Book: Веселое и грустное



Веселое и грустное

Владимир Шахнюк

Веселое и грустное

На Крымской орбите


Веселое и грустное

СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ МЕРИДИАН

Человеком, который хотя бы одной ногой ступил на крымскую землю, мгновенно овладевает неудержимое стремление побывать в Севастополе.

Это наблюдение принадлежит не мне, а медицине. Медицина неопровержимо установила, что курортник входит в «норму», душевно уравновешивается лишь после того, как побывает в легендарном городе-герое. А до этого человек мается, просто тает на глазах. Да, он любуется сказочными парками Южного берега Крыма, блаженно вдыхает целительный озон, добросовестно потребляет калории (в пределах стоимости путевки и сверх того), но все же врачи констатируют различные отклонения от нормы. И давление слишком высокое, и пульс слабо прослушивается, и сон беспокойный, и вообще типичное не то.

В таких случаях выручает не врач, а культорганизатор. Даже само объявление о предстоящей поездке в Севастополь мгновенно повышает общий тонус у пациентов санатория или дома отдыха. А после заветной экскурсии и вовсе все приходит в норму: и давление, и пульс, и сон, и общее настроение.

Если вы думаете, что это вступление к диссертации о новой отрасли курортного лечения — севастополетерапии, то грубо ошибаетесь. Речь не о курортниках. Собственно, с таким же успехом мы могли бы начать с командировочных. Они тоже не обходят стороной Севастополь. По пути из Ростова в Феодосию ростовский заготовитель непременно делает пересадку в городе русской славы. Осмотр панорамы Рубо он считает составной частью своей многотрудной деятельности.

Мы уж не говорим о туристах и экскурсантах, которые круглогодично осаждают панораму и диораму, Херсонес и музеи знаменитого города.

Севастополь привлекает всех. Взрослых и детей. Писателей и читателей. Крупных общественных деятелей и скромных членов профсоюза. Жителей юга и севера. Горожан и сельчан.

И вам советуем здесь побывать, если вы еще не видели Севастополя.

Вы, конечно, знаете, что этот белокаменный красавец дважды возрождался из пепла и руин. Вся страна помогала восстанавливать Севастополь, но характер, духовный облик города севастопольцы формируют сами. Они первыми в стране бросили клич о соревновании за город коммунистического труда, образцового общественного порядка и высокой культуры.

К этой большой цели они идут без громких слов и скучных нравоучений. Когда здесь начался широкий поход в защиту зеленого друга, никто никому не докучал сердитыми табличками:

«Не ломайте деревьев!»

«Не ходите по газонам!»

Бросались в глаза призывы делового и даже философского характера. К примеру, такие:

«Каждый человек должен посадить дерево!»

«Комсомолец, сколько ты посадил деревьев?»

И представьте себе, философия больше действует, нежели пресловутое «не ходите по газонам». Не знаю, как на философский призыв отозвался каждый комсомолец в отдельности, но в целом севастопольцы посадили миллион деревьев с добрым гаком.

В свое время (да и сейчас) большими энтузиастами деревонасаждения были жители пригородного Белокаменска (бывший Инкерман). Новопосаженным садам и аллеям работники местной электростанции даже давали названия производственных подразделений; сад топливно-транспортного цеха, аллея тепловой лаборатории.

А ведь красиво звучит: аллея тепловой лаборатории!

Неплохо, чтобы так было по всем городам, поселкам и селам. Чтобы люди с почтением говорили: «Аллея комбината стройматериалов», «Сад ветеранов флота», «Сквер отдела социального обеспечения». Это наверняка повлияло бы и на работу предприятий и учреждений. Ведь зеленый друг — это не только кислород, но и нечто духовное.

Чистота и опрятность Севастополя общеизвестны. Впечатление такое, что он постоянно пребывает в праздничном состоянии или предпраздничном. Я не знаю, кому здесь надо отдать предпочтение — горкоммунхозу с его корпусом заботливых дворников или общественности с ее боевыми санитарными дружинами. Определенно можно сказать лишь одно: все севастопольцы стали ревностными поборниками чистоты. Все до одного. От мала до велика. И если кто-то бросит на Большой Морской или площади Ушакова окурок, то можете не сомневаться, что прописка у него не севастопольская. Вообще, я бы посоветовал севастопольцам при въезде в город установить табличку: «Вытирайте ноги». Впрочем, они этого не сделают, поскольку назидания им противопоказаны.

От чистоты внешней перейдем к чистоте внутренней. Ведь у севастопольцев особая забота о духовном здоровье. Скажем прямо, конфликт семейств Монтекки и Капулетти решился бы в Севастополе быстро и отнюдь не трагически. Глав двух враждующих семейств немедленно пригласили бы на общее собрание жильцов, на товарищеский суд, и непримиримые враги обязательно заключили бы договор о ненападении и неприменении средств взаимного оскорбления.

В Севастополе бытует такое выражение: «привести в меридиан». Это значит — призвать человека к порядку, ежели он скандалит, пьянствует, нарушает спокойствие соседей. Практически это выглядит следующим образом. Скажем, заметили, что гражданин нехороший часто заглядывает в бутылку, устраивает семейные скандалы.

К нему на квартиру приходят члены секции по борьбе с пьянством. С гражданином нехорошим ведут хороший разговор по душам. Хмельной собеседник куражится, даже голос повышает: «Не лезьте в мою личную жизнь!» И тогда ему напоминают некоторые сведения географического порядка. В частности, о том, что Севастополь — это культурный, исторический центр с трехсоттысячным населением, которое категорически не переваривает пьяниц и дебоширов, если они хулиганят даже в собственном доме.

Ежели домашний урок географии не помогает, беседа переносится на общее собрание жильцов, на товарищеский суд. Вопрос ставится в лоб: или-или. Или «Шумел камыш», или «Севастопольский вальс». Как правило, предпочтение отдается «Севастопольскому вальсу».

Граждане даже в возрасте от двух до пяти знают, как тяжело тянуть бегемота из болота. Лучше не допустить его туда. А каким образом? Об этом севастопольцы задумались всерьез. Конечно, они имели в виду не натуральных, а фигуральных бегемотов. Тех, которые иногда 15 суток работают не по специальности, и тех, что 15 рублей платят за ночлег в гостинице, которая в старину называлась холодной. Да, закоренелого хулигана трудно превратить в благородного рыцаря, а пьяницу в убежденного трезвенника.

Ломая голову над тем, как этого добиться, севастопольцы решили воспользоваться опытом медиков, которые в своем деле на первый план ставят профилактику. И, как в сказке, в один прекрасный день на предприятиях Севастополя появились советы профилактики. Разумеется, не медицинской.

Так что же это за штука — совет профилактики? О, это очень действенный орган. Во главе его стоит директор завода или фабрики. Под его началом функционируют секции: по борьбе с пьянством, хулиганством, хищениями и прочими малопривлекательными деяниями. Между прочим, никому не возбраняется пойти дальше Севастопольцев и учредить при советах профилактики секции по борьбе с взятками и приписками, блатом и матом, хамством и чванством, карьеризмом и бюрократизмом…

Однако оставим в стороне секции фантастические и перейдем к реальным. На севастопольских предприятиях их возглавляют передовые рабочие. Такие, что не только могут, но и имеют моральное право и научить и потребовать. На каждого нарушителя заведена профилактическая карточка. Вроде истории болезни. Как правило, записей в карточках немного. Потому что кто хоть раз попал на совет профилактики, тот сразу убеждается, что с художественным советом это ничего общего не имеет и о повторном визите сюда он уже не мечтает. И если у забияки уж больно чешутся руки, он немедленно направляется в другие секции — бокса или самбо. Начинающие выпивохи после знакомства с членами совета профилактики молниеносно переключаются на томатный сок.

Из этого вовсе не следует, что все севастопольцы поголовно перешли на самбо и томатный сок. Увы, в городе еще бывают стычки, исход которых определяется не количеством набранных очков, а статьями кодекса — как гражданского, так и уголовного. Дело в другом. Кто-то сказал, что лучший способ борьбы с преступностью — воспитать человека, который не может совершить преступление. Вот этот способ севастопольцы и берут на вооружение.

Мало проклинать «зеленого змия». Надо вносить духовное начало в жизнь тех, кто пристрастен к рюмке.

В связи с этим кажутся отнюдь не случайными севастопольские патрули: книжные, зеленые, музыкальные. Если зеленый патруль опекает нежную флору, то музыкальный в свое время очищал от сорняков репертуар ресторанных оркестров. Нынче эстетический патруль имеет солидное подкрепление в виде различного рода самодеятельных музыкальных коллективов и дискотек. Можно смело утверждать, что вокально-инструментальный ансамбль «Орион» Дома культуры Балаклавского рудоуправления имени М. Горького не только прививает хороший эстетический вкус, но и отбивает у некоторой части молодежи вкус к пьянству и праздности. То же самое можно сказать о клубе «Диско» на Морском заводе и дискотеке клуба «Бригантина» приборостроительного института. Где уж там думать о хмельных забавах, если ребята не только слушают музыку, но и сами формируют репертуар музыкальных вечеров, сами читают лекции о композиторах и сами оформляют помещение.

Может, это из другой оперы, но хочется назвать еще один клуб, где не слышно звона бокалов, но зато слышны прекрасные мелодии, хотя этот клуб и не музыкальный. Называется он «Оптимист». Здесь собираются те, кому уже за тридцать, кому в более молодые годы не удалось найти своего суженого или суженой. Здесь соединяются сердца, здесь обретаются потерянные надежды. В уставе клуба имеется один любопытный пункт: кто стал женатым, тот выбывает из числа членов клуба. За первый год было зафиксировано шесть выбывших пар. Велосипедисты сказали бы: «Такую гонку с выбыванием можно только приветствовать». Между нами говоря, «Оптимист» рожден не административным актом, а волею активистов-общественников. Существует он на членские взносы. Оказывается, без дотаций и субсидий тоже много можно сделать, если есть благородная цель и добрая душа.

Было бы грешно перед истиной подчеркивать преимущественную роль народных дружин, товарищеских судов, советов профилактики, дискотек в формировании нравственности севастопольцев. Могут обидеться и школы, и лектории, и агитпункты, и народные университеты, и театры, и музеи. Но главная нравственная школа — это труд. Не случайно каждый шестой севастополец — ударник коммунистического труда.

В условиях социалистического соревнования за коммунистический труд и образцовый общественный порядок имеется много различных пунктов. Из них хочется выделить один. Он гласит: «Каждый севастополец должен знать историю своего родного города».

Согласитесь, что севастопольцам легче, нежели кому-либо, изучить историю своего города. Она везде — куда ни глянь. Славная. Величественная…

Памятник на месте Альминского боя… Памятники на месте первого бастиона, второго, четвертого, пятого…

Памятники флотоводцам Корнилову, Нахимову, Истомину, матросу Петру Кошке, Тотлебену… Улицы в честь героических полков — Полтавская, Смоленская, Суздальская…

Все это — священная история времен первой обороны Севастополя.

Памятник на Кладбище Коммунаров комиссару морских сил республики И. Д. Сладкову… Памятник 49 коммунистам-подпольщикам… Это—нетленная память о борьбе за власть Советов в годы гражданской войны.

А это — история, которая еще не зарубцевалась в сердцах современников.

Памятник пяти морякам-черноморцам Фильченкову, Цибулько, Красносельскому, Паршину, Одинцову. Героям, преградившим грудью путь фашистским танкам.

Памятник пулеметчице Нине Ониловой…

Памятник разведчице Алле Оношко…

Памятник артиллеристам… Морским пехотинцам… Летчикам.

Памятники героям отдельных дивизий и армий, освобождавшим Севастополь от фашистского ига…

С благоговением снимаешь шляпу. На каждом шагу. Ибо вокруг слава прошлого, величие сегодняшнего и порыв в будущее. Стремительный и вдохновенный.

Если вам тон этих строк покажется несколько восторженным для сборника сатиры и юмора, так знайте: в этом виноват не я, а Севастополь. Я его слишком люблю. В чем и признаюсь. Самым восторженным образом.



ФИАСКО САТИРИКА

Что-то подзабылась дискуссия по поводу идеального литературного героя. Впрочем, в настоящий момент меня это не волнует. Интересует другое: существует ли идеальный коллектив? Не в литературе, а в жизни.

Спросите, к чему я клоню?

Вот уже лет двадцать слежу за крымским колхозом «Дружба народов» и ни разу не слышал ни слова критики в его адрес. Ни в прессе, ни с трибуны, ни сверху, ни снизу. Только хвалят, отмечают и награждают. Напряженно думаю: может ли быть такое, чтобы в наше динамичное время с его высокими скоростями и высокой требовательностью не было никаких отставаний, сбоев, отклонений, нарушений или хотя бы маленьких пятнышек, которых и на солнышке хватает?

Дабы установить истину, беру командировку в руки, и айда в Красногвардейский район, в село Петровку, где расположена центральная усадьба ордена Ленина колхоза «Дружба народов».

Приезжаю на место и скептическим глазом сатирика обозреваю окружающую действительность. Обостренное внимание сразу же фиксирует первое несоответствие: разве это село? Многоэтажные жилые дома с лоджиями. Модерные здания школы и концертного зала, музыкальная школа с библиотекой, спортивный комплекс с бассейном и искусственным катком, бар, гастроном, универмаг, почта, бытовые мастерские, правление колхоза в трехэтажном здании из стекла и бетона…

С почтением поднимаюсь по ступенькам мраморной лестницы. Длинные коридоры, светлые просторные холлы. Блеск паркета. Узорчатый линолеум. Актовый зал. Анфилада кабинетов. Читаю на дверях таблички, и закрадывается сомнение: что это — колхозная контора или министерство? «Торговый отдел», «Пенсионный отдел», «Юрист», «Начальник строительства», «Отдел механизации», «Отдел расчетов с организациями», «Материальный отдел» — и еще немало служб, которых не приходилось наблюдать в колхозах.

Переступаю порог традиционного планового отдела. Затеваю разговор и, кажется, нащупываю искомое. Словом, пахнет очковтирательством. Для верности прошу экономиста повторить сказанное. Не моргнув глазом, он еще раз мне отвечает:

— Среднегодовой доход колхоза — сорок пять и шесть десятых миллиона рублей.

Саркастически улыбаюсь.

— Видать, у вас миллионы растут на деревьях?

— Не на всех. — Уточняет деловито экономист. — Пока только на фруктовых. В прошлом году на яблонях «выросло» девять миллионов рублей. Бройлерная фабрика дала пятнадцать миллионов…

— Цыплят?

— Нет, рублей…

Конечно, птицеводство я знаю в основном со стороны гастрономической, но все же кое-что читал и слыхал, и меня так просто не проведешь. Говорю:

— Покажите мне эту чудо-фабрику!

Посадили в машину. Повезли и привезли на бройлерную. И тут я окончательно убедился, что в «Дружбе народов» наличествуют и отклонения и нарушения. Самым непочтительным образом здесь нарушают принятые нормы, устоявшиеся представления, решительно отклоняются от протоптанных тропинок и путей.

Где это видано, чтобы за тринадцать месяцев на голом месте выросло восемьдесят два птичника, каждый длиной в восемьдесят пять метров! Проектная мощность фабрики — четыре и семь десятых тысячи тонн мяса в год. На деле же бройлерная стала производить птичьего мяса почти в два раза больше проектной нормы. Специалисты из Германской Демократической Республики (сами отменные мастера!), которые помогали монтировать автоматическое оборудование собственного производства, только руками разводили от удивления: «Каким образом? Кормов тратите мало. Людей занято почти вдвое меньше, предусмотренного проектом, а продукции даете в два раза больше. Чудеса!»

В скобках скажу: на сооружении бройлерной фабрики вместе с колхозными работали севастопольские и немецкие строители. Один из них — Ойген Шуберт, возвратясь в ГДР, в многотиражке своего завода поделился приятными впечатлениями о совместном труде и отдыхе на крымской земле. Среди всего прочего ему очень понравилась наша кухня. О. Шуберт, в частности, писал: «Некоторые специальные блюда я не забуду никогда. Например, хрен. Такой крепкий он был».

Можете себе представить уровень гостеприимства в «Дружбе народов», если даже хрен, который не слаще редьки, показался гостям незабываемым блюдом! Впрочем, о гостеприимстве мы еще скажем, а пока продолжим разговор о хозяйственных делах. В отдельные годы рентабельность производства в «Дружбе народов» достигала чуть ли не двухсот процентов! В стране, кажется, ни один колхоз не имеет такого феноменального показателя.

Каким же образом достигается столь поразительный экономический эффект? Опять же надо говорить об «отклонениях». Многое здесь не как у людей. Имеют превосходное кормовое поле. По три урожая собирают в год, С весны до поздней осени колхозный скот обеспечен зеленым кормом под самую завязку. При такой роскошной жизни стоит ли обращать внимание на всякие там объедки? В «Дружбе народов» полагают, что стоит. Из кормушек ни один объедочек не пропадает. Все остатки перерабатывают в гранулы. Вот такое соблюдение «гигиены» дает в год дополнительно двадцать тысяч тонн кормов.

Что делают люди, чтобы увеличить привесы животных и птицы? Разумеется, дают побольше кормов. Но как тут давать побольше, если на той же бройлерной фабрике у крошечных цыплят аппетит слоновый. В сутки они поедают 80–90 тонн комбикормов. Не напасешься! И тогда в «Дружбе народов» к этому фондированному комбикорму стали добавлять безобидные пилюли из сои. Ну, а поскольку такие «пилюли» в аптеках не продают, колхоз первым в Крыму начал выращивать богатою белком культуру. Кончилось это тем, что каждая тонна сои дала дополнительно тонну птичьего мяса!

— Опять «дополнительно», — скажет придирчивый редактор-стилист.

А что делать, если в «Дружбе народов» вот уже тридцать лет, как беспрерывно дополняют и благодаря этому «дополнению» выполняют и перевыполняют все установленные планы по всем показателям. Не было еще ни единого квартала, ни единого полугодия, ни единой пятилетки, чтобы «Дружба народов» не выполнила плана. Досрочно. С превышением. Не случайно каждый десятый колхозник отмечен здесь правительственной наградой за доблестный труд.

В колхозе умеют выращивать не только высокие урожаи, но и людей. Можно бесконечно говорить о здешних мастерах садоводства, виноградарства, полеводства, овощеводства, животноводства, птицеводства, но не хочется отбивать хлеб у очеркистов. Тем более, что именно в кадровой политике я нашел самое уязвимое место — семейственность.

Типичный образчик этого явления — семья Калиниченко. Дмитрий Антонович Калиниченко был одним из первых, кто в этих местах стал на путь коллективной жизни. Много лет славно поработал для общей пользы. Заслужил звание почетного колхозника. Когда он ушел на пенсию, фамилия Калиниченко все же осталась в списке активно работающих. Дмитрии Антонович, кроме двух дочерей, оставил в колхозе трех сыновей: Семена, Леонтич и Александра. Зоотехник Леонтий в свою очередь «завербовал» на работу в колхоз и сына Дмитрия. А заместитель председателя колхоза Александр Калиниченко[1] всей семьей врос в общественное хозяйство. Дочь и сыновья стали отличными специалистами колхоза. Сеня с большим успехом вот уже несколько лет руководит садоводческой бригадой. Кстати, такую же бригаду возглавляла и его мать — Екатерина Даниловна. В первые годы Се-ниного бригадирства бригады матери и сына даже соревновались между собой. Ясное дело, материнское сердце щедрое: Екатерина Даниловна все производственные секреты пораскрыла сыну, и вскоре он стал обгонять мамину бригаду. Ну и почтеньице к родителям!

Когда Петр Григорьевич Матюшенко с женой Марией Харитоновной вступили в колхоз, он тогда назывался «Трудовым согласием». Молодые супруги не только отменно трудились, но и жили в согласии, в соответствии с названием колхоза. И воспитали двух сыновей — Федора и Николая. Всю жизнь Петр Григорьевич не расставался с тракторами и комбайнами, заслужил два ордена Ленина. Ну а сыновья, хотя и не стали капитанами степных кораблей, с техникой живут в дружбе. Федор заведует колхозной мастерской, а Николай работает механиком.

Такова семейственность.

Между прочим, ей отдал дань и председатель колхоза Герой Социалистического Труда Илья Абрамович Егудин.[2] Два сына его трудятся в колхозе. Правда, третий — Владимир — отбился от рук. Перекочевал в соседний район, где руководил совхозом «Урожайный». А теперь — в совхозе «Гвардейский» директором.

Кроме семейственности, я обратил внимание еще на одно непохвальное обстоятельство — гигантоманию. По ля — мотоциклом не объездишь за день. Одна орошаемая нива занимает около шести тысяч гектаров. За поливной сезон она «выпивает» суточную норму стока Днепра. Вот это жажда! Поскольку орошаемая земля пьет не из фужера, колхоз приспособил для этой цели семьдесят дождевальных агрегатов и много другой техники.

В «Дружбе народов» насчитывается триста пятьдесят тракторов. В переводе на лошадиные силы это значит, что каждая семья имеет табун в тридцать пять вороных. Правда, в личной жизни колхозники предпочитают конному автомобильный транспорт. Если бы со всех дворов собрать все личные автомобили и мотоциклы, то получилась бы внушительная автомеханизированная колонна.

Однако самый широкий, самый гигантский размах приобрело колхозное гостеприимство. «Дружба народов» принимала гостей (и неоднократно) из всех районов Крыма, из всех областей Украины, из всех союзных республик, почти со всех континентов планеты. Здесь бывали премьер-министры и просто министры. Приезжали иностранные журналисты и дипломаты, экономисты и бизнесмены, социологи и парламентарии… На республиканском и всесоюзном уровнях в колхозе проводились представительные форумы по различным проблемам полеводства, садоводства, животноводства, птицеводства, капитального сельского строительства, орошаемого земледелия, выращивания сои и даже по такой сладкой проблеме, как производство пчелиного меда.

И всех здесь принимают заинтересованно, радушно, хлебосольно.

И все отсюда уезжают обогащенные новыми знаниями, ценным опытом, богатыми впечатлениями и с хорошим настроением.

Все, кроме сатириков. И поэтому я советую коллегам выбрать иной маршрут. В «Дружбе народов» им делать нечего. Впрочем, как хотят. Пусть едут в Петровку, если не боятся потерпеть столь же сокрушительное фиаско, какое потерпел ваш покорный слуга.

ОТВЕТНЫЙ ВИЗИТ

Гости Симферополя порой удивляются — что за ресторан с мудреным названием «Кечкемет»? И вдобавок еще улица Кечкеметская… А жители города уже давно свыклись не только с непривычным для русского слуха названием ресторана, но и с национальными блюдами, по-венгерски обильно сдобренными перцем. И в этом нет ничего удивительного. Ведь минуло уже почти двадцать лет, как породнились два города: венгерский Кечкемет и украинский Симферополь, как подружились две области — Бач-Кишкунская и Крымская.

Говоря словами поэта, прекрасен союз венгерских и украинских друзей. Душа нараспашку, делятся самым дорогим, вместе празднуют светлые праздники, друг друга поддерживают в минуты неудач.

За два десятилетия было немало теплых встреч на всех уровнях и в удобное для обеих сторон время. А поскольку время для дружбы всегда удобно, то взаимный обмен делегациями происходит и в летний зной, и в зимнюю стужу, и золотой осенью, и цветущей весной. Впрочем, слова «делегация», «визит» звучат несколько официально. Труженики Симферопольского консервного завода имени 1 Мая и Кечкеметского консервного завода запросто приезжают друг к другу в гости. Без дипломатического этикета происходят совместные встречи также у земледельцев симферопольского колхоза имени Жданова и сельскохозяйственного кооператива имени В. И. Ленина г. Харта, бахчисарайского совхоза «Бурлюк» и бач-кишкунского госхоза «Кунбайя». Этот список можно продлить, поскольку почти полсотни коллективов с одной и другой стороны имеют постоянные и прямые связи между собой.

Насколько мне помнится, в гости к венгерским побратимам неоднократно ездили крымские садоводы, виноградари, овощеводы, строители, виноделы, доярки, чабаны, учителя, пропагандисты, артисты, певцы, музыканты, баскетболисты, футболисты… Вот только сатириков что-то не замечалось.

Этот пробел пришлось заполнить мне в жаркие майские дни семьдесят девятого года нашего века. Об этом событии средства массовой информации скромно молчали. Лишь только в приказе по редакции было сказано, что я еду с ответным визитом и по безвалютному обмену. Точнее, не я сам, а с одним товарищем, к сатире отношения не имеющим.

Думаю, не лишним будет напомнить, что на двоих мы имели в запасе четыре блокнота и три венгерских слова: «йо напот киванок», «баратшаг» и «фазекаш». Если в дальнейшем первые два слова «йо напот киванок» («здравствуйте») и «баратшаг» («дружба») служили нам для выражения учтивости и дружественных эмоций, то третье «фазекаш» («гончар») — исключительно для того, чтобы блистать эрудицией.

Но прежде, чем представилась такая возможность, была полоса неудач. Во-первых, из Киева до Будапешта нам пришлось ехать в вагоне № 13. Трехъярусные полки и банную духоту в купе мы вполне логично списали на счет несчастливого числа. Во-вторых, пересев в Будапеште из поезда в редакционные «Жигули», мы вдруг обнаружили, что наш симферопольско-кечкеметский экипаж находится по разные стороны «футбольной баррикады». Ведь в этот день советская и венгерская сборные команды играли в Тбилиси отборочный матч на первенство Европы по футболу. К счастью, до силовых приемов дело у нас не дошло, поскольку мы выехали из Будапешта утром, а матч должен был состояться вечером.

Видимо, следует объяснить, что мы ехали в гости к журналистам редакции областной газеты «Петефи непе», выходящей в Кечкемете. Из столицы Венгрии юркие «Жигули» мчались по шоссейной дороге № 5, которая нередко упоминается в венгерских романах и повестях.

В семнадцати километрах от Кечкемета близ села Лайошмиже наш любезный сопровождающий (а им оказался мой знакомый молодой журналист из «Петефи непе» Шандор Тот) предложил утолить жажду в ближайшем заведении общепита. Предложение было принято, поскольку в этот и все последующие наши венгерские дни стояла жара, которой здесь не знали последние сто лет.

Свернув в сторону, мы увидели здание под крышей из камыша, напоминающей украинскую соломенную стреху. Скульптура сеятеля во дворе, дубовые скамьи и старинные стулья внутри здания в сочетании с мерцающими свечами и национальными костюмами официантов создавали иллюзию этнографического музея. Все же это был не музей, а то место, где едят и пьют. И называлось оно не столовая, не бар и не пирожковая или блинная, а — чарда.

Если бы чарда находилась близ дороги, ее с натяжкой можно было бы сравнить с знакомой нашим предкам корчмой. Однако чарда именно и примечательна своей отдаленностью от шумных дорог. Эту особенность в старину весьма ценили бетяры — лесные разбойники, венгерские народные мстители. В чарде они предпочитали сидеть вблизи открытого окна. Тактически выгодно: только увидел приближающихся жандармов — сразу же через окно, на коня, и поминай как звали!

Со стороны тактики и даже стратегии нас устраивала любая точка зала. Мы опасались лишь столь надоевшей за время железнодорожного пути унылой таблички: «Пива и воды нет», с которой мы не раз сталкивались в буфетах на знойных перронах вокзалов. Было пиво. И вода была. Минеральная. И успешно соперничающий с нектаром газированный виноградный сок. И столь же божественный сок вишневый.

Я не буду распространяться о блюдах великолепной венгерской кухни, дабы не искушать аппетит читателей.

Хочется сказать вот что. Как говорится, из достоверных источников мне было ведомо, что венгерские друзья внимательно изучали опыт бытового обслуживания и общественного питания в курортном Крыму. Ученики оказались удивительно способными. Теперь уже учителям не грех поучиться у своих учеников. Где бы мы ни были: в глухих хуторах, на окраинах Будапешта, на побережье Балатона, в сельскохозяйственных кооперативах—везде мы видели заведения общепита, где все было на высшем уровне, как в лучших столичных ресторанах. И главное — обслуживание. Чтобы ты ни заказал — полновесный обед с полнолитражной бутылкой вина или одну лишь крошечную чашечку черного кофе — все равно к тебе отнесутся с уважением и обслужат, как самого близкого и дорогого человека. И никакого намека на то, что «я один, а вас много».

На этом я кончаю разговор на гастрономическую тему, тем более что не гастрономия была главной целью нашей поездки. Однако еще одно наблюдение.

В Будапеште на горе Геллерт под каменными сводами таинственного, полутемного подвала-ресторана мы сидели за кружкой пива. В соседнем зале справляли свадьбу. О том, что это свадьба, мы узнали со слов будапештской журналистки Жужи Вадаш. Внешне же наше внимание не зафиксировало никаких знакомых нам свадебных атрибутов. Веселые тосты, шутки, приятная музыка, милые песни. Все это смахивало на вполне приличную художественную самодеятельность, а не на ту свадьбу, которой места мало и в которой шума и гама хоть отбавляй.



— У нас не любят свадебный разгул, — тихо сказала очаровательная Жужа.

В живописном селе Локителек в институте виноделия привелось нам присутствовать на дегустации вин. С моей точки зрения, перед дегустаторами стояла адски трудная задача: определить лучшие сорта. Если бы были неважные вина — тогда дело плевое. А тут — одно другого лучше. Тонкие, прозрачные, с бесподобным букетом. Хоть разорвись!

Но все-таки дело сделали, удовлетворенно вздохнули и после дегустации пошли обедать в столовую института. На столах стояли графины с вином. Подумалось: вот сейчас отведут душу. И действительно — изредка звенели бокалы. Но не слышно было, чтобы шумел камыш и не видно было, чтобы деревья гнулись. И собеседники за столами дотошно не выясняли, кто кого уважает. И расходились тихо, смирно, никого не надо было брать на буксир.

Эх, если бы это видели любители шумных выпивок по каждому поводу.

Впрочем, все это вещи попутные. В Локителек мы приехали не за тем, чтобы выяснять кто и сколько пьет вина. Нас больше интересовало, как это вино рождается и как в этом деле сказывается дружба с винодельческим Крымом. Об этом, конечно же, лучше всех мог бы рассказать директор института Вилмош Вереш, который трижды был гостем нашего «Магарача» — великолепной школы виноделия и виноградарства.

К нашему сожалению, директор в это время находился в заграничной командировке, и беседу с нами вел его заместитель Ференц Кёниг — молодой человек с лицом популярного актера Михаила Козакова и эрудицией патриарха виноделия. В Крыму Ференц Кёниг не был (в его годы еще успеется!), но он прекрасно знает, что такое «Магарач», «Массандра», «Новый свет», «Золотая балка», крымские сорта винограда и крымские чудесные вина…

Симпатичный вице-директор, изучивший в средней школе русский язык, увлеченно рассказывал о зарождении института, о научных поисках, сортоиспытаниях, тайнах рождения солнечного напитка. Это было настолько интересно и привлекательно, что вызывало серьезные опасения: мы могли изменить журналистике и податься в виноделы!

Влюбленность в свое дело и трогательное стремление получше, полнее и глубже раскрыть сущность опыта и меру достигнутого успеха мы встречали повсюду. И в частности, в сельскохозяйственном кооперативе имени В. И. Ленина города Кишкунфеледьхаза.

В разговоре с секретарем парткома кооператива Лайошем Боза я спросил, хватает ли собственных кормов для общественного животноводства на круглый год. Мне казалось, вопрос существенный — ведь в хозяйстве одного крупного скота четыре тысячи голов. Секретарь смотрел на меня с таким недоумением, словно я его спрашивал, хватает ли ему воздуха на целый год. Это недоумение я отнес на счет несовершенства перевода.

Однако переводчику краснеть не было причин. Краснеть пришлось мне, когда я увидел современный завод по производству гранул и сенной муки, когда у телемониторов директор фабрики объяснял нам, как с этим сложным механизированным производством справляются… шесть человек. И тут я понял, насколько наивным был мой вопрос. Да кооператив имеет запас собственных кормов не на календарный, а на световой год! Ведь он экспортирует гранулы и сенную муку в несколько стран Европы!

Конечно, это пришло не сразу. Тридцать лет тому назад в кооперативе было двенадцать человек и тридцать гектаров земли. Сейчас здесь только специалистов с высшим образованием пятьдесят человек! Ну, а земли, слава богу, восемь тысяч гектаров.

Мы увидели собственными очами не только раздольную пашню кооператива, но и тучные стада коров, отары овец, табуны лошадей. И даже покатались на пароконной бричке. Впрочем, это удовольствие могло закончиться международным инцидентом. Когда я взял в руки вожжи, лошади сразу же поняли, что у меня нет водительских прав, и решили усугубить нарушение — стали нахально превышать скорость. Спасибо вознице, вовремя погасившему явно завышенную скорость каурых. А то пришлось бы нам ухудшить статистику дорожных происшествий.

Наша беседа закончилась в оригинальном «Музее пастуха» в Бугаце. Любовно подобранные экспонаты старинного быта крестьян, словно машина времени, возвратили нас к далекой убогой жизни.

Невольно вырвался вопрос:

— Согласились бы члены кооператива вновь вернуться к единоличным хозяйствам?

Мне ответили приблизительно так, как отвечают в таких случаях у нас на Украине:

— Нема дурных!

Я понимаю, что среди читающих эти строки не все прошли тренировку на центрифуге и не каждый легко переносит перегрузки. Поэтому простите, если нам придется сделать крутой поворот от музея степного до музея городского.

Бывают же такие курьезы. Однажды в Симферополе мне крупно не повезло — не смог попасть в театр на представление Аркадия Райкина. Зато через несколько лет мне это удалось без особого труда. Но для этого пришлось поехать… в Щецин, что на берегу Одера. Там гастролировал знаменитый театр миниатюр.

И вот — повторение пройденного. «Зевнул» я в Симферополе выставку картин венгерского художника Яноша Божо. В Кечкемете представилась возможность восполнить потерю: посмотреть картины живописца в его родном городе, в его присутствии и даже в его доме.

О полотнах Яноша Божо — пейзажах, портретах — скажу одно: они помогли нам увидеть «изнутри» Венгрию и венгров. Чуть пространнее расскажу о другом — о хобби. Да, 56-летний скромный, застенчивый Янош Божо имеет такое хобби, за которое заслуживает прижизненного памятника. Он собрал целый музей. Пять больших залов!

Чего здесь только нет: картины художников фламандской школы, старинная мебель, ценнейшая посуда различных эпох. Золото, серебро, хрусталь, фарфор… Редчайшие издания, датированные годами седой старины. Бесценные вещи этнографического характера. Одна коллекция инкрустированных и прочих трубок чего только стоит!

И все это собрано в свободное от основных занятий время, на собственные деньги. Но не для собственного удовольствия. Весь этот музей если не формально, то по существу стал уже достоянием города и его многочисленных гостей.

«Когда меня не станет, все это будет принадлежать городу и формально», — без меланхолии сказал Божо.

И еще об одном хобби. В небольшом городке близ Кечкемета мы случайно познакомились с симпатичным парнишкой Андрюшей — Эндре Толнаи, студентом 19 лет. В гараже своего родича он делал не что иное, как… первый венгерский катер на воздушной подушке.

— Неужели справишься? — удивились мы.

— А чего ж, — с улыбкой ответил Андрюша, — сделаю с помощью своего земляка. Он учится в Киевском институте гражданской авиации. Да это не первая машина. Я уже много сделал по описаниям советского журнала «Техника — молодежи». Журнал правильно учит. Не было ни одной осечки.

В курортном городке Кестхей мы видели мемориальную доску на фасаде дома, где родился первый венгерский журналист Игнац Надь. Кто знает, быть может, когда-нибудь появится мемориальная доска на доме, где родился творец первого венгерского катера на воздушной подушке.

У нас было немало запланированных и случайных встреч с замечательными людьми на земле бач-кишкунской. Обо всех не расскажешь, но всем мы благодарны за гостеприимство, доброту и дружеское внимание.

Наш ответный визит был непродолжительным. И мы многого не видели. Слишком много интересного в Бач-Кишкуне!

Но мы помним слова Козьмы Пруткова о том, что необъятного не обнимешь. И рады тому, что увидели. И смеем надеяться, что наша поездка в гости к кечкеметским побратимам пусть в гомеопатической дозе, но все же укрепила дружбу, которая по-венгерски называется баратшаг.

КРЫМСКАЯ ТОПОНИМИКА

Первое село на пути из Симферополя в Бахчисарай называется Чистенькое. И хотя при беглом взгляде не улавливаешь здесь какой-то особой стерильности, все же в душе возникает что-то просветленное, чистое.

Проехал еще немного, и вновь село с редким, неожиданным названием — Приятное Свидание. Естественно, оно может вызывать ассоциации только нежного и лирического плана. Впрочем, не у всех. Я знаю нескольких товарищей, отвечающих за строительство, у которых Приятное Свидание оставило отнюдь не приятные воспоминания. Дело в том, что в этом селе с поэтическим названием строились весьма прозаические очистные сооружения. Часто дела шли через пень колоду, сроки срывались. «Накачки» и «втыки» следовали волна за волной, сыпались выговоры. И нередко выдавались воодушевляющие авансы:

— Вы еще будете иметь не такие неприятности за Приятное Свидание!

Каким образом в Крым пришли звучные географические названия из древней Эллады, это мы знаем из книг. А вот современные названия крымских сел родились, видимо, следующим образом.

Как-то собрались поэты и стали придумывать названия, исходя из особенностей своего творчества. Одни поэты нарекли свои подопечные села:

Красный мак…

Красная поляна…

Красная заря…

Яркое поле…

Другие стихотворцы отдали дань преимущественно эпитетам:

Прохладное…

Отрадное…

Прозрачное…

Роскошное…

Благодатное…

Дивное…

В другом месте поклонники классической литературы решили в названиях населенных пунктов увековечить имена любимых писателей.

Таким образом на карте Крыма появились села:

Некрасово…

Тургенево…

Пушкино…

Чехово…

Лермонтовка…

Добролюбовка…

Рылеевка…

На форуме ирригаторов и мелиораторов симпатии склонились в сторону сугубо отраслевую!

Неточное…

Многоводное…

Ключевое…

Трехпрудное…

Криничное…

Озерное…

Наиболее шумным было собрание любителей-орнитологов. Стоял настоящий птичий базар. То и дело слышалось:

— Дятлово!

— Скворцово!

— Синицыно!

— Чайкино!

— Куликовое!

Даже прозвучало веско и лаконично:

— Сокол!

А кто-то мощно и громоподобно добавил:

— Буревестник!

Некоторые села, видимо, самотеком были «окрещены». Просто чем люди занимались, то и стремились вложить в название села:

Табачное…

Пчелиное…

Рисовое…

Ячменное…

Пшеничное…

Кукурузное…

Шелковичное…

В топонимике ряда крымских сел отразились и революция, и война, и наша социалистическая новь. Лестно, но и непросто жить в селах с такими многообязывающими названиями: Ударное, Орденоносное. Тут уж воленс ноленс надо иметь хотя бы один орден. Допустимо ли — житель Орденоносного и вдруг — без ордена. И никак нельзя жить в Ударном и работать с прохладцей.

А в общем, несмотря на отдельные издержки, крымская топонимика мне нравится. Повторяешь вслух названия сел и, словно песню поешь:

Колоски…

Сирень…

Родное…

Счастливое…

Богатое…

РЕАБИЛИТИРУЙТЕСЬ!

С какой целью на Южном берегу Крыма поселялись киммерийцы и тавры — это дело темное. А вот зачем нынче едут в Ялту — это мы можем сказать абсолютно точно: за реабилитацией!

Помните анекдот о курортниках, которые из-за преферанса Черного моря не заметили за все время отпуска? Нынче это исключено.

Как только вы ступаете за порог здравницы, вы сразу же попадаете в руки терапевта, психотерапевта, диетолога и прочих эскулапов. Авторитетный консилиум тщательно выясняет состояние вашего здоровья. Или оно такое, что дай бог каждому, или «пограничное»: то есть и ни сюды и ни туды, или «компенсированное» — в общем такое, что жить можно без оглядки на медицину, или «де-компенсированное», требующее активного вмешательства медиков.

Допустим, у вас компенсация нормальная, но комплекция сверх всякой нормы. Врач-диетолог берет вас на заметку. О чебуреках в соседнем буфете можете уже забыть. О добавке и речи быть не может. Более того, вам так сбалансируют меню, что придется каждый день затягивать пояс все туже и туже. К концу срока вы будете иметь осиную талию. Уезжая домой, получите карту профилактической реабилитации. Это для вашего участкового лечащего врача. Для жены эта карта бесполезна. Сердобольная подруга жизни на радостях так закормит вас любимыми борщами и пирогами, что от осиной талии останется лишь одно воспоминание. Но вы не поддавайтесь. Помните — вы реабилитированный!

Вариант номер два. Состояние у вас «пограничное». С утра еще ничего, а к вечеру уже начинаете соображать — где бы это найти второго, а за ним и третьего. Или же потребляете нормально, но выкуриваете в день две пачки сигарет. Тут уж вам психотерапевта не миновать. Он вам не станет напоминать о лошадях, погибающих от капли никотина. Он вас иголками, иголками… После штыковой атаки заставит глотать препротивнейшие пилюли. И ко всему еще ударит по вашему самолюбию: «Вы что, мужчина или тряпка — не можете бросить курить!» В таких случаях пациент выкуривает последнюю сигарету после последней стопки и начинает «говение». По истечению срока путевки дает «отходную», выпивает «стременную» и вполне реабилитированным возвращается в родные края.

Вариант номер три. Вы здоровы как бык. Вам бы провести лето плотогоном на бурных реках Карпат, а тут дают путевку в санаторий. Какого-то там неврологического профиля. Вам наплевать на профиль. Вам хочется киснуть с утра до вечера в черноморской воде, которая содержит половину таблицы Менделеева, вам хочется дегустировать массандровские вина, в которых вся энергия солнца, но не тут-то было. Вы в плену реабилитационного комплекса: инструментальные исследования, медикаментозное лечение, гимнастика, беседы, процедуры…

И тогда вы поднимаетесь на самую вершину Ай-Петри и оттуда на всю мощь своей глотки кричите загорающему на пляжах человечеству:

— Люди добрые, спасайте от медицины!

Шутки шутками, а реабилитация — это великое дело. Ее благотворное воздействие познали на себе отдыхающие многих ялтинских здравниц и особенно санаторного пансионата «Ай-Даниль». Здесь вас так отреабилитируют, что вы уедете домой сильным, как Геркулес, и стройным, как Аполлон.

Отдыхая на Южном берегу Крыма, Лев Николаевич Толстой писал: «…мне было бы совсем хорошо, если бы не совестно». Великому гуманисту было совестно потому, что он видел в виллах богачей безумную роскошь и рядом ужасающую нищету обреченных на болезни бедняков. Совесть нынешнего курортника чиста. Как бы ему нибыло хорошо в «Днепре», он знает, что его товарищу в «Ливадии» отнюдь не хуже. Ведь Ялта — курорт не для избранных. Здесь отдыхают не одиночки, а миллионы. На прибрежной полосе имеют свои собственные здравницы шахтеры и строители, металлурги и судостроители, писатели и артисты, военные и колхозники…

Если же вы решили реабилитироваться, не имея на руках путевки или курсовки, все равно вы достигнете своего. В летнее время ялтинский стол общепита вмещает почти пятьдесят тысяч персон. И для вас найдется местечко.

Правда, с местечком в гостинице дело посложнее. Хотя в Ялте много гостиниц и даже с такими ласковыми названиями, как «Гнездышко», «Звездочка», все же в этих гнездышках не каждому светит звездочка. Однако, если люди берут крепости, то гостиницы подавно. В крайнем случае вас выручат квартирно-посредническое бюро.

Словом, в Ялте вы везде найдете место под солнцем. Разумеется, кроме городского пляжа. Впрочем, если встанете пораньше, то и эта проблема легко решится. Как бы там ни было, все солнце Южнобережья, весь озон Черноморья, вся великолепная флора Крыма — для вас.

Для вас строятся здесь новые санатории и дома отдыха, пансионаты и гостиницы, водохранилища и овощехранилища, рестораны и кафе, пляжи и кинотеатры. Для вас повара готовят сочные шашлыки, цветоводы выращивают изумительные розы, врачи разрабатывают новейшие методики лечения.

Крым вас ждет, дорогие товарищи!

Приезжайте реабилитироваться!

Юморески


Веселое и грустное

ПТИЧЬЕ МОЛОКО

После затяжного преферанса завглавздрав Кузьма Петрович Сидоров сидел на совещании и клевал носом, как престарелый сторож на посту не особо важного значения. Из летаргического состояния его вывела последняя фраза оратора: «…не хватает только птичьего молока», за которой последовало веселое оживление в зале. Увидев на трибуне главврача санатория «Девятый вал» Пирамидонова, Кузьма Петрович по привычке торопливо написал в блокноте «Сан. „Девятый вал“. Птичье молоко». После этого завглавздрав снова погрузился в дремоту.

Будучи человеком деятельным, Сидоров после совещания сразу же приступил к реализации критического замечания. По его приказанию отправили заявку в адрес молочной фирмы «Буренушка»:

«Ввиду острой недостачи птичьего молока убедительно просим выделить санаторию „Девятый вал“ вышеуказанную медикаментозную продукцию в количестве, предусмотренном нормативами снабцентропита».

Фраза насчет нормативов снабцентропита была явно дипломатичной, ибо Кузьма Петрович даже смутно не представлял себе, сколько положено птичьего молока на душу отдыхающего населения.

Впрочем, как показали дальнейшие события, это не имело существенного значения.

Спустя месяц на столе Сидорова появилась бумага следующего содержания:

«На ваш исходящий № 756 отвечаем, что в настоящее время вверенная мне мастерская не изготовляет копий „Девятого вала“ ввиду пребывания художника-мариниста Акима Медузова в творческой депрессии. „Богатая палитра“ имеет возможность обеспечить вас полотнами на антирелигиозную тему: „Крестный ход“ и „Явление Христа народу“. Оплата по перечислению.

Зав. художественной мастерской. Эстампенко».

— Что мы там требовали по исходящему № 756? — спросил завглавздрав у секретаря.

Вскоре последовал ответ:

— Птичье молоко!

— Молоко? — у Сидорова полезли глаза на лоб. — А при чем здесь явление Христа народу?! Немедленно выясните и доложите. Впрочем, не надо. Я сам займусь.

Возмущенный Кузьма Петрович оседлал телефон.

К концу рабочего дня стал ясен маршрут многострадальной заявки на птичье молоко.

Телефонными разговорами была восстановлена следующая картина.

Получив заявку, директор молочной фабрики «Буренушка» пробежал глазами только первую строчку. Заметив слово «птичье», немедленно наложил резолюцию: «Направить фирме птицекулинарного комбината „Жарь-птица“». В «Жарь-птице» сочли, что речь идет о конфетах «Птичье молоко», и переправили заявку на конфетную фабрику «Сладкая жизнь». Директор «Сладкой жизни» написал наискосок: «Медикаментозная продукция нашим ассортиментом не предусмотрена. Направить на базу аптечной фирмы „Норсульфазол“».

Из разрисованной разноцветными резолюциями заявки заведующий аптечной базой понял, что главздравконтора испытывает острую недостачу репродукции «Девятого вала» и с соответствующей припиской переадресовал документ художественной мастерской «Богатая палитра».

Цепочка замкнулась на «Явлении Христа народу».

ПОСЛЕ РОДДОМА

Помню: из родильного дома привезли меня домой, спеленали, положили в кроватку, стали убаюкивать… И тут я категорически заявил:

— Уважаемые родители, с баюшками-бай еще успеется, давайте лучше займемся более серьезным делом.

Кстати, как вы меня назвали? Ах, еще не дали имени. Это я так, любопытства ради. Все же учтите: не люблю крайностей. Поэтому не назовите меня ни Ферапонтом, ни Ферросплавом. Придумайте что-нибудь попроще, без претензии на архипатриархальное и ультраиндустриальное.

А теперь по существу. Как вы думаете меня воспитывать? Еще не думали? Слушайте, у меня уже сложился план книги мемуаров «От дома родильного до дома родительского», а вы даже не думаете о моем воспитании. Повезло ж мне на родителей.

Фу, черт… жмет. А ну-ка, папаша, немножко ослабь пеленку. Благодарю.

Между прочим, как-то странно называть такого юнца папашей. Тебе сколько лет-то? Восемнадцать—девятнадцатый. Ого! А тебе, мамочка? Ровно восемнадцать. Ну-ну… Возраст кавказских долгожителей. Предками вполне можно называть.

Сколько же вы, дорогие предки, получаете? Один — сто двадцать, другая — девяносто. Пока я на даровом молоке, с этим еще можно мириться, а далее, папочка, придется тебе подрабатывать на молочишко. Циклевать паркет умеешь? Научись, страшно доходное дело. Что ты сказал? Родители помогут? Вот этого я не ожидал. Вы хотите, чтобы, глядя на вас, я вырос иждивенцем? Излагаю свою позицию: чтобы дедушек и бабушек я видел только по пролетарским праздникам и в строго установленное время. Их слепая любовь заведет меня в глухой тупик, откуда выход через детскую комнату милиции. Полагаю, ни вас, ни меня этот маршрут не устраивает.

Пардон, мамаша, поменяй-ка пеленочку… И клееночку тоже смени. Мерси. Сразу стало на душе легче.

Теперь можно свободно сформулировать начальный этап моего воспитания. Буду по-телеграфному краток. После грудного периода вы меня отдаете в детясли имени Ньютона с физико-математическим уклоном, затем в вокально-инструментальный детский сад имени Могучей кучки. И оттуда я перехожу в школу-десятилетку с преподаванием на древнегреческом языке.

Разумеется, это эскизный план. Детали мы еще обмозгуем. С моей стороны обещаю увлеченность и целеустремленность. С вашей стороны требуется только взаимопонимание и уважение моего суверенитета. Если в пятом классе буду лупить девчонку, не волнуйтесь. Это еще не любовь. Обыкновенная разведка боем. Усекли? А пока — на боковую. Громче запевайте колыбельную!

КОМУ ТЯЖЕЛЕЕ?

Откровенно говоря, меня смешат нескромные заявления отдельных гроссмейстеров о их горькой участи. Дескать, во время турниров и матчей они, горемыки, теряют вес, истощают нервную систему и по ночам видят кошмарные сны в черно-белом варианте.

Чудаки, если бы нам, любителям, гроссмейстерские условия, мы бы жили, как черепахи, по триста лет. И отпусков не брали бы, не говоря уже о пенсии.

Вы только прикиньте — где мы играем: на пляжах с их сверхнормативными дозами радиации, на скамейках скверов и парков в окружении сверхшумного подрастающего и сверхбурчащего отживающего поколения, а главное, в сверхстрессовой обстановке рабочих кабинетов. Одним оком смотришь на доску, другим на дверь — вдруг, нагрянет начальник и зафиксирует нарушение трудовой дисциплины.

А где играют они, рыцари пресных ничьих? На сценах театров и концертных залов с табличками: «Тише, гроссмейстер думает!» И публика не дышит, никто не кричит «шайбу!», «шайбу!». Такая благодать — на одну партию пять часов. Да еще с доигрыванием. Иногда тянут резину целую неделю, пока разделаются с одной партией.

Не буду хвалиться, но каждый вам скажет, что мы с Леней Локтем за пять часов успеваем сыграть двадцать пять партий. Как-то мы с ним зафуговали даже девяносто девять! За один рабочий день. А рабочий день, как известно, в нашей стране восьмичасовой. Это был наш личный рекорд. К сожалению, не зарегистрированный международной шахматной федерацией и, к счастью, не замеченный администрацией нашего треста.

Опять же, что теряет гроссмейстер, проиграв партию? Не более одного очка. А я, даже в случае победы, могу запросто потерять тринадцатую зарплату, если меня застукают за шахматной доской в рабочее время.

Я уже не говорю о технической стороне самой игры.

Вы где-нибудь видели, чтобы гроссмейстер у гроссмейстера вырывал из рук фигуру? Вы когда-нибудь слышали, чтобы гроссмейстер гроссмейстеру кричал: «Хватит думать — не корову проигрываешь!» Наоборот, они жертвуют. Некоторые мастера международного класса ради атаки готовы расстаться со всем комплектом фигур.

А как поступает Леня Локоть? За каждую пешку он держится, как утопающий за бревно. Но стоит мне слегка тронуть любую фигуру, как он вырывает ее из моих рук, аж сухожилия трещат.

Это в дебюте.

В миттельшпиле начинаются обычные диалоги:

— Ну, ходи же — сколько можно думать!

— Разве я думаю? Это ты думаешь!

— Что? Когда это я думал?

Мы трогательно стыдимся собственного мышления, словно обдумывать ходы — это нечто гадкое, вроде бы украдкой поглядывать в чужие карты. Вы даже не представляете себе, сколько нервной энергии приходится тратить, дабы доказать абсолютную непричастность нашего интеллекта к этой дьявольской игре.

Чем дальше, тем ослепительнее блистают молнии, тем оглушительнее гремят раскаты грома над шахматной доской. Если в миттельшпиле мы еще называем друг друга по имени, то в эндшпиле…

А что творится в то роковое мгновение, когда мой белый ферзь «съедает» последнюю черную пешку и мат королю моего соперника становится неотвратимым! Леня швыряет фигуры, скрежещет зубами, угрожающе напрягает бицепсы. В это время я предусмотрительно принимаю защитную стойку и молниеносно восстанавливаю в памяти наиболее эффективные приемы самбо и бокса.

Вот какие у нас эндшпили!

А у них?

После безмолвной гроссмейстерской ничьей соперники ослепляют друга друга улыбками, вежливо пожимают ручки и галопом бегут давать интервью.

Так кому же тяжелее?

ИМПОРТНЫЙ ПОПУГАЙ

Не скажу, что я жить не могу без хоккейных передач, но я их уважаю. Не нравится мне только слово «вбрасыванье». Мне, как покупателю, оно ничего не дает. Уж лучше бы эти комментаторы говорили «выбрасыванье» и называли адрес магазина. Чтобы каждый знал, где, что и когда выбросили.

Это же сила — телевидение: один говорит — миллион слушает. А без него чепуха получается — каждого надо спрашивать. Несет мужчина джинсы с бахромой, а я к нему с вопросом: «Где их дают?» Так можно разорваться. И к тому же не все еще у нас интеллигентны. Есть еще такие умники с неполносредним воспитанием. До инфаркта доведут.

Попался однажды мне на пути один тип. Вижу — несет. Что — не знаю. Но по глазам и шикарной коробке чувствуется что-то импортное. Что в коробке, конечно, неприлично спрашивать. Однако задать вопрос: где дают? — имею полное право. Что я и делаю. Он мне отвечает: «На углу Ипподромной и Лотерейной».

Иду на угол Ипподромной и Лотерейной. И что я там вижу? Вижу вывеску «Зоомагазин». Помещение не люкс, но очереди нет. Что ж, хорошо — буду первой. Делаю предварительный обзор. В продаже негусто: морские свинки, раскрашенные воробьи и бразильский попугай. Какой-то дефективный. Каркает, как ворона, даже «попка-дурак» не может сказать. Конечно, бразильская птица — это импорт, но не тот, который в шикарной коробке.

Забрасываю удочку насчет импортного товара. Продавец отвечает, что пока ничего нет, кроме попугая. Ожидаются, мол, африканские резус-макаки и ливанские ишаки. Думаю, до лампочки мне твоя макака, если она даже резус. И ливанского ишака можешь поставить себе в гараж. Ты мне дай то, что в шикарной коробке.

Между тем время обеденного перерыва давно истекло, а я еще ничего не разведала. Неужели уйду порожняком? Такого со мной еще не бывало. Главное — терпение. В подобных случаях, как перед нырком, делаю глубокий вдох и жду.

Не успела я открыть рот, и вот вам радость — черт принес нашего старшего экономиста, моего прямого начальника. Хоть сквозь землю провались. Как объяснить свое пребывание в рабочее время в этой несчастной зоолавке, где негде даже спрятаться?!

— Вы тоже за канарейками?

В голосе моего начальника вроде бы нет ехидства, но иди знай, что у него на уме. И здесь меня осенила блестящая идея. Радостным голосом, словно я угадала шесть счастливых номеров спортлото, отвечаю старшему экономисту.

— Мне по знакомству позвонили, чтобы я быстрее прибежала. Остался последний импортный попугай. Вот он, красавец, три года я его ждала. Наконец-то сбылось мое счастье!

И тут же небрежно бросаю продавцу: «Заверните его!» А про себя думаю: «Чтоб ты сдох, пока тебя завернут».

Увы, он не сдох и заворачивать его не пришлось. Вместе с клеткой вручили мне это горбоносое цветное сокровище.

Что я с ним буду делать? В цирке выступать? Может, вы его купите? Уступлю по дешевке. На самого тощего цыпленка поменяю! Что же вы молчите? Это же импортный попугай!

ДАЙТЕ КУЧКИНУ ВОРОНУ

Ревизия обнаружила на складе крупную недостачу колбасы. Потребовали объяснения от кладовщика Кучкина.

Кучкин горел от возмущения и задыхался от гнева: — Это же неслыханное коварство и подлая диверсия! Двух мнений быть не может! Это они — мыши! Эти мелкотравчатые хищники и злейшие враги товарных ценностей. Ежели бы это любительская, то, ясное дело, — усушка. Как божий день. А сухая сервелатная — это только мыши. Вы же помните, какой материальный ущерб нанесла мышка Деду и Бабе. Одним хвостиком она разбила яичко. Да еще не простое, а золотое. Это одна тварь, один хвостик. А у нас на складе, как вам известно, целое полчище хвостатых. В один присест эти обжоры могут сожрать не только колбасу, но и весь мясокомбинат с его большой и малой механизацией. Им только дай волю!

Нет, так дальше мы впредь не сможем двигаться. Этим ненасытным грызунам надо поставить железный заслон, неодолимый барьер и создать им невыносимые условия. Колбасные изделия должны быть в полной безопасности!

Что я предлагаю? Я предлагаю укрепить сторожевую службу квалифицированным котом.

Дали Кучкину кота. Едва серый вступил в должность, как обнаружилась пропажа сала. В еще более крупном масштабе, чем колбаса.

— Двух мнений быть не может, — сказал Кучкин, — это дело рук, то есть лап, серого кота. И притом — знает кошка, чье сало съела. Общепитовское и пищеторговское. Предназначенное для массового потребления. Терпеть дальше кота — смерти подобно. Убрать. Как не справившегося с работой и потерявшего моральное доверие.

Что я предлагаю? Я предлагаю заменить кота собакой. Собака — лучший друг человека. Хотя она говорить не умеет, но все понимает. И, в частности, знает: коли поручено — надо сделать. Она сделает. Я в этом уверен. Если собака охраняет границу, то обеспечить охрану склада — для нее раз плюнуть. К тому же собака — самый рентабельный страж. Зарплаты — никакой, питание — подножное, жилье — односекционная будка.

Дали Кучкину собаку. Опытную. С широким кругозором и узкой специализацией — смотреть в оба и гавкать.

Собака усердно гавкала, но все же просмотрела: пропало мясо со склада.

Кучкин не терялся в догадках. Он сразу же смекнул, где зарыта собака:

— Дело ясное без комиссара Мегрэ и майора Пронина. Вы помните, что у попа была собака, которую он любил? Тем не менее он ее убил и закопал. За что спрашиваете? За то, что она съела всего лишь кусочек мяса. Но я не удивляюсь. Сказалась дурная наследственность. Да, мы просмотрели, что принятый нами на работу пес — это ближайший потомок пса поповского. К материальным ценностям его нельзя было допускать даже на ракетный выстрел. Ведь говорят же: собака лает, а караван идет. И вот — она лаяла, а хищения шли.

Так можно ли верить лучшему другу человека? Двух мнений здесь быть не может. На эту проблему надо посмотреть глобально: вообще четвероногих пускать на склад нельзя. Не только собак, но и волков, и даже тигров. Что я предлагаю? Я предлагаю дать мне пернатых. Если человек рожден для счастья, как птица для полета, то птица рождена для охраны материальных ценностей человека. Птички… Морально чистые, непорочные в смысле судимости. Божьи птички… Только им я доверяю. Вы представляете, как это хорошо: сидит на крыше склада ворона и каркает. При появлении опасности — все громче и громче. Зачем электрическая сигнализация? Ворона рентабельнее. Дайте мне ворону!

Дали Кучкину ворону. И сразу же последовала пропажа сыра. Конечно, Кучкин тут же вспомнил доверчивую ворону из басни Крылова, которая не сумела сберечь даже маленький кусочек сыра, посланного ей богом. И вновь Кучкин с жаром воскликнул: «Дайте мне!..»

Кучкину дали. Срок. Вполне достаточный для зрелых размышлений отнюдь не о пернатых и четвероногих.

БОЖЕ, УБЕРИ БАБУ ПАЛАЖКУ!

Монолог бабы Параски

Ой, люди добрые! Что мне на свете божьем делать? Хоть уходи из родного села. Разве можно мирно жить с такой соседкой, как эта зловредная баба Палажка? Это же настоящий античеловек в юбке. С ранней зорьки дотемна живьем меня ест, авторитет подрывает. Хоть на глаза людям не показывайся.

А ведь я никого не трогаю. Ни к кому никаких претензий. А что касаемо бабы Палажки — тем более. Я ее даже выдвинула на собрании в комиссию по борьбе с зеленым змием. Думаю: пусть растет человек! Да и по-соседски при случае защитит меня.

А она?

А она, неблагодарная, подняла против меня весь женский актив. Вы только послушайте, какую чушь она несет. Наедине сказала мне: «В наших Черногузах этот зеленый змий давно бы бледный вид заимел, ежели бы не твоя самогонка!»

Вот загнула! Вроде мой первачок конкурент для «Столичной». Правда, мой крепче. Правда, дешевле. Правда, букет лучше. И сервис — не чета сельмаговскому. Ни тебе очереди, ни тебе грубости, ни тебе жалобной книги.

Однако же ко мне клиенты летят уже тогда, когда на полках сельмага и запаха водочного не слышно. Стало быть — дефицит. Потому, что предложению не угнаться за спросом. А кто его удовлетворит, ежели не мы, народные умельцы? Нынче все дороги открыты для народного технического прогресса. Сама слышала по секрету от товароведа Бульки, что на той неделе в раймаге будут давать комплютеры. Для производства марочного самогона. Я уже записалась на очередь. Четвертой после Горпины.

А заклятая Палажка не унимается, никакой разрядки не признает. Говорит, что я старая, а ума до сих пор не набралась. И как только язык поворачивается! Да я еще с куклами игралась, когда она заигрывала с парнями.

И разве я уж такая темная и пассивная, как меня Палажка расписала в стенгазете? Палажка что ли покупает за меня денежную лотерею? Не я ли записалась в Красный Крест? Или я пропустила хотя бы одно кино в нашем клубе? Или, может быть, не я в минувшую субботу первой пришла на лекцию о загробной жизни?

Да и вообще без культуры я не могу и шага ступить. По радио попереслушивала все передачи радионяньки, по телевизору пересмотрела все, что делается в мире животных.

Очень люблю эту передачу. Насыплю полную тарелку тыквенных семечек, поставлю на журнальный полированный столик и глаз не спускаю с телевизора. Грызу семечки, смотрю на этих хищных тигров, и аж завидки берут: как они с людьми в согласии живут! А с бабой Палажкой никакого контакта. Такой микроклимат устроила мне — задыхаюсь! По правлениям бегает, парторгу жалуется, в товарищеский суд и на сход меня тащит, в народный контроль заявления строчит. Да еще в колхозном «Перце» пачкает мою репутацию.

А в последнее время подрастающее поколение на меня стала натравливать. Только покажется дымок над моей хатой, как соседские мальчишки начинают на весь околоток хором горлопанить: «Ба-бу с по-ля!», «Ба-бу с по-ля!»

И что вы думаете? Пришлось мне в землю зарыться. Спутники в небесах летают, атомный пароход лед крошит на Северном полюсе, а я, как первобытный человек, в лесу, в глухой пещере даю «на-гора» дефицитный напиток.

Не производство, а муки адские. Комплютера до сих пор нет. Все вручную. Накладные расходы растут, клиенты редеют. Милиция рублем бьет…

И хотя я женщина антирелигиозная, молю всевышнего: «Боже, убери бабу Палажку!»

ПО ПОВОДУ РОБОТОВ

Хотя я не ученый, не Лобачевский и тем более не Лобановский, но кажется мне, что эти древние утописты крупно ошибаются. Если им верить, то настанет такое время, когда вкалывать будут только роботы, а люди будут только получать по потребности, под самую завязку.

Надо тебе «Жигули» — пожалуйста, получай. Мало? Бери еще «Волгу». И этого недостаточно? Прихватывай самосвал, шагающий экскаватор и даже атомный ледокол. Потому что все будет в изобилии.

И кран на кухне тоже будет. И течь будет из крана, как в старое доброе время. Не будет только дяди Васи из ЖЭКа. Вместо него по вызову придет робот—механический сантехник. Опять же — по старой памяти ты ему бутылочку с красным перчиком на дне. Однако кибернетический красавчик не спешит принимать дар.

В его металлической голове молниеносно переваривается информация по поводу понятия «алкоголь». Что же он фиксирует? Пьяные дебоши, цирроз печени, белая горячка, медвытрезвитель, принудлечение. И тут же следует отрицательный ответ. Оказывается, с перцем он не пьет. Он пьет кокосовый сок. И хотя полки магазинов трещат от изобилия, кокосового сока нет. Потому что ты живешь не в африканском регионе, а в промышленном микрорайоне.

Ну, поломка крана — полбеды. Хуже, когда ломается жизнь. Бывает же такая ситуация: жена устарела морально, ты помолодел фигурально, живешь с другой вполне легально и все это надо обтяпать формально. А жена говорит: «Дудки! Развода тебе не видать, как физиономии господа бога».

Как быть?

Нынче это делается очень просто. Идешь в загс, кладешь на стол заявление и вскоре выходишь из загса холостяком. Старой жене машешь ручкой: «До свидания, не горюй, не грусти». Новую приветствуешь воздушным поцелуем: «Мы пойдем с тобой разгуляемся!»

Так это же ты имеешь дело с живым человеком. Гомо сапиенсом, мыслящей личностью. Куда его мысль направлена — я знаю и соответственно иду ему навстречу. А он мне.

А если за столом будет сидеть робот? Этот тип-кибернетик. Ты ему купюру, а он в ответ набор информации по поводу понятия «взятка»: арест, следствие, суд и окошко с ограниченным кругозором.

Получится не сервис, а уголовный розыск.

Думаю, вы уже тоже поняли, как ошибаются эти древние утописты.

Конечно, роботы — это хорошо. Пусть они вкалывают. Пусть создают материальные блага. В большом количестве и при импортном качестве. Но в сфере быта должен сидеть не кибернетический, а живой, точнее говоря, свой человек. Чтобы он понимал меня с полуслова и действовал с полуоборота.

Это я вам говорю не как ученый, который умеет выдумывать теории, а как практик, который умеет жить.

ТЕАТР НАЧИНАЕТСЯ С БУФЕТА

Что мне нравится в нашем учреждении, так это местком. Другие нажимают на уголь, картошку к зиме, на свиные ножки, если Новый год. У нас тоже не против холодца, но главным образом упор делают на культпоходы. Словом, на духовную пищу.

Глубокая мысль. По себе знаю. Без духовного не могу дня прожить. Просто жажда мучает, что-то сосет под ложечкой. Рука… то есть… душа так и тянется к этому… прекрасному. И едва культсектор начинает билеты распространять, я первый обилечиваюсь.

Помню, как-то пошли коллективно на кинофильм «Америка глазами француза» или «Француз глазами Америки»… В общем, что-то глазное.

Пришли. В фойе культурная обстановка. Джаз «Калинку» играет, публика в ладоши хлопает. Все это я одним глазом наблюдаю из буфета, а другим обшариваю бутылки. Ничего существенного: нарзан, крюшон, лимонад. Наиболее солидное — «Игристое». Но это не соответствует моим духовным запросам.

Шепнул буфетчице насчет того, что помогает выполнять план товарооборота. Женщина оказалась удивительно деловой и сразу спросила: «Сколько?» Конечно, для начала сто пятьдесят. Для утоления жажды.

Утолил. Повторил. Потом добавил. Третий звонок давно отзвучал. Захожу в зал. Темно, как в винном подвале. Начинаю двигаться между рядами; сплошные препятствия. Чьи-то ноги мешают, чьи-то руки подхватили меня и вывели на свежий воздух. Здесь только заметил на руках красные повязки.

После культпохода было обсуждение в этом… товарищеском суде. Хоть и вынесли общественное порицание, но личное удовлетворение большое. Все-таки кино — великое искусство!

Картинная галерея уже не то. Не воздействует на эмоции. Во время культпохода мы с одним любителем живописи с ног сбились, обошли все залы, все каморки и нигде не нашли буфета. Правда, для глаз кое-что получили. Особенно запомнилась женская фигура: все натуральное, только отдельные детали абстракционистские. Но это же для зрения, а для души пришлось искать в пивном баре.

Вот о театре ничего плохого не скажешь. В полнейшей мере удовлетворяет духовные потребности. Припоминается культпоход на «Любовь Ярославскую» или «Ярославские ребята»… В общем, что-то ярославское.

Впечатление грандиозное. Не буфет, а настоящий ресторан-люкс. Выбор богатейший. Я отдал предпочтение «Особой театральной». Есть такая. Специально для народных артистов, кому печень позволяет. Выпьешь рюмочку и чувствуешь, как культура в тебя вливается.

Словом, люблю культпоходы в театр. Особенно, если пьеса имеет три акта. Но в последнее время пошла мода на два акта. Только выпьешь, а закусывать уже некогда: театр закрывают. Надо посоветовать драматургам и режиссерам учесть этот художественный недостаток.

Кстати, кто это сказал, что театр начинается с вешалки? По-моему, театр начинается с буфета.

ПИФАГОРОВЫ ШТАНЫ

— Ступак, ты меня слушаешь? Ну хорошо, я с тобой согласен. Пусть эта тема не годится. Но у меня в загашнике есть еще одна: пифагоровы штаны. Нет, я не рехнулся. Вполне серьезно. Пусть тебя не смущает, что они во все стороны равны. Да, это знает каждый школьник. Но никто не знает, какого цвета пифагоровы штаны. Наконец, какого они фасона и размера. Вот видишь, ты тоже не знаешь. А между тем в этом вел соль вопроса.

Ведь о Пифагоре наука вообще ничего не знает. Или по крайней мере столько, сколько она знает о снежном человеке. Это я тебе точно говорю. В Детской энциклопедии вычитал. А детям не врут. Но при всей скудности сведений об этом греческом философе и математике мы не можем отрицать наличия штанов у Пифагора. Не мог же древний ученый ходить в шортах или на шотландский манер — в юбке. Верно?

Конечно, штаны — это не железная кольчуга. Их не найдешь в древнем кургане. Здесь надо делать упор на умозрительный метод. Больше предположений, обобщений и рассуждений. Ты знаешь, на фоне пифагоровых штанов можно развернуть колоссальную картину эволюции поступательного исторического развития материальной культуры. Впрочем, эволюция не годится. Она же проходит без скачков. А штаны — это сплошные скачки. Достаточно вспомнить молниеносный крен нежной половины человечества в сторону брючного облачения. А дудочки, клеш, джинсы — все это скачки!

Говоришь, не пройдет? Бред сивой кобылы? Ладно, не буду спорить. А что если вместо пифагоровых штанов я возьму шапку Мономаха? По-моему, шикарная идея. Протолкнуть мыслишку насчет шапкозакидательства. Или копнуть, почему тяжела шапка Мономаха? Наверное, это связано с производственным браком. А коли так, то можно увязать с современностью. Осветить проблему ГОСТа, уцененных товаров, выставок-продаж, торговли без продавца…

Ну, чего ты ржешь, как конь ретивый? Не актуально? Ни в какие ворота? Постой, а если вместо шапки Мономаха взять Тришкин кафтан. Ей-богу, в этом есть что-то рациональное. Что — тоже блеф? Ну так подскажи же сам, какую мне тему взять для диссертации. Или научи, как угадывать номера «Спортлото». Не могу же я жить без «Жигулей».

НИКТО НЕ ОСУДИТ

Генеральный директор цукатно-мармеладного объединения Мокрецов строго сказал директору цукатной фабрики Удальцову:

— Взгреть тебя надо, брат!

— За что?

— За коллективную пьянку. Строгача хватит? Или добавить еще занесение в личное дело?

— Обвинение опровергаю, — с достоинством ответил Удальцов, — не было пьянки. Провели «Огонек». С тостами. Я первый провозгласил здравицу в честь процветания нашей фирмы и… лично вас. Председатель фабкома подкрепил меня тостом за новые успехи на трудовом фронте.

— Что это за тосты? — тембр голоса Мокрецова значительно смягчился.

— Так ведь «Огонек» проходил под девизом «Пищевик — профессия гордая». На высоком идейном уровне. Перед каждой рюмкой производственный тост за высокую фондоотдачу и низкую себестоимость продукции. Потом пели «Солдатушки, бравы ребятушки», плясали «Барыню» и танцевали буги-вуги. Вечер закончился мужским разговором на тему: «Берегите женщин».

Ситуация круто изменилась. Наказывать за столь полезное мероприятие было как-то неудобно. И вместо строгого выговора Удальцову объявили благодарность за проявленную инициативу и крепкую связь с массами.

Пример цукатников воодушевил мармеладников. Идея коллективного вечера с тостами их окрыляла. Смущал только девиз, поскольку на мармеладной фабрике преобладало женское сословие. После непродолжительных дебатов сошлись на том, что свой «Огонек» мармеладники проведут под девизом «А я люблю женатого».

Веселый девичник прошел на весьма приличном уровне, подкрепленном солидной суммой из фонда культурно-массовой работы. Директриса первой произнесла тост за тургеневских женщин и стахановок тридцатых годов, председательша фабкома предложила выпить за взаимную любовь и успешное выполнение плана оргтехмероприятий. Были еще волнующие тосты за брызги шампанского, черные ресницы, любовь с первого взгляда, за новые достижения в косметике и победы в космосе. Потом дружно спели «В жизни раз бывает восемнадцать лет», кружились в хороводе и танцевали летку-енку. Вечер закончился дискуссией на тему: «Берегите мужчин».

Изысканный девичник мармеладников больно ранил мужское самолюбие цукатников. В ответ они с широким размахом провели «Огонек», посвященный дню штангиста. Девиз «Эй, ухнем» удивительнейшим образом соответствовал духу проводимого мероприятия. Мармеладники не остались в долгу, ответив многоголосием «Огонька» у «А ну-ка, девушки!» Затем изобретательные женщины с небольшими интервалами провели еще «Огоньки» на темы: «Все еще впереди» и др.

Цукатники явно растерялись. Дерзкие действия соперников их ошеломили. Компенсируя скудость своей фантазии, они в срочном порядке организовали «Огонек» в честь начала отопительного сезона. После очередных идейно-выдержанных тостов гремели тематически направленные мелодии: «Не кочегары мы, не плотники» и «Догорай, моя лучина!»

Все мыслимые и немыслимые фонды истощены во имя высокого уровня тематических «Огоньков». Последнее мероприятие цукатники решили провести на средства кассы взаимопомощи, о чем Удальцов любезно известил генерального директора:

— Милости просим на «Огонек» под девизом «Никто с вас не спросит, никто не осудит».

— Ошибаешься, дружок, — саркастически ответил Мокрецов, — уже спросили и осудили. Начет имею в сумме месячного оклада. А с тебя шкуру спущу!

ХОТЯ БЫ ТРОЙКУ…

— Ну-с, молодой человек, какой у вас вопрос?

— Сельскохозяйственные животные!

— Так что же интересного вы мне расскажете об этих сельскохозяйственных животных?

— Эти животные обитают в животноводстве!

— Точно так же, как плоды в плодоводстве. Тут вы абсолютно правы. Однако хотелось бы услышать нечто более конкретное. Что вы, например, знаете о корове, которая дает людям молоко. Надеюсь, вам знаком этот напиток?

— А какой он на цвет?

— Молоко бывает только белым. Это вам не портвейн.

— Ах, белое пил. Но под другим названием: кумыс.

— Запомните: кумыс — это от кобылы…

— Понятно! Значит, молоко — это от кобылы, которая называется коровой.

— Я восхищен вашей сообразительностью. Вот только не пойму — видели ли вы когда-нибудь живую корову.

— Живой не видел, только слышал, как она мычит. Это было в радиопередаче «Утро на мэтэфэ».

— Как же она выглядит эта мычащая на мэтэфэ корова? Из чего она состоит?

— Корова состоит из трех частей: кожа, кости и говядина!

— Потрясающая эрудиция! Все же, думается, будущему инженеру по сельскохозяйственным машинам следовало бы знать немножко больше сельскохозяйственных животных.

— А я знаю еще одно. Только не сельскохозяйственное, а промышленное. Называется — крокодил! Из него сумочки делают.

— Ну, что ж, давайте зачетку.

— Профессор, что вы делаете — единицу поставили!

— По справедливости: за каждую голову известного вам животного — один балл.

— Поставьте тройку. Я вспомнил еще два животных. И оба сельскохозяйственные: ишак и осел!

АЛЛО! МЫ ИЩЕМ ТАЛАНТЫ

— Говорят от Мегрецких. Алло, вы слушаете? Мы ищем таланты. Наш Робик очень способный, но его таланты надо еще найти. Помогите нам.

— Какие таланты вас интересуют?

— Любые. Лишь бы Робик получал международные премии.

— У нас дают призы, а не премии.

— Тоже неплохо. Даже замечательно — приз Золотой Орфей! Кто от него откажется?

— Что он может, ваш Бобик?

— По генетическому коду он должен петь, плясать, играть, ваять…

— А стойку он делает?

— Какую стойку? О чем вы говорите? Наш Робик ужасный непоседа.

— Надо его привязать.

— Наш Робик достаточно послушный, чтобы не прибегать к этой крайней мере.

— Что он кушает у вас?

— Ой, это сплошное мучение. Манную кашу в рот не берет.

— Потроха надо давать.

— Какие еще потроха?

— Сырые. И кости тоже. Оттачивать клыки.

— Я вас не понимаю. У нашего Робика еще молочные зубки.

— Сколько же лет вашему Бобику?

— Робику пять с половиной.

— Слишком стар для дрессировки.

— Непостижимо! Зачем дрессировать ребенка?

— Дети — это не наше дело. Наше дело — собачье. Вы не по адресу обратились, гражданочка.

— Алло! Это клуб юных дарований?

— Нет, это клуб собаководов.

— Неслыханная наглость. Чего же вы раньше не сказали!

ПЕРЕВОДЧИК

Петя Клинцов не кончал института иностранных языков. Не делал он попыток изучать иностранный по словарю. Петя владеет одним русским. В пределах средней школы. И тем не менее он работает переводчиком. Не в Интуристе, а в строительном управлении номер шесть треста «Спецсамстрой».

Собственно, обязанность у Клинцова заурядная — вести стенограммы производственных совещаний, то есть писать то, что слышишь. Так он и делал первое время. С прилежностью ученика, пишущего диктант на уроке, зафиксировал слова оратора:

— Провести работу по обеспечению рабочих фронтом работ на работах по сооружению объекта для одиноких рабочих, работающих на работах по доведению до кондиции цеха № 2.

Петя прочитал написанное и тоскливо вздохнул: ничего не понял. После многократных консультаций все же уяснил. Речь шла о том, чтобы оживить строительство общежития для рабочих, занятых на ремонте цеха № 2.

Но это было вначале. Так сказать, в период вхождения в должность. Со временем Клинцов достиг такого совершенства, что механически, со скоростью электронно-вычислительной машины переводил на русский самые немыслимые словосочетания.

Если звучало: «Ты мне сделай недоделки, и я заактирую объект», то это значило: «Устрани брак, и я приму объект».

«Наша инициаторша требует оказать содействие по осуществлению мероприятий, способствующих успешному осуществлению намеченных мероприятий». В записи стенографиста эта фраза по-русски звучит: «Дать краску инициатору скоростных методов труда маляру Татьяне Ольгиной».

«Обратить внимание на невнимательность, ведущую к последствиям, исключающим наличие трудоспособности». Едва оратор закончил свою речь, как Петя уже перевел: усилить охрану труда.

Если выступающий говорил: поставить заслон массовым случаям несоприкосновения субъектов с объектами, то это, конечно, значило — изжить массовые прогулы.

Никакого труда Клинцову не составляло перевести на русский следующую словесную туманность: «Провентилировать вопрос в отношении высокой калорийности пищепродуктов пищеблока ОРСа». Это же элементарно: сытно готовить пищу в рабочей столовой.

Наверное, самый искушенный лингвист стал бы в тупик перед такой фразой: «Довести до минимума потребление в производственных условиях веществ, отрицательно влияющих на производительность труда». А для Пети с его средним это проще-простого. Он быстро записывает: меньше пить в рабочее время.

И все же однажды многоопытный переводчик спасовал. Блистательная концовка речи прораба Шалевкина выбила Петю из равновесия. Звучала она потрясающе: «Это не факт, что не было фактов. Фактически факты были зафактированы в самом факторе фактологического фактажа, и факт остается фактом, что факт — это упрямая вещь, поскольку против факта не попрешь».

Сгорая со стыда за свою беспомощность, Клинцов спросил:

— Что вы хотели сказать?

— Я не люблю повторяться! — с достоинством ответил) Шалевкин.

ДЕЛО О ВЫЕДЕННОМ ЯЙЦЕ

Мы ведем репортаж из зала заседаний народного суда. Сегодня здесь встречаются две популярные в ЖЭКе № 16 личности. Тетя Паша. По паспорту Колобродина. И тетя Маша. По паспорту Заварушко. Обе соперницы имеют хороший послужной список. На счету тети Паши 465 перепалок с ближними и дальними соседками. Во всех перепалках тетя Паша одержала чистые победы, и лишь однажды последнее слово осталось за ее оппоненткой, поскольку Колобродина убежала в универмаг, где подходила ее очередь за чешскими фужерами. Тетя Маша провела 540 словесных боев. 535 из них она выиграла по очкам, два свела вничью и трижды капитулировала ввиду явного преимущества соперниц — они были вооружены швабрами.

Закаленные турнирные бойцы находятся в прекрасной форме. У тети Маши шиньон цвета перезрелой дыни, а у тети Паши — парик цвета недозрелого арбуза. Первая носит босоножки иностранного происхождения, вторая — шлепанцы домашнего производства.

В подобного рода поединках тетя Маша и тетя Паша встречаются не впервые. Они уже имели шестнадцать встреч на уровне общего собрания жильцов и восемь в рамках товарищеского суда. Счет ничейный. Ведь каждая покидала заседания в полной убежденности в своей правоте. И вот сегодня решающая встреча. Перед лицом правосудия.

Колобродина нынче выступает в качестве истца. Заварушко — в качестве ответчика. Из правового положения вытекает, что тетя Паша должна вести бой в атакующем стиле, а тетя Маша вынуждена играть от обороны. Но при своем бойцовском характере тетя Маша, едва ли будет отсиживаться в обороне. Да, наше предположение оказалось верным! Видите, Заварушко незаметно показала своей сопернице фигуру из трех пальцев. Колобродина не осталась в долгу — она повертела у виска одним пальцем.

Ну что ж, будем считать: разминка состоялась. Впереди — захватывающий поединок. Его с нетерпением ожидает любопытная публика.

Пока не прозвучал гонг, познакомим вас с составом судейской коллегии. Сегодняшнюю встречу судит судья на ринге… гм… в центре стола Маркин. Боковые судьи, вернее, народные заседатели, — Марчук и Марчнк. Вся судейская коллегия местная. Александр Андреевич Маркин — очень опытный арбитр. Прекрасно знает право.

Однако мы несколько увлеклись. Внимание, встать! Суд идет…

Минуточку давайте помолчим. Послушаем обвинительное заключение. Итак, дело о выеденном яйце. Любопытно. Что же у них произошло? Ага, тетя Паша обнаружила у своей двери выеденное яйцо и, конечно, решила, что это злостный выпад со стороны зловредной тети Маши. Как явствует из обвинительного заключения, Колобродина сделала соседке категорическое заявление по поводу нарушения санитарного режима, на что последняя ответила силовым приемом. Вот в сущности вся суть дела.

Интересно, чем подтверждает истица свое обвинение? На этот вопрос судьи она отвечает:

— Я точно знаю, что яйцо подбросила Заварушко. Оно было без клейма. Эта скупердяйка никогда не покупает диетические с клеймом за рубль двадцать, а завсегда за восемьдесят копеек. Неклейменые. Это все могут сказать.

Ну что ж, не очень убедительно, но в какой-то степени веско. Однако дело не только в выеденном яйце. Из того же заключения видно, что между непримиримыми соседками ведется затяжная война в глобальном масштабе. Даже с применением средств научного прогресса. С цельк подавления своего соперника истица и ответчица взаимно применяют транзисторный приемник, магнитофон и пылесос. Если тетя Паша атакует сатанинским смехом Мефистофеля (транзистор), то тетя Маша отвечает ей душераздирающим плачем паяца (магнитофон). На самых высоких регистрах в ход пускаются темпераментные испанские ритмы и тягучие индийские мелодии.

Пока показания дают свидетели, послушаем, что говорят зрители. Я пригласил в свою кабину мастера переплетного цеха Ивана Петровича Завалишина. Интересно, каково его мнение.

— Иван Петрович, что вы скажете о соперницах?

— Борьба проходит очень интересно. Соперницы достойны друг друга. Техничны и изобретательны. Однако, мне кажется, тетя Маша слабо использует преимущество' своего длинного языка. Ведь она не держит соперницу на дистанции, влезла в ближний бой, а это неизбежно ведет к мелкому фолу и потере очков. Более грамотно атакует тетя Паша, но ей мешает прямолинейность. Все эти «ненормальная», «корова», «пора в крематорий» явно ей повредят при вынесении решения судьи. А в общем бой получился зрелищным. Концовку трудно предугадать.

Да, Иван Петрович прав. Дело о выеденном яйце в ходе судебного разбирательства обросло такими деталями, побочными ситуациями, что невозможно с уверенностью назвать будущего победителя. Что определит суд — изоляцию, штраф или примирение — это мы скоро узнаем. Ведь суд удалился на совещание.

А пока мы сделаем маленький перерыв. Итак, до встречи в эфире. Вел передачу бывший спортивный комментатор Семен Гориловский.

СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ

Она меня за муки полюбила. Это точно. Когда я целый час мучился у доски и схватил двойку, все только животики надрывали, а она после уроков подошла и сочувственно сказала:

— Это же мука! Чем так учиться, давай лучше жениться.

А что? Идея блеск! Никаких тебе уроков, ни мучений у доски. Из домашних заданий только одно: куй семейное счастье — и будь здоров!

— Ну, так что — прошвырнемся в загс? — прервала она мои радужные мысли.

— Уже? Сейчас? — растерялся я. — Прямо так — без этой… фаты?

— Фату надену на серебряную свадьбу. А сейчас надо побыстрее очередь занять, — торопила она меня.

Мне очень не хотелось оставаться холостяком, но и форму потерять тоже не мед. Что делать? Куда идти — в загс или спортзал? Вкрадчиво говорю ей:

— А может, завтра? Сегодня у меня тренировка по настольному теннису.

— Смотри, не прогадай, таких мучеников, как ты, много.

Это она точно сказала. У нас неуспевающих хоть пруд пруди. Любого за муки можно полюбить. Но дудки, своего шанса не упущу. Жениться так жениться. Решительно заявляю:

— Сейчас позвоню маме насчет денег и потопаем!

— Зачем деньги? — удивилась она.

— Это только учение бесплатно, а за семейное счастье надо денежки платить. Понятно? Пошли, позвоним из автомата.

Через минуту я уже кричал в трубку:

— Алло! Мама? Нужна срочно десятка. А? Для загса…

Да… Я вступаю в законный брак. Чего ты смеешься? Представь себе, она меня за муки полюбила. Как какие? Посмотришь на мой дневник — поймешь! Чего ты смеешься?.. Не знаю, не знаю… Она у нас новенькая. Ну ладно, сейчас спрошу. Новенькая, тебя как звать? А? Она говорит: «Татьяна». Что? И фамилию тоже? Как твоя фамилия? Она говорит: «Ларина». Чего ты смеешься? Женитьба — дело серьезное. Ты что, не проходила это по Чехову? Брось хохотать. Мне деньги нужны…

Я повесил трубку и обратился к своей невесте: — Слушай, чего она все смеется и смеется?

— И правильно делает. Сегодня ведь день смеха — первое апреля.

Вот оно что! Плакало мое семейное счастье…

ЧТО ЖЕ БЫЛО РАНЬШЕ?

Здравствуйте, уважаемый член-корреспондент!

Вы все время отделываетесь несерьезными шуточками, а я вас спрашиваю как ученую личность: что же все-таки было раньше — курица или яйцо?

Ведь мы же прекрасно видим в жизни, что именно из яйца вылупливается маленькая курица (бройлер), которая в угловом магазине продается по руб шестьдесят кило. И также прекрасно мы видим в практической жизни, что яйцо берется от курицы. Но ведь так было не всегда. Кто-то должен был первым проявить инициативу — или курица, или яйцо.

По этому вопросу я позвонил в редакцию за авторитетным объяснением. Так что же, вы думаете, они ответили? Они ответили, что хотели бы иметь мои заботы. Ответ совершенно не по существу. О чем я перезвонил главному редактору и потребовал, чтобы он научил своих подчиненных, как надо отвечать на научные запросы трудящихся. Кстати, сам редактор, когда я его спросил, что же было раньше — курица или яйцо, — ответил, что он как-то не задумывался над этой проблемой. Интересное дело — о чем он тогда думает? И вообще, за что он получает тринадцатую зарплату вместе с гонораром, если он дает по-телефону бюрократическую отписку?

И только директор птицетреста после моих настойчивых, неоднократных звонков по вопросу — что же было раньше, — ответил, что он подумает, хотя по штату ему положено знать без думания. Когда я его спросил: «Сколько же вам дать на размышление?», он бездушно ответил: «Не мешайте нам выполнять план, играйте в домино». А я, между прочим, не выношу домино, я даже в шашки перестал играть с тех пор, как увлекся проблемой «что же было раньше». И вообще у меня пониженное давление и повышенная кислотность, не считая бессонницы после завтрака, а иногда и после обеда. Все это я изложил в своем письме в «Главптицу», где просил проинформировать меня о принятых мерах против бюрократизма директора птицетреста. Копии направил в журналы «Наука и жизнь», «Человек и закон», «Петух и курица». В ожидании ответа на свои письма я поехал троллейбусом в биологическое НИИ, но и здесь истины не добился. Оказывается, они научно исследуют один белок, а желток пусть дядя исследует. Неужели так трудно изучить целое яйцо в комплексе, и в том числе курицу, чтобы узнать, что же было раньше? К тому же у них даже нет книги жалоб, а устные жалобы не регистрируются. Чтобы моя поездка в НИИ не была пустым номером, я написал об этих безобразиях в Академию наук и народный контроль. Думаю, оргвыводы не помешают. Надо же расшевелить этих горе-ученых, которые дальше белка ничего не видят.

Между нами говоря, чем вы занимаетесь в рабочее время, мне тоже непонятно. Если верно, что вы изучаетеь молекулы, то кому это нужно? Ведь эти молекулы никто не видит и для народного потребления они никакой пользы не дают. В то же время курицу мы всегда можем увидеть у сельских жителей на даче и на колхозном рынке в воскресенье. А если мы ее видим, то нам очень интересно узнать, что же было раньше — курица или яйцо?

Проблема эта не частная, она интересует широкие массы тружеников города и села и особенно нашего микрорайона. Ввиду чего жду от вас серьезного, академического ответа. А заодно пришлите копирку. У нас в городе с этим товаром туго. При ответе можете не ссылаться на мой исходящий номер. Я вас и так помню.

С научным приветом!

Афанасий Петухов-Пивень.

МУЗЫКАЛЬНАЯ ЗАЯВКА

Милейший редактор музыкальных передач!

Да простится мне, меломану-симфонисту, невольное анданте контабиле в обращении к вам, человеку в сущности мне незнакомому. Ведь я даже не знаю ваших инициалов, не говоря уже о фамилии. Но я хорошо знаю ваши изумительные симфонические передачи, и это дает мне моральное право обращаться к вам пианиссимо со словами самого нежнейшего музыкального колорита.

О, это волшебство мелодий, торжество гармонии, половодье звуков, кипение чувств и тайфун страстей! Я уверен, если бы вы вместо производственной зарядки зафуговали по радио ораторию «Страсти по Матфею» великого Иоганна Себастьяна Баха, то это повсеместно подняло бы производительность труда на непостижимую высоту.

Ведь вы же знаете, что «Лоэнгрин» для меломана это все равно, что Грин для библиомана. Ты погружаешься в мир видений и грез, слушая арию или ариозу, и тебе самому хочется сыграть ноктюрн на флейте водосточных труб.

Ах, ноктюрн, хорал, скерцо, рапсодия, соната и сонатина, прелюд и прелюдия! Эти слова звучат для меня, как эскалоп, ромштекс, антрекот — для чревоугодника.

Я бесконечно благодарен вам, что вы ввели меня в стихию чарующих звуков скрипки и виолончели, тромбона и кларнета, гобоя и альта, контрабаса и фагота, валторны и арфы.

Я заливаюсь слезами радости и восторга, слушая по трансляции симфоническую поэму Балакирева, сюиту Римского-Корсакова, бессмертную «Аппассионату» Бетховена, шестую Патетическую Чайковского… Я жить не могу без этой симфоники.

Короче говоря, милейший, очень прошу вас в день моего рождения передать по радио мою самую любимую — «Шаланды, полные кефали…»

Заранее вам благодарен. Феодосии Фистула.

КРУГЛАЯ ДАТА

Вы знаете, когда родился Торквато Тассо?

С этим вопросом Виталий Петрович Шкалозуб обратился к председателю месткома Постникову. Профсоюзный лидер нашего управления не только не знал даты рождения великого итальянского поэта, но и вообще не подозревал о его существовании. Однако, чтобы не уронить своего достоинства, Постников уклончиво ответил:

— Представьте себе, запамятовал, — дела, текучка заедает…

— А между прочим, он родился в один день со мной, — просиял Шкалозуб и скромно уточнил — Только у него предвидится не круглая дата, а у меня круглая: пятьдесят. Запишите, пожалуйста, одиннадцатого марта.

— Непременно зафиксирую, — пообещал предместкома, хотя до знаменательного события в жизни старшего плановика оставалось еще добрых полгода.

Спустя пару дней будущий юбиляр напомнил о себе. В обеденный перерыв он ошарашил Постникова очередным вопросом:

— Вы еще не забыли, как отмечали пятидесятилетний юбилей Альберта Эйнштейна?

— На уровне, — уверенно ответил предместкома, полагая, по теории вероятности, что автора теории относительности кое-как не могли чествовать.

— Да, это было грандиозно, — воодушевленно произнес Шкалозуб, — сколько приветствий, сколько адресов! От академий, университетов, научных обществ… Конечно, в науке я нулевая величина, но в профсоюзе кое-что значу. Тридцать два года плачу уже взносы.

Свою мысль будущий юбиляр закончил конкретным предложением: напомнить о его юбилее в обкоме и цека профсоюза, в главке и министерстве. Дабы не забыли подготовить приветственные адреса.

Предложение было принято беспрекословно.

С тех пор председатель месткома стал избегать плановика, опасаясь новых каверзных вопросов и конструктивных предложений.

Впрочем, предполагаемый круглый юбиляр уже не задавал вопросов. Он констатировал очевидные факты.

— До сих пор историки не установили количества даров и приношений в день трехсотлетия дома Романовых, — доверительно сообщил он при случае Постникову и, уловив на его лице недовольную гримасу, уточнил свое отношение к подобному факту: — Разумеется, в смысле содержания я осуждаю чествование абсолютной монархии, но сама форма привлекательна…

— Купим часы, — прямолинейно буркнул проницательный профработник.

— Часы мне дарили в честь сорокалетия, — деликатнонапомнил Шкалозуб, — круглая дата потребует более круглой суммы из профсоюзного бюджета, но, надеюсь, я это заслужил.

Святая простота будущего юбиляра обезоружила Постникова. Он с вниманием выслушал предложение Шкалозуба, пожелавшего иметь юбилейный презент в виде телевизора.

— Возрастное предрасположение к наиболее коммуникабельным средствам информации, — объяснил он свою скромную просьбу.

Вскоре в нашем коллективе пошел слух о том, что предвидится бесплатная туристическая путевка в одну из стран «общего рынка». Каждому мечталось совершить бесплатное путешествие. Не мечтал лишь Шкалозуб. Он был твердо убежден, что путевка должна принадлежать ему по праву. По этому поводу он снова обратился к Постникову:

— Точно установлено, что английская королева Елизавета свой день ангела отметила поездкой на Шри Ланка…

— Хорошо, оставим путевку за вами, — пообещал сраженный предместкома, лелея мысль хотя бы на время избавиться от назойливого юбиляра.

Шкалозуб укатил в Европу, но каждодневно напоминал о себе. Подготовка к круглой дате шла вовсю. Писались приветственные адреса, готовили папки, бегали за подарками…

Юбиляр возвратился из дальних странствий цветущим и полным впечатлений. Подготовкой к юбилею остался вполне доволен. Лишь попросил заменить синюю папку на красную.

Настал долгожданный день. Было много цветов, поцелуев, теплых и сердечных слов. Ораторы особенно подчеркивали скромность юбиляра.

Воспоминания с улыбкой

Веселое и грустное

Хобби стало знамением века. Увлечения — самые неожиданные. Коллекционируют, например, всё. Портсигары и автомобили, велосипеды и пуговицы, этикетки и марки, зонтики и утюги, самовары и значки, зажигалки и театральные программки. Смех тоже стал объектом коллекционирования. В одном интервью известный артист кино и цирка Юрий Никулин сказал, что он со школьной скамьи собирает анекдоты, знал я журналиста, который записывал смешные уличные происшествия. Дабы идти в ногу с веком, предлагаю вниманию читателей свое «хобби» — коллекцию забавных, смешных, курьезных историй из личного опыта.

ПЕРВЫЙ ЭКЗАМЕН

Насколько мне помнится, в годы моего детства слово «профориентация» не было в широком обиходе. Тем не менее профсориентировался я довольно рано: в тринадцать лет твердо и окончательно решил стать газетчиком. Правда, это стоило жертвы. Пришлось отказаться от артистической карьеры. Ведь на шатких, пыльных подмостках сцены детдомовского клуба я блистательно изображал кулаков в пьесах-агитках времен коллективизации.

Почтенная, стриженная под нулевку курносая публика особенно восторгалась моим брюшком, сотворенным при помощи туго набитой сеном подушки. Великолепное кулацкое пузо с лихвой компенсировало вдохновенное перевирание текста.

Вскоре кулачество ликвидировали как класс, и мои сценические образы потеряли свою актуальность. Переквалифицироваться в первого любовника у меня не было никакого желания. К тому же влекла иная муза. Эта муза имела вполне определенный облик и громкое имя — «Буденновец». Так называлась стенная газета Староконстантиновского детского дома имени С. М. Буденного.

Сперва пописывал заметки на правах обыкновенного смертного юнкора, а затем, к моей громкой гордости и тихой радости бывалых членов редколлегии, я стал единым и полноправным хозяином всех шести стенгазетных колонок. От передовицы до самого едкого раздела «Что кому снится» все принадлежало моему орфографически неустойчивому перу.

О, эти «сны»! В них наиболее полно раскрывалась творческая фантазия несовершеннолетнего сатирика. Сюжеты «снов» были поистине кошмарными: невыученные уроки, манкирование общественными нагрузками, набеги на соседские огороды, бахчи, сады. И все они начинались изыскано разнообразно: «Наде Нестерчук снится, что по математике она получила пять», «Пете Мофрийчуку снится, что он уже помыл пол в спальне». И с таким же завидным разнообразием заканчивались: «Пора уже проснуться». «Иголка», «Колючка», «Шпилька», «Булавка»… Самые изощренные псевдонимы не могли скрыть автора. Мой изящный стиль узнавали. Популярность моя росла необычайно.

Надо ли удивляться, что с такой великолепной творческой репутацией я рвался в журналистику столь же бурно и настойчиво, как нетерпеливая невеста к венцу.

В шестнадцать лет, уже будучи фабзайцем, подал заявление в Украинский коммунистический газетный техникум имени Николая Островского, что находился в далеком Харькове. Попутно замечу, что этот единственный в своем роде техникум (позже переименованный в училище) воспитал многих отличных журналистов. Из его стен вышло несколько будущих украинских писателей, среди которых широкоизвестный Олесь Гончар.

Вот в этом учебном заведении мне предстояло пройти чистилище вступительных экзаменов. Первый из них — литературное сочинение — пришлось сдавать в условиях уникальных.

Дело в том, что в силу отнюдь не счастливого стечения обстоятельств я, прежде чем стать абитуриентом, стал… рабочим общежития техникума. Таскал тумбочки, расставлял столы, кровати, был мальчиком на побегушках.

В день первого экзамена кладовщик, добрейший старичок, дал мне боевое задание: из склада общежития срочно доставить в типографию техникума рулон бумаги для студенческой многотиражки.

Итак, вместо того, чтобы спокойно сосредоточиться, зарядиться вдохновением, я вынужден был разрабатывать график комбинированного пробега по маршруту: общежитие — техникум.

Времени оставалось в обрез, поэтому на крейсерской скорости домчался до трамвайной остановки и пулей влетел в первый попавшийся вагон. Отдышался и удовлетворенно подумал: «Молодец! На экзамен успею». Между тем трамвай, прогромыхав по Пушкинской, выскочил на площадь Тевелева и здесь повел себя, на мой взгляд, странно: вместо того, чтобы повернуть на Московский проспект, стал спускаться вниз, в направлении железнодорожного вокзала. Сомнений не было: впопыхах я сел, как говорят харьковчане, не в ту марку. Не раздумывая, выпрыгнул на горячий асфальт площади.

Я понимаю, спортивные судьи скромно оценили бы технику моего прыжка, особенно его художественные достоинства. Однако же, главное в том, что я вовремя спохватился, не свернул шеи и не потерял рулон бумаги. Все эти лестные мысли пронеслись в голове, когда я находился еще в горизонтальном положении. И стоило мне встать на ноги, как послышалось грозное: «Гражданин, почему вы нарушаете?»

Дабы не держать непредвиденного на сегодня экзамена перед стражем порядка, я в три прыжка достиг тротуара и побежал галопом, лавируя между прохожими с мастерством слаломиста международного класса. В спешке даже не сообразил, куда бегу.

Наконец, отдышавшись, обращаюсь к прохожей женщине за справкой. С глубоким сочувствием не лишенная юмора тетенька мне ответила:

— Детка, если ты дальше будешь бежать в этом направлении, ты скоро увидишь Холодную гору!

Кошмар! При таком жестоком цейтноте я бежал в противоположную сторону…

Круто разворачиваюсь и продолжаю бег подальше от Холодной горы, навстречу горячим лучам солнца. Очень нежелательным. Я и без них истекал соленым потом марафонца. Сердце рвалось наружу из моей пылающей груди. В подобных случаях включают второе дыхание. Мне нечего было включать: оно ушло на постыдное бегство от ответа на сакраментальный вопрос: «Гражданин, почему вы нарушаете?» Третьего дыхания, к сожалению, не дано. Даже в таких экстремальных условиях.

И все-таки я бежал. Блиставшие в те годы знаменитые стайеры братья Знаменские могли бы позеленеть от зависти, глядя на мою бесподобную технику. Мои легкие питались уже не кислородом, а смесью отчаянья и упорства. «Успеть бы», «успеть бы» — выстукивало несчастное сердце. Согласно популярной песне я покорял только пространство, но, увы, не время.

Как же я обрадовался, когда зашлепал потрепанными балетками по Московскому проспекту! Последние метры. Последние усилия. Рывок. Еще рывок. И наконец — долгожданное трехэтажное здание техникума. Влетаю в вестибюль и здесь меня постигает неожиданный страшный, удар.

— Шкет, ты куда? — выросла передо мной монументальная фигура в галунах и позументах.

Несомненно, моя выгоревшая неопределенного цвета майка и видавшие виды брючата из чертовой кожи ввели в заблуждение швейцара, и меня, нынешнего абитуриента, завтрашнего студента, послезавтрашнего члена-корреспондента, назвали шкетом. Чудовищное оскорбление!

Я бы немедленно выхватил шпагу, случись это в эпоху позднего средневековья, но уже вступила в свои права эпоха ранних товарищеских судов, которые в иной плоскости решали конфликтные ситуации. К тому же в моем распоряжении оставались считанные секунды. Надо было принимать блицрешение. И оно пришло:

— Папаша, вы ответите перед историей! — выпалил я угрозу мрачным голосом героя древнегреческой трагедии.

Я рассчитывал на психологический нокдаун, а получился классический нокаут. Швейцар знал, как можно отвечать перед народным судом, перед господом богом и перед директором техникума Полищуком, однако же не имел понятия, как держать ответ перед загадочной историей. И пока несчастный пребывал в глубоком нокауте, я проскочил мимо него, сдал бумагу и, взбежав по лестнице на второй этаж, робко зашел в аудиторию.

Экзаменатора еще не было. За столами сидело несколько десятков будущих публицистов и очеркистов. Жалких и испуганных. Казалось, они застыли в тревожном и томительном ожидании грозного судьи, который войдет и зловеще произнесет:

— Встать, суд идет!

Но вошел улыбчивый молодой человек и тихо по-домашнему запросто сказал:

— Запишите темы…

Из трех названных тем была и такая: «Как я ехал на экзамены».

Эту тему я решительно отверг. Причина вам уже известна.

СОРОК ВОСЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ…

Даже статистика, которая все знает, едва ли ответит на вопрос, сколько же на белом свете людей, лишенных чувства юмора. Личные наблюдения дают мне право подозревать, что их больше, чем нам кажется.

Как-то мне привелось в сатирическом отделе газеты поместить пару шутливых объявлений. Разумеется, критического плана. Одно из них гласило: «Улановскому райисполкому требуется рабочая сила для оживления культурно-массовой работы в сельских клубах».

И что же? По «объявлению» вскоре зачастили ходоки в райисполком. Они настойчиво предлагали свои услуги. Никакие объяснения не помогли. Посетители твердо стояли на своем: в газете пропечатано, стало быть, давай работу!

Просматривая подшивку газеты «Красный Крым» за 1925 год, обратил внимание на небольшую критическую заметку, подписанную псевдонимом Икс-Волк. В ней шла речь о весьма свободных нравах Пушкинской улицы в Симферополе. Все изложенное Икс-Волком настолько соответствовало сегодняшнему дню, что я решил полностью перепечатать заметку в первоапрельской юмористической полосе.

И хотя следовала шуточная приписка, объясняющая перепечатку, все же в редакцию, к моему изумлению, поступил ответ из районного отдела милиции.

Признав факты сорокавосьмилетней давности правильными, начальник отдела в первом параграфе официального ответа указал, сколько человек за последний год на Пушкинской было задержано «за мелкое хулиганство, за появление в пьяном виде, за распитие спиртных напитков в неположенных местах и за другие правонарушения», во втором сообщил о принятых мерах и в третьем — о мерах, намечаемых на будущее.

В телефонном разговоре я сказал начальнику отдела, что официальный ответ вовсе не обязателен. Это же обычная первоапрельская шутка.

— От этой шутки мне жизни не было! — скорбно прозвучало в трубке.

ХАРЬКОВСКИЙ СУДЬЯ

Дабы укрепить свой скудный студенческий бюджет, я в каникулярное лето тридцать восьмого года подрабатывал в райгазете. Это было в тихом зеленом поселке близ Изюма. Помнится, бюджет мой не особенно укрепился. Зато приобрел славу, о которой и мечтать не мог. Да еще в какой сфере — спортивной!

После азартного «многосерийного» волейбольного матча, прерванного лишь густыми сумерками позднего летнего вечера, ко мне обратился мой новый товарищ, волейбольный друг-соперник Ваня Ветров — работник районного отдела физкультуры и спорта.

— Посуди в воскресенье футбольный матч, — сказал он таким тоном, как будто всю жизнь я только и занимался футбольным судейством.

— А кто играет? — полюбопытствовал я.

— Первая и вторая сборные райцентра.

Ныне, когда у меня за плечами более сорока лет стажа футбольного болельщика, я бы воспринял это предложение так, как если бы мне приказали прыгнуть с девяностометрового трамплина. Тогда же, в восемнадцать самонадеянных лет, я не только не дрогнул перед столь ответственным поручением, а наоборот — воспринял его с плохо скрываемой радостью. Еще бы! Ведь я себя считал глубоким знатоком футбола, посвященным в такие тонкости, как «корнер» «коробочка», «накладка». Ну а свистеть — дело плевое. Был бы свисток…

На следующий день, вычитывая на работе гранки, я наткнулся на объявление, из которого явствовало, что в воскресенье на стадионе колхоза «Приволье» состоится футбольный матч между сборными командами райцентра, В качестве судьи фигурировала моя фамилия, а в скобках рядом стояло: «город Харьков». При всем моем мальчишеском честолюбии я решительно вычеркнул название города. Сделать это на уличных афишах я был не в состоянии. Да, пожалуй, мне бы и не разрешили: организаторы матча уж больно рассчитывали на то, что харьковский судья послужит хорошей приманкой для публики.

Итак, в летний воскресный вечер я пришел на футбольное поле, не имея ни судейской формы, ни свистка, ни четкого понятия о правилах игры. Мог ли я думать тогда, что спустя четыре года рядом с этим кочковатым, побуревшим полем расположится биваком наша рота связи и что здесь мне придется охранять подбитого «Петлякова» и укрываться от пуль фашистских «мессеров», обстреливавших неподвижный самолет!

Пока же я жил в сладостном предчувствии ритуальных, действий, предшествующих началу игры. Я видел себя важно идущим к центру поля под восторженными взглядами болельщиков. Вот раздается мой свисток, выбегают команды в яркой спортивной форме, звучит громкое «физкульт-привет!». Я пожимаю руки капитанам, подбрасываю вверх монету…

Увы, все пошло кувырком. Игроки гурьбой выбежали на поле в своей обычной одежде. Только один был в трусах и майке. Никто не стал физкультприветствоваться. От рукопожатия пришлось отказаться, поскольку капитаны не сочли нужным раскрыть свое инкогнито. Напрасно я теребил монету в кармане…

Кажется, тот же Ваня Ветров всучил мне свисток и. нетерпеливо молвил:

— Давай, суди!

Я свистнул.

Как показал дальнейший ход событий, это было единственное квалифицированное действие арбитра из бывшей столицы Украины. Уже следующий свисток вызвал легкую перебранку между соперниками и основательные претензии к судье. Видите ли, мне надлежало определить: какой удар назначить — свободный или штрафной… Я немного подумал и, исходя из свободолюбивых побуждений, назначил свободный. И это вызвало ропот на поле. Оказывается, надо было дать штрафной.

Дабы в дальнейшем не путаться с этими коварными ударами, я стал игнорировать банальные толчки и переключил свое внимание на «коробочки» и «накладки». Но футболисты почему-то пренебрегали этими утонченными нарушениями правил. У моего свистка образовалась затяжная пауза. Однако же несолидно долго молчать. Ну что ж, если нет «коробочек», буду прерывать свистками лихие набеги форвардов на вратарские площадки.

Под неослабным контролем у меня находился резвый блондин из райпотребсоюза. Когда я впервые остановил его своим свистком, он с отнюдь не спортивной злостью спросил:

— Чего свистишь?

— Апсайт, — солидно буркнул харьковский арбитр, будучи абсолютно уверенным, что именно этим словом родоначальники футбола называют положение «вне игры».

Во второй раз белесый форвард пронзил меня огненным взглядом, в третий — бросился с кулаками, от которых меня спасли лишь неплохие задатки спринтера.

Стало очевидным: «апсайт» — это слишком тонкая и опасная сфера судейских действий. Надо переключаться на что-то более элементарное и главное — безопасное. Но где оно? Футбольное поле стало для меня полем минированным: куда ни ступи — везде взрыв!

А тут еще особые обстоятельства: поди угадай, где чьи ворота, если все одинаково одеты. Ведь только один «технарь», поражавший зрителей своим дриблингом, играл в майке и темно-синих трусах. Определить честь какой команды он защищает было совершенно невозможно, поскольку он считал делом личной чести забить гол в любые ворота: свои или чужие.

Все обстоятельства, вместе взятые, вынудили меня постепенно сворачивать свою деятельность. Если бы я тогда знал известную истину: «самый лучший судья тот, которого не замечают», то мог бы возгордиться. Чем дольше длилась игра, тем меньше меня замечали. И когда харьковский арбитр, спрятав свисток, сам стал… гонять мяч, этого тоже никто не заметил. Ни игроки, ни зрители.

Увы, Ваня Ветров все видел.

Покидая поле, мы обменялись репликами:

— Что же ты не сказал, что не умеешь судить?

— А ты об этом не спрашивал…

С той далекой поры я ни разу не брал в руки судейского свистка. Тем не менее, когда слышу на трибуне стадиона истошное «Судью на мыло», воспринимаю это, как личное оскорбление.

УРОК

В этой истории, внешне юмористической, смешного мало. Больше поучительного.

Накануне первой годовщины освободительного похода Красной Армии в Западную Украину мне посчастливилось побывать в львовском музее Ивана Франко. Точнее, не мне одному, а нашей небольшой группе в составе двух молодых газетчиков и преподавателя литературы харьковского университета. Посчастливилось вдвойне, потому что музей в это время находился на ремонте и нам сделали приятное исключение.

Впрочем, начав знакомство с музеем, мы обнаружили, что почетной привилегией пользуется еще одна особа. Это была, на взгляд двадцатилетнего юнца, очень пожилая смуглая женщина, на темно-синем жакете которой выделялся орден Трудового Красного Знамени. При переходе от одной к другой экспозиции наши пути пересекались. Раз или два женщина обратилась с вопросом то ли к кому-то из нас, то ли к подошедшему служителю музея. Что-то ей ответили. Она не расслышала и попросила повторить сказанное.

При очередных пересечениях наших путей мой товарищ и тезка досадливо хмыкнул: «Чего она путается под ногами!»

Быть может, я бы никогда не вспомнил об этом случае, если бы после осмотра музея нам не предложили написать свои впечатления в книге отзывов.

Начался маленький торг — кому раньше брать в руки перо. Пока сошлись на моей кандидатуре, женщина с орденом успела уже сделать свою запись и, сказав тихо «до свиданья», незаметно ушла.

Я намеревался написать что-то выспренное, восторженно-кудрявое. Однако, прежде чем взять в руки перо, полюбопытствовал, какую запись оставила наша спутница.

Четким каллиграфическим почерком фиолетовыми чернилами была исписана вся страница. Первые строчки меня покорили. Читаю дальше и еще больше поражаюсь. Никаких восторгов, ни грана патетики, ни капли вежливой комплиментарности. Просто деловая записка большого знатока музейного дела. Не помню деталей. Запомнилось общее: доброжелательный, профессиональный совет, как лучше устроить музейную экспозицию.

Перевернул листок. Еще полстранички умного текста и ошеломляющая подпись «Мариэтта Шагинян. Москва».

В волнении вскочил и истошно закричал:

— Это же была Мариэтта Шагинян!

Мои спутники опешили. Университетский преподаватель не находил себе места. Битый час быть рядом с автором знаменитой «Гидроцентрали» и не обменяться ни единым словом. Экая досада!

О кудряво-восторженном отзыве уже не думалось. Пером, которым писала Мариэтта Шагинян, святотатственно было бы выводить на бумаге выспренные слова. Кажетя, я вообще отказался писать.

С тех пор, как только потянет на ложную патетику, вспоминаю мудрые и простые строки, написанные четким каллиграфическим почерком фиолетовыми чернилами.

Уходя из музея, мы подтрунивали над моим смущенным другом-тезкой:

— Так кто там у тебя путался под ногами?

«ОЙ, ДНИПРО, ДНИПРО…»

Не знаю, как у других, но у солдат в военную пору редко выпадала возможность помыться под горячим душем. Тем не менее в один из невеселых осенних дней сорок первого года нам повезло: в распоряжение нашей роты были предоставлены душевые кабины станции Сватово.

Блаженствую под теплыми струями искусственного дождика и вдруг слышу — за перегородкой кабины кто-то тихо и грустно напевает:

Ой, Днипро, Днипро…

Пение поразило, всколыхнуло душу. Впервые в жизни я испытал неведомое мне чувство. Казалось, на моих глазах рождается народная песня. В том, что она народная, у меня не было никаких сомнений. Потому что в такое время, такую песню мог сочинить только народ. И как газетчика меня поразила еще оперативность. Ведь действительно — совсем недавно «мы с Днепра ушли», и вот уже и жаркий бой, и горечь отступления, и боль разлуки с родной рекой — все это переплавлено в песню-думу.

Безвестный певец раньше меня закончил омовение и ушел, а я остался с песней наедине. Она жила во мне. Правда, не вся. Запомнились лишь несколько строф.

Запомнившиеся слова «Ой, Днипро, Днипро» я повторял беспрестанно в последующие дни и все докучал окружающим: «Что это за песня?» В ответ мне пожимали плечами. Такой песни никто не слыхал. Надо мной стали посмеиваться. Дескать, везет человеку — во сне концерты слушает. Да еще с мочалкой в руке. Я уж и сам стал сомневаться, не приснилась ли мне эта песенная история.

И когда я готов был примириться с мистификацией, ответ пришел сногсшибательный. То ли по радио услышал, то ли прочел во фронтовой газете: «„Песня о Днепре“. Слова Евгения Долматовского. Музыка Марка Фрадкина». Нет, я не был разочарован тем, что песня создана не народом, как мне думалось, а написана безвестным композитором. Наоборот — именно композитор меня поразил. Потому что для меня-то он был хорошо известным. Было бы нескромно говорить о дружбе. Ведь у нас не было даже устойчивого знакомства. Однако же мы не раз встречались, разговаривали, Фрадкин читал мне свои стихи. Происходили эти встречи в большой комнате винницкого Дома Красной Армии, в которой размещалось несколько отделов армейской газеты «Звезда Советов». В редакции я был вольнонаемным литературным сотрудником, а красноармеец срочной службы Марк Фрадкин — числился активным военкором нашей газеты.

Не помню, публиковались ли стихи и ноты песен Фрадкина на страницах «Звезды Советов». Мне запомнился лишь его большой репортаж об открытии летних военных лагерей, написанный в соавторстве с профессиональным журналистом. Справедливости ради скажу, что еще до войны я слушал одну песню Фрадкина. Прозвучала она в исполнении хора ансамбля песни и пляски Киевского Особого Военного Округа, в котором Фрадкин выступал в качестве ведущего концертную программу. Было это уже в городе Ровно, вскоре после освобождения Западной Украины.

На радостях я хотел рассказать своим друзьям-однополчанам о знакомстве с автором знаменитой песни, но от меня отмахивались: «Ой, Днипро снова чудит», и делали выразительный жест пальцем у виска.

С тех пор я не рисковал рассказывать эту историю никому.

Примечания

1

Ныне председатель. — Прим. ред.

2

Ныне на пенсии. — Прим. ред.


home | my bookshelf | | Веселое и грустное |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу