, опираясь на советы своих друзей-тамплиеров. Совершив вместе с английским войском стремительный бросок на северный берег, он захватил замок Кирения, взяв жену наместника с дочерью в плен, после чего во взаимодействии с флотом блокировал северные замки Сент-Илларион и Буффаренто. Исаак потерпел полный разгром.

Ричард, уже оправившийся от болезни и восхищенный деяниями нового союзника и друга короля Ги Иерусалимского, пребывал в прекрасном расположении духа. И когда Исаак безоговорочно сдался, попросив лишь о том, чтобы его не заковывали в железо, как рядового преступника, Ричард охотно согласился – вероятно, ухмыляясь про себя. И как только Исаак покинул замок, чтобы сдаться, Ричард выступил ему навстречу с тяжелыми цепями из чистого серебра.

Английский флот отплыл из Фамагусты на восток 5 июня 1191 года. Вместе с Ричардом на флагманском корабле находился его флотоводец Робер де Сабль, пленный Исаак и командиры тамплиеров. Когда вдали замаячил берег, тамплиеры без труда узнали замок госпитальеров Маргат, расположенный значительно севернее Акры. Флот свернул вдоль берега на юг, а Ричард сбыл Исаака с рук, уговорившись с тамплиерами, что они будут опекать кипрского правителя до решения его участи. Судно бросило якорь неподалеку от замка тамплиеров Тортоза, и отряд рыцарей-тамплиеров отвез в замок Исаака, все еще закованного в серебряные цепи. Командир замка с радостью оказал услугу собратьям-тамплиерам, отправив Исаака в новую квартиру – темницу в недрах казематов крепости. Следуя дальше на юг, Ричард приказал флоту встать на якоре у Тира и был просто ошарашен, когда его не только не встретили с подобающими королевскими почестями, как он рассчитывал, а напрочь отказались допустить в город по прямому приказу Конрада и Филиппа. Не горя желанием начинать крестовый поход с решительной битвы против собственных союзников, Ричард проглотил обиду и приказал флоту плыть дальше. И 8 июня присоединился к крестоносцам, осаждавшим Акру, где оказанный ему теплый прием куда более соответствовал его запросам. Воздух сотрясался от ликующих криков и пронзительного пения военных труб, а позади полыхали огромные костры, создавая праздничную атмосферу.

Ричард был очень нужен христианам. Филиппа, обожавшего строить планы, проводить советы и управлять лагерной жизнью, осадная война вполне устраивала. Помимо прочего, он приказал построить метательные орудия в помощь двум огромным катапультам госпитальеров и рыцарей Храма. Такая война по вкусу администратору, но не воину. Ричарда же снедала жажда деятельности.

Суть проблемы коренилась в том, что христианам приходилось противостоять мусульманам сразу с двух сторон: гарнизону Акры и армии Саладина, окружившей крестоносцев с суши. Куда бы они не повернулись, за спиной всегда оказывался враг. Им нужно было отыскать средство одолеть или то, или другое войско, и против города шансы были намного выше. У Саладина за спиной осталась целая империя, снабжавшая его провизией и неиссякаемым потоком подкреплений. Город же, окруженный католиками со всех сторон, напротив, не мог получать по суше никакой помощи, а теперь король Англии привел двадцать пять галер, лишивших осажденных надежды, что припасы доставят морем. Саладин не раз посылал штурмовые отряды прорваться к городу, но атака всякий раз захлебывалась. Но и крестоносцы преуспели ничуть не больше, пытаясь пробить брешь в стенах города.

Ожидание давалось нелегкой ценой. Болезнь без разбора косила и христиан, и мусульман. Умер патриарх Иерусалимский. И Филипп, и Ричард страдали от странной хвори, прозванной местным населением «арнальдия», вызывающей сильный жар и зачастую выпадение ногтей и волос. Саладин, проживший на целое поколение дольше обоих, ниже пояса сплошь покрылся чудовищными гнойниками. А едва живые от голода жители Акры страдали всеми недугами, порождаемыми нехваткой питания. Да и политика убивала ничуть не хуже моровой язвы. Ричард теперь стал вождем партии сторонников короля Ги, поддерживаемых рыцарями-тамплиерами. Филипп столь же твердо стоял за Конрада, а преданность тамплиеров Ричарду и Ги толкнула госпитальеров в стан Филиппа. Пиза взяла сторону Ричарда, так что, вполне естественно, генуэзцы решили выступить заодно с Филиппом. Борьба за корону уже грозила поставить крест на борьбе за дело Христово.

Преданность тамплиеров Ричарду стала еще крепче после предложения, сделанного Ричардом командирам ордена. Великий Магистр де Ридфор сложил голову уже более года назад, а предстоятели все никак не могли избрать его наместника. И Ричард порекомендовал своего друга Роберта де Сабля – человека весьма родовитого, приходившегося дальней родней самому Ричарду. Жена его умерла, сын умер, дочери вышли замуж и покинули отцовский дом. Несмотря на свое богатство, особого смысла возвращаться домой он не видел, да к тому же умел хорошо распоряжаться имуществом и был опытным бойцом. Но что было еще важнее для тамплиеров, став Великим Магистром, Робер де Сабль обеспечил бы им крепкую поддержку Ричарда. И не менее важно, что де Сабль сослужит им в Святой Земле куда лучшую службу, нежели любой из здешних рыцарей, ведь его никто не может обвинить в действиях, повлекших катастрофу на Рогах Хаттин и падение Иерусалима. Он оказался настолько безупречным кандидатом, что тамплиеры, минуя обычный ритуал посвящения, сделали Роберта де Сабля одиннадцатым Великим Магистром Храма.

Четвертого июля крестоносцы внезапно вспомнили о своей первоначальной задаче, когда парламентеры Акры явились в лагерь Ричарда с запутанными предложениями по сдаче города, но тот счел, что план на руку только им, и отверг его как неприемлемый. Осада продолжалась.

Гарнизон Акры отчаялся дождаться помощи Саладина, потому что было невозможно отправить вестника сквозь ряды крестоносцев, чтобы сообщить о своих бедствиях султану. Наконец некий неведомый мусульманский герой, великолепный пловец, взялся доставить Саладину весточку морем. Проскользнув 6 июля ночью в гавань, он проплыл около пяти километров вдоль берега мимо позиций крестоносцев и выбрался на сушу, чтобы доложить султану: люди умирают в Акре что ни день, провизия закончилась, и без незамедлительной помощи Саладина осажденному гарнизону не остается ничего другого, как сдаться на любых условиях.

Теперь, когда в дело вступили и французская, и английская армии, Саладин уже не мог прорвать ряды христиан, чтобы доставить припасы в Акру и тем предотвратить сдачу, так что 12 июля город согласился покориться на условиях, показавшихся Ричарду приемлемыми. Крестоносцы получают весь скарб Акры, даже корабли в гавани вместе с грузом, да сверх того двести тысяч золотых. Находящийся у Саладина обломок Животворящего Креста будет возвращен. Вдобавок эмиры согласились освободить полторы тысячи пленных католиков, причем христиане смогут сами назвать поименно сотню человек благородного происхождения. Крестоносцы, пленившие около двух тысяч семисот мусульман вместе с семьями, согласились дать им свободу, когда все условия сдачи будут выполнены, а до того не разлучать их с женами и детьми.

Утвердить условия и гарантировать их исполнение надлежало Саладину, но повелители Акры попросту не могли связаться с ним для этого. И когда ему стало известно об условиях, Саладин был ошеломлен. На такое просто нельзя соглашаться! Но окинув город взором с вершины холма, он увидел, что над башнями Акры уже развеваются христианские знамена. Теперь уже ничего не поправишь: христиане в городе. Будучи человеком чести, султан решил не пожалеть сил, чтобы исполнить обязательства, принятые его эмирами, хотя претворить в жизнь подобное соглашение нелегко, да и времени на такое уйдет немало. Начались переговоры о том, как будут выполняться условия, и вести их выпало по большей части на долю Ричарда, потому что Филипп Французский надумал вернуться на родину.

Проболев почти всю кампанию, Филипп все-таки сделал все возможное, чтобы поддержать притязания кузена Конрада. На совете, возглавлявшемся папским легатом епископом Аделяром Веронским, пришли к соглашению, что Ги останется на иерусалимском троне до смерти, после чего тот перейдет к Конраду. А в качестве уступки Конрад пока станет государем Бейрута, Сидона и Тира, а также получит долю в королевских доходах.

Но, пожалуй, еще большую роль сыграло недовольство Филиппа оборотом дел после завоевания Акры. Как только город пал, Ричард въехал в бывший королевский дворец, так что Филиппу оставалось подыскать для постоя палаты рангом пониже, и он перебрался со двором в Дом тамплиеров в приморском районе города. Великий Магистр де Сабль тут же привел к своему другу Ричарду делегацию храмовников, хлопоча о помощи в выдворении французского короля. Разве они не жертвовали своими средствами и не проливали кровь при покорении города – и ради чего? Чтобы у них отобрали законное достояние? Ричард согласился с ними во всем, равно как и король Ги, так что Филипп, чересчур изнуренный болезнью, чтобы противостоять совместным нападкам, перебрался из Храма в жилище потеснее, чувствуя, что его крайне унизили. С другой стороны, его знамя развевалось над городом рядом со стягом Ричарда, а когда там же, отмечая заслуги остатков германского крестоносного воинства Фридриха Барбароссы, надумал поднять свое знамя Леопольд Австрийский, люди Ричарда сорвали его и швырнули в канаву. Впоследствии Леопольд сумел отплатить по достоинству, но до той норы многонациональному крестовому воинству, полностью оказавшемуся во власти короля Англии, чья непредсказуемость ничуть не уступала его воинскому искусству, нечего было и думать отвоевать Иерусалим. Кроме того, Филипп связывал свое будущее отнюдь не со Святой Землей. Исполнив свой обет крестоносца, он хотел побыстрее вернуться к управлению собственным государством.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

У Ричарда дома королевство тоже осталось без присмотра, и потому он предпочел бы держать Филиппа под боком, чтобы приглядывать за ним, но Филипп присягнул, что не станет нападать на земли Ричарда в его отсутствие, да еще уверил его, что изрядная часть французской армии останется в Святой Земле под командованием герцога Бургундского. Окончательно решившись, 31 июля Филипп тронулся в Тир, чтобы оттуда отплыть во Францию. Конрад, не желавший пребывать близ Ричарда в отсутствие своего царственного родственника, вернулся в Тир вместе с Филиппом, сославшись на срочные дела, требующие его надзора. Теперь Ричард стал полным самодержцем.

Два дня спустя, 2 августа, Ричард послал Саладину уведомление, что предложенное султаном расписание платежей по договору в Акре его устраивает. Выплаты и возвращение христианских пленников должны были состояться тремя равными долями с промежутками по месяцу между ними. А Ричард, получив от Саладина первый платеж и первую партию освобожденных христиан, отпустит из плена две тысячи семьсот мусульман.

Саладин, не знавший, можно ли доверять Ричарду на слово, заслал к тамплиерам своего агента. Несмотря на ненависть к храмовникам, султан все-таки верил им и спрашивал, готовы ли они поручиться за верность Ричарда взятым обязательствам. Однако командиры тамплиеров, прекрасно зная нрав Ричарда, отказались принимать на себя рискованное ручательство. Должно быть, их твердый отказ пробудил у Саладина дурные предчувствия, но, не видя иной разумной альтернативы, он решил исполнить свою часть сделки.

Одиннадцатого августа Саладин сделал первый денежный взнос, освободил пятьсот пленных христиан и, согласно уговору, потребовал, чтобы Ричард отпустил две тысячи семьсот мусульман с семьями. Эмиссары Ричарда явились к Саладину с докладом, что сумма сходится и принята по счету, равно как и пятьсот пленных. Однако среди последних нет ни одного из сотни высокородных пленников, названных поименно согласно первоначальному уговору, по каковой причине Ричард не может освободить плененных мусульман. Саладин возразил, что-де на отыскание поименованных пленных потребно немалое время, ибо таковые могут находиться в любом уголке Египта и Сирии, но посланцы Ричарда непоколебимо стояли на своем. В попечении о безопасности своих плененных подданных Саладин просил, чтобы христиане взяли заложников в качестве ручательства освобождения высокородных пленников либо предоставили в заложники христиан, тем самым гарантируя безопасность пребывающих в плену командиров и солдат султана, но оба предложения были отвергнуты: по мнению Ричарда, Саладин уговор не выполнил.

Теперь египетскому султану предстояло узнать Ричарда с такой стороны, о которой он и не подозревал и которую напрочь позабыли включить в учебники истории. В Акре Ричард отхватил немалый куш золотом и изрядную часть добычи и теперь, собираясь выступить походом на Иерусалим, вовсе не хотел вязать себя по рукам и ногам тысячами пленных, нуждающихся не только в охране, но и в пропитании. И отдал повеления, повлекшие, пожалуй, самый черный день за все два века крестовых походов.

День 20 августа выдался ясный и солнечный. И вот, на глазах у мусульман, наблюдавших с окрестных холмов, ворота распахнулись, и шеренги англо-французских солдат обступили невысокий холм по прозванию Айядиех. Затем из города вышел огромный сонм мужчин в цепях, к которым льнули женщины и дети – и всех их гнали,


как скот, кнутами и дубинками, на вершину холма. Это и были пленные мусульмане, о безопасности которых так тревожился Саладин.

От общей участи избавили лишь эмиров, за которых можно было стребовать выкуп, да горстку дюжих мужчин, отобранных для тяжкого рабского труда, но большинство озадаченных и напуганных пленников пригнали сюда. Не веря собственным глазам, взирали мусульмане, как солдаты Ричарда во исполнение его приказа начали истреблять всех пленных без изъятия. В ход шло все – мечи, копья, ножи и топоры, сверкавшие на солнце. На сей раз даже детей не приберегли для невольничьего рынка, убивая их вместе с родителями. Залитые чужой кровью христиане не щадили даже младенцев на руках у матерей. Глядевшие на это в ужасе мусульманские воины больше не могли сдерживать переполнявший их гнев и ринулись к холму, но их разрозненные группы не могли прорваться сквозь частокол английских копий и град арбалетных стрел.

Покончив с истреблением пленных, армия Ричарда двинулась обратно в город, но на вершине холма горстка кровожадных мародеров все еще металась от трупа к трупу, вспарывая животы окровавленными ножами в поисках золота, проглоченного для сохранности.

Летописец Саладина Бега ад-Дин повествует: «Назавтра утром наши воины отправились поглядеть на случившееся, и узрели, что все мученики за веру Аллаха простерты на земле… По-разному пытались истолковать сию резню. Одни говорили, что пленных убили в отместку за ранее казненных правоверными. Другие же сказывали, что король Англии, надумав пойти на Аскалон, решил, что оставлять столь многое число пленных в Акре неблагоразумно. Бог ведает, каковы были причины упомянутого на самом деле». Славно сказано…

Памяти Ричарда и легендам о нем повезло, что за сей «подвиг» его нарекли «Соеиг de Ыоп», сиречь Львиное Сердце, но с равным успехом история могла увековечить его и как «Айядиехского мясника». Впрочем, одними пленными и их семьями смертный счет в тот день не исчерпался. По мере того, как весть о резне распространялась по империи Саладина, повсюду пытали и убивали христианских пленных в отместку за позор и поношение правоверных. Зато теперь, сбыв с рук заботы и затраты на пленных мусульман, Ричард смог преспокойно выступить на Иерусалим.


12. Тупик 1191-1192.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

тобы преградить Ричарду путь в глубь суши, Саладин поделил свое войско, поставив одну его часть на дороге к Иерусалиму от Тибериаса к Тивериадскому озеру, а вторую – поперек дороги на Иерусалим через Назарет. Но Ричард сорвал планы мусульманского владыки, избрав третий путь: на юг по прибрежной дороге на Аскалон, после чего свернул к Иерусалиму от приморской ставки, снабжавшейся силами его флота. Во время его похода на юг вдоль берега мусульмане могли атаковать только со стороны суши, а следовавший за войском флот снабжал армию провизией и отражал нападения египетского флота.

Объединенное христианское войско на марше вытянулось в колонну длиной почти в три километра. Первыми шли тамплиеры, охраняемые спереди и с флангов собственными дозорами. Потом следовали французские крестоносцы, а за ними – король Ги с местными баронами и рыцарями из принадлежащего Ричарду графства Пуату. Далее шествовали английские и норманнские крестоносцы, выстроившие на огромной повозке башню * высотою с минарет», увенчанную шестом, на котором развевалась исполинская хоругвь с крестом. Замыкали колонну госпитальеры, высматривавшие отставших и дезертиров. Когда местность позволяла, обоз и табуны из тысяч запасных коней шли параллельно армии между дорогой и морем под защитой Генриха Шампанского, сетовавшего на отведенную ему банальную роль, но вскоре взмывшему до царственных эмпиреев славы.

Узнав об избранном Ричардом маршруте, Саладин тотчас же отрядил саперов и землекопов, чтобы те, опередив крестоносное войско, разобрали оборонительные сооружения Кесарии, Яффы и Аскалона, дабы христиане не смогли в них укрепиться, а свои основные силы перебросил на склоны горы Кармель. Оттуда Саладин начал высылать отряды конных лучников, чтобы те изводили христианскую колонну, и отрядил эскадроны легкой кавалерии преследовать крестоносцев, истребляя отставших. Избежавших гибели доставляли в ставку Сатадина, где они расплачивались за кровавое пиршество Ричарда на Айядиехе: сперва пытати, чтобы вызнать планы Ричарда, а после предавали публичной казни.

Один из арабских летописцев приводит примеры, демонстрирующие, что война велась ради кровной мести: «…привели к султану двух франков, каковых взял в полон передовой дозор. Он же велел обезглавить оных на месте, а солдаты изрубили их тела на куски». И далее: «Привели пред очи султана двух других пленных франков… Сказанных предати смерти жесточайшей, ибо султан страшно осерчал за избиение пленных из Акры». Обычно мусульмане оставляли женщин для невольничьих рынков, но когда их разъезд захватил группу из полутора десятка христианских мужчин и женщин, в том числе молодую аристократку, которую при прочих обстоятельствах удержали бы в плену в расчете на солидный выкуп, Саладин повелел обезглавить их принародно. В этой кампании ни о каком сострадании к христианам не могло быть и речи.

После недельного марша на юг крестоносцы сблизились с мусульманским войском. Налеты и периодические стычки стали обычным делом, но христиане, сохраняя дисциплину, не нарушали походные порядки. Как правило, Ричард ехал с тамплиерами в авангарде, но время от времени совершал поездки вдоль колонны, слушая рассказы о том, как палящее солнце истребляет облаченных в доспехи рыцарей, теряющих сознание и даже умирающих от солнечного удара в такой зной. Упавших приходилось подбирать и нести с собой, потому что брошенных почти наверняка ждали пытки и смерть от рук мусульманских кавалеристов.

Однажды к королю Ричарду пришли два бедуина, поведавшие, что мусульманское войско весьма малочисленно. Решив проверить добрую весть лично, Ричард отправил на вылазку отряд рыцарей, но разведчики напоролись на сокрушительную атаку, и христианским рыцарям пришлось бросить дополнительные силы на выручку товарищам, осаждаемым все разраставшейся ордой мусульманских кавалеристов. Пробившись под защиту главных сил армии, крестоносцы насчитали почти тысячу человек убитыми и ранеными. Узнав об этом, Ричард послал за бедуинскими доносчиками, дожидавшимися богатой награды за свои сведения, но взамен преклонившими колени и лишившимися голов.

Преимущество Саладина состояло в том, что он мог сам избрать место грядущего сражения, и он остановил выбор на равнине к северу от прибрежного города Арзуф, где было в достатке места для маневров многотысячной орды легкой кавалерии, составлявшей главную силу его войска. Получив от разведчиков сведения о диспозиции мусульман, находясь в восемнадцати днях пути от Акры, 5 сентября 1191 года Ричард приготовил свои войска к сражению, развернув христианскую колонну лицом к суше и спиной к морю.

Авангард тамплиеров стал крайним правым флангом христиан, а шедшие в арьергарде госпитальеры – левым. Ричард занял место в центре, вместе с главными силами светских рыцарей. Перед рыцарями поставили ряд арбалетчиков и копьеносцев, чтобы мусульманские лучники не смогли достать стрелами коней крестоносцев.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Приняв решение, дающееся человеку его нрава трудной ценой, Ричард остался в обороне, удерживая свои позиции, пока мусульмане упорно осыпали ударами левое крыло христиан, где госпитальеры принимали на себя волна за волной стремительные атаки конных мусульманских лучников и кавалеристов, вооруженных саблями. Христиане постепенно сдавали позиции при каждой атаке. В конце концов Великий Магистр госпитальеров доложил Ричарду, что без поддержки его фланг скоро не выдержит, но Ричард еще не был готов. Как и тамплиеры, госпитальеры подчинялись строгому правилу, предписывающему строжайшее наказание для всякого рыцаря, покинувшего боевые порядки без приказа, но под напором неустанных атак мусульман госпитальеры просто изнемогли.

За считанные минуты до того, как Ричард намеревался приказать перейти в наступление, госпитальеры и светские рыцари не выдержали. Изрыгая боевой клич, они устремились на мусульман, их товарищи тотчас же двинулись следом, а фламандские рыцари – за ними по пятам. Вскоре грандиозная волна пробежала по всему христианскому фронту – к их порыву присоединились все рыцари, в том числе и весь личный состав тамплиеров. Ричард, на миг опешивший от такого оборота, почти тотчас пришпорил коня, послав его в галоп, устремившись в гущу сражения. До сих пор судьба улыбалась мусульманским всадникам, и вдруг они узрели лавину из тысяч закованных в латы рыцарей на могучих конях, ощетинившихся копьями, мечами и боевыми топорами. Некоторые легковооруженные мусульманские кавалеристы устремились навстречу, чтобы дать бой, но большинство бежало, бросив строй.

В конечном итоге армию Саладина спасла ее репутация, а не доблесть. Ричарду, как и прочим недавно прибывшим крестоносцам, поведали об излюбленной тактике мусульман: разыграть панику, бежав с поля боя, так что ликующий противник устремляется в погоню и оказывается в тщательно подготовленной западне. Рассказчики то и дело подчеркивали, насколько важно проявлять осмотрительность, и теперь, когда мусульмане действительно улепетывали во все лопатки, их никто не преследовал. Христианские всадники остались на поле боя, храня похвальную дисциплину, а уцелевшие мусульмане с радостью ускакали под защиту холмов.

Хотя Ричард и не давал приказа к атаке, его поведение в сражении заслужило высочайшие похвалы тех, кто его видел, и все почести достались ему. То была первая победа христиан на поле брани со времени Рогов Хаттин, и воинство воспрянуло духом. Ричард ходил в героях, а боевой дух крестоносцев пребывал на высоте.

У Саладина все обстояло с точностью до наоборот. Сперва остановка в Тире. Потом утрата Акры, а теперь унизительное поражение в открытом бою. По войску поползли слухи, что здоровье Саладина сдает. Кроме мучительных нарывов, его начали терзать повторяющиеся приступы малярии. Слухи не лгали, но ставить на Саладине крест было еще рановато. Ричард выиграл сражение при Арзуфе, но до победы в войне ему было еще далеко. Армия султана уцелела, и он приказал идти к Рамлеху, чтобы преградить дорогу от берега к Иерусалиму. Его гонцы уже спешили во все уголки империи с посланиями, повелевающими вассалам прислать еще людей и припасы.

Саладин правильно угадал конечную цель Ричарда, но тот не торопился. Сперва он направил свои войска в портовый город Яффу, решив учредить там базу для поставок с моря в поддержку сухопутной кампании, и приставил солдат к восстановлению укреплений, разрушенных саперами Саладина. Тут Ричарду принесли известия о проблемах в краях, оставленных позади, будто ему не хватало военных и политических проблем Святой Земли. Ричарда с самого начала заботило, что из Европы управлять Кипром будет трудновато, и вот теперь он узнал, что из двух вассальных баронов, оставленных во главе Кипра, один мертв, а второй отбивается от местных повстанцев. Вторая скверная новость состояла в том, что его брат Джон узурпировал власть и стравливает великих баронов Англии, и означала, что Ричарду надо поскорее возвращаться на родину. Решив одним махом покончить с кипрской проблемой и пополнить свою военную казну, он продал Кипр тамплиерам – вероятно, идея сделки исходила от Великого Магистра тамплиеров де Сабля. Храмовники выкупили островное королевство за сто тысяч золотых византинов с уплатой сорока тысяч на месте, а остатка – по получении доходов с острова. Из всех земельных владений тамплиеров Кипр был не только величайшим, но и многократно богатейшим, нежели другие, являя собой идеальный центр торговли с портами, обращенными на юге к Египту, на востоке к Сирии и к Византии на севере. Сверх того, остров славился богатыми медными копями и плодородными землями, покрытыми обширными цитрусовыми садами, плоды которых всегда были в цене.

К сожалению, тамплиеры, связанные по рукам и ногам боевыми действиями, могли выделить для управления Кипром лишь горстку братьев – в путь отправилось всего четырнадцать человек под командованием брата Армана Бушара. К еще большему сожалению, все это были суровые бойцы, а не сметливые управляющие вроде тех, каких можно было вызвать из европейских прецеиторий тамплиеров, будь на то время.

Чувствуя все нарастающую нужду срочно вернуться в Европу, Ричард попытался прибегнуть к переговорам, даже предложил выдать свою сестру – вдовствующую королеву Иоанну – за брата Саладина аль-Адила. Тогда королевская чета из своей столицы в Иерусалиме смогла бы править всей Палестиной, за исключением владений тамплиеров и госпитальеров, каковые будут возвращены упомянутым орденам для совместного христианско-мусульманского правления. Эта диковинная мысль не понравилась никому, а менее всего – предполагаемым жениху и невесте, отчаянно воспротивившимся предложению Ричарда.

Пока Ричард давал волю своей фантазии, Конрад де Монферра вел с Саладином свои переговоры, выдвигая куда более практичные предложения. В обмен на Сидон и Бейрут Конрад сулил отколоться от остальных крестоносцев, учредив независимое государство. При этом его посланники намекнули, что он готов обсудить даже возвращение Акры Саладину. Но и эти переговоры застопорились, когда Саладин заявил, что примет предложения Конрада, если тот согласится выступить на стороне мусульман в войне против Ричарда. Пойди Конрад на такое – и он стал бы изгоем для всех католиков на свете.

Зато продолжение переговоров с Ричардом Саладин поощрял, прекрасно осознавая, что этот колоритный король рано или поздно уедет из Палестины на родину. Конрад же, чьи дарования полководца и государя мусульмане не могли не уважать, напротив, останется, дабы заявить свои права, обретенные после женитьбы на принцессе Изабелле Иерусалимской.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Переговоры с Ричардом тянулись с переменным успехом так долго, что вся кампания захлебнулась из-за прихода зимних ливней. По обычаю на зиму военные действия прекращались, и Саладин отправил половину своего войска отдыхать по домам, а свой двор и часть армии укрыл за стенами Иерусалима. Остальное его войско, усиленное свежими полками, прибывшими из Египта, разбило лагерь на окрестных холмах для вящей безопасности.

Невзирая на дождь, Ричард счел момент весьма подходящим для решительных действий, пропустив мимо ушей предупреждения местных тамплиеров и баронов, что моросящий дождик непременно сменится секущими ливнями с неистовыми ветрами.

В средине ноября 1191 года Ричард повел свою армию по дороге на Иерусалим в район крепости Рамлех, разрушенной сарацинами. Здесь он задержался на полтора месяца, а дожди и ветры тем временем все усиливались. А 28 декабря он выступил на Иерусалим, заставив всю армию пробираться через бескрайнее вязкое болото. Потребовалось целых пять дней, чтобы достичь крепости Бейт-Нуба, расположенной всего в семнадцати километрах от Святого Города.

Пока Ричард планировал грандиозный штурм Иерусалима, тамплиеры, госпитальеры и даже его собственные бароны пытались его вразумить. Ветер был так силен, что даже не давал поставить шатры, и лишенная укрытия армия вымокла до нитки. Хлеб превратился в липкую размазню, остальная провизия была безнадежно испорчена. В такую погоду никто не мог собрать осадные машины, и даже если бы удалось окружить город по всему периметру, тылы любой части христианской армии были бы открыты для атак египетского войска, дожидавшегося среди холмов. Продолжать кампанию – все равно, что напрашиваться на катастрофу. Медленно и неохотно, но Ричард все-таки внял доводам разума и приказал отступить в Рамлех. Передохнув там несколько дней, он повел армию обратно в Аскалон, где его воины четыре месяца отстраивали стены, которые саперы Саладина сравняли с землей. Поскольку Аскалон фактически представлял собой врата в Египет, засевший в Иерусалиме Саладин встревожился, что Ричард надумает вторгнуться в Египет, легко добравшись туда раньше Саладина.

Конрад все еще засылал эмиссаров для переговоров с Саладином, но султан хотел первым делом договориться с Ричардом. И 20 марта 1192 года Саладинов брат аль-Адил явился к Ричарду лично, чтобы предложить договор: христиане могут оставить себе все взятые земли и города, и даже Бейрут, если стены его будут разрушены. Священный Животворящий Крест будет возвращен, всем христианам дозволят отправлять свои религиозные ритуалы и совершать паломничество в Иерусалим в церковь Святого Гроба Господня, а католические священники смогут проповедовать в церквах.

Ричарду такой компромисс оказался весьма на руку. Как только соглашение будет достигнуто, он сможет внять мольбам приора Херфорда, прибывшего из Англии донести Ричарду, что дома все пошло хуже некуда, а его брат Джон правит королевством без жалости и сострадания. Перед возвращением в Англию останется уладить только один вопрос: кто же все-таки займет иерусалимский трон. Чтобы решить это дело раз и навсегда, Ричард созвал совет высочайшей знати Святой Земли.

Собравшимся баронам был предложен выбор между Конрадом де Монферра и Ги де Лузиньяном. Те высказывались, что-де Ги имел право на иерусалимский престол лишь благодаря женитьбе на принцессе Сивилле, и все его права окончились с ее земным веком. Зато принцесса Изабелла – законная наследница, посему и ее муж Конрад де Монферра имеет законное право на иерусалимский трон. Сверх того, благодаря руководству Конрада в Тире, Святая Земля была спасена от гибели, навлеченной на нее Ги де Лузиньяном на Рогах Хаттин. Когда же споры смолкли, Ричард понял, что ни одна душа не сказала о Ги доброго слова, так что и выбирать нечего. Ги всячески поддерживал Ричарда с самого приезда, оба крепко сдружились, но королем Иерусалима Ги де Лузиньяну явно не бывать.

Племянник Ричарда граф Генрих Шампанский отправился с добрыми вестями к Конраду в Тир. Как только постановление обнародовали, весь город буквально обезумел от радости. Конрад согласился провести коронацию в кафедральном соборе Акры через пару недель, чтобы Ричард и его бароны успели на церемонию. Следовало ожидать пышного празднества, так что граф Генрих по просьбе Конрада отправился в Акру заняться приготовлениями.

Но прежде чем состоялось сие торжественное событие, их ждало потрясение, отголоски которого прокатились но всей Святой Земле. А первый толчок ему дал «Горный Старец» – шейх Синан, владыка шиитской секты асасинов.

В последнее время асасины воздерживались от участия в конфликте, с удовольствием наблюдая, как двое врагов истребляют друг друга. Исмаилитские шииты ненавидели курдского суннита Саладина и с радостью стали бы свидетелями победы христиан, но в прошлом году Конрад рассердил их, захватив купеческий корабль с большим грузом, принадлежавший секте асасинов. Присвоив и груз, и корабль, команду он велел вышвырнуть за борт, на корм рыбам. Столь вопиющий поступок требовал мести, а если асасины в чем и знати толк, так это в возмездиях.

Синан заслал в Тир двух тщательно подготовленных асасинов. Оба получили хорошее образование, доброе платье и немалые средства – словом, все необходимое, чтобы производить впечатление достойных представителей мусульманской знати. Прибыв в Тир, они заявили о желании принять крещение, чем привлекли внимание Конрада, ставшего их крестным отцом при обряде посвящения в католическую веру. Все привыкли, что они ходят по всему Тиру и даже запросто являются при дворе Конрада.

Всего через неделю после прихода радостной новости об избрании Конрада королем Иерусалима он отправился навестить своего доброго друга, епископа де Бювэ. Шагая домой в совершенно благодушном настроении, Конрад милостиво принимал почтительные приветствия встречных, и тут двое знакомых мусульманских неофитов приблизились со словами, что у них есть для него письмо. Когда же Конрад протянул руку за посланием, один из них схватил его за десницу, а другой вонзил кинжал Конраду глубоко в грудь.

Одного асасина прохожие прикончили на месте, а другого схватили живьем. Умирающего Конрада понесли во дворец, а схваченного убийцу потащили в башню пыток. Он был безусловно готов к смерти, но не к ужасным мучениям, обрушившимся на него. Наконец, только чтобы приблизить смерть, ибо наверняка знал, что конец пыток означает для него и конец жизни, признался, что он асасин, посланный шейхом Синаном убить будущего короля. Решив, что он выложил все, что знает, допрашивавшие вознаградили его за признание мгновенной смертью, каковой он и жаждал.

Генриха Шампанского новость застала на обратной дороге в Тир. Горожане сочли, что очаровательный молодой граф – идеальный жених для Изабеллы, вместе с ней получающий и титул короля Иерусалимского. Принцессе Изабелле, красивой молодой женщине двадцати одного года от роду, с мужьями не везло. Первый муж ее, Годфруа де Торон, был хорош собой, но интересовался только мужчинами, а второй – суровый, пожилой Конрад де Монферра – оставил по себе дочь младенческого возраста. Быть может, замужество с этим деятельным, богатым и популярным нобилем искупит предыдущие неудачи. И она дала согласие на брак с Генрихом.

Король Ричард, тоже поспешивший в Тир при вести об убийстве Конрада, с восторгом поддержал племянника как очередного иерусалимского государя. При обычных обстоятельствах церковь требовала, чтобы вдова носила траур в течение года, прежде чем снова выйти замуж, но на сей раз обстоятельства требовали немедленных действий. Самой же Изабелле с лихвой хватило недели, чтобы оплакать уход деспотичного Конрада де Монферра. Обручение состоялось всего через семь дней по смерти Конрада, и Генрих де Труа, граф Шампанский, стал королем Генрихом Иерусалимским, объявив своей столицей Акру.

Ги де Лузиньян, возможно, тоже подумывал вернуть себе трон, женившись на сестре покойной жены, но тут воспротивилась церковь: брак с родней со стороны жены считался таким же инцестом, как и женитьба на родственнице по крови. Казалось, Ги остался за бортом, но судьба готовила ему вознаграждение куда более ценное, нежели остатки Иерусалимского королевства.

Тамплиеры потерпели полнейший провал в своих жалких попытках править Кипром. Высокомерие, с которым они брали что им вздумается, и оскорбительное обращение с местными баронами и простонародьем породили все возраставшую враждебность, в конце концов вылившуюся в открытый бунт. Брату Бушару пришлось искать убежища в замке тамплиеров, приказав всем храмовникам на острове – и рыцарям, и сержантам – прибыть к нему. Собравшись полностью, они неистово устремились из замка в атаку на островитян. Итог оказался достаточно кровавым, чтобы на время подавить мятеж, но Бушару оставалось лишь донести Великому Магистру де Саблю, что в любой момент может вспыхнуть куда более обширное восстание, дать отпор которому с жалкой горсткой тамплиеров нечего и думать.

Обсудив кипрские неурядицы со своим другом Ричардом, Великий Магистр предложил продать ему Кипр обратно, но Ричард, воспользовавшись трудностями тамплиеров, решил собственную проблему: куда пристроить Ги де Лузиньяна, оказавшегося столь преданным соратником, вдобавок уберегшим Кипр для Ричарда, пока тот хворал на острове. Так что Ричард уговорил Ги выкупить Кипр у тамплиеров. Итальянские купцы с радостью ссудили Ги деньгами для первого взноса с уговором вернуть долг по получении доходов с острова, прекрасно ведая о том, какие преимущества для торговли сулит Кипр. Заодно они выторговали себе концессии, понимая, что оборонять порты и центры торговли на Кипре от покушений куда легче и проще, нежели на материке. Согласившись оставить тамплиерам их замки и земли на острове, Ги отплыл, чтобы воцариться на троне Кипрского королевства, которым его династия правила три сотни лет – еще долго после того, как христиан изгнали из Святой Земли.

Ричарда утешило, что дела христианского королевства уладились так славно, однако его отнюдь не порадовало, что Саладин отложил последние приготовления к заключению договора, лично возглавив армию, отправившуюся в Месопотамию (ныне Ирак) подавлять восстание, поднятое одним из его собственных племянников. Дожидаясь его возвращения, Ричард мало-помалу терял покой и, как водится, его начала обуревать жажда деятельности.

Ричард просто-таки не мог упустить возможность, предоставленную отсутствием Саладина: захватить город-крепость Даруйнк на границе между Египтом и Палестиной. Взяв часть своей армии и отряд тамплиеров, Ричард двинулся на Даруйнк по суше и морю. Пять дней спустя город принадлежал ему, а гарнизон замка сдался. Часть мусульманских воинов взяли в плен, многих перебили на месте прямо в цитадели, а одну группу приберегли для бессмысленного кровавого представления – то ли призванного спровоцировать Саладина, то ли чтобы потешить на праздновании победы войско Ричарда, оставшееся под стенами города. Согласно повелению Ричарда мусульманских пленных выводили на высокую стену и торжественно сбрасывали вниз одного за другим на виду у ликующего христианского войска.

Встретившись под Аскалоном с королем Генрихом, опьяненные последней победой крестоносцы взывали о походе на Иерусалим, на что Ричард охотно согласился. И вот 7 июня 1192 года воинство Христово двинулось в глубь суши на Святой Город. И снова встало лагерем у Бейт-Нуба, в семнадцати километрах и двух днях пути через холмы от Иерусалима. Саладин уже дожидался в Иерусалиме и крестоносцев, и подкрепления, направлявшиеся к нему из Египта и Сирии. Султан был уверен, что Ричард не отважится на осаду, потому что шпионы донесли, что припасов у христиан всего на две-три недели.


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Лазутчики Ричарда тоже не сидели сложа руки. Группа нанятых им арабских бедуинов доложила, что у подножия Хевронских гор замечен самый большой караван из всех, какие они видели, движущийся к Святому Городу. То был долгожданный обоз, шедший к армии султана из Египта. Личный летописец Саладина Бега ад-Дин повествует историю, заслуживающую подробного изложения хотя бы тем, что она дает ясное представление, чем Ричард заслужил столь хвалебные отзывы о своих качествах воина и полководца: «Когда же [Ричард| получил несомненное свидетельство, что караван уже неподалеку… выступила тысяча всадников, каждый из каковых усадил пешего воина [на коня] перед собою… Султан же, получивши сведения о передвижениях недругов, отправил вестника навстречу каравану. Посланным Саладин наказал вести караван пустыней, избегая приближаться к франкам, остерегаясь встречи с оными более всего на свете».

Однако мусульманские командиры пренебрегли приказом, не встретив по пути к каравану ни единого христианина и потому вообразив, будто можно без опаски вернуться той же дорогой. Вожаку советовали не останавливать караван на ночь, чтобы покинуть опасный район как можно быстрее, но он презрел и этот совет, опасаясь, что в темноте многие разбредутся, сбившись с дороги, и остановил караван на ночлег в оазисе, километрах в пятнадцати севернее Биршебы – как раз в пределах досягаемости христиан, шедших в этом направлении. Арабские шпионы Ричарда тут же поспешили к нему с добрыми вестями.

«…Когда сие доложили королю Англии, сказанный не поверил, но, вскочив в седло, отправился в путь с малою свитой. Приблизившись к каравану, облачился в арабское платье и обошедши его кругом, узрел, что в стане царит покой, все забылись крепким сном, и, воротясь, повелел своим воинам оседлать коней. И на рассвете застал сей громадный караван врасплох, наслав на него пехоту и кавалерию… То был величайший позор, ибо давно уже правоверные не знали столь сугубого бедствия».

Насколько же серьезным оказалось это бедствие? Три тысячи верблюдов, три тысячи коней, пятьсот пленных и целая гора провизии и боеприпасов. «Еще ни разу доселе не ведал султан подобного горя и подобного отчаяния». Кроме того, с этого момента Саладин более не мог утешаться мыслью, что провизия у Ричарда скоро закончится.

Везение Ричарда, пополнившего свои припасы за счет противника, означало возможность скорого штурма Иерусалима, и Саладин приказал подчиненным засыпать и отравить все источники и колодцы от Бейт-Нубы до Святого Города. Пусть крестоносцы не знают недостатка в пище, но без воды им долго не выжить. Сверх того Саладину пришлось усмирять собственные войска, потому что вековечная рознь между турками и горцами Курдистана вдруг переросла в кровавые стычки.

Саладин не ошибся: и люди, и животные нуждались в воде, и без нее жажда сломила их даже не за недели, а за считанные дни. Христиане начали падать, а там и умирать. Ричарду пришлось отдать приказ отступать в сторону моря к великому негодованию многих баронов (вероятно, распоряжавшихся ничтожными запасами имевшейся воды). Наверное, Ричарду было так же несладко распроститься с мечтой о славе, как и его воинству: согласно легенде, разведывая окрестные холмы, он заметил отблеск солнца на сияющих кровлях Иерусалима и поспешно заслонил зеницы щитом, не смея даже зреть Святой Город, поскольку не сумел вернуть его крещеному миру.

И снова Ричард вступил в переговоры с Саладином, после чего отправился в Акру вместе с Великим Магистром де Саблем, учредившим там новую ставку ордена тамплиеров, поскольку намеревался вернуться в Англию для решения тамошних проблем, не дожидаясь окончательного подписания договора с Саладином. Как только он устранился со сцены, султан не мог упустить шанс напасть на Яффу. Не встретив никакого сопротивления, поскольку армию Ричард увел с собой, мусульмане без труда ворвались в город, где турки и курды, забыв о разногласиях, начали вымещать злобу на христианском населении, бесчинствуя на улицах, не зная удержу, предаваясь грабежам и убийствам. Христианский гарнизон цитадели выказал было желание поторговаться об условиях капитуляции, но Саладин ответил, что уж лучше никому не покидать цитадель, пока не удастся усмирить войска – только так он мог ручаться за безопасность христиан.

Едва лишь Саладиново войско показалось в отдалении, в Акру направили конного гонца, и Ричард бросился на выручку с величайшей поспешностью, не теряя даже минуты, дабы переобуться в сапоги. Отправив армию в Яффу по суше, сам он вместе с восемью десятками рыцарей и четырьмя сотнями арбалетчиков отправился морем на кораблях Пизы и Генуи.

Наконец восстановив дисциплину в войсках, Саладин с главными силами удалился из города. Рыцари Яффы только-только начали покидать цитадель, чтобы сдаться, когда мусульманские дозорные подняли тревогу, заметив флот Ричарда. Не растерявшись, христианские рыцари тотчас же выхватили мечи, проложив ими дорогу обратно в цитадель, и заперли тяжелые ворота на засов. А некий католический священник тем часом, сбросив рясу, вплавь добрался к Ричарду, дабы поведать, что цитадель не пала. Ричард же, не теряя времени попусту, велел посадить суда на песчаную отмель перед цитаделью, будто десантные ладьи, так что воины, спрыгнув за борт, смогли добраться до берега вброд. А две тысячи итальянских моряков, опьяненные жаром грядущего боя, схватились за оружие и последовали за ними.

Растерявшиеся сарацины, разбежавшись но домам и улицам, попросту не успели приготовиться к сплоченной обороне и дрогнули под неистовым натиском христиан, усиленных воинами гарнизона, хлынувшими из цитадели. Не прошло и пяти минут, как мусульмане в панике бежали из города. Главная часть армии Саладина успела отойти километров на девять, но, узнав, что у Ричарда всего пара тысяч человек, вставших лагерем иод Яффой на неукрепленных позициях, султан велел повернуть обратно. Лазутчики уже доложили ему, что армия Ричарда движется со стороны Акры, так что напасть на короля Англии следовало незамедлительно, пока он не собрался с силами. Атака должна была состояться на рассвете.

Приход Саладина оказался бы для христиан полнейшей неожиданностью, если бы не некий беспокойный генуэзский матрос, вставший ни свет ни заря, чтобы прогуляться вокруг лагеря. Едва взошло солнце, как он узрел вдали искорки бликов света, игравшего на оружии мусульман, и сломя голову устремился в лагерь, дабы предупредить соратников. Как ни мало оставалось времени в запасе, Ричард распорядился им на диво толково.

Первым делом устроили невысокий частокол из вбитых в землю шатровых колышков, чтобы сбить с шага и подкосить мусульманских коней. Далеко позади него Ричард выставил плотный строй копейщиков, каждый из которых прикопал нижний край своего щита в мягкую почву и, опустившись на колено, упер копье одним концом в землю, а второй поднял под углом, так что любой конь, попытавшийся прорваться сквозь строй, неизбежно напоролся бы на острие. Позади заградительной стены Ричард поставил половину из своих четырехсот арбалетчиков, а вторую – прямо у них за спиной. Чтобы взвести арбалет, требуется немало времени, так что Ричард решил сократить фронт вдвое, зато вдвое выиграть в скорострельности. Пока передний стрелок целился, задний уже заряжал для него оружие. Мусульманская кавалерия еще ни разу не наталкивалась на столь молниеносную арбалетную стрельбу, и Ричард в очередной раз продемонстрировал свой дар полководца. Семь раз обрушивалась волна наступления на заградительную стену и семь раз разбивалась об нее, и каждый последующий натиск был слабее предыдущего, ибо ноги мчащихся в атаку коней путались в трупах павших мусульманских воинов и лошадей.

Заметив, что мусульманские кони устали, Ричард оседлал одного из десятка коней, имевшихся в стане христиан, и возглавил атаку своих пеших копьеносцев против кавалерии, ринувшись в самую гущу боя. Стоя на возвышении неподалеку, Саладин с невольным восхищением наблюдал за золотобородым божеством войны. Когда же конь Ричарда пал под ним, султан, ненавидевший английского короля со времени резни на Айядиехе, из \"важения к достойному противнику послал ему двух свежих коней прямо в пылу сражения, после чего отозвал свои войска, оставив Яффу Ричарду.

Победы давали Ричарду несомненное преимущество на грядущих мирных переговорах, но он подпортил свое положение, публично объявив, что возвращается в Англию при первой же возможности. Останься он еще на какое-то время, ему удалось бы снять требование Саладина, чтобы христиане покинули Аскалон, но он в конце концов уступил, согласившись бросить город, отстроенный его подначальными.

Второго сентября 1192 года Саладин подписал договор о перемирии на пять лет, торжественно поклявшись блюсти его условия. Ричард с договором согласился, но от клятв воздержался, поскольку сам в это время должен был пребывать в тысячах километров от Святой Земли. Посему Саладин согласился, чтобы вместо него присягнули король Генрих Иерусалимский, Великий Магистр тамплиеров де Сабль и Великий Магистр госпитальеров.

Третий крестовый поход остановил наступление мусульман и вернул утраченные земли, однако не преуспел в отвоевании Святого Города Иерусалима. Тамплиеры так и не вернулись в свою первоначальную ставку в мечети аль-Акса на Храмовой горе и еще целый век вынуждены были сознавать прискорбную истину, что не имеют ни малейшего права претендовать на здание, стоящее на месте Храма Соломонова – ветхозаветного Дома Господня, давшего им свое имя.

Тамплиеры никогда не оглядывались в прошлое, а то бы поняли, что величайшим бедствием для ордена во время Третьего крестового похода стала продажа Кипра. Располагай они богатствами острова, орден тамплиеров без труда превратил бы его в суверенное государство, как поступил орден госпитальеров, захватив куда более скромный остров Родос, а со временем – приобретя еще и остров Мальта. Кипр же давал куда больше прибылей, нежели все европейские владения тамплиеров вместе взятые. Обосновавшись там, они оказались бы вне досягаемости для арестов и репрессий, поставивших на ордене крест в правление Папы Климента V.

Но все это оставалось делом отдаленного будущего, а пока тамплиерам выдалась возможность сослужить своему другу Ричарду Английскому еще одну службу. При всей своей ненависти к мореплаванию путешествовать через Византию после своих деяний на Кипре он не смел и потому намеревался добраться только до побережья Адриатического моря близ Венеции, чтобы оттуда отправиться дальше по суше. Правда, дорога лежала через земли герцога Леопольда Австрийского, чье знамя люди Ричарда осквернили, так что, решив не рисковать без надобности, Ричард надумал путешествовать инкогнито. Предоставив Ричарду одеяние и снаряжение рыцаря-тамплиера, Великий Магистр де Сабль отрядил ему в спутники нескольких братьев ордена, и в октябре 1192 года отряд отплыл.

Добраться до Адриатики королю удалось без приключений, но у северного побережья Югославии шторм разбил судно. Отряд тамплиеров дошел по суше почти до Вены, но разыгрывать из себя монашествующего рыцаря Ричард совсем не умел: его царственные замашки и вопиющая заносчивость бросались в глаза, так что в конце концов его все-таки схватили. Радуясь возможности выказать власть над обидчиком, сорвавшим со стен Акры и швырнувшим в ров знамя Австрии, герцог Леопольд сдал его германскому императору. В конечном итоге Ричарда выкупили, но лишь ценой почти полного обнищания подданных, обложенных невыносимыми податями.

А через полгода после отплытия Ричарда из Святой Земли пробил последний час самого достопамятного, овеянного романтическим ореолом исламского лидера всех времен. 3 марта 1192 года тяжело заболевший Саладин скончался. Много лет он по крохам возводил свою могучую империю, но чтобы развалить ее, семейству Саладина потребовалась лишь пара недель.

13. Сыны Саладина 1193-1199.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

ророк разрешил правоверным многоженство, и Саладин, пользовавшийся этим позволением вволю, оставил по себе семнадцать сыновей, – а ведь каждого надо было чем-то оделить. Старший – двадцатидвухлетний ал-Афдаль – начал весьма неудачно, созвав мусульманских сановников, дабы те присягнули ему на верность. Однако требование оставить жен и лишить детей наследства в случае нарушения присяги пришлось им не нраву. Вместо того, чтобы привлечь приближенных отца, обуянный непомерной гордыней Ал-Афдаль сам оттолкнул их от себя.

Его младший брат аль-Азиз, находившийся в Каире, провозгласил себя султаном Египта. Другой брат – аз-Захир – присвоил бывшую столицу Халеб, объявив себя суверенным правителем. Если сыновья Саладина и питали нечто друг к другу, то лишь подозрения – в случае с аль-Азизом вполне оправданные. Последний дошел до того, что привел египетскую армию под самые стены Дамаска и отступил, только заручившись согласием ал-Афдаля на то, чтобы брат присоединил Иудею к египетской империи. Один из двух оставшихся в живых братьев легендарного султана – Тогтекин – узурпировал Йемен, а второй – аль-Адил – недавно отбитое у христиан графство Трансиорданское. Мусульманские земли, сплоченные Саладином в монолитное государство, рассыпались как карточный домик, дожидаясь нового могучего властителя, способного собрать их воедино. В конце концов ал-Афдаль доказал, что способен замахнуться на подобное свершение, но оно отняло у него добрых восемь лет.

Неразбериха в стане правоверных сулила крестоносцам возможность отвоевать хотя бы часть утраченных территорий, однако среди христианских вождей царила такая же рознь, как и у мусульман.

На исходе первого года правления новопомазанный король Иерусалимский Генрих раскрыл заговор купеческого поселения пизанцев в Тире с целью захватить город и вверить его Ги де Лузиньяну. В свое время упомянутые негоцианты ссудили Ги деньгами для покупки Кипра, а он не мелочился с торговыми концессиями для кредиторов. Генрих же, напротив, благоволил к генуэзцам. А уж король Ги с радостью заполучил бы обратно любой клочок своего прежнего королевства.

Проведав о злоумышлении пизанцев, Генрих бросил зачинщиков в казематы, а прочих пизанских купцов изгнал из Тира. Те же отвечали набегами на прибрежные поселения между Тиром и Акрой, вследствие чего Генрих выставил пизанцев и за пределы Акры. Амальрик де Лузиньян, за много лет до того вкупе с госпожой Агнессой де Куртенэ измысливший привезти из Франции своего младшего брата Ги и доселе отправлявший обязанности коннетабля королевства, вступился перед Генрихом за пизанцев, чем навлек на себя гнев государя, решившего, что раз пизанцы столь по душе Амальрику, он с радостью разделит с ними темницу, и велел заковать несчастного в цепи.

Тут в дело вмешались тамплиеры, державшие сторону рода де Лузиньянов уже целое поколение, умоляя Генриха отпустить их друга. Наверное, Генрих отмахнулся бы от вмешательства тамплиеров в дела королевства, не испытывай он отчаянную нужду в поддержке военных орденов. Когда же к их прошению присоединили свой голос и госпитальеры, Генриху не оставалось ничего иного, как скрепя сердце дать Амальрику свободу. Едва распростившись с узилищем Генриха, Амальрик надумал убраться от ретивого государя подалее и увез свое семейство в Яффу, где мог не опасаться за свое благополучие, ибо правителем города король Ричард назначил Жоффруа, родного брата Амальрика. Когда же Жоффруа решил вернуться во Францию, его место занял Амальрик де Лузиньян.

Пока Генрих распутывал проблемы в Акре и Тире, на севере вызрели новые – в княжестве Антиохийском, страдавшем от посягательств князя Льва Армянского. Двумя годами ранее шедший на Антиохию Саладин, захватив могучий замок тамплиеров Баграс, повелел сравнять его с землей, не видя возможности удержать оный за собой. Но едва саперы Саладина удалились, как туда заявился князь Лев с целой армией работников. На месте замка после подданных султана осталась груда камней, но фундамент они не тронули. Велев отстроить замок, Лев стал владеть им, а заодно изрядным куском пограничных земель Антиохии.

Князь Боэмунд требовал вернуть Баграс тамплиерам. Если владевшие замком армяне представляли для него угрозу, то приход храмовников, наоборот, обеспечил бы ему безопасность, равно как и приход их в замок Тортоза на северном побережье. Тамплиеры хотели заполучить замок ничуть не менее рьяно, нежели князь Боэмунд желал вверить его их попечению. Поговаривали даже о захвате замка силой.

Однако внезапная болезнь и смерть Великого Магистра де Сабля в сентябре 1193 года заставила их до поры выбросить эти мысли из головы. Быть может, именно это событие, на время лишившее тамплиеров высшего командования, и подтолкнулр князя Льва месяцем позднее пригласить князя Боэмунда в Баграс, дабы уладить вопрос о владении замком. Князь выехал вместе с женой Сивиллой в сопровождении пышной свиты. Но как только оно со свитой оказались в стенах Баграса, воины Льва обступили их со всех сторон и взяли в плен. Чтобы выкупить свободу, Боэмунд должен был признать Льва своим феодальным государем, тем самым уступив ему верховную власть над Антиохией. На кон была поставлена жизнь Боэмунда, и он, не видя иного выхода, согласился.

На что князь Лев тотчас же отрядил армянские войска завладеть столицей княжества. Поскольку армяне явились с одобрения их государя князя Боэмунда, граждане Антиохии не стали чинить им препон, но уже одних религиозных разногласий было довольно, чтобы армян встретили крайне настороженно. Антиохийские греки считали армяно-григорианскую церковь, отколовшуюся от греческой православной веры, еретической. Католикам внушали, что новые армянские правители грешат перед Богом, не признавая Папу Римского. Тамплиеры и госпитальеры подчинялись одному только Папе, покидая рубежи католических земель только ради сражений. Итальянских купцов вопросы религии почти не трогали, но зато они не ведали, что станется с их прибыльными торговыми концессиями при армянском господстве.

И вдруг все разрешилось крайне просто – благодаря религиозной нетерпимости. Покровительницей домовой церкви во дворце, каковую опекал сонм французских монахов, была Святая Иллария. И однажды при стечении народа во дворце некий армянский командир отпускал в адрес французской святой столь уничижительные реплики, что один из французских монахов, отринув великодушное смирение, принялся швырять в него камнями. Армянские солдаты схватили монаха, но тут за чернеца вступились миряне. Потасовка стремительно распространилась из церкви на весь дворец, давая выход давно сдерживаемой ненависти. Покинув стены дворца, мятеж излился на улицы, где в сражение с энтузиазмом ввязались еще сотни недовольных.

Крохотному отряду армян нечего было и думать тягаться со всем населением Антиохии, так что его запросто вышвырнули из города. Пока армяне улепетывали под защиту стен Баграса, отцы Антиохии встретились в соборе Святого Петра, где избрали совет из знатных и влиятельных граждан, постановивший присягнуть служить верой и правдой сыну князя Боэмунда, Раймунду, пока отец его пребывает в армянском плену. Попутно отправили депеши брату Раймунда графу Боэмунду Триполийскому, а также королю Генриху Иерусалимскому с просьбой о помощи в спасении города от армянского деспота.

То было время величайших политических потрясений, но тамплиеры все еще не успели собраться для выборов нового Великого Магистра. Однако теперь Великий Собор ощутил необходимость перейти к действиям, приняв решение вверить руководство человеку, посвятившему всю свою сознательную жизнь служению ордену. Он успел послужить прецептором Иерусалима, магистром тамплиеров Испании и Прованса и товарищем Великого Магистра ордена. Дважды он был обойден на выборах Жераром де Ридфором и Робером де Саблем, но теперь его час пробил. Жильбер Эраль стал двенадцатым Великим Магистром.

В тот же год прошли другие выборы, сказавшиеся на тамплиерах и всех остальных христианах Святой Земли, но даже знай они о том – нипочем бы не признали, что их исход хоть как-то на них повлияет. Действо разыгрывалось слишком далеко, в тысячах километров к востоку. В тот 1194 год двадцатисемилетний вождь по имени Темучин [Темуджин] был избран ханом – государем всех монгольских кланов. При сем его нарекли Чингисом, сиречь «победителем». [Хотя многие исследователи считают, что этот титул означал «океан-хан».] Никто не нарекал его «Бичом Божьим», ибо сие прозвание ему предстояло заслужить делами своими.

Весной того года король Генрих Иерусалимский решил, что надлежит снять угрозу столкновения между Антиохией и Арменией, для чего проследовал на север с крупной вооруженной свитой, встретив по пути послов нового вождя асасинов. По смерти шейха Синана новый вождь секты пожелал заключить союз с католиками, представлявшими для его последователей меньшую угрозу, нежели сыновья Саладина – сунниты. Согласившегося с ним встретиться Генриха сопроводили в главный замок асасинов, высящийся на скале неподалеку от горной гряды Нозаири, где его приняли по-царски, щедро одарив. А после устроили ему «забаву», повергшую монарха в недоумение и ужас.

Вождь асасинов, расписывая ценность своей дружбы из-за чрезвычайной лояльности и послушания его последователей, указал на группу юношей, собравшихся на высочайшей башне замка. По его сигналу один из них вскарабкался на парапет и бросился вниз, разбившись о скалы насмерть, а считанные мгновения спустя за ним последовал еще один. Все они явно готовы были погибнуть, чтобы помочь вождю доказать свое, но тут уж Генрих взмолился, чтобы сие прекратили. Теперь король рвался поскорее покинуть этих безумцев, но прежде их вождь, дабы скрепить союз, сделал еще один щедрый жест – желая продемонстрировать Генриху добрую волю, предложил организовать убийство любого из противников христианского короля по его собственному выбору. Покинув замок асасинов, Генрих вздохнул с немалым облегчением, что сам остался в живых.

Продвигаясь дальше на север, Генрих вторгся на армянские земли и направился прямиком в Сис – столицу Льва. Вовсе не горя желанием вступать в войну, тот жаждал переговоров. Согласившись отпустить князя Боэмунда из плена, Лев отказался от притязаний на антиохийский престол, а Генрих в ответ согласился оставить ему Баграс и окрестные земли, признавая их впредь армянской территорией. Дабы упрочить договор и заручиться согласием на грядущее слияние Армении и Антиохии под властью единого государя, они сговорились выдать наследницу и племянницу Льва – княжну Алису – за Раймунда, сына князя Боэмунда. Правду говоря, Алиса уже успела выйти замуж за армянского дворянина по имени Хетум, что препятствовало исполнению замысла. Генрих эту преграду устранить не мог, но несколько дней спустя она исчезла сама собой вследствие гибели Хетума от рук убийц. Если Генрих и подозревал, что новые союзники-асасины уже расстарались ради него, то решил не выяснять подробности.

По возвращении в Акру Генрих удостоился всяческих восхвалений со стороны подданных за мирный исход дела, но от тамплиеров похвал не дождался. Храмовники осерчали на Генриха, отвергшего их притязания на замок Баграс ради достижения политических целей. Вдобавок Генриху недурно было бы знать, что тамплиеры тесно сошлись со своим давним соратником Ги де Лузиньяном, вознаградившим их новыми землями на Кипре. Равным образом Ги обошелся и со многими бывшими вассалами Генриха – безземельными баронами, перебравшимися на Кипр служить королю Ги в благодарность за земли, полученные взамен завоеванных Саладином. Генрих считал Ги де Лузиньяна опаснейшим соперником, но вскоре угроза с его стороны исчезла: в мае того же 1194 года Ги скончался. Генрих считал, что при избрании преемника усопшего первое слово должно принадлежать королю Иерусалимскому, но кипрские бароны его мнения не разделяли, предпочитая правителя, пекущегося в первую голову об интересах Кипра, – и послали в Яффу за Аматьриком, старшим братом Ги. Тот без промедления согласился стать их королем, поэтому Генриху оставалось лишь смирить гордыню и собраться с духом, чтобы нападить добрососедские отношения с человеком, некогда брошенным по его велению в темницу. Тамплиеров сие весьма потешило, поскольку Амальрик стал их другом и союзником еще до падения Иерусалима.

Встретившись, Генрих с Амальриком совместно отыскали способ положить конец губительному соперничеству обоих королевств. По сути, они прибегли к тому же способу, которым Генрих уладил разногласия между Арменией и Антиохией – оба престола встали на путь, суливший в один прекрасный день объединить их под властью одного наследника. Троих младших сыновей Амальрика ждало обручение с дочерьми Изабеллы – Марией, осиротевшей по смерти Конрада де Монферра, и Филиппией и Алисой, дочерьми Генриха Шампанского.

Но пока Амальрика более всего занимало признание его монаршей власти и официальная коронация. Для католиков подобное признание могло исходить только от Папы или императора. Обращаться к императору Византии, считавшему, что Кипрское королевство у него похищено, было просто немыслимо. К Папе Амальрик взывать не стал из страха, что тот провозгласит его королем лишь при условии, что он подчинится Иерусалимскому королевству. В итоге оставался один лишь германский император Генрих. II в 1195 году Амальрик отправил к императору посла с ходатайством о признании.

Так уж получилось, что император пребывал в отзывчивом умонастроении, все еще переживая из-за жалкого вклада германцев в Третий крестовый поход. Конечно, можно было отнести их неудачу на счет гибели отца, Фридриха Барбароссы, но император Генрих чувствовал кое-какую вину и за собой, подумывая об очередном крестовом походе – на сей раз под собственным предводительством, и вассальное государство на Ближнем Востоке пришлось бы чрезвычайно кстати. Согласившись возвести Амальрика на Кипрский престол, Генрих послал ему королевский скипетр как залог грядущей коронации.

Брат императора Генриха Филипп Швабский горел желанием выступить в крестовый поход вместе с ним. Дело в том, что до Филиппа, женатого на дочери византийского императора Исаака Ангела, дошли вести о свержении тестя. Исаак Ангел стал притчей во языцех за то, что вел самую шикарную жизнь на всем белом свете, – а то и за всю историю рода людского. Для одного лишь управления его домашним хозяйством требовалось двадцать тысяч прислужников – евнухов, рабов и домочадцев. Говорили, что на покрытие персональных нужд Исаака уходило четыре миллиона золотых византинов в год, и греческое население империи не подвергало эти цифры сомнению, стеная под гнетом все возрастающих поборов на поддержание непрестанно множащихся запросов алчного императора.

Вечно так продолжаться не могло, и Алексей, брат Исаака, решил положить этому конец, послав личных телохранителей арестовать брата, предупрежденного в самый последний момент и сумевшего ускользнуть. Подчиненные Алексея гнались за Исааком по горам восемьдесят километров, но все же настигли и привезли, заковав в железо по рукам и ногам. Не внимая мольбам брата, Алексей повелел заточить его в башню, а королевский палач получил приказ ослепить Исаака, проткнув ему глазные яблоки раскаленным докрасна серебряным шилом. И никому не дано было предугадать, как сие жестокое действо скажется на будущем самой идеи крестовых походов.

Двенадцати летнего сына Исаака, тоже нареченного Алексеем, лишили свободы, но избавили от жестокой участи, постигшей отца. Его держали как бы под домашним арестом, из-под которого он в конечном итоге сумел улизнуть, – чтобы стать пешкой в величайших и кровавейших преступлениях христианской истории.

Узнав о ходатайстве Амальрика к императору Генриху об утверждении его на троне, Лев Армянский надумал поступить точно так же. Ему хотелось обезопасить себя, став вассалом величайшего самодержца Европы, но в ответ он получил лишь извещение, что император рассмотрит его просьбу, когда прибудет в Святую Землю. Тогда Лев обратился к Папе в Рим. Прекрасно сознавая, что глупо и бесполезно воображать, будто Папа Римский помажет на царство государя, не признающего верховенство папской власти, Лев намекнул, что может привести в лоно католической церкви весь армянский народ. Эти поползновения подстегнули решение императора Генриха, не желавшего распространения папской власти где бы то ни было и пославшего весточку, что он признает власть Льва, буде тот признает государя Священной Римской империи верховным правителем Армении.

В августе 1197 года первые германские крестоносцы императора Генриха добрались до Святой Земли. Войска прибыли в Акру, но первым делом имперский канцлер Конрад Гильдесхайм вкупе с папским легатом архиепископом Майнцским и германскими дворянами посетил Кипр во исполнение наказа императора Генриха официально короновать короля Амальрика и принять у него феодальную присягу.

Тем временем германские войска, скопившиеся в Акре без командиров, не ведали да и не желали ведать хитросплетений местной политики. Прибыв воевать с неверными, они были готовы сражаться, и нисколько не интересовались тем, что Генрих Шампанский сейчас против любых боевых действий. Генриху удалось успешно настроить сыновей Саладина друг против друга, так что война, которая заставит их сплотиться во имя общей безопасности, была ему совершенно не ко двору.

Не обращая на него внимания, германцы выступили в Галилею, дабы продемонстрировать язычникам мощь германской армии. Как король Генрих и опасался, аль-Адил тотчас же призван всех мусульманских владык отбросить разногласия и объединиться против нового нашествия неверных. Не дожидаясь остальных, аль-Адил повел на врага свою конницу, в неисчислимом множестве появившуюся перед христианскими завоевателями на гребнях окружающих холмов. Германцы же, не заготовившие настоящего плана и лишенные настоящего руководства, попросту растерялись при виде столь сокрушительного численного превосходства врага. Приказа никто не отдават, но германцы вдруг как один ринулись обратно в Акру. Пешие солдаты шагали что есть духу, но все равно не поспевали за конными рыцарями и оруженосцами, галопом устремившимися вперед. Внезапно пешая рать оказатась в полнейшем замешательстве и одиночестве посреди пустыни.

Узнав об этом, король Генрих поспешно созвал собственных рыцарей и выехал, чтобы возглавить германскую инфантерию, лишившуюся командования. Развернув ее в боевую линию, он приготовился встретить кавалерию аш-Адила.

Мусульманские воины были готовы к сражению, но аль-Адил не был намерен терять их в бессмысленной стычке в чистом поле, а поступил куда разумнее, сделав большой крюк к югу и объявившись на побережье у стен Яффы.

В сентябре, пока Амальрика на Кипре занимало лишь получение короны и скипетра из рук имперского канцлера, Генрих в Акре лихорадочно собирал войска для освобождения Яффы. Поладив миром с пизанскими купцами, он попросил их помочь в сражении с аль-Адилом войсками и кораблями. В ожидании депутации пизанцев Генрих стоял на подоконнике высокого окна, наблюдая, как его войска собираются во дворе замка, и обернулся, когда пизанские старейшины вошли в залу. По-прежнему стоя на подоконнике, Генрих отставил одну ногу, дабы галантно поклониться – но не нашел опоры. Шут Генриха – карлик по имени Скарлетт – ухватился было за начавшего падать навзничь хозяина, чтобы удержать его, но отличавшийся могучим сложением венценосец утянул тщедушного коротышку за собой. Оба рухнули из окна, на мощеный двор, разбившись насмерть.

Разумеется, внезапная смерть Генриха потрясла подданных. Действующая мусульманская армия пребывата в опасной близости, и даже при поддержке все разрастающегося войска германских крестоносцев Иерусалимское королевство не могло долго оставаться без государя. Напрашиваюсь единственное очевидное решение: как можно скорее выдать замуж королеву Изабеллу, в возрасте двадцати с лишним лет вставшую перед перспективой выйти в четвертый раз за мужчину, суженого ей людьми, даже не помышлявшими поинтересоваться ее мнением.

Граф Гуго де Тибериас предложил было в женихи своего младшего брата Ральфа, но тамплиеры и госпитальеры в один голос выступили против него на том основании, что сам Ральф не мог дать престолу ровным счетом ничего. Его фамильные владения в Галилее вкупе с их столицей Тибериасом после битвы при Рогах Хаттин достались Саладину, а отпрыскам фамилии остались лишь титулы да высокий род. Став монархом, Ральф будет печься не о подданных, а о восстановлении утраченных богатств своего рода.

Куда более по душе пришлось тамплиерам предложение панского легата, только что подоспевшего с коронации Амальрика. Зная, что Папе более предпочтительно единое христианское правление, он порекомендовал выдать королеву Изабеллу за вдовствующего короля Амальрика Кипрского. Тамплиеры незамедлительно поддержали предложение папского легата, поскольку в таком случае во главе обоих королевств становился Амальрик – их давний друг и союзник.

Германцы тоже высказались за Амальрика, только что присягнувшего на верность императору Генриху VI. Если Амальрик будет править и материковым королевством, влияние германского императора, чей личный крестовый поход только начался, возрастет. Противилась одна лишь Изабелла, искренне полюбившая Генриха Шампанского после замужества и теперь всем сердцем скорбевшая о нем. Однако ее заставили забыть о личных чувствах перед лицом долга, и папский легат без помех разрешил ее от годичного траура, предписываемого церковью.

Не дожидаясь брачных обетов, Амальрик принялся кроить политику на свой лад. От христианского графства Триполийского новую столицу Акру отделяли города Сидон и Бейрут, все еще пребывающие в руках мусульман, и в октябре 1197 года Амальрик обратился к германцам за помощью в решении этой проблемы. Пока аль-Адил занимал территорию южнее Яффы, король побудил герцога Брабантского повести германскую армию на север, чтобы захватить побережье между Акрой и Триполи. Как оказалось, Сидон все еще лежал в руинах, так что войска, не встречая преград, просто вошли в город. Мусульмане разбежались искать убежища в пригородах и окрестных городках, где их никто не потревожит.

Бейрут занял мусульманский пират, использовавший город как базу для нападения на христианские корабли. Он-то и был истинной целью экспедиции. Саперы Саладина развалили стены Бейрута, а у главаря пиратов попросту не хватало рабочих рук, чтобы отстроить их заново. Едва завидев германское войско, он погрузил своих людей и сокровища на корабли и отплыл прочь. Побережье оказалось в руках христиан, и земли крестоносцев снова объединились. Однако германцы, поживившиеся трофеями и одержавшие победу почти без боя, жаждали большего. Германские крестоносцы, возглавляемые своим архиепископом, решили, что вполне готовы отвоевать Иерусалим. Не прошло и месяца с покорения Бейрута, как они снова двинулись в Галилею, на сей раз чтобы обложить город и замок Торон.

В январе 1198 года князь Лев Армянский наконец-то удостоился своей короны и был просто-таки ошеломлен тем, сколь именитые гости почтили его коронацию своим присутствием. Казалось, его дружбы ищут все без исключения. Посланец императора Византии доставил Льву золотой венец. Император Генрих прислал королевский скипетр. Обряд помазания на царство проводили православный архиепископ, католический архиепископ и якобитский христианский патриарх. Прибыли даже мусульмане с дарами от багдадского халифа. Стало ясно, что тамплиерам нечего и помышлять заполучить замок Баграс обратно.

В том же месяце состоялось еще одно грандиозное празднество – свадьба королевы Изабеллы и короля Амальрика Кипрского. Однако уповавших, что на Ближнем Востоке будет лишь одно христианское королевство, ждало большое разочарование. Амальрик весьма недвусмысленно дал понять: оба королевства будут управляться независимо, и нечего рассчитывать, что доходы с Кипра пойдут на оборону материка. Кипрский престол принадлежит ему по праву, а Иерусалимский – только по причине женитьбы на Изабелле. Амальрику вовсе не нужны были лишние проблемы с престолонаследием в собственном уделе.

Пока германцы продолжали упорно осаждать Торон, тамплиеры наконец-то получили ободряющие новости. По смерти Папы Климента III на престол Петров взошел кардинал Лотар, – близкий друг Великого Магистра Жильбера Эраля, – принявший папское имя Иннокентий III.

Тут к германским крестоносцам, все еще стоявшим лагерем под стенами Торона, пришла весть о кончине их императора Генриха VI. Вопросы престолонаследия всегда сильно сказывались на будущем всякой династии, и посему вожди пустились в дебаты – а не разумнее ли вернуться по домам. Дело усугубила посеявшая страх новость о том, что в Германии вспыхнула гражданская война, повлиявшая на умонастроения германских баронов куда более, нежели сведения о том, что из Египта на них идет мусульманское войско. Когда же войско аль-Азиза подступило к Торону, в стане осадивших город войск распространился слух, что имперский канцлер и государи бросили их на произвол судьбы.

Слух поверг германских рыцарей и солдат в панику. Поспешно свернув шатры, оставшиеся без военачальников германцы не останавливались, пока не добрались до самого Тира. Раз вожди отправились домой, то и они отправятся домой, так что еще не одну неделю все корабли, отплывающие из Святой Земли, были перегружены германцами, бросившими крестовый поход.

Кучка безземельных германских рыцарей надумала остаться, но лишь потому, что возвращаться им было, в общем-то, некуда. Мало-помалу они собрались в германском приюте паломников, учрежденном в Акре во время предшествующего германского крестового похода, и решили, что уже заложили основы отдельного военного ордена германцев. Назвавшись Тевтонскими рыцарями, они принялись ходатайствовать перед новым Папой об официальном признании – каковое и последовало в том же году. Свой Устав они списали у тамплиеров, настроив последних против себя тем, что скопировали не только их узнаваемые белые одеяния, но даже характерный крест, поменяв только его цвет: черный против ярко-красного у тамплиеров. Впоследствии, покорив языческие племена северо-восточной Европы и объединив их земли в государство Прусское, они обеспечили своему кресту долгое будущее: он дожил до наших дней в облике немецкого военного Железного креста. Поначалу их группа была невелика, и ей позволили занять в Акре башню у ворот Святого Николая, в противоположном от крепости тамплиеров конце города.

Избавившись от воинственных германцев, Амальрик и аль-Адил, ничуть не желавшие войны, без труда пришли к мировому соглашению на шесть лет. Амальрик согласился оставить Яффу мусульманам, а аль-Адил уступил христианам Бейрут и Сидон. Аль-Адилу, все еще пытавшемуся восстановить отцовскую империю, вовсе не хотелось враждовать с христианами, остающимися у него за спиной в то самое время, когда он сталкивается лицом к лицу с агрессивно независимыми членами собственного семейства. Амальрик же особенно порадовался заключению договора, когда в тот же год враждебно настроенный аль-Азиз умер, и власть над Египтом вскоре захватил куда более сговорчивый аль-Адил.

Со своим прошением к Папе, чтобы он потребовал вернуть Баграс ордену, тамплиеры не преуспели. А Великий Магистр Эраль посылал своему другу Иннокентию III письмо за письмом, словно никак не мог уразуметь папскую точку зрения. Понтифик же, окончательно подчинивший себе тамплиеров, уже не боялся лишиться их преданности. А вот Лев Армянский все еще не предал армянский народ в лоно римской церкви, и Иннокентий III все намекал Льву насчет Баграса, но тот, в суматохе борьбы за престолонаследие в Антиохии, не желал доводить дело до конца. Дабы утихомирить чувства воинства, каковое считал личной гвардией, Папа подтвердил права и привилегии тамплиеров, изложенные в давней булле «Отпе Datum Орйтит», и даже послал на нужды тамплиеров подаяние златом. По-прежнему нуждаясь в лояльности храмовников, Иннокентий III все-таки понимал, что все народонаселение Киликии куда важнее для него, нежели один-единственный замок тамплиеров.

Во всех других вопросах он поддерживал тамплиеров, ив 1199 году пришел такой час, когда эта поддержка стала им крайне нужна. Предшествующий епископ Тибериаса вверил тамплиерам на хранение тысячу триста византинов, а нынешний затребовал возврата денег. То ли расписка в получении денег в неразберихе войн с Саладином где-то затерялась, то ли возникла какая иная помеха, но так или иначе тамплиеры денег не вернули, и было принято решение представить дело на суд епископа Сидонского.

Епископ же, опираясь на некие собственные представления о правосудии, вместо того чтобы спокойно выслушать обе стороны и взвесить за и против, с ходу заявил, что либо платеж его собрату-епископу будет сделан в течение трех дней, либо весь орден рыцарей-тамплиеров будет отлучен от церкви. Хоть храмовники и не боялись, что епископ исполнит свою беззаконную угрозу, но деньги все же возместили.

И каково же было их изумление при вести, что епископ Сидонский, несмотря на своевременный платеж, публично предал всех братьев ордена тамплиеров анафеме и отлучил от церкви. Великий Магистр Эраль тотчас же отрядил посланцев к Папе в Рим с заявлением, что с отлучением рыцари-тамплиеры разрешаются от своих обетов и каждый может делать что ему вздумается.

При одной только мысли, что некий ничтожный епископишка из никому не ведомой епархии набрался наглости распустить личное воинство Паны, понтифик осерчал не на шутку. Епископ Сидонский был отрешен от сана, а всему духовенству дали понять, что подобная участь ждет всякого, кто посмеет вмешиваться в дела ордена, отвечающего только перед Папой. Скоропалительность действий Папы по защите своих клевретов подтвердила могущество и привилегии тамплиеров, но углубила и без того существенный раскол между ними и католическим духовенством.

В последнее десятилетие века вершились великие дела, повлекшие спасение Святой Земли и сохранение идеалов крестовых походов. Первое десятилетие следующего стало временем гибели этих идеалов, оскверненных и запятнанных кровавой оргией, разыгравшейся с неслыханным размахом, когда алчность поставила золото превыше Бога.

14. Крестовый поход против Христиан 1200-1204.

Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

начале тринадцатого столетия смерть и соперничество посеяли среди государей Европы полнейшую неразбериху, а заодно породили прекрасные возможности для невероятно честолюбивого нового Папы Иннокентия III. В 1199 году Ричарда Английского сразила в баталии шальная стрела. Его презренный браг /[жом заявил своп нрава на трон, но встретил конкурента в лице Артура, племянника Ричарда, тут же получившего поддержку короля Филиппа Августа Французского. Разгоревшийся в Англии конфликт мог запросто перерасти в гражданскую войну, что Филиппа вполне устраивало.

Тридцатидвухлетний император Генрих VI умер в сицилийском городе-порту Мессина, и затеянный им великий крестовый поход ушел в небытие вместе с ним. Его вдова Констанция, унаследовавшая королевство Сицилийское, поручила заботу о своем малолетнем сыне и заодно о своем островном королевстве Иннокентию III. В Германии шла гражданская война: брат Генриха Филипп Швабский предъявил свои права на корону императора, но Иннокентий III не согласился, отдав ее Отто Брунсвику, готовому действовать по его указке. Не прошло и года, как Отто отказался повиноваться Папе, за что и был отлучен от церкви и смещен с трона.

Папа Иннокентий III мало-помалу становился самым могущественным человеком Европы, вполне в духе его стремления раз и навсегда повсеместно поставить папскую власть выше светской. Его порадовано, когда граф Шампанский написал о своем желании организовать новый крестовый поход. Иннокентию идея пришлась весьма по душе, только бы крестовый поход возглавлял не король и не император – тогда крестовый поход будет папским, а командовать им будет легат или дворянин, получающий приказы непосредственно от Папы.

Главным ставленником Иннокентия, продвигавшим французский крестовый поход, был страстный и пламенный проповедник Фальк из Нюилли, славившийся своим красноречием и неустрашимостью. В своих проповедях он не трепетал и перед сильными мира сего, что доказал, громогласно бросив в лицо Ричарду требование расстаться с «дочерьми» – Гордыней, Алчностью и Похотью. (Когда же английский король согласился распроститься с ними, Фальку оставалось только задыхаться от гнева. Ричард предложил выдать свою Гордыню за тамплиеров, Алчность – за цистерцианцев, а Похоть – за епископов: вместе они составили бы идеальные пары.)


Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Обет крестоносца принял впечатляющий ряд дворян: Жоффрэ де Вилльгардуэн, маршал Шампани и летописец грядущего крестового похода; Симон де Монфор, в один прекрасный день возглавивший кровопролитный крестовый поход против еретиков во Франции, и Бонифаций де Монферра, брат Конрада, убитого перед самым восшествием на престол Иерусалимского королевства. С общего согласия и полного папского одобрения командовать крестовым походом должен был Тибальд, граф Шампани и Бри.

Когда военачальники встретились для разработки стратегии, им напомнили, что король Ричард вслед за другими полководцами, побывавшими в Святой Земле, назвал Египет уязвимым брюхом мусульманской империи. Да и с точки зрения тылового снабжения он сулил немалые выгоды, потому что важнейшие задачи доставки людей и припасов могли выполнять христианские корабли, сводя путеш